Вадим Нестеров

Люди, принесшие холод

Книга первая

ЛЕС И СТЕПЬ

Моим девочкам — Агнюше и Варюше

От Автора

Эта книга распространяется в Сети бесплатно. На тех ресурсах, где невозможно бесплатное распространение, она продается по минимальной цене.

Дело в том, что гонорар автору был выплачен еще на стадии написания, и выплачен самими читателями, причем авансом. Подробности — здесь — http://grgame.ru/kritika/narodnyiy-grantosos/

Написание и бесплатное распространение этой книги спонсировали: Aleksandr Zaicev, Alex Fedorchuk, Alexander Meerzon, Alfredbob, Alsroot, Anatoli Chevyrev, Anton Stroganov, Anton Tolstikov, Anton-558, Awander.ru, Bazalevskiy Roman, Denys Zimin, Dimitry Sukhov, Dmitrij Malachov, Eglantt, Exxellenz, Fedor Khrushchov, Fortygin Alexey, Kalinin Alexander, Kazimirov Dmitriy, Kleptsyn, Konopsky Valery, Konstantin Mardanov, M-9, Marina Fridman, Maxim Tsoy, Mikhail Taziyev, Mikolase, Natalia, Okhrimenko Nikolay, Pavel Lapin, Pavel Mullov, Pavlov Stepan, Podoynitsin, Prpsk, Rais Ismailov, Sergey A.Eremenko, Sergey Kazacha, Sergey Kishchenko, Sergey Shershenkov, Slav Fain, Spakr, Stas Ukolov, SuperNova.WS Project, Tsvetkov Sergey, Vagonsky, Vassilenko Yuriy, Vladimir Kornishev, Vladimir Predtechensky, Zommer Yan, Алейников Олег, Алек Южный, Александр (wagant), Александр Бандак, Андрей Иванов, Андрей Попов, Архипов Андрей, Бронников Юра, Вагнер Виктор, Валуйских Антон, Василий (JaVas), Галина Новичкова-Ильина, Дмитрий Неуймин, Дмитрий Буров, Екатерина (terkat), Иван Губарь, Игорь Карев, Камардин Валерий, Максим Сороквашин, Мурсалимов Фаниль, Неизвестный, ОСМП, Павел Девятинин, Позин Антон, Репс Олег, Рощин Андрей, Саша Соболь, Сергей Голубев, Сергей Сайц, Смушкевич Александр, Степанов Николай, Стройковский Константин, Тоботрас Борис, Толстиков Борис.

Подготовку книги к электронному изданию оплатили: Aleksey Oblozhko, Alexander Kalinin, Alexander Petrov, Alexander Solodkiy, Alexandr Tretyakov, Alexey Monastyrenko, Alla Filippova, Andrey Krasov, Andrey Sobolev, Anthon Avdeev, Arctic Republik, Arnial Arnial, BigFoot BigFoot, Boris Tolstikov, Dan Gabdullin, Denis Djenjera, Denis Rasputnii, Dmitry Medvedev, Iskander Salikhov, Ivan Divilkovsky, Kirill Golub, Konstantin Ananich, Konstantin Sinelnikov, Leo Sobolev, Maxim Lipatov, Mikhail Samoilov, Nikita Savelyev, Peter Sorotokin, Roineric Roineric, Roman Bazalevskiy, Roman Golovchenko, Serg Denisoff, Sergei Grushko, Sergey Kazacha, Sergey Vereschagin, Shimun Vrochek, Stonelion Stonelion, Taller Bizonov, Vladimir Palagin, Yulya Evdokimovskaya, Александр «Космонавт» Хохлов, Александр Гирько, Алексей Каменев, Алексей Лукьянов, Алексей Федорчук, Алексей Шишкин, Андрей Власенко, Андрей Казаков, Андрей Пляко, Андрей Рязанов, Андрей Холодцов, Василий Котельников, Виктор Клепцын, Виталий Коваленко, Виталий Шлеин, Владимир Тэ, Володимир Багмет, Вячеслав Ушаков, Григорий Пахомов, Давид Давид, Данила Воробьев, Дмитрий Белявский, Евгений Постников, Екатерина Архипенкова, Екатерина Вальцифер, Иван Черкез, Илья Котов, Кирилл Атапин, Константин Маратаев, Максим Васильев, Максим Вахрушев, Максим Дубровин, мариша мариша, Михаил Акулов, Михаил Хомский, Николай nebel, Николай Большаков, Олег Алейников, Олег Зубко, Рамиль Рамиль, Сергей Андреев, Сергей Голубев, Сергей Карпухин, Сергей Крылов, Сергей Толокин, Сергей Трощенко, Сергей Щеголев, Татьяна Лыткина, Фёдор Прокошин, Яан Сильбер.

Без этих людей я бы почти наверняка ничего не дописал. Спасибо им.

Спасибо и людям, которые совершенно точно сделали книгу лучше:

Обложка — Андрей Городничев[1]

Редакторы — Шамиль Идиатуллин,[2] Елена Нестерова.

Корректор — Светлана Губарь.

Конвертация, вёрстка, оптимизация — Михаил Семёнов (wotti)

В качестве иллюстраций использованы репродукции картин и гравюр XVIII и XIX веков, находящиеся в общественном пользовании. Исключение составляют сегодняшние фотографии памятников, установленных моим героям. К сожалению, часто в интернете не представляется возможным установить авторство фотографий, поэтому заранее прошу прощения у людей, чьи работы я использовал. Готов по первому требованию указать авторство или снять фотографию.

Предисловие к этому циклу книг

Их никого уже нет.

Они все умерли — причем очень давно. И Младшее поколение, и Среднее, и Старшее, и уж тем более Предтечи. Все они не первое десятилетие мирно спят в могилах — те, конечно, кому могилы достались.

Но без них — не было бы меня. Я родился и вырос в Средней Азии, и имена Серик, Шухрат или Мамыр в детстве звучали для меня так же естественно, как Сережа или Игорь. Там прожили жизнь пять поколений моей семьи, но мне ни разу не приходил в голову вопрос — а как же мы там оказались?

Потом я вырос и однажды этот вопрос себе задал. У меня диплом историка, и я, по вбитой со студенчества привычке, начал копать источники. Посидев в библиотеках и архивах — довольно быстро понял, что передо мной не просто полузабытый эпизод русской истории.

Передо мной самая настоящая сага о том, как однажды мы пошли туда, не знаю куда и нашли… Нашли большие неприятности — схлестнулись с двумя крупнейшими империями планеты. Это и была Большая Игра — схватка трех империй, Британской, Российской и Китайской за Центральную Азию. Причем схватка тихая, незаметная со стороны и почти бескровная — отчего и получила свое второе название: «Пляска теней».

Мы почему-то все время забываем, что Центральная Азия была одним из самых последних «белых пятен» на карте мира. Уже вдоль и поперек прошерстившая дебри Африки, Южной Америки и Юго-Восточной Азии Европа однажды с удивлением обнаружила абсолютно неисследованный регион в самом центре родного материка. И закружились державы в сперва робком, а потом все более страшном и одновременно завораживающем танце, имя которому дал великий Киплинг — «Большая игра».

Жители этого «белого пятна» отличались простотой нравов, и подозреваемых в шпионаже, как правило, без раздумий укорачивали на голову. Поэтому английские лейтенанты и русские поручики обычно шли туда в обличье пакистанских купцов или самаркандских дервишей, пряча за гортанной речью йоркширский или тамбовский говор.

Эта сага, по большому счету, даже не о случившейся на рубеже веков схватке трех империй, каждая из которых в итоге приросла новыми территориями, избежав при этом большой войны. Эта сага — об участниках Игры, работавших «в поле», о тех, чьи разведывательные экспедиции и военные рейды и принесли стране новые земли. Этим забытым сегодня «героям былых времен» не досталось славы — поначалу их деятельность была засекречена, потом же, во времена обличения «колониальной политики империалистических держав», было как-то неудобно вспоминать, как одни члены «братской семьи народов» делили земли других.

Вот и получилось так, что в Англии «Большая игра» — один из самых популярных исторических сюжетов. С самого начала она стала органичной частью викторианской эпохи — достаточно вспомнить вернувшегося из Афганистана доктора Ватсона, не говоря уже про киплинговского Кима. И о своих Конноли и Янгхасбендах британцы уже много лет пишут книги, снимают фильмы и делают документальные сериалы. У нас же про Путяту или Столетова часто не знают даже профессиональные историки.

Что, на мой взгляд, очень несправедливо. Потому что наши забытые Игроки — русские, казахи, поляки, татары, немцы, аварцы, шведы, кабардинцы — честно служили Отечеству и выполнили свой офицерский долг.

Все.

И те, кто умер в немалых чинах и преклонных годах в своей постели. И те, из кого сделали чучело. И те, кому отрубили кишащую вшами голову на главной городской площади. И те, кого вели на допрос «по 58-й статье» в кабинет следователя на Лубянке. И те, чье тело выкопали из могилы и, изрубив шашками, обложили соломой и сожгли. И даже те, кто стал отступником — тоже достойны памяти потомков.

Все: умные и глупые, романтики и циники, бессребреники и карьеристы — все они заслужили что угодно, но не забвение.

Увы, их не помнят. У нас в России так и не случилось своего Киплинга, поэтому и нет им до сих пор лучшей эпитафии, чем от него — великого скальда из лагеря противника.

Мы так жадно мечтали! Из городов, задыхающихся от людей,

Нас, изжаждавшихся, звал горизонт, обещая сотни путей.

Мы видели их, мы слышали их, пути на краю земли,

И вела нас Сила превыше земных, и иначе мы не могли.

Как олень убегает от стада прочь, не разбирая пути,

Уходили мы, веря, как дети, в то, что сумеем дойти.

Убывала еда, убегала вода, но жизнь убивала быстрей,

Мы ложились, и нас баюкала смерть, как баюкает ночь детей.

Здесь мы лежим: в барханах, в степях, в болотах среди гнилья,

Чтоб дорогу нашли по костям сыновья, как по вехам, шли сыновья!

Да, конечно, в последнее время начали появляться и у нас книги о Большой игре, но это либо измышления нахватавшихся по вершкам дилетантов, либо серьезные академические сочинения. Которые всем хороши, вот только, как положено монографиям, сухи, бесстрастны и неудобочитаемы.

И из них вы никогда не узнаете, как, к примеру, самовольно захватив с горсткой людей многотысячный Ташкент, генерал Черняев в демонстративно-гордом одиночестве шел по пустынным и еще залитым кровью улицам в баню, чтобы сразу показать, кто здесь хозяин. Или о том, как два главных героя «схватки на Крыше мира» — поляк Бронислав Громбчевский и родившийся в Индии британец Френсис Янгхасбенд — переписывались в старости, в 1920-х годах. Когда-то они были молодыми и дерзкими армейскими капитанами, доводившими едва не до истерики императоров и ставившими на уши министерства иностранных дел. А ныне бывший генерал-лейтенант царской армии, бывший астраханский губернатор, лишившийся всего из-за революции и ставший нищим пенсионером в независимой Польше, писал рыцарю Британской империи (титул получен за захват Тибета), президенту Королевского географического общества, покровителю покорителей Эвереста и основателю новой религии.

И письма эти были — за слабым знанием Громбчевским английского и незнанием Янгхасбендом польского и русского — на фарси. Языке, которым оба бывших разведчика владели в совершенстве.

И последнее — о названии. Михаил Африканович Терентьев, участник Большой Игры, ставший ее первым, и на долгие годы главным летописцем,[4] в своих очерках «Туркестан и туркестанцы» вспоминает интересную деталь. После нашего завоевания Средней Азии местные жители уверяли, что зимы в Туркестане после прихода русских стали гораздо суровее — русские, мол, принесли с собой холод. Занятно, как они объясняли этот факт. Аллах, утверждали они, любит русских, иначе не отдал бы нас им во владение. А поскольку русские любят холод, он и сделал климат попрохладнее — чтобы им легче здесь жилось.

Когда я пересказал это своей жене — профессиональному историку, изучающему дореволюционный Дальний Восток, она ответила, что зазейские маньчжуры в Амурской области говорили то же самое — никогда, мол, у них не было таких холодных зим, как после прихода русских.

В этой книге рассказывается о них — людях, приносивших холод. Людях, раздвигавших пределы России.

Они все по-разному жили и по-разному скончались. Сейчас они все мертвы. Но без них не было бы меня.

Эти книги — просто попытка отдать долг. По крайней мере, я попытаюсь.

Вадим Нестеров

Предисловие к первой книге

Эта история началась как роман Майна Рида или Генри Хаггарда. Таинственный туземец, пришедший с юга, под страшным секретом поведал великую тайну о несметных богатствах, манящем золоте, спрятанном в неведомых экзотических землях… И случилось это в самом начале XVIII века, при царе Петре, позже прозванном Великим.

Стоп! — скажете вы. Если мы говорим о Большой игре, о соперничестве империй в Центральной Азии во второй половине XIX века, почему рассказ начался даже не со «времен Очаковских», а гораздо раньше? При чем тут Петр Первый, если до Большой Игры еще почти полтора столетия?

Извольте, объяснюсь. Дело в том, что когда ты начинаешь рассказывать что-нибудь из истории, самое трудное — это выбрать точку отсчета. Начинать рассказ, как известно, следует с начала. А как быть, если этого начала вовсе и нет? Историю не зря во все времена и едва ли не у всех народов сравнивали с рекой,[5] великой рекой времени.

У вод этой реки нет ни начала, ни конца, они постоянно перемешиваются то разливаясь половодьем, то бурля на перекатах. Искать начало бессмысленно, ни одно событие в истории не начинается вдруг. У всего есть своя предыстория, без знания которой ты не поймешь и половины происходящего. Рассказать предысторию? Она тоже не в результате Большого Взрыва образовалась. Поэтому, чтобы не забираться в мафусаиловы времена, историку надо найти разумный компромисс, напрячься и все-таки принять волевое решение — откуда стартуем.

Меня, как вы видите, занесло довольно далеко вверх по течению. Настолько далеко, что в этом томе никакой Большой Игры не будет — не доберемся мы до нее. В первой книге я успею только рассказать о людях, которых называю Предтечами, людях, которые ушли в лучший мир, даже не подозревая о том, какому процессу они положили начало.

Столь ранний старт обусловлен вот чем. У Киплинга в процитированном выше стихотворении «Песнь мертвых», самом, может быть, «имперском» его стихотворении, есть строфа, которая кажется там ни к месту — настолько она выпадает и по размеру, и по смыслу:

…И Дрейк добрался до мыса Горн,

И Англия стала империей.

Тогда наш оплот воздвигся из вод,

Неведомых вод, невиданных волн.

(И Англия стала империей!)

И я подумал — хорошо англичанам, у них все понятно: Дрейк добрался до мыса Горн, Англия получила заморские владения и стала империей. А когда стала империей Россия? Когда Иван Грозный свалил Казанское и Астраханское ханства? Когда мы присоединили Сибирь и Дальний Восток? Когда Петр Великий наделил страну имперским статусом?

Думал долго, и вот к чему пришел. По моему не претендующему на истинность мнению, империей страна становится тогда, когда переваривает, если можно так выразиться, чужие народы. Во-первых, чужие, а во-вторых — народы.

Именно поэтому, например, включение в свой состав казанских и астраханских татар еще не сделало Россию империей. Да, волжские татары были самобытным народом со своими традициями государственности, но они были слишком похожи на великороссов — такой же крестьянский народ, неотличимые от русских деревни с избами, лугами и пашнями, те же бани, те же лапти, те же заботы и те же радости.

А присоединенные в процессе завоевания Сибири «инородцы» — очень сильно отличающиеся, чужие в полном смысле этого слова, — не были народами. Это были мелкие племена, несопоставимые с русскими ни по численности, ни по уровню развития.

Получается, что Россия, формально объявленная империей 22 октября 1721 года, когда, по прошению сенаторов, Петр I принял титул Императора Всероссийского, на деле никакой империей еще не была.

Да, к XVIII веку Россия подошла огромной державой, одной из крупнейших на планете. Но не стоит забывать, что до сей поры, несмотря на гигантские темпы расширения территории, население этой державы осваивало либо незаселенные, либо слабозаселенные пространства. Это было, по большому счету, просто растеканием. Когда зажатое с одной стороны Литвой, с другой — татарами Московское княжество прорвало восточную стенку, люди оттуда просто выскочили на оперативный простор. Да, они совершили беспрецедентный бросок «встречь Солнцу», прошили континент насквозь, от Урала до берегов Тихого океана, за смешной для истории срок длиной в одну человеческую жизнь. Но шли по практически пустой территории, где не было не только государств, но даже сильных племенных союзов.

Московиты брали ничейное, присоединенные Сибирь и Дальний Восток, были, по европейским меркам, незаселёнными пустынями. Поэтому и вопрос — что делать с новыми поданными на новых землях — перед русскими властями практически не вставал. Новоприбывших поданных было так мало, что никаких особых проблем туземцы не доставляли. Схема взаимоотношений была отработана задолго до нас: вы платите ясак, и мы к вам не лезем, живите как хотите. Охотьтесь, рыбачьте, пасите своих оленей, а поднимать хозяйство на новых землях мы будем без вашей помощи, исключительно собственными силами, заселяя пустоши избыточным русским населением. Благо, это оказалось нетрудно — вокруг были все те же привычные леса и реки, да и климат не огорошил неожиданностями. Земледелие в сибирских землях мало чем отличалось от хозяйствования на Русском Севере, тамошние выходцы, собственно, Сибирь большей частью и осваивали. В общем, прижились русские там без особого труда.

Так, растекаясь, потихоньку заняли все пригодные и не сулящие неожиданностей земли. В советское время постоянно говорили о мирном характере присоединения Сибири — мол, все местные народы переходили под нашу руку исключительно добровольно и с песнями, а сами мы были образцом гуманизма — ни капли крови, ни слезинки ребенка. Сегодня, конечно, концепция нашей исключительной травоядности уже скорректирована. Всякое случалось, бывали и жестокие битвы, и (как в случае с чукчами, народом исключительно воинственным и свободолюбивым) масштабные карательные экспедиции.[7] Тем не менее, несмотря на все разоблачения, концепция в основе своей осталась прежней — присоединение Сибири было преимущественно ненасильственным.

А знаете, почему она осталась прежней? Потому что это правда.

Дело не в каком-то нашем миролюбии жителей Московского царства. Они, как я уже говорил, шли преимущественно по пустым землям. И, если сталкивались с сильным противником, (обычно это происходило тогда, когда землепроходцы поворачивали к югу и натыкались на давно обосновавшиеся в лесостепи крупные кочевые племена скотоводов), то чаще всего не принимали боя, а обходили и шли дальше своей дорогой. Потому как, во-первых, людей традиционно не хватало — ватаги первопроходцев были малочисленны до смешного. А кочевники — прирожденные воины по природе своей — были слишком серьезным противником. Ну, а главное — какой смысл лезть на рожон, если земли свободной вокруг столько, сколько стиснутому малоземельем европейцу и во сне не привидится? Зачем копья ломать, если и тебе, и противнику, и правнукам вашим — всем будет с избытком, отрезай себе хоть сто десятин? Всерьез влезли в драку только однажды — зацепившись с маньчжурами из-за Албазина, и то, только потому, что ни одно уважающее себя государство не ушло бы без боя с такой великой реки, как Амур.[8]

В общем, когда свободная земля кончилась, сменившись океаном, и русские завершили свой Великий бросок на Восток, выяснилось, что страна получилась какая-то странная. Великое княжество Московское, из которого все эти ватаги отправились на завоевание Сибири, было нормальным государством — среднеевропейского размера, равносторонним и равнобедренным, нормально вытянутым и по вертикали, и по горизонтали. А теперь… Теперь у наших предков была невероятно длинная страна. Умопомрачительно длинная. Да, они прошили континент насквозь, но именно что прошили его, простегав пол-континента тонкой и редкой ниткой не городов даже, а острогов, крепостей, вытянутых в линию. Россия стала очень узкой страной.

А это, знаете ли, не дело. Не дело, когда страна похожа на головастика — солидный кругляш из городов, людей, полей и пашен до Урала и длинный узкий хвостик обжитой земли — за.[9] Правда, до поры до времени это обстоятельство русское правительство совсем не заботило. Живут там как-то русские люди — и ладно. Пушнину шлют, хлеба из казны не просят, идолам молиться вроде не начали — ну и пусть себе живут. А у нас других забот хватает.

Вот только от бездействия ничего не менялось. Страна оставалась пугающе несбалансированной, и вариантов, собственно, было два. Либо смириться с тем, что хвостик рано или поздно отвалится; либо превращать его хоть в какое-то подобие туловища. Увеличивать площадь пригодных для жизни земель, двигаясь к югу. Как писал позже Джордж Натаниэль Керзон… Помните знаменитого лорда Керзона из революционных стихов «Не боимся буржуазного звона — ответим на ультиматум Керзона!»? Тот самый, да. Он, кстати, не только ультиматумы предъявлял, но и был одним из самых крупных английских деятелей Большой Игры. Так вот, Керзон в своей книге 1889 года «Россия в Центральной Азии и англо-русский вопрос» четко и ясно написал: «Россия была просто вынуждена продвигаться вперед, как Земля — вращаться вокруг Солнца».[10]

Пришлось жителям страны, переименовавшейся за эти годы из царства в империю, все-таки двинуться к югу, хотя идти туда они очень не хотели. Как будто чуяли неладное. Хотя без всяких предчувствий было понятно, что продвижение к югу сулило большие проблемы.

Во-первых, резко менялся ландшафт, а с ним — и климат. На юге были или безводные степи, где решительно непонятно как жить речникам-русским, или вообще пустыни. Во-вторых, менялось местное население. На юге конкистадоров ждали уже не дикие тунгусы с плотностью населения полторы души на тысячу квадратных верст. Там были кочевники — многочисленные, сплоченные и очень воинственные. Пусть они и уступали русским в численности и развитии, но это был более чем серьезный противник. А за этим кочевым морем расположились уже настоящие государства — со своей историей, религией, культурой. Со старыми счетами к соседям и собственной системой мер и весов, своими великими поэтами и знаменитыми воителями, собственными вкусовыми пристрастиями, литературными памятниками, и отличными от наших рецептами блюд на праздниках.

В общем, на Юге ждали Чужие, и россияне к ним пошли. С большой неохотой, но — тронулись. Того, что в Великий Бросок на Юг они двинулись нечаянно и шли практически наугад, не скрывали даже сами участники этого легендарного марша, растянувшегося на полтора века. Владимир Наливкин, бывший лихим казачьим сотником во времена конкисты Средней Азии, а позже ставший едва ли не лучшим российским знатоком Туркестана, писал на исходе жизни:

«Нас влекла сюда та «неведомая сила», которую, быть может, уместно было бы назвать роком, неисповедимой исторической судьбой, ибо мы шли и пришли сюда случайно[11]».

Бывший сотник и бывший дехканин не врал — действительно случайно. По пустяшному, в общем-то, поводу.

Я начал рассказ о Большой игре так издалека по одной простой причине: по моему глубокому убеждению, наша смертельно опасная подковерная схватка с англичанами в пыльном Кабуле или дерзкие рейды по непроходимым местам на склонах Гиндукуша берут начало в 1713 году.

Именно тогда Россия начала свою экспансию в Великую Степь.

Именно с аудиенции Ходжи-Нефеса у Петра Великого, когда впервые прозвучали слова о яркендском золоте, русские и начали учиться быть имперцами.

Интермедия I

Но прежде, чем начать рассказ о яркендском золоте, я бы предложил осмотреться на месте. Обозреть, так сказать, поле будущей битвы. Без этого, боюсь, дальнейший разговор будет бессмысленен. И не потому, что вы глупы или невежественны, просто сегодняшние знания о географии мало помогут в том мире. Слишком уж сильно тогдашний мир отличался от сегодняшнего — некоторых привычных нам стран вроде Афганистана просто не существовало; другие государства, игравшие в те времена не последнюю скрипку в мировой политике, давно исчезли с карты мира. Некоторые — вместе с населением.

Россия в этом мире тоже была совсем не похожа на нынешнюю. Как я уже говорил, Россия тогда была очень узкой страной. Не только из-за растянутости по горизонтали. Просто никакой сегодняшней южной России еще не было. Какой там Ставрополь, какой Краснодар? Самым южным русским городом была завоеванная Иваном Грозным Астрахань, утвердившаяся, как мы помним, в том самом месте, где Волга впадает в Каспийское море. Но это был даже не пограничный город. Это был практически анклав, узкий клин, выдвинувшийся к югу, едва раздвинувший море кочевников, обжимавших его справа и слева. Реальная же граница между Россией и степным миром проходила много выше Астрахани, она тянулась по линии Царицын (ныне Волгоград) — Саратов — Самара — Уфа. Здесь заканчивалась Россия. Вот наши пограничные города, а все, что южнее — не наше.

Фрагмент карты «Россия в первой половине XVIII в.»

Кстати, дальше Уфы и городов-то нормальных не было — только редкая нитка военизированных «блокпостов», пограничных пунктов, оставшихся от того самого броска «встречь Солнцу»: Тобольск, Томск, Иркутск и Нерчинск. Кроме них — просто остроги с населением в пару десятков человек, хаотично разбросанные до Анадыря и Камчатки.

Сразу возникает вопрос — как же так? Предки сегодняшних россиян за 60 лет пробежали невозможную дистанцию от Урала до Тихого океана, а здесь, на обжитых землях, в непосредственной близости от собственных родовых земель, двигались так неспешно, что им улитка фору даст, у них в начале XVIII века едва ли не Воронеж в пограничных городах ходил. Почему в районе Челябинска или Оренбурга русские появились много позже, чем на Камчатке?

А я вам отвечу одним словом — ландшафт. Нет, это не про дачный феншуй, это про среду обитания. Надо ясно понимать: население тогдашней России — это природные лесные души. Наша цивилизация родилась и выросла на берегах лесных рек. Жить в этой среде мы умеем, любим и предпочитаем: «то березка, то рябина, куст ракиты над рекой». И нам очень повезло в том, что вся северо-восточная Евразия представляет собой непрерывную и тотальную лесную зону, тянущуюся от Беловежской пущи до уссурийской тайги. Зона эта аккуратно переложена любимыми реками, а от прочих ландшафтов боженька избавил: из гор — один Урал, но и тот старый, приглаженный временем и невысокий. В отличие от сжатой морями, горами и соседями Европы у обитателей России всегда была полная свобода передвижения: расширяйся, не хочу. Вот и пробежали землепроходцы эту дистанцию в спринтерском темпе, не покидая привычной обстановки.

А вот покидать свое любимое «зеленое море тайги» тогдашним россиянам очень не хотелось. Как и положено порядочным партизанам, из леса они выходили неохотно, медленно и с оглядкой. Даже в лежащую чуть южнее лесостепную зону, не говоря уже про степи, перебирались только самые отчаянные и забубенные головушки. Те, кто у себя набедокурил так, что домой, в родной лес, ему возврата больше не было. Таких отверженных часто собиралось довольно много, они приживались в этих непривычных местах, основывали новые деревни и даже небольшие городки. Но это были именно поселения беглых преступников — хозяйством они почти не занимались, землю не пахали, а жили в основном добычей, взятой с ближних и дальних соседей. В истории эти асоциальные элементы, бежавшие на чужие земли, остались под именем «казаков».

А благонамеренные граждане сидели в лесах, и никуда двигаться не собирались. Даже вышеперечисленные пограничные города основывали едва ли не по принуждению. Хотите знать, как появился город Уфа? Исключительно потому, что башкирам, которые уже несколько десятилетий были российскими подданными, смертельно надоело возить ясак за тридевять земель, в Казань. «А нельзя ли нам где-нибудь поближе налоговую инспекцию устроить?» — много раз интересовались они. И только после этого русские покряхтели, повздыхали и двинулись рубить город на прославленной Шевчуком реке Белой, она же Агидель. А без этого лет сто бы еще там не появлялись — чего мы не видели на этой Агидели с ее буйным населением?

Но вернемся к нашему географическому и этнографическому обозрению южного подбрюшья тогдашней России.

Как я уже говорил, самый южный русский город — Астрахань, но это, по сути, анклав — все низовья Волги и северный Прикаспий контролируют калмыки, западные монгольские племена, прикочевавшие к границам Московского царства лет сто назад.

История их вкратце такова — на рубеже XVI и XVII веков среди западно-монгольских племен произошел раскол. Основная масса, конечно, осталась на месте и создала чуть позже государство Джунгарию, но изрядная часть откочевала на юго-восток в район озера Кукунор. Еще одна большая группа монголов ушла на северо-запад: сначала в район Иртыша, а потом еще юго-западнее: в низовья Волги и степи северного Прикаспия. Здесь пришельцы первым делом договариваются с северными соседями — русскими. Калмыки дают несколько «шертей» (присяг) русскому царю, обещают защищать русские земли от набегов казахов и ногайцев, кроме того, обязуются выставлять «белому царю» воинов в случае войны. И хотя формально калмыки стали русско-поданными, на деле они жили самостоятельным ханством. Воинов — да, поставляли, калмыки участвовали во всех войнах России, начиная с Северной войны и Полтавской битвы, малый ясак платили, а больше от них ничего и не требовалось — не шалили и не грабили (ну, почти не грабили), да и ладно. Миролюбие пришельцев объясняется просто — грабить русских калмыкам было решительно не с руки.

Лесной север кочевникам был нужен как зайцу барбекю, их интересы были на юге. Собственно, договор с русским царем был для них не более чем средством обезопасить себя с севера, а уже после этого, замирив тылы, можно и заняться, наконец, серьезными вопросами — разборками со своим братом-кочевником.

Практически весь XVII век калмыки занимались очень важным делом — отвоевывая себе кочевья, резались с вечными соперниками, тюркскими номадами: казахами и ногайцами. Резались, надо сказать, довольно успешно: ногайцев, чьи земли калмыки в итоге и заняли, вырезали практически полностью, и не стало больше Ногайской орды. Немногие уцелевшие ногайцы бежали частью к казахам, частью — на северный Кавказ. Уходящих на Кавказ калмыки преследовали, явно намереваясь и там отжать земельки, но Кавказский поход калмыков закончился неудачей. 10-тысячное войско Хо-Урлюка угодило в засаду, устроенную остатками ногайцев и отрядами вступивших с ними в союз кабардинцев. Хо-Урлюк был убит, войско разгромлено. Больше в такие авантюры калмыки не влезали — они и без того уже контролировали огромную территорию.

В начале XVIII века, когда начинается наш рассказ, Калмыцкое ханство было на вершине могущества. На юге их владения доходили до кавказской реки Терек, на севере — до реки Самары, на западе до Дона, на востоке — до реки Урал, тогда еще Яика. С Россией отношения были прекрасные, достаточно сказать, что молодой Петр Первый, уезжая в Великое посольство за границу, отправил к главе калмыков Аюке-хану особое посольство с просьбой охранять русские границы, в качестве ответной любезности предложив ежегодно обеспечивать калмыков порохом и свинцом. А несколько лет спустя Аюка отрядил в помощь Петру трехтысячный отряд, который помимо прочего, отменно показал себя в Полтавской баталии.

Но это отдельная история, а пока для нас важно, что калмыки отрезали Россию от кочевников-тюрков на западе наших южных границ. Пора и нам, познакомившись с калмыками, переместиться в великое тюркское степное море.

Большая игра разворачивалась на гигантской территории — от Кавказа и Персии на западе до Кореи на востоке. Но сердцем ее, местом, где развернулись главные схватки, стала Центральная Азия. Тогда, правда, этого словосочетания никто не употреблял. Все говорили проще — «Туркестан». То есть — «страна тюрков».

Народы, говорящие на тюркских языках, расселены на огромной территории — от Средиземноморья до Якутии, от верховий Волги до северного Китая. Гагаузы в Молдавии и азербайджанцы в Закавказье, чуваши на Волге и уйгуры в предгорьях Гиндукуша, якуты в ледяной пустыне Верхоянска и балкарцы в Кавказских горах — все это тюрки. Мудрено ли, что известный Игрок и исследователь Средней Азии Арминий Вамбери как-то утверждал, что еще в начале XIX века можно было совершить путешествие из Будапешта в Пекин, общаясь только на тюркском языке.

Впрочем, традиционное значение слова «Туркестан» несколько уже. Обычно под ним понимали не всю территорию расселения тюрок, а их, условно говоря, родовые земли — территорию к северо-востоку от Персии, земли легендарного Турана, веками противостоявшего Ирану. Сегодня — это территория пяти бывших среднеазиатских республик Советского Союза: Казахстана, Узбекистана, Киргизии, Таджикистана и Туркмении, плюс тюркоязычные регионы юга Сибири — Алтай и т. п., плюс Синьцзяно-Уйгурский автономный район Китая, плюс северные провинции Афганистана, населенные преимущественно теми же узбеками, казахами и таджиками, плюс тюркские территории иранского Хоросана.

Эдакое компактное тюркское пятно в центре Евразии, где живут, прореженные ираноязычными таджиками, всем нам прекрасно известные казахи, узбеки, киргизы, туркмены и примкнувшие к ним с юга уйгуры. Да, каракалпаков еще забыл — вечно их все забывают.

Все население Туркестана делилось на две неравные половины — кочевников и сартов.

Исторически все тюрки были кочевниками, завоевавшими эти издавна заселенные земли во времена Чингиз-хана. В тогдашних городах и селах жили люди, принадлежавшие к персидскому суперэтносу и говорившие на диалектах иранского языка — те, кого мы сегодня называем таджиками. Захватив древние города с многовековой историей, часть завоевателей ушла к северу в Великую степь и продолжила кочевать. А вот другая часть подумала, что от добра добра не ищут и осталась на месте. Осела и сменила плетку-камчу на тяпку-кетмень, скотоводство на земледелие, переняв при этом одежду, кухню и образ жизни завоеванных иранцев. Вот этих оседлых все остальные тюрки стали называть сартами. Слово «сарт» не имеет никакого отношения к этнической принадлежности и обозначает только образ жизни. Живет в городе? Значит — сарт, а ираноязычный таджик он или тюркоязычный узбек — не имеет никакого значения. Правда, некоторая (довольно небольшая) часть узбеков продолжала кочевать — вот их, чтобы отличить от презренных сартов, называли «курама».

Те же, кто остались кочевниками, звались или казахами (кочевавшие ближе к России или Китаю) или туркменами (ставившими юрты ближе к Кавказу и Персии). Но не путайте — «туркмены» (они же — «трухмены») — это те, кто кочуют. Те, кто живут в городах, издревле возникших в оазисах туркменских пустынь — по-прежнему «сарты». При этом и презренные земледельцы, и воинственные кочевники говорят на одном языке, связаны общей историей и многочисленными родственными связями.

В итоге, осмотревшись, мы видим слоеный пирог: сидящие в лесах русские, занявшие степи северного Прикаспия калмыки, потом многочисленные племена кочевых туркмен, потом — опять древняя земледельческая цивилизация, расположенная в междуречье двух великих азиатских рек — Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи. Это несколько соседствующих государств, сильнейшими из которых являются Хивинское ханство и Бухарский эмират. Но о них русские знают очень мало — они даже с туркменами общаются не очень часто, калмыки тех через свои земли к русским пропускают неохотно.

А вот теперь, оглядевшись, вернемся к тому, с чего начали. К нашей первой попытке двинуться к югу. Попытки нечаянной, случайной и если бы не финал — даже анекдотической.

Глава 1

Предложение, от которого не отказываются

Все началось в 1713 году с совпадения — царь Петр, тогда еще не Великий, практически одновременно получил два сообщения. Начнем с более позднего. Оно было от первого сибирского губернатора Матвея Гагарина. Губернатор, живший в отдалении от начальства полным властителем изрядного куска континента — от Тобольска до Камчатки, в донесении говорил об очень важном предмете — о золоте. По добытым Гагариным сведениям, именно этот вожделенный металл добывают на реке Дарье в Малой Бухарии в городе Эркети (Яркенде). Князь предлагал захватить этот очень нужный город, а для этого, как обычно, протянуть от Тобольска к Эркети ряд крепостей — первую поставить на Иртыше, близ Ямышева озера, куда русские сибиряки регулярно наезжали добывать соль — а дальше плыть по Иртышу в Эркети, регулярно ставя остроги. Причем губернатор согласен был работать без ассигнований — построить крепости, укрепить их войсками и даже содержать эти гарнизоны он обещал за счет казны Сибирской губернии. Короче говоря, матерый казнокрад предлагал всего лишь расширить пределы России до нынешнего китайского Синцзян-Уйгурского автономного округа включительно.

Фрагмент карты Центральной Азии в XVIII веке

Здесь отвлекитесь на секунду, откройте карту и посмотрите — какое расстояние от Тобольска до Яркенда (это неподалеку от Кашгара) и насколько удобно туда добираться по Иртышу. Тем не менее, царь-император сразу же начертал на донесении: «Построить город у Ямышева озера и итти далее до г. Эркети и оным искать овладеть».

Решимость Петра объясняется просто — во-первых, он, как и Гагарин, да и все прочие европейцы, имел крайне смутное представление о географии Средней Азии. Коль берется подчиненный исполнить, да еще и за свой счет — почему бы и нет? К тому же для пущей убедительности Гагарин приложил к письму мешочек с яркендским «песошным золотом», купленным губернаторским агентом где-то в Средней Азии. Но главным при принятии решения был даже не этот весомый в прямом смысле довод. Главная причина поспешной резолюции — незадолго до получения гагаринского известия на аудиенции у императора побывала странная парочка. Как аттестовал их Пушкин в черновиках «Истории Петра»: «трухменец Хаджи-Нефес и князь Саманов, персидский князек из Гиляни (перекрест, живший в Астрахани и compère ou dupe de Hadji Nefese[12])».

Для того, чтобы рассказать вам о «трухменце с шутом» немного подробнее, чем это сделал Пушкин, нам придется вернуться немного назад во времени и перенестись южнее — на берег Каспийского моря. Астрахань издавна вела со Степью обширную торговлю. И не обязательно в самом городе — далеко не все желающие могли добраться до форпоста «урусов» через чужие кочевья. Поэтому, для некоторых племен астраханцы устраивали «выездную торговлю». С туркменами, например, издавна торговали на мысе Тюк-Караган, расположенном в северо-восточной части Каспийского моря, куда русские и татарские купцы из Астрахани добирались морем на малых судах.

И вот однажды на торжище явился большой человек — садырь (предводитель) одного из туркменских племен по имени Ходжа-Нефес. Он попросил купцов довести его до Астрахани — якобы по торговым делам. А купцам что — довезут хоть до Нижнего Новгорода, лишь бы деньги платил.

В Астрахани таинственный туркмен, покрутившись и разузнав обстановку, близко сошелся с неким князем Самановым (разными авторами именуемым также Самоновым, Замановым, Симанавым и т. д.).

Князь этот князем был весьма условным. Саманов (вернее, тогда вовсе никакой не Саманов, но подлинного имени история не сохранила) родился и вырос в Персии, принадлежал к знатному роду и был в шахстве человеком не из последних. Одно время он даже занимал должность правителя провинции Гилян — пограничной с Кавказом и также лежащей на берегу Каспийского моря. Но что-то у него там не задалось, возникли серьезные проблемы, и уже бывший губернатор вынужден был бежать морем в Астрахань, где его наверняка никто не достанет. В России он принял православие, стал Самановым и, памятуя о прошлом величии, назвался князем.

Но громкий титул — это, пожалуй, и все, что у него осталось. Он жил в Астрахани на птичьих правах, едва ли не приживалкой при богатых людях, но все-таки назвать его ничтожеством никто бы не рискнул. На Востоке особое отношение к людям, бывшим когда-то при власти и деньгах, пусть они потом и потеряли все. Там не принято топтать павших, и отнюдь не из человеколюбия, а из банальной осторожности. Даже последний погонщик облезлых верблюдов понимает — человек, который раньше был наверху, в любое время может вознестись снова. Судьба — штука переменчивая, а дорожку наверх он знает, проходил уже однажды.

Астрахань же в те времена, да и много позже всегда была восточным городом ничуть не в меньшей степени, чем русским, и столетиями жившие среди азиатов русские много переняли у соседей. Поэтому Саманов, несмотря на бедность, был вхож во многие недоступные простым смертным дома и имел связи не только в Астрахани, но и в Петербурге.

Потому, наверное, именно Саманову и открылся таинственный туркмен Ходжа-Нефес. Оказалось, туркменский вождь желает ни больше ни меньше, чем попасть на прием к самому русскому падишаху и открыть ему тайну, за которую царь Петр наверняка отвалит вестникам сказочное вознаграждение. Узнав же, что именно туркмен намерен сообщить русскому царю, беглый перс понял — вот он, его шанс! Именно ради этой встречи он столько лет сидел в Астрахани, прозябая в бедности. Сейчас и только сейчас судьба дает Саманову возможность вновь взлететь и, если он упустит эту возможность — значит ничего, кроме доли презираемого эмигранта, и не заслуживает.

Иранец быстренько привел в порядок свои немногочисленные дела и отбыл с Ходжой-Нефесом в столицу.

Никто не знает, в какую лепешку пришлось расшибаться «князю», о чем врать и чего кому сулить, чтобы добиться аудиенции у Петра, но беглый князь все-таки это сделал. Саманов с Нефесом были допущены к царю-батюшке, и там, под диким взглядом «бешеного царя», туркмен открылся. Ходжа рассказал, что на реке Аму-Дарье есть месторождения золота, и подданные хивинского хана моют там золотой песок. Более того, раньше Аму-Дарья впадала в Каспий, но потом изменила свое течение и пошла в Аральское море. И произошло это только потому, что злокозненные сарты по приказанию хивинского хана построили большую плотину и отвели реку. Если же великий царь пошлет войско, могучим урусам не составит труда разрушить плотину и пустить Аму-Дарью по старому руслу, а туркмены им в этом помогут. Потому что тогда всем будет хорошо — и урусам, которые получат золото, и туркменам, которые сейчас из-за злокозненных узбеков сидят без воды.

Петр, хоть и был невероятно импульсивным человеком, осторожничать умел хорошо, иначе просто не выжил бы на престоле, и уж тем более не сделал за свою не очень-то и длинную жизнь всего того, что сотворил. А предложение туркмена было настолько заманчивым, что впору было заподозрить какой-то подвох.

Во-первых, Россия, хоть и одержала только что блестящую победу в Северной войне, разгромив в Полтавской баталии Швецию, тем не менее отчаянно нуждалась в деньгах. Война высосала из казны все средства, а на контрибуцию рассчитывать не приходилось — безумный и невероятно упрямый король Карл XII разорил свою Швецию куда сильнее, чем Петр Россию, и, вообще, в настоящее время с остатками войска скитался где-то в Турции, непонятно на что надеясь. Устроить же в Хиве золотые рудники труда не составит — местные правители были противниками не из сильных. О Хиве русские, как я уже говорил, знали немного, но именно в последние годы обитатели Хорезма[13] отправили к «урусам» несколько посольств. Поэтому русскому царю было доподлинно известно, что все среднеазиатские ханства постоянно раздираемы междоусобными разбоями и даже войнами. К тому же, несколько лет назад, еще в 1700 году, посол хана Шиниаза лично в руки Петру передал прошение о принятии Хивы в подданство России.

Тогда ничего из этого не получилось, Шаниаза с престола согнали, соизволение на принятие в подданство Петр подтвердил в 1703 году уже хану Аран-Махмеду, который ни о какой просьбе и не подозревал. Потом началась война в Европе и дело заглохло. Ну так сейчас самое время вспомнить и поднять старые прошения.

Но главным было даже не это. Если удастся действительно отвести Аму-Дарью в Каспий, это изменит весь расклад сил на материке. На Каспии у России есть отличный и уже готовый форпост — Астрахань. Если устроить там флот, а потом отправить его вверх по реке, то наверняка можно приплыть если и не в саму Индию, то куда-то совсем близко к ее границам. Средняя Азия — где-то рядом с Индией, это всем известно, а уж богатства индийских княжеств вызывают зависть всего мира. Петр сам видел в Лондоне, с каким упорством рвутся в Индию хитрые британцы. Но им на манящий полуостров плыть через всю Европу, огибая Африку, русские же по Дарье придут к месту кратчайшим путем, напрямик. И тогда вниз по Аму потечет еще одна река — река индийского золота. Тогда Петр сможет все, что задумал.

Ставки были очень велики, и поэтому Петр, ободрив перса с туркменом, осторожничал и думал. Но когда ему на стол легло донесение сибирского губернатора, да еще в комплекте с мешочком, полным того самого яркендского золота — это был явно знак божий. О золотых приисках на реке сообщали два независимых и явно никак не связанных между собой источника. В чем тут можно сомневаться?

Для очистки совести допросили еще и хивинского посла Ашур-бека, очень кстати прибывшего в русскую столицу просить помощи для одолеваемого недругами хана. Посол сведения о золотых приисках подтвердил, более того — посоветовал поставить крепость с сильным гарнизоном в том месте, где Аму впадала в Каспий. Обрадованный Петр выдал в помощь хану 6 пушек с порохом и снарядами и отправил посла обратно в Хиву, наказав Ашур-беку по прибытию разведать пути в Индии, и при возможности привезти оттуда барсов и попугаев, а он уж в долгу не останется…

Добрые вестники тоже не остались без награды. Мечта Саманова сбылась — он получил высокий чин стольника и был с почетом оправлен обратно в Астрахань, Ходжи-Нефеса же царь задержал в Москве.

Итак, решено — экспедиции быть. Вот только делать надо все не наспех, не с кондачка, а с толком, по уму. И, главное — нужен верный и надежный человек, которому можно поручить это дело.

И такой человек у Петра был.

Глава 2

Черкес

Звали его простым русским именем Александр, и служил он в немалом чине капитан-поручика лейб-гвардии Преображенского полка. Вы скажете — раз «лейб-гвардии», значит, не простой паренек — и будете правы. Александр был князем, вхожим в высшие круги русской аристократии, и, самое главное, — был женат на Марье Голицыной, дочери князя Бориса Александровича Голицына, который был «ближним боярином» ещё при Алексее Михайловиче, и именно его надзору «тишайший» царь поручил воспитание юного царевича Петра. Быть зятем «дядьки царя» — есть ли участь завиднее?

Но выбор Петра был обусловлен вовсе не только «близость к телу». Александр для выполнения предстоящей задачи подходил идеально по всем параметрам.

Во-первых, возраст. Он не был ни безусым мальчишкой, который по горячности может наломать дров, ни старцем, здоровье которого могло просто не выдержать тягот предстоящего похода. Александр был зрелым мужчиной, уже набравшимся опыта, но не растерявшим пока ни силу, ни здоровье.

Да, он был одним из «царевых любимчиков», но тогда все знали — быть рядом с царем это не только «пироги да пышки». Ближнее окружение царь не жалел так же, как и весь русский народ, а спрашивал еще и посерьезнее. Как и многие молодые люди из ближнего окружения Петра, Александр в 1707 году был отправлен в Европу — учиться иноземной премудрости. В отличие от, опять-таки, многих других, за границей Александр не баклуши бил, а усердно постигал корабельную науку и вернулся в 1711 году, блестяще освоив и кораблестроение, и навигацию.

Его квалификацию в этом деле царь проверял лично и не один раз. Так кому, как не одному из лучших моряков страны претворять в жизнь проект, полностью завязанный на плавании по Каспию да сплаве по рекам?

Кроме знания штурманских и судостроительных премудростей, кандидат не был невеждой и в дипломатических делах, что в планируемой экспедиции будет очень важно. Сразу по возвращении из-за кордона, в 1711 году, когда резко осложнились отношения с Турцией, Александр был отправлен царем в Кабарду — договариваться с тамошними князьями о возможном союзе в предстоящей войне. И миссию свою выполнил блестяще.

И, наконец, самый главный аргумент «за».

В той, прошлой, жизни Александра звали Девлет-Гирей-мурза, он был черкесом из знатного кабардинского рода (отсюда и фамилия Черкасский), и тюркским языком, который был на Кавказе «лингва франка», владел как родным.

Точнее, его звали Жансох, и это было его кабардинское имя. А «Девлет-Гирей» (или, по другой версии, Девлет-Кизден) — это его мусульманское имя. А вот когда и при каких обстоятельствах этот кабардинец получил русское имя Александр Бекович Черкасский, наверное, навсегда останется загадкой.

И здесь надо кое-что объяснить. Литература о Бековиче огромна — это сейчас давняя история почти забыта, а раньше, как говорил Шарапов Горбатому, «дело-то громкое было». Достаточно сказать, что еще до революции одно перечисление (правда, с комментариями) исторических работ, посвященных этому эпизоду российской истории, составило толстую книгу. Писали (и до сих пор пишут) о Бековиче очень много, но сейчас уже все больше публицисты типа меня, а вот историки — крайне редко. И объясняется это невнимание ученых тем, что родоначальнику знаменитого рода Бековичей-Черкасских очень повезло — ему достался великолепный исследователь, который «закрыл тему».

Я много раз говорил и не устану повторять: профессия историка — родная сестра профессии детектива. Вот только не каждому историческому «преступлению» достается свой Шерлок Холмс или Ниро Вульф. Этому эпизоду русской истории повезло.

Княжецкая Екатерина Андреевна (1900–1986)

Дело в том, что результаты экспедиции Бековича еще с царских времен считались безвозвратно утерянными — считались, пока за дело не взялась Екатерина Андреевна Княжецкая. Она была даже не историком, а профессиональным библиотекарем и библиографом, и занималась комплектацией библиотек по трассе строительства Туркменского канала. Тогда она и увлеклась географией, историей и картографиейи выпустила уникальный библиографический указатель «Западный Узбой». Узбой — это то самое легендарное «старое русло Аму-Дарьи», впадавшее в Каспийское море. При исследовании этой загадки Екатерина Андреевна закономерно заинтересовалась экспедицией Бековича, и через несколько лет, к изумлению научного мира, в 60-х годах XX века и раскрыла этот «глухарь» двухвековой давности, обнаружив бумаги экспедиции. Случай беспрецедентный и сопоставим разве что с тем, когда крупнейший советский знаток Большой Игры, профессор Нафтула Аронович Халфин нашел знаменитый «архив Рафаилова», который искали несколько русских царей в течение двух столетий. Впрочем, о Рафаилове речь впереди.

Так вот, в работе сыщиков и историков, при невероятном сходстве этих профессий, есть и одно серьезное отличие. Любой опер вам скажет, что подавляющее большинство преступлений раскрывается по горячим следам. Любой историк просветит вас, что практически все исторические загадки раскрываются «через задницу». В смысле — после очень долгой и невероятно кропотливой работы в архивах. Чтобы найти «карту Бековича» через 250 лет, когда, казалось, все кануло в Лету и время безвозвратно упущено, Екатерине Андреевне пришлось провести в архивах десять лет жизни. Как она пишет в предисловии к научно-популярной версии своей монографии, «десять лет назад была начата работа по собиранию материалов о Черкасском. Собиралось все, когда-либо написанное о нем. Предприняты были поиски неопубликованных документов в архивах Москвы, Ленинграда и других городов нашей страны[14]».

Когда поиски завершились, всем остальным делать на этой поляне было нечего. И только популяризаторам вроде меня — раздолье. Иди в библиотеку и бери книжку — там есть все. К сожалению, в истории Большой игры этот случай скорее исключение, чем правило. Громадное поле Большой игры в отечественной историографии до сих пор изобилует белыми пятнами и остается практически неисследованным. Вы даже не представляете, какое великое множество загадок терпеливо ждут своих мсье Пуаро и мисс Марпл.

Но я, похоже, отвлекся, вернемся к нашему герою. О раннем периоде жизни Александра Бековича Черкасского известно немногое. Сейчас у кабардинских краеведов принята красивая версия, очень похожая на историю «Арапа Петра Великого». Мол, по семейным преданиям, Жансох еще мальчишкой сидел в аманатах в Азове, откуда его и освободили русские войска, а Петр, заприметив смышленого парнишку, отдал его на воспитание своему «дядьке». По другим сведениям — он в юности был тайно похищен русскими у отца, кабардинского князя, и, опять-таки, взят в дом Бориса Алексеевича Голицына. По третьим — юный Александр с отцом бежали в Россию от преследований персидского шаха, собиравшегося взять жену кабардинского бека в свой гарем.

На самом деле никаких достоверных сведений о юных годах Бековича просто не существует. Первое документальное сообщение о нашем герое относится уже к 1694 году, когда Александр Черкасский был зачислен прапорщиком в Преображенский полк. Документы свидетельствуют, что Бекович действительно воспитывался в семье Голицына вместе с молодыми князьями, женился на Марфе Голицыной — по отзывам современников, одной из красивейших женщин своего времени — и ездил по учебной части за границу и по дипломатической — в Кабарду. Во время этой поездки он, судя по всему, восстановил отношения с семьей, а после Кубанского похода, в котором воевал под началом казанского губернатора Петра Апраксина — подал царю записку с проектом присоединения к России Северного Кавказа.

Есть еще описание внешности Бековича-Черкасского, довольно раннее: секретарь посла австрийского императора записал свои впечатления от приема у Голицына: «С целью блеснуть своим гостеприимством, он приказал двум своим сыновьям прислуживать … господину послу; к ним присоединил молодого черкесского князя, недавно еще похищенного тайно у своих родителей… В выражении лиц Голицыных видна скромность, в чертах же черкеса — благородство и твердость духа, обличающие воина по происхождению».

Да, и последнее — для понимания. Наш Александр был основателем довольно известного дворянского рода Бековичей-Черкасских, давшего России немало славных имен. Но у него самого «Бекович» было не частью фамилии, а отчеством, взятым от «титула» отца: «сын бека»=«Бекович». В тогдашних документах нашего героя так и именовали: «князь Александр Беков сын Черкасский». И только потом, после его смерти, влиятельнейший клан князей Черкасских, выехавших на Русь еще с женой Ивана Грозного Марией Темрюковной, не пожелал терпеть в «однофамильцах» всяких выскочек и настоял на двойной фамилии конкурентов.

Васильев Федор Андреевич. Портрет князя Александра Бековича-Черкасского. 1710-е гг.

Вот, собственно, и все, что известно об Александре Бековиче Черкасском до того момента, как царь Петр поручил ему выполнение дерзкого проекта. Но не только ему, впрочем. Верный принципу всех радетельных властителей, яйца в одну корзину Петр не складывал, поэтому к золотым приискам должны были отправиться две экспедиции, причем выходили они с разных сторон — одна из Астрахани, другая из Сибири.

Грех был бы не воспользоваться предложением губернатора Гагарина, предложившего взять обеспечение экспедиции «на свой кошт», поэтому первая команда должна была выступить из Тобольска, и, поднявшись по Иртышу до Ямышева озера, заложить там крепость, а следующей весной идти на поиски города «Иркеня» и захватить его.

Вторая, во главе с Черкасским, должна была добираться к Яркенду с берега Каспийского моря через Великую Бухарию, то есть западный Туркестан.

Таким образом, план императора был обречен с самого начала.

Потому, что «привязка к местности» была сделана по принципу «Где мой дом, где Кура?». Город Яркенд, как я уже говорил, расположен в Малой Бухарии, то есть в Кашгарии, Восточном (он же Китайский) Туркестане. Стоит он на речке Яркенд-Дарье — сравнительно небольшой речушке, стекающей с гор. Золото в ней действительно добывали, вот только приплыть к нему ни по Иртышу, ни по Аму-Дарье невозможно. Даже если не учитывать расстояния, которые пришлось бы преодолевать экспедициям, Бухгольцу преградил бы путь Тянь-Шанский хребет, а Черкасскому — Памир.

Самое смешное — в то время Российская новорожденная империя располагала всеми данными, прекрасно демонстрирующими нелепицу этого плана в стиле «он шел на Одессу, а вышел к Херсону». Очевидно, на решение Петра сильно повлияли традиции европейской картографии. Он не знал про Аральское море потому, что Европа в то время была убеждена — Аму-Дарья впадает в Каспийское море, и на всех европейских картах, которыми, в основном, и пользовался Петр, устье этой великой азиатской реки было исключительно там.

Меж тем, в распоряжении русских уже была карта, составленная переводчиком Посольского приказа Андреем Виниусом в конце XVII века, где прекрасно разведены и Сыр-Дарья, и Аму-Дарья, и обе они, как и положено, впадают в Аральское море. И не только карта Виниуса. Была великолепная «Чертежная книга всей Сибири», составленная — сюрприз! — по личному распоряжению Петра в 1701 году боярским сыном Семеном Ремезовым, где мало того, что обе Дарьи впадали в Арал, так еще и город Яркенд был обозначен. Обозначен совершенно правильно — «град Еркеть» на этой карте находится в бассейне «реки Еркеть», а не Аму-Дарьи.

Фрагмент карты Ремезова

Наконец, как выяснилось во время следствия по итогам этой авантюры, изрядное количество сибирских купцов (пусть и мусульманских) торговали с Яркендом и вполне адекватно описывали его расположение.

Почему все эти сведения не были приняты в расчет при планировании операции — можно только гадать. Скорее всего, свою роль сыграл извечный наш бардак. Купцов опросить забыли — не до этого, золотом пахнет! — а карты куда-нибудь сунули, не удосужившись толком с ними ознакомиться. А то и просто потеряли, как это случилось, например, со «скасками» Семена Дежнева, из-за чего Берингов пролив нам пришлось переоткрывать заново, или с картами самого Черкасского, которые так надежно потеряли, что нашлись они только два с половиной века спустя. Все же в спешке, все второпях, ну а когда уже царь-батюшка решил — что поделать? Переигрывать уже никто не будет.

В общем, герой наш получил предписание, состоящее из нескольких пунктов. Приведу его целиком, оно короткое:

«Указ капитану порутчику от лейб-гвардии господину князю Черкасскому 29 мая 1714 году:

1. Ехать ему в Астрахань, а прежде заехать в Казань и объявить губернатору о своем деле, дабы людей, судов и протчего, что к сему надлежит, ему дали, а именно: 1500 человек с надлежащими судами, провиантом и протчим, также на всякие дачи взять денег 5000 рублев.

2. Взять тех людей, ехать от Астрахани возле левого берегу до такого места, где просил хивинской посол, чтоб нам построить город.

3. А как на то место приедет, то проведывать о Дарье реке тамошными жителями тайно и с ними посланными, а потом и самому ехать возле того левого берега и до самой персицкой границы, а разглашать, будто то место неудобно к поселению и для того поехал искать кое удобнее.

4. Взять из Астрахани для сего пути морских нескольких человек и делать карту, как берегу морскому, так и рекам и пристанищам.

5. А когда, с помощию божиею найдет оную реку, то послать вверх проведать по оной, а на устье зделать крепость небольшую, ежели возможе от налету тамошних народов держана быть могла 4 или 6 стами. Буде же таким малым числом удержатца не может или время будет позно или иное какое препятие…

6. Провианту взять довольство для всякого случая, пушек железных 6 или 7, для того ежели построят шанец, чтоб в нем оставить.

7. О призыве горных народов прилагаетса при сем сенату указ, дабы в том учинили по вашему предложению».[15]

В принципе, все понятно. Взять в Казани людишек, добраться по берегу к старому руслу Дарьи, сказать, что место неудобное, разведать берег Каспия до персидской границы, а если повезет, и новое устье Дарьи сыщется раньше персидской границы — отправить вверх по течению разведчиков, а самому ставить в устье крепость. Ну и чтобы приободрить отправляемого на подвиг — царь сообщал Бековичу, что записка его о присоединении кабардинцев уже отправлена в Сенат для выработки мер по реализации этой похвальной инициативы.

Все, машина запущена, шестеренки закрутились. Александр Бекович-Черкасский, естественно, был не в таком ранге и не в тех чинах, чтобы вершить этот масштабный проект единолично. Поэтому «куратором» к нему приставили большого человека, президента Адмиралтейств-коллегий, адмирала Федора Апраксина, которому Бекович должен был докладывать обо всем важном.

Федор Матвеевич Апраксин. Портрет кисти Иоганна Готфрида Таннауэра.

Ждать было больше нечего, и Александр Бекович отправился совершать подвиг.

Глава 3

В поисках старицы

Так Александр Бекович Черкасский стал одним из первых наших Игроков, и уж точно — первым Игроком с практически неограниченными полномочиями. Естественно, молодой человек прекрасно понимал, что его будущее полностью зависит от того, сможет ли он выполнить задачу, поставленную Петром. Поэтому за дело взялся рьяно.

13 августа 1714 года он прибывает в Казань, и, явившись к губернатору Петру Самойловичу Салтыкову, всесильному правителю «околокочевой» России, вручает ему решкрипт о своих полномочиях. После чего требует собрать полторы тысячи бойцов и много денег. Пять тысяч рублей ему были выделены, людей же так быстро собрать не было возможности, поэтому Бекович, не дожидаясь конца сборов, велит по готовности отправить его будущее войско в Астрахань, а сам отбывает туда, не проведя в Казани и трех дней — 16 августа.

В Астрахани же начинаются первые проблемы — ни одного годного для морского путешествия судна там не оказалось, только рыбачьи да купеческие посудины. Флот для экспедиции нужно было строить с нуля, этим Бекович и занимается всю осень. Но отнюдь не только судостроением были заняты помыслы царского эмиссара. В Игре информация частенько значит не меньше, чем воинская сила, а Александр Бекович, к его чести, хорошо это понимал. Он вообще был неплохим Игроком, этот горец, ставший мореплавателем, по крайней мере, демонстрировал очень неплохие задатки. Едва прибыв в Астрахань, он начинает собирать информацию, и меньше чем через две недели после прибытия, 1 сентября, уже отправляет в центр первое донесение. В письме президенту Адмиралтейств-коллегий адмиралу Федору Матвеевичу Апраксину (только что одержавшему первую в истории России морскую победу русского флота — разгром шведской флотилии у мыса Гангут) он писал:

«О себе Вам, моему государю, доношу: в приезд свой в Астрахань осведомился чрез жителей астраханских о реке Дарья, откуды течет, где падает устьем. Сыскал таких людей, которые знают оную реку, называют Аму-Дарья, сказывают, что не малая река, берется вершиною от Индеи, течет бухарскою землею и хивинскою, падает в озеро, названием Аранское[16] море, которое имеет расстояния от Каспийского моря 14 дней ходу; иные сказывают, будто малый проток есть из озера в море Каспийское, только такого человека нет, который видел; сказывают, что слышали. Для лутчаго уверения поеду сам и буду свидетельствовать морем. И от моря, сказывают, ни один человек не бывал николи в тех местах, где мне повелено ехать, однако, буде воля творца всех, принужден [туда] ехать.

Доведывался от здешних жителей о материи, о чем имеем старании,[17] подлинного известия не получил; сказывают, что в бухарской земле есть близ реки Аму, только подлинного свидетеля нет, кто б сам видел оное место, того ради послал тайно верх по реке Аму, которая названием Дарьею-рекою, велел подлинно осведомиться. Також-де послал по озеру, где пала Аму-река, велел осмотреть, каким местом пала в озеро, есть ли из озера проток в Каспийское море. Доколе возвратятся оные посланные, сам буду ездить по морю проведывать пристани и реки, какие пали в море, как мне указ повелевает.

Князь Александр Черкасский».

Чуть ниже — дописка: «Во известие вам доношу: хана хивинского, от которого ныне был посол у царского величества, оного хана хивинцы, взбунтовав, убили и на ево место другова ханом учинили».[18]

Можно только удивляться кипучей активности кабардинца. За полторы, практически, недели, он уже успел организовать постройку флота, собрать абсолютно верную информацию, которая вскрыла важные ошибки в планировании экспедиции. Мало того — за эти считанные дни Черкасский успеть найти, завербовать и отправить в Хиву, Бухару и к Аральскому морю свою агентуру. Как минимум двое из посланных оказались очень толковыми шпионами, но об этом чуть позже.

Что касается приписки, то, действительно, свистопляска на хивинском престоле продолжалась. Муса-хан, в русских источниках именуемый «Адгер Магмет Багадур», от которого и прибыл к нам вышеупомянутый разговорчивый посол Ашур-бек, был убит заговорщиками, и на престоле воцарился Ширгази-хан. Он был уже третьим правителем Хивы с момента начала этой истории, что лучше всего подтверждало мнение Петра о неладах в хивинском царстве-государстве. Посла Ашур-бека, кстати, Бекович обнаружил там же, в Астрахани — бедный награжденный хивинец не особенно спешил на родину, где к власти пришла вражеская группировка. От него, скорее всего, петровский эмиссар и получил информацию о хивинском дворцовом перевороте. Наградные пушки Бекович у посла отобрал — нечего их отдавать невесть кому, самим пригодятся. Да и послу, подумав, велел сидеть в Астрахани, ожидать царской воли, чему тот, думается, был только рад.

Наконец, поздней осенью суда для морского похода были достроены. 7 ноября флотилия из 2 шхун, 27 морских стругов и одной бусы,[19] на которых разместилось все войско Бековича — почти 2000 человек, вышла в море. Флот, как и наказал Петр, двинулся по левому берегу по направлению ко второму российскому форпосту на Каспии — столице яицких казаков городку Гурьеву. Но в данном случае неуемность и горячность Бековича сослужила дурную службу — на полпути флотилия была затерта льдами и пристать к берегу оказалось невозможно. Почти месяц они дрейфовали по морю, наконец, потеряв 4 судна, в начале декабря флот смог вернуться в Астрахань. Зимний Каспий, как выяснилось, не лучшее место для морских экспедиций. Надо было ждать весны. Вынужденное зимнее безделье, похоже, сильно тяготило князя. Кроме того, ему нужны были верные люди, на которых он мог бы полностью положиться. В декабре он пишет в Казань Салтыкову с просьбой отправить к нему весной 500 яицких казаков, велит строить 20 новых бригантин и уезжает на родину, в Кабарду. Вернулся Бекович уже ближе к весне с небольшим отрядом кабардинцев, в числе которых были и его братья.

Первое плавание оказалось неудачным, но Бекович прекрасно понимал — идти вслепую нельзя, а реальное положение дел в Астрахани не узнать — его можно разведать только на месте. Посуху туда не дойти, значит, нужна морская экспедиция. Во что бы то ни стало нужна.

Экспедиции, организованные русским правительством

Вторую попытку выйти в море сделали 20 апреля 1715 года. В этот день в море вышла флотилия из 20 новых бригантин, на флагмане «Святой Петр» шел Бекович, в поход с ним отправилось полторы тысячи человек. До Гурьева дошли благополучно, здесь Бековича уже ожидала отряженная Салтыковым полутысяча яицких казаков. К сожалению, с ними вышла незадача — Бекович, похоже, собирался отправить их, двигаясь сушей исследовать берег, но места там были совершенно гибельные, в чем вскоре убедился и сам князь. Если бы не помощь туркменских племен, экспедиции пришлось бы солоно, не случайно по возвращении Бекович докладывал Апраксину: «ежели б милостивый бог не умилосердил оных народов к нам, не безбеден был бы живот[20] наш, понеже, мой милостивый государь, места, где мы имели путь наш в великих в страхах, на миль 60 безмерно крутые горы каменные, а иначе рещи[21] вутес-камень; не токмо среднему судну пристать, но и малому неможно, и некоторые суда потеряли, а людей отспасал, по се время за помощию божиею вкупе невредимы».[22] И действительно, известный исследователь Каспия Григорий Карелин писал об этих местах в середине XIX века:

«Грунт каменистый и якорные стоянки при западных ветрах гибельны. Только гибельный случай может занести сюда на смерть или тяжелую неволю[23]».

В общем, идти сушей было никак невозможно, и казакам, похоже, удалось убедить в этом Бековича; разместить же эту кавалерию на судах нечего было и думать. Поразмыслив, начальник экспедиции распустил казачью вольницу по домам, сам же с пехотой поплыл дальше — к тому самому торговому мысу Тюб-Карагану, где впервые появился Ходжа-Нефес.

Здесь у Бековича была назначена встреча с большим человеком — предводителем местных туркменских вождей султаном Сайдали, который, собственно, и отправил год назад Ходжу-Нефеса к русским. Доверие внушало еще и то обстоятельство, что Сайдали признавал власть калмыцкого хана Аюки, который, как мы помним, был русским подданным.

На этой встрече крещеный кабардинец снова встретился со старым знакомцем — когда он попросил у туркменов проводника, в помощь к нему отрядили все того же Ходжу-Нефеса, заявив, что он будет с русскими до конца. Сайдали подтвердил русскому князю, что повернуть Аму-Дарью в Каспий вполне возможно, для этого следует только разрушить ту самую злосчастную плотину и прорыть канал примерно 20 верст длиной. А чтобы у русского вождя не осталось сомнений, туркменские лидеры предложили русским отправить небольшую рекогносцировочную партию, которой Ходжа-Нефес все покажет на месте.

Разведку Бекович поручил двум астраханским дворянам — Николаю Федорову и Ивану Званскому. Кроме них и Нефеса, небольшой отряд составили трое неназванных астраханцев, толмач Тоймасу и двое туркмен. Основная экспедиция должна была отправиться дальше по побережью и ждать возвращения разведки в заливе Кызыл-Су, Красная вода.

Ну что — наш герой пока очень неплохо справляется с царским поручением. Флотилия создана, морские плавания начались, а отправленный отряд вскоре должен был принести ответ на самый главный вопрос — возможно ли действительно повернуть воды Аму-Дарьи в Каспий?

К низовьям Аму-Дарьи в поисках плотины разведчики отправились на верблюдах по старой туркменской караванной дороге, ведущей к Хиве. Через 17 дней они практически дошли до места, до реки оставалось, по словам проводника, версты две. Здесь, в урочище Карагачи, туркмены и показали им пресловутую запруду — земляной вал около метра высотой, шириной метров шесть и тянущийся больше чем на пять верст. Убедив русских, что это и есть перекрывшая течение Аму плотина, Ходжа-Нефес повел небольшой отряд к следующей точке — тому самому прежнему руслу Аму-Дарьи, к которому и придется, в случае надобности, копать канал.

И здесь не обманули — как и обещали, примерно через 20 верст по степи они вышли к явному сухому руслу реки, вдоль которого и двинулись. Шли три дня, и за это время Федоров и Званский смогли доподлинно убедиться, что когда-то в этих выжженных солнцем местах кипела жизнь — по обеим сторонам русла небольшой отряд постоянно натыкался на «старинные жилища, мазанки, и городки пустые, и знатно-де в том долу наперед сего вода бывала, потому что из того долу на пашни и к жилищам проведены были копаные каналы».[24]

Возле урочища Атай Ибраим проводник Ходжа-Нефес остановил караван и сказал, что дальше идти нельзя — здесь начинается территория враждебных кочевых племен, и с немногочисленной группой разведчиков может случиться что угодно. Астраханцы не стали испытывать судьбу и, ведомые туркменами, двинулись окольными тропами к Красноводскому заливу, где их ждал Черкасский. Обратный путь занял две недели.

Пока сухопутная разведка проверяла показания туркмен, флотилия Бековича, следуя вдоль каспийского берега, искала — где же раньше Аму впадала в море. Старое устье начальник экспедиции нашел там, где и подсказали туркмены — в Балханском заливе, расположенном в восточной части залива Кызыл-Су.

Когда же разведка вернулась, Бекович, внимательно выслушав все доклады, посмотрев топографическую съемку, и, отпустив Ходжу-Нефеса домой, все-таки засомневался. Как не крути, а полностью весь путь от плотины к побережью экспедиция не проследила. Поэтому была отправлена вторая разведка — на сей раз во главе с астраханским дворянином Алексеем Тараковским. Ей была поставлена задача — двигаясь от берега Каспия, добраться до того самого урочища Атай Ибраим, где отряд Федорова и Званского свернул с русла. Но и тут повторилась та же самая история — в какой-то момент проводники-туркмены заупрямились и наотрез отказались идти дальше, уверяя, что никакой необходимости в этом нет — русло совершенно точно то же самое, двух таких больших рек в такой близости просто быть не может, поэтому идти до конца по враждебных землям нет никакого смысла. Меж тем в Степи неспокойно, и если «урусам» так неймется отправиться или на тот свет или в рабство, то они могут отправляться дальше одни. А им, нормальным людям, пока еще собственная жизнь дорога. Туркмены не врали, в степи действительно шла настоящая война, но об этом позже.

В общем, отряд Тараковского тоже вернулся с полдороги, но Бекович даже не сильно им и пенял — он уже окончательно уверился, что все-таки нашел старое русло Аму-Дарьи, и, значит, первая часть царского задания выполнена, причем выполнена очень успешно. Весь маршрут, пройденный двумя отрядами по суше, был нанесен на карты, были также произведены съемки неизвестного до сей поры побережья Каспийского моря. Экспедиция погрузилась на суда, но поплыли они не на север, в Астрахань, а на юг.

Зачем?

Затем, что в царском «решкрипте» предписывалось исследовать побережье до самой персидской границы, а противиться воле первого русского императора было чревато серьезными неприятностями. Съемки береговой полосы Каспия были доведены Черкасским до Астрабадского залива, таким образом, он исследовал все восточное побережье Каспийского моря, полностью. И лишь после этого повернул назад, к российским берегам.

16 октября 1715 года после полугодового отсутствия, экспедиция Бековича вернулась в Астрахань.

Это действительно был блестяще проведенный рейд, а наш герой, похоже, и впрямь был моряком от бога. Исследователи до сих пор удивляются, как ему удалось — при тогдашних навигационных средствах и на тогдашних судах вернуться в Астрахань, не потеряв ни одного человека. Достаточно вспомнить, например, как через полвека после Бековича восточное побережье Каспия исследовала экспедиция капитана Токмачева. Тогда цинга выкосила едва ли не половину личного состава, людские потери были огромными, а самого Токмачева на пристань выносили на носилках — настолько он ослабел от болезни.

Так или иначе, полдела было сделано. В 20-х числах октября Петр получил подробное донесение Черкасского о том, что царский указ выполнен, и старое русло Аму-Дарьи найдено. К известию была приложена составленная кабардинцем карта Каспийского моря. 27 октября Бекович получает ответ от президента (чуть было не написал — «резидента») Адмиралтейств-коллегий Федора Апраксина о том, что «царское величество трудами вашими зело доволен». Однако Петра, как, похоже, и самого Бековича, все-таки беспокоила недовыясненность вопроса о русле и плотине. Поэтому Бековичу предписывается «с божиею помощью прилагать свой труд и чрез тамошние народы как возможно домогатца подлинного известия, далеко ль от устья той реки заплота[25]». Расспросы Бекович наверняка продолжил, но его вскоре отвлекло еще одно важное дело.

Глава 4

Степная война

Туркмены не врали — в прикаспийских степях действительно шла война. И к этой войне наш герой имел непосредственное отношение. Не забыли, как в 1711 году Александр Бекович, закончив заграничное обучение и вернувшись в Россию, ездил с дипломатическим поручением в родную Кабарду? Настал черед вспомнить — зачем тогда Петру понадобилась помощь кабардинцев.

Дело в том, что на Кубани в то время правителем был Бахты-Гирей — формально являвшийся наместником (сераскиром) крымского хана и его сюзерена — турецкого султана. Фактически же, из-за слабости ханской власти и постоянных раздоров в Бахчисарае, Бахты безраздельно правил кубанскими степями и населявшими их ногайцами. Нраву этот витязь был крутого и безбашенного, за что и получил прозвище «Дели-Султан» — то есть «буйный, бешеный султан». Кстати, императора всероссийского в тех местах звали «Дели-Петро» — переведете сами. При подобном характере правителя стоит ли удивляться, что ногаи «шалили» постоянно и однажды терпение у русских властей лопнуло? А тут еще и повод подходящий подвернулся.

9 ноября 1710 года Турция объявила войну России, а в феврале следующего года десятитысячное войско ногаев перешло Дон и устремились на помощь крымскому хану, вторгшемуся на Украину. Вот тут Петр и собрался воспользоваться этим обстоятельством, чтобы решить ногайский вопрос раз и навсегда. В 1711 году состоялся карательный рейд на Кубань российских войск под командованием казанского губернатора Петра Матвеевича Апраксина — старшего брата «куратора» экспедиции Бековича. К рейду привлекли и калмыков, хан Аюка отправил в помощь Апраксину 20 тысяч воинов, которые прошлись тогда по Кубани огнем и мечом, вырезая ногайские улусы «для самаго оскудения». Вот тогда-то огромную помощь русским и оказали распропагандированные Бековичем кабардинцы. Они преградили путь срочно повернувшим домой отрядам нурадин-султана,[26] несколько месяцев назад ушедшим вместе с крымским ханом на Украину. Поэтому помощь вырезаемым на Кубани ногайцам так и не пришла.

Узнавшие о приближении калмыков, оставшиеся дома ногайцы начали переправляться через Кубань в горы, где «над ними поисков чинить невозможно». Тогда Апраксин-старший «калмыцким войскам дал волю итти на кубанцев вперед, которые сколько их, кубанцев, на обеих сторонах реки Кубани найти могли, всех перерубили, а жен и детей их многие тысячи побрали в полон, а лошадей и скота их отогнали весьма великое множество». Василий Бакунин, один из первых наших востоковедов, полевых этнографов и полевых же Игроков в Большой игре,[28] знал, о чем писал. Действительно, в ходе этого рейда более 16 тыс. кубанских ногайцев было убито и около 22 тыс. взято в плен калмыками. Кроме того, их военная добыча составила 2 тыс. голов верблюдов, 40 тыс. лошадей, почти 200 тыс. голов крупного рогатого скота. В целом же, в результате похода Апраксина Прикубанье едва не превратилось в пустыню.

Потерпевший унизительное поражение Бахты-Гирей, естественно, жаждал мести, причем ярился так сильно, что полностью оправдал прозвище Дели-Султан. Но ждать он умел, иначе не был бы вождем, и лишь в 1715 году решил, что час мести настал.

Сначала он попытался сквитаться с русскими, и во главе многотысячного войска пошел в набег на русские земли. Казалось, ногайцы поймали фарт, мститель дошел до самой Казани, взял богатую добычу и хороший полон — 7 тыс. пленных. Но дальше ногайцу не повезло — в погоню бросился полковник Шварц. Это был давно осевший в России немец, изрядно обрусевший профессиональный вояка, продававший свою шпагу московитам уже 18 лет. С крохотным, в сравнении с ногайцами, отрядом из 600 драгун, навербованных из шведских пленных, он настиг «буйного султана» в 40 верстах от Казани. И здесь драгуны показали, чего стоит передовая европейская военная наука — после ловкого маневра ногайское войско оказалось под огнем пушек, и степняков буквально выкосили картечью. Кубанцы бежали, бросив русских пленных, полторы тысячи лошадей, потеряв многих бойцов пленными и убитыми. В плен попал и сын Бахты-Гирея, которого Шварц тут же распорядился повесить — в назидание дерзкому отцу.

Но Дели-Султан не угомонился. Зимой этого же года он явился с 30-тысячным войском в астраханские степи и ударил по кочевьям калмыков. Этот дерзкий рейд ошарашил степняков своей неожиданностью — никто и помыслить не мог, что Бахты-Гирей осмелится устроить новый набег всего через пару месяцев после постыдного поражения. Калмыки просто не успели оказать сопротивления, и, имея трехкратное превосходство в силах, кубанец легко одолел старого врага, перебив при этом около трех тысяч воинов Аюки.

Калмыцкий хан вынужден был бросить кибитки и вместе с женой и малым отрядом бежал к русским. В Астрахань. Под защиту штыков отряда Бековича, который был самым крупным и боеспособным воинским подразделением в Астрахани.

На помощь Аюке губернатор Астрахани Чириков и князь Черкасский вывели трехтысячное регулярное войско, которое встало лагерем возле речки Богды. Это была огромная, по степным меркам, сила — вспомните, что натворил Шварц всего с полутысячей драгун. Когда мимо пошли возвращающиеся на родную Кубань ногайцы, русские продолжали стоять, ничего не предпринимая. Аюка кинулся к Бековичу — он прекрасно понимал, чьи воины составляли большинство русского войска, да и полномочия кабардинца были куда шире губернаторских — и умолял князя ударить по степнякам. Но Бекович в ответ заявил калмыку, что без царского указа не может начинать войну. Он охраняет Аюку и никому не даст тронуть калмыцкого хана — большего от него не просите. А охранять вас, почтенный Аюка, мы будем всегда и после этого досадного случая — будем охранять еще лучше. И действительно, именно после этого эпизода в личной охране Аюки появился отряд драгун под начальством стольника Дмитрия Бахметева.

Но Аюке тогда, думается, было глубоко плевать на собственную безопасность. Старик был воином до мозга костей, и сейчас его заботила не своя шкура, а унижение, которое он испытывал, глядя как его главные враги — ногайцы уходят неотомщенными, целыми, веселыми и с добычей.

А Бахты-Гирей беспрепятственно ушел на юг, уводя с собой, кроме пленных и добычи, еще и 1220 кибиток подчиненных Аюке юртовских татар, а также ногайцев, подчинившихся было Аюке и кочевавших в низовьях Волги — около 1 тыс. кибиток. Вслед за ним из аюкиных владений на Кубань ушли все едисанцы[29] и джембуйлуковцы[30] в количестве 10 тысяч кибиток. В общем, после этого налета население обезлюдевших после недавней резни земель Бахты-Гирея выросло более чем на 60 тыс. человек.[31]

Почему Бекович так поступил — мы можем только гадать. Скорее всего, не хотел из-за обычных степных разборок ставить под удар свой отряд. Накануне неминуемого, как стало понятно, похода в Хиву каждый боец был на вес золота. Вполне возможно (по крайней мере, калмыки были убеждены, что причина именно в этом), свою роль сыграла кавказская солидарность. В конце концов, ногайцы были ближайшими соседями и частыми союзниками кабардинцев, и проливать их кровь из-за каких-то язычников (русских в этом набеге Дели-Султан предусмотрительно не трогал) Бековичу не хотелось.

Так или иначе, на этом все и завершилось, ногайцы ушли в свои кочевья, а Бекович, закончив расспрашивать местных о злополучной плотине, вскоре уехал в столицу на личную аудиенцию у Петра, и, наверное, даже позабыл этот мелкий эпизод в бесконечной степной войне.

Вот только Аюка не забыл ничего. У старого калмыка, прожившего по тем временам почти мафусаилов век (он умер на девятом десятке), память была очень долгой.

Когда через два года Бахты-Гирей ударил по Пензенскому и Симбирскому уездам и увел в полон несколько тысяч невольников, тамошние начальники пеняли Аюке — почему же он беспрепятственно пропустил ногайцев? На что старый волк не без усмешки ответил, «он не может сделать сего без указа, так как некогда Бекович не смел без Царскаго повеления стрелять в Кубанских Татар, когда они грабили Калмыков под Астраханью».[32]

И если бы месть Аюки ограничилась только этим…

Глава 5

Самая короткая — о струсах и казеариусах

Предварительная фаза экспедиции Бековича завершилась. Разведка закончена, пора приступать к действиям. Бековича вызывают к Петру. В январе 1716 года он прибывает в Москву к помазаннику божьему, но узнает, что император отбыл в Ригу. Бекович едет в Ригу, но лишь для того, чтобы узнать, что царь в Либаве — городе, который сегодня называется Лиепая. В Либаве, наконец, эти догонялки завершились — встреча состоялась 12 или 13 февраля.

Бекович подал царю подробную записку, которую дополнил на словах, и Петр, судя по всему, докладом остался весьма доволен. По крайней мере, чин капитана он присвоил Бековичу тут же, на аудиенции. И здесь же написал ему новую инструкцию — что делать дальше, знаменитые «13 петровских пунктов».

План у царя был такой. Во-первых, рядом с найденным бывшим устьем Аму-Дарьи надо возвести крепость с гарнизоном в две тысячи человек. Бековичу же от старого устья отправляться с войском в 4 тысячи человек к хивинскому хану, по пути подробно осматривая устье, а так же перегораживающую реку плотину. Возле плотины там, где сейчас течет Аму, если будет возможность, поставить вторую крепость. К этой крепости из Гурьева отправить войско, состоящее из полутора тысяч яицких казаков, полтысячи гребенских казаков и драгунской сотни во главе с хорошим командиром. Они и должны будут разрушить плотину и отвести Аму-Дарью в старое русло. Для этого с экспедицией посылались двое инженеров «из учеников Куломовых[33]».

Хивинского хана Бекович должен был склонить к подданству, предложив ему предоставить сильный отряд личной охраны из профессиональных русских военных, что навсегда устранит бесконечную череду постоянных дворцовых переворотов.

Было и неприятное известие — у Бековича появился конкурент. Петр решил, что Александру по горло хватит дел и в среднеазиатских княжествах, поэтому для экспедиции в Индию отправил с Бековичем другого своего любимца. Бековичу надлежало договориться с ханом о двух экспедициях. Сначала отправить хивинских людей вверх по Сыр-Дарье в город Яркенд, усилив эту экспедицию двумя русскими. А вот вторую экспедицию отправить по Аму-Дарье в Индию, и возглавить ее должен «особенный» человек, действующий под видом купца. Он должен был идти вверх по Аму сколько возможно, а дальше пробираться в Индию сушей, тщательно фиксируя путь.

Начальником разведывательного отряда в Индию Петр назначил еще одного моряка — поручика Александра Кожина. Этот выпускник Московской Школы Навигацких и Математических наук, располагавшейся в знаменитой Сухаревой башне, обратил на себя внимание царя в 1715 году, когда описал часть побережья Финского залива. Морскому офицеру купцом прикидываться, конечно же, сложновато, поэтому Кожину придали для достоверности двух настоящих купцов, только «чтоб оные были не стары».

Бекович же должен, после хивинского хана, привести в русское подданство еще и бухарского хана — тем же способом с выделением личной гвардии, «ибо и там тако ж ханы бедствуют от подданных». Бекович получил царские «грамоты к обеим ханам, также купчине к ханам же и к Моголу[34]».

Во время этой аудиенции, кстати, Бекович и передал Петру карту Каспийского моря, собственноручно составленную после возвращения из экспедиций. Карту эту Петр I продемонстрировал французским академикам в следующем, 1717 году во время визита в Париж, где она произвела настоящий фурор. Эта демонстрация немало способствовала тому, что 22 декабря 1717 года, через полгода после отъезда Петра из Парижа, царя официально избрали членом Академии. Впоследствии карта, как я уже говорил, пропала, и числилась «в нетях» более двух веков, пока ее на обнаружила Екатерина Княжецкая.

Карта Каспийского моря Александра Бековича Черкасского

Получив предписания от царя, Бекович должен был немедленно отправляться в Сенат и «по сим пунктам господам сенату с лутчаю ревностью сие дело как наискоряя отправить, понеже зело нужно».

По сути, Бекович получал неограниченные полномочия, что вскоре и подтвердилось — князь уже 4 марта прибыл в Петербург и явился в Сенат. И никакого хождения по коридорам и кабинетам — все указания по подготовке экспедиции, содержащиеся в этих 13 пунктах, были выполнены с невиданной для России быстротой и исполнительностью. Заехав ненадолго в Москву и Казань, в середине весны Бекович прибывает в Астрахань.

Чуть иначе получилось с поручиком Кожиным. Получив назначение в начальники «индийской» разведывательной экспедиции, первым же заданием Александр Иванович был поставлен в тупик — ему выделили пять тысяч рублей на закупку товаров и тысячу на провоз. Провести-то можно, а вот что закупать? Никто, наверное, во всей России-матушке в той «Индеи» отродясь не был, и какой товар там потребен — даже не догадывается. Но тут Кожину несказанно повезло, таких совпадений просто не бывает.

Буквально через неделю после аудиенции Бековича у Петра в канцелярии Сената появился странный мужчина средних лет. Назвался он Андреем Семеновым, «человеком рижского обер-инспектора Исаева». Загорелый незнакомец заявил, что больше двадцати лет назад, в 1695 году, пятнадцатилетним мальчиком он служил у московского купца Семена Мартыновича Маленького и вместе с ним отправился в экспедицию в Индию. До Индии посольство все-таки добралось, но из всего состава экспедиции назад вернулся только он. Странный человек не врал — торговая экспедиция Маленького и Аникеева была второй известной нам успешной попыткой русских людей добраться до Индии. Первая, естественно — Афанасия Никитина. Но о Маленьком, если позволите, чуть позже.

Естественно, первое, что спросили замученные Кожиным (царя-императора предписание! не выполнить нельзя!) канцеляристы у Андрея Семенова — какие товары нужны в Индии. Бывалый человек посоветовал накупить юфть красную, тонкие сукна из Европы и «рыбью кость» — моржовый клык.

Счастливый Кожин повелел двум прикомандированным к нему купцам «нестарых лет» закупить продукцию и доставить товары в Астрахань, а сам двинулся туда налегке. В дороге его настигло письмо чрезвычайной важности — личное послание Императора Всероссийского Петра Алексеевича.

Как выяснилось, через полтора месяца после разговора самодержец вспомнил об одном чрезвычайно важном деле, которое он забыл поручить морскому поручику — и специально, самолично, своей богопомазанной рукой написал ему еще одно письмо. Кожин дрожащими руками вскрыл послание и прочел:

«Г. Кожин, когда будешь в Остиндии у Магола купи довольное число птиц больших всяких, а именно струсов, казеариусов и протчих, так же малых всяких родов, так же зверей всяких же родов, а больше малых всяких же родов, привези с собою бережно.

Из Данциха в 31 день Марта. Петр. 1716 г.[35]».

Прибывшего в Астрахань Кожина Бекович приставил к постройке новых судов (старые были или задействованы, или требовали ремонта). Ну а пока Кожин торит свой путь к «струсам и казеариусам», матерно лая подрядчиков и рабочих, мы можем спокойно поговорить о Маленьком и о хрустальной мечте русского человека — Индии.

Глава 6

За горами, за лесами, за широкими морями…

«Индия, о высокочтимый мой учитель, находится почти на самом краю земного диска и отделена от этого края безлюдными и неизведанными пустынями, ибо на восток от нее не живут ни звери, ни птицы. Индия — очень богатая страна, и богата она золотом, которое там не копают из земли, как в других странах, а неустанно, день и ночь, добывают особые, золотоносные муравьи, каждый из которых величиной почти с собаку…».

Думаю, не надо объяснять — откуда взята эта цитата. Как ни странно, по мнению наших предков, Хоттабыч подсказывал Вольке абсолютно точные сведения. Любой обалдуй знает про Индию (вернее, Ындею, как писали тогда) две вещи:

Это очень богатая страна,

В которую очень трудно попасть.

И это в самом деле так — по сравнению с другими азиатскими странами Индия была настоящей сокровищницей, из которой потом англичане выкачали огромные деньги, и она действительно практически неприступна. До революции Индостан публицисты любили описывать как «полуостров, который на самом деле остров». Дело в том, что Индия представляет собой естественную крепость, доступ к которой снизу закрывает море, а сверху — практически непроходимые горные системы. Брешь в этой естественной стене только одна, но об этом позже.

В общем, для наших предков Индия была хоть и далекой, но заветной мечтой. А уж когда туда с юга проникли «овладевшие морями» европейцы, желание найти удобный сухопутный путь в Индию только усилилось. Еще до Петра, в XVII веке русские цари сделали несколько попыток нащупать-таки заветную тропку — но не очень удачных.

Самое интересное, что пока русское государство слепым кутенком тыкалось в поисках пути в Индию, его поданные с Индией уже торговали. Только неофициально, без ведома государства, частным образом. И протоптанную тропку вовсе не стремились афишировать — понятие коммерческой тайны существовало во все времена. Я сейчас вовсе не о знаменитом Афанасии Никитине и его «Хождении за три моря». Последователи у него были и в поздние времена, просто об этом «гешефте» в Москве никто и не подозревал — в России и сейчас, и в прежние времена на окраинах творится много такого, о чем в центре и не подозревают.

Прознали об этих «хождениях» в принципе, случайно. В 1620 году было послано первое русское посольство в Бухару. Возглавил его Иван Данилович Хохлов — человек, которого без всяких скидок можно считать нашим первым Игроком, специализировавшимся на среднеазиатском направлении. У него была довольно бурная биография,[36] но я остановлюсь лишь на одном эпизоде. По дороге в Бухару посольство было задержано хивинским ханом. Ханские сыновья — головорезы еще те — сначала пытались отжать у русского посла подарки бухарскому хану, потом просто и незатейливо требовали таких же подарков папеньке, потом — ладно, пусть похуже, но папеньке и нам, потом уже просто — дай хоть что-нибудь. И рефреном ко всем просьбам шло: «А если не отдашь — зарежем, как Лаврентия Юдина!».

От ханычей Хохлов все-таки удачно откупился и прошел дальше. Но в процессе торга о размере отступного и выяснилась правда о Лаврентии Юдине. Как оказалось, это был русский купец несчастной судьбы, втайне от центральных властей торговавший с Бухарой и даже Индией. Однажды в 1603 году Юдин возвращался из очередной коммерческой командировки, пробыв «для торгу в Бухарех и в-Ындее 7 лет».

Но незадолго до его возвращения на город Ургенч, сегодня известный в основном как место рождения польской певицы Анны Герман, а тогда бывший столицей Хорезма, совершили набег буйные и не подчинявшиеся никому яицкие казаки во главе с атаманом Нечаем «Стареньким» Шацким. Город они захватили, обстоятельно пограбили, и вырезали около тысячи человек — причем первым пал какой-то мясник. Он не сориентировался в обстановке, принял казаков за свиту какого-то иноземного торговца и орал презренным кяфырам из своей лавки: «Грязь жрите, баранщики, армяне!». Сей эпизод наглядно свидетельствует о вреде ксенофобии, особенно в сочетании со слабым знанием этнографических реалий.

Но вернемся к казакам. Добычу они взяли богатую, одних женщин — больше тысячи, но потом, как обычно, разнежились, расслабились, загостились, и в обратный путь вышли поздно, проведя в городе целую неделю. Тут-то их и перехватил со своим войском хивинский хан Араб-Мухаммед. Казаки, сцепив телеги цепями, выстроили лагерь- «курень» (вагенбург) и держали в нем оборону без воды и пищи целых семь дней, после чего хивинцам все же удалось взять его штурмом. Сопротивлявшихся казаков изрубили, раненых и ослабевших увели в рабство. Когда же Араб-Мухаммед вернулся в разграбленный Ургенч, практически одновременно с ханом в город вошел уже почти дошедший до дому русский купец Юдин. Хан же, в расстройстве из-за того, «что казаки ему многую шкоту[37] учинили[38]», повелел неверного немедленно зарезать. Вот тебе и сходил человек «в Ындею».

Так или иначе, но ближе к середине XVII века русское правительство начинает активно работать на индийском направлении. В 1646 же году перед посольством Анисима Грибова, отправляющимся через Иран в Среднюю Азию — в Балх, Хиву и Бухару — ставится задача узнать, как удобнее ехать из Астрахани в «Ындейское царство». При чем здесь Иран? Помните, я говорил, что разрыв в горной цепи, защищавшей Индию с севера, только один? Так вот — единственные три ущелья, через которые в Индию могло вторгнуться большое войско, находятся на территории Афганистана, бывшего в то время персидской провинцией. Именно через эти естественные ворота и врывались в Индию все ее немногочисленные завоеватели, от легендарного Александра Македонского до великого Надир-шаха, который, правда, во времена похода Бековича еще только начинал свое восхождение к власти, будучи лихим полевым командиром в персидском Хоросане.

В общем, в том же 1646 году транзитом через Иран в Индию отправилось и первое официальное русское посольство, возглавляемое двумя купцами — казанцем Никитой Сыроежкиным и астраханцем Василием Тушкановым. Представителей двух самых «азиатских» городов России назначили, правда, не послами, а всего лишь «гонцами». Зато письмо с предложением установить дипломатические отношения им выдали самое настоящее, подписанное Алексеем Михайловичем с приложением Большой Государственной печати. Документ этот более чем любопытный, но цитировать целиком я его не буду — он весьма объемен. Но хотя бы от первой фразы не удержусь. Владыка православной Руси пишет мусульманскому падишаху Шах-Джахану. Как вы думаете, с чего он начнет? Именно! И оцените стиль — можно только посочувствовать русским переводчикам на татарский.

«Бога единаго, безначальнаго и бесконечнаго, невидимаго и неописаннаго, страшнаго и неприступнаго, превыше небес пребывающаго, живущаго во свете неприступнем, владущаго силами небесными и единым безсмертным словом премудрости своея, господем нашим Иисус Христом, видимая и невидимая вся сотворшаго, и животворящим и божественным духом вся оживляющего, и недреманным оком на землю призирающаго, и всяческая на ней устроящаго, и утешения благая всем человеком подавающаго, его же трепещут и боятца небесная и земная и преисподняя[39]».

Что же до самих «засланцев», то главным их заданием была, естественно, разведка индийских земель. «Тишайшего» царя интересовало все, список заданий был на несколько страниц: от «в которой вере индейской шах Джаган и его ближние люди и все его подданные в одной ли вере, в которой шах Джаган, или розных вер» до «и у воинских людей какой бой, огненной ли или лучной, и латы и доспехи и пансыри и шишаки и шеломы, и шапки железные на воинских людей в боях бывают ли».

Идти в Индию «Микита со товарищи» должны были через Персию, но вся подготовка оказалась втуне — в Индию их просто не пустили. Как докладывал царю русский посол в Персии князь Козловский: «И шахово величество царского величества гонца в-Ындею пропустить не велел, для того что меж индейскими и туркустанскими государи учинилась драка и ссоры в-ындейских украинных местех, авганские люди торговым людем учинили шкоты, иных людей побивают[40]». И действительно, русские «индийские гонцы» появились в Персии очень невовремя — пресловутый «шах Джаган» отнял у Бухары Балх и занял Хоросанскую область, Персия этому активно воспротивилась и началась война между персидским Шахом Аббасом и могольским императором Шах Джаханом. Пришлось Сыроежкину с Тушкановым расторговаться в Персии и возвращаться домой.

Несмотря на эту неудачу, царь Алексей Михайлович мечты об Индии не оставил. И даже отписал в Астрахань воеводе Куракину, дабы тот предоставил индийским купцам «режим особого благоприятствования», привечая их «сверх иных иноземцев», чтобы «их и вперед к нашей государской милости приучить, а не отогнать». Завидуя торговым успехам «поднявшихся» на льготах индийских купцов, которые со своими товарами доезжали уже и до Москвы, московское купечество в 1651 году, через пять лет после «миссии Сыроежкина», подало царю челобитную, прося позволения ездить с товарами в Индию.

Царь, естественно, охотно согласился и даже наделил вызвавшихся быть первопроходцами приказчиков именитого купца Василия Шорина дипломатическим статусом. Приказчики эти — Родион Никитич Пушников и Иван Никитич Деревенский — должны были идти тем же маршрутом, что и Сыроежкин (другого тогда просто не знали), потому получили царские грамоты к персидскому шаху Аббасу II, к индийскому Джахану, и «спецзадание». Все эти документы почти слово в слово повторяют те, что были у Сыроежкина. Похоже, царские бюрократы решили не утруждаться лишней работой и просто использовали то, что не пригодилось в прошлый раз.

Увы, но и миссия «Никитичей» оказалась ничуть не удачней предыдущей. Но на сей раз индийская сторона была ни при чем, хотя и там были свои проблемы — Шах Джахан как раз умер, а после смерти Великого Могола его четверо сыновей устроили междоусобную войну за право наследования. Но до сношений с Индией дело не дошло — уже после убытия второй миссии резко осложнились отношения между Персией и Россией. Хан Шемахи Хосров подбил ногайцев на набег на русские города, обещавшее быть доходным предприятие поддержали другие мелкие вассалы персидского владыки, и в качестве ответной дипломатической меры в Астрахани повязали всех персидских купцов, посадив их в «холодную» до удовлетворения убытков персидским двором. Персы в долгу не остались и обобрали так кстати появившихся русских приказчиков как липку. Хорошо хоть выпустили обратно, а купчина Шорин потом долго писал царю челобитные с просьбой возместить убытки.

После этого царь-батюшка интерес к персидскому маршруту потерял надолго, но мечты об Индии не оставил и решил поискать другой путь.

В 1669 году в Хиву и Бухару был направлен русский посланник Борис Пазухин, озадаченный, помимо обычных дипломатических обязанностей, еще и секретным поручением. От «знающих людей» он должен был разведать, «в Ындейское государство от государевы отчины от Астарахани куды ходить податнее[41] — на Юргенч ли, или на Бухары, или на кизылбашские городы. А из Бухар и из Юргенч на которые городы и места, и сухим ли путем или водяным, или горами в-Ындею путь, и на которой украинной город индейского царя приезжают, и сколько от которого города и места до которого города и места считают верст, или милей или днищ,[42] и на одно ли место и городы из Юргенч и из Бухар в-Ындею дорога лежит или розные дороги, и какие люди от тех городов по дороге до Индейского государства живут, послушны ли Бухарскому или Юргенскому государству, или которые владельцы особые живут…, и нет ли от них проезжим служилым и торговым людям шкоты[43]». Для выполнения этого важнейшего задания к посольству Пазухина был причислен самарской стрелец Максимко Яковлев «для толмачества индейского языку». Убей меня бог, если я понимаю, где тогда в Самаре можно было выучить «индейский язык», но в процессе работы над книгой я уже многократно убеждался — востоковедами на Руси становились жители самых неожиданных мест.

Как вы уже поняли, русские власти искали новый путь — через Среднюю Азию.

Пазухин оказался хорошим разведчиком. Обратно он вернулся, правда, только через четыре года, но зато представил обстоятельную докладную записку, в которой был изложен оптимальный, по его мнению, маршрут до самых разных индийских городов («до первого индейского города Парвана», «до города Ратасу», «до города Малого Гужрату» и т. п.). Информация была добыта как самолично Пазухиным, так и засланным им в Балх агентом, толмачом Микитой Медведевым. Кроме того, в ближние индийские города «и до самого царственного города Джанабату» был отправлен другой разведчик-нелегал, толмач Семен Измаил, но его возвращения ждать не стали, Семену изначально велено было самостоятельно выбираться оттуда «к великому государю к Москве». И правильно, что не ждали, обратно он не вернулся.

Чтобы перепроверить полученную информацию, в Посольский приказ были вызваны находившиеся в это время в Москве индийские купцы Ченая Мокарандава и Багарея Лелеева. В целом они подтвердили мнение Пазухина, но большую часть предложенного маршрута скорректировали. Потому как эта дорога «далека, да и ехать ею страшно, потому что степниста и разбойников на ней бывает много[44]». И предложили другой, более короткий и безопасный путь — через «порубежный индейский город Кабыль» — так у нас называли ныне известный всему миру город Кабул.

Именно этим маршрутом и поехал через год с небольшим после того допроса наш третий посол в Индию — астраханский татарин Махмет-Исуп (Мухаммед-Юсуф) Касимов. Это был первый, но не последний «инородец», игравший в Большой Игре на нашей стороне, и трудно переоценить вклад татар, казахов, аварцев и т. д., бесстрашно проникавших в недоступные для русских места. Позже известный исследователь Большой игры Сергей Валентинович Жуковский писал о Касимове как об «одном из тех деятелей татарского происхождения, которые в XVII и XVIII веках оказали России большие услуги[45]».

Это посольство, надо сказать, вообще было «инородческим» — до Бухары Касимова сопровождал отправленный послом к Бухарскому хану стольник Василий Александрович Даудов, которого изрядную часть жизни звали Алимарцал Бабаев. Он был персом из Исфахана («Испагани» по-русски), служил персидскому шаху и был увезен в Россию послом Лобановым-Ростоцким. Здесь он принял православие и долго и честно служил то в Посольском приказе, то воеводой в разных городах. Много участвовал в военных походах и даже, несмотря на отставку, уже 76-летним отправился в петровский Азовский поход толмачом.

Кстати, среди других указаний, данных Касимову и Даудову перед Бухарской миссией, числилось и задание разведать все о великих азиатских реках: «Им же проведать о реке Дарье, откуль та река Дарья вышла и в которых пределах путь свой имеет, и какие по той реке поселены народы и которых государств люди по той реке имеют». Выполнено ли было это поручение или нет — можно только гадать, потому как отчеты и Даудова, и Касимова история не сохранила. Точнее — их просто потеряли. Еще до революции в каталогах Московского Архива Министерства Иностранных дел напротив заглавий обоих списков стояла пометка «При ревизии 1806 года на месте не оказалось». Но кто знает, может, еще и найдут — нашлась же карта Бековича, которую потеряли почти сразу после поступления в архив.

Тем не менее, кое-что о миссии Касимова мы знаем. Как я уже сказал, он первым пошел в Индию среднеазиатским путем и, расставшись в Бухаре с Даудовым, благополучно добрался до Кабула — западного форпоста империи Великих Моголов. Здесь кабульский градоправитель доложил о неожиданном госте начальству, а в ожидании ответа занялся излюбленным афганским развлечением — всячески пытался отобрать у чужеземца все, что только можно. Подарков «индейскому царю» Касимов вез много, хотя и не решился запастись, как советовали астраханские индусы, русскими кречетами и русскими бойцовыми и борзыми собаками, которых индусы покупали через Персию втридорога. Но все же ценных товаров взял изрядно. Конфликты с кабульским «мэром» Мекремет-ханом у него начались практически сразу и продолжались вплоть до отъезда. Дело дошло до того, что все подарки у него были отобраны и запечатаны в каменных палатах, где меха от сырости попортились.

Возможно, это было результатом несговорчивости русского посланника. Дело в том, что, узнав, что Мухаммед-Юсуф мусульманин, афганцы начали активно агитировать его перейти на шахскую службу, приводя в пример какого-то русского посла Семена, прибывшего в Кабул еще в 1658 году, переменившего хозяина и живущего с тех пор припеваючи. Этот Семен имел под командой пять сотен воинов и получал большое жалование. Касимов изменить русскому царю наотрез отказался, а про Семена объяснил, что тот никакой не посол, а самозванец, а на деле же «тот Сенька был Жидовин, купленный холоп торгового шемахинца Садыка». Что там было с этим Сенькой, и откуда Мухаммед-Юсуф его знал — так навсегда и останется тайной. В бумагах XVI–XVII множество таких обломков от интересных, судя по всему, жизней человеческих.

Тем временем пришел ответ от Великого Могола. Индийский владыка русского посла принять не пожелал, ибо «издавна до прародителя их до Темир Аксака и до нынешняго времени от нескольких сотен лет Российскаго государства послов и посланников в Индию не бывало; потому что Российское Государство с Индийским в дальном разстоянии, и ссор никаких прежде не было и ныне нет; а знатно де Россейской Царь к Индейскому Шаху присылает посланников для богатства, а не для каких дел иных; да и вера де Русская иная, и им де бусурманом с Христианы в дружбе быть неприлично».

В принципе, все понятно, единственно, может быть, стоит разъяснить пассаж про «присылает для богатства, а не для каких дел иных». Дело в том, что тогда для всяких «мелкопоместных властителей» посольства частенько становились прибыльным бизнесом. Послам полагались подарки, часто — весьма значительные, чем и объяснялась горячая любовь к дипломатии. Поэтому властители больших государств — российские цари, китайские богдыханы и прочие подобные — частенько законодательно ограничивали для мелких соседей период отправления посольств. Так и наказывали, провожая посла — следующий раз приезжайте не раньше, чем через пять лет, иначе подарков не напасешься. Вот за такого «безденежного дона» и принял Алексея Романова Великий Могол.

Любопытно, что, сам того не зная, письмом этим он отплатил за обиду полуторавековой давности. Тогда, в 1533 году, к великому князю еще Василию Ивановичу прибыл посол великого Бабура, называемый в русских источниках «Таусеин Хозя», которого великий князь, поразмыслив, велел отправить восвояси, «потому что не ведает его Государства, неведомо он Государь, или Государству тому Урядник».

Впрочем, индийский хан на всякий случай велел, «чтоб они от вас пошли назад до Росийского государства в целости и никакие бы над ним, послом, порухи не было. И велеть бы ему, послу, из казны жалованья денег 2000 рупьев выдать и, выдав, велеть ево отпустить».

Касимов намек понял, распродал в Кабуле своих порченных влагой соболей и царские подарки, на полученные деньги и премиальные две тысячи рублей выкупил около сорока русских пленных и вернулся в Москву. По большому счету — безрезультатно. Московский государь (уже Федор Алексеевич), надо сказать, на индийскую отписку, похоже, обиделся, и в 1688 году уважил просьбу русских купцов, жалующихся на неправедную конкуренцию со стороны индусов. Все индийские гости были из Москвы высланы и торговать им отныне дозволялось только в Астрахани.

Не увенчалось успехом и упоминавшееся уже посольство Семена Маленького, отправленное юным Петром. Нет, до Индии они добрались и даже получили аудиенцию у шаха Аурангзеба. Видать, подозрительный Могол все-таки навел справки и из списка побирушек Россию исключил. Он даже выдал Маленькому шахский фирман о праве на беспошлинную торговлю в Индии. Но впрок все это не пошло, на обратном пути, в Шемахе, умер и сам Маленький, и племянник его Аникеев. До Москвы через несколько лет добрался только слуга Андрей Семенов, который уже появлялся на страницах этой книги. С Семеновым всплыла большая проблема — он, если не кривить душой, оказался человеком редкой бестолковости. Его расспросный лист просто кишит всякими «про то не ведает» и «а по какой цене — не помнит». Оживился подросший мальчик на побегушках только когда речь зашла про действительно интересное — про слонов.

«А по средам и пяткам носят ево в мечети, в носилках за стеклами, по осьми человек, а перед ним водят слонов ево воинских, на которых зделаны чердаки деревянные осьмиугольные, а привязываются к ним подпругами. А в тех чердаках сидят по 3 и по 4 человека ево дворовых людей, одни с трубами, з бубнами, а иные з знаменами, а на иных слонах седла. А позади слонов заводные кони в уряде, а позади коней царь и дети ево царевы, затем полатные люди на носилках же, затем служилые люди, конница».

Слоны с чердаками и слоны с седлами. Поэзия!

Но самое главное — посольство Маленького мало того что после множества мытарств (включая нападение арабских пиратов с захватом трех стрельцов — что с ними стало в Аравии, интересно?) пробралось в Индию не через Бухару, а через Персию, так еще и часть пути проделало «водной дорогой» по Индийскому океану от гавани Бендер-Аббас до Сурата.

Сухопутный путь в Индию так и не был найден. Одна надежда оставалась на Бековича.

Вот к нему и вернемся.

Глава 7

Три твердыни

В Астрахани кабардинский князь пребывал в отличном настроении — от царя ему последовало полное одобрение и награда, выданы неограниченные полномочия и цель всего их грандиозного «предприятия» — поход в Хиву — ныне была близка как никогда. Оптимизма прибавляли и благоприятные известия: еще в Москве Черкасский встретился с одним из своих агентов, которые — может помните — еще на заре всей этой затеи были посланы в Хиву и Бухару. Вернувшимся агентом был астраханский житель Тебей по прозвищу Китая (судя по прозвищу — кипчак), оказавшийся прирожденным шпионом. Тебей побывал в Хиве, Бухаре, Самарканде и Балхе, добыл толковые сведения о связях бухарцев с Индией (в частности, совершенно правильно донес, что путь из Бухары в Индию идет через земли воинственного народа «ауган»). Но, самое главное, этот Тебей Китаев, как его называли русские, выяснил, что в горах близ Самарканда добывают золото, более того — сумел пробраться на этот прииск и добыть образцы золотоносного песка. Позже Тебей разузнал об еще одном прииске, начал искать подходы к нему, но здесь уже «засветился», был схвачен бухарцами и брошен в зиндан за то, как сам объяснял, «будто я езжу осматривать их места». Из земляной ямы его вытащил влиятельный родственник, и Китаев решил не испытывать судьбу, и пустился в обратный путь. Однако при возвращении он обнаружил еще одно интересное место, где добывали «голубой камень лажбар (лазурит), из которого краску делают» и опять ухитрился попасть на рудник и добыть образцы.

Подтвержденные сведения о том, что золото в Средней Азии добывают гораздо ближе Яркенда, были настолько важными, что Бекович направил агента прямиком к Петру Первому, который тогда находился в Померании, присовокупив настоятельную просьбу о награде агенту. И заодно запросил царя — остается ли яркендское золото, с которого, собственно, все и началось, по-прежнему актуальной задачей для экспедиции. Петр лично расспросил удачливого разведчика («Речи расспросные Тебея прозванием Китая» дошли до наших дней) и ответил Бековичу: «Что же до посылки ко Иркети, и буде вам можно будет — то пошли, буде же нельзя — оставить мочно».

Расторопного агента Бекович собирался взять с собой в экспедицию в Хиву, резонно полагая, что проверенный человек, к тому же владеющий не только русским, но и всеми азиатскими языками будет там более чем кстати. Но увы — не случилось. Летом Китаев неожиданно умер, о чем Бекович и сообщал императору: «Которой астраханской житель Китаев к нашему величеству послан был с пробами золота и краскою, оной умре, о чем немало сожалел, понеже зело надобен был в ваших делах с нами быть».

Это была первая, но не последняя неприятность.

Вообще, создается впечатление, что прибывшее примерно тогда же странное, мягко говоря, письмо Петра о «струсах и казеариусах» оказалось каким-то страшным вирусом безумия. Экспедиция, бывшая до сих пор едва ли не образцом разумного и успешного выполнения высочайших поручений, пошла вразнос. Понеслась, как легковушка с пьяным водителем, утопившим на разбитой деревенской дороге педаль газа в пол. Все начали вести себя странно, делать откровенные глупости, собачиться из-за пустяков и, невзирая ни на какие советы и уговоры, упрямо гнать дело к фиаско.

Войско для похода собралось в Астрахани только к началу осени. В распоряжении Бековича оказалось три полка пехоты общей численностью в три с половиной тысячи человек: один полк собрали в Астраханской губернии, два других пришли из Казани и Азова. Основу кавалерии составили казаки — полторы тысячи яицких под командой атамана Бородина и полтысячи гребенских атамана Басманова. Казачьи сотни были усилены драгунским полком майора Франкенберга, набранным из пленных шведов. Точнее, как замечал еще историк Миллер, франкенберговские драгуны были даже не шведами, а немцами, навербованными королем Карлом в силезских землях. И если природным шведам, захваченным под Полтавой, полагалось хоть какое-то содержание, то немцы-наемники не получали ничего. Поэтому они с превеликой охотой завербовались на казенный кошт в поход в неведомую приличным европейским людям Бухарию.

Морская команда насчитывала более 200 человек, но профессиональных моряков было мало, две трети матросов составляли новобранцы из солдатских детей, возглавляемые четырьмя офицерами и штурманом Брандом. Штурман, кстати, несмотря на свою фамилию, был не немцем, а природным калмыком, служившим в молодости у голландского купца, у которого и позаимствовал фамилию. Наконец, в войске Бековича было и несколько добровольцев из астраханских дворян, среди которых выделялся близостью к начальству уже знакомый нам князь Салманов. Старый перс, похоже, решил — если уж пошел фарт, почему бы не поставить на счастливый номер еще раз.

Казалось бы, Бекович, наученный горьким опытом первой экспедиции, должен был понимать всю опасность выхода в Каспийское море осенью, но упрямый кабардинец, оставив кавалерию в Астрахани дожидаться его возвращения, объявил отплытие. В конце сентября свежепостроенная флотилия из 69 судов вышла в море, возглавляемая флагманской шнявой «Петр», на которой находился князь Черкасский. В начале октября они достигли мыса Тюк-Караган, где к экспедиции уже привычно присоединился Ходжа Нефес. И здесь последовала первая неожиданность — князь повелел строить на знаменитом месте торга с туркменами крепость, названную им «Святой Петр». Гарнизоном в ней оставался казанский полк под командой подполковника Хрущева. Люди начали роптать — торговать на этом мысу было еще можно, но вот жить — весьма проблематично. Тюк-Караган представляет собой огромную песчаную косу, практически лишенную растительности. Главная проблема была с водой — вода в выкопанных колодцах уже через сутки становилась соленой и горькой, поэтому рыть колодцы приходилось едва не через сутки, отчего люди быстро выбивались из сил. Но Бекович никаких возражений слушать не стал, и приказ свой подтвердил.

От мыса Тюк-Караган Бекович отправил два посольства. В Хиву сухим путем по проторенному туркменами караванному пути пошли астраханские дворяне Иван Воронин и некий Алексей по прозвищу «Святой». Им было вручено письмо к Кулун-баю, визирю и военному министру хана, а главной задачей поставлено наладить добрые отношения с хивинцами с одной стороны, и сообщать Бековичу обо всех важных событиях в Хиве — с другой. В Бухару же был отправлен подпоручик Давыдов, но он, чтобы сократить расстояние, должен был отправиться туда не из туркменских земель, а из персидского города Астрабад. Доставить его туда морем Бекович велел поручику Кожину.

Дело в том, что отношения Кожина и Бековича, мягко говоря, не заладились. Они сцепились еще после аудиенции у Петра, когда Бекович отказался отдать Кожину написанные императором «инструкции к действиям» поручика. Дальше взаимная неприязнь только усиливалась, и сейчас Бекович был рад случаю избавиться от своего зама.

Кожин с Давыдовым отчалили, а через пару дней и флотилия двинулась дальше, оставив Хрущева с солдатами обустраиваться на гиблом берегу. Но караван судов, пройдя немногим более ста верст, сделал неожиданную остановку в заливе Бехтир-лиман. Здесь Бекович повелел заложить вторую крепость, которую назвал уже своим именем — Александр-Бай. И если укрепление на Тюк-Карагане еще можно было объяснить необходимостью контролировать караванную дорогу на Хиву, то значения второй крепости не понимал уже никто. Впрочем, это место было и более здоровым, и хорошо укрепленным, поэтому там оставили всего лишь три роты Риддеровского полка во главе с оставшимся безымянным майором. Наконец, в начале ноября флотилия прибыла к главной цели — Красноводскому заливу, где, как считал Бекович, и впадала раньше в Каспий Аму-Дарья. На этом третьем переходе экспедиции не повезло — она угодила в сильный шторм и половину кораблей «погодою морскою разнесло и выметало по берегам на персидский кряж и на трухменской».

В Красноводском заливе князь закладывает третью, главную крепость и оставляет в ней всех оставшихся людей. Во главе сводной команды из двух неполных полков стал полковник фон дер Вейде. Место опять было выбрано чрезвычайно неудачно, там не было не то что деревьев и травы, но даже нормального песка — только перетертые прибоем ракушки. И с водой было как бы не хуже — «малым отменна от морской, и пески от моря потоплые и вонь непомерная, где не можна никакому существу человеческому жить». Фон дер Вейде пытался образумить Бековича, протестовал и даже отказывался принять командование, но получил только резкую отповедь: «Делай-де то, что велят, ты-де оставляешься на пробу». К протестам вскоре присоединился и вернувшийся из Астрабада Кожин, сообщивший, что бухарская миссия провалилась — астрабадский хан пропустить через свои земли Давыдова отказался, потому как не имеет прав на подобные действия без прямого указания шаха. Но Бекович заткнул и поручика, заявив, что «воду пресную и лес сыскать можете и после меня». Сам же Бекович, спланировав постройку крепости, собрался возвращаться в Астрахань.

Вот только плыть было практически не на чем, дошедшие до Красноводска корабли были в ужасном состоянии. К тому же в ноябре берега Каспия уже начало сковывать льдом, а Бекович прекрасно помнил, как они год назад попали в ледовую ловушку, из которой едва выбрались, причем дело было куда ближе к Астрахани. Поэтому Фон дер Вейде было велено привести бригантины в порядок и патрулировать побережье в поисках людей с выброшенных на берег судов. А Бекович решил двинуться пешком — по тому самому гибельному пути, по которому год назад отказались идти яицкие казаки.

Так как Бекович с Кожиным были к тому времени уже практически «на ножах», а оставить поручика с его особым заданием в Красноводье было никак не возможно, в начале декабря Кожин с малой командой был отправлен вперед передовым отрядом. Сам Бекович с тремя офицерами и полусотней солдат выступил через несколько дней, назначив Кожину встречу в «Святом Петре», первой заложенной крепости. Остающимся он пообещал вернуться в июне-июле следующего года. Кстати, сообщению Кожина о случившемся в Астрабаде он не поверил и отправил туда выяснить все верного человека — уже знакомого нам бывшего перса, князя Михаила Салманова.

Судя по описаниям и свидетельствам, оба они — и Бекович, и Кожин были людьми тяжелого нрава — пылкими и психованными. Вспыльчивость Бековича, типичную для кавказца, отмечают многие, но и природный русак Кожин ему в этом ничуть не уступал. Посол в Персии, князь Артемий Волынский,[46] аттестовал его так: «Кожин этот такие безделицы и шалости делал, что описать нельзя». В общем, сложилась довольно распространенная ситуация, когда начальник и первый зам сцепляются в мертвом клинче, уступить никто не хочет, а дела идут вразнос. Но упрямства и настойчивости не занимать было ни тому, ни другому, поэтому оба холерика все-таки провели свои небольшие отряды безжизненной зимней дорогой и соединились в крепости Святого Петра. Хрущева с товарищами они нашли в бедственном, если не критическом положении — среди выбивающейся из сил команды начались болезни и 120 человек уже умерло. Но это ничего не изменило в планах Бековича — разжившись у туркмен Ходжи-Нефеса верблюдами, кабардинец берегом Каспийского моря двинулся на Астрахань, куда и прибыл в конце зимы, 20 февраля.

Как они с Кожиным не убили друг друга в дороге — один бог знает. Сразу же после возвращения, в Петербург полетели доносы, жалобы и рапорты — как от одного, так и от другого. Масла в огонь подлил и вернувшийся Салманов, сообщивший Бековичу, что по его сведениям, астрабадский хан никаких преград Давыдову не ставил. Более того — выслал навстречу дорогим гостям представительную делегацию для торжественной встречи. Но Кожин ни сам на берег не сошел, ни Давыдова не пустил. А когда обескураженные персы, прождав несколько часов, в недоумении удалились, зачем-то напал на пасшееся на берегу стадо буйволов, и, перестреляв половину, загрузил несколько туш на борт и уплыл восвояси. Бекович в письме к генеральному ревизору Василию Никитичу Зотову уже не стеснялся в выражениях: «Порутчик Кожин взбесился, не яко человек, но яко бестие» и «пакости великия делал к повреждению дел моих».

Кожин тоже в долгу не оставался и в своих доносах заявлял, что все доклады Бековича о найденном сухом русле Дарьи — чушь собачья, князь принял за устье обычные складки местности и, следовательно, никакого проку в задуманном походе не будет. Справедливости ради надо добавить, что плававший вместе с Кожиным и Давыдовым в Астрабад поручик Федор Исингилдеев, оставшийся в Красных водах и оказавшийся в числе немногих выживших, позже в своих показаниях подтверждал версию Кожина и опровергал Салманова. В общем, кто из них был прав, а кто нет — сейчас, боюсь, уже концов не найти.

Меж тем пришла весна и принесла тревожные вести.

Глава 8

И слово, и дело

Первыми прислали весточку посланные в Хиву Святой и Воронин. Они сообщали, что дела обстоят не очень благополучно. Они все-таки добрались до Хивы после тяжелейшего зимнего марша — верблюд Святого пал и половину пути тот шел по снегу пешком — и попали, как выяснилось, из огня да в полымя. Хивинский хан послов принял очень нелюбезно, больше месяца они ждали аудиенции, сидя «под караулом», при встрече же хан подарки и письмо Бековича взял, но ничего ободряющего послам не сказал. Теперь они вновь сидят под замком, об отправке домой «и речи нет», а, главное, в Хиве ходят упорные слухи, что Бекович идет к ним не посольством, а войной: «Слышно нам, которые из Астрахани приехали торговые люди: русские, бухарцы, татары юртовские, сказывали нам, что де, посылал Хан в Бухару и к каракалпакам, и во все свои города, с известием: чтобы были все в готовности и лошадей кормили. В Хиве также посол калмыцкого Аюки-хана, Ачиксаен-Кашка. Хан с ним посылает к Аюке своих послов».

Мстительный Аюка, как считают многие исследователи, вел двойную игру. Именно его люди уведомляли хана Шир-Газы обо всех шагах Бековича, настраивая хивинцев против русских. Но при этом, чтобы не попасть под подозрение, хитрый калмык обезопасил себя и с другой стороны — еще до сообщения послов прислал письмо Кожину, в котором сообщал: «Послали письма, ваши служилые люди едут в Хиву, нам здесь слышно, что хивинцы, бухарцы и каракалпаки сбираются вместе и хотят на служилых людей итить боем». Высказывал он опасения и за судьбу планируемого похода, дескать, по пути следования отряда «воды нет и сена нет, государевым служилым людям как бы худо не было, для того чтобы я знал, а вам не сказал, и после на меня станут пенять».

Судя по всему, это письмо стало последней каплей, и буквально накануне выхода отряда в путь Кожин решился на открытый бунт — наотрез отказался участвовать в обреченной, на его взгляд, экспедиции. Бекович заявил, что за дезертирство берет его под стражу и под конвоем отправляет к царю — пусть Петр его судьбу решает. Кожин, не менее взбешенный, в ответ выпалил, что к государю отправится с огромным удовольствием и обо всем царю доложит. Но ночью так и не взятый под караул «морской порутчик» скрылся. Бекович объявил дезертира в розыск и сообщил оставшемуся в Петербурге генеральному ревизору Василию Зотову, что Кожин из Астрахани бежал неведомо куда и просил принять меры к поимке и задержанию.

Но на самом деле Кожин никуда не бежал, а скрывался здесь же, в Астрахани. Следующей же ночью он явился к астраханскому обер-коменданту Чирикову и произнес слова, страшнее которых в те времена в России не было: «Слово и дело».

Поручик Александр Иванович Кожин обвинял князя Александра Бековича Черкасского в самом страшном злодеянии, которое только могло было быть — в измене государевой. Он утверждал, что все сообщения Бековича о найденном устье Аму-Дарьи — ложь, которая потребовалась кабардинцу для выполнения злодейского плана: получить под свое начало войско, а затем перейти с ним на сторону хивинцев.

Эти слова могли быть чем угодно, только не шуткой — вся Россия в те суровые времена жила в страхе услышать в свой адрес роковые слова, ставшие чуть ли не магическим заклинанием. Объяви «Слово и дело!» — и пути назад больше не было. Такими обвинениями в запальчивости не бросались, после такого кто угодно мог повиснуть на дыбе — и обвиняемый, и доносчик. А наказание за измену государеву испокон веков предусмотрено на Руси-матушке было только одно — смертная казнь.

Услышав страшные слова, астраханский градоначальник опешил и застыл столбом как стоял — в исподнем под наброшенной шубой. А когда очухался и пришел в себя, страшного визитера уже не было…

Бекович же о нависшей над ним смертельной опасности и не подозревал — его снедали совсем другие заботы. Подготовка к экспедиции шла очень тяжело: казачьи старшины жались и людей выделять не хотели; купцы и маркитанты снабжение экспедиции просто саботировали, войска осталось с гулькин нос — почитай что одна кавалерия, вся пехота гниет в гиблых местах, возводя по царскому указу крепости. А впереди страшная неизвестность — как их встретят в Хиве? Понимая, что если начнется война, не только выполнить задание, но и просто устоять будет практически невозможно — те три тысячи человек, что ему удалось собрать, были просто каплей в море против сил, которые может выставить полноценное государство — Бекович написал за границу Петру, пытая царя, что делать, если решить вопрос мирно не удастся.

Вскоре пришел ответ. Император недовольно сообщал своему конфиденту:

«Что же пишешь — ежели хан хивинский не склонитца, и я не могу знать в чем, только велено вам, чтоб в дружбе были…». То есть: «не знаю, что делать, у тебя есть приказ о дружественном визите — извольте выполнять». Сложив с себя ответственность, великий государь просил больше его не беспокоить: «Трудись неотложно, по крайней мере исполнить по данным вам пунктам, а ко мне не отписывайся для указов, понеже как и сам пишешь, что невозможно из такой дальности указу получать».

В общем, Александр свет Бекович, царевой милостью тебе отныне не прикрыться, потрудись исполнять все сам как захочешь и сможешь. И спрос, если что — будет только с тебя.

В конце марта 1717 года приготовления к пешей экспедиции в Хиву были закончены. С Бековичем шли: из регулярного войска — две пехотные роты (300 человек), посаженные на лошадей, драгунский полк из пленных шведов — 600 душ, да около сотни моряков и артиллеристов. Иррегулярного войска: 1400 яицких казаков, 500 казаков гребенских, приведенные из Кабарды джигиты во главе с братьями Бековича Сиюнчем и Ак-мурзой (22 человека), юртовских татар 32 человека, ногайских татар — около 500 человек. Всего 3454 человека при шести орудиях. Это те, кто хоть чего-то стоил в бою.

Кроме них, с отрядом тащились 22 хивинских, бухарских и армянских купца, 13 купчин русских да прислуга купеческая общим счетом 161 душа, да товары купеческие. Список замыкали два инженерных ученика, 14 толмачей, несколько любопытствующих астраханских дворян и подьячих, верный князь Салманов и неизменный Ходжа-Нефес. Для разрушения плотины и устройства отводного канала везли тысячу штук железных лопат и заступов, 500 топоров, 50 кирок, 5000 штук кирпича, 200 пудов железа, 10 тысяч кованых гвоздей.

Кораблей, чтобы перевезти всю эту ораву к Красным водам и оттуда, как предписывалось, двигаться по руслу реки, у Бековича больше не было — практически все суда были разбиты во время осенней экспедиции. Поэтому князь на свой страх и риск принял новый план — на Хиву идти от Гурьева по старой туркменской караванной дороге. Немногие оставшиеся суда загрузить регулярными войсками и хозяйственным скарбом. Основная же масса войск — казачьи сотни, отправлена была к Гурьеву своим ходом.

И здесь я на секунду отвлекусь. Я уже несколько раз поминал яицких казаков, надо, наверное, на всякий случай напомнить вкратце — кто это.

Яицкие казаки в походе. Конец XVIII века.

Когда я сказал, что все южное подбрюшье России составляли кочевники, некоторые из которых номинально были российскими подданными, другие же обходились и без этого, я был несколько неточен. Было несколько небольших вкраплений с условно оседлым и большей частью русским населением. Речь, конечно, идет о казаках. Да, да, те самые убежавшие из лесов асоциальные элементы, которые — важный момент — предпочитали оседать за пределами власти московского царя, но при этом обязательно где-нибудь на реке. Про донских, кубанских или запорожских казаков вы наверняка слышали, гребенские казаки прижились на реке Терек, а яицкие — соответственно на реке Яик, которая сегодня называется Уралом. Да, та самая река Урал, где Чапаев утонул. Именно на ней и располагались казачьи многочисленные поселения с центром в городке Гурьев.

В долине реки Яик еще в XVI веке, во времена Ивана Грозного, начало формироваться Яицкое казачье войско, которое нынче располагалось к востоку от калмыков.

Технология взаимодействия московского правительства с казаками всегда была одна и та же. Казаки, они, конечно, беглый элемент и жулики-разбойники, но сидят на границах, к тому же свой народ, русский (ну, большей частью русский) и православный. Соответственно, дело с ними иметь гораздо проще, чем со всякими басурманами, живущими примерно там же. Поэтому рано или поздно русское правительство казаков начинало прикармливать, часто — в самом прямом смысле слова, с хлебушком у разбойников традиционно было плохо. Не из-за лени и нежелания трудиться, а просто потому, что земледелие для пограничных районов было слишком рискованным занятием. Это не рыбалка на сутки-двое, хлебушек требует слишком много сил и, главное, времени. Целину раскорчуй, поле распаши, засей, хлеба только взойдут — а тут твоя деревня под вражий набег и попала. Трудовые и материальные вложения требуются очень серьезные, а риск остаться в итоге с пустыми руками слишком велик. Проще купить в спокойных и мирных землях. Поэтому продовольствием казаков традиционно обеспечивало центральное правительство. Правда, взамен, как тот Остап Бендер, требовало множество мелких услуг. Так получилось и с яицкими казаками — примерно с конца XVI века бывшие беглые начинают активно сноситься с царским правительством, прикрывая русские рубежи и выполняя всякие поручения. Но — это важно понимать — казаки не слуги московского царя, а в, лучшем случае, наемники. И во времена похода Бековича, и много лет после яицкое казачество де-факто оставалось независимым территориальным образованием и самостоятельной воинской группировкой. Дело в том, что яицкое казачество превратилось из мелких разрозненных поселений беглецов в серьезное политическое явление, с которым приходилось считаться и Москве, и соседям-кочевникам, именно в XVII веке, когда на Яик хлынули толпы бежавших от преследований староверов.

Основой войска яицких казаков, хотя оно и приняло в свои ряды достаточно много башкир и калмыков, всегда оставались старообрядцы и любить «никонианцев» у них не было никаких причин. Поэтому яицкое казачество было самым строптивым, непослушным и своевольным — договориться с ними всегда было сложнее, чем с донцами и даже буйными запорожцами. Но связи с «большой землей» у них были достаточно тесные, и полуторатысячный отряд для похода Бековича они выставили безропотно. Но там и дело наклевывалось выгодное, сулящее хорошую добычу.

По одной из версий, портрет княжны Марфы Голицыной.

А Бековичу как раз накануне выступления выпала нечаянная радость — проводить мужа в главный, может быть, поход его жизни в Астрахань приехала княгиня Марфа Черкасская, любимая женушка со всеми детьми. Если Бекович кого и любил в своей жизни — так это семью. Жизнь у него выдалась, конечно, суматошная, дома почитай что и не бывал — то заграничная учеба, то поездки в Кабарду, то плавания по Каспию — да мало ли куда закидывала его всесильная царская воля. Но знал князь Александр — если удастся выкроить денек и заехать домой — всегда его встретит ненаглядная Марфушка с обожаемыми детьми. А их у князя было уже трое — две дочери, старшая почти невеста, да только-только родившийся любимый сын-наследник, появившийся на свет через положенный срок после торопливого визита на обратном пути из Либавы в Астрахань.

Супруга провожала мужа на ходу, оставаясь с ним сколько было возможно — все никак не могла наглядеться и наплакаться. И лишь на второй день, когда экспедиционные суда миновали устье Волги и вышли в открытое море, Бекович оторвал от себя жену, простился с детьми и посадил их на парусную барку, возвращавшуюся в Астрахань.

В Гурьеве обе части отряда, добравшиеся кто морем, кто сушей, соединились. Тут Бековича уже ожидало письмо от Аюки-хана.

Все планы рушились, калмыцкий вождь бил наотмашь: «Из Хивы приехали посланцы мои и сказывали, что бухарцы, хивинцы, каракалпаки, кайсаки, балки соединились и заставами стоят по местам. Колодези в Степи засыпаны ими. Все это от того, что от туркменцев им была ведомость о походе войск, и хотят они идти к Красным водам. Ваши посланцы в Хиве не в чести, об оном уведомил меня посланец мой». Двигаться в Хиву означало идти на верную смерть.

К тому же дать «воинских людей» для похода, о чем его просил Бекович, старый хан категорически отказался, ссылаясь на тревожное время и сильную жару. Прислал лишь проводника — караван-баши Мангалая-Кашку да десять человек с ним.

А еще через несколько дней, когда отряд все еще стоял в Гурьеве «для убирания в путь», примчались гонцы с Астрахани. Они и сообщили встревоженному князю, что барка, на которой возвращались в город его жена и дети, от сильного ветра перевернулась, и княгиня Марфа с потомством «волею Божьей потопли».

Глава 9

Обреченный отряд

Выслушав от своего денщика Максима страшное известие, Бекович молча развернулся, вошел в дом, закрыл дверь, и не выходил оттуда несколько дней, отказываясь от воды и пищи. И его можно понять. Ты отправляешься в поход, не идти в который нельзя — с волей царя-батюшки не шутят — и вернуться из которого тоже, скорее всего, не получится. Идешь, по сути, на смерть. Но это ладно, от подобной доли в те времена не мог зарекаться ни один мужчина. Но вот то, что после тебя никого не останется на этой Земле, что продолжения не будет, что весь твой корень выкорчевали одним взмахом лопаты, что ты на этом свете почитай что и не жил… Именно это, на мой взгляд, и сломало Бековича.

Именно после этого пугающего затворничества с Бековичем и стало твориться неладное — немногие свидетели утверждали, что после этого потрясения он слегка подвинулся рассудком и периодически вел себя как минимум странно. Сначала все войско непонятно зачем стояло в Гурьеве практически месяц, и единственное, что нарушило это бессмысленное ожидание — нападение каракалпаков, которые внезапно налетели на табунщиков, пасших казачьих коней, и погнали табуны и 60 пленных (в том числе и Ходжу-Нефеса) в степь. Бекович лично возглавил погоню, черных шапок настигли через несколько дней и отбили полон. Вернувшись и получив новые известия из Астрахани, князь отправил сотню яицких казаков на усиление гарнизона все еще строящейся крепости «Святой Петр» — за зиму подполковник Хрущев схоронил почти 500 человек из 1200-х.

И эта сотня — предпоследние спасшиеся.

Вскоре Бекович, наконец-таки, скомандовал выступление. «Посольство» Бековича выступило на Хиву 7 июня, когда наступила самая страшная жара, выжигавшая степи как огнем. И здесь странности продолжились — после бесцельного месячного стояния Бекович гнал своих людей не жалея, торопил как на пожар. Шли дни напролет, чуть не от рассвета до заката, не делая никаких, даже самых коротких дневок. Этим бешеным маршем дошли от Яика до реки Эмбы в рекордный срок, за 8 дней, проходя почти сорок верст в сутки. Через Эмбу переправились на сколоченных наскоро плотах и тем же выматывающим маршем двинулись дальше. На пятом переходе от Эмбы войско догнали умаявшиеся гонцы, привезшие князю царский указ. Дело в том, что сразу же после бегства Кожина кабардинец, несмотря на запрет, запросил все-таки инструкций — что же теперь делать с экспедицией в Индию, идти-то теперь «под видом купчины» некому? И вот, уже на полпути, его настигла царская воля.

Петр велел своему протеже «отправить надежнаго и тамошные языки знающаго человека чрез Персию в Индию» — не через ханства, заметьте, а нахоженным купцом Маленьким путем. С тем, чтобы тот «возвратился бы чрез Китай и Бухарию», а в пути «прележно наведался о всех обстоятельствах тех стран». Бекович, поразмыслив, остановил свой выбор на поручике Тевкелеве, который полностью соответствовал всем требованиям. Поручик был из татарских мурз и звался Кутлу-Мухаммедом. С языками у него все было более чем нормально — во время Прутского похода 1711 года Тевкелев состоял переводчиком при царской особе, и Петр самолично мог убедиться в толковости и надежности.

Тевкелев попрощался с товарищами и вместе с двумя своими «не старыми» купцами повернул назад, в Астрахань, чтобы оттуда морем отправиться в Персию.

И эти трое были последними, кого судьба миловала от страшной участи обреченного отряда.

А отряд двинулся дальше. Речки кончились, и войско шло натоптанным зигзагом, древним как эта старая караванная дорога — от одного колодца к другому. Воды на такую ораву, конечно, не хватало, поэтому сразу по приходу бековские бойцы в первую очередь рыли рядом до сотни колодцев, чтобы напоить людей и животных. Траву пожгло солнце и множество лошадей пало в дороге.

А странности продолжались. На одной из стоянок Александр Бекович побрил голову, переоделся в азиатское платье и потребовал называть его Девлет-Гиреем («покорителем царств», как немедленно перевели русским многочисленные татары). Казаки роптали, подозревая измену, и даже флегматичные шведские наемники угрюмо молчали, понимая, что творится что-то неладное.

Бекович по-прежнему гнал войско форсированным маршем, и лишь когда до хивинских границ оставалось восемь дней пути, приказал, наконец, разбить долговременный лагерь и созвал офицеров на военный совет. На совете было решено отправить к хивинскому хану послом астраханского дворянина Михаила Керейтова в сопровождении сотни казаков. Посол должен был отвезти письмо, в котором Бекович предупреждал о своем появлении в Хиве и еще раз подтверждал мирный характер посольства. Так же было решено оставить на этой стоянке тысячу казаков с большинством лошадей, обессилевших на марше. Заодно подтянутся отставшие, которых было преизрядно.

Основные же силы отряда продолжили казавшийся нескончаемым марш. Однажды утром, после ночевки возле колодца Чилдан, недосчитались присланных Аюкой проводников. Все десять человек во главе с караван-баши Мангалай-Кашкой ночью ушли из лагеря. Преследовать беглецов в их родных местах было бессмысленно, и дальше отряд повел Ходжа-Нефес, в молодости немало ходивший по этим местам с караванами.

Гонка продолжилась, отряд двигался уже в пределах Хивинского ханства. Местность изменилась, появилось множество речушек — Бекович с людьми явно приближался к Аму-Дарье. Во время привала на какой-то неведомой ныне речке Аккул (Белое озеро) к отряду подъехали два узбека в сопровождении русского казака, одного из отправленных с Керейтовым. Это были послы Ширгази-хана.

Гонцы привезли ханские подарки — кафтан, коня и овощи, но Бекович из осторожности посланцев не принял. Узбекам сообщили, что князь еще не прибыл на стоянку, и лишь через два дня, когда подтянулась отставшая тысяча, встреча состоялась. Прошла она вполне протокольно — Бекович еще раз заверил хана в мирном характере своей миссии, а подробности своего дела к нему пообещал изложить при личной встрече. Казак же сообщил, что в Хиве сотню Керейтова встретили нормально. Подарки хан принял, на содержание посланцев приказал выделить кормовые деньги — то есть вполне официально подтвердил свое, если и не дружеское, то уж точно не враждебное отношение.

Вскоре после приема посланцы Ширгази убыли обратно, и едва они скрылись из виду, как Бекович поднял отряд и приказал немедленно собираться в дорогу. Войско вновь двинулось ускоренным маршем. Бекович рассуждал просто — пусть хивинцы думают, что русские еще далеко, целее будем. Отдохнувший отряд сделал за два дня больше ста верст и вышел к притокам Аму-Дарьи, совсем рядом с тем местом, где наказано было Петром ставить крепость для строительства отводного канала и слома плотины. Солдаты встали стационарным лагерем на берегу одного из озер, окопавшись с трех сторон, возведя ров и вал, на котором выставили все шесть имеющихся пушек.

Через день оголодавшие на сухарях казачки попросились половить в озере свежей рыбки. Бекович позволил, и на рыбалку отправились тридцать человек. Обратно в одних портках прибежал только один — всех остальных порубили да перевязали невесть откуда взявшиеся хивинцы. А еще через час к лагерю Бековича подошло 24-тысячное хивинское войско…

А случилось вот что. Помните бежавших проводников? На самом деле домой подались только туркмены, а пятеро ханских калмыков Аюки во главе с Бахшой отправились не в родные кочевья, а в Хиву. Прибыли они туда вскоре после отряда Керейтова. Неизвестно, что Бахша напел хивинскому хану, но только сразу после этого визита Керейтова со всеми людьми вытащили из посольских комнат и бросили в зинданы, а Ширгази крикнул срочный сбор всему войску. Через пару дней он уже выступил из города навстречу Бековичу. Старый Аюка все-таки отплатил за обиду, рассчитавшись за кровь убиваемых ногайцами калмыков кровью русских.

Единственный уцелевший на рыбалке гребенский казак наверняка спас жизнь своим товарищам — захватить русских врасплох не удалось, и когда объединенное войско хивинцев и степняков подошло к лагерю, русские были уже наготове. Взять лагерь с хода не удалось. Ошарашенная плотностью огня азиатская конница оттянулась версты на две, но быстро пришла в себя, и вытянувшись полумесяцем, окружила лагерь с трех сторон. Началась осада. На штурм пошли в первый же день, не медля. Хивинцы, думается, были вполне уверены в быстрой победе — при почти десятикратном-то превосходстве!

Но блицкрига не получилось. И яицкие, и гребенцы были опытными бойцами, что же до «шведских» немцев-наемников, то в этом ремесле непрофессионалы долго не живут. В самом прямом смысле слова. При движении по чужим невиданно жарким землям толку от них было, может, и немного, но вот что-что, а воевать эти наемники умели.

Огонь русских был невероятно плотен, пушки, предназначенные для новой крепости, буквально выкашивали степняков визжащей картечью, и хивинцы откатывались от стен лагеря раз за разом. Воевал Бекович (или, скорее, Франкенберг, явно понимающий в осадных боях больше, чем дипломированный моряк) исключительно грамотно, по всем штандартам воинской науки. Бои продолжились и назавтра, а на исходе третьего дня всем стало ясно, что ситуация патовая. Окруженные русские уйти никуда не могли, но и плохо вооруженные хивинцы никак не могли захватить лагерь — за три дня русские потеряли всего-навсего десять казаков и драгун. Продолжаться осада могла очень долго — припасов у русских было на несколько месяцев, а воды — полное озеро.

Хивинцы это прекрасно знали, и потому решили сменить тактику. На другой день к лагерю Бековича приблизились парламентеры, заявившие, что произошло недоразумение — войну начали самовольщики из лихих степняков, неуправляемые вожди кочевников, не дождавшиеся прибытия хана. Сейчас почтенный хан прибыл, навел порядок и просит простить его за случившееся недоразумение и прислать к ним человека для переговоров.

Осажденные собрали военный совет, на котором офицеры во главе с Франкенбергом категорически высказались против переговоров, утверждая, что это ловушка. Не согласился с ними только Саманов. Но Бекович единолично принял решение на переговоры идти, мотивируя это тем, что они прибыли сюда не воевать, а устанавливать с ханами дружеские отношения, торя путь в Индию. Кроме того, затягивать осаду — значит потерять всех лошадей и верблюдов, которые, без возможности пастись, уже страдали от бескормицы. И засновали между двумя лагерями наши (Алтык Уссеинов, Смаил и Худайгули) и хивинские (Ходжа Ишим, Кулун-бей и Ходжа Назар) послы. Для доказательства своей искренности хивинцы даже водили перед русским лагерем зачинщиков боевых действий. Водили в прямом смысле слова — за веревочку, которая была продета у одного через ноздри, а у другого через ухо. Препятствовала заключению мира и проблема Ходжи Нефеса, которого хивинцы категорически требовали выдать. Кончилось тем, что туркмена спрятали. Наконец, договор был подписан, причем хивинские вожди целовали Коран, а Бекович — крест.

Правда, князь потребовал утверждения договора самим ханом, после чего его пригласили в ханскую ставку. Несмотря на протесты офицеров, Бекович выехал туда вместе с Самановым, старшими чиновниками, в сопровождении своих братьев Сиюча и Ак-Мурзы и почетного конвоя из 700 казаков и драгун.

Рисунок из книги «Хива, или географическое и статистическое описание Хивинского ханства, состоящего теперь в войне с Россией, заимствованное из разных отечественных и иностранных писателей, с изображениями костюмов и вида города Хивы». М.: Унив. тип., 1840.

Палатки им разбили на самом почетном месте — рядом с ханским шатром, а на следующий день его принял сам Ширгази. Хан подтвердил договор, самолично поцеловав Коран. На следующий день Бекович прислал гонца к оставшемуся за старшего Франкенбергу, велев прислать в ставку хана предназначенные ему подарки и не забыть получше спрятать Ходжу Нефеса, которым особенно интересовался уже хан самолично. Туркмена спрятали, положив на дно одной из подвод и завалив товарами и припасами. В этой телеге он провел три дня, пока шли переговоры.

Наконец, хивинцы свернули лагерь и двинулись в столицу. Небольшое «посольство» Бековича шло в самом центре хивинского войска. Силы русских, возглавляемые Франкенбергом, по приказанию князя двигались следом, удерживая дистанцию в несколько верст…

Глава 10

Развязка

Через несколько дней кавалькада остановилась у озера Потсу, уже совсем рядом со столицей — до Хивы оставалось всего два дня пути. На этой дневке Ширгази пригласил к себе Бековича и поделился с ним сомнениями. Слишком уж большим посольством пришли русские, несколько тысяч человек! Разместить их в одном месте будет слишком накладно для хивинцев. Столь непосильная ноша ляжет на жителей тяжким грузом — попробуй-ка прокорми и обеспечь ночлегом все войско северных пришельцев. Люди начнут роптать, могут начаться волнения — нехорошо получится, если дружба между Россией и Хивой начнется с кровопролития. Поэтому хан предложил разделить отряд Бековича на несколько частей и разместить их в окрестных с Хивой городах.

Доводы хана показались Бековичу резонными, и он отправил Франкенбергу, остановившемуся в двух верстах от ханской ставки, приказание разделить отряд. Но упрямый немец по-прежнему не доверял хивинцам и наотрез отказался исполнять приказание.

Три раза. Три раза скакал гонец к упрямому силезцу, и все три раза тот отказывался выполнять приказание. Наконец, взбешенный Бекович вызвал майора к себе и пообещал здесь же, на месте, предать Франкенберга военному суду и вздернуть на ближайшем дереве. Лишь тогда своенравный немец сдался. Войско Бековича было разделено на пять частей, которые повели на постой присланные Ширгази эмиссары.

Не успели колонны скрыться из вида, как прозвучала команда «Ур!» — «Бей!». На кабардинца и его небольшой конвой, который даже не успел спешиться, набросились ханские нукеры, и через несколько минут все было кончено. Большинство конвойных хивинцы зарубили, и лишь самые лихие джигиты обзавелись пленными. Связали и Бековича с Самановым. А вскоре к ханской ставке стали подтягиваться довольные «провожатые» — одновременно с капитанским конвоем вырезали все части разделенного войска. Хитрый план, придуманный ханским казначеем Досим-Беем еще у озера, когда стало ясно, что силой русских не взять, увенчался полным успехом.

Ходже Нефесу повезло — четыре сотни, в числе которых он оказался, «на постой» повели хивинцы, возглавляемые неким Юмутом. Во время резни туркмена взял в плен хивинский воин Аганамет, на счастье Нефеса оказавшийся его соплеменником. Аганамет, чтобы пленника не зарубили под горячую руку, быстро обвязал голову Нефеса платком на узбекский манер. А после того, как дело было кончено, увел за собой в ханский лагерь. На наше счастье, палатка Аганамета, куда бросили Ходжу-Нефеса, стояла неподалеку от ханского шатра.

Заваривший всю эту кашу с Хивинским походом пленный туркмен, лежа на кошме со связанными руками наблюдал в щелку, как из ханского шатра вывели Бековича, Саманова и офицера Кирьяка Экономова. Вот как он сам описывал случившееся: «Вывели из палатки господина князя Черкасского, и платье с него сняли, оставили в одной рубашке, и стоящего рубили саблей и отсекли ему голову». Ту же участь пережили и оба его спутника.

Отрубленную голову Бековича Ширгази отправил в подарок бухарскому хану. Забегая вперед, скажу, что тот страшный подарок не принял, и отослал хивинских послов, ругая их хана «людоедом». Победоносное ханское войско потянулось в столицу, до которой было всего сто верст. В Хиву, которую Бекович так и не увидел.

Там триумфатор Ширгази поставил у Адарских ворот виселицы, на которых болтались безголовые чучела Бековича, Экономова и так не поймавшего фарт персидского князя Салманова — с несчастных сняли кожу и набили ее сухой травой. На главную площадь уже сгоняли русских пленников для публичной казни, но «урусов» спас глава хивинских мусульман — айхун. Он не побоялся заявить упивающемуся победой хану, что русские были взяты в плен не в честном бою, а обманом и — что гораздо хуже — клятвопреступлением, ведь мир был заключен на Коране. «Не будем же увеличивать грехов новыми и бесполезными казнями» — предложил Ширгази айхун. Хан не решился идти против духовного лица, всем выжившим пленным сохранили жизнь, а шедших с Бековичем мусульман даже освободили — в том числе и братьев Бековича с их кабардинским конвоем.

Ходжа-Нефес хотя и слышал об амнистии для мусульман, не рискнул объявить о себе — хитрый туркмен не забыл, как настойчиво хан добивался его выдачи. Ему удалось через земляков найти двух поручителей, помнивших его с тех давних времен, когда юный Нефес, еще не ходжа, водил в Хиву караваны от каспийского берега. Поручители гарантировали Аганамету, что пленник его — человек серьезный, и выкуп за себя обязательно пришлет. Тайком выпущенный ночью из палатки, ходжа прокрался в дом к знакомому татарину Полату, взял у него лошадь, пообещав прислать плату вместе с выкупом и еще до рассвета убрался из города.

К чести Нефеса, он не побоялся спроса грозного царя за свою так трагически закончившуюся затею. Гордый туркмен, едва избежавший смерти, опять испытывая судьбу, ехал по степи не в родные кочевья, а в так и не достроенную крепость «Святого Петра».

Рассказать русским, что войска Бековича больше нет.

Гурьевский казак, татарин Алтын Усейнов был отпущен вместе с другими мусульманами. Перед уходом он рискнул, пробрался к виселицам и видел там, рядом со страшными чучелами, водруженные на пиках головы Салманова и Экономова. Но головы Бековича, как он честно рассказал на допросе, не приметил. Естественно — ее в то время уже везли в Бухару.

Казаку Федору Емельянову удалось ускользнуть еще во время резни.

Казак Михаил Белотелкин во время истребления своего отряда был ранен и потерял сознание. Очнувшись, он увидел, что лежит среди трупов. Белотелкин поднялся и медленно побрел на север — в сторону Гурьева.

Эти четверо — Нефес, Усейнов, Емельянов и Белотелкин — были единственными, кто вернулись в Астрахань. Четверо из трехтысячного отряда князя Александра Бековича Черкасского. Из протоколов их допросов мы и знаем подробности этого страшного рейда.

Но первым о гибели отряда Бековича астраханскому градоначальнику сообщил не кто иной, как уже известный нам «состоящий для особых поручений» калмык Бакша. Хитрый калмыцкий вождь Аюка по-прежнему не любил складывать все яйца в одну корзину, предпочитая подстраховаться со всех сторон.

Вот и вся история. Она получилась неказистой и неправильной: ни тебе морали, ни отмщения злодею, и не случайно ее уже мало кто помнит.

Ну а те, кто помнят, конечно, постоянно задают себе вопрос — почему Бекович, опытный и осторожный командир, так глупо себя повел. Зачем погубил ни за грош не только свою буйную голову, но и положил всех своих людей. По этому поводу историки спорят не первое столетие и выдвигают самые разные предположения — от умопомешательства Бековича после известия о гибели семьи до желания завоевать новые земли для себя, самому став ханом (именно в этом уверял Петра оправдывающийся шах Ширгази).

Если вас интересует мое мнение, то мне кажется, что главный мотив Бековича, объясняющий многие его странности — это страстное, непреодолимое желание выжить. Гордый кабардинец не хотел уходить с этой земли, потеряв все. Он отчаянно желал переиграть заново потерпевшую фиаско жизнь, потому и цеплялся за малейшую возможность решить дело миром и вернуться назад живым. Как писал наш великий поэт — нетрудно обмануть того, кто сам обманываться рад.

Если бы Бекович только знал, что страшная буря на Каспийском море, в которой погибла вся его семья, закончилась абсолютно неправдоподобным, даже сказочным финалом… Такое случается, иногда история строит сюжет, который иные театральные критики изругали бы за неправдоподобные драматургические ходы. Слушайте Княжецкую и не говорите, что не слышали: «Чудом остался в живых маленький сын Черкасского. Его выбросило волнами на отмель, где полуживого ребенка нашли рыбаки». Из этого вот зернышка и выросло впоследствии раскидистое дерево рода Бековичей-Черкасских, давшего России немало героев.

Наша первая попытка закрепления в Средней Азии закончилась ничем — в самом прямом смысле слова. Ничего и никого она после себя не оставила. Да и никаких последствий, по большому счету, не имела. Разве что появилась казачья поговорка «пропал как Бекович», продержавшаяся в русском языке несколько столетий.

Отношения с Хивой были прерваны на много лет. Правда, через три года Ширгази попытался помириться и отправил в Петербург своего посланника по имени Вейс-Магомет, снабдив его богатыми подарками — обезьянкой и туркменским скакуном. Но Петр память имел хорошую и нрав тяжелый. Вместо посольских палат посольство в полном составе отправилось в казематы Петропавловской крепости, где Вейс-Магомет уже через несколько дней нечаянно помер. Остальные члены посольства, за единственным исключением, были посланы на вечную каторгу в Рогервик — ныне город Палдиски в Эстонии. Единственный помилованный хивинец повез Ширгази грамоту от Петра, в которой тот требовал немедленно освободить пленных. Как свидетельствовал вернувшийся после пятилетнего хивинского плена яицкий казак Василий Иванов, Ширгази в бешенстве топтал грамоту ногами, а после «отдал играть малым ребятам[47]».

Но потом все как-то сладилось, месть местью, а государственные интересы государственными интересами. Дипломатические отношения были восстановлены уже в 1726 году, после прибытия посольства Субхан Кули Бека, а уж преемники Петра забыли и о давних обидах, и уж тем более об амбициозных планах в сердце Азии.

Русских пленных в Хиве продали на невольничьих рынках и об их судьбе доходили только обрывочные сведения. Хивинцы, правда, рассказывали, что русские, принявшие ислам и взятые в личную гвардию Ширгази, через 11 лет, в 1728 году устроили заговор. Сговорившись с аральцами и другими степняками, они хотели учинить переворот, но дело не выгорело — еще до намеченного срока хана зарезали двое придворных евнухов-персов. При следствии всплыл и предыдущий заговор, но 80 гвардейцев сумели отбиться от палачей и заперлись в городской башне. Обреченные без пищи держали осаду две недели, ожидая обещанного удара степняков, но аральцы так и не пришли. Потрясенный стойкостью «урусов» новый хан пообещал им жизнь и бывшие гвардейцы сдались. Но это единственный известный эпизод. А так — пленные возвращались в год по чайной ложке, в основном казаки, конечно, а не «шведы». Кого-то отпустил домой добрый хозяин, кто-то сумел выкупиться, кого-то откупили родные… Но большинство так и осталось в Хиве навсегда.

Ничего не осталось и от заложенных Бековичем крепостей. Хотя Петр и велел своим указом «новопостроенную крепость при море Каспийском содержать как возможно, и оную не покидать», обреченные строители новых форпостов, узнав о судьбе основных сил Бековича, бросили свои «твердыни» и ушли в Астрахань. Честно говоря, до сих пор жутковато читать донесение фон дер Вейде об устроенном в Красноводской крепости «офицерском собрании». На нем командиры обреченного гарнизона, уже отбив несколько атак осмелевших туркменских шаек, решали — помирать ли здесь, или все-таки попытаться выбраться, починив как-нибудь разбитые суда. «Сделав я обычайной совет со всеми штаб- и обер-офицеры, — писал полковник — что, конечно, быть здесь невозможно, и городы без дров, без воды и без земли не бывают. Подписались руками, чтоб, оставя оное место, отъехать в Астрахань, дабы последних людей не утратить, а ежели до весны быть, то и людей не осталось бы никаво в живых». Фон дер Вейде ничуть не преувеличивал — к тому времени красноводский гарнизон составляла горстка больных людей.

Из 2473 человек, оставленных Бековичем возводить новый форпост России в Красноводском заливе, в Астрахань вернулось только 300 с небольшим.

Про это тоже все забыли — никто не любит вспоминать о поражениях. Единственной памятью о двух тысячах русских могил на каспийском берегу остается обелиск, поставленный первым жертвам Большой игры их своеобразными «сменщиками» — бойцами знаменитого Красноводского отряда. Именно они, поквитавшиеся, как считали местные, за отряды Бековича «белые рубахи» и поставили в 1871 году близ нынешнего туркменского поселка Кызыл Су скромный памятник, написав на нем: «Красноводский отряд — сподвижникам Петра I». А на второй плите выбили незатейливое стихотворение:

В степи дикой и безмолвной

Вас, братья, мы нашли

И теплой молитвой

Ваш прах почли.

И это, повторюсь, единственный памятник людям Бековича на всей территории бывшего Союза. И вот как, к нашему стыду, он выглядит сейчас.[48]

Я уже заканчиваю, и рассказать мне осталось немного.

Поручик Александр Кожин был вызван в Петербург и там взят под стражу за измену и дезертирство. Было назначено дознание, но и повиснув на дыбе, упрямый шкипер все твердил про измену Бековича и про то, что никакого старого русла Аму-Дарьи не существует. Петр, уже узнавший про судьбу злосчастного отряда, допрос прервал, как утверждают источники, «из любопытства» и отправил Кожина обратно на Каспий — доказывать свои слова морскими исследованиями. Правда, наученный горьким опытом, приставил к своенравному поручику еще одного офицера — князя Василия Урусова. Вдвоем они несколько лет и исследовали каспийский берег для нужд навигации российской. Правда, неожиданное прощение ничуть не улучшило кожинского несносного характера. Его выходки угодили даже на страницы «Истории России с древнейших времен» великого нашего историка Сергея Соловьева, который писал:

«Солдаты команды поручика Кожина подрались с солдатами полковника Селиванова; Кожин велел своим солдатам бить и рубить Селивановских солдат, и полковника вытащить из дому, дрались с обнаженными палашами, и порублено было два человека. Тот же Кожин ездил на святках славить в дома астраханских обывателей на верблюдах и на свиньях, приехал на свиньях и к бухарскому посланнику, который принял это себе за большое оскорбление[49]».

В итоге Кожин закончил так, как, наверное, должен был закончить — в 1719 году против него было назначено новое следствие. Оно тянулось почти три года, и в 1722 году поручик Кожин был разжалован и сослан в Сибирь. Там его след теряется, он так и остался в нашей истории — с прочерками в датах рождения и смерти, вынырнув невесть откуда на несколько лет и канув бесследно в бескрайних сибирских просторах. Возможно, другому историку повезет больше чем мне, и в каком-нибудь сибирском архиве сыщутся документы, которые однажды расскажут нам — как же закончил свой земной путь неукротимый «не яко человек, но яко бестие».

Что же до посланного вместо него в Индию поручика Тевкелева, то о судьбе этого персонажа я пока, пожалуй, умолчу. Не из-за незнания, а потому, что мы опять имеем дело с неправдоподобным вывертом судьбы. Дело в том, что чудом избежавший смерти Мамбет Тевкелев и подхватит у Бековича эстафету Большой Игры, став одним из ведущих российских Игроков середины XVIII века. Одиссея этого молодого человека еще только начинается, и мы не раз встретимся с ним во второй половине этого тома.

Ну а пока попрощаемся с Бековичем и первой нашей попыткой сесть за доску Большой игры. Попыткой, лучшей эпитафией которой будет, наверное, случайно обнаруженное письмо. За два года до осуждения Кожина, в 1720 году, из хивинского плена выкупился некий Егор Хохляков, который и сообщил, что в Хиве появился странный человек, который много добра пленным сделал. И человек этот еще в прошлом году отправил письмо царю-императору с какими-то важными сведениями. Письмо принялись искать, вскоре обнаружилось, что его еще осенью прошлого года вывез из Хивы другой освобожденный пленник, некто Сербинов, вручивший его на родине казанскому губернатору. Губернатор же заявил, что немедля переслал важную депешу в канцелярию Сената. Там его, провалявшееся восемь месяцев и уже прочно похороненное под текучкой, и нашли.

В письме таинственный человек сообщал, что он армянин, зовут его Алексей Хомурадов, и вместе с ногайцем Табер Байном он был послан Бековичем на разведку в Бухару. Вот уже больше пяти лет они живут здесь, много чего разведали, нашли три золотых рудника и «серебряное место». Так же они нашли в Бухарском ханстве места, где разводят «кармазинных» (кошениль) и шелковых червей, а так же обнаружили месторождение селитры. Жаловался, что на последние его донесения никто не отвечает, и сетовал, что обстановка в ханстве тревожная, поэтому многое написать просто не может: «…много есть, что и не писал, ежели получитца, и я знаю, как управлять».

И в этом письме — вся Азия, где беспримерная жестокость с коварством и беззаветная, беспричинная верность соседствуют так естественно, как будто одно есть продолжение другого. Наскоро завербованные Бековичем армянин с ногайцем не только не плюнули на задание, простившись со своим нанимателем, но и много лет рисковали жизнью, добывая важные, как им сказали, сведения, хотя о них давным-давно все просто забыли. Два забытых разведчика так и остались в истории этим случайным письмом — ответил ли им Петр, вернулись они в Астрахань или продолжили свои поиски в Азии — никому не известно.

Но именно это письмо для меня лучшее доказательство — семена уже брошены в землю и рано или поздно взойдут. Хотим мы того, или нет, но Игра началась и мы в игре. Да, мы вчистую проиграли первый раунд, но выйти из Большой Игры, увы, нельзя. И Игра действительно вскоре продолжилась, правда, уже в другом регионе. С Каспийского направления Россия вынуждена была временно уйти, центр Игры сместился на сибирский фланг.

Туда и отправимся. Мы же совсем забыли о второй петровской экспедиции к городу Яркенду, отправленной из Тобольска. Вот с нее и начнем.

Интермедия II

Как обычно, осмотримся на новом месте. Предварительный расклад таков: если Астрахань была старым, давно обжитым русскими людьми городом, а каспийский берег — безводной и потому безжизненной степью, лишь изредка прореженной немногочисленными кочевьями туркмен, то в южной Сибири — а именно туда мы переносимся — ситуация была совершенно иной. Это, по большому счету, был новый, еще только обживаемый край — достаточно вспомнить, что князь Матвей Гагарин, заваривший вместе с Ходжой-Нефесом всю эту кашу вокруг яркендского «песошного золота», был первым в русской истории сибирским губернатором. Если в Астрахани, упершись в Каспийское море, мы просто сидели сиднем много десятков лет, практически не пытаясь прибрать к рукам окрестные земли и лишь выгодно торгуя с местными племенами, то в Сибири мы постоянно двигались.

История нашего укоренения в Сибири — это история постоянного, никогда не прекращающегося движения, и по большей части — к югу. Бродяга из песни, который Байкал переехал — очень точный типаж сибирского жителя. Бродячим было местное население, не стали большими домоседами и пришедшие с запада русские. Необозримые земельные просторы довольно быстро активировали в пришельцах какой-то ген охоты к перемене мест, и осваивающие новые земли поселенцы постоянно слонялись туда-сюда — перебираясь в поисках богатых пушниной мест из одного острога в другой, от одной охотничьей заимки к следующей. Даже крестьяне — а ведь трудно придумать профессию, более несовместимую с бродяжничаньем — и те умудрялись скитаться. Прибудут на новое место, поднимут целину, но, сняв пять-шесть урожаев, при первых же признаках истощения почвы снимутся всей деревней и переберутся на новое место.

Не сиделось на месте русским и из-за обилия местного населения. Южная Сибирь — это место обитания изрядного количества мелких племен, учесть да запомнить всяческих кошуков, терсяков, кречатников, лаймов, капсанов, эгинцев и прочих бусурман не мог ни один православный. А меж тем, именно местное население было основой сибирской экономики на этапе присвоения и освоения. Схема была очень простой. В Сибирь мы пошли за «мягкой рухлядью» — пушниной. Пушного зверя можно, конечно, бить и самому, благо охотников хватало, но это дело долгое, хлопотное и небезопасное. Гораздо проще перевести дело на поток, воспользовавшись своим неоспоримым военным превосходством над местными князьками. А именно — найти какое-нибудь бесхозное племя, подвести его под государеву руку и объявить, что за счастье быть под «крышей» великого Белого царя они должны платить ясак — по одной шкурке с семьи, допустим, раз в полгода. Так мы «подгребали» под себя племя за племенем, народец за народцем, заодно присоединяя и земли, на которых они жили. Подгребали, пока, наконец, не столкнулись с сильным соперником.

А соперник этот звался Джунгарией. Если продолжить путь по кочевому подбрюшью России с запада на восток, то после калмыков будут яицкие казаки, за ними — башкиры, по сути — такие же номинальные поданные, как и калмыки, и только за башкирами будет, наконец, другое государство. Та самая Джунгария.

Помните ойратов, западных монголов, от которых пару веков назад откололись калмыки? Оставшаяся часть за эти годы весьма окрепла, размножилась, и сформировала собственное независимое государство. Весьма примечательное, кстати.

Это сейчас Монголия — самое независимое государство в мире, от которого ничего не зависит, а тогда это была сила даже не регионального масштаба. Монголы по ходу своей истории разделились на три группы. Это восточные монголы-халха (проживающие на территории, примерно совпадающей с сегодняшним государством Монголия), монголы южные — ныне живущие во Внутренней Монголии Китайской Народной Республики, и монголы западные — те самые джунгары. Именно они в середине XVII века создали собственное государство — Джунгарию, «последнюю кочевую империю Азии», как красиво и точно определил эту страну легендарный исследователь Азии академик Василий Бартольд.

Это было не просто последнее сильное государственное объединение кочевников, после краха которого Город покорил Степь окончательно и навсегда. Это была мощная сила — достаточно сказать, что в Великой Степи тогда было не два, как в двух последних столетиях, а три ключевых игрока: две великих земледельческих цивилизации, Россия и Китай, и коромыслом соединяющая их Джунгария.

К моменту нашего рассказа, в начале XVIII века джунгары находились на вершине могущества. Их территория простиралась от Тибета на юге (уйгуры были покорены ими еще в 1679 году) до Алтая на севере. Они на равных дрались с Китайской империей и неоднократно побеждали, пытались захватить Халху — нынешнюю независимую Монголию, присматривались к землям Тибета и Западного Туркестана.

Россию, надо сказать, соседство с Джунгарией вполне устраивало. Джунгары на границах не шалят и другим особенно не дают. Не по доброте душевной, конечно, а ввиду целого комплекса причин. Во-первых, Джунгария в начале XVIII века — не разрозненные анархичные орды, а вполне сложившееся государство, причем государство управляемое, с сильной властью. Во-вторых, как и в случае с калмыками, основные интересы джунгар лежали совсем в другом направлении. Именно в это время набравшая силу кочевая империя пыталась расширить свои пределы, и прежде всего — объединить под своим знаменем единоверцев-буддистов. Немногим более десятилетия назад джунгары завоевали Халху, но в 1696 году потерпели поражение от войск китайской империи и откатились на свою территорию. На момент нашего рассказа они собирали силы для реванша, и война с Россией — последнее, что было нужно их молодому правителю Цэван-Рабдану. Надо сказать, что Россию в Азии тогда не просто уважали. Ее мощь в тамошних землях, пожалуй, даже переоценивали — настолько сильное впечатление произвел на всех соседей беспрецедентный бросок на Восток и ожесточенность схватки с Китаем за Албазин. Поэтому с русскими джунгары предпочитали оставаться в дружбе.

В качестве примера джунгарской лояльности можно привести случай с киргизами. Наши бывшие братья по СССР вовсе не всегда жили в предгорьях Тянь-Шаня, историческая родина большей части киргизов — Алтай, Хакасско-Минусинская котловина. И ушли они оттуда по историческим меркам совсем недавно. Вот как это случилось.

Пришедшие на Алтай русские сцепились с енисейскими тогда еще киргизами всерьез — не поделив право собирать ясак с тамошних мелких племен. Начались бесконечные — почти на сто лет — разборки: где чьи «подданные», и какое племя кому платит. В этом вопросе долговременных договоренностей не бывает, — пережившие 90-е с их разветвленной системой «крышевания» не дадут мне соврать — передел сфер влияния происходит постоянно, поэтому граница между Россией и киргизскими племенами всегда была приблизительной и «плавающей».

Обе стороны периодически «нарушали конвенцию» и залезали на чужие участки, поэтому пограничные стычки большего или меньшего масштаба не только не прекращались, но и постоянно нарастали. Дело шло к серьезной войне, и тут вмешались джунгары, чьими поданными и были киргизы. Цэван-Рабдан долгое время не вмешивался — да, ойратские власти не хотели осложнять отношения с Россией, но еще больше боялись озлобить против себя киргизскую знать. Все-таки подданство в то время, особенно подданство кочевых народов, штука более чем условная. И эта политика оказалась правильной — не вмешиваясь, ойраты дождались момента, когда киргизы сами устали от постоянных боев. В 1701 году во исполнение указа Петра I в киргизские земли отправляется большой отряд под командованием Семена Лаврова и Алексея Кругликова. Произошло серьезное и очень масштабное столкновение, после которого джунгары поняли, что дальше тянуть нельзя — можно не только спровоцировать серьезный конфликт, но и потерять верховья Енисея. Россия действительно была близка к тому, чтобы силой занять этот регион и тем навсегда решить киргизскую проблему.

Проблему вскоре решили, но по-другому. Как писал И.В. Боронин в монографии «Двоеданничество в Сибири»:

«Для урегулирования кыргызской проблемы в конце 1701 г. в кыргызские улусы был направлен из урги[50] наделенный дипломатическими полномочиями зайсан[51] Арамжаб. Джунгарскому посланнику вменялось в обязанность заключение с [русскими] воеводами договоров по решению вопроса о будущем кыргызов и их кыштымов[52] с учетом перечисленных выше условий. В случае невозможности заключения договоров согласно джунгарскому плану зайсан должен был готовить переселение енисейских кыргызов и их кыштымов, которые еще не полностью вовлечены в орбиту российской политики, в Джунгарию[53]».

Это и произошло в 1703 году. Киргизы вынуждены были откочевать на склоны Тянь-Шаня. Они, надо сказать, не особо и сопротивлялись, но для порядку и исключения всяких неожиданностей во время переселения их сопровождало 2-тысячное войско джунгар во главе с ойратскими зайсанами Духаром, Сандыком и Чинбилем. Такая вот «депортация народов» времен эпохи Просвещения. В первый раз увели не всех, но вскоре поправились — оставшихся переселили в 1706 году, всего на новые земли было депортировано порядка 15 тысяч киргизов.

Этим решением Цэван-Рабдан избавился сразу от нескольких проблем. Во-первых, нормализовал отношения с Россией. Во-вторых, несколько тысяч воинов (а киргизы были хорошими вояками) жили теперь не за тридевять земель на крайнем севере, а под рукой, довольно близко от мест грядущих боев с китайцами. Наконец, поселив киргизов на западной границе страны, хан прикрылся ими, как живым щитом, от вечных соперников и природных врагов — казахов. В общем, все закончилось хорошо, никто не был в обиде, и даже киргизы депортации не очень противились — обратно на Енисей с нового места сбежали немногие.

Таким образом, можно сказать, что к началу XVIII века на южной границе России сложилась ситуация, которая устраивала всех, а особенно Россию. Но, как выяснилось, до поры до времени. Как только дело запахло золотом, на добрососедские отношения с Джунгарией тут же плюнули. Именно на северные джунгарские земли и предстояло идти второму отряду, отправленному на поиски «яркендского золота».

Глава 11

Немец

Руководить «сибирской» экспедицией, как и «каспийской», был назначен присланный из центра «варяг». Им стал армейский подполковник и гвардейский капитан Иван Дмитриевич Бухгольц. «Варягов» Петр слал даже не потому, что присланным «персонам из Петербурга» было гораздо легче делать дело, не будучи связанными никакими прошлыми одолжениями, старыми дружбами и не отданными долгами. Дело было еще и в том, что Гагарину Петр явно не доверял. Старый 55-летний губернатор был на редкость скользким типом — очень неглупым, волевым, хитрым и постоянно себе на уме. Никто никогда не знал, что же за мысли роятся в этой рано поседевшей голове. К тому же он обладал невероятно развитыми — даже для России с ее вековыми традициями казнокрадства и местного «кормления» — способностями обратить все в свою пользу, снять с любого дерьма пенку и выбить что-нибудь для себя даже из самой поганой ситуации. Потому, рассудил Петр, пусть-ка идет Бухгольц — целее яркендское золото будет.

А в преданности Бухгольца сомневаться никаких оснований не было. Он, как и Бекович, был истинным «птенцом гнезда Петрова» — выкормленным императором с малых лет, поднявшимся на крыло в его стае и уже не раз проверенным в серьезном деле. Иван Дмитриевич Бухгольц, как вы уже наверняка поняли по фамилии, был природный немец, обрусевший, правда. Продавать свою шпагу в дикую Московию отправился еще его отец, Дмитрий Филиппович Бухгольц. О том, что навсегда покинул родные, но перенасыщенные нищебродствующим дворянством германские земли, Бухгольц-старший не пожалел ни разу. Царю Алексею Тишайшему приезжий немец служил честно, сделал неплохую карьеру, и сына своего любимого пристроил удачно. Бухгольц-младший службу цареву начал с самых младых лет, еще в потешном петровском войске, и в атаках на снежные городки выбегал себе звание поручика Преображенского полка. Боевое крещение принял в Азовских походах, в Северной войне отличился под Нарвой, в боях под Полтавой капитан лейб-гвардии Преображенского полка Иван Бухгольц получил тяжелое ранение и геройством своим еще сильнее укрепился в царской милости.

Бухольц И. Д. Современная реконструкция облика по описаниям в литературе. Проще говоря — выдуманное изображение.

Когда же встал вопрос — кого посылать в гагаринское логово, царь и вспомнил о толковом немце. 22 мая 1714 года капитан Иван Бухгольц был уже на галере «Святыя Наталии», где император при конфиденциальной встрече лично объяснил ему поручение, и вручил секретную инструкцию. Она небольшая, поэтому приведу полностью:

«Указ подполковнику, господину Бухалту. Понеже доносил нам сибирский губернатор, господин князь Гагарин, что в Сибири близ калмыцкого города Еркета, на реке Дарье, промышляют песочное золото.

1. Для того ехать тебе в Тобольск и взять там у помянутого господина губернатора 1500 человек воинских людей и с ними итить на Ямыш-озеро, где велено делать город. И, пришед к тому месту, помянутых людей в той новостроенной крепости и около ее, где возможно, розтавить на зимовье, для того, чтоб на будущую весну паки возможно было скоряя с теми людьми собравшись итить далее к помянутому городку Еркету.

2. И как на будущую весну собравшись с теми людьми пойдете от Ямыша к Еркету, то накрепко смотрите того, чтобы дорогою итить такою, где б была для людей выгода. Также в некоторых удобных местах, а именно при реках, делать редуты для складки провианту и для камуникаций и чтоб редут от редута расстоянием болше не был, как дней по шести или по недели времени от одного к другому было на проход, и в тех редутах оставливать по несколку людей по своему разсмотрению.

3. А когда Бог поможет до Еркета дойтить, тогда трудитца тот городок достать. И как оным, с помощью Божией, овладеете, то оный укрепить. И проведайте подлинно, каким образом и в которых местах по Дарье реке тамошние жители золото промышляли.

4. Потом такоже старатца проведать о устье помянутой Дарьи реки, куды оная устьем своим вышла.

5. Сыскать несколько человек из шведов, которые искусныи инженерству, артилерии и которыя в минералах разумеют, которых с воли губернаторской взять. Также и в протчем во всем делать с воли и совету губернаторского.

6. Протчее поступать, как доброму и честному человеку надлежит во исполнение сего интересу по месту и конъюнктурам».

У сего приписано собственною царского величества рукою: «На галере святыя Наталии, в день 22 маиа, 1714. Петр».[54]

В путь Бухгольц отправился в августе 14-го в сопровождении «личной гвардии» (майор, два капитана, два поручика, два прапорщика, сержант и семь солдат Преображенского полка) — к таким людям, как Гагарин, ехать без своих, верных людей никак не можно. Шли привычной русскому человеку «водной дорогой» — плыли реками Москва-Ока-Волга-Кама, а там до устья реки Чусовой, воспетой в наши дни Алексеем Ивановым. В Тобольск Бухгольц прибыл только в конце ноября. Несмотря на деятельную помощь губернатора (Гагарин всегда знал, в каких случаях непременно стоит проявить усердие), в Тобольске сборы затянулись — в Сибири, как всегда, была жуткая нехватка людей, войско для Бухгольца пришлось собирать с самых дальних окрестностей.

В общем, экспедиция стартовала только в июле следующего, 1715 года. С Бухгольцем шли два полка пехоты, семьсот человек драгун, небольшой отряд артиллеристов и семьдесят мастеровых — общим числом 2902 человека. Плыло это воинство на 32 дощенниках[55] и 27 больших лодках. Как всегда, к большой воинской силе присоседились вечно (и небезосновательно) опасавшиеся за свою безопасность купцы — на них плюсуйте еще 12 дощенников. И вся эта флотилия двинулась вверх по Иртышу к Ямышеву озеру.

Здесь, наверное, надо сказать пару слов об этом самом «Ямыш-озере», и разъяснить, почему именно оно было выбрано в качестве основной базы экспедиции. Соображения были чисто практические. Дело в том, что Ямышево озеро славилось на всю Сибирь, и, хотя и отстояло довольно далеко от русских владений, посещалось подданными Петра весьма часто.

Фрагмент карты Сербиной с Ямышевым озером. На дату не обращайте внимания, к описываемым временам там мало что изменилось, Тара по-прежнему оставалась самым южным русским поселением.

Ямышево озеро было соляным, и вода тамошняя была насыщена солью настолько, что та моментально кристаллизировалась на любом предмете, опущенном в озеро. Русские, как писал Герхард Миллер в своей «Истории Сибири», «таким образом делают из соли кресты и другие фигуры, какие кто захочет». Соли в озере было так много, что «можно бы было достать оттуда больше, нежели бы по всей Сибири исходило[56]». К тому же озеро это находилось от главной тамошней дороги — бурного Иртыша — всего-то в шести с половиной верстах. Место это было исключительно живописным — прозрачная вода в ясную погоду и с некоторого расстояния казалась пурпурной. И еще одно диво дивное — вода в озере пахла фиалками, причем запах этот чувствовался еще на подходе.

Думаю, понятно, почему русские, несмотря на изрядное расстояние от Тобольска, были на Ямышевом озере частыми гостями. Настолько частыми, что близ озера даже заладились ярмарки — и джунгары, и бухарские торговые люди ежегодно съезжались туда торговать с тобольскими, томскими и тарскими купцами. В целом же, как бы там не сладилось дальше с яркендским золотом, но поставить свою крепость на Ямышевом озере было выгодно со всех сторон.

Одна беда — Ямышево озеро находилось на джунгарской территории. Но это Бухгольцу беда, а начальству до этого дела мало. Петр, как можно было понять еще по Хивинскому походу, к чужому суверенитету относился довольно легкомысленно. Сказал поставить город на озере — ставь, сказал идти до Яркенда — иди, сказал захватить Яркенд — из шкуры вывернись, но захватывай. На то тебе три тысячи войска и дано. Ну а что джунгары могут выставить несколько десятков тысяч — твои проблемы, как хочешь, так и выкручивайся. Именно на этой царской позиции — воевать не моги, решай дело миром как хочешь, но целей сказанных добейся — погорел Бекович. Именно из-за этого начались проблемы и у Бухгольца.

На место экспедиция прибыли 1 октября, и неподалеку от Ямышева озера, на озере Пресном, русские начали, как и было наказано, ставить крепость, торопясь захватить теплых дней перед зимой, сколько бог даст. Постройкой руководил шведский поручик артиллерии Каландер, хорошо знавший инженерную науку. Однако по мере строительства Бухгольц быстро понял, что при имеющихся у него средствах совершить требуемый марш до Яркенда будет весьма проблемно. Во-первых, в Ямышевской крепости в любом случае пришлось бы оставить какой-никакой гарнизон. Во-вторых, отчаянно не хватало строительных материалов. Ямышево озеро — это уже степная зона, сибирские леса закончились много севернее, и, за неимением леса на постройку, для строительства крепости пришлось даже разобрать несколько дощенников. В декабре Бухгольц не выдержал, и воспользовался своим правом на прямые сношения с государем. Иван Дмитриевич написал письмо Петру Алексеевичу с просьбой прислать еще людей или, по крайней мере, средств, для покупки всего потребного у местных. Царь русский получил письмо во время своего пребывания в Копенгагене и переадресовал просьбу князю Гагарину, добавив от себя настоятельный совет поспособствовать, да побыстрее.

Строительство шло полным ходом, когда в крепости наконец появились давно ожидаемые Бухгольцом джунгары. Это было ойратское посольство, возвращавшееся из России. Увидев строящуюся на своей земле русскую крепость, они, конечно же, сразу выразили изрядное недоумение, но подполковник заверил их, что опасаться джунгарам нечего. Мол, интересы русских ограничиваются только «рудокопными местами», до которых кочевникам-джунгарам и впрямь не было никакого дела. Ойраты объяснением вроде бы удовлетворились, но посоветовали немцу отправить все-таки вместе с их отрядом и своего посланника к джунгарскому хану Цэван-Рабдану. Пусть, мол, посол все то же самое объяснит и верховному контайше,[57] дабы хан получил разъяснения из первых рук, а не прознал об этом от злобных сторонних наветчиков.

Бухгольц счел предложение резонным, тем более что ойратские посланники задержались в крепости на пару недель — перед прибытием в крепость на них напали враждовавшие с джунгарами казахи и отбили у посольства лошадей и верблюдов. Поэтому, остановившись в русском лагере, послы отправили людей в ближние джунгарские улусы, именем хана потребовав предоставить им новые средства передвижения.

Когда, получив искомое, джунгарское посольство уходило из недостроенной крепости, с ними пошел и небольшой отряд в 50 драгун под командой поручика Маркела Трубникова. Поручик вез письмо к хану от Бухгольца со всеми надлежащими заверениями и успокоениями. Расстались с джунгарами в самых лучших чувствах, сдружившиеся с русскими ойраты в знак своих добрых намерений даже оставили у Бухгольца несколько аманатов и отправили в Тобольск семь уйгурских купцов с товарами.

Посольство ушло, а работа в крепости, несмотря на зимнее время, продолжалась. Уже в конце зимовки, в феврале следующего, 1716 года, к Бухгольцу прибыло посольство от главного джунгарского военачальника, двоюродного брата хунтайджи Цэрэна-Дондоба (в русских документах — Дондука). Посольство было чисто торговым, купцы поднесли Бухгольцу богатые дары и взамен попросили свободный проход в крепость. Позволение было дано, джунгарские купцы развернули в крепости активную торговлю, и, распродавшись с выгодой, вскоре отбыли.

Буквально через несколько дней после этого, в студеную ночь на 9 февраля в двери обвахты (так называлось тогда караульное помещение) кто-то начал колотить как сумасшедший. Караул, если честно, в нарушение устава воинского дрых безбожно, но такой шум и мертвого подымет. За дверью оказался боец из передового охранения («отъезжего караула»), стоявшего в дозоре на дальних подступах в крепости. Запыхавшийся воин объявил, что на крепость идет неисчислимая сила, все его товарищи по охранению перебиты, уйти живым удалось ему одному, затерявшись пешим в табуне лошадей, которых ойраты отгоняли от крепости. Пользуясь темнотой, он выскочил из табуна близ кустарников и побежал обратно в крепость.

Подняли Бухгольца, который через четверть часа явился в караулку. Сонный подполковник, помня недавние мирные беседы с джунгарскими купцами, горевестнику не поверил и велел взять паникера под караул. Но потом, рассудив, что береженого Бог бережет, велел на всякий случай объявить тревогу. Вскоре бойцы доложили — вокруг лагеря и впрямь какие-то непонятные звуки и шорохи. Помрачневший Бухгольц приказал на всякий случай пугнуть прячущихся, выстрелив из пушки в воздух. Пушка коротко гаркнула, и сразу вслед за этим кромешная темень вокруг как будто взорвалась криками и выстрелами.

Со всех сторон на караулку неслись верхами визжащие страшные всадники в меховых шапках.

И не было им, казалось, числа.

Глава 12

Битва

Что же случилось? Да много чего.

Во-первых, поручик Трубников до контайши не доехал. Джунгарское посольство, с которым он ушел, было каким-то злополучным, и через несколько дней после ухода из Ямышевой крепости они снова напоролись на большой отряд казахов. Второе нападение оказалось для казахов еще удачнее первого, и лошадьми на сей раз дело не ограничилось: казахи порубили до смерти или захватили в плен практически все посольство. Вместе с прочими, «его порутчика и при нем драгун трех человек ранили и одного татарина убили и взяли в полон в Казачью орду[58]». Выбраться из плена Маркел Трубников смог только через год.

Таким образом, Цэван-Рабдан не получил от русских ни уведомления, ни каких-либо объяснений. Меж тем слухи о большом русском отряде, объявившемся в джунгарских владениях, до него дошли довольно быстро. А отношения между ойратами и русскими были тогда весьма напряженными. За два года до отплытия Бухгольца из Тобольска к хану ездил посланник губернатора Гагарина, казачий голова Иван Чередов. Русский посол должен был решить вопрос с барабинскими татарами — довольно крупным народом, которого обе стороны считали «своим», пребывая в полной уверенности, что с барабинских должны получать именно мы. Ну а пока, за неурегулированностью проблемы, бедные татары платили и тем, и другим.

Переговоры ни к чему хорошему не привели. Казачий голова настаивал, что барабинские татары были издавна наши, а под крыло к джунгарам они подались «на измене» (это юридическая формулировка того времени). Но вот теперь они в своем «воровстве» (любое нехорошее поведение) раскаялись и вернулись к правильному хозяину, поэтому отстаньте от наших людей раз и навсегда. Хан в ответ осерчал и кричал о том, что «барабинцы его контайшиныя ясачные люди издавна, но улус его был в далеком расстоянии, а Тарский город был близ Барабы и ясак с барабинцев стали брать (русские) насильно».[59]

Закончились высокие дебаты взаимными обидами и угрозами. Провожая дорогого гостя, хан напутственно потребовал передачи под одностороннюю юрисдикцию Джунгарии практически всего коренного населения Кузнецкого, Томского, Красноярского уездов и уничтожения южносибирских русских городов, пригрозив в ином случае войной. Потом еще подумал, и все-таки отправил с Чередовым своих послов — Эркэ-Тосум-хана и Гендун-Дондука с ответным визитом. Тех самых, которым так на казахов везло. Пусть люди и там поругаются.

Как вы можете предположить, к известию о том, что трехтысячный русский отряд строит крепость едва не в глубине его владений, хан отнесся без особого восторга. Тем более, что и посольство куда-то запропало. Тут, знаете ли, в голову нехорошие мысли сами полезут.

Цэван-Рабдан посоветовался со своим кузеном (и, наверное, лучшим джунгарским полководцем) Цэрэн-Дондобом, и братья «заблагоразсудили не допущать россиан ближе, они всех своих военных людей собрали, без которых толко можно было обойтися в войне против китайцов, с коими тогда еще война продолжалась, невзирая на зимнее время, отправили их в поход, столь у них был велик страх и поспешение, чтоб предупредить нападение, которого они опасались[60]».

Всего с китайского фронта сняли десять тысяч человек, и возглавил эту небольшую армию сам Цэрэн-Дондоб. Великий воин был лично заинтересован в этом походе — он был северянином, там располагалась основная масса его владений, большая часть его людей жила в районе озера Зайсан. И если, как опасались братья, русские и впрямь решили захватить север Джунгарии, земли Цэрэн-Дондоба первыми попадали под удар.

Просто карты легли неудачно. Один не добрался с объяснениями, второй был раздражен, третий хотел защитить своих людей, второй и третий неправильно истолковали действия четвертого. И теперь, в результате возникшего недоразумения, десятитысячная армия уже идет на север вырезать русских.

Вы, конечно, можете сказать — ну что за глупости? Неужели нельзя было предварительно уточнить, объясниться, посла, в конце концов, к Бухгольцу отправить. Ну ведь глупо же прерывать навсегда столько жизней — ладно чужих, но ведь и своих тоже! — на основании одного только подозрения. И я бы с вами согласился, если бы речь шла о нашем с вами травоядном и мирном времени. Но это был другой век и другой мир. Мир, в котором война была не исключительным информационным событием, собирающим у телевизоров чуть не весь Земной шар, а обыденностью. Повседневным событием, случавшимся частенько, а в некоторых регионах — чуть не каждый год. Мир, в котором для мужчины смерть в 20–30 лет была не удивляющей всех трагедией, а нормой. Удивление вызывали скорее те счастливчики, которым повезло дожить до преклонных годов и увидеть внуков.

И в этом другом мире каждый воин знал истину, о которой говорит нехитрый древнеримский каламбур, имевший аналоги во всех странах. Praemonitus — praemunitus, или по-русски: «Кто предупрежден, тот вооружен». Любые переговоры с Бухгольцом свели бы на нет эффект внезапности, а именно на него Цэрэн-Дондоб делал основную ставку.

Русские были страшным противником, джунгары это уже знали, и брать таких врагов следовало только врасплох. Именно поэтому десятитысячная армия шла на север в обстановке строжайшей секретности.

И это джунгарам почти удалось — до самого последнего момента русские не подозревали об их приближении. Если бы не спрятавшийся в табуне дозорный, могло и получиться. Прибывшие накануне в крепость купцы были, конечно, засланными вперед разведчиками (эти две профессии в те времена очень часто совмещали, да и сейчас, говорят, случается), а их просьбы пропустить в крепость для торговли были вызваны вовсе не желанием оказаться поближе к покупателям. Планировку крепости «купцы» разведали хорошо, но вот беда — своей главной задачи они не выполнили.

Цэрэн-Дондоб очень хотел узнать, где же русские держат порох, прекрасно понимая, что главная сила соседей с севера — в этом волшебном порошке. Оставь их без пороха — и три тысячи Бухгольца сразу будут обречены. Против десяти тысяч воинов Цэрэн-Дондоба им не выстоять. Дело даже не в арифметике, хотя и ее вполне достаточно — просто русских учат огненному бою, и главная их солдатская сила в этом, они страшны на расстоянии, к ним еще попробуй подойди. А у джунгар хотя и появились уже ружья, но не у всех, далеко не у всех, у большинства — старые добрые луки. Поэтому главная сила джунгар — бой рукопашный, когда с противником сходишься грудью на грудь, глаза в глаза. А в рукопашном русские, даже не будь их меньше, джунгарам проиграют. Не потому, что они плохие солдаты, а потому, что учили их — другому. Нельзя одинаково хорошо знать все, как нельзя идти одновременно по двум тропинкам. Рано или поздно они разойдутся, и тогда тебе придется выбирать — по какому пути пойдешь ты.

На этом и строился план Цэрэн-Дондоба, который действительно был очень хорошим полководцем. Первое: подойти скрытно, чтобы сразу сократить дистанцию и начинать бой не в их, а в своей позиции — глаза в глаза. Второе — узнать, где они держат порох, и сразу отрезать русских от него. После этого бой выигран.

Даже если русские и выдержат каким-то чудом первый удар, все равно — продолжения не будет. Им не с чем будет держаться долго. Все, сделана партия.

А вот теперь вернемся в караулку к Бухгольцу и страшным всадникам, которые скачут к нему со всех сторон. Благо, благодаря двум хорошим людям, о случившемся тогда на Ямышевом озере мы знаем очень подробно.

В отличие от моряка Бековича, Бухгольц мог с полным основанием подпеть песне о последней большой войне «А мы с тобой, брат, из пехоты…». Воевать на земле он умел, более того — он был ветераном, выжившим не в одной битве. И что делать в подобной ситуации, Бухгольц, в отличие от нас сегодняшних — знал.

Перво-наперво следовало пробиться из караулки к казармам, к своему войску. Потому что нет ничего хуже во внезапном бою, чем остаться без командира. Как ребенок в трудной ситуации ищет маму, так и солдат в бою должен быть уверен, что все правильно, и человек, который принимает решения, на месте. Иначе начинается неразбериха, а страшнее этого в бою не может быть ничего. Бой — это ведь просто когда множество людей действуют со-гла-со-ван-но, ничего больше. Просто превращаются в единый организм, состоящий из множества людей. А если у этого организма нет головы — он почитай что уже мертвец, и мертвы все его составляющие. Уже мертвы, сейчас, авансом — это просто вопрос времени. По сгрудившейся в казарме массе людей поскачут вполголоса задаваемые вопросы «Где Бухгольц?», «Командир где?», потом обязательно поползет слушок — убит, дескать, Бухгольц… И все. Бой проигран, не начавшись.

И тут русским повезло. О том, что вокруг казарм набиты надолбы,[61] джунгары, конечно, знали — «купцы» постарались. Но вот о том, что караулку на ночь русские окружали рогатками[62] — не подозревали, ведь ночевать в крепости никому из них не довелось. В темноте рогаток не было видно, и многие из нападавших побились о них, поранив своих лошадей. Воспользовавшись возникшей суматохой, Бухгольц и вызвавшие его караульные перебежали к казармам.

И вот уже привычный зычный голос командира отдает команду «Строиться!». Что случилось — никто и не подозревал, ясно было только одно — противник уже ворвался в крепость. Чтобы это понять, не требовался недюжинный ум — как писала Черепановская летопись, нападение «весма было жестокое, иные стреляли из винтовок, иные пущали из луков стрелы». Если противник в крепости — значит, надо его выбивать. Значит, надо строиться в каре.

Строй… Новобранцы в армии, жалующиеся на тупую бессмысленность строевых занятий, часто даже и не подозревают, что совершают своеобразный оммаж безвестному военному гению, когда-то придумавшему строй. Рассыпавшаяся, атомизированная толпа, пусть и воинственно настроенных людей, в бою не стоит ничего. Правильный строй, будь то фаланга, когорта или каре, режет любую толпу, как нож масло. А взять, ухватить, рассыпать это ощетинившееся гребенкой штыков многоногое чудовище практически невозможно. Главное — успеть построиться.

Русские успели встать в строй.

И практически всю ночь шла тяжелая, на излом и на износ, солдатская работа — оставляя за собой свои и чужие трупы, выдавливать, вытеснять противника из крепости. Главное — не упасть. Главное — не зевать. Главное — держать строй. Сдохни, но строй держи. Что там было, и что там еще будет в твоей судьбе: рассветы-закаты, жратва-выпивка, семья-дети… Плевать. Сейчас у тебя есть главная и единственная задача в этой жизни — держать строй. Ты на свет родился для этого. Слева — длинный Василий, справа — этот, рябой, имени не знаю, из Костромы, кажись. Левой, левой. Пока ты держишь строй — у тебя есть шанс остаться живым. Выбор немудрен: или ты держишь строй, или ты помер. Давай, братцы. Давай. Сдюжим.

Этот страшный ночной бой был самым тяжелым — джунгарам очень не хотелось расставаться с мечтой кончить все разом. «И так во всю ночь происходил непрерывный бой».

Наконец, степняки не выдержали. Побежали, схлынули. Обе стороны ждали утра. Рассвета. Самые лихие ойратские парни подъезжали к самым надолбам и кричали по-русски: «Ставай, русак, пора пива пить!». Но это отчаянные головы. А вожди занимались серьезным делом — допрашивали пленных.

Глава 13

Осада

Цэрэн-Дондобу нужно было знать, где порох, и сантиментам места не было. С ними вообще туго, когда решается, кому придется умирать — своим или врагам. В таких вопросах все средства хороши. Джунгарский вождь приказал выбрать из пленных самого старого. Им оказался солдат Тобольского полка Петр Михайлович Першин, и джунгары «со истязанием ево роспрашивали». Сперва Першина секли плетьми — а это вовсе не смешное киношное «тебя отлупят плетками», это брызжущая кровь, а то и отлетающие кусочки кожи и мяса. Плети солдат выдержал. Но когда его подвесили на дереве, а под ногами развели костер, старик, обезумевший от запаха горелого мяса, сломался, и закричал, что порох хранится в хлебных амбарах возле крепости. Узнав потребное, джунгары бросили Першина умирать, а сами скрылись в этой непроглядной, и, кажется, бесконечной ночи. А Петр Михайлович вскоре «в которой муке и умер».

Утром, естественно, главные силы джунгаров штурмовали хлебные амбары. После яростного боя, все-таки смяв русское охранение (основную массу русских войск, конечно, пришлось оставить на удержании крепости), торжествующие кочевники ворвались внутрь, но ничего, кроме мешков с мукой, там не нашли.

Как вы, наверное, поняли, Петр Першин обманул джунгар, отправив их в ложное место. Своей смертью выкупил жизнь своих товарищей, нарочно вытерпев перед этим нечеловеческие муки, чтобы его словам поверили. Вряд ли он когда читал в Библии «несть лучшей доли, чем положить жизнь свою за други своя» — скорее всего он, как и абсолютное большинство русских мужиков, был неграмотен. Но жил он и умер именно по этому закону. И тем, мне кажется, заслужил, чтобы мы не забыли его имя, случайно сохраненное историей: Першин, Петр Михайлович, из тобольских жителей.

На самом деле порох хранился на одном из судов-дощатников, и едва тьма начала рассеиваться, Иван Бухгольц, не хуже Цэрэн-Дондоба понимавший значение этого порошка из трех составных частей, уже отправил к судну роту солдат.

Впрочем, со временем хлеб для русских мог стать едва ли не важнее пороха, а хлебные амбары оказались в руках ойратов. Поэтому главной битвой первого дня стало сражение за съестные припасы. Джунгар тоже не надо было учить воевать — они прорубили в стенах отверстия, и, обложив эти амбразуры снаружи мешками с мукой, обстреливали из импровизированных бойниц крепость и артиллерийский двор. Несколько раз — несколько раз! — ходили русские на приступ, но лишь оставляли на подступах все новые и новые тела. Выкурить джунгар удалось лишь под вечер, когда несколько смельчаков все-таки пробились в мертвую зону — к стенам под амбразуры — и закинули в амбар две бомбы.

Бомбы вообще сыграли важную роль в этих боях, в силу того, что раньше джунгары не сталкивались с этим оружием. Вот что пишет автор «Черепановской летописи», извозчик по профессии и историк по призванию, Илья Черепанов:

«Также из крепости метали и бомбы, которое калмыком было нечто новое: они сперва как увидят ее падшую наземь, и когда она еще вертится тогда калмыки тыкали ее копьями, но как увидели, что как ее разорвет и тем их убивает, то они вздумали ее затушать таким способом: возмут войлоков, сколко где прилучится и как оная бомба где падет к ним на землю, тогда они войлоками на нее намечают и нападут наверх человек десять и двадцать и так ее задавить тщались и таковым способом побито было немало. Тогда они рассмотрели свою в погибели ошибку, то после, как уже увидят бомбу, еще когда к ним брошенная летит, то уже как возможно со скоростию отбегают далее, где спасти живот свой могут[63]».

К исходу третьих суток непрерывные бои начали стихать — серьезная драка не может быть долгой, бьющиеся насмерть выдыхаются быстро. К тому же окончательно стало ясно, что первоначальный план Цэрэн-Дондоба провалился. Блицкрига не получилось, и дело явно шло к долгой осаде. Надо было садиться и просчитывать все шансы заново. Когда Цэрэн-Дондоб закончил расчеты, он 21 февраля написал Бухгольцу письмо.

Мне кажется, из джунгарина Цэрэн-Дондоба, родись он в другое время, получился бы неплохой шахматист или финансовый аналитик. Мыслил он, по крайней мере, строго логически. Вот и в этом письме он методично объясняет Бухгольцу сложившийся расклад. Дескать, ваш государь с нашим государем всегда жили в мире «и торговали, и пословались». Все разрушило ваше стремление поставить город на нашей земле, хотя «и прежде сего русские люди езживали, и города не строивали». Это, мол, что касается высокой политики. Теперь — что касается нас с тобой:

«Я де буду жити кругом города и людей твоих никуда не пущу. Зиму зимовать и лето с весны и до осени со всем житьем буду жить здесь и воеваться, и запасы твои все издержатся, и будете голодны, и город де возьму. И буде де ты не будешь с войною, и ты де съезжай с места, и как прежь сего жили, так будем и ныне жить и торговаться, и станем жить в совете и в любви, ежели с места съедешь. И будет де ты войною будешь, и ты де против сего письма дай отповедь[64]».

Как видите, Цэрэн-Дондоб абсолютно не агрессивен, он не угрожает, не жаждет крови, не пугает и не рвется отомстить. Он честен и играет с открытыми картами: пока ваш город стоит, я уйти не могу. Бросайте город и уходите — тебе даже пробиваться боем через мое войско не придется. Мы вас пропустим, я зла не держу и никого из вас не трону. А вот если останешься в городе, «войной будешь»…

Да, блицкрига не получилось, но в долгой партии основные козыри у меня. Да, я не могу взять вашу крепость, но я на своей земле и могу держать осаду сколько угодно. Да, порох страшная штука, и у тебя его много, но однажды он все-таки закончится. Время, это флегматичное и равнодушное чудовище, жует свою жвачку методично и неумолимо, оно никуда не торопится, но и никогда не останавливается и рано или поздно перемелет в муку все. К тому же пушки нельзя есть, а мука скоро станет для вас важнее пороха. После полугодовой осады голод убьет вас вернее, чем стрелы и пули моих джигитов. Единственная ваша надежда — на подмогу, но поверь: я позабочусь о том, чтобы ни одна мышь из крепости не выбралась и мимо моего охранения не проскользнула.

Таков расклад, орсин.[65] Не твой расклад, согласись. Можешь ли ты что-нибудь возразить?

А возразить Бухгольцу, собственно, было и нечего. Прав был номад, кругом прав. Да, героизм русских той страшной ночью сильно изменил расклад, но, по большому счету, они просто свели катастрофическое положение к очень хреновому. Не более того. Будь это просто разборка одного вождя лихих ребят с другим, Бухгольц, как умный человек и опытный вояка, безусловно принял бы великодушное предложение умного человека и опытного воина Цэрэн-Дондоба. Тот и впрямь не только точно описал ситуацию, но и предложил хорошие условия — Бухгольц мог выйти из игры без потери чести и репутации; геройски отбившись, уйти со всеми людьми и скарбом. По большому счету — боевая ничья, и противники расстаются со взаимным уважением.

Но в том-то и проблема, что это не было нечаянным столкновением в степи двух атаманов. Это была политика, и Бухгольца вела вперед царская воля, полностью исключавшая обоюдоустаивающий вариант. Надо было оставаться и играть партию до конца. С очень невеликими шансами.

Единственным (и весьма слабеньким) козырем Бухгольца было отправленное царю письмо с просьбой о подмоге — письмо, о котором джунгары не знали. Поэтому прежде всего, по-хорошему, надо кровь из носу отправить человека к князю Гагарину, чтобы доложить об изменившейся обстановке. Калмык, по всему видать, мужик умный, и можно не сомневаться, обложит их по всем правилам, как лису в норе, у каждой дырки по три собаки поставит. Но да и он, Бухгольц, не вчера родился и не пальцем делался. В общем, играем, ойрат.

Ответ, отправленный Бухгольцом Цэрэн-Дондобу, подводил черту, и практически обессмысливал дальнейшие переговоры. Бухгольц ответил так, чтобы не пришлось переспрашивать, ответил резко, но так же честно вскрыв карты. Он писал, что по приказу Его Императорского Величества прислан построить не только эту, но и другие крепости. Нахально заявил, что «земля эта всегда Российскому государству была подвластна». Что крепости эти ставятся только для поиска рудокопных мест, так что беспокоится ойратам не о чем, ничего им от того не будет, окромя пользы для торговли. Наконец, угроз он отродясь не боялся, а припасов у него по любому хватит до подхода из Тобольска подкрепления, которое он запросил еще два месяца назад.

Вот тогда, джунгар, ты и поймешь, каково противиться намерениям Его Императорского Величества. Поэтому мой тебе совет — уходить лучше тебе. «Ибо отступ твой будет единое средство к восстановлению тишины, мира и прочего».

По сути, Цэрэн спрашивал только одно — да или нет? Бухгольц ответил нет.

Что ж, не договорились, значит. Играем дальше.

Поначалу Бухгольцу повезло — он все-таки прикупил козыря. Не сильно большого, но тем не менее… Как и предполагал немец, обложил запершихся в крепости джунгарин умело. Грамотно обложил — не то что человека сквозь охранение протолкнуть, лезвие ножа не просунешь. Ойраты взяли крепость в кольцо, расположившись по обеим сторонам реки, а еще стоявший на реке лед позволял им перебрасывать войска без проблем. Лед этот и надоумил Бухгольца на хитрый план. Когда Иртыш собрался вскрываться, русские ночью затащили на реку лодку, положили в нее двух человек (Бухгольц самолично отобрал из тех, что огрехов не делают) и завалили битым льдом. Когда начался ледоход, ойратские караулы не обратили на плывущую льдину никакого внимания. Миновав стражу, промерзшие до костей посланцы спустили лодку на воду и довольно быстро, благо плыть было по течению, добрались до Тобольска, к князю Гагарину.

А тем временем, оставшиеся в крепости держали оборону и каждый день гадали — успеют гонцы или нет, доберутся или канут в диком Иртыше.

Ответ они получили довольно скоро — в тот злосчастный день джунгары сначала подняли дикий шум, явно привлекая внимание осажденных, а потом долго — бесконечно долго, как казалось Бухгольцу — гнали перед крепостью вереницу русских пленных. Князь Гагарин, к несчастью, опять захотел выслужиться, и, едва получив сообщение с просьбой о подкреплении, отправил людей практически сразу, задолго до прибытия гонцов Бухгольца. Семьсот человек, плюс телеги с товарами для строительства и торговли, плюс двадцать пять тысяч рублей казенных денег, отправленных бойцам в счет жалования — все это взяли джунгары за пятьдесят две версты от Ямышевской крепости, неподалеку от местечка Коряков Яр. И хотя русские отчаянно дрались целый день, силы были слишком неравны, да и офицеров в подкреплении было всего двое: капитан да поручик.

Это был шах и мат. Теперь спасения можно было не ждать. Бухгольц за несколько месяцев сидения в Тобольске отлично усвоил нехитрую местную истину — главная беда Сибири в малолюдье. И если Гагарин уже отправил подкрепление, то на новое можно не надеяться. Даже если тайные гонцы прибыли благополучно, еще один отряд губернатор соберет не раньше, чем через полгода, когда в Тобольск доберутся последние резервы, из совсем уж дальних гарнизонов. Так оно и случилось в действительности — на сообщение гонцов Гагарин мог лишь развести руками. Некого посылать на выручку.

Просто — некого.

Единственное, что мог сделать Гагарин — так это отправить к джунгарам посольство и попытаться переубедить хана. Во главе посольства были поставлены казачий сотник из Тары Василий Чередов (явный родственник Ивана Чередова, возглавлявшего предыдущее посольство) и тобольский сын боярский (на всякий случай — это не родственная связь, а официальное дворянское звание) Тимофей Етигер. Послы по дороге прошли мимо Ямышевской крепости, но Цэрэн-Дондоб никаких препятствий посольству не чинил, наоборот — дал им охрану до самой ханской ставки. Правда, толку все равно никакого не вышло — сотник с сыном боярским «нашли контайшу так на русских озлобленного, что ни о каком представлении и слышать не хотел». Посольство, по сути, оказалось в плену, и, хотя и пользовалось гостевым содержанием и официальным статусом, вынуждено было прожить в Джунгарии целых пять лет, лишь после этого хан Цэван-Рабдан позволил им выехать на Родину. В общем, и попытка решить конфликт дипломатическим путем потерпела фиаско.

Беда, как говорится, одна не приходит. Я до сих пор помню, как мой дядька Павел, знавший войну не понаслышке (всю войну в полковой разведке, был в плену, бежал) однажды на полном серьезе доказывал мне, совсем еще мелкому пацану, что вши у человека заводятся от отчаяния. «Если ты в порядке, то и к тебе ничего не пристанет, — говорил он — а вот если духом упал, то тут к тебе всякая дрянь и начинает липнуть!». Так случилось и с отрядом Бухгольца. В осажденной крепости завелась неведомая хворь. Неведомая, но смертельная. По телу человека высыпали чирьи, вроде как при моровой язве, но другого цвета, и человек через пару дней помирал. Сейчас врачи считают это первым документированным свидетельством о сибирской язве, которую тогда русские просто не знали. Лишь когда болезнь появилась в Таре, ближайшем к Ямышеской крепости русском городе, нашли какой-никакой способ бороться с этой напастью — чирьи по диаметру прокалывали иглой, кровь высасывали, а к язве прикладывали тертый табак. Но у Бухгольца в отряде не было ни лекаря, ни лекарств, поэтому мор выкашивал осажденных с пугающей быстротой — в день умирало по двадцать-тридцать человек.

Лишь когда из трехтысячного отряда осталось не более 700 человек, большая часть которых была больна, упрямый русский немец сдался. Крепость была срыта до основания, амбары и казармы разобраны, а оставшиеся в живых искатели яркендского золота со всем воинским запасом погрузились на восемнадцать дощатников (остальные были сожжены за ненадобностью) и 28 апреля отплыли вниз по Иртышу.

Джунгары уходящих русских не тронули — не то заразиться боялись, не то Цэрэн-Дондоб упрямо следовал своему обещанию, пусть и отринутому противником. Ойрат даже отпустил с Бухгольцом двух пленных, освободив священника и следовавшего при государевой казне комиссара.

Цэрэн долго смотрел, как навсегда уходит самый серьезный, наверное, из его врагов. Провожал взглядом, пока последний дощатник не скрылся за поворотом извилистого Иртыша. И лишь потом повел свое войско на юг, где опять разгоралась война с Китаем.

Вот, собственно, и вся история о второй экспедиции за яркендским золотом. Экспедиции, которая закончилась практически так же бесплодно, как и первая. Почти, но не совсем. Если войско Бековича кануло в хивинских песках бесследно, растворилось в них без остатка, то отряд Бухгольца оставил о себе память, которая стоит до сих пор.

Остатки отряда Бухгольц высадил в устье реки Оми, встал здесь лагерем и отправил гонцов к Гагарину, объявив о своем поражении и присовокупив к неприятному известию неожиданное предложение. Немногочисленные местные русские и барабинские татары нажаловались подполковнику на частые набеги джунгар и казахов. Вот Бухгольц, дабы пресечь эти безобразия, и предложил губернатору поставить здесь русскую крепость, благо и место удобное. Губернатор быстро смекнул, что Бухгольц закладкой новой крепости, пусть и на другом месте, пытается подсластить пилюлю царю, поэтому предложение не только принял, но даже отправил в помощь измотанным боями и болезнями бойцам собранное подкрепление — тысячу триста рекрутов. Постройкой крепости руководил все тот же выживший шведской артиллерии поручик Каландер.

Так в России появился город Омск, а обрусевший немец Иван Бухгольц стал его основателем.

Памятник Бухгольцу в Омске. Памятный знак «Держава», скульптор В. Трохимчук.

Задержался он в будущем Омске, впрочем, недолго. По поводу гибели экспедиции было, как положено, заведено дело, и подполковника вызвали в столицу. Иван Дмитриевич сдал дела прибывшему майору Ивану Вельяминову-Зернову и отбыл на допрос в Петербург.

Известно, что в январе 1719 года он давал отчет о своей экспедиции Сенату, вероятно, был полностью оправдан, потому что уже в 1724 году мы вновь встречаем его в Сибири, на китайской границе, но уже в чине полковника. Все, закончилась его служба в столице близ царя — слишком уж ценны всегда были специалисты по Азии, чтобы держать их в Петербурге. Обычная история, надо сказать — если уж человек ввязывался в Большую игру, выйти из нее было довольно сложно. Так и наш Иван Дмитриевич — всю оставшуюся жизнь он работал на китайском направлении, сделал там очень много. Ушел в отставку Бухгольц в генеральском чине и преклонном возрасте. Вновь назначенный сибирский вице-губернатор Лаврентий Ланг[66] так и писал в своем рапорте в 1740 году: «Бригадир и селенгинский комендант Бухгольц, который, яко древен и в ногах болезнь имеет, того ради его, Бухгольца, оттуда возвратить, а туда здорового человека его же характера послать».

Вряд ли Бухгольц часто вспоминал о своей первой сибирской экспедиции, пусть ее результатом и стало появление одного из главных сибирских городов — люди не любят вспоминать о поражениях. Но экспедиция эта, как выяснилось, оказала услугу не только России, но и Джунгарии. Помните прогнанных перед Ямышевой крепостью пленных из отправленного подкрепления? В этой бесконечной веренице шагал и шведский пленный сержант Иоганн Ренат. Этому дважды пленному предстояло навсегда вписать свое имя в недолгую историю государства под названием Джунгария.

Глава 14

Каролины в кошмарной стране

Но прежде истории Рената я хочу немного рассказать о шведских пленных в России. Я уже не раз упоминал о них — и в истории Бековича, и в истории Бухгольца, но все как-то вскользь. Пришла пора — раз уж речь пойдет об одном из этих «эмигрантов поневоле», неожиданно для самого себя ввязавшемся в Большую игру — вспомнить этот очень занятный, хотя и нечасто поминаемый эпизод в нашей истории. Ну, слушайте…

Шведские пленные появились в России после сражений под Полтавой и Переволочной. Всего в этих двух блестящих баталиях было взято в плен порядка 22 тысяч человек, а если считать всех гражданских, придворных, женщин, сопровождавших шведскую армию, то вполне наберется тысяч двадцать пять. Как все мы помним со школы, после победы Петр пригласил пленных генералов в свой шатер, а потом, на праздновании победы, поднял тост «за своих учителей» в ратном деле.

Увы, но любая пьянка рано или поздно заканчивается, сменяясь неизбежным похмельем. Так и для наших пленных — славословия и празднование чужой победы быстро закончились, и начались нелегкие будни военнопленных.

По велению Петра всем рядовым пленным должно было выплачиваться жалование (офицеры по обычаям того времени заботились о себе сами), шведам разрешалось заниматься ремеслами, а желающие могли перейти на русскую службу. Желающих, надо сказать, оказалось довольно много — только в первые недели около 6 тысяч пленников (в основном иностранные наемники и шведы из рядовых и унтер-офицеров) принесли присягу Петру, поступили на службу России и влили толику европейской крови в русскую нацию. Отказавшихся примкнуть к победителям расквартировали по городам средней полосы: в Ярославль, Ростов, Новгород, Владимир, Муром, на оружейные заводы в Тулу, в Арзамас, Симбирск, Уфу, Чебоксары… Большая шведская колония оказалась в Казани и соседнем Свияжске; они-то, собственно, все и испортили.

Как написали бы сегодняшние следователи, некий капитан Рюль, содержавшийся в Свияжске, вступил в преступный сговор с капралом драбантов[67] Курселем с целью организации побега. Да не простого, а массового. Пользуясь тем, что в обоих городах пленные содержались абсолютно свободно и могли передвигаться по городу без караула, подельники начали агитацию среди офицеров. Вскоре к заговору присоединилось более 150 человек, и — главная удача — удалось распропагандировать все три полка, которые были приставлены присматривать за пленными. То, что охранники почти в полном составе влились в ряды заговорщиков, объясняется просто: по извечной русской безалаберности гарнизон Казани и Свияжска составили недавние боевые товарищи пленных. А именно — три немецких драгунских полка, после Днепровской капитуляции перешедшие на русскую службу. Русских войск в городах практически не было — только небольшие отряды, расквартированные в казанском кремле и центре Свияжска.

Заговорщики намеревались в условленный час выступить одновременно, перебить русских, захватить арсеналы и казну, и, соединившись, пробиваться в Польшу, навстречу шведской армии под предводительством генерала Маршалка. Но все, конечно, закончилось так, как заканчиваются девять заговоров из десяти — за день до выступления шведский адъютант Бринк прибежал к коменданту Свияжска и всех сдал.

Дальше — понятно. Рота в ружье, полная боевая готовность, гонцы за подкреплениями во все окрестные города, Курселя, Рюля и еще 12 активных участников заговора в кандалы и в каменный мешок. Десятерых потом расстреляли, капитан Рюль отсидел в оковах в подземелье девять лет на хлебе и воде, но таки выжил, вернулся в Швецию и дотянул там до 65-летнего возраста.

Ну и сами понимаете — во избежание повторения подобных недоразумений все шведские «каролины» (так в Швеции называли вояк из армии Карла XII) сменили географию проживания. Список городов, где были расквартированы шведы, стал звучать иначе: Томск, Кузнецк, Енисейск, Туруханск, Красноярск, Иркутск, Нерчинск, Якутск, Селенгинск, Илимск, Киренск, Вятка, Соликамск, Чердынь, Кай-городок, Яренск, Тюмень, Туринск, Пелымь, Верхотурье, Космодемьянск, Сургут, Нарым, Березов, Тара, ну и, конечно, Тобольск.

И дело даже не только в заговоре — как раз в это время русско-турецкие отношения обострились предельно, и Турция (на территории которой, напоминаю, и нашел убежище Карл XII) объявила войну России. Держать в изрядной близости к предполагаемому фронту огромную «пятую колонну» мог только безумец. Поэтому Петр, резонно рассудив, что велика Россия, и есть в ней места, откуда отступать просто некуда, отправил всех каролинов (за исключением высшего командного состава, оставшегося в Москве) в Сибирь. Охранять, мол, вас все равно некому — в армии каждый человек на счету, а оттуда не удерете. Пробиваться в Швецию через половину континента даже вашему буйному королю в голову бы не пришло, а все остальные пути ведут к диким азиатцам, у которых вам русский плен великосветской ассамблеей покажется.

И, надо сказать, это невиданное в Европе чудо — тюрьма без стен и решеток, с полной свободой, и полной же невозможностью побега — досаждала, похоже, шведам больше всего. Ну как так, нас здесь несколько десятков боевых офицеров, сотни солдат, а охраняет нас какая-то инвалидная команда! Инвалидная в прямом смысле — на охрану шведов обычно выставляли солдат, уволенных из действующей армии по старости, увечью или болезни, а то и вовсе местных жителей или крестьян. Так, 21 марта 1710 года в Сибирский приказ из Вятки поступила челобитная солдата Кузьмина, которого пленный капитан Стакелберг не только ударил по лицу, порвал одежду, но и приказал нести себя из бани на руках. А капитан Келер с товарищами избили дьячка Воскресенской церкви Алексея Зеленина.

Вообще, с местными шведы сходились трудно — слишком уж дикая сибирская жизнь отличалась от привычной шведской, с кофе и газетами. Вот как описывает эту проблему исследователь Галина Шебалдина:

«Первые годы пребывания шведских ссыльных в Сибири были трудными еще и потому, что культура, быт и нравы европейцев сильно контрастировали с укладом жизни местного населения. И те, и другие воспринимали поведение друг друга как дикое и непристойное. Шведские мемуаристы весьма красочно описывали пьянство русских, особенно в праздники. В эти дни ссыльные старались не выходить на улицу и запирали двери. Местные же, в свою очередь, осуждали чрезмерно вольное поведение ссыльных по отношению к женщинам. В острог сажали только за попытку заговорить с русской женщиной на улице. Недопонимание и неприятие друг друга, безусловно, влияли на отношения между ссыльными и местным населением, но не были основной причиной столкновений между ними. Решающее значение имел тот факт, что местные жители волею обстоятельств вынуждены были участвовать в содержании военнопленных: нести караульную службу, размещать их в своих тесных жилищах, делиться пищей, нести дополнительные налоговые тяготы[68]».

Впрочем, главной проблемой были вовсе не отношения с местными. Главной проблемой шведских офицеров стало выживание. Если солдат Россия худо-бедно (а точнее — и худо, и бедно, денег после войны в казне не было) обеспечивала, то офицерам, сидевшим в плену «за свой кошт», приходилось совсем худо, а пожертвований из Швеции приходило все меньше и меньше. В начале 1714 года неформальный глава вынужденных эмигрантов граф Пипер разослал всем своим подопечным письмо, где прямо сообщил, что «касса пуста и остается только надеяться на короля и Господа Бога», добавив, что денег уже не хватает даже на покупку вина для причастия и медикаменты.

«Письмо домой». Рисунок шведского художника Йоти Йорансона из книги Оберга и Йорансона «Каролины».

Люди выживали, кто как мог. Многие пошли на русскую службу, и однополчане на это даже перестали косо смотреть, осуждали только тех, кто переходил в православие. Пленные жаловались в письмах, что «многие из нижних и высших офицеров принуждены у мужиков работать, также от нужды женились графы и бароны на старых финских бабах и их дочерях только для того, чтобы добыть себе хлеба». Занимались кто чем мог. Собирали хворост и сведения о Сибири, делали горшки и географические открытия, открывали неизвестные Европе народы и кукольные театры (первый театр в Сибири был шведский, да). Практически все вспомнили былые умения и детские забавы, о которых на военной службе забыли, казалось, навсегда. Опять процитирую Галину Шебалдину: «Ротмистр Георг Малин был не только поэтом, описавшим многие эпизоды своей сибирской ссылки в стихах, но и ювелиром и художником. Ротмистр Фридрих Ликстон, отбывавший ссылку в Верхотурье, покупал качественную тонкую кожу, из которой шил кошельки и перчатки. Каролины занимались изготовлением серебряной посуды и прочих предметов роскоши. Наибольшего успеха в этом деле достиг Юхан Шкруф. Его изделия были настолько качественны и красивы, что губернатор Гагарин приказал отправлять купленные у мастера поделки в госказну. Поручик Александр Борман делал гравюры, ротмистр Нирот писал картины. Поручик Эрик Улспар резал фигуры из кости так искусно, что князь Гагарин преподнес Петру Первому в подарок изготовленные каролином шахматы. В начале 1713 года в Тобольск из Верхотурья прибыли ротмистр фон Кунов и лейтенант Лейоншольдт, которые вместе с тобольским пленником Фэнриком Магнусом Сильверхельмом заключили договор об изготовлении… игральных карт. Были среди пленных врачи, переводчики, учителя, портные, гувернеры, садовники… Но наиболее популярным занятием среди каролинов, как офицеров, так и рядовых, было самогоноварение и изготовление пива[69]».

Вообще читать биографические справки пленных шведов донельзя интересно.

Корнет шведской кавалерии Лоренц Ланг,[70] попавший в плен под Полтавой, идет на русскую службу. С прошлым рвет решительно — Швецию даже в мыслях закрывает для себя навсегда, принимает православие, меняет имя на «Лаврентий», становится офицером русского инженерного корпуса и вскоре ввязывается в Большую игру на китайском направлении. Становится уникальным специалистом по Китаю (где тихая Швеция, и где тот недвижный Китай!), шесть раз ездит туда с дипломатическими миссиями, несколько лет живет в Пекине в качестве дипломатического агента. Умер в Сибири статским советником и иркутским вице-губернатором.

Драгунский капитан Бернгардт Мюллер оказался в Тобольске. Чем-то приглянулся знаменитому церковному деятелю, митрополиту Сибирскому и Тобольскому Филофею (Лещинскому), будущему святому, канонизированному в 1984 году. Принял участие в организованной митрополитом миссионерской экспедиции к остякам (хантам). Потом еще раз, потом еще… Потом увлекся миссионерством и изучением остяков настолько, что и уезжать от остяков перестал. Путешествовавший по Сибири брауншвейг-люнебургский резидент Фридрих Вебер писал в своих записках:

«Один шведский обер-лейтенант, также сосланный по некоторым причинам даже за Сибирь к остякам, теперь живет там очень хорошо. Он приобрел такую любовь туземцев, что они снабжают его всем, что только ему нужно, и во всех делах своей земли спрашивают его совета. Лейтенант этот говорил Веберу, что он охотно закончил бы там и жизнь свою, если бы только семейству его было дозволено приехать к нему». Тем не менее, в Швецию Мюллер все-таки уехал, и в 1720 году в Берлине отдельным изданием вышла его книга «Жизнь и обычаи остяков».

Капитан барон Горн еще в начале Северной войны во время перестрелки в Литве получил ранение в голову. С того света его вытащил верный слуга Лидбом — в самом прямом смысле вытащил из кучи сваленных в груду мертвых тел, и выходил. Под Полтавой — второе ранение, плен, ссылка в Соликамск. И опять бы смерть, на сей раз голодная, кабы не верный Лидбом: до поступления на службу к господину барону он был хорошим седельником. Изготовлением седел Лидбом и кормил их обоих все эти годы, а господин барон бегал по Соликамску, истошно голося на варварском наречии: «Сетла!!! Каму сетла! Кароши сетла!!!». К чести господина Горна, полностью залезать на шею к слуге он упрямо не хотел, поэтому в комплекте с седлами предлагал еще и кривоватые корзины, самолично плетеные господином бароном из соликамского ивняка. В Швецию оба вернулись в 1722 году, барон еще 20 лет служил в армии, потом вышел в отставку, поселился в родовом имении, рядом с которым построил хутор, назвав его «Соликамском». Лидбом же был из слуг отчислен с негодованием и возведен в ранг лучшего друга. На всех обедах вплоть до своей ранней смерти он восседал по правую руку от барона, несмотря на демонстративное неудовольствие аристократической родни. Когда Лидбом скончался, безутешный Горн воздвиг ему шикарный памятник.

Корнет Эннес взят был в плен при Переволочне, сидел в Тобольске, 10 лет. В детстве матушка, которой бог посылал одних сыновей, тоскуя по так и не родившейся дочке, научила последыша ткать на ручном станке. Вскоре по Тобольску поползли слухи о новом мастере, и сам князь Гагарин, оценив тканые Эннесом кошельки и чапрак, заказал ему для большой залы шелковые обои с золотыми и серебряными цветами. Материал и инструменты заказчика, оплата — по рублю за каждый локоть. Условия царские, но объемы — непосильные для одного человека. Корнет сколотил ткацкую бригаду из лучших боевых товарищей: ротмистра Маллина и корнетов Горна (не родственник) и Барри, которых и начал обучать «бабскому» ремеслу. Через несколько лет изделия их гремели по всей Сибири, и компаньоны разбогатели настолько, что каждое воскресенье могли устраивать благотворительные обеды для дюжины своих товарищей, которые, на свое горе, не знали никакого ремесла, и посему бедствовали. По возвращении в Швецию Эннес женился и дожил до 95-летнего возраста, не забывая в каждой вечерней молитве благодарить покойную «муттер» за науку.

Голландец Генрих Буш, уроженец Горна (не родственник!), много лет был матросом, дослужился до корабельного плотника, но за какую-то провинность был списан на берег. По пьяному делу в кабаке завербовался в шведскую армию, попал — несмотря на поговорку «моряк сидит на лошади, как собака на заборе» — в кавалерию. Дослужился до капрала, в плен попал в 1706 году у Выборга. Сидел сначала в Тобольске, потом князь Гагарин, прослышав (все пьянка проклятая!) о бурном прошлом военнопленного, отправил его работать по специальности — на Тихий океан. Отряд под предводительством казака Козьмы Соколова, в который был зачислен Буш, прибыл 23 мая 1714 года в Якутск и отправился оттуда 3 июля в Охотск. Там под руководством бывшего корабельного плотника казаки построили судно из осины и березы (другого дерева не нашли) и несколько лет занимались исследованиями побережья Камчатки. Жить «на самом кончике России» голландцу на удивление понравилось. Он полностью обрусел, в скучную Голландию возвращаться отказался, по крайней мере, в 1736 году еще жил в Якутске, где с ним встречался историк Миллер и расспрашивал о путешествии на Камчатку.

Капитан Филипп Иоган Табберт после Полтавского сражения благополучно перебрался через Днепр, но не нашел среди спасшихся своего брата. Вернулся за ним на левый берег и попал в плен (брат, как выяснилось через 20 лет, переправился ниже по течению). Был отправлен вместе с другими пленными сперва в Москву, а затем в Тобольск. Неуемная его натура проявилась еще по дороге. В городе Хлынове, как свидетельствуют документы Вятского приказа, 24 мая 1710 г. были задержаны двое шведов, которые гуляли за городом. Это были капитаны Иоган Табберт и Иоган Шпрингер, причем они не просто гуляли, они плыли на плоту и осматривали окрестности. Показания об их прогулке давал известный капитан Врех, ставший впоследствии основателем знаменитейшей школы в Тобольске. Впоследствии Табберт погулял по всей Сибири и стал одним из самых знаменитых ее исследователей. Все тринадцать лет плена он потратил на изучение неизвестной Европе страны. Его слова «Мы знаем о Сибири не больше, чем остяки о Германии» были, увы, абсолютной правдой. А достижения капитана в изучении Сибири — столь впечатляющими, что Петр лично предлагал ему пост главного картографа Российской империи. По возвращении в Швецию Табберт был возведен в дворянское достоинство и принял фамилию фон Страленберг. А публикация в 1725 году карты и описания Сибири вызвали в Европе такой фурор, что еще века полтора каждый автор, пишущий об Азиатской России, непременно ссылался на классическую работу пленного шведа.

Но, наверное, самая удивительная судьба досталась доходившему в Тобольске от бескормицы штык-юнкеру Юхану Густаву Ренату.

Глава 15

Швед

О жизни Юхана Густава Рената до русского плена мы не знаем ничего. То есть вообще. В мировой истории он возникает в 1709 году, когда штык-юнкер (по нашему говоря — сержант) шведской артиллерии попадает в русский плен после знаменитого Полтавского сражения. Как и многие другие пленные шведы, он был отправлен в Москву, а оттуда в 1711 году — в Тобольск.

В Тобольске Ренату, как и другим шведам из рядового и сержантского состава, жилось неплохо — много лучше, чем их бывшим офицерам. Вскоре, впрочем, жизнь стала гораздо тоскливее — работы не было, пайка стабильно уменьшалась, и Ренат начал подумывать о переходе на русскую службу.

Поэтому, когда в 1716 году всесильный князь Гагарин собирал подкрепление для команды подполковника Бухгольца, в эту команду записался и Ренат. Но — и это важно — никаких документов о переходе на русскую службу он не подписывал. Судя по всему, именно в Ямышевской крепости Ренат собирался принять окончательное решение — присоединяться ему к Бухгольцу или нет, а пока официально считалось, что штык-юнкер «ехал к родственникам своим в Ямышевскую крепость для свидания». Примечательно, что родственником этим был вышеупомянутый поручик Каландер, дока в инженерном деле и первостроитель Омска.

Дальше вам известно — до Ямышева конвой не дошел совсем немного, напоролся на джунгар, сутки бился в окружении, сдался и был использован для психологического давления на осажденный гарнизон.

Ну а потом для Рената наступили тяжкие будни нового плена. Как писал Владимир Анисимович Моисеев, один из лучших наших специалистов по истории Джунгарского ханства: «Вместе с другими пленниками Ренат первое время выполнял тяжелую физическую работу: ломал и возил камни, заготавливал дрова, копал землю[71]».

Но потом, похоже, предприимчивому сержанту пришла в голову простая мысль — почему бы в новом плену не вести себя примерно так же, как в предыдущем? То есть — не основать какое-нибудь полезное предприятие? Дело облегчалось еще и тем, что Ренат, судя по всему, принадлежал к тому вымирающему ныне типу людей, которых называют «руки золотые» или «на все руки мастер». Бывают такие люди, которым бог талант спрятал в руках, и за что они не возьмутся — все спорится.

Начинал Ренат с сукноделия. Как рассказывал позже вернувшийся из джунгарского плена житель города Кузнецка Иван Сорокин, уже через полтора года после пленения Ренат землю больше не копал, а вместе со своим товарищем поручиком Дебешем начал «делать сукна как украинские и учить контайшинцов, чего для и мельницы завели, от чего ныне в контайшинских улусах немалое число из природных контайшинцов суконщики находятся».

Дальше — больше. Слух о рукастом шведе пошел по степи, и вскоре Ренат меняет профиль — он начинает изготавливать бумагу и организовывает первую в Джунгарском ханстве типографию. Позже — открывает школу для джунгарских детей.

Это было очень кстати. Даже более чем кстати — для джунгарского правителя предприимчивый швед оказался просто находкой. Традиционное обывательское сознание обычно представляет кочевников эдакими наивными дикарями — да, страшными в битве, но все-таки простоватыми, недалекими и, что греха таить, глуповатыми. Эдакие неиспорченные «дети природы» со своими луками, лошадьми, юртами и кумысом.

И это высокомерное заблуждение стоило жизни многим чванливым европейцам. Технологическое отставание вовсе не предполагает отсталости умственной. Процент умных и дураков вообще всегда и везде одинаков — во все времена и во всех социальных группах. Джунгары развивались в ином направлении, нежели европейцы — это да, но во всем остальном это были взрослые, дальновидные и мудрые люди. И у их правителей было вполне достаточно аналитических способностей, чтобы оценить обстановку и понять — молодая держава, живущая в окружении России и Китая, может выстоять, выжить и реализовать свои амбиции только если сравняется с соседями в развитии. Да, да, все тот же знакомый лозунг: «У нас есть немного лет, за которые мы или сделаем рывок, или нас сомнут».

Именно поэтому все свое царствование Цэван-Рабдан усиленно внедряет то, что сейчас именуют «новыми технологиями». Кочевники традиционно зависят от оседлых жителей в вопросе продовольствия, и Цэван-Рабдан буквально силой насаждает среди подданных земледелие. Да, у Джунгарии имелись земледельческие области — захваченный еще в самом начале джунгарской истории Восточный Туркестан или Малая Бухара. Ойратский хан не довольствуется этой житницей, понимая, что концентрировать производство хлеба в одном месте в условиях непрекращающейся войны слишком опасно. И вот уже уйгуров переселяют в исконно джунгарские земли, требуя обучать природных кочевников земледелию. После посольства Унковского в русской Коллегии иностранных дел была составлена аналитическая справка о состоянии дел в кочевой империи. Там, в частности, писалось:

«Перед тем временем, как Унковский был, лет за 30, хлеба мало имели, понеже пахать не умели. Ныне пашни у них от часу умножаются, и не только подданные бухарцы сеют, но и калмыки многие за пашню приемлются, ибо о том от контанши приказ есть. Хлеб у них родится: зело изрядная пшеница, просо, ячмень, пшено сорочинское.[72] Земля у них много соли имеет и овощи изрядные родит… в недавних летах начали у него, контайши, оружие делать, а железа у них, сказывают, что довольно находится, из которого панцыри и куяки[73] делают, а завели отчасти кожи делать и сукна, и бумагу писчую у них ныне делают[74]».

Кто делал ойратам сукна и писчую бумагу, вы уже в курсе, но основная забота джунгарского хана в развитии собственного производства, была, естественно, иной. Если твоя страна представляет собой, по сути, военный лагерь, если она ведет непрерывную войну, то основная твоя забота, естественно, не о бумажной промышленности. Если вы несколько десятилетий живете под лозунгом «Все для фронта, все для победы», если в ханстве «по вся лета сбирают со всех улусов в Ургу к контайше по 300 и больше баб и чрез целое лето за свой кошт шьют к латам куяки и платье, которое посылают в войско», главное, что тебе нужно — это современное оружие.

Но проблема осложнялась тем, что оба высокоразвитых соседа, и Россия, и Китай, вовсе не рвались продавать джунгарам «огнестрел». Собственно, они его вообще не продавали, прекрасно понимая, что завтра из этого же ружья могут выстрелить и в тебя. Поэтому все поступления оружия к джунгарам ограничивались военной добычей да нелегальными закупками. Вороватые прапорщики на оружейных складах, для которых деньги не пахнут, а совесть — неведомая химера, существуют во все времена и при всех режимах.

Джунгар эти крохи, конечно же, не устраивали, поэтому заветной мечтой ойратских владык было наладить оружейное производство у себя. С легким вооружением вопрос сдвинулся с мертвой точки в самом начале XVIII века — как сообщают «Памятники сибирской истории», русский слесарь Зеленовский уже в первых годах нового столетия завел у Цэван-Рабдана ружейное дело. Но главные помыслы Рабдана были, естественно, о «богине войны» — артиллерии. Именно она в то время все чаще и чаще решала исход сражений, но вот беда — пушку под полой из склада не вынесешь, и в качестве трофеев они доставались чрезвычайно редко, так как охраняли их люто и при поражении спасали в первую очередь. Даже в русской армии до конца XIX века действовал неписаный, но незыблемый закон — захватившие в бою артиллеристское орудие автоматически представлялись к «Георгию». Поэтому с пушками у джунгаров была просто беда.

Мы не знаем, кто, когда и как сделал Ренату предложение, от которого нельзя отказаться. Может быть, преуспевшему шведу тонко намекнули, может быть — сказали все прямым текстом. Дескать, сукна и бумага — это очень хорошо, они, конечно, принесут тебе деньги, и ты наверняка скоро сможешь выкупиться и стать свободным человеком. Но чтобы стать не свободным, а большим человеком — нужно совершенно другое. И ты, штык-юнкер артиллерии, наверняка понимаешь — что.

Мастеровитый пленный швед, повторюсь, был для джунгар уникальной находкой. Его ничто не связывало ни с Россией, ни с Китаем. Принимая это предложение, он не мог ощущать себя предателем, или испытывать угрызения совести. Да и награда была обещана нешутейная — богатства хан ему сулил сказочные, и, самое главное, дал слово, что если он «ево людей всему тому научит, чему сам искусен», отправить его на родину через Индию.

Так или иначе, но «Аренар» (так Рената называли джунгары) предложение принял и начал лить пушки. Когда это произошло — не очень понятно. Сам он впоследствии уверял, что «всех пушек зделал токмо четырехфунтовых 15, да малых 5, да мартир десятифунтовых з дватцать». Уже знакомый нам «возвращенец» Сорокин утверждал в 1731 году, что лить пушки Ренат начал «тому лет с пять назад» и всего изготовил около тридцати орудий — пушек, мортир и зарядов к ним, подготовив и артиллерийскую прислугу из ойратов. Но эти сведения наверняка ошибочны — вернувшийся русский посланник в Джунгарии в 1722–1724 годах Иван Унковский свидетельствовал, что, когда он прибыл в ставку хунтайджи, Ренат уже вылил шесть медных пушек и три мортиры.

Разнобой в показаниях вполне понятен — тайну этого производства кочевники охраняли надежнее, чем честь жены. Известно было, что к Ренату приставили 20 высокородных ойратов с тем, чтобы он сделал из них оружейных мастеров. Он получил в свое распоряжение 200 рабочих для изготовления пушек, и ежедневно несколько тысяч человек отсылались на подсобные работы. Русские купцы, торговавшие с Ургой, доносили только, что «русских людей до заводов не допускают и контайшинцы в тайне содержат. А волжских калмыков не токмо к тому ничем не употребляют, но ниже ничего знать не дают».

Эта секретность вполне объяснима — полным ходом шла вторая джунгаро-китайская война, и шла она с переменным успехом. Только что джунгары были на вершине могущества — помимо своей немалой территории, они контролировали нынешнюю китайскую Внутреннюю Монголию, подбирались к тому, чтобы овладеть Халхой, наконец, одновременно с экспедицией Бухгольца в 1716 году ойраты захватили Тибет. И вдруг — все с горы. В 1720-м цинские войска выбили ойратов из тибетской Лхасы, в том же году ойраты потеряли Хами и Турфан — ту самую Внутреннюю Монголию. Правда, лишь на время и вскоре вернули ее себе. В конце 1722 года скончался маньчжурский император Канси, и в боевых действиях наступила передышка в несколько лет.

Вот ее-то Цэван-Рабдан и использовал для того, чтобы обзавестись собственной артиллерией. Впрочем, в ожидании пушек войска без дела не стояли — как и все кочевники, джунгары, похоже, просто не понимали, что такое жить без войны. Пользуясь перемирием с китайцами, хан перебросил войска на запад и всей мощью ударил по казахам. 1723–27 годы вошли в казахскую историю как «Годы великого бедствия». Казахи храбро сражались, но разрозненные, они ничего не могли противопоставить опытным ветеранам-джунгарам, спаянным единым командованием. В итоге, два жуза[75] из трех — Средний и Старший — оказались на грани исчезновения. Ойраты же изрядно увеличили свою базу, присоединив к себе огромное количество земель с оседлым населением — был захвачен весь Южный Казахстан, пали Ташкент, Сайрам и Туркестан, позже была захвачена Ферганская долина. Большинство казахов стали данниками своих вековечных врагов. Джунгарское ханство же резко усилилось.

Наконец, произошло то, чего ожидали все — возобновилась война с Китаем. Новый император Юнчжэн решил-таки поставить выскочек с запада на место.

Император Юнчжен. Неизвестный художник времен династии Цин

И вот здесь китайцев ожидал сюрприз: в одном из сражений в 1731 году их позиции были буквально проутюжены десятками ядер и бомб. Сказать, что китайцы были потрясены — это ничего не сказать. Как бахвалился нашему послу майору Угримову сам Галдан-Цэрэн, попавших в плен ойратов китайцы настойчиво допрашивали:

«Откуда де вы получили артиллерию, чего де у вас николи не бывало», подозревая кого угодно (конечно же, в первую очередь русских), но не допуская и мысли, что кочевые дикари могут изготовить пушки сами. Пленные, заранее проинструктированные, поддерживали их в этом заблуждении, нарочно отвечая, что пушки и мортиры «присланы к нам… и при них де прислано искусных людей сто человек».

Конечно же, это была работа Рената, который самолично отправился на войну с китайцами в составе армии уже известного нам Цэрэн-Дондоба, чтобы испытать свои пушки в деле. Ренат в должности начальника артиллерии командовал отрядом численностью в пять тысяч человек, которых он должен был научить «как в поле и в лагерях поступать по европейскому образцу». Воевал герр Юхан хорошо, и джунгарский хан честно признавался русскому послу, что побеждают ойраты с помощью мортир. Меж тем сам Ренат был о китайской армии невысокого мнения, и о боевых качествах цинских солдат отзывался довольно презрительно: «Как ис пушек, так и из ружья к палбе не очень искусны, и в баталию вступают спешася и строятца баталион декарием шириной в десять и больше, и ежели де увидят хотя малый у себя урон, то немедленно назад ретируются и когда разстроятся уже не скоро могут поправиться». Презрительное отношение бывалого каролина неудивительно — шведская армия тогда считалась одной из лучших в Европе, а китайцы, если честно, на поле брани никогда особенно не блистали ни выучкой, ни стойкостью.

Удивительнее всего в этой истории то, что появление у кочевников артиллерии действительно стало для китайцев сюрпризом. Сохранить в тайне столь масштабное производство было бы затруднительно в любой стране, а уж в степи, где пересказывать слухи — любимое занятие местных жителей, и любая сплетня распространяется со скоростью степного пожара… В общем, в России об инновационных проектах Рената знали еще за несколько лет до первой джунгарской артподготовки.

И принесенная разведчиками новость, надо сказать, русскому правительству абсолютно не понравилась. Усиления Джунгарии там решительно не хотели, поэтому подобную информацию отслеживали постоянно. Не забывайте — разведка и контрразведка существуют столько же, сколько существует армия, и предки наши этими занятиями отнюдь не пренебрегали. Так, чиновники Коллегии иностранных дел в начале 30-х годов XVIII века специально изучали потенциальную возможность изготовления пушек для ойратского войска. Выяснилось, что в Джунгарии уже проживало несколько десятков русских фабричных мастеровых-оружейников, оказавшихся в разное время в плену у ойратов. Но, по заключению Коллегии «из подданных Е. И. В.[76] российских людей, кто б совершенно оное мастерство знал и мог без иноземцев делать, не имелось[77]». С появлением Рената ситуация изменилась, и Россия решила, что пора вмешаться.

Когда в Джунгарию отправлялось посольство майора Угримова, одним из главных пунктов инструкции, выданной Леонтию Дмитриевичу, значилась задача кровь из носу вытащить Рената из Джунгарии. В Петербурге не без оснований опасались, что новорожденную ойратскую артиллерию могут однажды отправить на Алтай, находившийся в российском подданстве, а то и против русских пограничных городков в Верхнем Прииртышье и Западной Сибири. Повторюсь — усиление Джунгарии не было выгодно никому из ее соседей.

Задача перед Угримовым стояла непростая. Потому что к тому времени жизнь у Рената, что называется, удалась — он вошел в число высших сановников Джунгарии. Хан, обещая милости, не обманул ни словом, и бывший раб и дважды пленник получил все, о чем только мог мечтать человек в то время. Он стал сказочно богат: как писал наш историк Миллер, в джунгарском плену швед нажил «несчетное сокровище золота, серебра и драгих каменьев». Он был знатен — за изготовление пушек и военную доблесть хан присвоил ему звание зайсана (князя). Он получил власть — вместе со званием ему пожаловали и улус, в котором проживало немалое количество поданных. Наконец, недавний раб на каменоломне мог теперь жить в неге и довольстве: его поместье располагалось в райском уголке страны, в долине реки Или и славилось роскошными плодоносящими садами. В гости к новому джунгарскому сановнику периодически наезжал поохотиться сам грозный контайша Галдан-Цэрэн.

Наконец, в Джунгарии бывший шведский сержант Юхан Густав женился, причем весьма удачно. Он взял в жены не джунгарку, даже не пленную маньчжурку или казашку, а природную шведку.

История фру Бригитты Кристины Шерзенфельд была чем-то похожа на судьбу самого Рената. Она была шведкой, родившейся в поместье Беккаскуг в Сконе в семье лейтенанта Кнута Шерзенфельда и Бригитты Транандер. Когда пришел срок, добропорядочная шведская фрекен вышла замуж за военного Матса Бернова и в 1700 году, подобно многим другим шведкам, последовала за мужем на войну. Потом… Потом была типичная для многих шведов история — Нарвская битва, оба угодили в плен, проживание в Москве, после неудачного Казанского бунта перевод в Тобольск. По дороге в Тобольск и случилось очередное несчастье — на конвой со шведскими пленными напал джунгарский отряд. И конвоиры, и пленные хорошо знали, что их ждет в случае пленения, поэтому русские раздали шведам оружие, и пленники стали в каре плечом к плечу со своими охранниками. Схватка была жестокой, осажденные бились со стойкостью обреченных, но проиграли. А мужа-лейтенанта нашей фру Бернов в той схватке походя зарубил какой-то лихой ойратский воин. Бригитта Кристина осталась одна.

В джунгарском плену ей, правда, удалось сравнительно неплохо устроиться — шведки среди степняков были в большой цене. Рослые белокурые валькирии явно сводили с ума приземистых чернявых номадов — вопросы о шведках иногда решались на самом высоком дипломатическом уровне. Так, после Полтавской битвы прибывшее в Россию бухарское посольство поздравило Петра I с победой над шведами и от имени эмира официально просило прислать в Бухару девять шведок и отправить послом «разумного человека». Посла им действительно послали, а вот шведок не выдали.

Так или иначе, судьбу экзотической пленницы, сопротивлявшейся при изнасиловании так отчаянно, что даже повредила ойрату-насильнику ногу, решил сам Цэван-Рабдан. Он впредь запретил ее трогать и отдал в служанки собственной жене Сэтэржав, дочери калмыцкого хана Аюки. Вскоре новая служанка показала большое искусство в ткацком деле и шитье, и ее назначили учительницей к одной из дочерей Цэван-Рабдана по имени Цэцэн. А потом… Потом появился он, Юхан. Вошедший в силу Ренат выкупил землячку у своего сюзерена и женился на ней. Вскоре у них появилась дочка…

В общем, «вербовать» джунгарского военспеца русскому послу было практически не на чем. Кочевая империя дала шведу все — но за одним единственным исключением. Джунгария не могла вернуть ему Родины. А в те времена, как это не покажется странным сегодня, космополитов практически не было, и Ренат, похоже, в своих урюковых и яблоневых садах отчаянно тосковал по любимой холодной Швеции. Именно на этом и решили сыграть русские: послу Угримову велено было передать Ренату, что если тот согласится вернуться в Россию, его, как и положено по заключенному русско-шведскому договору, немедленно переправят на родину. Решение это утверждено на самом высоком уровне, да и простая логика свидетельствовала о том, что русские не обманут. В услугах рукастого, но не очень образованного шведа-самоучки Россия не больно-то нуждается, там своих мастеров хватает, русской администрации не важно, чтобы Ренат у них был, надо, чтобы его в Джунгарии не было. И оттуда его надо вытащить любой ценой, пока он каких-нибудь пулеметов ойратам не изобрел.

Первая же встреча Угримова с джунгарским ханом обнадежила русского майора тем, что Голдан-Цэрэн, сменивший к тому времени на троне умершего Цэван-Рабдана, простодушно признался, что Ренат джунгарам «немалые свои услуги показал» и давно «во отечество свое просился», но «нам в нем было не без нужды». Но вот отпустить шведа контайша категорически отказался, по крайней мере, до конца войны. Назревала проблема — весной 1731 года, когда Угримов прибыл в Джунгарию, война с Цинской империей была в самом разгаре.

Поэтому посольство Угримова изрядно затянулось — к тому же, кроме освобождения русских пленных, майор должен был решить еще вопросы о русско-ойратской границе и заключении торгового договора, а общаться с ханом ему доводилось не так часто — тот не вылезал с фронта, ибо вторая ойрато-китайская война забирала все силы немногочисленного джунгарского народа. Как писал потом сам Угримов: «сего лета и при урге у них людей оставалося токмо одни попы и бухарцы (уйгуры) и несколько джиратов,[78] с которыми их владелец всегда ездит на охоту, а прочие калмыки все до малого ребенка были изо всех улусов высланы на службу противу китайцев и казачьей орды (казахов)».

В общем, Угримов просидел в урге несколько лет. Но нет худа без добра — за время ожидания он несколько раз встречался с Ренатом, который принимал русского майора в своей ставке в 10 верстах от реки Темерлик «при урочище Цонджи». Шведу предложение русских явно пришлось по душе, но до конца посланнику он, похоже, так и не поверил. Джунгарский вельможа шведского происхождения очень осторожничал и в разговоре несколько раз подчеркивал, что во всех своих деяниях в Джунгарии «он вины своей не признавает, понеже шведские полоненики чинили в России тому подобное ж, а он штик-юнкер не токмо российской, но и контайшин пленник и служб в России не принимал».

Наконец, война пошла на спад, изрядно обескровив обе державы. И после прекращения военных действий и начала мирных переговоров в 1733 году контайша сдержал слово, данное его отцом Ренату много лет назад. Бывшему шведскому пленнику дозволялось вместе с посольством Угримова возвратиться в Россию. Из первого же русского поселения майор Угримов эстафетой отправил в центр донесение о том, что задание выполнено, Рената (и еще 400 русских пленников) ему удалось вытащить: «штык-юнкер Ренат при нем в Россию следует, которого я всячески едва склонил, понеже он весьма опасается своих прогрессов».

Ренату, думается, было еще тяжелей — он возвращался в Россию после 18-летнего отсутствия. По большому счету, полжизни прошло в другой стране. Стране, которая абсолютно не походила на его полузабытую уже северную Швецию, скорее уж была ее полной противоположностью. Стране, где он добился всего, о чем только может мечтать человек, и все это бросил. Ради чего? Об этом он скоро узнает.

Что его ожидает? Новый плен, теперь у славящихся своим коварством московитов, чьи прельстивые речи вполне возможно были просто ловушкой? Этот вариант швед, навидавшийся, как всякий царедворец, самых изощренных интриг и предательств, думается, совершенно не исключал. И вскоре худшие ожидания начали оправдываться. Уже в Тобольске, куда они прибыли 26 июня 1733 года, случилось нечто, очень напоминающее провокацию. Трое девушек-казашек из его свиты, прослуживших у него десять лет, заявили, что ехать в Швецию не хотят, и обратились к Сибирским властям с просьбой об освобождении, изъявив желание принять православную веру и крещение.

Императорским указом Угримову было велено прибыть в столицу, «а присланных с ним контаншиных послаников потом отправить в Санкт-Питтербурх же, а штык-юнкору шведу Ренату до указу быть в Москве». Ренат сразу же обратился к шведскому посланнику в России Йоакиму Диттмеру с просьбой о содействии в отправке его на родину. Дипломат принял живейшее участие в судьбе соотечественника и попытался решить вопрос через вице-канцлера Остермана. Сыграл на стороне Рената и глава ойратского посольства Зундуй Замсо. Прослышав, что Рената оставляют в Москве, он вызвал пристава посольства И. Сорокина и заявил решительный протест российским властям, объявив, что Ренат «послан с ними (то есть с джунгарским посольством), и не в числе тех пленников… и об нем де от владелца их в листе написано и к Е.И.В. И тако надлежит им его довесть и объявить Е.И.В.». Очевидно, Ренат еще в Джунгарии решил подстраховаться и добился от контайши инструкций посольству, требовавших от Зундуй Замсо заступничества, если шведа попытаются задержать в России.

Протесты возымели действие, и Рената переводят в Петербург. Швеция — вот она, рукой подать, но он все сидит в опостылевшей России, не то в качестве почетного пленника, не то в качестве джунгарского дипломата. Чтобы скрасить ожидание, штык-юнкер приводит в порядок составленную им еще у ойратов карту Джунгарии — первое европейское описание тех неведомых мест. Уточнять монгольские названия и транскрибировать их на латинский язык ему помогали члены ойратского посольства (переводчик при джунгарском посольстве М. Этыгеров доносил, что к ойратам приходил Ренат «и на имеюшейся у него ландкарте их землице калмыцкое письмо звание местам с переводу их посланцов подписывал по-шведски»,[79] но не только они. Немалую лепту в создание карты Рената внес служащий коллегий Иностранных дел Василий Бакунин,[80] говоривший на монгольском языке, как на родном. На нем же, думается, и общались между собой при составлении карты эти два европейца — швед и русский.

Одна из двух карт Джунгарии, составленных Ренатом

Наконец, было принято решение относительно пожелавших креститься трех казашек. Одна из них к тому времени умерла, а двух оставшихся, которых Ренат с женой звали Сусанной и Юганной, забрали у шведа, крестили и определили в Вознесенский девичий монастырь. 24 мая 1734 года ойратское посольство было принято Анной Иоанновной. Там русской императрице было вручено послание Голдан-Цэрэна, где, в частности, говорилось и о Ренате: «сей швед Иван-учитель напред сего взят к нам в плен и показал мастерства — пушечное и некоторое другое. И когда за то дана ему воля, то он намерен был ехать в свое отечество. И когда ныне о том ево намерении спрашивали, он паки пожелал возвратиться и потому я его и возвратил, и прошу в том во всем ему милостиво спомоществовать».

Просьба контайши была уважена, и в конце 1734 года после 24-летнего плена в России и Джунгарии Юхан Густав Ренат возвратился на родину. С ним в Стокгольм уехали «ево жена Кристина Андреевна», дочь и оставшиеся девять служителей (семь казахов и двое уйгуров). Оставшиеся годы Ренат жил в столице, служил лейтенантом в Королевском арсенале, и умер в 1744 году в возрасте 62 лет.

Глава 16

Русский

Расставшись с Ренатом, вернемся к Василию Бакунину, уже дважды появлявшемуся на страницах этой книги. Тем более, что некоторые из моих читателей, наверное, уже устали слушать про экспедиции и походы. Ты вообще о чем? — думают они. — Большая игра, как всем известно, это схватка разведок. Где у тебя хоть один разведчик?

Извольте. Хотите про разведчика — будет вам разведчик, тем более, что я сам давно хотел рассказать про то, как попадают люди в Большую Игру. Правда, для этого нам придется вернуться из Сибири обратно на нижнюю Волгу, к калмыкам.

Что делать, если родился ты в семье небогатых ярославских дворян, переселенных князем Голицыным на службу в Царицын? Здесь, на российском пограничье, живут уже три поколения твоей семьи, и судьба твоя была определена много ранее твоего рождения. Есть такое выражение — трудовая династия. Это про Бакуниных. Службу свою Бакунины передавали от отца к сыну. А службу дед выбрал странную, непривычную для русских дворян — все Бакунины с малых лет работали с калмыками. Зюнгорский язык гортанный эти природные русаки учили с рождения и говорили на нем не хуже, чем на родном. Еще дед нашего героя, сын боярский Иван Бакунин, при втором Романове, Алексее Тишайшем, попал в летописи, отправившись по приказу царицынского воеводы Траханиотова для переговоров с калмыцким тайшей Солом-Цэрэном. Отец, Михаил Иванович Бакунин, не раз ездил из Царицына в Паншин городок[81] для разбора ссор между калмыками и донскими казаками. Батя нрава был крепкого, характер имел твердый и неуступчивый и споры судил по совести и справедливости, не боясь крутого казачьего нрава. За что знаменитый атаман Фрол Минаев, отчаявшись договориться со своевольным судьей самолично, писал на него кляузные цидулки аж самому князю Голицыну. Тот, однако, не дурак был, потому складывал кляузы в долгий ящик — князь людей своих знал, а Михайлу Бакунина за службу честную всегда отличал, почему тот и дослужился, несмотря на свою худородность, до должности коменданта Царицына.

Нашего героя, которого звали простым именем Василий Михайлович, к работе в степных улусах готовили с малолетства. Службу он начал, как часто тогда (да и сейчас) случалось, при папеньке — отец, если что, и прикроет, и ошибки, сделанные по молодости и глупости, поправит втихую. Однако выпорхнуть из-под родительского крыла Василию пришлось довольно рано — уже в 20-летнем возрасте Бакунин-младший отправляется из родного Царицына в Астрахань. Там первый астраханский губернатор Артемий Волынский[82] поставил прибывшего в его распоряжение дворянина Василия Бакунина на должность переводчика. Так началась самостоятельная жизнь и самостоятельная карьера.

Вид Астрахани с Волги. Гравюра 1676 года.

Что делать, если тебе 20 лет, и ты служишь на невзрачной и малозначимой должности? Ведь что это за работа, если честно — переводчик? Ерунда какая-то, а не работа. Сначала много лет ночами не спишь, язык зубришь, а потом работаешь если не в услужении, то близко к тому. Переводчик, конечно, не половой в трактире, но явно ему близкая родня. Суть работы та же — прислуживать другим людям. У тебя даже своего голоса нет — чужими словами и мыслями разговариваешь. А что делать, если чувствуешь, что на большее способен?

На другую должность пойти? А что ты умеешь, кроме как калмыцкий язык понимать? Да и протекция для этого нужна, а у тебя ни влиятельных покровителей, ни знатных родственников. Одна родная душа на этом свете — папенька, но и тот далеко. Да и уповать на него глупо: это он в Царицыне еще что-то может, а в Астрахани Бакунин-старший — никто и звать никак. А тебе всего двадцать, душа пока не поизносилась, и мечты, пусть и глупые мечты о чем-то большем, что ни день, то лезут в голову?

Ответ единственный — действовать. Служить. Служить так, чтобы поняли — пусть Васька Бакунин и худороден, но толк от него делу изрядный выходит. Так наш Василий и служил — с тщанием и рвением.

Вот только старательных на службе царской много. Каждому, небось, хочется в чины выбиться, с угла съемного съехать, да жалование получать не нынешнее, копеечное. А тут еще и семья — женился Василий, как и все в роду Бакуниных, рано. Глава семейства теперь. А толку-то? Одним усердием ничего не добьешься. Усердных на Руси много, даже толковых хватает, а вот незаменимых, штучных не хватает всегда. Вот коли станешь таким, то не ты уже вакансию искать будешь, а за тобой большие люди бегать начнут, умасливать и уговаривать. Вот только в одночасье штучным специалистом не станешь. Тут фарт нужен, какой-то толчок изначальный. Проявить себя надо, совершить что-то эдакое, чтобы даже большие люди на тебя внимание обратили и отложили где-то у себя в голове мыслишку — есть, мол, в Астрахани такой толковый переводчик. Вдруг да и сложатся обстоятельства так, что пригодится большому человеку эта мыслишка?

Папенька много раз говорил — судьба каждому шанс дает. Всем, до единого. Вот только добрая половина по глупости своей его даже и не заметит, другие по лености упустят, третьи сробеют и судьбу на карту поставить побоятся — вот и получается, что шансом своим хорошо, если один из десяти воспользуется.

Дело свое Василий знал хорошо — спасибо папенькиным кулакам за науку, язык зюнгорский в него да брата Ивана отец вбил на совесть. По-калмыцки Бакунин-младший говорил бегло и не только говорил — заяпандитскую письменность,[83] которую и из природных-то калмыков мало кто знает, превзошел. Мог и с писаного переводить, и самому написать что надо. Таких специалистов даже в Астрахани, где зюнгоры на каждом углу, немного было. Начальство усердного переводчика хвалило, но и только — да и то, как хвалило? Так… мимоходом. А Василий на редкое начальственное «Ну что, молодца…» лишь кланялся, благодарил, да служил еще усерднее. И ждал, ждал шанса.

Шанс ему выпал через два года, и, как это часто бывает, на войне. Точнее говоря — во время петровского Персидского похода 1722 года. Тогда, по указанию Петра, старому хану Аюке было велено отправить в помощь русскому войску 7-тысячную группировку своих воинов, причем исключительно калмыков. Никаких подчиненных калмыкам татар! Война будет вестись против магометан, а татары в боях против единоверцев ненадежны.

«Куратором» над калмыками от русского войска был поставлен гвардии поручик Нефед Кудрявцев, а переводчиком к нему отряжен наш герой, Василий Бакунин. Гвардейский поручик и молодой амбициозный переводчик, судя по всему, быстро сошлись. Оба они были людьми одного типа — неглупыми служаками, не собирающимися прозябать на нынешних незначительных должностях. Вскоре поручик доверял своему толмачу уже настолько, что поручил ему первое серьезное задание. Дело в том, что Нефед Никитич необходимостью постоянно находиться среди калмыков сильно тяготился — ну, что это за компания, в самом деле. Народ дикий, странный, да еще и по-русски никто ни бум-бум. Ни байки в дороге потравить, ни посидеть за стаканчиком вечером. А параллельно калмыцкому войску туда же, к Тереку, идут драгунские полки бригадира Шамордина, и среди драгун у поручика было немало приятелей. Вот он и решил переход от Волги до Терека сделать с драгунами, оставив у калмыков толкового переводчика с небольшой командой саратовских казаков. Все равно боевые действия еще не начались и делать русским у калмыков решительно нечего. Куда идти — калмыки знают, на коне ездить и сами умеют, а присмотреть, если что, и переводчик присмотрит — парень явно не дурак и дров не наломает.

Если бы! Уже на подходе к Тереку, когда начались земли гребенского казачества, к поручику прискакал на взмыленной лошади один из саратовских казаков, ушедших в конвое переводчика с калмыками. Прискакал с сенсационной новостью — переводчик шпиона поймал! Настоящего!!! Надо навстречу калмыкам ехать, а то зюнгоры на Бакунина волками смотрят, а людей при нем — раз, два, и обчелся. Как бы до беды не дошло!

Поручик только охнул, и лично поскакал с отрядом драгун разбираться — что же там такого натворил инциативный толмач?

А произошло вот что. С самого начала Бакунину не нравился один калмык из окружения Бату.[84] Точнее — не нравился его говор. Вроде бы и одет как калмык, и Бату его привечает, и говорит по-калмыцки правильно, а выговор странный. К несчастью калмыков, Василий Михайлович слишком хорошо знал их язык, на порядок лучше обычных русских переводчиков — вот и уловил в речи странного калмыка тюркский акцент. А когда, выйдя ночью по нужде, услышал случайно, как странный калмык говорит с кем-то на тюркском языке как природный татарин, сразу понял — вот он, шанс! Дождался. Не стал бы обычный татарин в калмыцкое платье рядиться и язык свой скрывать.

Что делать? Он здесь один с десятком казаков среди многих тысяч воинов Аюки. Ждать Терека и встречи с русским войском? Но кто его знает — поверит ли ему поручик Кудрявцев… Да даже если поверит — тогда вся слава уже поручику достанется. Значит… Значит, надо рисковать.

Ранним утром в юрту, где накануне выхода в путь Бату завтракал со своими зайсанами и прочими приближенными, вошел русский переводчик с десятью вооруженными казаками. Поклонился учтиво, горделиво выпрямился и чеканным голосом на великолепном калмыцком языке заявил, что именем Императора Всероссийского Петра Алексеевича, чью священную особу он, дворянин Василий Бакунин, здесь представляет, арестовывает этого человека — и указал на странного калмыка. Тут же от группы отделились два казака и взяли подозрительного под локти.

Бату лицом закаменел, зубами скрипнул, но смолчал — не рискнул идти против Белого Царя. Людскую натуру он, как любой властитель, понимал неплохо, а при взгляде на бледное лицо переводчика было ясно — такой пойдет до конца. Не робкого десятка оказался толмач, хоть и штатская штафирка, а не воин.

Не робкого… Кто бы знал, сколько страху натерпелся толмач в следующие несколько переходов — а ну, как не стерпят калмыки унижения и вырежут всех русских ночью, как овец. Хоть его малая команда караул несла круглосуточно — против калмыков им не устоять. Одно только их бережет, одно не дает порваться ниточкам их жизней — имя великого Белого Царя. Отпустило только, когда взбешенный поручик с драгунами прискакал — все, значит, довели лазутчика.

Правда, потом новый страх пришел — а ну, как зазря он все затеял, и на допросе выяснится, что вины на пленном — какая-нибудь сущая чепуха? Вдруг это не шанс был, а так, обманка блеснула? Что тогда?

В малом городке гребенских казаков Курдюкове они «кололи» шпиона втроем — он, поручик Кудрявцев и бригадир Шамордин. Даже конвоиров из избы выгнали — мало ли какое дело государево при расспросах выплывет? Лишние уши ни к чему. Допрашивали в тот суровый век немного по-другому, чем сейчас, и пыточный инструмент никогда без дела не ржавел. Поэтому вскоре «калмык» сломался и выложил все как на духу.

Но прежде — одно замечание. Вам нужно понимать одну вещь: когда я говорю, что калмыки были российскими подданными, ради бога, не воспринимайте это слово в его сегодняшнем значении, не отождествляйте тогдашних калмыков с сегодняшними. Тогдашние связи новорожденной Российской империи с людьми хана Аюки больше всего напоминали средневековые отношения сюзерена с вассалом. Калмыки были практически полностью самостоятельным если не государством, то народом — обладали всеми правами суверенитета вплоть до проведения собственной внешней политики, приема послов соседних государств и объявления войны. Все их «подданство» ограничивалось обязательством выставлять определенное количество воинов, если сюзерен начинает войну (как сейчас, в Персидском походе) и правом просить подобной же помощи у русских при собственных неурядицах.

Вот эта «внешнеполитическая самостоятельность» и сыграла негативную роль в данном случае. Затеянный Петром поход на Кавказ был нужен Аюке, как рыбе зонтик. Он только-только замирился с тамошними владыками, а тут опять иди, пускай магометанам кровь. Кровь пустить дело, конечно, недолгое, вот только не забудут они этого никогда — злопамятный там народ. И тогда Аюка решил заняться тем, что сегодня именуется «саботажем».

Как рассказал пойманный Бакуниным шпион — родился он природным ногайцем, ногайцем и остался, просто по-калмыцки говорит хорошо, затем и был отправлен на это задание. Зовут его Хаз Мамбет, и именно через него Бату по приказу хана Аюки должен был после Терека передать планы русских уже известному нам ногайскому вождю Бахты-Гирею, более известному по прозвищу Безумный Султан. Естественно, чтобы ногайцы успели подготовиться к приходу императорской армии.

Дело выплывало серьезное, поэтому шпиона Хаз Мамбета переправили в Терскую крепость, откуда он и ушел потом в каторжные работы.

А на ловкого переводчика все стали смотреть совсем по-другому. К тому же, в том походе он успел отличиться еще несколько раз.

Калмыки про прозорливого «орсина» тоже много судачили, у степных народов любая мелкая новость разлетается стаей воробьев, не то что подобная сенсация. Бакунин, проживая по-прежнему среди калмыков, не раз ловил на себе изучающе-уважительные взгляды, поэтому даже не особо удивился, когда уже после переправы через Терек получил записку. Той же ночью он встретился тайно с каким-то калмыком, так и не показавшим своего лица. Лица-то он не показал, а вот вещи рассказал очень интересные. Накануне калмыки получили приказ идти воевать кумыков, и, по словам незнакомца, один из зайсанов Бату, Яман, тут же отправил своего человека к кумыцкому владельцу Солтан Мамуту. Человечек тот должен объявить кумыкам, чтобы те бежали, куда только можно. А калмыки, чтобы дать своим противникам время спрятаться, на последнем переход в сорок верст до села Эндери будут нарочно двигаться медленно. У него же, объяснил незнакомец, к кумыкам личные счеты, и он не собирается упускать возможность пустить горцам кровь, для чего и высвистал переводчика на эту ночную встречу.

Бакунин ласточкой полетел к Кудрявцеву, и новые друзья весь последний переход подгоняли калмыков как могли. Те, конечно, слушались плохо, поэтому в дело пошел план номер два. Вечером поручик, несмотря на наступавшую темноту, объявил, что ночевки не будет, они пойдут вперед и ударят по кумыкам с ходу. Сражение состоялось на утренней заре и простые калмыки потом даже радовались, что их планы были раскрыты — настолько богатую добычу они взяли у не успевших отогнать скот кумыков.

После того сражения Бакунину удалось осуществить и еще один давно задуманный план. Он давно подозревал, что Аюка царский приказ о посылке семи тысяч бойцов проигнорировал, и отправил куда меньшее количество войск — но как это проверить? Как посчитать рассеянную по степи орду?

А вот так. После сражения при Эндери поручик, наученный Бакуниным, объявил, что за победу хочет авансом выдать калмыкам часть обещанного жалования. Вот только выдачу организовали особым образом — драгунская рота была выставлена цепью, в середине же было оставлено узкое пустое место, своеобразные ворота. Через них-то и должны были по одному проезжать калмыки, чтобы получить заветный рублевик. А чтобы ушлые хитрованы, которых в любой армии мира как тараканов, не могли объехать цепь степью и явиться за рублем вторично, к флангам драгунской цепи были отправлены казачьи команды. Сам же переводчик стоял неподалеку от ворот и внимательнейшим образом считал.

Калмыков вместо семи тысяч оказалось 3727 человек, о чем тем же вечером поручик и отписал тайному кабинет-секретарю Макарову для передачи этих сведений Его Императорскому Величеству. Тут уже начиналась высокая политика, которая не нашего ума дела, пусть царь Петр сам с Аюкой разбирается.

В общем, поход переводчик Бакунин заканчивал совершенно с другой репутацией. О неожиданных талантах, проявленных лингвистической бумажной крысой, конечно же, многократно было доложено куда следует. Слово замолвил и бригадир Шамордин, и, разумеется, самые наилучшие аттестации переводчику выдал гвардии поручик Кудрявцев. А поручик, хоть и невысокого звания был, но хорошего рода, других в гвардии не держат. Кудрявцевы были столбовыми дворянами, имели очень хорошие связи при дворе, а сам Нефед Никитич к тому же являлся одним из богатейших землевладельцев Казанско-Симбирского края.

Кстати, с гвардии поручиком Нефедом Кудрявцевым мы больше не увидимся на страницах этой книги, поэтому скажу несколько слов о его дальнейшей судьбе. Все его честолюбивые планы вполне себе осуществились — он дослужился до генерал-майора, был вице-губернатором Казани, стал тестем знаменитого Татищева, и прожил почти сто лет. Уже во времена Екатерины Второй, практически в другую эпоху, 98-летний Нефед Кудрявцев во время пугачевского восстания отказался при приближении войска самозванца бежать из Казани вместе с другими дворянами. Вместо этого он потребовал перенести его в церковь, заявив, что хочет попробовать вразумить бунтовщиков.

Старик Кудрявцев был сожжен в церкви пугачевцами.

Нефед Кудрявцев. Неизвестный художник. 1740-е.

Что же до нашего героя, то после Персидского похода карьера переводчика Василия Бакунина закончилась.

Началась карьера полевого агента Василия Бакунина.

Глава 17

Невидная служба

Сегодня у многих людей несколько искаженное представление о дворянской жизни: «балы, красавицы, лакеи, юнкера…». Ну, в самом крайнем случае — безделье в собственном поместье с французским романом в руках и варка вишневого варенья в медном тазу.

Меж тем, по крайней мере, в восемнадцатом столетии, главным занятием дворянина, основой его жизни была служба — чаще всего военная, реже гражданская. Дворянин служить был обязан, обойтись без этого было нельзя — это была плата за дворянские привилегии. Грубо говоря, повестку в армию дворяне получали при рождении и «откосить» удавалось очень немногим. Служба перестала быть обязательной только при Екатерине II, которая знаменитой «Жалованной грамотой дворянству» 1785 года, наконец-то, освободила это сословие.

Но тогда до этого было еще далеко, поэтому Василий Михайлович служил, служил безропотно и с усердием.

Служба ему досталась не из легких. В то время, как его коллеги по гражданской службе сидели в теплых присутствиях, он мотался по калмыцким улусам и пропадал там месяцами. Вместо конторских столов, скрипа перьев, редких начальственных окриков да теплой печки в углу — лошадь под седлом, ночевки в степи, кислый запах кожи да долгие разговоры с самыми разными людьми. Клокочущая речь, гавкающий хохот, сальные волосы, скрип зубов да каждодневное, истрепывающее нервы в лохмотья ожидание — когда же меня зарежут?

Формально ничего не изменилось — как был дворянин Василий Бакунин переводчиком, так и остался. Вот только помимо официальной и всем известной жизни появилась у него после Персидского похода жизнь тайная, скрытая от всех. Основная его задача была теперь не переводить калмыцкие письма и не перетолмачивать беседы с приезжающими в Астрахань степняками. Василий Михайлович занимался сбором сведений о происходящем в калмыцких улусах, и для этого создал целую сеть осведомителей из простолюдинов и зайсанов, которые передавали российскому агенту важные сведения, как правило — небескорыстно. Вот и катался наш герой по степи — от агента к агенту.

Важность его работы особенно возросла после смерти 82-летнего хана Аюки, когда в калмыцких улусах началась борьба за власть между тремя претендентами — российским ставленником Цеэрэн-Дондуком, Дондуком-Омбо и Дасангом. Слово борьба следует понимать буквально — дело не раз доходило до вооруженных столкновений, и в полномасштабную гражданскую войну мелкие стычки не переросли просто чудом.

И по этой воюющей де-факто степи мотался без сна и отдыха дворянин Бакунин, а губернатор Волынский засыпал нашего героя приказами, о которых тот благоразумно умалчивает в своих воспоминаниях.[85] Так, 28 января 1725 года Василий Михайлович был отправлен в Черный Яр, чтобы ''будучи там и ездя в калмыцкие улусы, наведовался о всех калмыцких владельцах, в каком они состоянии обретаютца, и что уведает, о том бы писал к господину губернатору». 12 февраля последовало новое указание: «чтоб он был при ханском наместнике Черен-Дондуке и проведывал о калмыцких обращениях».[86]

Все это время наш «переводчик», что называется, ходил по краю. Шила в мешке не утаишь, и многие калмыки давно догадывались об истинном лице скромного «толмача». Как раз в то время один из осведомителей Бакунина, некто Токто, сообщил, что ханша Дарма-Бала «имеет об нем подозрение… и называла де ево проведовальщиком» то есть, выражаясь сегодняшними словами, соглядатаем.

Масла в огонь добавляло и то, что российское правительство, активно участвуя в калмыцкой междоусобице, проводило не самую популярную у калмыков линию: разжигало возникшие распри между претендентами, надеясь ослабить слишком уж набравших силу и ставших излишне самостоятельными «подданных». Губернатор Волынский давно говорил: «Для содержания калмык ничто так потребно, чтоб между Аюкой-ханом и протчими владельцы баланс был. Буде же один из них будет силен, тогда их трудно приводить в доброй порядок и прямое подданство». Этот пресловутый «баланс» и поддерживали, вот только подобная политика в условиях междоусобицы прямо противоречила интересам калмыков, что те прекрасно понимали. Те же самые бакунинские агенты докладывали, что «многие их знатные калмыки рассуждают, что им покоя не будет, понеже де у них три хана: первой Черен-Дондук, другой Дондук-Омбо, третей — Дасанг, и что лутче им двоих удавить, а именно Дондук-Омбу и Дасанга, и тако их народ будет покойнея, так как и прежде сего было при хане Аюке, когда он один был ханом».

Кроме того, в Петербурге традиционно считали, что лучше местных знают, как все сделать правильно, поэтому периодически присылали дурацкие — по-другому не скажешь — указания, которые людям, непосредственно работавшим с калмыками, стиснув зубы, приходилось выполнять. Взять хотя бы первоначальное намерение Петербурга поставить на место Аюки Доржи Назарова — младшего сына великого хана, который не имел никаких прав на престолонаследие при живых старших братьях. Ничего, конечно, не получилось, Доржи отказался стать ханом, но осадочек у калмыков, которым русские попытались протолкнуть своего ставленника в ханы, остался.

В итоге получалось, что политика «разделяй и властвуй» рождалась в высоких петербургских кабинетах, а вот проводить ее в жизнь приходилось «полевым агентам», едва ли не самым активным из которых был в то время «переводчик Василей Бакулин» — так его иногда именовали в документах, не особо обращая внимание на правильность написания фамилии. А калмыкам, извините, было не до того, чтобы вникать в нюансы, они видели одно — что губернатор Волынский командует, а орсин Бакунин постоянно мотается по улусам и воду мутит. Раздражение и недовольство накапливалось, и Бакунин понимал, что рано или поздно зреющий нарыв прорвет, и тогда заботить его будет только один вопрос — удастся ли ему уйти из степей в Астрахань живым.

Нарыв лопнул, когда лучший российский полевой агент Бакунин «работал» Нитара-Доржи. Этот внук Аюки был одним из самых авторитетных представителей калмыцкой верхушки, и одновременно же — наверное, самым опасным. Родной брат одного из главных претендентов на престол — Дасанга, он прославился боевыми подвигами в стычках с казахами и ногайцами, и губернатор Волынский считал, «что Нитар-Дорже в калмыцких улусах никого противника нет». Но при этом калмыцкий богатырь отличался абсолютной безбашенностью и был, выражаясь языком веселых 90-х, «беспредельным отморозком». Тот же Волынский, обличая в докладной записке Дасанга, о Нитаре-Доржи отозвался так: «а брат его Нитар-Доржи над всеми ворами архиплут; все владельцы и простой народ другой стороны на них страшно озлоблены, потому что от них ни другу, ни недругу спуску нет, всех обокрали кругом».

Но дело даже не в плутовстве Нитара-Доржи. Гораздо страшнее была его патологическая — на грани психического расстройства — жестокость. По словам его родных братьев, он «в какой день не убьет человека, то убивает лошадь или другую скотину».

Я не буду подробно рассказывать вам обо всех обстоятельствах этого дела — разобраться в этом запутаннейшем узле, связанном из отношений Дасанга, Дондук Омбы, Дондук Даши, Баксадая Доржи (он же Петр Тайшин, основатель известного дворянского рода), Нитара Доржи, Данжина Доржи, Цэрэн Дондука, Лабан Дондука, Гунга Доржи, Доржи Назарова нелегко и профессиональному исследователю. Но в самом общем виде дело обстояло примерно так.

Дасанг со своими многочисленными братьями (авторитетнейшим из которых был психованный Нитар Доржи) поругался с остальными родственниками еще при жизни своего деда Аюки. Разругались вдрызг, до мордобития и военных действий, к которым, собственно, сразу же и перешли. Дралось аюкино потомство отчаянно и самозабвенно, и русская администрация уже и не знала, что с этим делать. Растаскивал разгулявшихся родственников не кто-нибудь, а российский губернатор Волынский самолично, причем едва ли не в прямом смысле слова. Родственники со своими армиями кружили по степи, выискивая удобный момент, чтобы кинуться друг на друга, а между ними бегал губернатор с драгунскими полками и с отчаянной лихостью успевал в последний момент вклиниться между дерущимися и предотвратить кровопролитие и разбой. Причем, своей миротворческой деятельностью он настолько надоел калмыкам — драчунам по природе и призванию — что дело дошло до прямых угроз. Когда Волынский в очередной раз не давал сцепиться насмерть Дасангу и Дондук Омбо, следуя с русскими полками по берегу речки Берекети, разделявшей противников, Дондук Омбо даже прислал к нему нарочного, заявившего, что, если губернатор не остановится, а пойдет дальше, то он, Дондук Омбо, «будет поступать с ним по неприятельски».

Напугать Волынского, впрочем, у него кишка была тонка — в те буйные времена на губернаторском посту неженки и боягузы не выживали, к тому же усилия по поддержанию мира в регионе достали Волынского настолько, что он сам с удовольствием бы уже повоевал с кем-нибудь, чтобы выпустить пар. Пришлось Дондуку Омбо смириться и уйти в свои улусы. Так или иначе, но основную задачу губернатор выполнил — не дал разгореться полномасштабной войне в своем регионе.

Когда же умер Аюка, из Петербурга последовал приказ — завести всех калмыков за Царицынскую линию — цепь укреплений, протянутых от Волги до Дона с целью защиты русских поселений от нападений калмыков, ногайцев и кавказских народов. Формально это делалось для того, чтобы защитить оставшихся без единого руководства калмыков от возможных нападений ногайцев, казахов и кавказцев, которые вполне могли воспользоваться случаем, и ринуться сводить старые счеты. Но, естественно, главным резоном была возможность избежать нежелательных эксцессов (недаром обратно калмыков выпустили лишь после выбора хана, которого признали все претенденты). За линией калмыки были полностью свободны — примыкавшие к их землям с севера русские могли лишь бить по хвостам и ждать можно было чего угодно — от откочевок на неконтролируемые русскими земли до полномасштабной гражданской войны. Перейдя рубеж, калмыки оказывались в русском окружении и полностью отдавали себя во власть сюзерена.

Естественно, идти за линию никто не хотел, но, если с другими вождями калмыков это был вопрос в принципе решаемый, то уговорить уйти за линию группировку Дасанга было практически нереально. Хотя бы потому, что за Волгой им бы пришлось кочевать бок о бок с братьями, которым они еще пару месяцев назад пытались пустить кровь.

Именно поэтому к Дасангу Волынский отправил своего лучшего агента — Василия Бакунина.

Как и ожидал Бакунин, главной проблемой стал даже не Дасанг — честно говоря, его старшинство в этой ветви потомков Аюки становилось все более и более номинальным. Самая большая сложность оказалась в том, чтобы уговорить Нитара Доржи. Причем дело усугублялось еще одним обстоятельством — незадолго до смерти Аюки Нитар Доржи и его брат Баксадай Доржи собрались креститься, о чем и заявили русским властям. Нитар Доржи потом, что называется, «включил заднюю», а вот Баксадай и впрямь крестился. Причем не где-нибудь, а в Петербурге, и крестным его стал сам государь-император Петр Великий, а у зайсанов новоявленного православного Петра Тайшина воспреемниками выступили князь Меньшиков и другие сановники из ближайшего окружения Петра. Новокрещен недавно вернулся в родные улусы и дисциплинированно откочевал со своими людьми за линию. А среди калмыков покатился слушок, что за линию всех гонят неспроста — дескать, на самом деле русские решили всех калмыков окрестить, для того и зовут в ловушку.

Работать с Дасангом и Нитаром Доржи Бакунину было трудно. Да, они соглашались помириться с братьями и раздать им в качестве откупного кому 800, кому 200 кибиток. Всем обиженным, даже Данжин Дорже и Бату, хотя эти двое уж точно ничего не заслужили своим поведением. Но вот идти за линию отказались наотрез — Нитар Доржи опасался, что его повесят за обман с несостоявшимся крещением, всех его людей крестят силой, да еще и отберут все захваченные им во время смуты улусы.

Бакунин, обладавший неплохими дипломатическими способностями, долго уверял калмыка, что насильственное крещение противно духу православия и никто этого делать не будет, тем более — наказывать за отказ от крещения. Недоверчивый Нитар Доржи потребовал, чтобы Бакунин побожился и дал страшную клятву в том, что все его уверения — правда.

Бакунин, поставив на кон весь свой авторитет, годами наработанный у калмыков, клятву дал.

Вскоре после этого Дасанг и Нитар Доржи прикочевали от Астрахани к Царицыну, и, заручившись еще и словом губернатора Волынского, вошли внутрь линии.

Глава 18

Бешеный царевич

Как ломается жизнь человека — разом и с хрустом, как попавшая под ногу в лесу сухая палка?

Наверное, у каждого по-разному.

У нашего героя это произошло не то чтобы очень неожиданно, но как-то обидно. Произошло тогда, когда он был в зените, когда его профессионализм достиг максимума.

Мы оставили Бакунина в тот момент, когда он, пусть на пределе и на нерве, но все-таки решил сложнейшую дипломатическую задачу — может быть, самую сложную из тех, что ему доводилось решать. Он выполнил поручение губернатора и помирил Нитара Доржи с братьями, уговорил его откочевать внутрь линии. Правда, и ставка, которую ему пришлось сделать, была велика — за то обещание, что он дал «бешеному царевичу», спросить с него могли полной мерой. Но нашему герою было всего 25 лет. Он добился того, о чем мечтал, его карьера шла в гору, Василий Бакунин считался лучшим в своем деле и большие люди вроде губернатора Волынского уважительно звали его по отчеству. О чем еще можно было мечтать? А смерть… Ну кто, если честно, в 25 лет всерьез верит в собственную смерть?

Однако вскоре о ней пришлось задуматься. Дело в том, что дела внутри линии у Нитара Доржи не заладились. Сначала он прослышал, что русские усиливают линию войсками — и это была чистая правда. Линия была «заступлена» драгунскими полками бригадира Андрея Витерания, кроме того, в то же время в Царицын с несколькими тысячами малороссийских войск прибыл полковник Еропкин. Вывод Нитара Доржи был однозначен — калмыков зачем-то запирают в русских пределах. Непонятно зачем, но уж точно ни для чего хорошего.

Масло в огонь подлил и крестившийся братец Баксадай Доржи. Общение с царственными особами явно вскружило ему голову. На встрече с родными братьями Дасангом и Нитаром Доржи, которая состоялась вскоре после прибытия их в русские пределы, новоявленный христианин Петр Тайшин, напившись, расхвастался и принялся в красках расписывать свое светлое будущее. Мол, сам его крестный, государь-император всероссийский, твердо пообещал построить для крестника недалеко от Астрахани персональный город, в котором крещеные калмыки смогут зимовать, а летом кочевать, где хотят. А если кто из калмыков слово супротив скажет — он того по зубам! А если кто посмеет в ответку дать, на того он, князь Тайшин, нашлет калмыцкие и русские войска. Потому как «дан ему такой императорский указ, чтоб изо всех волжских городов и с Дону войсками, сколько когда он потребует, чинить ему, Тайшину, вспоможение».[87]

Ну, насчет «слова никто поперек не скажет» его разубедили быстро. Если у выкреста открывшиеся перспективы голову вскружили, то у Нитара Доржи они ее просто с резьбы сорвали. Его худшие предчувствия оправдывались одно за другим, и сомнений больше не было — калмыков заманили в ловушку, чтобы всех крестить насильно, власть над ними отдадут крестившемуся братцу, а сделать ничего нельзя — они заперты в линии.

Ну, а раз так, то можно, по крайней мере, спросить ответа с троицы предателей — крестившегося братца, клятвопреступника переводчика Бакунина и упыря-губернатора Волынского.

Первым ему под руку подвернулся один из зайсанов православного брата, звавшийся раньше Тунгулак, и ставший недавно крестником графа Гаврила Головкина. То, что его крестный отец был канцлером Российской империи, ничуть не помогло Тунгулаку в волжских степях. В степи вообще правит не канцлер, а право сильного — Нитар Доржи ему походя «кинжалом голову прорубил и бок пропорол». Затем настала очередь первого из предателей. Нитар Доржи буквально через несколько дней после памятного разговора совершил молниеносный налет на стойбище православного братца, и новоявленный российский князь спасся чудом. Предупрежденный родственником, он бежал буквально за пару часов до нападения, бросив не только приставленного к нему православного иеромонаха, но и собственную жену — оба они стали пленниками Нитара Доржи. А Петр Тайшин оказался, естественно, у русских, в городе Дмитриевске, откуда был привезен в Царицын, к губернатору Волынскому.

Губернатор сильно встревожился — только калмыцкого восстания в русских землях ему и не хватало! Сейчас, в самый драматический момент, когда преемник Аюки еще не выбран!

И он поступает так, как уже привык поступать в подобных случаях в последние несколько лет: отправляет в улусы разведать обстановку своего лучшего агента, переводчика Василия Бакунина. Бедный губернатор и не подозревал, что лучшего способа остаться без главного советчика в калмыцких вопросах трудно было и придумать.

Я не знаю, о чем думал Василий Бакунин, когда ехал в калмыцкие стойбища. Был ли он встревожен, подозревал ли, чем может обернуться для него эта поездка? Скорее всего — догадывался. Не мог не догадываться, слишком хорошая была у него сеть информаторов. Но приказ есть приказ.

К тому же — 25 лет. 25 лет это, почтенные читатели, возраст, когда мужчина входит в полную силу, но жизнь еще недостаточно повозила его лицом по дорожному покрытию, чтобы научить разумной осторожности. Не случайно именно между 20-ю и 30-ю подавляющее большинство мужчин впервые серьезно обжигает крылья.

В один погожий летний день в юрту Нитара Доржи вошел русский переводчик, и, как всегда, любезно поздоровался на прекрасном калмыцком языке.

О том, что было дальше, он вспоминал до конца своих дней и даже описал в своей книге, рассказывая о своей скромной персоне в третьем лице: «бил его палками, метался на него с кинжалом и, выведя его из кибитки, хотел его из ружья застрелить за то, что он, Нитар Доржи, обнадеясь на него, Бакунина, присягу, вошел с улусами своими в линию, а на оную, как они видят, для воевания их собираются российские войска».

Наверное, во время этого приступа безумия избитый и изрезанный ножом до полусмерти Бакунин уже попрощался со своей так удачно, вроде бы, сложившейся жизнью, но его буквально за руку выдернул с того света один из приближенных Нитара, зайсан Джалчин. Ему единственному хватило смелости встать между обезумевшим царевичем и приготовившимся уже словить пулю переводчиком и убедить Нитара Доржи отпустить русского. Не ради себя — ради калмыков, которые за убийство официального русского посланника «российскими войсками вконец будут разорены».

Судя по всему, зайсан Джалчин был у степняков в большом авторитете, потому что тогда у Нитара хватило самообладания опустить ружье и, буркнув «Убирайся!», уйти в юрту. Переводчик взгромоздился на коня и, дав шенкеля, ускакал в степь.

Но безумие, все сильнее овладевавшее степным царевичем, пересилило разум уже на следующий день. Еще до рассвета он велел приближенным седлать коней и повел отряд по степи невесть куда. А когда Джалчин поинтересовался — куда же они едут, Нитар лишь скользнул по нему безумным взглядом и, скрипнул зубами, велел ехать вперед. И только озадаченный зайсан отдалился от него на два корпуса лошади — убил Джалчина двумя выстрелами из пищали в спину.

Лицом к лицу — не осмелился.

А ехал отряд к русской слободе Тишанке, где, как предполагал Нитар Доржи, должен был заночевать русский переводчик.

Безумный царевич не ошибся — Бакунин действительно был в Тишанке и выехать из нее не успел — люди Нитара взяли слободу в осаду.

Казалось, смерть играет с Бакуниным, как кот с мышом — отпустив на секунду, снова подгребает к себе лапой. Вот она вновь посмотрела ему в глаза, и на сей раз некому было заступить ей дорогу — никто из калмыков не желал примерить на себя судьбу Джалчина.

Спас Бакунина не калмык, а русский. Избавление пришло как в кино — в последнюю секунду, буквально накануне калмыцкого штурма слободы к Тишанке подошел посланный губернатором Волынским отряд под началом донского старшины Осипа Поздеева. Калмыкам пришлось отступить, хотя их предводитель и успел утолить свою жажду крови — шестеро жителей Тишанки, не вовремя покинувшие свои дома, были пойманы калмыками и собственноручно заколоты их предводителем.

После этого поражения Нитар Доржи обезумел окончательно — хохочущим демоном он метался от Волги до Дона, сея огонь и смерть: «по донским городкам на пашнях и в лесах многих мужеска полу колол, а женска, в том числе и сущих младенцев, пересквернил, и лошадей и скот отгонял, где сколько найти мог, также многих и из калмык побивал до смерти». Дело дошло до того, что Нитар попытался напасть на губернатора Волынского, ехавшего водным путем из Царицына в Дмитриевск. Русские войска, отправленные губернатором на подавление мятежа, положили около сотни калмыков, да шесть десятков захватили в плен, но самого Нитара Доржи взять не сумели. Даже несмотря на то, что Нитар-Доржи был наголову разбит подполковником Заозерским, и «как у них был бой владелец Нитар-Доржа без ружья и без платья, наг, только в одних штанах и без шапки и бос и не на оседлой лошади со оставшими своими калмыками о два конь побежал в степь». Там и ушел от погони.

Известное дело — калмыка в степи ловить это, примерно, как рыбу в речке голыми руками хватать. Здесь без хитрости не обойтись, здесь крючок нужен.

И крючок был найден.

Нитара Доржи по наущению уже отставленного русского губернатора Волынского удавили в юрте шелковой лучной тетивой родные братья во главе с Дасангом. Причем, взяли мятежного хана с большим трудом: «чрез великую силу его связали, и хотел де Дасанг его живова к губернатору прислать, но будто он противу четверых зело долго боронился силою своею, отчего и надсадил себя и так уже будто лежа связаной умер».

Удавили не из страха, а спасая себя и свой народ. Как писал сам Бакунин, Дасанг, видя многочисленность российских войск, направленных против калмыков, и, понимая, что Нитар вот-вот раздует всеобщее восстание, которое ничем, кроме тотальной резни калмыков русскими солдатами закончится не может, «принужден брата своего Нитар Доржу за вышеписанные многие его злодейства удавить, и сам приехал к губернатору Волынскому с раскаянием о разорении братьев своих, все вины возлагая на умерщвленного брата своего Нитар-Доржу».

14 сентября бывший губернатор самолично осмотрел привезенный труп внука хана Аюки и, убедившись, что враг мертв, велел похоронить. Вскоре Волынский отбыл в Казань, куда еще в июле указом Сената был переведен губернаторствовать, и задержался в Астрахани исключительно для того, чтобы свести счеты. Таковы были нравы в тот жестокий век, что даже высший государственный сановник в просвещенной империи месть ставил превыше службы.

Уехал из Астрахани и бывший переводчик Бакунин, только не в Казань, а в Петербург. Пути Волынского и Бакунина разошлись навсегда: Василий Михайлович был уволен с должности переводчика при губернаторе и переведен на службу в Коллегию иностранных дел, секретарем Калмыцких дел.

Такова была награда государева за всю его тайную службу. Не поскупились, надо признать. Известно же — за богом молитва, а за царем служба не пропадет. Бакунина перевели в столицу, дав ему неплохую должность.

Государство свою благодарность высказало, но это все, чем оно могло отдариться. Остальное надо было делать самому.

Глава 19

Враг народа

Что делать, если твоя жизнь кончена в 26 лет?

Разведчик — профессия одноразовая. В случае провала он выгорает как фальшфейер — дочиста, до утилеобразного состояния. И больше его использовать в привычном качестве нельзя. То есть теоретически можно, но на практике никто этого делать не будет. Можно, наверное, и заново снарядить выгоревший фальшфейер, но гораздо проще распаковать новый. Так и с разведчиками — по старым тропинкам ему вход заказан навсегда, а менять специализацию на какую-то принципиально иную дорого, долго и неразумно: проще нового подготовить. На то, чтобы подготовиться к работе «на калмыках», у Бакунина ушла вся его предыдущая жизнь. Что же ему теперь — татарский учить, чтобы за Волынским в Казань ехать? Глупо.

А с другой стороны — наш герой больше ничего не умел в жизни, кроме как работать «на земле». Значит… Значит, надо все начинать с нуля и осваивать новую профессию.

Когда я говорил, что путь в калмыцкие улусы был Бакунину заказан, я ничуть не утрировал. Для пояснения расскажу один случай.

Несколько лет спустя, в 1731 году он, уже в качестве работника МИДа, сопровождал китайское посольство, отправленное императором Поднебесной к калмыкам. Заметьте — не в Российскую империю, а к калмыкам: это немного объясняет уровень реального «подданства» кочевого народа. Бакунин, естественно, сопровождал китайских послов не просто так: его задачей было сбить у китайцев желание к дальнейшему развитию международных связей с русскими кочевниками. Посольство неспешно двигалось к Саратову, и Бакунин охотно объяснял послам, что едут они к сущим дикарям, дел с которыми лучше не иметь, так как у «того калмыцкого народа обхождение во всем подобно зверскому, а не человеческому». На самом деле русский дипломат намеренно тянул время, дожидаясь, когда новый астраханский губернатор Иван Измайлов провозгласит Цэрэн-Дондука ханом.

Бакунин должен был довести китайцев только до Саратова, но там внезапно выяснилось, что Василий Беклемишев, еще один давний спец по калмыкам, собиравшийся принять у тезки посольство в Саратове и везти его дальше в улусы, заболел и ехать не сможет. Измайлов же уже отбыл в Астрахань. Казалось бы, кому, как не Бакунину, с его опытом и языком, вести китайцев к калмыкам? Ан нет — в письме, отправленном нашим героем из Саратова, явно сквозит растерянность и даже испуг (хотя, как мы помним, он был далеко не робкого десятка).

Бакунин пишет, что китайских послов держать дальше в Саратове нужды и причины нет, но если с ними придется ехать ему, то могут случиться «нежелательные конфузы». Во-первых, пояснял Бакунин, «калмыцкие владельцы ко мне злы и потому мои к ним представления действа иметь не будут, и до своих с китайцами конференцей могут меня не допустить». Во-вторых, «хотя б я того от них и домогся, но оные по своей злости при китайцах не будут меня с таким почтением принимать, как надлежит присланного от двора». В конце письма он честно предупреждал царских сановников: «и тако надо мною хотя б и иного ничего не учинилось, но и интересом Ея Императорского Величества никакой пользы учинить будет невозможно, точию при таких чюжестранных послах могут учинить тем государственной стыд, за что и без ответа пробыть не могу».

Как мы видим, Бакунин честно описывает ситуацию, не особо себя щадя — ехать мне нельзя, потому что пользы от меня на переговорах быть не может. Даже если и жив останусь, почти наверняка при иностранных послах устроят мне такое унижение, которое я без ответа оставить не смогу, дабы не уронить престиж императрицы русской.

Что же произошло, за что калмыки были так злы на Бакунина? Все объясняется просто.

Нитар-Доржи, которого при жизни мало кто любил, и даже родные братья ненавидели и боялись, после смерти стал легендой. В самом прямом смысле слова — именно Нитар-Доржи является прототипом главного героя едва ли не самой знаменитой калмыцкой легенды о Миитр-Доржи-нойоне. Легенде, которую калмыцкий народ хранит в памяти уже практически триста лет.

Очень уж красивая тогда получилась история. В ней есть все, что требуется для эпического сказания: и неистовый герой, и несметные полчища врагов, и беззаветная храбрость, и безнадежная борьба, и людское коварство, и предательство братьев. Ну, а Бакунину, сами понимаете, в этой пьесе могла быть отведена только одна роль — того самого коварного злодея. Стоит ли удивляться, что практически все калмыки ненавидели скромного переводчика лютой ненавистью?

Он прожил еще много лет, наш бывший переводчик и бывший разведчик. Новую профессию освоил — всегда был смышлен и трудолюбив. Служил честно, потихоньку продвигался по служебной лестнице. В 1748 году запросился в отставку по причине преклонных годов, предложив вместо себя своего сына Петра — детей Василий, как и положено было в бакунинском роду, к службе на калмыцкой ниве выучил превосходно. Но не сложилось, не пустили тогда Василия Михайловича на покой. Сбылась его давняя мечта, стал он незаменимым: не было тогда в России человека, который знал бы калмыков лучше, чем он. Вот и упросили тогда большие люди порадеть еще маненько Отечеству.

«Маненько» растянулось чуть не на четверть века, до времен Екатерины II. Именно Бакунин сделал в 1761 году представление Коллегии по поводу дальнейшего управления калмыками, а позже, уже после свержения Петра III и воцарения немки, разработал по просьбе императрицы проект полной реорганизации системы функционирования калмыцкого самоуправления и русского контроля над ними. Именно на основании этого доклада Екатерина II и написала грамоту от 12 августа 1762 года, которая была отправлена ханскому наместнику.

Умер Василий Михайлович в 1766 году, в чине действительного статского советника, будучи на четвертой ступени Табеля о рангах, в генеральских чинах. Оставил трех сыновей — Петра-старшего, Петра-младшего и Михаила, которые тоже немало приумножили бакунинский род. Род, давший России государственных деятелей и ученых, литераторов и бунтарей, самым известным из который является праправнук нашего героя. Тот самый, личный враг Карла Маркса, теоретик и один из создателей анархизма Михаил Бакунин.

Но вот что забавнее всего. История — дама с хорошим чувством юмора и ее выверты частенько демонстрируют тонкую иронию. В исторических анналах остался не разведчик Василий Бакунин, даже не государственный деятель, и уж тем более не астраханский переводчик.

Остался писатель и этнограф Василий Бакунин, автор книги «Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоуцкого, и поступков их ханов и владельцев». Книги, без которой невозможно представить себе изучение этого этноса. По иронии судьбы именно этот ненавидимый враг калмыков, всегда игравший на русской стороне и расстроивший немало планов калмыцкой верхушки, сохранил их историю, и стал основоположником не только отечественного, но и мирового калмыковедения.

Что тут скажешь, кроме как «причудливо тасуется колода»?

Интермедия III

А сейчас, любезный читатель, нам опять придется остановиться и в очередной раз осмотреться вокруг. Дело в том, что пока мы шли по цепочке, перебегая от одного Игрока к другому, кое что изменилось. Кое что весьма важное.

Изменилась страна. «Узкая Россия», как я назвал ее в одной из интермедий, страна, навсегда, казалось бы, замкнувшаяся в привычных лесах, мягко качнулась и медленно двинулась к югу.

Потекла вниз.

Пусть пока не в страшные и чужие степи, а в лесостепную зону, но — двинулась.

И толкнул ее туда все тот же казнокрад и сепаратист князь Гагарин, сибирский губернатор.

Неудачная экспедиция Бухгольца, как выяснилось, была только началом. Мы видели, как злосчастная легенда о Яркендском золоте стоила русским многих тысяч жизней, положенных, казалось бы, абсолютно зазря — ведь ни Бекович, ни Бухгольц так ничего и не добились. Но… Вот уж поистине, нам не дано предугадать, чем дело наше отзовется. Очень часто то, что ты сам полагал важным и самым главным, уходит как вода в песок, а от тебя остается то, что ты сделал мимоходом, второпях, не придавая этому никакого значения.

Так случилось и в этот раз. Две безрезультатные экспедиции все-таки стали тем толчком, что двинул Россию вниз по карте. Но не сами они, а основание Бухгольцом Омска — нечаянное, непреднамеренное, никак не связанное с главной целью экспедиции — стало началом мощного рывка России к югу.

Потому что это основание оказалось не искупительным эпизодом в финале бесславной экспедиции, а первым шагом к движению на юг. Гагарин был мужик цепкий (во всех смыслах слова), и упускать то, что однажды попало ему в руки, не собирался.

Омск Бухгольц основал, напомню, в 1716 году. В том же году Гагарин, дождавшись ухода джунгаров, отправил к срытой Бухгольцом Ямышевской крепости новый отряд под командованием подполковника Матигорова. Тот поставил на месте бывшей крепости небольшой острог, который уже в следующем, 1717 году, отправленный отряд подполковника Прокофия Ступина расширил до настоящей крепости. Ямышевская крепость была восстановлена.[88]

Но так как не только от Тобольска, но даже от новорожденной Омской крепости до Ямышевской было очень далеко, то в том же 1717 году на полпути между ними ставят еще одну крепость — Железинскую.[89] Протянув цепочку Омская-Железинская-Ямышевская, неутомимый Гагарин останавливаться не собирался. Пока джунгарам не до него, пока они погрязли в войне с Китаем — надо действовать, и чем быстрее, тем лучше! Аппетит приходит во время еды, и в том же 1717 году он посылает уже на юг от Ямышевской крепости отряды Василия Чередова и Павла Северского. Василий Чередов в 1718 году выбирает на правом берегу Иртыша место для новой крепости, которую называет Семипалатинской. На этом месте был брошенный джунгарами буддистский монастырь Доржинкит, от которого сохранилось семь крупных строений — вот и появился Семипалатинск.[90]

События развиваются стремительно. В 1719 году Гагарин уже в Петербурге, уже, обвиненный в казнокрадстве, висит на дыбе в допросной камере. Для расследования его деятельности в Сибири отправлен гвардейский майор Лихарев со следующим наказом:

«Ехать тебе в Сибирь и там розыскать о худых поступках бывшаго губернатора Гагарина о всем против данного тебе реестру подлинно… Между тем трудитца всеми мерами освидетельствовать, по сказкам помянутого Гагарина и подполковника Бухолца, о золоте эркецком: подлинно ли оное есть и от кого Гагарин сведал. Тех людей сыскать, также и других ведомцов, и ехать с ними до тех крепостей, где посажены наши люди и там, разведав старатца сколько возможно дойтить до Зайсана озера… Также розыскать о подполковнике Бухолце, каким образом у него Ямышевскую крепость контайшинцы взяли, также о прочих его худых поступках освидетелствовать».

В общем, наказ понятен — отправляйся-ка ты мил друг майор по Иртышу и выясни — что там за афера с яркенским золотом была. Петра волновало скорее золото, чем расследование виновности Гагарина. Судьба всемогущего владыки Сибири была, похоже, уже решена. По крайней мере, в инструкции Лихареву прямым текстом говорилось:

«Его Царское Величество изволил приказать о нем Гагарине сказывать в городах Сибирской губернии, что он Гагарин плут и недобрый человек, и в Сибири уже ему губернатором не быть, а будет прислан на его место иной».

Лихарев с заданием справился блестяще.

Он прошел на лодках весь Иртыш, добрался до самого озера Зайсан и даже вышел в Черный, китайский, Иртыш. Тут, наконец, очухались ошалевшие, похоже, от русского нахальства джунгары. На черном Иртыше путь Лихареву преграждает 6-тысячное джунгарское войско во главе с сыном контайши (и будущим владыкой Джунгарии) Галдан-Цэрэном. Несмотря на то, что у Лихарева было только 400 человек, сражение он выигрывает с помощью артиллерии. Бравый прознатчик-майор выкосил джунгар картечью, так и не дав к себе приблизиться. В постоянных стычках с джунгарами он движется дальше на юг, но тут возникает проблема — Иртыш обмелел и на судах дальше пройти нельзя. А пешком — невозможно, джунгары разорвут.

Майор, проявив недюжинные дипломатические способности, добивается от Галдан-Цэрэна согласия на мирные переговоры, на которых одерживает блестящую дипломатическую победу — джунгары разрешают русским вернуться, обещая не преследовать отряд. Обменявшись с Галдан-Цэрэном подарками, Лихарев поворачивает обратно.

Памятник майору Ивану Лихареву в Усть-Каменогорске. Фото — Ренат Мансуров.

А на обратном пути неподалеку от озера Зайсан в 1720 году основывает еще одну, самую дальнюю русскую крепость — Усть-Каменогорскую.[91] От Омска до Усть-Каменогорска встают пять русских крепостей, будущая Иртышская линия. Пять памятников князю Гагарину. Последний, правда, скорее посмертный.

Современная карта бассейна Иртыша

Кстати, сам князь относился к своим крепостям с какими-то отцовскими, по-другому не скажешь, чувствами. Уже из тюрьмы, незадолго до приговора, он писал рапорты с просьбой не забыть выдать крепостным гарнизонам жалование:

«А пушек и пороху в тех крепостях не малое число и тако имею в том великую опасность, чтоб, тех крепостей не оставя, не разбежались».

Гагарина, как известно, казнили по статье «злоупотребления», причем сделано это было с жестокостью, страшноватой даже для сурового XVIII века. Князь был повешен, причем публично, и тело его повисло аккурат под окнами юстиц-коллегии — в назидание всем казнокрадам. Висело долго, от дождей и непогоды сгнила веревка, и то, что осталось от потомка одной из знатнейших русских фамилий, перевесили на железной цепи. И лишь семь месяцев спустя предали, наконец, земле.

Память о нем была как будто намеренно стерта из русской истории. Даже портрета ни одного не осталось, что уж тут говорить про памятники? Лишь недавно, после бурных споров и дебатов общественности об «увековечивании памяти казнокрада» появилась мемориальная доска в Тобольске. Не каждый город может похвастаться мемориальной доской в честь государственного преступника, более полугода украшавшего своими останками столицу, да еще не в суровое Средневековье, а в просвещенный XVIII век.

Мемориальная доска князю Матвею Гагарину в Тобольске. Открыта 21 июня 2012 г.

Принцип «забыть Герострата» в этот раз сработал, потомки о князе практически не вспоминали, да и фамилия Гагариных предком не козыряла. И хотя в деле его остается немало вопросов (достаточно сказать, что главный обвинитель Гагарина, страшный человек обер-фискал Алексей Нестеров, сам меньше чем через год был казнен по статье о взятках), ангелом он, безусловно, не был. Сложный был человек князь Гагарин, но, если он чем и заслужил вечную память, так точно тем, что именно его стараниями мы всего за 5 лет заняли практически весь Иртыш, передвинув российскую границу к югу более чем на тысячу километров. Мы, кстати, вполне могли поставить крепость и на озере Зайсан, но посланные туда две сотни капитана Инея не нашли мест, пригодных для строения крепости, «потому, что камень и песок, а лесов нет». Лесные души, что еще сказать, бирюки таежные.

Примерно через столетие западные страны почему-то очень полюбят изображать на карикатурах нашу страну в виде страшного спрута. И, если принять это сравнение, то Россия только что выбросила к югу первое щупальце.

Западной Сибирью дело не ограничилось. На рубеже 10–20-х годов XVIII века Россия, как уже говорилось, тронулась к югу. Левее Иртыша, на Урале, русские потихоньку начали проникать в лесостепную зону башкирских кочевий. В 1716 году основывается Верхне-Тагильский завод, в 1723-м на свет рождается будущая столица Урала — Екатеринбург, в 1725 году — Нижний Тагил. Не бог весь какой прорыв на юг, конечно, но все-таки уже не Самара с Саратовом в качестве южной границы.

Интересно, что и на западе страны в это время произошел мощнейший рывок на юг. Я имею в виду, конечно же, знаменитый Персидский поход Петра I 1722–23 годов, увенчавшийся солиднейшими территориальными приобретениями. Россия получила Дербент, Баку, провинцию Ширван, что ныне часть территории Азербайджана, и чисто иранские города и провинции Решт, Гилян, Мазендеран и Астрабад. По сути, мы прибрали к рукам все побережье Каспийского моря — не только север, но и юг.

Второе щупальце спрута практически опоясало Каспий, но, увы, ненадолго. Как известно, преемники Петра в 1732 и 1735 годах под давлением великого завоевателя Надир-шаха возвратили все добытые прикаспийские области Персии. Россия вновь осталась с одной Астраханью.

Можно долго об этом сожалеть, но, если честно, мы просто ухватили кусок, который не могли проглотить. Все эти территории оставались нашими только на бумаге. У России не было ни сил, ни ресурсов, чтобы осваивать и присваивать себе многолюдное побережье Каспия. Других забот хватало.

Каких, спросите вы? Да разных. Об одной проблеме сейчас расскажу.

Если отстраниться и посмотреть на наше территориальное расширение издали, то невозможно отделаться от впечатления, что Степь постоянно зеркалила движения российского Леса, повторяла их «наоборот». Когда мы шли сибирской тайгой на восток, к Тихому океану, ниже параллельно шло обратное движение — по степи двигались на запад монгольские племена ойратов. Когда Гагарин сделал резкий рывок вниз по Иртышу, тут же последовал симметричный ответ от Степи — левее Иртыша по русским границам был нанесен мощнейший удар.

Я имею в виду, конечно же, казахов.

Вы уже в курсе, что джунгары, временно замирившись с китайцами, решили разобраться со вторым своим извечным врагом и всей силой обученного, дисциплинированного и закаленного многолетними боями войска ударили по разрозненным казахским племенам.

Удар был страшен. Кочевники казахи потеряли сразу все свои житницы с оседлым населением — города Сайрам, Туркестан, Ташкент и другие: джунгары просто вынесли их с родной Сыр-Дарьи. Страшными были и демографические последствия джунгарского удара, казахи, как нация, оказались на грани исчезновения. Не зря именно джунгарское нашествие стало центральным событием казахской истории, получив красноречивое название «Годы великого бедствия». Или, по-казахски, «Актабан шубырынды, Алкакол сулама», эту поэтичную строчку обычно переводят как «Брели, пока не побелели подошвы, упали без сил у озера Алкакол».

Этот резкий джунгарский натиск вызвал не менее сильную волну, которая пошла на север и вскоре всей своей мощью ударила по русским границам. На родных кочевьях, в верховьях Сыр-Дарьи, остался только Старший жуз, или, по-русски, Большая орда. Остались, покорившись ойратам и признав власть джунгар над собой. Средний жуз двинулся от Сыр-Дарьи к северу, к рекам Тургай, Ишим и Тобол, выбив из этих приуральских мест башкир. Младший же жуз двинулся на северо-запад, перешел реку Эмбу и принялся неистово резать местных калмыков, вымещая злобу за недавнее поражение от их соплеменников. Калмыков в итоге оттеснили за Яик и здесь всерьез сцепились с русскими — с яицкими казаками.

К несчастью казахов, Россия выдержала этот удар — и нанесла ответный. Оправившиеся от неожиданности башкиры, калмыки и яицкие казаки обрушились на непрошенных пришельцев. Удар следовал за ударом — постоянные нападения, отгон немногочисленного скота, уцелевшего во время бегства, захват пленных и прочая баранта[92] делали жизнь казахов невыносимой. Вот как один из моих героев, батыр Букенбай, который скоро появится на страницах этой книги, описывал жизнь казахов в те страшные годы: «Почти ото всех всюду бегая, как зайцы от борзых собак, разорилися и свой скот, бегаючи сами бросали, а иногда случалося в самой необходимой нужде жён и детей бросая, только уходили сами… Когда Зюнгарские калмыки нападут, побегут в сторону, а башкирцы нападут, то уходили в другую сторону, а волжские калмыки и яицкие казаки и сибирское войско нападут, тогда они уже бегать и места себе не находили, принуждены были от своего непостоянства, кто куда попасть мог успеть разбрестись».

Выхода не было. Никакого выхода не было — куда не кинь, всюду клин. Нету казахам места под высоким небом, нет уголка на земле, где можно хотя бы остановиться, дух перевести и сил набраться. Оставалось либо невесело помирать, либо…

В октябре 1730 года в холодный Петербург прибыло казахское посольство. Батыр Сеиткул Кайдагулов и бий Котлумбет Коштаев доставили императрице Анне Иоанновне письмо от хана Малой орды Абулхаира.

Сын великого казахского законодателя Тауке-хана (он же — Тявка русских летописей), один из популярнейших казахских ханов, герой знаменитой Анракайской битвы просил русскую императрицу принять весь его народ в подданство российское.

Глава 20

Татарин

В августе 1731 года на юг от Уфы через башкирские кочевья к казахским теперь степям двигался невеликий отряд. В его составе были два опытных геодезиста, Алексей Писарев и Михаил Зиновьев, 10 драгунских солдат, 10 уфимских дворян, 10 яицких казаков и 30 знатных башкир во главе с тарханом Алдаром Исянгельдиным. Ну и, конечно, всякая мелочь, что обычно цепляется к любому посольству — возчики, грузчики, повара и прочие приблудные купцы, за мзду малую решившие проскочить опасные места под сенью дружеских штыков.

Возглавлял посольство переводчик Тевкелев или, точнее, Кутлу-Мухаммед Мамеш улы Тевкелев, потому как, во-первых, несмотря на долгие годы службы русскому царю, веры православной татарин так и не принял, оставаясь мусульманином на русской службе. А во-вторых, другая, восточная, ипостась этого царского чиновника сейчас была гораздо важнее приобретенного на службе у русских европейского политеса.

Потому как посольство шло в казахские степи, к хану Абулхаиру.

Тевкелев давно уже не был тем зеленым поручиком, каким мы увидели его в обреченном отряде Бековича. Воды с тех пор утекло немало, и в жизни Тевкелева много чего произошло. После того, как расторопный ангел-хранитель да царская воля спасли молодого татарина от страшной участи отряда Бековича, он беспрепятственно добрался до Астрахани и благополучно снарядился ехать послом в Индию.

Увы, но злой рок, которым Бекович, казалось, заражал всех, кто с ним соприкасался, не дал осечки и на сей раз. До Индии посольство не добралось — когда до места назначения оставалось уже меньше половины пути, на Каспии разыгрался шторм, и судно, на котором плыл Тевкелев, выбросило на берег неподалеку от персидского города Астрабада. Товары и подарки индийскому падишаху бодро разграбили вороватые персы, а сам Тевкелев со своими людьми столь же оперативно оказался в астрабадском зиндане. Там, в земляном мешке, он просидел ни дни, ни недели и даже ни месяцы, а два нескончаемо долгих года, пока в 1718-м ценой неимоверных усилий его не вытащил оттуда посланник при сефевидском дворе Волынский А. П.

Да, да, тот самый Артемий Петрович Волынский, который уже третий раз появляется на страницах нашего романа: сначала послом в Персии, давшим нелестные аттестации «бешеному поручику» Кожину, а потом астраханским губернатором, покровителем «переводчика» Бакунина. Я не буду подробно рассказывать о князе Волынском, как не рассказал в деталях о князе Гагарине — исключительно потому, что, начиная книгу, дал себе зарок.

Я прекрасно понимаю, что нельзя объять необъятное, нельзя рассказать про все — и без того задача, которую я себе поставил, практически неподъемна для одного человека. Поэтому я постоянно выбираю, постоянно бью себя по рукам, и одергиваю себя криками «Заткни фонтан!».

Так вот, про зарок. Я сразу решил, что основное внимание в книге буду уделять «рядовым» Большой игры; людям, работавшим «в поле», тем, кто практически забыт благодарными потомками. И почти не буду трогать политиков высшего эшелона, которые и без меня на невнимание историков не жалуются. Сдержусь и сейчас, хотя очень хочется растечься по листу болтовней — больно уж интересным человеком был князь Волынский, успевший пообщаться практически со всеми героями моей книги. Умолчу, но в компенсацию попрошу вас — почитайте про Волынского, биографии Артемия Петровича хватит на десяток блокбастеров. В этой жизни было все — головокружительные взлеты и военные походы; статус негласного правителя России и ходившая по голове и спине знаменитая дубинка царя Петра; наборный паркет высоких петербуржских кабинетов и степные рейды, где только горячий конь под тобой, да одуряющий запах ковыля вокруг; несусветное казнокрадство и истовое служение России; долгий чужеземный плен в Константинополе; разработанный лично им и осуществившийся несмотря ни на что план разгрома одной из древнейших империй планеты и — финалом — вырезанный в Тайной канцелярии язык, отрубленная на площади Сытного рынка рука и голова, покатившаяся следом с эшафота.

Артемий Петрович Волынский (1689–27.06.1740). Портрет второй четв. XVIII в.

Почитайте, о нем писали многие, начиная с декабриста Кондратия Рылеева. Не монографию историка Дмитрия Корсакова, так хотя бы «Слово и дело» Пикуля почитайте. Несмотря на вольное отношение Валентина Саввича к исторической фактологии, дух того времени он передал здорово.

Но вернемся к Тевкелеву. Освободившись из плена и узнав о гибели экспедиции Бековича, он возвращается в Петербург и переходит на службу в Коллегию иностранных дел. Судьба его здесь была в общем-то предрешена. Как вы уже наверняка поняли, одна из главных забот двинувшейся в начале XVIII века не только к западу, но и к югу России — это выстраивание отношений со своим «кочевым подбрюшьем». И миновать работы «на кочевниках» татарину, прекрасно владевшему всеми тюркскими языками, было никак «не можно».

Но — то ли вследствие усмешки судьбы, то ли из-за всегдашней нашей бюрократии и неразберихи — поехал Тевкелев вовсе не к тюркам, а к единственным нашим кочевникам, у которых все его лингвистические возможности были абсолютно бесполезны. Да, вы правильно догадались — в 1719 г. переводчик Тевкелев решением Коллегии был отправлен в астраханские степи к волжским калмыкам, по документам — для «обучения калмыцкому языку». А, может, и не было никакой ошибки, и все было несколько сложнее.

Помните эпизод, когда Бекович, выйдя с трехтысячным отрядом драгун в поле, отказался, несмотря на все мольбы Аюки, расстрелять возвращающихся с добычей ногайцев? Тот самый, после которого Аюка и воспылал ненавистью к Бековичу? Тогда я еще упомянул, что после этого в личной охране калмыцкого хана появился отряд драгун под началом стольника Дмитрия Бахметева. Так вот, Бахметев был, конечно, не просто охранником, фактически он исполнял должность русского резидента в центре калмыцкого ханства. Вот туда, на самый важный тогда для России калмыцкий «фронт», и перебросили нашего «переводчика». На усиление, как говорили при советской власти.

Что и подтверждает донесение «турского и татарского языка переводчика Мамбет Тевкелева», отправленное в 1719 г. в Коллегию. Там он, помимо прочего, докладывает: «по приказу его Царского Величества отправлен из Санкт Петербурха, ис Колегии иностранных дел на Саратов к стольнику Дмитрею Бахметеву для обучения в калмыцких улусах, в Астрахани калмыцкого языка[93]». Три года спустя он все еще в улусах, про это русским по белому пишет астраханский губернатор Волынский (да-да), который в инструкции от 20 сентября 1722 г. сменщику Бахметева подполковнику Львову наказывает, чтоб «быть при нем для переводу писем и для толмачества Мамет Тефкелеву, который здесь ныне для науки калмыцкого языка обретается».[94]

Думаю, не надо объяснять, почему бестолковый российский переводчик столько лет все учил да учил калмыцкий язык и чем реально занимался наш герой в ойратских улусах. Да, «переводчик» Тевкелев стал Тенью[95] намного раньше переводчика Бакунина. Ремесло разведчика он, судя по всему, знал неплохо и хлеб свой ел недаром. Помните поход калмыков на кумыков, во время которого и взошла звезда Бакунина? На самом деле донесения честолюбивого переводчика (тогда еще без кавычек) Бакунина о самостоятельной игре Аюки не стали для царя Петра неожиданностью. Потому что незадолго до этого «переводчик» Тевкелев доносил в Центр: «…будучи в калмыцких улусах при Аюкае-хане узнал от калмыка Олдоксана, что Аюка-хан, узнав о подходе российского войска к Астрахани, отправил от себя посланца к кумыкскому владельцу, черкаским князьям и Бахтыгирею салтану с такими словами: «российского войска идет множества на низ, может быть на них, и чтобы они о том береглись»[96]».

Впрочем, вскоре после этого Тевкелева отозвали из улусов. Петр I отправлялся в Персидский поход, который все-таки продавил князь Волынский, и вновь, как и много лет назад при Прутском походе, личным переводчиком (или, официально, «старшим переводчиком по секретным делам») при нем состоял заматеревший уже на секретной службе татарин Тевкелев. А оставшиеся на «калмыцком участке» Игроки еще долго сокрушались об отъезде этого разведчика божьей милостью. Сменивший Львова на посту калмыцкого «резидента» Василий Беклемишев (с которым мы тоже уже встречались на этих страницах), тогда еще только начинающий свою карьеру Игрока, в донесении в Коллегию иностранных дел прямо выпрашивал «переводчика» обратно: «…наведование мое не без трудов, говорить калмыцкого и татарского языка не умею. А которые есть при мне толмачи, те больше из калмык и из выходцев из полону от калмык, с которыми калмыки о таких разговорах говорить опасаются и им не верят. … Для вышеписанных секретных разговоров и для переводу писем потребован мне темниковской мурза Мамет Тефкелев, через которого в бытность его в калмыках, калмыки со мною многие секреты говорили такие[97]».

Но судьба готовила Тевкелеву иную стезю. Про его участие в Персидском походе я рассказывать не буду — слишком уж обширная тема этот Персидский поход, главы три писать придется.

А вот после возвращения из похода Тевкелев исчезает почти на десять лет, и мы можем только догадываться, в каких степях носило эту Тень. Скорее всего, все дело было в неожиданной смерти Петра Великого. Слишком уж близок был Тевкелев к покойному императору, слишком много тайных секретов он знал, оставаясь формально незначительным, в общем-то, человеком, не имевшим серьезных заступников — его «крышей» всегда был сам Петр Алексеевич. А в ситуации экстренной дележки власти, когда многочисленные группировки рвали друг друга зубами, выясняя, кто же в итоге окажется сверху, головы подобных людей летят в первую очередь. Мамбет, ставший к тому времени матерым волчарой тайных имперских дел, прекрасно это понимал. Вот и предпочел уйти в тень, отсидеться, переждать.

На свет он вышел только в начале 1730-х годов, когда в верхах все более-менее утряслось.

Надо сказать, что визит казахского посольства с просьбой о подданстве был настолько неожиданным, что просто ошарашил имперскую верхушку. Огромный народ, пусть и сильно побитый, но все же остающийся одним из самых сильных и опасных в Великой Степи, сам просился под государеву руку. Надо полагать, знающие люди сумели донести власть имущим, что отправлять к казахам привычное для Западной Европы посольство во главе с каким-нибудь высокородным паркетным шаркуном смысла не имеет никакого. Потому, как народ хоть и большой, но шибко дикий и опасный. Родовитое ничтожество, в лучшем случае, просто вернется обобранным до нитки, бесславно завалив все дело, а при реалистичном ходе событий — останется валяться где-нибудь в тугаях у безымянной речки безжизненным телом с отрезанной головой. Здесь надобен волк, причем волк опытный и матерый.

Так или иначе, а императрица Анна Иоанновна распорядилась направить в кочевья Младшего жуза специальное посольство во главе с опытным дипломатом, свободно владевшим тюркским языком. И вскоре во главе собираемого спешно посольства великой Российской империи был поставлен Мамбет Тевкелев, формально так и числящийся до сих пор на смешной должности переводчика Коллегии иностранных дел.

А что было делать? Не было больше в России Игроков нужного калибра.

Штучный они товар.

Глава 21

Странный народ

Как я уже говорил, выехал из Уфы Тевкелев в августе. А 3 октября 1731 г. посольство начало работу — именно в этот день на реке Иргиз русских гостей встретил высланный навстречу сын Абулхаир-хана Нуралы-салтан. Не один встретил, естественно, а как подобают приличия — в сопровождении двух сотен всадников, в том числе 29 казахских старшин. Известно же — чем важнее гость, тем пышнее должна быть встреча. Тевкелева тоже не надо было учить восточному этикету, поэтому он, как положено, заранее сошел с коляски, чтобы встретить так же спешившихся всадников заблаговременно, на полпути, высказав тем самым им уважение.

После ритуальных вопросов о здоровье Нуралы, его скота, его отца и всех казахских людей объединившиеся отряды двинулись дальше и верст через десять остановились на ночлег. Кстати, пусть вас не удивляет приоритет вопросов. Как писал один из самых известных казахов (и один из самых талантливых русских Игроков) Чокан Валиханов: «Кочевой степняк ест, пьет и одевается скотом, для него скот дороже своего спокойствия. Первое приветствие киргиза, как известно, начинается следующей фразой: «Здоров ли твой скот и твое семейство?» Эта забота, с которой наперед осведомляется о скоте, характеризует (его) более, нежели целые страницы (описаний)».

На стоянке, как положено на Востоке, Тевкелев зазвал Нуралы к себе на ужин. Салтан[98] конечно же, явился в сопровождении девяти самых знатных старшин, и начался той.[99] Посидели они, судя по всему, хорошо, и выпили тоже немало: как записал в своем дневнике Тевкелев: «старшину, взяв за руки и за ноги, вынесли в сон».

И вот здесь, пожалуй, необходимо прерваться и объяснить очень важную для меня вещь. Я родился и вырос в Южном Казахстане, неподалеку от того самого города Туркестана, который джунгары отобрали у казахов. На казахских землях, среди казахов, родились два поколения моей семьи до меня и уже два поколения после. То есть Казахстан — родина для пяти поколений моей семьи. И казахи, если не кривить душой, самый близкий для меня народ после русского.

Но дальше мне придется писать довольно неприятные для казахов вещи и описывать эпизоды, в которых они выглядят не очень красиво. И мне очень бы хотелось, чтобы это не было воспринято как намеренное злопыхательство, очернительство и зубоскальство. Мне неприятно об этом писать, но писать об этом надо. В этом я убежден.

Потому что нет ничего гаже, чем приличная, прилизанная, напомаженная и кастрированная история — будь то история русских, казахов или туарегов. Официальные сладенькие и скучные до зевоты сказочки про великих и непобедимых «нас» и жалких, но подлых и коварных «их» может быть еще годятся для детей, но взрослый человек, по моему глубокому убеждению, имеет право знать правду о своей истории. Имеет право на информацию о жизни своих предков без вырезанных эпизодов, которые кому-то показались «неправильными». История — дама суровая, и народы пробует на излом без особой жалости. Точно так же, как в жизни каждого из нас есть эпизоды, которые нам самим не очень приятно вспоминать, так и в истории каждого народа есть страницы, которые не делают ему большой чести и не доставляют много радости.

Но знать их — надо. Хотя бы для того, чтобы понимать — в чем ты слаб, где уязвим. Поэтому, когда рассказываешь историю, самое главное — не врать и не замалчивать (что, впрочем, одно и то же). При сегодняшней доступности информации никакого шила в мешке утаить не получится. Если мы не расскажем честно себе свою историю сами, нам ее расскажут другие, и не факт, что рассказ этот будет корректным и честным. Потому что в наступившем веке самые серьезные и значимые войны — это войны информационные.

А теперь вернемся к Тевкелеву. То, что его посольство будет не совсем обычным, Тевкелев понял уже на следующий день, когда на второй ночевке Нуралы с главными старшинами опять пришел в гости, довольно долго сидел, после чего, оглядевшись, отринул деликатность и ненавязчиво поинтересовался — почему Тевкелев им до сих пор ничего не подарил?

Это Тевкелеву тоже объяснять было не надо. Сам азиат по рождению, много лет проживший на Востоке, он не мог не знать про бакшиш.

О, бакшиш, великий и ужасный бог, безраздельно царящий от песков Северной Африки до тайги тихоокеанских сопок! Скольким европейцам ты отравил жизнь, скольких довел до белого каления, скольких вверг в неизлечимую депрессию, и скольких заставил кричать: «Никогда!!! Слышите, никогда!!! Ни ногой!!!».

«Бакшиш» — слово персидское и в переводе означает просто «дарение». Дарить надо всем, всегда и за все. Если ты не даришь — тебе про это громко напомнят. Если даришь мало — тебе это доступно объяснят. Если дарить не хочешь — из тебя это умело «викивиривают». Как едко определил это явление археолог Лео Дойель, много копавший на Востоке, бакшиш это «щедрые вознаграждения и взятки, в грубой форме требуемые и любезно принимаемые местными жителями в обмен на незначительные либо вовсе не оказанные услуги».

Все это наш герой, конечно, знал. Он прекрасно понимал, что ехать куда-нибудь в Азию без подарков — это ехать впустую, и потому запасся изрядно. Испорченный жизнью среди русских Тевкелев, правда, немного удивился, что бакшиш требуют с него, тогда как во всем мире подарки, как минимум, уравновешиваются тем, что посольства ставят «на кормление», здесь же о довольствии никто и слова не сказал. Однако виду не подал, и одарил своих гостей сообразно чину: Нуралы получил «4 аршина сукна краснова по 2 рубли по 60 копеек аршин, лисицу черно-бурою в 4 р. 85 к., а старшинам 7 человеком: первому — 4 аршина сукна красного по 2 рубли аршин, двум — по 4 аршина сукна красного по 1 рублю и по 60 копеек аршин; четырем — по 4 аршина сукна ж краснова по 1 рублю аршин» — зафиксировал в своем дневнике рачительный Тевкелев.

Но этим дело не кончилось. Нуралы, как выяснилось, давно положил взгляд на тевкелевское седло, оправленное серебром («ценою в 15 рублев») и серебряную же узду («6 рублев»), которые без обиняков и попросил у гостя. Татарин зубами скрипнул, и отдал. Но когда облагодетельствованные семь главных старшин завели речь о том, что надо бы еще обязательно одарить и остальных старшин, не допущенных к столу, общим числом 22 человека — тут уже Тевкелев не выдержал, и заявил, что нигде в мире нет такого обычая, чтобы послу одаривать всех, кто его встретил. На что гости «бес стыда» продолжали настаивать на продолжении аттракциона неслыханной щедрости, заявив, что пусть такого обычая во всем свете и не находится, но у них он есть. На это сказать было уже нечего. И гость, понимая, что испортить со всеми отношения накануне встречи с ханом — не лучший способ начать переговоры, плюнул и еще раз ощутимо тряхнул мошной.

И это было только начало.

Знаменитый Марк Твен когда-то в романе «Простаки за границей» описал ближневосточный бакшиш так: «Они цеплялись за хвосты лошадей, повисали на гривах, на стременах, презирая опасность, лезли под самые копыта, и дикий языческий хор оглушительно вопил: «Какпоживай, бакшиш! Какпоживай, бакшиш! Какпоживай, бакшиш! бакшиш! бакшиш!» Никогда еще на меня не обрушивалась такая буря». Боюсь, что Тевкелеву арабы показались бы сущими детьми по сравнению с казахами. Что за любительщина, что за нездоровая арабская суета? Нет, несчастного российского посла раздевали и разували умело, методично и очень профессионально, скупыми и точными движениями хирурга. Лишь один раз случилась осечка, и Тевкелев в этой вековечной игре в бакшиш получил хоть что-то ощутимо-материальное. И то в результате дело кончилось скандалом. Вот как этот случай описывает сам Тевкелев, по обычаю того времени упоминая о себе в третьем лице.

«Ввечеру привел один касаченин переводчику Тевкелеву барана, за которого просил, чтоб был подарок, что у них такое обыкновение есть. А как слышно, буде оного по их обычаю не принят, то за оное будут иметь злобу и непристойное понесут нарекание. За что он, Тевкелев, тому кайсаку приказал дать одну кожу красную, и оной киргиз-кайсачин не токмо не хотел принять, но с великим лаем бросил, а потом велел он, Тевкелев, еще выдать одну выдру. И от того время, хотя уже и имел себе всякое нарекание, однако не принимал».

Тут, наверное, опять надо сделать паузу и объяснить одну достаточно тонкую вещь. По прочтении этого отрывка у некоторых читателей, особенно никогда не живших в Азии, может сложиться несколько превратное впечатление о казахах. Но надо понимать вот что. Да, мало что раздражает европейца сильнее, чем бакшиш, и нет числа людям, давно решившим раз и навсегда, что Азия на 99 % населена многомиллионной бандой нахальных вымогателей. Здесь мы все-таки имеем дело с тем, что ученые обычно именуют «несовпадением культурных кодов». Потому что, с точки зрения азиата, бакшиш выглядит немного по-другому.

Весь смысл и вся сила бакшиша — именно в его всеобщности, в «тотальной коррумпированности общества». В эту игру должны играть все, только так в ней появляется рациональность. Азиатские общества — всегда и во все времена очень бедные, и пресловутый медный грош для подавляющего большинства — истинный подарок судьбы. А бакшиш дает этим потомственным нищим хоть какой-то шанс пусть ненадолго, пусть хотя бы на пару часов — но стать богатым. Бакшиш — это своеобразный круговорот ценностей в природе. Сегодня я с тебя бакшиш возьму, завтра ты с меня — в итоге все остались при своих, но и у тебя, и у меня был свой день счастья. А возможность получить бакшиш действительно есть у любого, даже самого мелкого и незначительного человека. Самый простой пример: получить «суинши» — так казахи называют подарок за радостную весть. Всего-то и надо — прибежать с новостью первым.

Поэтому вся Азия играет в «бакшиш» самозабвенно и с огромным удовольствием, причем умение выцыганить побольше не только не осуждается, но только добавляет вымогателю авторитета — как умение точно пинать мячик в футболе или безошибочно запоминать расклады в картах. Умеет человек играть, профессионал, что еще скажешь? Респект ему и уважение.

А теперь сами рассудите, кем в глазах азиата выглядит европеец, трясущийся за каждый грош и упорно не желающий играть в такую интересную игру? Именно — противным скучным скрягой, который не только не желает сам получать удовольствие, но и портит жизнь другим людям. Ну и не сволочь ли он после этого?

Однако, пока мы рассуждали об особенностях азиатского менталитета, наш герой, изрядно ощипанный, но непобежденный, уже добрался до стоянки Абулхаир-хана.

Шутки кончились. Началось дело.

Глава 22

Врун

Прежде чем я перейду к главному, рассказу о том, как встретила Тевкелева Казахская орда, мне хотелось бы сказать несколько слов на отвлеченную, казалось бы, тему.

В эпизоде с посольством Тевкелева мы имеем уникальную для истории XVIII века возможность увидеть не восстановленный историками сухой перечень событий, а живых людей. Дело в том, что когда Тень Тевкелев выезжал в Степь — даже на закате жизни, в больших чинах и большой власти — он всегда вел дневник, причем очень подробный. И вы даже не представляете — насколько ценный подарок историкам он этим делал.

Открою небольшой секрет: больше всего работа историка напоминает реставрацию. Процентов на восемьдесят историк — это реставратор. Восстанавливатель. Вся наша работа — это искать всюду крошки и кусочки информации. Брать по капле из чьих-то мимолетных заметок, сухих официальных отчетов, безудержного вранья, жалостливых объяснительных, грозных начальственных окриков, пересказов давних полузабых баек, искренних и оттого особенно лживых мемуаров, этих излияний слабеющего ума и прочая, прочая, прочая… Набирать эту гору мусора, держать в уме весь этот ворох, львиная доля которого не пригодится никогда, и каждый божий день катать эти кусочки в голове. Раскладывать этот бесконечный пасьянс, сопоставляя один обломочек с другим, и собирать, собирать, собирать из этого сора не имеющую границ мозаику.

Проблема не только в том, что собираемая мозаика бесконечна, она уходит за горизонт во все стороны, и мы сами зачастую не знаем, в каком направлении отправит нас завтра особо удачно сложившийся кусок. Нет, мы, естественно, знаем, кто еще из коллег бродит в окрестностях, «сидит на этой же теме», и, конечно же, внимательно следим за их публикациями, чтобы вовремя добавить собранные ими большие куски в собственную необъятную картину. Иногда происходят и случайные встречи, и на какой-то делянке мы вдруг сталкиваемся с коллегами, которых это ежедневное бродяжничество в прошлых веках завело сюда совсем от другой проблематики.

Но всегда есть одна проблема. Проклятая и не решаемая проблема историков — мозаика эта никогда не бывает полна. В ней всегда дырки, всюду проплешины, закрыть которые нельзя. И нам, описывая общую картину, приходится закрашивать эти белые пятна собственными домыслами, логичными предположениями, чем-то, что, на наш взгляд, там было. Или должно было быть.

Сложность в том, что обычно в этих дырках скрывается самое интересное, то, что невозможно обойти, рассказывая о прошлом. Например, Петр Первый не вел откровенных дневников и нам никогда не найти документа-исповеди, в котором бы он собственноручно написал: «Все свои реформы я затеял потому, что…». Никто, кроме него, не знает доподлинно, почему он «Россию поднял на дыбы», не знает и не узнает никогда. Это классическая «дырка», «проплешина», «белое пятно». Нам ее не заполнить, можно только «закрашивать» эту дырку, то есть предполагать и спорить о том, чьи предположения лучше.

Одной из самых обидных дырок, заполнять которую практически нечем, является психология тогдашних людей, их, грубо говоря, оживление. Мы более-менее знаем, ЧТО они делали, но ПОЧЕМУ они это делали, мы (по крайней мере, в истории XVIII века) можем только предполагать. И непреходящая ценность полевого дневника Тевкелева именно в том, что Тень пересказывал все происходящее с ним очень подробно, не ленясь фиксировать не только события, но и разговоры и диалоги. И постепенно, стоит лишь приноровиться к языку XVIII века, с этих страниц под масками исторических персонажей проступают живые люди — с их сомненьями и враньем, долгим наблюдением за чужаком, спонтанными откровениями с ним же, страхом за собственную шкуру и преодолением этого страха, жадностью, завистью и тут же благородными порывами и столь редким во все времена человеческим умением подставить себя под удар «за други своя».

По сути, дневник Тевкелева — это готовая повесть, которую мне очень бы хотелось пересказать подробно, но придется ограничиться в лучшем случае объемом большого рассказа. Но пересказать придется, просто потому, что этот дневник, по большому счету, и есть вся имеющаяся у человечества информация о начале присоединения казахов к России, никаких других источников просто не существует. Поэтому не удивляйтесь столь редкому для исторических описаний изрядному психологизму действий персонажей — это не выдумки историка, это сбереженная временем правда одного из действующих лиц.[100]

Вот теперь, наконец, продолжим рассказ о приключениях нашего героя.

Посольство Тевкелева началось… Началось странно. Пожалуй, именно это слово уместнее всего.

Нет, поначалу как раз все было как обычно. В двух верстах от лагеря русского посланника встретили, заселили в юрту, поставленную — для почета — неподалеку от ханской. Взяли в ханский табун для сохранения всю посольскую живность: 200 лошадей и 12 верблюдов. И даже в почти мгновенном появлении в юрте у Тевкелева русского пленника (Яков, Прокофьев сын, прозванием Волдырь, уроженец Яицкого городка, служивый казак, в 1731 году в июне послан с Яика с письмами на Самару, не доезжая, полонен, жил в Киргис-кайсацкой орде у киргисца Конака) не было ничего необычного — к кому еще бежать русским пленным, как не к русскому посланнику?

Странности начались чуть позже — когда Тевкелев обнаружил, что к его юрте приставлен караул, а встретиться с ханом нет никакой возможности — караул и приставлен был для того, чтобы исключить всякое их общение до оглашения гостем грамоты русского Белого царя. Слава богу, караул был не очень строгий (тогдашние казахи и дисциплина — вещи, если и не взаимоисключающие, то плохо сочетающиеся) и прибывшие с Тевкелевым башкиры свободно сновали туда-сюда. Опытную Тень не надо было учить оперативной работе, и вскоре двое самых толковых башкир, Таймас-батыр и Кидряс, были отправлены к хану. Вскоре Кидряс вернулся и передал на словах от хана следующее: встретиться надо обязательно, без этого все пропало, поэтому пусть русский посланник переоденется в «худое платье кайсацкое», выберется из юрты и придет в тайное месте в степи, Кидряс отведет.

Пришлось нашему герою снимать мундир с блестящими пуговицами и облачаться в засаленный халат и драный малахай. Через караул прошли без сучка без задоринки, благо руки работу помнят. Через несколько часов переводчик, оставив с лошадьми верных Таймаса и Кидряса, уже стоял лицом к лицу с явно встревоженным ханом.

Купюра в 50 тенге с изображением Абулхаир-хана. Ныне изъята из оборота.

Встревоженным настолько, что — небывалое для Степи дело — Абулхаир обошелся без долгих приветствий, расспросов и предисловий, а сразу перешел к делу. И честно признался, что полученное в Петербурге прошение о вступлении казахов в русское подданство — никакая не общая воля степного народа, а филькина грамота. Прошение он написал сам, не поставив в известность не только всю казахскую верхушку, но даже многих из своего ближайшего окружения. Поэтому прибытие русского посланника для приведения их под руку Белого царя стало для казахов громом с ясного неба. Теперь народ ропщет, люди взвинчены и злы, и последствия могут самыми неприятными.

— Что значит «самыми неприятными»? — отбросив политесы, напрямую спросил ошарашенный Тевкелев.

— После общего курултая[101] тебя убьют точно. Меня — скорее всего, — честно ответил хан.

— Зачем ты это сделал? — только и мог спросить Тевкелев. И его можно понять. Бог с ним, с посольством в Петербург, но ведь когда русский посланник уже был в Уфе, Абулхаир-хан прислал ему еще одно письмо, где не только подтверждал, что все казахи только и мечтают о российском подданстве, но и заверял, что ханы Бухары и Хивы, правители Ташкента и Туркестана — все они признают власть Абулхаира и, как и он, очень хотят податься под руку русской императрицы. А на деле, как выяснилось, хан не может контролировать даже старшин своего жуза.

Хан помолчал, обдумывая, а потом сказал, что расскажет гостю, как на духу, всю правду о том, для чего он все это затеял. Потому что казахов бьют все. Все вокруг. Из Ташкента, Туркестана и Сайрама джунгары их выбили, в плен к ойратам попали жена и мачеха Абулхаир-хана, а ему, чингизиду, привыкшему сидеть на троне, пришлось бежать из богатых городов сюда, в дальние степи. Но и здесь нет ему покоя — идет непрекращающаяся война с калмыками, башкирами и бухарцами. И если с Бухарой и Хивой мирные переговоры уже идут, и, вполне возможно, закончатся успешно, то с калмыками и башкирами договориться никак не удается. А лучший способ обезопасить себя с севера и запада — это стать, как тамошние обитатели, российскими подданными. Ну и последний резон — когда калмыкам и башкирам не хватает сил победить врагов, императрица шлет им военную помощь. А военная помощь — это то, что казахам сейчас важнее всего.

— Я не о том, — переспросил Тевкелев. — меня интересует, зачем ты врал, присылая прошение не от себя, а от имени всех казахов?

После этого вопроса Абулхаир-хан молчал особенно долго. А потом с кривой горькой усмешкой спросил:

— А если бы я написал ей правду: мол, я, Абулхаир-хан, битый всеми и выгнанный отовсюду; никого, кроме себя, не представляющий, хочу принять твое подданство — послала бы Белая Императрица посольство ко мне или просто выбросила бы ту бумажку?

Теперь нечего ответить было Тевкелеву. И после паузы переводчик задал своему невольному сотоварищу по безвыходной ситуации главный вопрос:

— И что нам теперь делать?

Как ни странно, после этого вопроса хан оживился, и быстро затараторил, что он все уже продумал. Надо просто действовать не в лоб, а с умом, не тупо требовать от казахов присяги, а работать исподволь, хитростью, «понеже-де Киргис-кайсацкая орда люди дикия, вдруг их в путь наставить невозможно, так надобно с ними поступать как уменьем ловят диких зверей».

Смысл ханского предложения сводился к тому, что надо коррумпировать казахскую верхушку, умилостивить их богатыми дарами, «чтоб они тем умяхчились. А ежели-де знатные старшина на то склонятца, и киргис-кайсацкие народы от старшин отстать не могут. И многократно тем он, Абулхаир-хан, ему, Тевкелеву, подтверждал, чтоб всеконечно он, Тевкелев, их, старшин, дарил».

В общем, знакомая нам уже мизансцена под названием «те же и бакшиш».

На том, собственно, и закончилась первая встреча растерявшего свою удачу казахского хана и посланника великой империи в драном малахае и засаленом халате с торчащими кусками ваты.

Глава 23

Прием незваного гостя

А на обратном пути выяснилось, что недовольные решением хана казахи не шутят. Тевкелева до юрты вел Таймас-батыр, а Кидряс отправился сопроводить до кибитки хана — Абулхаир, не верящий уже никому, чтобы сохранить секрет, не взял на встречу ни единого человека. Тевкелев с Таймасом вернулись благополучно, а вот Кидряса поймали у самой ханской ставки. На счастье — не в компании с ханом, а тогда, когда он, попрощавшись с Абулхаиром, собирался возвращался к Тевкелеву.

Караульщики били Кидряса страшно, смертным боем и требовали, чтобы он признался — не на встречу ли с Тевкелевым водил он хана? Наутро ситуация повторилась уже в присутствии знатных старшин, обещавших забить башкирца до смерти — и это были не пустые угрозы. Но российский подданный Кидряс Малакаев ни в чем не сознавался, и лишь твердил, что крутился не возле ханской юрты, а возле ханской кухни в надежде разжиться свежесваренным мясом, а встречались ли хан с Тевкелевым — про то он знать не знает и ведать не ведает.

В итоге, так ничего и не добившись, Кидряса к Тевкелеву принесли на кошме — стоять на ногах он уже не мог.

Тем и закончились первые сутки пребывания высокого русского посольства в казахской степи.

Хотя нет — тем же утром, когда трещали под сапогами кидрясовы кости, Абулхаир-хан прислал к Мамбету Тевкелеву своего человечка с наказом как можно быстрее передать хану всяких товаров на подарки — подкупать старшин. Но Тевкелев, прекрасно понимая, что как только он расстанется с выделенными ему казной богатствами, жизнь его не будет стоить и полушки, отослал человечка обратно порожняком, заявив, что все подарки будут только после того, как хан примет присягу.

Человечек с невиданной быстротой бумерангом вернулся обратно, принеся на словах новое послание хана, состоящее в основном из восклицательных знаков. Дескать, какая присяга!!! Бакшиш давай!!! Сегодня!!! А если сегодня ничего на подкуп не будет, «то-де как ему, Абулхаир-хану, так и переводчику Тевкелеву будет великой страх».

Растерянный Тевкелев, так толком и не понимая — разводят его, или ситуация и впрямь отчаянная, несколько снизил планку, заявив, что царское жалование хану он может вручить только после передачи царской грамоты. Не успел человечек исчезнуть, как у дверей тевкелевского жилища нарисовалась делегация казахских старшин с сообщением о том, что переводчик Тевкелев приглашается на аудиенцию к хану для вручения царской грамоты.

В общем, все было как в старой казахской песенке. Казахи, как и любой нормальный народ, лучше всего смеются не над соседями, а над собственными недостатками. Вот и сочинили песенку. Исполняется под домбру на одной ноте:

Орден дай, орден дай,

Орден нету — дай медаль!

Медаль дай, медаль дай,

Медаль нету — верблюд дай!

Верблюд дай, верблюд дай,

Верблюд нету — коня дай!

Ну и так далее, по нисходящей, до «чапан дай», «арак (водка) дай» и «айран (кислое молоко) дай». В общем, не мытьем так катаньем, главное — вытянуть.

Услышав про официальное вручение верительных грамот, Тевкелев, как положено, при полном параде, во главе представительной российской делегации из двух геодезистов и семи знатных башкир явился к хану с грамотой и царскими подарками. Там он в торжественной (со стороны русских) обстановке зачитал царское послание, сказал приличествующую случаю прочувствованную официальную речь, и с поклоном преподнес грамоту и царские дары.

Вместо ответных речей высокого гостя попросили покинуть помещение и удалиться к себе. Несколько ошарашенный подобным приемом Тевкелев отбыл, а через несколько часов вернулся и оставленный им для наблюдения башкир и доложил, что все дары казахи снесли в одну кучу, и «начали между собою делить с великим криком и дракою, и бились плетьми и саблями до крови».

Да, почтенный читатель, нравы в Казахской орде в те времена были самыми непринужденными, и пресловутая Запорожская сечь показалась бы на фоне казахской вольницы прусской казармой, пронизанной жесточайшей дисциплиной.

Но гораздо хуже дикой вольницы было другое — соглядатай-башкир подтвердил, что во время дележки казахи, не скрываясь, призывали друг друга «чтоб Тевкелева убить досмерти, а пожиток ево себе пограбить и людей разобрать по себе».

Уяснив, что каша варится — горче некуда, Тевкелев созвал совет. Он прекрасно понимал, что имеющихся у него ресурсов никак не хватит на то, чтобы подкупить всю казахскую старшину, и решил работать точечно, коррумпируя самых нужных и авторитетных людей — ничего другого просто не оставалось. Проблема была в том, что внутриказахский расклад сил был ему практически неведом, и к кому идти с подношениями — он понятия не имел. На счастье, набирая себе свиту, Тевкелев по старой привычке разведчика отобрал среди башкир не самых знатных, а самых знающих. Тех, кто постоянно вел дела с казахами и частенько наезжал в их кочевья.

Их-то русский посланник и вызвал к себе на совет — Алдарбая Исекеева, уже знакомого нам Таймаса Шаимова, Косемиша Бекходжина, Оразая Обозинова, Шиму-батыра Калтычакова, и Отжаша Разманкулова, Ака-муллу. Доплелся до юрты и оклемавшийся немного Кидряс.

Объяснять ситуацию долго не пришлось — башкиры и сами все прекрасно понимали: и в какой заднице оказалось русское посольство, и что отсидеться не удастся, все они в одной лодке — и посол, и геодезисты, и драгуны, и казаки, и башкиры. По большому счету, решить надо было только одно — с кого начать? Кого послушают эти дикие люди, чье слово весит в Степи больше всего?

И все присутствующие, не сговариваясь, назвали одно и то же имя.

Букенбай-батыр.

Да, Букенбай-батыр, — подтвердили все башкирцы. — Букенбай, и зять его Есет-батыр, и двоюродный брат его Худай-Назар-мурза. Их надо дарить и умилостивить в первую очередь, потому что если эти трое нам не помогут… «Буде же на то не склонятца, то инаго способу башкиры сыскать не могут, и едва от смерти спастися могут ли».

Тогда же Тевкелев отправил человека к хану с сообщением о том, что его намерены убить, и попросил хана унять старшин и пресечь эти недостойные по отношению к послу намерения. Отправил, уже приблизительно понимая, что услышит в ответ. Предчувствия его не обманули — Абулхаир в ответ сообщил, что помочь ничем не может, потому как сам находится в отчаянном положении. А посоветовать Тевкелеву он может только одно — попытаться успеть до курултая найти Букенбая-батыра и попробовать заручиться его поддержкой. Если не спасет Букенбай, значит никто уже не спасет.

Да что же это за Букенбай такой? — так, наверное, думал Тевкелев, отправляя на поиски Таймаса, приятельствующего с таинственным батыром еще с тех давних времен, когда ездил к казахам во главе башкирского посольства. Не буду вас интриговать — пора уже познакомить читателей с новым героем нашего рассказа.

Глава 24

Степной рыцарь

Знакомьтесь: Букенбай Караулы из рода табын, известный казахский батыр. Слово «батыр» нам всем прекрасно знакомо, в славянских языках оно звучит как «богатырь». Батыры-богатыри, как мы все знаем, это лучшие воины: самые сильные, самые ловкие, самые храбрые, самые умелые, при этом частенько выбившиеся из самых низов.

Букенбай Караулы. Современное изображение, то есть придуманное от начала до конца.

Но есть небольшая разница. Если для русских «богатырь» — это нечто давнее, отжившее, былинное, то у казахов ситуация была прямо противоположной. Годы войны с Джунгарией — это золотой век казахского батырства, пик этого института, именно тогда жили и воевали самые знаменитые казахские батыры. Легенда русской Большой Игры Чокан Валиханов позже назовет это время «рыцарской эпохой» и трудно подобрать лучшее сравнение. Это и впрямь были времена своеобразного «Круглого стола» в казахской степи, и внушавшие ужас врагам имена тогдашних степных ланцелотов и персивалей до сих пор назубок знают все казахи.

Оно и неудивительно. И до и после батыры были прежде всего «рыцарями барымты», и только эти злосчастные, в общем-то, для казахов годы потребовали от батыров нечто большего — встать грудью не только за себя и за свой род, а подняться на защиту всего народа.

Что? Что такое барымта? Ну, это совсем просто. Тогдашние казахи — это народ воинов. Но чаще всего и продолжительней всего казахи воевали между собой — барымта иногда не прекращалась столетиями. Грубо говоря, барымта — это насильственный захват чужого скота, имущества и, собственно, хозяев имущества. От тривиального разбоя барымту отличает то, что обычно посредством ее сводились счеты не между людьми, а между родами. Допустим, один кочевник обидел другого кочевника — невесту украл, брата зарезал или просто лошадей себе отогнал. Попытки решить дело миром ни к чему не привели — суд биев признал его виновным, постановил возместить ущерб, но он ничего возмещать и не думает, сидит у себя в ауле и смеется. Тогда обиженный собирал всех родичей на барымту и большим отрядом шел и забирал силой всю сумму иска, попутно прихватывая и вообще все, что было, включая ясырь — невольников. От обычного набега барымта отличалась своей демонстративностью — в путь отравлялись обязательно при свете дня и открыто объявляли этот набег барымтой. Барымтовать, как правило, отправлялись все взрослые мужчины рода, отказаться от участия в барымте значило признать себя трусом и навеки загубить свое доброе имя.

Потом, естественно, ограбленный род собирался на ответную барымту и процесс становился бесконечным. Самые ловкие и бесстрашные барымтачи и назывались народом «батырами», они быстро приобретали авторитет, власть и влияние в своем роду, а заодно и богатство. Ведь барымта стала не только вечным проклятием казахской экономики, но и немаловажной статьей дохода, даже поговорка появилась: «Кто боится барымты, тот не будет скотоводом».

Естественно, в таких условиях сложно было стать батыром «общенационального», так сказать, значения. В своем-то роду он, естественно, считался батыром, но стоило отъехать в другой род, как сразу начиналось: «Кто? Он батыр? Да он конокрад! Вот у нас батыр так батыр!!!». И лишь когда встал вопрос о выживании казахов как этноса, в многочисленных битвах с джунгарами родились «общеказахские» батыры, почитаемые всем народом и частенько становившиеся во главе всеобщего ополчения.

Одним из таких всеми почитаемых батыров и был Букенбай Караулы из рода табын. Я вовсе не случайно все время подчеркиваю его происхождение, «из рода табын» — это важно.

Во-первых, потому, что батыров по имени Букенбай в тот золотой век степного рыцарства было как минимум трое (кроме нашего, славились еще Букенбай Буркуткаулы из рода шакшак племени аргын и Букенбай Акшиулы из рода канжигалы племени аргын), все они жили в одно и то же время и их, естественно, путали, путают и будут путать.

Во-вторых, у кочевых народов, возникших на обломках империи Чингисхана, есть «сквозные» роды, существующие в нескольких этносах. Найманы, к примеру, известны в составе казахов, монголов, каракалпаков, киргизов, алтайцев, ногайцев, узбеков, цонголов и западных бурят. Род «табын» не является в этом смысле исключением — до сих пор есть казахские табыны и башкирские табыны. Как вы уже наверное догадались, именно к башкирскому роду «табын» и принадлежал отправившийся на поиски Букенбая русский подданный Таймас Шаимов. Оба табыны, оба батыры — ну как им было не подружиться?

Табыны, кстати, всегда славились воинской отвагой и дали России немало героев, как в давнем, так и недавнем прошлом. Так, из казахских табынов происходила, к примеру, Алия Молдагулова — погибшая на фронте девушка-снайпер, Герой Советского Союза, лично уничтожившая 78 фашистских солдат и офицеров, памятники которой стоят в шести городах бывшей большой страны. А башкирские табыны дали стране, к примеру, генерала Минигали Шаймуратова, одного из известнейших персонажей советского периода Большой Игры. Бывшего матроса и буденовца, самостоятельно изучившего английский, китайский, татарский, уйгурский и казахский языки, долгие годы работавшего «на земле» в Турции и Китае, и геройски погибшего в рукопашной во время рейда по тылам противника, который совершала возглавляемая им 112-я башкирская кавалерийская дивизия.

Но я отвлекся. Третья причина, по которой я акцентирую внимание на происхождении Букенбая заключается в том, что табын — это пусть и славный, но не совсем знатный и влиятельный род. Скорее уж наоборот. А это в те времена было более чем важно. Вспомнив ту же барымту — огромное значение имела элементарная численность рода. Простая арифметика войны — если малочисленный род живет в окружении многолюдных, то просто из-за количества выставляемых ими и нами бойцов, соседи в условиях непрекращающейся барымты скоро разграбят его до нитки. Умные ханы это понимали, потому и проводили периодически политику укрупнения колхозов, пардон, родов.

Так вот, род «табын» укрупнили буквально за несколько десятилетий до посольства Тевкелева, и сделал это предшественник Абулхаира, великий хан Тауке. Он свел рода табын, тама, кердеры, кереит, телеу, рамадан и жагалбайлы в единый племенной союз, который так и назвали: «жетыру», то есть «семь родов».

Это важно для характеристики человека, который начал свой жизненный путь, родившись «кара-суйек» («черной костью», то есть незнатным человеком) в маленьком и незначительном роде. И это среди казахов, у которых до сих пор в ходу пословица: «Если у кочерги длинная ручка — она не обжигает пальцы, если у тебя много родичей — люди не тронут тебя».

Итак, знаменитый батыр Букенбай Караулы из рода табын родился в каком-то году последней трети XVII века где-то в районе озера Арал. С юных лет он активно включился в войну с джунгарами, одержимый местью за погибших в битвах с ойратами четверых старших братьев. Очень быстро заработал огромный авторитет безоглядным бесстрашием, отменным воинским умением и, главное, недюжинным умом. Еще юношей получил звание «батыр», приблизительно в начале XVIII века избран бием (старшиной) рода табын Младшего жуза. Как глава табынов, в 1710 году участвовал в знаменитом курултае Младшего и Среднего жузов в Приаральских Каракумах, после которого приобрел всеказахскую известность своим невероятным по силе выступлением, в котором призывал объединить разрозненные отряды ополчения в единый кулак для отпора джунгарам. Именно на том курултае Абулхаира избрали ханом, а известный «полевой командир» Букенбай был выбран главнокомандующим единого общеказахского ополчения. В течение следующих двух десятилетий практически непрерывно воевал с джунгарами «в первых огнях и выездах», командуя крупными воинскими соединениями. В 1726 году ходил вместе с ханами Абулхаиром и Семеке против волжских калмыков, а затем более года провел в ставке правителя Калмыцкого ханства Цэрэн Дондука в качестве заложника невозобновления боевых действий. На его кандидатуре настоял сам калмыцкий хан, зная — потерять Букенбая казахи никогда не рискнут.

Ко времени появления в степи Тевкелева Букенбай, формально оставаясь лишь главой табынов, фактически контролировал через друзей и родственников весь «жетыру» — к примеру, его племянник, вышеупомянутый Есет-батыр, сам рыцарь далеко не из последних, был главой рода «тама». А жетыру — это практически треть Малого Жуза, более семи тысяч семей, то есть при необходимости Букенбай мог выставить не меньше десяти тысяч сабель.

Думаю, теперь понятно, почему нашего переводчика все отправляли к Букенбаю? И вот этот человек переступил порог гостевой юрты, в которой поселили русского посланника.

Глава 25

Разговор глаза в глаза

Тевкелев, понимая, что ставка — «ва-банк», и от этой встречи зависит гораздо больше, чем просто успех посольства, отослал из юрты всех, даже верного Таймаса. И по старой привычке разведчика внимательно изучал гостя. Огромный, как медведь, с седой головой, Букенбай, несмотря на возраст и телосложение, двигался с вкрадчивой грацией кота. Не надо было быть воином, чтобы понимать, насколько страшным противником он будет в поединке.

Букенбай легко сел на кошму, благодарно кивнув, принял пиалу с чаем и, так и не сказав ни слова кроме «Ассалам алейкум», выжидательно посмотрел на хозяина — зачем, мол, звал?

Да, это человек принципиально иного типа, нежели Абулхаир-хан. Властитель Малого жуза тоже был кем угодно, только не дураком или трусом, свою отвагу хан доказывал много раз и звание батыра в своем титуле Абулхаир носил по праву. Но при этом Абулхаир оставался очень шумным, многословным, предельно хитрым, и, как бы сейчас сказали, «скользким» человеком — одно, знаете ли, другому не мешает. Букенбай же…

Первое слово, которое приходило на ум при взгляде на него — «матерый». Очень немногословный, испещренный шрамами ветеран с умными глазами. Воин до мозга костей, но воин, привыкший отвечать за многие тысячи бойцов. Знающий цену человеческой жизни, но с легкостью отправляющий на смерть сотни, чтобы спасти тысячи. Видевший в этой жизни все, и, в отличие от многих, сделавший из увиденного выводы. Лучший в мире друг, самый страшный враг и очень, очень опасный человек.

Тевкелев к этому моменту тоже давно не был зеленым юнцом и прошел через многое, поэтому прекрасно понимал, что от того, что он сейчас скажет, зависит не карьера, а жизнь. И знал первое и главное условие этого разговора — с такими, как Букенбай, играют только с открытыми картами, говорят начистоту.

Тевкелев, очень волнуясь и спотыкаясь от волнения на казахских диалектных словах, начал речь. Начал с самого главного для него в тот момент:

— Меня хотят убить.

Убить нечестно и несправедливо. Ибо приехал я сюда не своей волей, а был послан своей императрицей. И не по хотению Белой Царицы, а по просьбе Абулхаир-хана. По его просьбе, а не затем, чтобы насильно загнать казахов в подданство. Никто вас не неволит, если произошла ошибка, и вы не хотите быть русскими подданными — просто отпустите меня.

Я далеко не самый главный в России человек, и, убив меня, никакого ущерба вы России не нанесете. А вот гнев России вызвать можете, и вы даже не представляете, какого медведя разбудите этим поступком. Не обижайся, но не надо будет даже русских войск — хватит и одних калмыков и башкир. Сейчас они воюют с казахами своей волей, в охотку, но вам и это тяжело. А что будет, если их прямо отправят на вас? Да еще и помогут? А ведь кровь моя, кровь посла великой империи не останется неотомщенной…

И здесь гость впервые открыл рот:

— За Бековича так никто и не ответил, — не отрывая взгляда, уронил он, и, замолчав, продолжил сверлить глазами хозяина.

Это было туше. Тевкелеву ли не знать — сколько в Азии стоит репутация. Высокие господа в Петербурге просто не понимали, что в Азии все всегда всё обо всех знают. И помнят — иногда столетиями. Это правда — когда уже во второй половине XIX века русские линейные батальоны двинулись на Хиву, ее жители даже не задавались вопросом — за что? И так всем понятно, что орысы мстят за Бековича, злодейски убитого полтора века назад. Господам в напудренных париках, фланирующим по петербургским паркетам, просто неведомо — насколько упали акции России в Степи, когда злодейство хивинцев так и осталось неотомщенным.

Но Тевкелев в такие игры играл не первый год, поэтому, к удивлению гостя, не смутился, а усмехнулся.

— Верно говоришь — не ответил. И тому были причины. Сначала причина называлась «Шведская война», где каждый солдат был на счету. И мы победили. Потом был Персидский поход, и не мне тебе рассказывать, что такое маленькая Хива, а что — Великий Иран. И мы победили. А по возвращении из похода наш великий царь Петр волею Аллаха ушел в лучший мир. Потом у нас был долгий период Смуты и опять-таки, ты лучше меня знаешь, удобно ли во время раздоров проводить военные кампании. Но теперь Россия оправилась и встала на ноги.

— Стоит ли вам сейчас проверять ее терпение еще раз? — вкрадчиво поинтересовался посол. — Сам знаешь, одну обиду могут и снести, но если докучать кому-то постоянно — даже самый робкий человек достает саблю. Ведь Хива далеко, а вы — близко, под боком.

— И потом, заметь, — продолжил Тевкелев, — когда в 1726 году хивинский хан прислал послов мириться[102] — их кто-нибудь тронул? Нет, их приняли и невредимыми отправили обратно. А знаешь, почему? Потому, что во всем мире нет таких неправедных стран, где бы за обиду спрашивали с послов. Если нам надо отомстить — мы идем и воюем, а не убиваем послов. У всех у нас, тюрков, где бы мы ни жили — в России, в Степи, в городах Турана или на Босфоре, есть пословица: «Послов не рубят, не секут». То есть — не убивают, и не позорят. Они не сами пришли, а волею своих владык, надеясь на порядочность хозяев. Поэтому сам суди, своим умом, почтенный Букенбай, как тебе лучше поступить. Если поможешь мне — у тебя будет возможность узнать, сколь велика может быть милость Белой Царицы. Подумай сам, что лучше — за доброе дело получить доброе вознаграждение или за совершенное зло ожидать ответного зла?

Тевкелев замолчал, зная, что такие как Букенбай не любят долгих разговоров. Пауза все тянулась и тянулась. Гость вертел в руках пустую пиалу, казавшуюся совсем крошечной в его огромной лапище, и явно что-то взвешивал, по-прежнему неотрывно глядя на хозяина. Потом, решившись, он поставил пиалку на низкий столик, накрыл ее ладонью, показывая, что угощение закончено, и легко, не касаясь руками пола, поднялся.

— Я помогу тебе, человек Белого Царя, — уронил он и повернулся к выходу.

— Погоди! — остановил его Тевкелев. — Милость Белой Царицы когда еще будет, а пока, прошу, прими от меня эти ничтожные дары.

И он жестом указал на груду товаров, еле поместившуюся в юрте. Переводчик, понимая, что не время экономить, не поскупился и выложил товаров на 500 рублей, огромную по тем временам сумму, пятую часть всего того, что было у посольства. Всем одаренным казахским старшинам вместе взятым не досталось и половины этой суммы.

Гость лишь скользнул по груде вещей взглядом, мгновенно оценив щедрость хозяина — человеку, взявшему в жизни горы добычи, это не составило никакого труда. А потом опять разверз свои как будто сросшиеся уста и сказал неслыханную, невозможную для казаха фразу:

— Я не возьму.

И, глядя на вытянувшееся лицо Тевкелева, неохотно пояснил — чтобы не обидеть хозяина:

— Я помогу тебе, человек Белого Царя. Но не за деньги. Никогда в своей жизни я не служил никому за деньги. Я уже сед — не стоит начинать. Увидимся.

И он повернулся, этот странный человек, и вышел.

Оставив Тевкелева в полном замешательстве, глубоком внутреннем раздрае и на грани истерики. Свое тогдашнее состояние он честно описал в дневнике:

«Однако переводчик Тевкелев остался быть в сумнении, не уповая на то Букенбая-батыря обнадеживание, что все киргисцы ненасытным оком, что ни увидят, желали б захватить, а он из всех один на то не склонился и не пожелал, и не имеет ли каковой льсти и обману, и до времяни решил обходиться Тевкелев с ним политикою».

Глава 26

Курултай

К грядущему курултаю Тевкелев готовился загодя, деловито и обстоятельно — как к собственным похоронам. На следующий день после свидания с Букенбаем российский посланник уполовинил свой конвой. В Уфу, вроде как с посланием к губернатору, ушла ровно половина сопровождавших его лиц: пять человек дворян, пять человек казаков, да сотня башкир. С ними в дальний путь отправился и приблудившийся в первый день «казахский пленник», яицкий казак Яков Болдырь. Тевкелев с оставшимся конвоем вышел в степь проводить отбывающих, и долго стоял, молча глядя вслед уходившему в Россию каравану. Потом вернулся в свою гостевую юрту и записал в полевом дневнике резоны своего странного на первый взгляд поступка: «Дабы не все погибли».

И едва он положил перо, как полог юрты откинулся, и к российскому послу вошел незваный и нежданный гость — странный батыр Букенбай.

Поздоровавшись, гость молча опустился на корпача — тонкий матрасик. Жестом пресек попытку хозяина распорядится насчет чая, и опять испытывающе вперился глазами в Тевкелева. И по обыкновению своему лишь после паузы произнес фразу, которую русский посол ждал очень давно и боялся больше всего на свете:

— Все уже прибыли. Курултай будет завтра, татарин.

Обреченно выдохнувший Тевкелев открыл было рот, но Букенбай-батыр вновь жестом остановил его:

— Погоди, потом скажешь. Слушай меня внимательно, татарин. У меня нет для тебя добрых вестей. Я не знаю, что будет на курултае и чем он закончится. Скорее всего — ничем хорошим, народ очень сильно зол на Абулхаира и на тебя. Но ты не бойся, человек Белого царя — убить тебя я не дам. Больше ничего обещать не могу, а убить не позволю — на это моей силы хватит. Так что не бойся, татарин. Что бы там ни случилось — не бойся. Они страх почуют и тогда всей стаей на тебя кинутся. После этого мне будет гораздо труднее тебя отбить. Это все, что я хотел сообщить. Теперь, если тебе есть что сказать — говори.

После этой невиданно длинной для Букенбая речи у российского посланника сдали нервы, и все, что произошло дальше, он еще много лет вспоминал со стыдом. Первый и последний раз за эту экспедицию он сорвался и позволил себе проявить слабость. Выпустил свою неуверенность и страх наружу и облек их в слова. Излился этому странному малознакомому казаху, можно сказать — выплакался.

— Есть ли мне что сказать? Да, Букенбай, мне есть что сказать. Я первый раз в жизни не знаю, что мне делать. Поверь мне, казах, я давно уже не безусый юнец и кое-что в своей жизни видел. Всякое было, и со смертью я встречался не раз, иногда видел ее совсем рядом, в двух шагах. А сейчас — признаюсь только тебе — мне страшно. Страшно, потому что я не понимаю ни-че-го! Я не понимаю твой народ, Букенбай-батыр, я не понимаю, что такого ужасного я сделал, чтобы меня убивать. Не понимаю вашего отношения к людям, к гостям, наконец. Понимаешь? Страшна не опасность, вот это непонимание того, что происходит — вот что выбивает у меня почву из-под ног и делает меня слабым. Вот почему я ничего не могу делать. Я как будто повис в воздухе, и мне нужно хоть что-то, за что я смогу зацепиться. Повторюсь — я не понимаю твой народ. Аллах с ним, с уважением к послу, я знал куда еду, и не ожидал многого. Но с первого дня здесь все только и делают, что рвут меня на части, как козла на кокпаре,[103] и я не понимаю — есть ли здесь хоть один человек, которому я могу доверять. Ты единственный из встреченных мной, кто похож на нормального человека, и именно поэтому тебе я не доверяю больше всего.

Тевкелев шумно вдохнул и замолчал. А потом взглянул прямо в глаза этому странному батыру и продолжил:

— Букенбай, ты можешь дать присягу на верность Белому Царю? Не завтра на курултае, а здесь, сейчас? Чтобы мое сердце успокоилось, чтобы я знал, что завтра на этом вашем собрании я смогу опереться хотя бы на одного человека? Чтобы завтра я пошел туда без страха, как подобает мужчине. Пошел с гордо поднятой головой, а не с трясущимися коленками.

В воздухе повисло звенящее молчание, и Тевкелев чувствовал, как с каждым ударом сердца что-то внутри него натягивается все сильнее и сильнее — и скоро лопнет. А Букенбай-батыр, эта совершенная машина для убийства, вдруг улыбнулся. Улыбнулся первый раз — и какой-то удивительно солнечной, абсолютно детской улыбкой.

Так и не сказав ни слова, он кошачьим движением подсел поближе, и ободряюще стиснул русского переводчика за плечо. После чего пододвинул к себе лежащий на отдельном столике Коран, с которым Тевкелев не расставался никогда, прижал священную книгу к своей бычьей голове и, глядя переводчику прямо в глаза, начал: «Я, батыр Букенбай Караулы из рода табын, клянусь…».

Курултай, навсегда разделивший судьбу казахов на «до» и «после», состоялся 10 октября. Как и предсказывал Букенбай-батыр, казахские старшины накинулись на Тевкелева, как волки на отбившуюся от стада овцу.

«С великою яростию и гневом» требовали они от него ответа — зачем он приехал к ним. На что Тевкелев, очень спокойный, разве чуть бледнее обычного, ровным голосом ответил, что в Казахскую Орду прибыл он по велению великой императрицы всероссийской с грамотой к Абулхаир-хану и всему казахскому войску. А грамота та дана в ответ на прошение Абулхаир-хана, подтвержденное его посланцами, о принятии в подданство российское всех казахов.

После этого, естественно, все внимание переключилось на Абулхаир-хана. Мы — кричали казахи — просили тебя договориться лишь о мире с Россией, а о подданстве ни слова сказано не было! Почему же ты, не спросясь, в неволю нас записал? Ты, Абулхаир, не хуже нас знаешь, что с древних времен хан не вправе принимать никаких решений, не согласовав их на общем совете. И знаешь, чем карается подобное самовольство — смертью!

После запальчивых криков о смерти с места поднялся Абулхаир-хан. Я уже говорил, что глава Младшего Жуза никогда не был трусом, а сейчас, вне себя от гнева, он как никогда напоминал волка. Правда — волка, загнанного в угол. Волка, ощетинившего шерсть на загривке и ощерившего желтые клыки. Волка, которому оставалось только одно — прихватить за собой в лучший мир как можно больше врагов.

— Зачем?! — крикнул он, шутя перекрыв рокот толпы. — Зачем я это сделал?! Затем, что нет у вас хана! Нет! Вы называете меня ханом, но ханского во мне — только имя, только пустой, ничем не наполненный звук! Никакой власти над вами — а уж тем более власти ханской — у меня нет, и не было никогда! И живу я среди вас, как среди скотины.

Оскорбленная толпа взревела, но голос хана опять перекрыл крики.

— Да не шумите, я такой же скот, как и вы, говорю же — хан я только по названию. Только скотина, как вы знаете, живет по-разному. Если у лошади хороший хозяин, он ее бережет, от волков охраняет, кормит. Когда холодно — укрывает, когда испачкается — моет. А диких лошадей в степях, хозяина не имеющих, и люди бьют, и звери ловят. Вот так мы с вами и живем уже много лет. И мне такая жизнь обрыдла по самое горло. Все, кончилась терпежка, хочется свет в своей жизни увидеть, а не только мглу беспроглядную. И выбрал я лучший вариант из имеющихся, выбрал великого монарха, который и заботой свою скотину не оставляет, и ноги ей без дела не путает. Но вам, конечно, это не нравится — вам вообще все всегда не нравится. Даже когда вас режут — вы и тогда между собой договориться не можете. Поэтому делайте что хотите. Хотите убивать — убивайте. Лучше смерть от вас принять, чем жить этой скотской жизнью. Устал я. Все, кончилась для меня прежняя жизнь. А вы — делайте что хотите.

Абулхаир буквально выплюнул последние слова и резко опустился на подушки, показывая, что сказал все.

После этого опешившая и даже несколько напуганная ханской безоглядностью толпа вновь переключилась на Тевкелева.

— Мы не просили подданства! — кричали они. — Мы не хотим его, мы хотели только мир заключить! Зачем ты приехал? Высматривать, вынюхивать, а потом войска привести? Не будет этого, не выйдешь ты отсюда живым, понял?!

Мамбет Тевкелев понял, что наступил его черед, и медленно поднялся с места. «Не бойся, татарин, главное — не бойся» — словно заново услышал он вчерашние слова Букенбая, и неожиданно ему стало легко. Страх ушел, исчез, растворился в звенящем чистом воздухе степи, и русский посланник начал говорить.

«Говорить вопреки», как он позже записал в дневнике.

К сожалению, мы знаем эту речь только в кратком пересказе самого Тевкелева, хотя она, несомненно, заслуживает большего. Ведь именно после этой речи, переломившей ход курултая, и пошел по степи слух о Тевкелеве, как о «человеке сверхестественном». Так или иначе, несомненно одно — служилый русский мурза действительно был непревзойденным оратором, ведь эту речь вспоминали и через столетие. Поэтому мой пересказ ниже наверняка является лишь бледной тенью того, что было сказано тогда, в холодный день 10 октября 1731 года.

Впрочем, кое-что можно понять и по краткому конспекту в дневнике. Если речь Абулхаира была безоглядным криком обреченного, речью человека, смертельно уставшего бояться, договариваться и смиряться, то Тевкелев никого не обвинял и ни в чем не оправдывался.

Это была спокойная, уверенная речь человека, за спиной которого стоит огромная сила. Сила настолько неодолимая, что даже сейчас, когда жизнь его висела на волоске, самый проницательный человек ни уловил бы в его словах ни малейших следов страха. И, повторюсь, это было не мужество отчаяния, это была спокойная сила, настолько уверенная в себе, что не считала нужным выбирать выражений даже сейчас.

— Мира? — поинтересовался удивительный пришелец. — Вы сказали «мира»? Россия должна была заключить с вами, степными зверьми, мир? Мир заключают с равными, а кто вы такие по сравнению с Россией? Вы ее даже укусить не успеете перед тем, как вам свернут шею, словно слепым кутятам. Никакой опасности вы для великой России не представляете, и никакой нужды в вас она не имеет. А вот для вас не то что сама Россия, а даже маленькие ее части представляют опасность смертельную. Первая опасность — от калмыков, вторая — от башкирцев, третья — от сибирских городов, четвертая — от яицких казахов. Все они, каждый поодиночке, вас били, бьют, и будут бить всегда. Не желаете нашего подданства? Да ради Аллаха, было бы о чем жалеть! Живите в своей степи, деритесь с братьями из-за пастбищ, ешьте друг друга — нам-то что? А вот насчет мира вы погорячились. Мир с вами я заключить не смогу, даже если на коленях передо мной ползать будете и слезно о мире умолять. Не могу я такого бесславия России принести, не простят мне этого. Потому что мир Россия подписывает только с самыми сильными государствами на земле, да и то не со всеми. Я приехал сюда не о мире договариваться, а принимать от вас присягу на подданство. Подданство, которое не только вы, степные звери, но и многие самовластные цари, ханы и князья принять за честь считают. Подданство российское, чтобы вы знали, приняли царь грузинский, хан калмыцкий, хан мугальской, хан калтацкой, самовластные князья кабардинские, кумыцкие, терские, барагунские и аксайские. А вы тут устроили крик — принимать не желаем! Не желаете — не принимайте. Как говорят русские — «была бы честь предложена». А предложили вам именно честь. Хотите — принимайте, и тогда вы скоро поймете, почему властители не вам чета ее приняли и не жалеют об этом. Не хотите — я просто уеду обратно, ни о чем просить вас я не намерен.

— Но мира… — тут Тевкелев очень нехорошо улыбнулся, — мира не будет.

Свою речь русский посланник закончил в полной тишине. И тут, чутьем полководца угадав, что сейчас наилучший момент для того, чтобы нанести последний удар, с места поднялся Букенбай-батыр.

Вот этого не ожидал никто из собравшихся.

Седой богатырь, как всегда, был немногословен.

— Вы все меня знаете, и, думаю, среди вас не найдется никого, кто назовет меня трусом. Но чужой человек сказал правду. И ты, Абулхаир-хан, тоже сказал правду. Жить, как мы жили раньше — больше нельзя. Это было хорошее время, но оно закончилась. И сейчас нам нужно думать даже не о себе, а о детях. Какая у них будет жизнь и будет ли она вообще. Я, Букенбай-батыр из рода табын, говорю — я присягну Белому царю.

И не успели присутствующие закрыть рты, как прославленный воин повернулся к хану:

— Нечего время терять. Присягай первым, хан.

Никто не успел ни слова сказать, ни даже понять, что происходит. Почему курултай, собранный для того, чтобы покарать своевольного хана и русского соглядатая, вдруг закончился присягой русскому царю.

Первым на Коране присягнул Абулхаир-хан, вторым — Букенбай-батыр. А дальше процесс было не остановить. Исет-батыр, Худай-Назар-мурза и еще 27 знатных казахских старшин, присутствовавших на курултае — каждый из них подходил, давал присягу на Коране, после чего вставал рядом с ханом и Тевкелевым.

По законам жанра, конечно, все должно было закончиться нравственным переломом, всеобщей присягой и последующим братанием на веселом пиру. Но все происходящее приключилось не в кино, а в жизни, которая всегда немного сложнее.

Поэтому поток присягавших быстро сошел на нет, а большая часть присутствующих так и осталась на месте.

Две группы казахов, большая и меньшая, стояли друг против друга, положив руки на рукояти сабель. Но никто так и не решился первым обнажить оружие.

Этим безмолвным противостоянием и завершился навсегда оставшийся в истории курултай. Это была только первая, малая победа, но еще час назад Тевкелев и хан не могли мечтать и об этом.

И все присутствующие еще не знали, что на две части — «противную и верную партии», как их называл Тевкелев, — казахи разделились на много десятилетий вперед.

Глава 27

Год спустя

Мы расстались с Тевкелевым в октябре. Зябким октябрьским днем посланник великой Российской империи осторожно пробирался в тальник — почти как тогда, в день первой, тайной встречи с ханом Абулхаиром. Все так же нависало, казалось, над самой головой свинцово-темное октябрьское небо, все так с неба сыпалась мелкая противная водяная труха — хорошо хоть ветра не было. Все, как тогда. Вот только год был уже не 1731-й, а 1732-й. Больше года прошло с того памятного курултая, второй год уже Мамбет Тевкелев жил в казахской степи. Посольство его, как вы понимаете, немного затянулось, и конца этому нескончаемому официальному вояжу не было видно.

Прибрежный тальник качнулся, и оттуда выбрался Таймас. «Привел?» — вместо приветствия спросил Тевкелев. Башкир кивнул и, повернувшись, крикнул по-башкирски: «Выходи, все нормально!». Пока оба стояли в ожидании, а кто-то неведомый ломился через тальник как медведь, Таймас негромко поинтересовался у Тевкелева: «Все нормально прошло?». Посол, думая о своем, рассеяно отозвался: «Да. Вроде чисто ушел, охрана не заметила», — и в нетерпении буркнул — «Да где он у тебя?».

Как раз на этих словах на тропинку и выбрался незнакомый толстый казах.

Пока Тевкелев здоровался с новоприбывшим за руку, Таймас представил незнакомца, пояснив, что он из людей Букенбая, «житель Уфинского уезду киргизец для торгу своего Чавбарс Касболатов».

Последовал привычный для Азии обмен витиевато-вежливыми словесными конструкциями, но Тевкелев быстро свернул ритуальный диалог, перейдя к делу.

— Извини, Чавбарс, в Уфу тебе придется ехать. Опасно, но ничего не поделаешь, Букенбай тебе, наверное, уже объяснил — нам без тебя край.

— Да, я знаю. Я готов, хоть завтра выеду, — коротко отозвался купец. — Только…

Замявшись, он пояснил.

— Только в Уфе меня без письма никто слушать не станет. А письмо никак не провести — караулы везде стоят, сами ведь знаете, они сейчас только и думают, как бы вы, господин, не сбежали, или весточку не подали. А если письмо найдут — сами понимаете, что мне будет.

— Не переживай, не найдут, — впервые улыбнулся Тевкелев. — Ты принес то, что Таймас попросил?

— Да, конечно, но зачем… — и купец достал из-за пазухи то, что Тевкелев в дневнике назвал «книшка молитвенная, называемая «Деветь».

— А затем, — русский посол раскрыл молитвенник, — Видишь, два пустых листа? Вот на одном я и напишу письмо. Молитвенник никто проверять не будет, а даже если и откроют — я письмо напишу так же, как здесь, арабскими буквами, никто ничего и не заметит.

— А вдруг они прочтут, господин, и поймут, что это не молитва?

— Шутишь? — непритворно удивился Тевкелев. — Абулхаир читать не умеет, а ты про караульных.

Забегая вперед, сообщу, что так оно и случилось — при досмотре гонца молитвенник никакого интереса не вызвал и «оной Чавбарс, освободясь от них, противных кайсак, того ж числа с тою ведомостью в Уфу и поехал». Слабы были степные караульщики против профессиональной выучки русской Тени.

Но это случится назавтра, а пока Таймас и Тевкелев, выбравшись из тальника, распрощались с купцом по фамилии Хасбулатов и долго смотрели вслед своей единственной надежде. За год Таймас практически не изменился, разве что шрамов у батыра прибавилось, а вот Тевкелева кто-нибудь из его годичной давности знакомцев мог и не признать. От богатого степенного русского посланника с пышной свитой не осталось ничего. Ни богатства, ни степенности, ни свиты. Все наносное облетело шелухой за этот год, и нынче в казахских степях обретался только матерый полевой разведчик, у которого все имущество — на нем, да в заплечном мешке, а свиты — десяток отборных проверенных воинов-тамыров.[104]

Выглядел Тевкелев весьма непрезентабельно, и дело было даже не в том, что на встречу с агентом ему опять пришлось уходить тайком, обманув приставленных караульных. Просто за год русский посланник изрядно обносился. Впрочем, его люди выглядели еще хуже. Как объяснял недавно хану сам посол, «чем оных в пище и в протчем содержать, не имею; к тому ж оные и платьем ободралися. И ежели застанем зимнее время, то оные от холоду и голоду могут помереть».

Всех своих богатств Тевкелев лишился в те первые, самые страшные месяцы, последовавшие за памятным курултаем. Это время, приблизительно до декабря прошлого года, русский посол до сих пор вспоминал с ужасом. Вот тогда его рвали по настоящему — не как козла на кокпаре, а как волки рвут отбившегося от табуна жеребенка.

С одной стороны — обнищавший после потери южных городов Абулхаир-хан, которому не давали спать спокойно тевкевские богатства. Первый раз он прислал к Тевкелеву «за пожитками» наутро после того памятного собрания, но тогда — спасибо Букенбаю — удалось отговориться. Но вот когда седой батыр, тепло попрощавшись, уехал в свой улус, жадный хан взялся за Тевкелева всерьез и потребовал уже не каких-нибудь подарков, а всего. Отдать ему все — до копеечки, до последнего рулона ткани и крайней лисьей шкурки. И Тевкелев отдал — отдал почти все, утаив только мелкие крохи да остатки. Отдал, хотя верные башкиры и требовали драться насмерть за добро, без которого им в Степи если не смерть, то жалкая участь приживальщиков. Выслушал недвусмысленные угрозы хана — и отослал наутро товары с Таймасом, лишь покаявшись дневнику — слаб, мол, человек, да «животолюбив» до крайности.

Впрочем, отдал не столько из-за трусости, сколько потому, что видел немного дальше, чем простодушные степные рыцари-башкиры. Понимал, что хан — это даже не полбеды, а только ее четверть, а настоящая беда — это рыщущие вокруг казахи из «противной партии», жестоко обиженные и жаждущие мести. А вот от них его прикрыть, кроме хана, некому.

Впрочем, недолго хан был защитой. Враги кружили окрест как волки зимой — медленно сжимая кольцо. Покусывали пока по мелочам — каждую ночь в тот месяц у посла уводили 5–6 лошадей, и вскоре от табуна не осталось ничего — ни одной головы, ни конской, ни верблюжьей. Коней сохранили только некоторые башкиры, предусмотрительно оставившие своих личных лошадей в табунах у знакомых казахов.

Но Тевкелев, при всей своей рачительности, если не сказать — скуповатости, тогда практически не обращал на это внимание. Не о лошадях речь тогда шла, а о собственной жизни. Понятно было, что однажды враги станут вокруг него со всех сторон, а потом у кого-то сдадут нервы, и он бросится первым. И тогда вся стая спущенной тетивой ринется вперед в смертельном прыжке.

В конце октября, не вынеся этой игры на нервах, Тевкелев послал к черту всю дипломатию и деликатность, и отправил гонцов к Букенбаю, хотя тот кочевал довольно далеко — в трех днях пути. Просто больше обратиться ему было не к кому. А сам «в ожидании Букенбай-батыря срубил лесу и обклался вкруг, и сел в осаде».

Тевкелев часто вспоминал как все они — башкиры, геодезисты, казаки, дворяне, даже пара ушедших от казахов русских пленных — сидели тогда за чахлым бруствером: кто с ружьем, кто с луком. Сидели в ожидании последнего боя, который уравнивает все и всех. Куда-то исчезает все разное, отличавшее — нация, образ жизни, благородство происхождения и прочая субординация. Остаются только мужчины, ждущие вместе последней битвы.

Вот только богу молились — каждый своему.

Тевкелев помнил, как «видя над собою необходимую беду, призвал к себе геодезистов и всех дворян, конных казаков, солдат, и башкирцов, и собственных своих людей, и стал их увещевать, чтоб они поступили мужественно, исполняя волю Е. И. В. так, как надлежит верным подданным, и славу б оставить добрую Российской империи, и живым бы им в руки на мучение не отдаватца».

Помнил, как начались первые нападения, пока скорее не приступы, а разведка боем, но и мелкими группами «нападали так тяшко, больше быть невозможно». Самый серьезный штурм был 3 ноября, когда русский посол со своими людьми «жестоко до утра бились». А 5-го утром пришло спасение.

Букенбай не подвел, он едва не загнал своих людей, но явился как раз вовремя, накануне развязки. И волки тут же отпрянули, мгновенно увеличив дистанцию.

Отпрянули, но насовсем не ушли, в чем вскоре пришлось убедиться.

Тевкелев, глядя вслед купцу, увозящему донесение, вспоминал ту злосчастную соколиную охоту возле Аральского моря, когда Абулхаир-хан с людьми в охотничьем азарте ускакал от Тевкелева в сторону моря на несколько верст. Вспоминал и дикие крики, с которыми неслись по степи невесть откуда выскочившие люди Сарлыбая — знатного старшины противной партии, который особенно невзлюбил русского посла и прилюдно поклялся «де кровь Тевкелева стачить иглами». А с Тевкелевым тогда было «башкирцов 10 человек с сайдаками,[105]6 человек людей Букенбай-батыря с ружеми, да 2 человека уфинских казаков», сам девятнадцатый.

Навсегда запомнил и бледное лицо Таймаса, и его срывающийся крик: «Уходи, Мамбет, быстрее уходи! Возьми с собой урусов и беги! А мы их задержим, сколько сможем. Всех не убьют, в ясыри брать будут. Ты выживешь — и нас потом вытянешь, а если ты пропадешь — нам всем конец. Да не стой ты, Мамбет, беги!». Первый и последний раз тогда Таймас назвал его по имени — не как к начальнику обратился, как к другу.

Помирать будет — не забудет Тевкелев той скачки. Беглецы неслись так, как будто позади утробно ревел таежный верховой пожар, как будто за ними гнались все шайтаны мира. Казаки прикрывали его с двух сторон, а отправленный третьим в охранение посла башкирец заметно отстал — у него была совсем квелая лошадь, почему Таймас и отправил его с послом. Неслись не оборачиваясь, и лишь по доносящимся сзади звукам высокий и полномочный посол догадался, что башкиры и казахи у него за спиной уже начали свой безнадежный бой.

Шесть верст до обоза они пронеслись не стрелой даже — молнией. Там Тевкелев поднял всю свою команду до последнего конного и отправил их «на сикурс[106]» почти уже опрокинутым башкирам, так как «оные противные кайсаки башкирцев стали было одолевать, и им было уже невмочь с ними, противными киргис-кайсаками, дратца».

Отбить удалось практически всех. Но именно что «практически» — раненого Таймаса налетчики увезли с собой.

А дальше — все пунктиром, быстро сменяющими друг друга картинками, настолько ускорилось время. Вот Тевкелев наставляет Нияз-салтана, отправляющегося шпионить к Сарлыбаю, как себя вести, чтобы доподлинно выяснить судьбу Таймаса. Вот приехавший Букенбай, успокаивавший и обещавший лично заняться переговорами с обидчиком. Вот вернувшийся Нияз-салтан докладывает, что «башкирец-де Таймас жив, токмо-де мучен по-тирански и едва будет ли жив». Вот опять мотающийся между двумя лагерями Букенбай, оставивший Есет-батыра «близ Тевкелева жить для охранения от незапного случая». Вот приехавший под гарантии Худай-Назар-мурзы на очные переговоры Сарлыбай кричит, брызгая слюной, что выкуп очень мал, что башкиры в тот день убили его родного брата и ему надо бы было Таймаса убить, а он его живым привез…

И, главное — Таймас, пластом лежащий на кошме под охраной сарлыбаевских джигитов. Смертельно бледный — но улыбающийся.

Русский подданный Таймас Шаимов, башкирский старшина Кара-Табынской волости Сибирской дороги. Правая рука, без которой Тевкелев не сделал бы и половины того, что ему удалось в этом посольстве. Страшный боец на поле битвы, а за столом переговоров — искуснейший дипломат с умом бритвенной остроты. Этим его качеством русский посол пользовался особенно часто, и за время посольства именно Таймас несколько раз возглавлял российскую делегацию на переговорах с казахами и каракалпаками, когда Тевкелеву было несподручно или опасно выезжать самому. Один из считанного количества людей, которые остались рядом с Тевкелевым до самого конца. Даже сейчас, в студеном октябре, когда практически всю свою свиту, все русское посольство, кроме десятка самых нужных, Тевкелев отослал в Уфу, выводя их из-под удара.

Как ни странно, именно после возвращения Таймаса что-то переломилось, и дела вдруг пошли на поправку. То ли русское посольство словило какой-то неслыханный фарт, то ли просто многомесячные отчаянные усилия Тевкелева наконец проломили стену, но факт остается фактом — с началом нового, 1732 года одна удача следовала за другой.

Глава 28

Фарт

А началось все как в сказке — на море-океане, на острове… Не Буяне, конечно, но все равно на острове в Аральском море, на острове, «зовомом Каратюб или Онадыр[107]». Там к переводчику Тевкелеву явились два каракалпака, Генжебай и Якуп-батыр, которые и поведали, что они посланцы большого каракалпакского рода. Только на самом деле никакие они не каракалпаки, а башкиры, пусть и родились и выросли в Каракалпакской Орде…

Их отцы были взяты в плен каракалпаками лет с 60 тому назад. Родители, вживе помнившие Башкирию, все давно повымерли, а для их детей, как это часто бывает у эмигрантов, особенно «эмигрантов поневоле», потерянная родина превратилась в прекрасную сказку. Стала эдакой землей обетованной, на которую им, может быть, когда-нибудь посчастливится вернуться. Конечно же, свою никогда не виданную родину, свою потерянную Башкирию они себе выдумали. Выдумали от начала до конца, но разве их большая мечта перестала быть от этого настоящей мечтой или стала менее реальной?

Поэтому стоит ли удивляться, что, услышав о после российском, каракалпакские башкиры сразу же явились к нему, и ради того, чтобы эта взлелеянная во снах и грезах сказка стала былью — были готовы на все.

Как не убеждал их Тевкелев, «что и сам он ныне яко невольник, на каждой день ожидает напасти себе и не токмо их выручить, и сам не может освободиться», визитеры словно не слышали его. Невозможно убедить человека, решившего, что Шанс, которого он ждал многие десятилетия, наконец-то выпал. На все уговоры и призывы к разуму эти поседевшие в ожидании люди, только «с плачем неутешно просили, объявляя, что только бы он, Тевкелев, приказал им к себе прикочевать и при нем з женами своими и з детьми рады быть, и за верность Е. И. В. с ним, Тевкелевым, готовы вместе умереть».

Переубедить их никак не получалось. Посланцы от каракалпакских башкир приезжали к Тевкелеву раз за разом, трижды, как в сказке. И хотя по всему кончиться эта история должна была еще одной разбитой мечтой, на сей раз случилось чудо. Дело в том, что каракалпаки в последние годы практически осели, и, если и кочевали, то по Сыр-Дарье, в окрестностях своих полей. Как и у всех оседлых народов, у них начались нелады с окрестными кочевниками, и, как все земледельцы мира, они мечтали о сильном заступнике, который когда-нибудь приструнит несносных грабителей.

Поэтому однажды к Тевкелеву явились посланцы «от каракалпацкого Гаиб-хана и от главного духовного Мурат-шейха, и от всех каракалпацких старшин», и заявили, что все каракалпаки желают стать российскими подданными. Может быть, сильная Россия сможет навести порядок и приструнить «беспредельщиков». Правда, пока качество «крыши» не проверено, то есть непонятно — будет ли заступничество России эффективным, ясак они платить не будут и аманатов (заложников) давать не намерены. В общем, давайте пока попробуем вместе поработать, а когда ясен станет прок от этого сотрудничества — можно и пересмотреть условия договора.

Тевкелев, прекрасно понимая, что никакой деятельной помощи здесь, за сотни верст от своих границ, Россия никому оказать не сможет (по крайней мере, пока), присягу каракалпаков тем не менее принял. Как он записал в дневнике — «не хотел, дабы они з злобою отъехали, принужден, особливо для свободы обретающихся у них башкирцев, показать склонность по желанию». Проще говоря — зачем зря злить людей отказом? Вреда от этой присяги никакого не будет, а вот шанс вытащить башкир появляется.

Так оно и случилось — после бурной и, что важнее, результативной работы, проведенной по просьбе Тевкелева авторитетным человеком Букенбаем, каракалпаки согласились, в знак своих добрых намерений, отпустить с Тевкелевым этих плененных невесть когда башкир. И, как ни странно, словами на сей раз дело не ограничилось. Башкиры, ошарашенные пониманием того, что их, похоже, и впрямь отпускают, медлить не стали. Сборы были недолги, и вскоре к окрестностям ставки Абулхаир-хана прикочевала небольшая орда — с юртами, стариками, верблюдами, женщинами и детьми. Так Тевкелев, нежданно-негаданно даже для самого себя, оказался вождем небольшого степного племени, «и переводчику Тевкелеву стал немалой кураж, понеже люд оружейной и дельной — на конь сядут с 300 человек».

Дальше — больше. Любой пример заразителен, и после перехода в русское подданство каракалпаков, о котором немедленно стало всем известно, в Степи установилось даже нечто вроде моды на принесение присяги Белой царице. Под императорскую руку перешло несколько авторитетных старшин из противной партии, да и сами «противные» сильно приутихли. Но самое главное — русское подданство пожелал принять хан Среднего жуза, которого русские в документах упорно называли Шемякой, хотя сами казахи звали его Семеке. Ехать на земли Среднего жуза Тевкелеву было просто не на чем, да и опасно — несмотря на некоторую растерянность противной партии, в ее рядах осталось немало забубенных головушек, никогда не отказывающихся от набега. Поэтому принимать подданство Среднего жуза отправились лучший дипломат из «верных» казахов Худай-Назар-мурза, да полномочный представитель русского посольства — башкирец Таймас Шаимов.

Шемяка оказался мужиком простым, прямым, даже простецким. На переданные Таймасом витиеватые дипломатичные извинения Тевкелева об обстоятельствах непреодолимой силы, не позволивших ему самолично прибыть, сказал лишь: «Да ладно вам, а то я не знаю, что у вас всех лошадей поворовали, и ехать не на чем». После чего добавил, что на Тевкелева зла не держит, и сам бы к нему поехал с удовольствием, но с Абулхаиром они в ссоре, и видеть этого нехорошего человека не желает. На Абулхаира же Семеке обижен из-за его самоуправства, «почему он без согласия их, ханов и старшин, подданства принял». А сам он, хан Семеке, с сего часу из противной партии выписывается и записывается в подданство российское. Но просит отметить в документе, что «желает быть в подданстве всероссийском не по совету Абулхаир-хана, но сам своим желанием».

И немедленно… Нет, не выпил, а «того ж часу присягал быть в подданстве российском, написав письмо, приложил свою печать и обезался из Средней орды из своего владения отсылать чрез посланцов своих ясаку в Москву на каждой год по 2000 лисиц и по 1000 корсаков,[108] а аманатов на Уфу не даст».

Так, буквально за несколько месяцев, стараниями Тевкелева позиции России в Степи усилились многократно, а противники «русской партии» оказались если не посрамлены, то сильно ослаблены. И вроде бы все стало хорошо, но потом опять все испортилось.

Глава 29

О вольности народной

Проблема была в казахской «вольности народной». Не привыкшие ни к какой власти казахи делали что хотели, частенько «подставляя» при этом Тевкелева. Причем пакостили все — и «противные», и «верные» казахи. После очередной выходки неуправляемых вольнолюбивых самовольщиков Абулхаир и Букенбай уже и не знали, что и сказать Тевкелеву, как оправдаться. Я, честно говоря, даже сбился со счету, сколько раз в записках Тевкелева встречается фраза: «На что Букенбай, сожалея, ответствовал: «Что же делать, когда такой самовольной народ». Потом, когда эти выходки разозлили уже и Букенбая,[109] тон букенбаевых объяснений стал гораздо жестче: «де их скора успокоити невозможно, понеже-де их киргис-кайсаки безмозгия, яко скотины неразсудливьи». Но, успокоиться казахи упорно не желали, и после очередной выходки[110] этот авторитетный «полевой командир» раз и навсегда подвел черту под подобными разговорами: «На то сказал, что о плутовских киргис-кайсацких поступках он уже сам стыдится и говорить-де об них он, Букенбай-батыр, больше не хочет».

Но это еще полбеды. Беда была в том, что в «подставах» от казахов не отставали и самые что ни на есть российские подданные из «степного подбрюшья России». Причем пакостили — как нарочно выбирая время. Отчаянные усилия Тевкелева вроде бы только начинали приносить плоды, только дела шли на лад и обстановка немного успокаивалась — тут же «российско-подданные» выкидывают какой-нибудь кунштюк, многомесячные усилия идут прахом, и российский посланник вновь вынужден балансировать на острие ножа, борясь не за дипломатический успех даже — за жизнь свою.

Взять тех же каракалпаков. Только они записались в подданные Империи, только продемонстрировали готовность служить новому сюзерену, отпустив башкир — как яицкие казаки нападают на большой каракалпакский торговый караван, отправленный к калмыкам. Причем не просто грабят его, а жестоко вырезают всех — из 125 человек лишь 18 человек было уведено в плен, а остальные там и легли. Как так, спрашивают Тевкелева тут же прибывшие к нему посланцы, «что-де им, каракалпакам, будет из того польза, что они пришли в подданство Российской империи, ежели российские подданные их так будут разорять?». Согласитесь, резонный вопрос — почему одних подданных Империи, едущих торговать к другим подданным Империи, третьи подданные Империи вырезают практически поголовно, что и впрямь было ни в какие ворота даже по тем жестоким временам. И что ему на это ответить?

Тевкелев-то со своими дипломатическими способностями и многолетними навыками оперативной работы среди степных народов в итоге все-таки вывернулся и каракалпаков успокоил. Сказал — дескать, а почему купцы ко мне за охранной грамотой не заехали? Откуда, мол, казакам было ведать, что вы больше не дикий народ, а подданные императрицы — они же про присягу каракалпаков знать не знали! Но это было именно что умение переспорить — на деле-то русский посланник лучше многих понимал, что правы каракалпаки в своем недоумении, от начала до конца правы.

Не успел эту проблему разрешить — пришла беда посерьезнее. Взбунтовались калмыки, предводительствуемые тевкелевским старым знакомым Доржи Назаровым и сыном его Лобжей. Да не просто взбунтовались, а прислали гонцов к казахам, призывая вместе идти резать урусов да жечь русские города.

Это была уже не проблема — это была беда. Бунт калмыков грозил такими реками крови, в сравнении с которыми сотня вырезанных каракалпаков показалась бы шалостью вроде снежка в спину. И снова Тевкелев, как ошалевший метался по степи, пытаясь удержать от участия в этом многообещающем мероприятии хотя бы самых верных степняков вроде Букенбая и Абулхаира. И убедительно разглагольствовал при этом, что сила калмыков, которой он еще пару месяцев назад пугал казахов, просто тьфу и слова доброго не стоит, «что Калмыцкая орда — ветер, а Российская империя — непоколебимый столб».

И снова усилилась противная партия, и снова собирались казахи по тевкелевскую душу, и, не таясь, «шалили» возле русских земель, «шалили» демонстративно, и, едучи с добычей обратно, в голос похвалялись, что «и Тевкелева разкосуем в скорых числех».

Тогда, с калмыками, Тевкелеву, действуя через верных казахов, все-таки удалось если не загасить, то хотя бы сбить этот готовый полыхнуть пожар. Да еще и коллегам, работающим на Волге, со своей стороны помочь, отправив через Яицкий городок донесение старому знакомому еще по калмыцким делам — полковнику Беклемишеву.[111] Но Тевкелев уже понимал, что потушить пожар ему не дано, он может лишь на время сбить пламя, а угли так и останутся тлеть, чтобы взвиться рано или поздно огнем, жадно пожирающим все вокруг.

И действительно — все посольство Тевкелева это непрекращающаяся череда «ну вроде успокоилось» и «ну вот, опять началось». Причем отличиться успели все степные жители. То какой-то лихой летучий отряд башкир захватит идущих к Тевкелеву связных — в том числе и людей Букенбая и Абулхаира — и долго вымучивает из них имущество в самом прямом смысле слова. То общеказахский курултай, которого Тевкелев ждал полгода, окажется сорванным из-за нападения джунгар. То калмыки ограбят казахов, то казахи побегут воевать с хивинцами, то аральцы поссорятся с казахами, развернутся и уйдут, сорвав совместный поход и оставив сына Абулхаира один на один с разъяренными горожанами, то туркмены ударят с тыла. И такая дребедень — каждый день, причем все это — не считая междоусобных свар, которые вообще не прекращаются никогда.

Знаете, про что я думал, когда читал записки Тевкелева? Про то, что сейчас это степное пограничье очень сильно романтизируют. Статьи пишут про «край вольных людей», фильмы снимают что про казаков, что про казахов с одним и тем же лейтмотивом — вот, мол, были люди, которые ни перед кем шеи не гнули, и не терпели над собой никакой власти. Вот только все забывают, что «никакой власти» обычно означает вовсе не свободу, а власть любого. Власть каждого, кто сильнее тебя.

«Никакой власти» — это оксюморон, невозможное словосочетание вроде «горячий снег» или «зеленое небо». Как природа не терпит пустоты, так и общество человеческое не существует без власти и подчинения. По-другому не бывает — или власть одного, или власть любого.

Эту вечную для человечества дихотомию можно называть по-разному. Можно — Власть одного vs Власть любого. Можно сказать — Порядок против Хаоса. А можно выразиться и по-другому — Рабство против Свободы.

И каждое из этих определений будет верным. Главная истина, которую осознает любой человек, изучавший историю, состоит в том, что ни той, ни другой сущности нельзя давать загоститься. И Порядок, одолевший Хаос, и Свобода, победившая Рабство через какое-то время делают людей несчастными.

В те годы, о которых я пишу, в Степи загостился Хаос. Ну, или Свобода, если хотите. Она правила там слишком долго, и люди очень устали. Люди устали от не имеющей края вакханалии, от бесконечной войны. Именно этим, а вовсе не тем, что Тевкелев был «человеком сверхъестественным» и объясняется прежде всего успех его миссии. По этой же графе проходит и неожиданное возвышение вчера еще дикой Джунгарии, ныне успешно подминающей под себя территории и народы. Этим же — и внезапно проснувшийся интерес Степи к России, которую буквально заманивали двинуться к югу.

Великая Степь ждала того, кто придет, и наведет Порядок. Задушит, наконец, эту опостылевшую Свободу.

Как этот беспредельный Хаос, в пучину которого он погрузился почти на два года, переживал Тевкелев, мы можем только догадываться. О своих мыслях и чувствах он не писал в своих дневниках — там только изложение случившегося. Но можно предположить, что ему тогда пришлось нелегко.

Хотя бы потому, что и куда более приспособленные люди, плоть от плоти этого Хаоса, в Степи родившиеся, выросшие и набравшие в этой «войне всех против всех» немалую силу — и те устали.

Взять хотя бы того же Букенбая. Бескорыстного Букенбая, единственного казаха, никогда и ничего не просившего у Тевкелева. Безотказного Букенбая, ни разу не сказавшего «нет» на бесконечные за эти два года призывы прийти, спасти, выручить, посодействовать, поговорить, повлиять, замолвить словечко, вытащить, уберечь, сохранить, защитить, сопроводить — конца этому списку не будет. Верного Букенбая, не раз и не два в буквальном смысле вытаскивавшего русского посла с того света. Как забыть его медвежий рев на том сборище, когда противная партия уже практически добилась выдачи им Тевкелева?

«… и на то им Букенбай-батыр сказал, что ежели-де Абулхаир-хан захочет ехать к ним, противным кайсакам, он ево не унимает, а переводчика Тевкелева не отдаст и привезет ево в мае месяце в собрание в добром порятке, а им, противным кайсакам, отдав ево, Тевкелева, безславие не примет, а ежели силою будут брать, и он, Букенбай-батыр, с ними до капли крови за него, Тевкелева, дратца будет, понеже он, Букенбай-батыр, им отдать ево, Тевкелева, не верит, с тем их и отправил».

Такое не забудешь, как не забудешь и тот декабрьский разговор, когда этот степной рыцарь, чье имя гремело от Арала до Уфы, впервые приоткрыл Тевкелеву душу, единственный раз показав себя не кованым из булата воином со стальными нервами, а человеком из плоти и крови. И Тевкелев, не удержавшись, подробно рассказал об этом в дневнике.

Тогда, 2 декабря, батыр сам приехал к Тевкелеву. Долго, по своему обыкновению, пил чай, болтал о всяких пустяках, а потом вдруг надолго замолчал, уставившись в пиалу. Тевкелев, не мешая гостю думать, поддержал молчание, а Букенбай вдруг поднял голову и спросил:

— Как ты думаешь, Мамбет, твоя императрица может дать мне позволение кочевать с моими людьми на Яике? В русских землях?

И, не дожидаясь вопроса, пояснил сам:

— Я устал, татарин. Очень устал.

Я уже сед, и все эти годы, как только раздается крик о нападении — а звучит он часто! — я сажусь на коня и «в первых огнях и выездах» иду на врага. Мы побеждаем или проигрываем, но через год у нас появляются новые враги. Как правило — нашими же стараниями. И тогда я опять сажусь на коня, и опять иду в первых огнях и выездах. Я слишком часто видел, как смерть собирает свой налог, чтобы не понимать — однажды из очередного выезда я не вернусь, как не вернулись мои четыре старших брата.

Я устал, Мамбет. Я устал от постоянного ожидания этого дня, устал от такой жизни. Устал от людской неблагодарности и больше всего устал от людской глупости.

Мне это надоело.

Я поверил в план Абулхаира о переходе казахов под руку Белого царя, и ты знаешь — никто не сделал для этого больше, чем я. Но я вижу, что и из этой идеи ничего путевого не получается и все может рухнуть «по неспокойным и непостоянным киргис-кайсаков обычаям».

Если это случится — я не смогу больше жить так, как жил раньше. Слишком много этот план для меня значит, слишком сильно я в него поверил. Так вот — если это случится, «ежели киргис-кайсаки по присяге верны не будут, то я де один от них отстану и буду жить под рукою Е. И. В.; дастся ли позволение при реке Яике кочевать?».

На что Тевкелев ответил:

— Когда я вернусь, меня примет императрица. Я могу тебе твердо сказать, что о твоем желании я расскажу. А вот что она решит — я не знаю. Могу лишь всей душой надеяться, что твою мечту «милостиво примет и указать соизволит».

Вот так они и поговорили — два друга, две щепки, случайно прибившиеся друг к другу в бурной безбрежной реке Хаоса и плывшие какое-то время рядом.

Глава 30

Затянувшаяся командировка

Вот только совместное плавание это уже заканчивалось. Этой бурной рекой уже разметало всех, кто оказался рядом с Тевкелевым, всех царивший в степи Хаос если не пожрал, то выбросил на берег.

Прибившиеся к Тевкелеву «каракалпакские башкиры» вынуждены были уйти в Уфу. Вынуждены были уйти после того, как прискакавший от Букенбая Худай-Назар-мурза сообщил, что «как можно поскорее, надобно-де отправить в город Уфу из Киргис-кайсацкой орды башкирцов, которые вышли на имя Е. И. В. из Каракалпацкой земли, понеже-де из киргис-кайсацких народов многие непотребные люди стали думать злое, чтоб их ограбить, а самих разобрать по рукам в полон. А ежели-де, паче чаяния, оных башкирцов розберут по рукам, то-де будет трудно беречь и переводчика Тевкелева».

И башкиры ушли в свою «Уфу обетованную» с Худай-Назаром в качестве проводника. Ушли с боями, отбиваясь от наседавших казахов, но добрались благополучно.

А он, Тевкелев, остался.

Верного Кидряса Малакаева на пару со своим лучшим агентом из русских — уфимским дворянином Кириллом Барабанщиковым — он отправил в Уфу сам. Отправил, понимая, что тучи сгущаются, и поручив этим двоим самое дорогое — подписанные листы присяги хана Абулхаира, хана Семеке, султанов Батыра и Нуралы, жены Абулхаира ханши Бопай, «да лист каракалпацкого хана к переводчику Тевкелеву, да лист каракалпацких старшин и духовных». И его люди ушли, и добрались благополучно, и сейчас дожидаются его в безопасной Уфе.

А он, Тевкелев, остался.

Спасенных им пленных он тоже с оказиями переправил в Россию — всех, от служивого казака Ивана Панфилова, сына Вахова, полоненного под родной слободой Бочанкой, что в Сибирской губернии, еще в 1693 году, до столбового дворянина, подпрапорщика пятой роты лейб-гвардии Семеновского полка Андрея Васильевича Моженского, чье судно разбилось на Каспии возле острова Тюп-Карагана. Команда угодила в плен к туркменам, выкупать великосветских офицеров были отправлены калмыки, и калмыки уже везли их домой, в Петербург, но «не доезжая Гурьева-городка, набежали на них киргис-кайсаки, калмыков побили, а их взяли в полон».

Все эти спасенные пленные уже, наверное, обнимаются с нечаявшими их увидеть родными.

А он, Тевкелев, остался.

Наконец, весь личный состав своего посольства он отправил в Уфу в конце этого лета. Отправил, понимая, что позже им будет не выбраться. Отправил, несмотря на категорическое запрещение казахских старшин — потому как «по отправлении ево, Тевкелева, людей, самому ему, Тевкелеву, уйти уходом от них будет свободно». Отправил, честно говоря, только благодаря Букенбаю, который не побоялся заявить, что сам за все ответит, и «учинить то без воли собою один может и даст до Уфы проводников своих, какую злость он себе ни понесет от всех киргис-кайсаков».

И его люди ушли, а он, Тевкелев, остался.

Остался без никого и без ничего.

Со своими последними информаторами он рассчитывался уже собственной одеждой, «а понеже кроме того дарить чем он, Тевкелев, не имел и занять тогда было не у кого».

И было понятно, что его степная эпопея заканчивается.

Уходить в Россию ему, Таймасу, и горстке верных таймасовых людей надо сейчас, никак не медля, пока зима не ударила в полную силу. Если они не уйдут сейчас, в стылом октябре, то не уйдут уже никогда.

Беда была в том, что уйти Тевкелев никак не мог — его стерегли тщательнее, чем когда-либо. Вырваться, как сейчас, на часовое свидание с купцом еще получалось, хотя и с большим трудом. Но о подготовке к долгому походу в несколько сот верст, которые отделяли их от Уфы, нечего было и мечтать.

И «благодарить» за это следовало российских подданных башкир.

Несвобода нашего героя началось еще во время калмыцкого возмущения. Именно тогда «приставили противные кайсаки подсматривать переводчика Тевкелева накрепко, чтоб он не ушол и письма б ни с кем не писал». Именно тогда и пришлось ему вновь вспоминать умение обманывать охрану и незаметно исчезать и появляться — как и положено Тени. Продолжалось это довольно долго и тянуться могло бесконечно — враги русского посла прекрасно понимали, что теперь, когда Тевкелева не связывают по рукам и ногам его люди, за ним нужен глаз да глаз. Отпустить же посла обратно они не желали категорически, а Абулхаир-хан лишь вздыхал, сетовал на буйных подданных, да в очередной раз просил подождать еще немного — пока все успокоится да наладится. Меж тем ждать было уже некогда — на носу была зима, которая в северном Казахстане немногим отличается от сибирской.

И не было бы счастья, да несчастье помогло. Какие-то лихие храбрецы с границы в очередной раз продемонстрировали неиссякаемое казахское самовольство, напав в Верхних Барсуках на башкирский торговый караван. Купцов ограбили до нитки, два дня продержали связанными, «и хотели убить досмерти». На счастье башкир, неподалеку приключилось несколько «доброжелательных», как пишет Тевкелев, то есть прорусски настроенных старшин и авторитетных казахов, которые планируемое душегубство пресекли, башкир отобрали и освободили, но «пожитку возвратить не могли». И вот один из обобранных бедолаг, по имени Коум Топаров, явился с жалобой пред светлы очи Мамбета Тевкелева, который из русского посла, похоже, постепенно превращался в русского консула.

Тевкелев традиционно послал человека к Абулхаир-хану. Тот явился немедленно, «того же часу», но вот реакцию хана традиционной назвать никак нельзя. Похоже, случай в Верхних Барсуках стал той соломинкой, что сломала спину верблюду. Проще говоря, у чингизида вдруг кончилось терпение, и он сорвался. Приехав к Тевкелеву, Абулхаир вдруг принялся «горько плакать, объявляя то, что может-де Тевкелев и сам видеть, как он, хан, с ними мучитца и от таких пакосных дел их унять не может, а дурная слава происходит все на него, Абулхаир-хана». Проплакавшись и обозвав подданных всеми мыслимыми ругательными словами, хан вроде бы немного успокоился. Но, судя по всему, не до конца. Потому как, шмыгнув пару раз носом, он вдруг объявил, что отправляет Тевкелева домой, в Россию. Все, котагымды джеме,[112] хватит! Допросились, шешен,[113] допрыгались. Доподставляли своего хана. Вот и получат то, что заработали, киждыл.[114]

После чего — уже на холодную голову и без ругательств — еще раз «обещал ево, Тевкелева, уже отправить немедленно, невзирая ни на что, хотя он, Абулхаир-хан, примет себе от противных кайсаков изнурение, а ево, Тевкелева, отпустит».

Тевкелев, думается, был потрясен. Вот так сразу, вдруг и неожиданно, впереди явственно замаячил конец его нескончаемой, казалось, командировки. Потому как, отыграв назад, хан терял лицо. У казахов, как и у любого азиатского народа, незазорным считалось обмануть, схитрить, обвести вокруг пальца фраера ушастого. Но открыто наплевать на данное тобой слово, а уж тем более нарушить обещание, данное дважды… Как и у всех людей, сделать это невозможно без очень серьезных потерь в репутации. Ни один уважающий себя человек, а уж тем более хан, на такое не пойдет. По крайней мере, без очень и очень веских причин.

Так оно и случилось. Правда время, до сей поры еле тянувшееся, вдруг понеслось стремительным галопом, и события чуть не набегали одно на другое.

На следующий же день Абулхаир в великом гневе отъехал разыскивать отобранные башкирские товары, пообещав всем головы поотрывать, а через неделю вернулся — «с великою трудностию тех башкирских товаров едва отыскал, токмо пропало рублев на сто». Разочтясь с башкирами, хан еще раз подтвердил, что отпускает Тевкелева. Русский переводчик стал собираться в дорогу — заканчивать свои дела в Степи и паковать немногочисленные пожитки.

Сборы были недолги, но даже быстротечные — все равно не успели завершиться. Утром в юрту к русскому послу ворвался его давний знакомый, «доброжелательной кайсаченин» Эсенбай и объявил, что Тевкелеву, похоже, приходит конец.

На востоке был набег. Не менее тысячи башкир одновременно ударили по улусам Среднего Жуза и собрали обильную жатву. Почти полсотни казахов погибло, больше ста башкиры увели с собой в полон, и взяли хорошую добычу — не менее двух тысяч лошадей. Сегодня в войско «противной партии», собиравшееся в набег вместе с бунтовавшими калмыками, из Средней орды прискакало пять нарочных. Они кричали, что из Среднего жуза идет войско, а пока надо взять Тевкелева под надежную стражу, чтобы не утек никуда.

Вот так вот и уехал домой.

Тевкелев, понимая, что действовать надо незамедлительно, попросил Эсенбая сообщить новости Абулхаир-хану, а сам отправил гонца к Букенбаю.

Хан прискакал в тот же день, и новости подтвердил — «прислали-де из Средней орды наперед 5 человек, чтоб переводчика Тевкелева держать до приезду их под крепким караулом». Но он, Абулхаир, слову своему хозяин, поэтому подтверждает еще раз — «конечно, надлежит с савету Бакенбай-батыря ево, Тевкелева, отпустить в Россию немедленно».

Не забудь только передать там, «какая ево, Абулхаир-хана, верность к Е. И. В.». Ты сам все видел, татарин. Что с ними делать — я и сам не знаю.

Мыслю только «инако никак не можно сию орду привести в состояние, кроме того, что надобно всех противных старшин искоренить и иных переказнить, а иных послать в дальние городы; а ежели-де стариков противных всех уходить, а вместо их определять повелено будет указом из малодых, то будет оным определенным малодым старшинам великой страх, а доброжелательным — покой».

Великий страх — и покой. Покой — и великий страх. Вот о чем всей душой мечтал не только Абулхаир-хан. Об этом, а не о чем другом просили в своих мыслях многие, очень многие люди в Великой Степи — пришел бы кто-нибудь и навел великий страх. Может, тогда и наступит долгожданный покой.

— И еще одно… — Абулхаир посмотрел прямо в глаза Тевкелеву — Не забудь про город в устье Ори. Без него ничего не получится.

— Не забуду, — с чистой душой ответил Тевкелев. — Умирать буду, а про это — не позабуду.

Быстро уехать не получилось — надо было дождаться Букенбая. Без поддержки его людей нечего было и думать выбраться из забурлившей кипятком в казане Степи.

Батыр не заставил себя ждать и появился уже на третий день. Тевкелев объяснил ему план Абулхаира — хочет, мол, хан, отправить его в Уфу до приезда казахов из Средней орды, а с ним посылает «сына своего Эрали-салтана, да брата своего, Нияз-салтана. И на то Букенбай-батыр говорил, что он, Абулхаир-хан, сие здумал очень умно. И он, Букенбай-батыр, с ним, Тевкелевым, к Е. И. В. отправит своего племянника, а брата своего Худай-Назара отправит проводить ево, Тевкелева, до Уфы».

Ни о чем большем нельзя было и мечтать. Если кто и мог довести маленький отряд до русских земель без потерь, то только Худай-Назар-мурза, один из лучших степных дипломатов, обладавший громадным авторитетом и большим политическим весом, который обеспечивали маячившие за его спиной сабли букенбаевских людей. Очень кстати было и то, что Худай — Назар лишь несколько месяцев назад вернулся из Уфы, куда благополучно доставил «репатриантов с Арала» — отпущенных каракалпаками башкир — лучше него о сегодняшнем состоянии дороги на Уфу просто никто не знал.

Чтобы не тянуть, отправление назначили на утро.

Вот оно, все! Скоро все закончится. Закончится эта жизнь в круглом доме из войлока. Закончится сон на полу и еда с расстеленной на земле кошмы. Закончатся праздничные пиры, начинавшиеся мелко нарубленным мясом в бульоне, и заканчивающиеся жареной конской ногой, «а другого никакого кушанья не бывает, и напитку кроме кобыльева молока, також верблюжьева и овечьева, не бывает же». Закончится бесконечное «бя-я-я-я-я-я-я» баранов и всхрапывание коней. Закончится кислый запах выделываемых кож и вонь не мывшихся никогда людей. Халаты уступят место мундирам, а бесконечную горизонталь степи сменит привычная вертикаль каменных петербургских домов.

Завтра. Уже завтра.

Но вечером в юрту без спроса вошел Таймас, и тихо сказал:

— Беда, посол. Башкиры ханских и букенбаевских людей порезали.

Хаос. Великий Хаос, царствовавший в Степи, хохоча над тевкелевскими надеждами, опять заступил ему дорогу.

Глава 31

Отъезд

Позже стали известны подробности. Уфимский воевода полковник Кошелев отправил к Тевкелеву с письмом гонца — жившего в Уфе казаха Бараша. Его сопровождали еще двое казахов, но уже не уфимских: один — ханский человек, другой — служитель Букенбая-батыра. Эти двое были проводниками, сопровождавшими до Уфы обоз с русским посольством, отправленным Тевкелевым на родину.

На свою беду посланцы напоролись на большую — сабель в 80 — банду башкир, которые ездили отгонять казахских лошадей, но вернулись без добычи и оттого были особенно злы. Встретившуюся им легкую добычу они довольно быстро поймали, причем невредимым остался только Бараш — остальные были ранены копьями. У связанных пленников отобрали что было, и решили уже прикончить, но тут раскричался онемевший было от страху Бараш.

Он вопил дурным ослиным криком, что у него важные письма от уфимского воеводы к Тевкелеву, и еще он сопровождает важных людей, а если с ним что-нибудь случится, то и Тевкелеву в степи конец придет. А это русский посол, а не кто-нибудь, вы же, башкиры, сами российские, что же вы творите-то, люди!

Услышав о Тевкелеве, вести о котором не смолкали в Степи уже больше года, башкиры остановились. «И стали говорить башкирцы, что убить их досмерти и грабить не надобно, понеже ежели их убить до смерти и потом переводчику Тевкелеву учинитца худо, то их, башкирцов, уфинской воевода перевешает».

Какое там подданство?! «Воровскими» башкирами руководил совсем иной мотив — страх. Великий Страх, еще не пришедший в Степь, но уже маячивший в отдалении, напомнил о себе Хаосу.

И тот принял вызов.

Смешно, но именно в этом мелком и незначительном эпизоде, как в капле воды, отразилась вся та борьба Свободы и Порядка, которая будет бушевать в Степи как минимум два столетия. Не случайно этот эпизод Тевкелев описал в своем дневнике во всех деталях.

«И все башкирцы от них отстали, токмо один башкирец Нагайской дороги Бурзянской волости Акчигит, несмотря ни на кого, стал их вязать и саблею на них много раз рубить кидался; и говорил он, Акчигит, что он не боитца ни от кого, и нихто его не повесит, а ежели Тевкелев пропадет, инде о том не тужит; и стал-де бить их, Абулхаир-хана и Букенбай-батыря людей и посланного от уфинского воеводы, смертным боем. И видя такое ево, Акчигитова, азарничество, протчие башкирцы тайным образом посланного от воеводы уфинского Бараша упустили, то оной башкирец Акчигит Абулхаир-хана и Букенбай-батыря людей убить до смерти не смел, токмо ограбил их».

И вот теперь эти трое израненных бедолаг наконец-то добрались до родных стойбищ. Добрались, надо сказать, в самый неподходящий момент — все и без того были на нервах, противостояние прорусской и антирусской партий из-за отъезда Тевкелева достигло пика, и полыхнуть могло в любой момент, от малейшего пустяка. А тут — такой повод!

Хорошо, что оба вождя «русской партии» сориентировались сразу же. «Абулхаир-хан и Букенбай-батыр заказали людем своим накрепко, чтоб они о том киргис-кайсакам никому не объявили для того, чтоб не было к отъезду переводчика Тевкелева какое помешательство от кайсаков, и не велели они людем своим битыми казатца, пока переводчик Тевкелев из Киргис-кайсацкой орды отъедит».

Вот только Абулхаир, когда соратники опять расходились (в какой уж раз за этот бесконечный день), не удержался, подошел к Тевкелеву и спросил прямо: «Киргис-кайсаки прежде люд был вольной и ни от кого страху не имели, и в подданстве ни у кого не были, для того-де они делают пакости; а протчие киргис-кайсаки есть многие добрые люди, а года два или три придут и все в постоянство; а башкирцы-де, сколько лет в подданстве российском, и туг-де пакости делают».

И что было на это сказать Тевкелеву? Умотавшийся за день до предела, он лишь пробормотал что-то невнятное и неубедительное: мол, наверное, башкиры за воровскими казахами гнались, а тут им эти три казаха попались — вот они и сорвали злость. Впрочем, Абулхаир разговор длить не стал — человеку завтра выезжать в очень трудный путь, что его беседами донимать?

Но наутро никуда Тевкелев не уехал.

Потому что на рассвете к стоянке Тевкелева подъехал большой отряд враждебных казахов во главе с Тянгри-Берди.

В степи ничего скрыть нельзя — любой слух летит по ней, как на крыльях. «Противные» казахи высказали все Абулхаиру напрямик. Мол, мы знаем, что ты отпускаешь Тевкелева. Нет, хан, так не пойдет — после того, что натворили башкиры в Среднем жузе, надо и Тевкелева, и всех состоявших при нем башкир отдать туда на размен. Так будет честно — пусть они сидят там ясырями, пока башкиры не вернут всех пленников. А если ты, хан, башкиров с русскими выше своих соплеменников ставишь и Тевкелева отпустишь — не жить тебе, хан, после этого среди нас. Да и просто — не жить.

И последнее. На сегодня люди назначили курултай — будем решать, что делать дальше. Ты там, конечно, будешь, но очень бы хотелось увидеть там Тевкелева и послушать, что он скажет — если, конечно, ему есть что сказать. Ну, а если не появится — значит, сказать ему нечего. Тогда все понятно и вопросов нет.

Глядя вслед удаляющемуся отряду, Абулхаир медленно произнес:

— Ехать тебе туда нельзя, Мамбет. Я лисью шкуру поставлю против заячьего хвоста — не выйдешь ты оттуда живым. И не ехать нельзя — не поехать это заранее расписаться в поражении, после этого можно и не дергаться, никто труса слушать не будет.

— А что же делать? — поинтересовался посланник. И увидел, как губы хитрого хана изогнулись в улыбке.

— Таймаса вместо себя пошли. Он башкир — кому, как не ему, за грехи башкиров ответ держать? Он знаменитый батыр, он вместе с нами с джунгарами воевал, его слава впереди него бежит. Его многие знают, многие уважают, поэтому обязательно выслушают. И убивать его точно не будут — какой в этом прок, если ты живой останешься?

Так они и сделали.

Провожая друга на собрание, которое могло стать для него последним, смертельно уставший человек долго молчал в ответ на вопрос: «Так как же все-таки мне там говорить?». Молчал, думал, а потом, наконец, изрек:

— Только не вздумай к ним подлаживаться и пытаться им угодить. Говори то, что думаешь, поперек говори. Не бойся их задеть, говори так, как говорит человек, за которым стоит необоримая сила. Помни — большую вольность можно победить только великим страхом.

И — ничем другим.

Таймас вернулся на следующий день и все рассказал о собрании.

Как всегда на казахских курултаях, все началось с криков и обвинений. Все кричали о нападении башкир и о том, что Тевкелева с людьми надо держать в заложниках, пока башкиры не вернут пленных. А Таймас пускай едет в Башкирию и передаст налетчикам, что казахи ждут ясырей, и до тех пор Тевкелева никто не увидит.

На что Таймас ответил, что никуда он не поедет. В Казахскую орду он приехал, сопровождая Тевкелева, и обратно уедет вместе с ним же. И лучше примет здесь смерть, чем вернется один.

Но вы, казахи, подумайте лучше вот о чем. Год назад вы пошли под руку Белого царя. И что вы сделали за этот год? Разграбили русский караван? Угнали в рабство 16 женок и детей у яицких казаков? Убили и угнали в рабство 40 башкиров, увели у нас почти 6 тысяч лошадей? Это только крупные налеты, а так, по мелочи, по одному-двум, сколько вы у нас пленников увели?

Как вы думаете, русская императрица сильно радуется таким подданным? Или уже думает, что не мешало бы их уму-разуму поучить?

Что же до налета башкиров, то я о том ничего не знаю, и вы все знаете пока только с чужих слов, может, это и неправда вовсе. Но даже если правда — а сколько вы, казахи, нам зла сделали, прежде чем мы вас задрали? Вы и сейчас башкирских детей в Хиву на забаву продаете — кто это терпеть будет, какой человек, какой мужчина за саблю не возьмется? Или вы думали, что Россия вечно будет на ваши пакости утираться? Вам не условия России ставить надо, а молить Аллаха о том, чтобы этот башкирский налет разведкой боем не оказался. А что, если терпение у Белого царя от ваших пакостей кончилось, и он велел башкирам отомстить за обиды? Если сейчас не тысяча сабель, а вся Башкирия на конь села и к вашим улусам идет? Что вы делать будете, куда побежите?

Молчите? То-то. Некуда вам бежать, совсем некуда. И не Тевкелева вам вязать надо, не о том думаете. Вам надо думать, как выжить здесь, на новом месте, и с соседями по-людски жить начать.

Тевкелева они задержать задумали! Тевкелев — посол, он здесь всю Россию представляет. Ваши бараньи головы хотя бы понимают, что посла задержать — это все равно что самому царю в еду плюнуть. Вот этого точно никто терпеть уже не будет, поверьте мне, я с русскими всю жизнь бок о бок живу — вот после этого точно по всей степи будут юрты гореть, будут жены над вашими трупами выть и дети плакать: «Ата![115] Ата!».

Так закончил свою речь Таймас. Но испугать казахов было не так-то легко. После речи башкира поднялся великий шум. Одни кричали, что они ничего не боятся, Тевкелева заберут, и если хотят орысы кровью умыться — пусть приходят. Другие орали, что башкирам такое спускать нельзя, если один раз смолчать — они быстро сюда тропинку протопчут. Третьи вообще шумели что-то невразумительное и разобрать ничего в общем оре было нельзя.

Наконец, вперед выбился один, самый бойкий, и принялся излагать как по писанному, почему Тевкелева отпускать нельзя ни в коем разе.

Нельзя, — кричал — его живого отпускать! Он всю нашу землю видел: где пастбища, где воды, где колодцы. А на нас он очень зол — потому что мы его вообще ничем не подарили, а наоборот, всю его пожитку разграбили. Он к нам богачом приехал, а сейчас беднее последнего нищего! И ничего обратно уже не вернешь — давно уже все по рукам разошлось, и концов не найти. Забудет он такое? Да никогда! Я бы никогда не забыл и вы бы не забыли. И он не забудет, значит, что? Значит, вернется, благо землю нашу знает, и отомстит обязательно! Только так! Что тогда нам остается? Остается только убить его, раз уж так все получилось. Ничего не поделаешь, такая у него судьба, наверное. Вот так вот. Что я неправильно сказал?

На это Таймас только фыркнул и закричал, что это только для тебя, голодранца, то, что Тевкелев здесь оставил — немыслимые богатства. А для него это — тьфу, плюнул и забыл. Тевкелев — самой императрицы человек, он по ее милости всем доволен и богат. Ему эта пожитка — так, нищим раздать, ему главное — что он казахов в подданство российское привел, его за это императрица так подарит, как тебе, оборванцу, даже во сне присниться не может, потому что ты даже таких чисел не знаешь. Поэтому то, что его ничем здесь не подарили — ерунда, за это он зла держать не будет. И если вы себя нормально вести будете, хорошими подданными станете — ничего против вас он не затаит.

Тут собрание опять взорвалось воплями: казахи кричали, что Таймас это только что придумал, что не бывает таких богатств, чтобы ради них награбленную пожитку простить, что башкир хитрый это все специально говорит, чтобы Тевкелева у них выручить.

Тут наконец, поднялся один из вождей оппозиции, вышеупомянутый Тенгри-Берды, и обратился прямо к Абулхаир-хану. Он потребовал от него, чтобы тот никуда не отпускал Тевкелева, пока не приедут люди из Среднего жуза, не соберется большой курултай и не решит его судьбу. А если Абулхаир все-таки отпустит русского посла — «то он, Абулхаир-хан, примет себе великую изневагу».

Тут, наконец, встал молчавший до сих пор Абулхаир и ответил очень коротко:

— Тевкелева я уже отпустил, и он уедет, когда захочет. С ним уедет мой сын. И слова своего я не нарушу, чем бы вы меня не пугали и что бы ни сделали. Убьете меня до смерти — дети мои останутся. Детей моих порешите — останется сын, который уедет с Тевкелевым. Белая Императрица его своей милостью не оставит — и кровь мою вам отомстит сын мой.

На том и закончилось собрание. «И киргис-кайсаки-де с Абулхаир-ханом розъехались с великой злобою».

Все слова были сказаны, и оставалось только собраться.

На следующий день к Тевкелеву приехал Абулхаир-хан и привез своего сына и брата, которые должны были ехать с русским послом. Потом подъехали люди Букенбая — двое старшин и племянник батыра, которые должны были ехать в Петербург вместе с сыном Абулхаира, и Худай-Назар-мурза, который должен был отвести малый отряд до Уфы. Прибыл «доброжелательной кайсаченин роду машкар Тюлебай-Сакав», который тоже ехал до Уфы. Этот Тюлебай много доброго сделал Тевкелеву в орде, и за это русский посол пообещал помочь выкупить его сына у башкир. Неожиданно для всех приехал никому не известный казах по имени Монак, который привез русскую пленницу — «Сибирской губернии слободы Погоролики порутчикова жену Ивана Ерофеева, сына Серкова, Марину, Иванову дочь». Выкупленную у соседа русскую женщину Монак просил обменять на его дочь, захваченную башкирами в одном из набегов — Тевкелев пообещал сделать и это.

Лошадей у Тевкелева не было ни одной. Абулхаир, Букенбай и другие верные старшины собрали 15 лошадей — по одной на каждого. Конечно же, никто зимой на одной лошади в путь не пускается, надо, как минимум, еще одну заводную иметь, но Тевкелев был рад и этому. Во-первых, потому, что мечтал поскорее вырваться из степи — и поехал бы даже на осле верхом, а во-вторых, прекрасно понимал, что собрать даже эти 15 лошадей для казахов было не просто. Казахи были очень бедны в то время, и даже Абулхаир-хан, с точки зрения обычного русского помещика, был нищим. Не случайно, прощаясь, хан, отводя глаза в сторону, посетовал, что сын его для приема во дворце «не имеет доброва платья, и чтоб також и в том не оставил он, Тевкелев». И Тевкелев с чистым сердцем пообещал, что «також и сына ево в приезде ево в Уфу удовольствуют». О материальных проблемах хана ему давно уже рассказал Букенбай: обычно доход хана большей частью складывался из налогов, которые платили «сарты, то есть посадские мужики» принадлежащих хану городов. Но после того, как джунгары Ташкент, Туркестан и Сайрам отобрали, Абулхаир постоянно балансировал на грани нищеты — кочевые казахи никогда никаких налогов не платили, и хан жил едва не подаянием: «и токмо тем довольствуетца, разве мало хто что с воли даст, а в неволе взять ни с кого ничего не могут».

С тем и выехали. Букенбай и Абулхаир со своими людьми провожали их весь день, опасаясь погони. Там, вечером, и расстались уже насовсем. Опытный Букенбай посоветовал ехать с опаской, а лучше всего дня три-четыре ехать и по ночам, пока не оторвутся от казахских кочевий изрядно. Они же, Абулхаир и Букенбай, зашлют людей разузнать — не отправит ли все-таки оппозиция погони за русским послом. И если что такое прослышат — непременно придут на помощь.

Отобью, не бойся, — улыбкой закончил свою речь задержавшийся дольше всех Букенбай. Он хлопнул друга по плечу медвежьей лапищей в знак прощания, повернул коня, и уехал не оглядываясь.

Здесь мы навсегда расстанемся с Абулхаиром и Букенбаем. Судьба их сложилась по-разному. Абулхаир за свою верность и приведение под государеву руку казахских племен был вознагражден сполна. Он так и дожил свои дни казахским ханом, часто наезжал к пограничным русским властям, его неизменно принимали с несусветной для казаха пышностью и исключительно богато одаривали подарками. Благоволение русских властей к Абулхаиру было столь велико, что всех казахских ханов чуть не до середины XIX века мы ставили исключительно из абулхаировых потомков, в упор не замечая не менее легитимные, с точки зрения казахов, династии.

Хан Абулхаир, уникальное прижизненное изображение, именно оно послужило основой для портрета на купюре. Рисунок Джона Кэстля, английского художника и служащего Оренбургской комиссии. 1736 г.

Букенбай же… Букенбай в отличие от хитрого хана напоминать о себе не любил, и выпрашивать награды, как мы помним, брезговал. Потому за все свои добрые дела и огромные заслуги перед русской государственностью не получил, почитай, ничего. Седой батыр один раз, в 1740 году, приехал в Оренбург, был там награжден от русского правительства какой-то парадной саблей с серебряной насечкой, от которой в степи не было никакого проку, после чего уехал и повторять визит не стал. А через год после этого визита — погиб в стычке с туркменами вместе с сотней других воинов Младшего жуза, которых он вел в бой. Все случилось именно так, как он и предсказывал. Похоже, Букенбай, постоянно смотревший безносой в глаза, и впрямь чуял, какова будет его смерть. Если будете в Иргизском районе Актюбинской области Казахстана, местные вам покажут высокий остроконечный холм «Бокенбай шокысы» — «Пик Букенбая». И это — единственный памятник «особенному человеку».

Но вернемся к Тевкелеву. Маленький отряд после прощания задерживаться не стал и поскакал к северу. Мешкать никакого резона не было. Мало им возможной погони, так еще и припасов было в обрез. Перед отъездом только «кайсаченин Чеккур привез кобылу да жеребенка, да Букенбай-батырь кобылу ж и жеребенка на пищу, чем доехали до горы Аририурук, а ехали з 9 дней».

А после горы начался чистый ад. После того, как «мясные» лошади были съедены и все припасы вышли, еще и погода взяла несчастных на излом. Завьюжили бураны, а жухлую осеннюю траву надежно спрятал высокий снег. Из-за высокого снега отряд Тевкелева еле тащился, а скоро от бескормицы стали падать лошади. Через неделю положение стало безнадежным. Из-за постоянных буранов они сбились с дороги, лошадей не осталось ни одной, и отряд пешком тащился наугад — просто из упрямства. Шли, куда глаза глядят, делая не больше пяти-шести верст в день.

Декабрьским днем где-то на севере Великой степи умирал небольшой отряд.

Почти два года назад русский посол Тевкелев ехал во главе блестяще экипированного посольства, удобно восседая в коляске. Сейчас в этом укутавшемся тряпьем доходяге и его спутниках никто не признал бы остатки того великолепного посольства. Слава богу, ночью буран стих, но идти легче не стало — в снег проваливались иногда по пояс. Утром переводчик коротко переговорил с Худай-Назаром, и они с удивившим их самих спокойствием констатировали — им осталось день-два, не больше. Еды нет никакой, силы вышли, куда идти — ни у кого ни малейшего представления: сколько хватает глаз, вокруг безбрежная белая скатерть степи, и никаких ориентиров. Похоже, к вечеру кого-то из пятнадцати уже придется хоронить: сказались «несносные и неизреченные трудности, от которых невозможностей многие люди ослабели и в болезнь пришли».

По всему выходило, что помирать Тевкелеву сотоварищи здесь, в глухой степи, пешими и голодными. А что — не так уж и плохо. Буран похоронит, снегом занесет, до весны пролежишь спокойно, весной кто-нибудь наткнется, к лету слухи до начальства и дойдут — чем закончилось посольство Мамбета Тевкелева.

И не пеняйте за цинизм, просто в те времена люди относились к смерти куда спокойнее, нежели сейчас. Это и по документальным свидетельствам видно, да и так в принципе понятно. В отличие от нас, сталкивающихся с безносой хорошо если раз в десятилетие, для них смерть была настолько частой гостей, что к ней неизбежно привыкали. Ну посудите сами — практически любой взрослый человек похоронил хотя бы одного своего ребенка, потому что детская смертность была огромной. Любая женщина знала, что может умереть родами — эта судьба настигала одну из трех минимум. Да и вообще — смерть всегда ходила рядом. Здоровенный мужик мог зацепиться за торчащий гвоздь и за месяц сгореть от антонова огня. Это ведь только вырастить человека, на ноги его поставить и человеком сделать — долго, трудно, и требует много времени и стараний. А вычеркнуть его из жизни можно быстро, легко и без особых усилий. Ткнули в драке или на войне в мягкий живот куском железа — и готов. Даже в начале XX века ранение в живот считалось смертельным.

В общем, грядущую смерть Тевкелев и его спутники ждали, наверное, без особых истерик. Хотя и обидно было наверняка помирать вот так — в двух шагах от цели. Наверное, и судьбе это показалось несправедливым, а может, дела свои на земле они еще не закончили. Так или иначе — а пронесло, обошла их костлявая.

Спасли остатки русского посольства разбойники-калмыки. Шайка из пятнадцати воровских калмыков гнала домой угнанных у казахов лошадей. Увидели черные точки на белом снегу — и свернули с дороги, посмотреть, нельзя ли там чем поживиться.

Поживиться не получилось, получилось наоборот — конокрады «на лутчих лошадях уехали, а худых 53 лошадей оставили, которых он, Тевкелев, взял в свой обоз и из оных и на пищу — потому и доехал до башкир».

Почему калмыцкие разбойники это сделали — я не знаю. Нет ответа. В отряде Тевкелева не было их соплеменников — только башкиры, казахи, татарин да русская женщина. Калмыков невозможно было испугать ответственностью или застращать громкими титулами. Им что русский посол, что ханский сын — ворам достаточно было просто уехать. Мороз на пару с голодом сделали бы свое дело лучше сабель и ножей, и никто и никогда не узнал бы об этой нечаянной встрече в степи.

Я не знаю — почему. Может быть, просто потому, что все мы — люди. И что-то человеческое всегда живет внутри даже самого закоренелого душегуба.

Так или иначе, а до России дошли все. Всех Тевкелев вывел из степи, никого не потерял. Даже несчастная Марина Ивановна, жена поручика Серкова — добрела.

И лишь когда впереди показались первые башкирские стойбища, русский разведчик Мамбет Тевкелев заплакал, и вспомнил про самое главное.

Про город в устье реки Орь.

Город, которого еще не было.

Глава 32

Город, которого нет

Разговор о городе в устье реки Орь состоялся еще в первый год пребывания Тевкелева в казахской степи, в декабре 1731 года. Как-то Абулхаир в очередной раз начал жаловаться Тевкелеву на своевольство своих подданных, не позволяющее обеспечить нормальную русскую торговлю с Бухарой. В ответ Тевкелев объяснил хану, что унять разнузданную казахскую вольницу можно, построив город в том месте, где река Орь впадает в Яик — тогда русские смогут препятствовать казахским набегам. Он подробно расписал хану, как тот сможет зимовать с комфортом в этом новом городе, там же смогут жить и знатные старшины со всех родов, разбирая в качестве судей возникшие в их родах конфликты (и попутно выступая в качестве заложников).

Предложение очень понравилось обоим. Для Абулхаира, как мы помним, именно города всегда были главным (и практически единственным) источником дохода. Потеряв всю свою «кормовую базу» на юге, он был, мягко говоря, совсем не прочь обзавестись местом для кормления на севере. Тевкелев же прекрасно понимал, что Россия, поставив город на границе владений башкирских и казахских племен, далеко выдвигается на юг. Получает прекрасный форпост для продвижения в Великую Степь и могучее средство влияния на своих кочевых подданных, как на давних (башкиры и калмыки), так и на новых (казахи).

Так или иначе, но за идею ухватились оба. Тевкелев, еще находясь у Абулхаира, отписывал о строительстве города «в центр»: «…оная крепость будет им, кайсакам, великой страх, а российским подданным превеликое охранение[116]». Абулхаир же, мало того, что трижды напоминал про город Тевкелеву, так еще и, едва проводив своего гостя, уже через пару месяцев писал в Петербург с просьбой вернуть Тевкелева обратно, причем именно для строительства города: «покорно прошу ваше И.В. дабы вышеупомянутого Тевкелева милостиво повелеть отправить на устье реки Орь для строения тамо крепости, хотя с двумя тысячей человек людьми…[117]».

Но об отправке Тевкелева обратно к казахам никто и не помышлял. Вернувшийся в Россию переводчик переживал триумф. На некоторое время Тевкелев стал самым популярным человеком в петербургских салонах. Посудите сами: человека давно считали погибшим, в лучшем случае — угодившем в рабство. И это была вполне официальная позиция — как раз накануне возвращения Мамбета в Уфу пришли из Санкт-Петербурга немалые деньги — тысяча рублей. Причем пришли они целевым назначением — на выкуп главы российского посольства: «в Государственной коллегии иностранных дел отправлено на Уфу денег тысяща рублев с определением, чтоб уфимской воевода всевозможное старание употребил, дабы на оныя деньги, купя лошадей или товаров, часто помянутаго Тевкелева чрез верных башкирцов из тех варварских рук выкупить или поиманными киргис-кайсаками, ежели в поимке есть, обменить, а буде в поимке нет, то, захватя возможным образом, за свободу их еще Тевкелева требовать».[118]

А тут в Петербург летит депеша — человек мало того, что выбрался самостоятельно, приведя с собой ханского сына и других не менее ценных заложников, так еще и привел под руку государеву практически все приграничные казахские племена с довеском в виде никому не ведомых каракалпаков! Как писали современники:

«В январе месяце 1733 года означенный Тевкелев с ханским сыном и с киргис-кайсацкими старшинами, к немалому удивлению, прибыл на Уфу благополучно[119]».

Таких приятных известий России не выпадало уже давно, и скромный «переводчик», готовившийся к аудиенции у самой императрицы, надолго стал неизменной темой для разговоров в высоких кабинетах. Как правило, обсуждающие сходились на мнении, что Тевкелев теперь, коли не дурак, может взлететь весьма высоко, раз уж такой фавор человеку выпал. Хотя дурак будет, если попытается лезть наверх самостоятельно. Кто же его пустит-то, несмотря на всю славу? В России испокон веку так заведено: хочешь чего добиться — поделиться придется. Не деньгами, так славой и заслугами. Вот что я вам скажу, Парамон Спиридоныч, — Мамбетке этому надо с большим человеком знакомство свесть. Поддержкой заручиться, да, пристроившись в кильватер, и пробиваться наверх. И высокому мужу хорошо — отсвет тевкелевских заслуг на него упадет, и Тевкелеву неплохо — покровитель его широкой спиной прикроет, до самых высот без потерь доведет. Только честного найти надо, с совестью и понятиями, чтобы все одеяло на себя не стянул, да по пути протеже своего не бросил за ненадобностью.

Тевкелев, как мы знаем, был далеко не дурак, и этот расклад понимал прекрасно. Поэтому и набился на прием к большому человеку — обер-секретарю Сената Ивану Кирилову.

В XVIII веке в России хватало неординарных личностей, выпестованных в «гнезде Петровом», но Кирилов выделялся даже среди них. Человек низкого происхождения, сын подьячего, поступивший 13-летним подростком в знаменитую Навигацкую школу, он сделал блестящую карьеру. К тому времени, как на него вышел Тевкелев, Кирилов уже более 20 лет прослужил в Сенате, начав с самой нижней ступеньки служебной лестницы и поднявшись до поста обер-секретаря.

Иван Кириллович принадлежал к тому типу русских чиновников, который раньше был довольно широко распространен, а ныне практически вымер — ученого государственного мужа. Он был, естественно, битым и прожженным администратором — прекрасно владел подковерной борьбой, виртуозно пользовался подставами, доносами и переводом стрелок, блестяще ориентировался в бумажном море заявлений, распоряжений, жалоб, указаний, рапортов и проектов… В общем, все эти спортивные дисциплины, без которых невозможно представить российского чиновника что в XVIII-м, что в XXI веке, давно не были для него тайной за семью засовами. Но при этом Кирилов оставался ученым — ученым настоящим, искренне и истово любящим науку.

Настоящей страстью Ивана Кирилова стала география, которой он навсегда отдал сердце еще в Навигацкой школе. С юных лет любая карта или атлас вызывали у него непритворную нервную дрожь, поэтому, когда в петровские времена в России начали систематическую работу по проведению масштабных геодезических съемок и составлению карт территории Империи, руководство этими работами было поручено именно Ивану Кирилову.

Увлечению Кирилова немало способствовала и его деятельность в Сенате — к нему «по должности» стекались разнообразные статистические сведения: о состоянии дорог; имеющихся в стране реках, лесах; городах и поселениях; составе и численности населения, его занятиях, промыслах и так далее, и тому подобное. И однажды Ивану Кирилловичу пришла в голову занятная идея — попытаться объединить все эти сведения в одном обобщающем труде. В 1727 году вышел первый том этой своеобразной энциклопедии.

По традиции того времени, название у книги было с полстраницы размером. Первый том, к примеру, назывался так:

«Цветущее состояние Всероссийского Государства, в каковое начал, привел и оставил неизреченными трудами Петр Великий, отец Отечествия, император и самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая. Книга первая, в которой описаны губернии и провинции, в них города, гарнизоны, артиллерия, канцелярии, конторы, управители с подчиненными, епархии, монастыри, церкви, число душ, расположенные полки и доходы, как оные ныне состоят губернии Санкт-Петербургская, Московская, Смоленская, Киевская, Воронежская, Рижская, Ревельская».

Потом вышел второй том, посвященный Нижегородской, Казанской, Астраханской, Архангельской и Симбирской губерниям. Как вы понимаете, в своих научных исследованиях Кирилов вплотную подобрался как раз к тем местам, откуда и вернулся только что Тевкелев.

Возможно, именно поэтому первая встреча бывшего посла с ученым-администратором прошла исключительно плодотворно — эти двое, что называется, нашли друг друга. Встречи начали повторяться периодически, спорщики долго и шумно обсуждали перспективы, которые открывают перед страной результаты, достигнутые посольством Тевкелева. А потом…

Потом на стол императрицы Анны Иоанновны лег «Проект обер-секретаря Ивана Кирилова об удержании в русском подданстве киргиз и способах управления ими». Этот проект представляет собой, по сути, полноценную книгу — с предисловием автора (причем заходил Кирилов издалека, с Камчатской экспедиции Беринга, которую именно он и курировал от правительства), историческими справками, географическими описаниями, этнографическими подробностями и т. п.

Но главное, конечно, было не в многостраничных описаниях. Главным в проекте была изложенная там идея — исключительно дерзкая и невероятно масштабная идея, сформулированная Кириловым с подачи Тевкелева. Не случайно до сих пор среди историков не утихают споры вокруг этого проекта, и оценки колеблются от «масштабное продвижение России на юго-восток» (Р.Г. Буканова) до «великая авантюра» (Д.А. Сафонов).

Замысел и впрямь был петровского масштаба. Кирилов, обратив внимание на то, что территории кочевок новых поданных Империи — казахов и каракалпаков — простирались до самого Аральского моря, предлагал Империи совершить грандиозный бросок к югу. По этому плану город на реке Орь, задуманный Тевкелевым, становился не крайней южной точкой империи, а ее южной столицей. На границе столицы, как известно, ставят только идиоты и гении. Поэтому, основав город, страна должна была двинуться дальше к югу, дойти до Аральского моря, основать там порт и построить флот. А уже потом… Угадали, нет?

Да, именно так. Напомню вам, что план похода Бековича (несколько раз поминаемого в кириловском проекте) составлялся людьми, путавшими Кашгарию с туркменской степью, и вообще очень слабо представлявшими географию Центральной Азии. Кириловский проект делался одним из лучших географов страны, составителем первого атласа Российской империи, который, конечно же, прекрасно знал, какая река куда впадает. Тем не менее, финальная часть и у того, и у другого плана была практически идентична: «А потом мы строим корабли, садимся на них и плывем по реке в сказочную Индию!». Или, как писал Кирилов, «озером Аральским и рекою Аму до самой Бухарии и Водокшана и, почитай, до границ индейских судами[120]».

А знаете, почему они заканчивались одинаково? Потому что в России в стратегических решениях, принимаемых политиками, обязательно должна присутствовать сказка. Без сказки, без обещанных чудес, это будет просто очередная дурь, спущенная сверху, которую и делать-то будут, только когда пинков надают, а потом бросят при первой возможности. А вот если людям сказку пообещать — скорее всего, как ни странно, поверят. Даже матерые, ни в бога, ни в черта не верящие казнокрады, в щелоке варенные и циничные до мозга костей — и те поверят. Всех костьми положат и сами лягут — лишь бы хоть одним глазком в сказку заглянуть, чудо увидеть.

Вообще этот эпизод очень показателен, и не только как очередное подтверждение иррациональной тяги русских к сказочной Индии. На этом примере интересно наблюдать, как различны традиционные образы путешествия как такового в российской и западноевропейской традициях. Западные европейцы, ищущие неведомые земли, шли за край земли, мы — вглубь земли. Они двигались морем, мы — сушей. Перед ними лежало слишком много дорог — по воде ведь можно двигаться куда угодно, и главным было выбрать правильный путь. У нас же дорог не было вовсе, одни непроходимые дебри, а главным было просто пройти, продраться, добрести. Верный курс не обязателен, достаточно и направления. Как в анекдоте — «да ты не выделывайся, пальцем покажи». Все равно идти чаще всего можно было по одной-единственной доступной дороге — по реке.

Вот и получается, что в западноевропейской традиции символом поиска неведомых земель стали паруса уходящего за горизонт корабля. У нас же движение навстречу неизвестности — лодка, исчезающая за речной излучиной. Как в сказке, да, «вниз по волшебной реке». Если уж плыть в сказку, в неведомые земли, незнаемые страны, то обязательно по реке. Даже если дело происходит, как в данном случае, в царстве зноя и пустынь — и там реку сыщем.

Но я отвлекся. Вернемся к проекту Кирилова-Тевкелева.

Проект был представлен императорскому двору в начале 1734 года. Тогдашние власть имущие — прежде всего Бирон, хотя это никогда и не афишировалось российскими историками — довольно быстро оценили грандиозность замысла. Ведь Кирилов с Тевкелевым предлагали не просто проект, они предлагали ни много, ни мало — создать за Волгой новую Россию. Я не утрирую — Кирилов именно так и называл в своем проекте новые территории, которые он предлагал присоединить. Ведь основание города, который они с Тевкелевым предлагали назвать «Оренбургом», должно было стать только первым шагом. Ученый чиновник собирался, возглавив и обучив башкир, казахов и каракалпаков, прибрать под Россию все территории, отвалившиеся от ослабевшего Бухарского ханства, а потом захватить и саму Бухару.

Причем — чем еще был очень привлекателен проект Кирилова, все это должно было происходить без привлечения серьезных людских ресурсов. Кирилов вовсе не собирался гнать русских мужичков завоевывать Индию — нет, от империи ему нужна была только тонкая прослойка офицеров и чиновников, которые должны были возглавить, и, как сейчас говорят, модернизировать российских кочевников. Они должны были сплавить башкир, казахов и калмыков в новую орду и двинуть этих природных воинов, наследников Чингисхана, на юг — добывать России новые земли.

И не стоит считать этот план нежизнеспособной глупостью — именно так завоевывали Индию сперва французы, а затем англичане, перенявшие у вечных соперников удачную находку. Среди множества индийских племен выискивались хорошие воины, их быстренько завоевывали, но не обижали, а ставили под ружье. Обучали азам европейской военной науки и отправляли завоевывать соседей. Из новой порции подданных отбирались те, кому подраться — в радость, ставились под ружье… В общем, алгоритм понятен. От англичан требовалось только высшее и среднее офицерство и профессионально обученные колониальному управлению чиновники. Недаром, подавая проект, Кирилов просил дать ему нескольких офицеров из кадетского корпуса, которые обучались бы «при нем азиатским языкам и, узнавая нравы и обычаи азиатцев, могли бы со временем быть начальниками того края».[121]

Это действительно должна была быть новая Россия — Россия южная, знойная и изобильная, с миллионами новых подданных. А ее столицей должен был стать Оренбург — город, которого еще не было, но который авансом получил от правительства и название, и невиданные льготы для своих жителей.

Это был замысел поистине петровского масштаба, сопоставимый с петровским прорывом на северо-запад. Не случайно и название второй, южной столицы страны предлагалось созвучное с названием столицы северной: Петербург и Оренбург.

И этот замысел был принят. 1 мая 1734 года на проект Кирилова и Тевкелева была наложена резолюция. Проект был одобрен.

Указом императрицы Анны Иоанновны для претворения в жизнь этого плана организовывалась экспедиция с чрезвычайными полномочиями. Необычность экспедиции начиналась с названия — люди, отправляемые для основания Оренбурга, входили в состав «Известной экспедиции». Да, именно так — просто «Известной экспедиции», кому надо, тот знает. «Оренбургской экспедицией» она станет много позже.

А возглавить экспедицию и претворить в жизнь этот дерзкий замысел должны были Кирилов и Тевкелев. Вы это придумали, вам и ответ держать, если что. Вот вам деньги, вот вам люди, вот вам чрезвычайные полномочия — и только попробуйте не дать результат. Ни тот, ни другой, правда, чином не вышли для выполнения столь масштабной задачи, ну так это поправить проще всего. Тем же самым указом Иван Кирилов стал статским советником — то есть получил пятый класс и вошел в высшую номенклатуру империи. Назначение Тевкелева было еще умопомрачительнее — в награду за присоединение казахов и каракалпаков и авансом к будущим свершениям в «Известной экспедиции» переводчик — а именно так называлась официальная должность нашего героя — в одночасье становится полковником русской армии с полным армейским жалованием.

Глава 33

Исчезновение Мамбета и сборы

Именно с этого момента переводчик Мамбет Тевкелев исчезает навсегда. А появляется полковник Алексей Иванович Тевкелев, так отныне в документах будет именоваться наш герой. И здесь я немного отвлекусь и проясню один деликатный момент. Нашему герою не повезло — его, правоверного мусульманина, века примерно так с XIX едва ли не все исследователи обзывают то «крещеным мурзой», то «принявшим православие татарином», то «обрусевшим азиатцем». Даже во время недавних скандалов уже в новом тысячелетии, башкирские общественники, клеймившие позором идею поставить в Челябинске памятник Тевкелеву, постоянно обвиняли его в «измене исламу».

Меж тем никаких документальных свидетельств о принятии Тевкелевым православия не существует. Напротив — все имеющиеся в архивах материалы подтверждают, что он всю жизнь оставался мусульманином, строил на своих землях мечети, ислам исповедовали все его потомки, за исключением внучки, вышедшей замуж за русского офицера и перешедшей в православие (эту печальную историю описал Аксаков в «Детских годах Багрова-внука»). Более того, исследователи XVIII века, писавшие свои сочинения со слов людей, лично знавших Тевкелева, прямо опровергают его гипотетическое ренегатство. Так, Василий Могутов, выпустивший в 1777 году сочинение об экспедиции Бековича-Черкасского, пишет, что генерал Тевкелев «состоял в своем магометанском законе… и умер, не переменя своего алкорана[122]». Это подтверждают и Илья Безгин в своих монографических исследованиях, и Ахмед-Заки Валиди в «Истории башкир».

Село Килимово Буздякского района в Башкирии — родовое гнездо Тевкелевых.

Так откуда взялось мнение о крещении Тевкелева? Да вот эта перемена имени — и есть единственный аргумент всех сторонников этой версии. Более того, некоторые, не в силах объяснить, к примеру, последующие постройки мечетей и воспитание детей в мусульманской вере, толкуют это так, что якобы принявший христианство Алексей Иванович позже вернулся в веру предков. Забывая, правда, что переход из православия в любую другую религию в Российской империи являлся уголовным преступлением, караемым каторгой. А уж учини такое единственный в русской армии генерал-татарин — скандал был бы страшнейший.

Мне кажется, ситуация с внезапным появлением Алексея Ивановича объясняется довольно просто — он взял себе русское имя. До сего момента Тевкелев был разведчиком-одиночкой, который если с кем и имел дело, так с такими же инородцами. Совсем другая ситуация у армейского полковника, которому придется командовать русскими людьми, годами жить бок о бок с русскими офицерами и чиновниками. Целому полковнику зваться уменьшительным «Мамбетом» никак невозможно, а «Кутлу-Мухаммед Мамешевич» не всякий рязанский уроженец и выговорит, а уж сколько ошибок в имени писарь насажает — лучше даже не пробовать. Проще Алексеем Ивановичем назваться. Русское имя у нерусских офицеров не то что часто встречалось — это было нормой и в русской, и в советской армии. Героя Большой Игры в XIX веке Максуда Алиханова в полку звали Александром Михайловичем, да и в позднесоветское время какого-нибудь полковника Бабкена Сукиасовича Мкртчяна сослуживцы-офицеры обычно ничтоже сумняшеся звали Павлом Сергеевичем.

Но вернемся к стартовавшей «Известной экспедиции». Задача перед ней стояла грандиозная, поэтому людей себе Иван Кириллович и Алексей Иванович подбирали соответствующих — в их подчинение поступали армейские офицеры и судостроители, геологи и ученые, администраторы и морские офицеры, священники и геодезисты, артиллеристы и канцеляристы, аптекарь, ботаник, живописец, хирург и прочая, прочая, прочая… Интересно, что священником в экспедицию уже практически завербовался «Московской Славеногреколатинской Академии школы реторики ученик Михайла Васильев сын Ломоносов». Будущий отец российской науки всерьез собирался жениться, принять сан, и ехать с Кириловым в Индию.

Но так как дело было серьезное, государственного уровня, будущего классика с пристрастием допросили тогдашние «особисты». Причем студента честно предупредили — мол, говори правду и ничего кроме правды, если всплывет вранье — сразу отчисление из Академии, постриг и ссылка куда-нибудь за Можай в дальний монастырь. Но студенту врать что дышать, и на допросе уже одобренный Кириловым кандидат смотрел в глаза честно, не юлил, и бодро рассказывал, что «отец у него города Холмогорах церкви Введения пресвятыя Богородицы поп Василей Дорофеев, а он, Михайла, жил при отце своем». Все вроде прошло благополучно, но тут будущий гроза немецких академиков случайно узнал, что чернильные души не угомонились. Ими уже составлен и вот-вот будет отправлен в Холмогоры запрос: «Города Холмогор церкви Введения пресвятыя Богородицы поп Василей Дорофеев и при нем попе сын его Михайла во время переписи мужеска пола душ при той церкви действительными ль написаны? И коликих ли он, Михайла, лет?[123]». Запахло жареным, и несостоявшийся пастырь экспедиции упал шептунам в ноги, умоляя не губить, и сознался, «что де он не попович, а дворовой крестьянский сын». Началось следствие, закончившееся для Ломоносова в общем-то благополучно, но, конечно же, ни о каком участии будущего ученого в «известной экспедиции» более не могло быть и речи.

Помимо священника, с которым, надо сказать, еще намаялись — тот хорош, но ехать трусит; этот ехать готов, но холост, а узнав, куда ехать, ни одна девка за него не идет; третий и женат, но читает по складам, и Писание знает едва-едва — куда такому миссионерствовать? — возникла проблема и с бухгалтером.

С главбухами всегда проблемы, во все времена, а в кириловских обстоятельствах — вообще ножом по сердцу. Хозяйство огромное, учет необъятный вести надо, да еще ж и воровать будут — а кто это все в книгах гладко сведет? Хороший бухгалтер — человек балованный, судьбой и людьми обласканный, такой обязательно уже в довольстве полном: живет кучеряво, ест сладко, спит мягко. И ну попробуй, смани такого в экспедицию в дикие земли — да ни за какие деньги с места не стронется.

И так, и сяк мыкался Кирилов (Тевкелев-то сразу отъехал в Башкирию, на месте все готовить), и совсем уж край настал, как вдруг вспомнил статский советник, что пару лет назад протекцию составлял одному пареньку. Паренек молодой совсем, зеленый, но Кирилову он показался, замолвил Иван Кириллович за него словечко — парень был явно не дурак, глаз вострый, ум быстрый, да и жизнью не балованный. Сын вологодского купца, ведшего дела с иностранцами, там сызмальства и языкам выучился. Потом папенька разорился в ноль, и, как многие «банкруты», в столицу подался, счастья искать. Да и сынка подросшего с собой прихватил. Сынок-то с их отчаянного положения поначалу за мзду малую на немецких фабриках подрабатывал, да, видать, достали колбасники его своим орднунгом да жадностью — решил на госслужбу хоть бочком да пристроиться. Тогда-то и вышел через дальних родственников на Кирилова — за протекцией. Паренек, как уже говорилось, обер-секретарю понравился, Иван Кириллович чиркнул записку, взяли паренька на Санкт-Питербурхскую портовую таможню помощником бухгалтера.

Что ж, долг платежом красен. А неплохая идея, кстати. Реально ведь до поста полноценного бухгалтера мальцу еще лет десять штаны в присутствии протирать, да за водкой начальству бегать — не сможет он такой карьерный шанс похерить.[124] Согласится, не может не согласиться. А паренек толковый, Кирилов его тогда и вдоль и поперек гонял, чтобы перед хорошими людьми за неумеху не попросить ненароком, и убедился — бухгалтерскую науку парень и впрямь превзошел. Глядишь — и не напортачит. Все равно никого другого уже искать некогда, через неделю отъезжаем. Нет, решено — поеду в таможню. Как его там — Рыков, что ли, или как-то так…

Паренек действительно артачиться не стал, за предложение благодетеля ухватился, и через несколько дней 22-летний Петр Иванович Рычков уже трясся на телеге в длинном обозе, направляющемся в Уфу, обнимая свободной рукой свое главное сокровище — сундук с амбарными книгами.

«Известная экспедиция» началась.

Глава 34

Непредвиденное обстоятельство

Вот так вот — с восседающего на телеге юного бухгалтера Пети Рычкова и начался новый виток этой истории. Спираль движения России во времени и пространстве продолжала раскручиваться, а новые времена требуют новых героев.

Если вы заметили, в моем долгом рассказе именно Мамбет Тевкелев был главным связующим звеном, выступал в роли той самой нитки, которая сметывала воедино всю ткань повествования. Появившись в первом же эпизоде новой восточной политики России — в экспедиции Бековича, он стянул воедино почти все ее этапы — и «астраханский», и «калмыкский», и «каспийский», и «степной». Иногда исчезал, когда, например, действие переносилось в Сибирь, но исчезал ненадолго — как писал поэт, «уходил, и вновь маячил в отдалении».

Однако случилось так, что именно основание Оренбурга стало одновременно и окончанием описанного мною «броска на юг», и началом нового этапа, который можно было бы назвать «перевариванием Степи». А главным героем, стягивающим воедино все эпизоды этого нового периода, был уже не Мамбет Тевкелев, а трясшийся на телеге скромный бухгалтер Петр Рычков — именно он пройдет этот этап практически от начала до конца, активно участвуя почти во всех его эпизодах.

И этот новый период был ничуть не менее интересным, вот только писать одиссею Пети Рычкова буду не я. Потому что новый этап уже не имеет прямого отношения к той задаче, которую я себе так самонадеянно поставил — рассказать о движении России к югу. А на этом этапе Россия практически не двигалась. Россия стояла на месте. Россия, как сказал один из моих будущий героев, сосредотачивалась. Но не будем забегать вперед.

В общем, историю Пети Рычкова вам, может быть, когда-нибудь расскажет кто-то другой. Мне же в этой книге осталось поведать об основании выдуманного задолго до своего появления на свет города Оренбурга, да попытаться в меру сил пояснить — почему же Россия остановилась. Ну и попрощаться со своим героем, теперь уже полковником Тевкелевым — как же без этого?

Как вы уже поняли — целей своих «Известная экспедиция», чуть позже переименованная в «Оренбургскую», не достигла. Никакие русские суда с туземным спецназом, вымуштрованным имперскими офицерами, по Аму-Дарье в Индию не поплыли. Помешало этому одно обстоятельство, которое ни Кирилов, ни Тевкелев, ослепленные блеском своей мечты, ни приняли в расчет. Слабым звеном оказались те самые кадры, из которых речной спецназ и должен был набираться. Конкретно говоря — башкиры, у которых, как выяснилось, были на этот счет совсем другие планы.

Руководители «Известной экспедиции» попали в ту самую ловушку, в которой люди от сотворения мира оказывались уже несчетное количество раз. На этой мине подорвалось столько людей, что, казалось бы, человечество давно уже должно было научиться обходить ее девятой тропинкой — ан нет! И сегодня эту ошибку совершают как бы не чаще, чем столетия назад.

Речь идет о стандартной логической двухходовке, когда из абсолютно верного, в общем-то, постулата «Мы намного развитее их» почему-то делается вывод «Они намного глупее нас». Меж тем одно из другого вовсе не вытекает, уровень жизни и ум — вещи, вообще-то, никак не связанные. Я многократно убеждался, что процент умных людей практически одинаков (и одинаково невелик) во всех социальных группах. А то, что люди живут хуже нас, обычно вызвано не тем, что они глупее, а тем, что они живут ПО-ДРУГОМУ, строят свою жизнь на иных принципах. Это, возможно, как-то свидетельствует об их умении извлекать выгоду, но ничего не говорит об их способности к осмыслению действительности.

Так получилось и с башкирами, которым в проекте Кирилова отводилась роль верного слуги: простоватого, но надежного. Именно они в компании с казахами и калмыками должны были вытащить России из огня завидный каштан Средней Азии и проторить путь в Индию. Но, как выяснилось, башкиры за этим столом собирались не стоять смиренно за спиной у больших дядек, а сыграть в свою игру.

По крайней мере, все интересные для себя последствия кириловского проекта башкиры просекли на раз и выводы сделали моментально. Они сразу уяснили, что проект Кирилова ничего хорошего им не сулит — Оренбург, став на границе башкирских и казахских земель, перережет традиционные пути, соединяющие башкирскую лесостепь с Великой Степью, поставит под контроль сезонные миграции, и башкирские кочевники окажутся как бы «в мешке», их земли будут отсечены снизу русскими заставами. Проще говоря — прощай, вольная жизнь русского кочевого подбрюшья; здравствуй, новая жизнь верных подданных империи.

Выводы были сделаны, и реакция последовала незамедлительно. Еще находясь в Петербурге, мулла Токчура Алмяков, знатный и уважаемый башкир, прибывший в составе делегации Тевкелева и сына Абулхаир-хана, отсылает домой письмо. Точнее говоря — шифровку.

В этом письме он просит, чтоб во всей Башкирии чистую пшеницу отделили от куколя[125] и плев.[126] Чистую пшеницу надо особо хранить, а солому сжечь. Кроме того, мулла Токчура специально предупредил, чтобы во всякой исправности были все четыре лошади.[127]

Вроде как обычные указания по ведению сельского хозяйства. Вот только не очень понятно, зачем просить домочадцев перебрать пшеницу — а то они не в курсе, что надо делать с сорными травами. Да и про четырех лошадей не очень ясно — у знатных башкир, к которым принадлежал Токчура, могло быть несколько сот, если не тысяч лошадей, о каких четырех животинках он беспокоится?

Но адресаты, естественно, все поняли без проблем. Речь шла о подготовке всеобщего восстания. Под сорными злаками мулла имел в виду иноязычное население Башкирии: мещеряков, бобылей и тептярей, которых следовало… — ну, назовем это «держать под контролем». А четыре лошади — это, естественно, четыре башкирские дороги или даруги, четыре составные части башкирского населения — Ногайская, Казанская, Сибирская и Осинская. То есть Токчура призывал поднимать всех башкир, до единого, все четыре дороги.

Кто такие мещеряки, тептяри и бобыли? Если ответить коротко — осколки Казанского ханства, оказавшиеся после его разгрома в Башкирии. Мещеряки, они же «мишари» — это проживавшие в Башкирии татары, которые в итоге сформировали особый субэтнос.

Но это были не совсем обычные татары. К тому времени, когда Кирилов с Тевкелевым задумали свой грандиозный проект, большая часть российских татар с точки зрения военной силы давно уже ничего собой не представляли — они были обычными крестьянами, жившими в деревнях и мирно выращивавшими хлеб. Всей разницы — разве что, в отличие от русских лапотников, татары исповедовали не православие, а ислам — а так те же бани, те же лапти… Мишари же, жившие среди воинственных башкир, остались воинами-кочевниками, ничем в воинском умении не уступавшими своим соседям.

Что касается бобылей и тептярей, то это была разноязыкая смесь беглецов — татар, чувашей, волжских финно-угров — не имевших своей земли и живших на башкирских землях в качестве арендаторов. Всей и разницы было, что бобыли жили, никак не оформляя своей аренды, «на честном слове», а тептяри селились на башкирских землях «по записям», причем договора эти, как сейчас бы сказали, «автоматически пролонгировались» не год, не два, а десятилетиями, а то и столетиями.

Все пришлые жили, не смешиваясь с башкирами, своими деревнями, причем народу пришлого было немало — до четверти населения башкирских земель. Только в Уфимском уезде мещеряков было «с тысячу дворов», количество бобылей и тептярей тоже исчислялось тысячами. И именно они, как это и бывает во всех восстаниях, должны были стать основным «расходным» материалом в грядущем бунте — потому как взаимных обид у арендаторов и арендодателей накопилось немало.

Письмо Токчуры в Башкирии обсуждалось повсеместно и самым активным образом — на свадьбах, съездах и прочих разнообразных собраниях. Народ решительно готовился к восстанию. А что? Дело в общем-то, привычное.

Да-да, не удивляйтесь — именно башкиры являются бесспорным чемпионом Российской империи по восстаниям. Какие там чеченцы, какие поляки? Никто и никогда в нашей истории не бунтовал чаще и продолжительнее, чем башкиры. Для примера — ко времени отправки «Известной экспедиции» в истории Башкирии было уже три масштабных восстания против царской власти: в 60-х и 80-х годах XVII века и продолжавшееся семь лет восстание в начале XVIII века. Последнее было окончательно подавлено только в 1711-м году, и многие башкиры во времена строительства Оренбурга прекрасно помнили эти события 20-летней давности.

Добравшаяся до Уфы экспедиция готовилась заложить город в устье реки Орь, а у башкир продолжалось нездоровое брожение. В этом вопросе Кирилов, надо сказать, действовал как истинный администратор — сор из избы не выносил, в Питер докладывал, что все идет как нельзя лучше, обстановка самая что ни на есть благоприятная, скоро Оренбург будет основан. Хотя сам новоназначенный статский советник, думается, прекрасно понимал всю отчаянность положения. Его проект действительно висел на волоске, и даже если бы сам Кирилов умудрился каким-то образом не почувствовать сгущающееся напряжение, то Тевкелев проморгать никак не мог. Скрыть от старого разведчика назревающие неприятности, тем более — подготовку к массовому восстанию, было немыслимо. Однако ни тот, ни другой не паниковали — как мне кажется, и Кирилов, и Тевкелев просто недооценили масштаба назревающих событий, думали, что все ограничится недовольным ропотом.

Меж тем, напряжение в Башкирии все нарастало и нарастало. Тучи сгустились настолько, что о готовящемся восстании прослышал уже и всесильный управляющий формирующейся уральской промышленности, начальник Главного управления казенных заводов Василий Татищев — тот самый, оставшийся в памяти поколений не высокопоставленным администратором, а первым русским историком. Как только слух дошел до Татищева, тут же включился традиционный алгоритм действий русского чиновника. Чтобы прикрыть, случись что, свою задницу, Татищев мгновенно настучал на соседей, отправив докладную в Петербург, а копию — Кирилову. Кирилов не менее технично наезд парировал, отчитавшись что, мол, навет это, батюшка Бирон, навет и лжа подлая, под нашу экспедицию завистники роют, чтобы нам палок в колеса насовать, план сорвать, и тебя громкой славы лишить.

Из Петербурга на Татищева цыкнули, но задумались.

Глава 35

Почти целиком заимствованная

Меж тем ситуация становилась все хуже и хуже. Еще ничего не случилось, но из Башкирии уже потихоньку потянулись беженцы — не дожидаясь резни, стали съезжать с насиженных мест живущие среди башкир русские, чуваши и прочая черемиса. Любое восстание — это всегда «мы против них», и всем, кто не «мы», будь они хоть четыреста раз лояльны, стоит позаботиться о своей шкуре. Желательно — заранее, просто потому, что с началом бунта он сразу превратится в лучшем случае в пустое место, но скорее всего — просто станет добычей. Любой большой бунт можно прохлопать и упустить в Петербурге, но здесь, на месте, все обо всем знают, или, по крайней мере, догадываются «задолго до того как». Ожидание бунта иногда даже страшнее самой кровавой оргии непослушания. По крайней мере, судя по воспоминаниям, это именно так.

И здесь я опять немного отвлекусь. Очень трудно объяснить сегодняшнему читателю, что же это такое — массовый бунт. Можно сколько угодно слушать про «кровь людская — что водица», про «Пугач закон отменил», но понять это нам сегодняшним — практически невозможно, слишком далеко мы от мира, в котором происходят настоящие бунты. Слишком чужой этот мир для нас, практически — инопланетный. Тогдашний бунт — это не сегодняшние массовые выступления на майданах и площадях. Сегодняшние неповиновения — это все-таки чаще всего просто декларативное выражение недовольства. Самое страшное что может случиться с тобой на таких акциях — это дубинкой по голове или куском асфальта в лицо. Самое суровое наказание за подобный бунт — несколько лет в тюрьме с долгими препирательствами адвокатов и жадным вниманием прессы. Случаются, конечно, и кровавые бунты, но — именно из-за своей редкости — они мгновенно становятся мировыми сенсациями.

Тогда же люди, поднимавшие бунты, выводили себя за все возможные рамки и скобки. Они отменяли правила обычной жизни, все правила, понимаете, абсолютно все — и по отношению к себе тоже. Они брали на себя право делать все, что угодно, все, что взбредет в голову. Бунт — это старой жизни больше нет. Бунт — это смерть прошлого. Бунт — это все мосты сожжены, и все пути назад отрезаны. Бунт — это я перестаю быть червем и становлюсь всесильным богом. Бунт — это больше нет ничего, кроме моих желаний. Бунт — это я могу все.

Но и со мной могут сотворить все, что только может помыслить человек. И наказание за бунт может быть только одно.

Нет, все равно не получается. Не получается объяснить.

А знаете что? Попробую-ка я поступить неправильно. Собственно, работа сочинителя исторического научпопа в том и состоит, чтобы прочесть документы и интересно пересказать их для читателя. Но давайте сейчас я самоустранюсь и просто приведу вам два документа, два свидетельства людей, переживших бунт. Не рассказ участников башкирского восстания 1735 года, конечно. От того давнего выступления ничего не осталось, кроме официальных отчетов, а из них можно выяснить, ЧТО происходило, но понять КАК происходило — довольно трудно. А вот из простых и безыскусных рассказов обычных людей, оказавшихся в эпицентре восстания, можно взять самое главное — понимание того, что чувствуют люди, когда знакомая жизнь однажды утром вдруг исчезает и начинается неизвестно что.

Это два небольших свидетельства о бунте казахов и киргизов в 1916 году. Шла Первая мировая война, и было принято решение призвать этих кочевых подданных Российской империи на тыловые работы на фронтах. В ответ вспыхнуло общее восстание степного населения, которое полностью так и не смогли подавить — оно плавно перетекло в революционные выступления, а вожаки бунта стали первыми красными командирами угнетенных трудящихся масс революционного Востока.

Я довольно много об этом читал. Просто тема мне не чужая, именно в 1916 году, и именно из-за этого восстания моя семья первый раз покинула Среднюю Азию. Бежала из Семиречья обратно в Россию, к родственникам на Алтай. Дед сравнительно большой был, 11 лет уже стукнуло (он же, собственно, и вернул потом семью обратно в Туркестан — в 20-х годах, уехав на строительство Турксиба). Про это полузабытое сейчас восстание он никогда ничего не рассказывал, и мне пришлось искать информацию самому. Когда читал — как мне кажется, многое понял. Попробую поделиться с вами.

Естественно, главный удар кочевников был направлен против русских, которых они считали главными виновниками всех своих бед. Вот как об этом рассказывал священник, настоятель Покровского прихода Евстафий Малаховский, служивший в большом русском селе Покровском, расположенном в 35 верстах к западу от города Пржевальска по южному берегу озера Иссык-Куль. Рассказ взят из очерка В. В. Королевой «История киргизского мятежа 1916 года в описании семиреченского духовенства».

«В этот день, встав в 7 часов утра, я вышел на крыльцо и спросил, почему мне не подали земских лошадей, так как я собирался поехать в Пржевальск за церковными свечами. Мне ответили, что приехал доктор, который забрал лошадей.

Как оказалось потом, доктор был зверски убит, не доезжая 5 верст до города Пржевальска. В этом случае я вижу промысл Божий по отношению ко мне лично.

Не прошло после этого и десяти минут, как по улицам села раздались крики, что киргизы набросились на только что выгнанные табуны скота и погнали их в горы.

Первым делом у меня мелькнула мысль, что необходимо объединить народ, чтобы общими силами дать отпор неверным, для чего я велел звонить в колокол. На звон его народ быстро стал собираться к церкви.

В это время на прилавках около села появились большие толпы киргиз с флагами, готовившихся к нападению на него. Казалось, дни наши были сочтены, так как в селе были почти одни женщины и дети. Мужчин вообще и ранее было немного (не забывайте, события происходили во время Первой мировой войны, и практически все русские мужики были мобилизованы — ВН), а в рабочее время и те, которые оставались, были на работе. Да и что мог сделать десяток-другой почти безоружных людей против тысяч киргиз?

Видя все это, я решил готовиться к смерти и приготовить к ней своих духовных детей. И вот, в церкви мы начали служение акафиста Покрову Пресвятой Богородицы. За общим рыданием не было слышно слов акафиста. Это был общий предсмертно-покаянный плач. Семья моя находилась здесь же, около иконы Богоматери.

Передав чтение второго акафиста диакону Резникову, я начал исповедывать народ, но видя, что поодиночке не в состоянии исповедывать всех, предложил общую исповедь. Народ стал с рыданием каяться в своих прегрешениях. Прочитав затем общую разрешительную молитву, я приступил к причащению всех запасными Святыми Дарами.

В большом затруднении я был относительно себя: исповедаться я не мог за отсутствием другого священника. Служить Литургию не было возможности, и я решил исповедать свои грехи пред Святым Престолом Самому Господу и причаститься.

Все это происходило в церкви. Что же в это время было вне ее? А вне ее совершилось дело явной помощи Божией. Киргизы в огромном количестве с диким воем бросились с гор на село. Совершенно случайно в селе оказались три казака, вооруженных винтовками, и один техник с охотничьим ружьем. И вот четыре этих человека при слабой поддержке нескольких мальчиков отбили нападение.

Пусть неверующие люди объясняют это чем угодно, но я и мои прихожане не сомневаются в этом первом заступлении за нас Царицы Небесной.

Пока происходило наступление, постепенно стали прибегать с полей и из других мест мужчины. Появилось несколько охотничьих ружей, револьверов, кос, вил и прочее. С этим вооружением люди стали на улицах по краям села. Киргизы же, собравшись на прилавках, готовились к новому нападению.

В село стали прибегать люди с печальными известиями о зверствах киргиз над теми, которых они захватили на полях и дорогах. Нервная дрожь пробегала от этих рассказов.

Но вот началось новое наступление. Послышались крики и отдельные выстрелы. Прошло приблизительно с полчаса времени, как вдруг раздался общий крик, что киргизы ворвались в селение. Показалось пламя и стало известно, что они пробежали по главной улице села и зажгли в нескольких местах дома. Поднявшийся сильный ветер еще более усиливал панику. Женщины взяли иконы из церкви и с пением «Заступнице Усердная» и другими песнопениями вышли на площадь около храма.

К этому времени мы совместно с учителем Стародубовым пришли к решению, что более удобное место для защиты будет — два больших школьных здания с огороженным глинобитным заплотом, садом и площадью между школой и церковью, почему и стали собирать женщин и детей в школы и сад около них.

Огонь с ветром, между прочим, делал свое разрушительное дело, и нам грозила опасность задохнуться в дыму и остаться беззащитными, когда сгорят дома. Но ветер принес нам пользу. Сильными порывами он отнес пламя на ту часть села, где не было людей, а лишь грабили загоревшиеся дома бывшие работники-киргизы, зная, где лежит хозяйское добро.

Первый день ожидания страшной насильственной зверски-издевательской и мучительной смерти приходил к концу. Киргизы отхлынули, и лишь огонь пожаров зловеще освещал церковь, площадь, школу и народ. В церкви началось вечернее служение.

Вероятно, никто не спал в эту и в остальные ночи. По крайней мере я в продолжении 4-х ночей только по несколько минут тревожно дремал, и, что удивительно, не чувствовалось склонности ко сну. Возможно, что это происходило от сильных душевных переживаний.

Ночью почему-то киргизы не нападали. Очевидно, обжирались и отдыхали после дневного разбоя.

Ночью от страха несколько женщин преждевременно разрешились от бремени.

Стали появляться лица, которым с Божией помощью, удалось избежать насильственной смерти. Некоторые же из них были жестоко изранены. Ужасом веяло от их рассказов. Киргизы не щадили даже маленьких детей. Времена злой татарщины воскресали в моей памяти, но все, что когда-то читалось об этих временах, бледнело пред действительностью. Грозившая всем нам опасность подвергнуться той же участи заставляла всех еще сильнее просить помощи Божией.

Всю ночь я ходил среди людей, исповедуя и приобщая больных и побуждая мужчин не спать и быть готовыми дать врагу отпор в случае нападения.

В это время, в наших «мастерских», состоявших из 2-х кузниц, спешно изготовлялись ружейные патроны, собирали порох, отливали из свинца пули, а впоследствии, когда не хватило свинца, на это пошли самовары. Делали копья, тесаки и прочее вооружение. Явились свои инструктора и мастера. Все работали для общего дела — спасения жизни.

Вечером в этот день я обратился с призывом к людям, кто бы решился на подвиг и пробрался с известием в город Пржевальск. На мой призыв отозвалось четверо мужчин и несколько подростков. Решено было послать ночью часть пешими, а часть на лошадях. Мальчики скоро вернулись обратно, так как вышли рано и были замечены киргизами. Остальные же, как потом узнали, ночью добрались до Пржевальска. Вся трудность в этом деле состояла в том, что по дороге из Покровскаго в Пржевальск было дунганское селение и мы знали, что это неблагодарное исчадие, когда-то защищенное русскими, зло отплачивало нам.

В это же время у меня мелькнула мысль, принесшая нам впоследствии такую пользу, что без преувеличения можно сказать, что, не приведи мы ее в исполнение, вряд ли бы мы остались живы, а именно: я обратил внимание на то, что киргизы нападают на лошадях и что весь их напор до сего времени сдерживался живой силой. Надолго ли могли его сдерживать каких-либо 100 человек против тысяч? Вот это повторяю, навело меня на мысль — загородить улицы баррикадами. Чего, кажется, понятнее. Но русский человек и в опасности себе верен — не скоро его раскачаешь. Все нужно показать наглядно. Напрасно я уговаривал заградить улицы. Меня никто не слушал. Оставалось одно — сделать это самому.

И вот, рано на заре я взял несколько женщин, стал вместе с ними ставить поперек улиц телеги. Приходилось спорить с теми, кто не желал переставить своей телеги на другое место. Но как бы то ни было, а кругом площади мы установили по одному ряду телег.

Следующий день наглядно показал всю пользу подобных заграждений, когда на них наскочило несколько киргиз. После этого крестьяне уже сами стали строить баррикады не только из телег, но и из бревен и борон и не в один, а в три ряда.

В 7-м часу утра началось служение Литургии. Опять многие исповедались и приобщились Святых Таин. Приобщены были и дети.

Только что кончилась Литургия, как с колокольни, служившей для нас наблюдательным пунктом, стали замечать появление из разных горных щелей небольших групп киргиз, которые постепенно стали собираться кучами. Приблизительно часов около одиннадцати, разделившись на две партии, с диким воем, под руководством своих предводителей, державших белые и красные флажки и дававших ими особые знаки, орда, в количестве нескольких тысяч, вновь бросилась на село, но, встретив на своем пути баррикады, за которыми сидело десятка два стрелков с охотничьими ружьями, на время отступила и занялась грабежом и поджогом тех домов, которые находились вне нашей обороны, так как при малочисленности защитников мы не могли оборонять всего села.

Наступления киргиз продолжались часов до 4-х вечера. Все это время в церкви непрестанно молились.

В этот же день, часов около двух, в Покровское приехали переселенцы из селения Светлой Поляны. Покровцы обрадовались, что нашей силы прибыло, но скоро разочаровались, так как новоселы — народ бывалый и по приезде, прежде всего, устроились под бричками и занялись едой. Затем пошли по амбарам за мукой, попутно забирая все, что попадало на глаза. Скоро пошли жалобы и на пропажу одежды. Странно и непонятно было для меня, что люди, доживая, может быть, последние часы своей жизни земной, решаются воровать.

Наконец наступило воскресение 14 августа. Едва кончилась Литургия, как со всех горных щелей стали вылезать отдельные партии киргиз. По всему для нас было видно, что трудно нам придется, если из Пржевальска не дадут помощи, тем более, что нам было сообщено прибежавшими из плена, что киргизы решили за нашу упорную защиту не выпустить никого из села живым.

И вот, в унылом, близком к отчаянию состоянии духа, мы начали в 12 часов дня служить молебен на площади. Слезно молился исстрадавшийся народ Царице Небесной. И, о утешение — во время молебна прибежал вестовой с извещением, что из Пржевальска идет дружина. Еще усерднее стала молитва, и когда, приблизительно через полчаса, действительно пришло 65 человек дружинников, весь народ как один человек, пал на колени и слышно было сплошное рыдание.

Вообще над Покровским приходом прямо явно для меня и верующих людей вместе с гневом Божиим была видна и помощь Его нам, по слезной народной молитве к Заступнице Усердной. Приди помощь позже на час — возможно, что многих из нас уже не было бы.

Только что мы успели обойти с крестным ходом занятую народом площадь, как со стороны гор послышался дикий зловещий вой. Шесть волоcтей киргиз, т. е. не менее 6 тысяч орды, летело на полуразоренное село. Три часа беспрерывно сыпались ружейные выстрелы, только к вечеру стихла стрельба. Киргизы отхлынули в горы, готовясь на завтра к нападению на нас еще в большем числе.

Мало кто из нас надеялся, что мы продержимся следующий день. Как бы в ответ на наши мысли, дружинники сообщили нам, что на завтра они остаться не могут, и предложили ночью ехать в Пржевальск — другого исхода не было.

Все сознавали, что нужна только особая Помощь Божия, чтобы проехать незамеченным 35 верст обозу в 700 подвод под охраной какой-либо сотни наездников, вооруженных охотничьими ружьями.

Почти уверенные, что не видать нам завтрашнего дня, мы начали служить всенощное бдение Успению Богоматери. Народ уже начинал собираться в путь и в церковь заходили для краткой молитвы. Кончилась всенощная. С особым, непередаваемым словами, чувством стоял я около Престола. С одной стороны, меня не покидала мысль о том, что, может быть, это была наша последняя всенощная, с другой — мне представлялось, как через несколько часов и на этом месте появятся люди-звери и начнут свои бесчинства.

Но пора была приступать к делу. Отец диакон, задумчивый и безмолвный, стоял около меня. Молча поклонились мы друг другу и пред святым Престолом, после чего я взял святой Антиминс и Дары себе на грудь, сказав ему, что если меня убьют, пусть он снимет их с меня. Затем отец диакон согласился взять сосуды, Евангелия и кресты серебряные. Больше мы взять ничего не могли, так как у меня была маленькая тележка и одна лошадь. На этой тележке приходилось ехать самому и везти: жену, 5-ть человек детей, и 2-х прислуг, а у отца диакона совсем не было лошади и приходилось надеяться на добрых людей, чтобы увезти 8 душ семьи. Церковному старосте я велел взять деньги и предложил стоявшим в церкви взять кто что может. Взяли несколько икон.

Ехать было решено после полуночи, но в 10 часов уже все лошади были запряжены. На площади было светло от горевших кругом домов, а в церкви светились поставленные перед образами свечи. Посреди церкви лежала икона Успения Богоматери вроде плащаницы. Ожидая отъезда, я зашел в свой дом. Все в нем лежало на своем месте. Какое-то чувство безразличия ко всему на время овладело мною. Но вот приближалось время отъезда, и чем ближе было оно — тем сильнее сжималось сердце…

Минут за 20 до отъезда я вновь отправился в церковь проститься в последний раз… Попутно велел взять запрестольный крест на переднюю подводу, а икону Божией Матери на последнюю. Все сели на свои воза в ожидании команды — трогать. Проехали вперед десятка полтора конвоиров. Слышно было, как впереди разбирали баррикады и починяли мост.

Минут через 10 раздалась тихая команда: «трогай». В полутьме видно было, как поднялись руки, творя крестное знамение. Послышались сдавленные рыдания. Я сидел на козлах, а в тележке за мной беззаботно дремали тесно прижавшись друг к другу мои дети. Слезы затуманили мне очи, а руки творили над ними образ Креста. Затем, сотворив мысленно молитву Пресвятой Богородице, я благословил весь обоз.

Как в тумане каком помню, как ехали по улицам догоравшего села. По выезде из села стали попадаться трупы убитых русских. Стук телег, ржанье лошадей, шум, поднятый 700 подвод, привел меня в отчаяние… С минуты на минуту я ждал, что вот с гор послышится зловещий вой, и содрогался при мысли о той картине, которая тогда получится.

Только что проехали верст 5, как на горах показался огонь. «Сигнальный», — подумал я, и на время прямо остолбенел. Затем всем сердцем своим стал молиться. В таком напряженном состоянии духа доехали до селения Иваницкого, т. е. 15 верст. Вдруг обоз остановился и спереди послышались крики. Значит — подстерегли… Слышны рыдания женщин и молитва. Но, благодарение Создателю, того, чего ждали, не случилось. Оказалось — израненные и полуживые остатки жителей села Иваницкого, заслышав шум обоза, выползли к дороге и их стали подбирать на телеги. По всему селу Иваницкому перекликались петухи, но мы знали, что в нем нет ни одной живой души. Обоз наш тронулся дальше.

Впереди предстояло переправиться через речку. Наверное, думал я, здесь нас подстерегают, но проехали благополучно. Вот уже до города верст 8. На пути стало попадаться много изуродованных убитых русских людей, как взрослых, так и детей.

Целую книгу можно написать о зверствах киргиз. Времена Батыя, пожалуй, уступят… Достаточно того, что на дороге попадались трупики 10-ти летних изнасилованных девочек с вытянутыми и вырезанными внутренностями, детей разбивали о камни, разрывали, насаживали на пики и вертели. Более взрослых клали в ряды и топтали лошадьми. Если вообще страшна смерть, то подобная смерть еще страшнее. Жутко становилось при виде всего этого.

Ехали мы уже около 6 часов и стало светать, как вдруг позади раздался крик, что гонятся киргизы. Что произошло далее, легко вообразить. Люди что есть мочи гнали лошадей, сваливались вместе с телегами с мостов, те, у которых что-либо ломалось или распрягались лошади, безумно обращались с просьбой к скачущим о помощи, но все думали только о себе. Вот уже и город. Навстречу бегут с пиками и ружьями дружинники… Мы спасены…».

Второй рассказ — из книги В. Д. Леонского «Автономный город Беловодск. Из дневников отца». По сути, это просто отрывок из дневников его отца, бывшего крестьянина села Беловодское Пишпекского уезда:

«В Беловодске всем селом не собирались кочевать к церкви, а были по всему селу организованы патрульные посты, в обязанности которых входило при нападении киргиз сейчас же бить в набат тревогу и все по этому сигналу собираются у волостного управления. Все улицы, откуда ожидалось нападение киргиз, были забаррикадированы. Конечно, баррикады были так себе. Закапывались столбы и к ним прикреплялись бороны, или устанавливались возы, или просто делалась жердевая ограда. Конечно, такие баррикады особым препятствием оказаться не могли. В Беловодске киргизское восстание началось со следующего.

Когда пошли слухи, что во всех уездах восстали киргизы, то все беловодчане оставили поля, заимки, другие места и возвратились в село. Дольше всех задержался Босов, у которого была одна из лучших заимок. Почему он задержался, вопрос остался не выясненным, то ли ему жалко было оставлять своё добро, то ли он не верил в возможность восстания киргиз. Так или иначе, а к вечеру одного из дней ещё не развернувшегося восстания, к нему приходит один из приближённых ему киргиз и говорит: «Уезжай, или этой ночью ни тебя, ни жены твоей, ни сына твоего Михаила не будет». Получив такое предупреждение, Босов запрягает телегу, с женой и сыном покидает заимку и с наступлением сумерек решил выбраться из гор, а горами нужно было ехать не менее 6–7 км.

Он избрал путь ущельем, в котором нет аилов, надеясь на то, что на этой глухой дороге, да ещё ночью он никого не встретит и выберется благополучно. Уже при выезде из ущелья его подводу встречают до трёх десятков киргиз и начинают с ним расправляться, некоторые из них начинают стягивать с телеги его сына. Жена Босова, видя, что и ей этого же не миновать, соскакивает с телеги и в сторону. Киргизы увлеклись Босовым и его сыном, а этим временем Босова, отбежав на некоторое расстояние от места происшествия, спряталась. Убив отца и сына, они её не нашли, и, забрав телегу, уехали в аил. Босова, переживая чрезмерное горе от убийства мужа и сына, и страх, что подобное и с ней может случиться тоже, шла всю ночь до села, а расстояние было не менее 20 км. Пришла в село на рассвете и всю историю рассказала односельчанам.

Ответом на это действие киргизов явился призыв местной власти к организации должного ответа. Сельское общество решило, что все способные носить оружие должны вооружиться и участвовать в борьбе с киргизами. Надо сказать, что в это время в селе из мужчин были одни старики, инвалиды и подростки, а основная часть мужчин была мобилизована в солдаты и угнана на фронт. Невзирая на это, начали создаваться вооружённые группы, которые вооружались кто, чем мог. Тут были дробовики, откованные пики, вилы, косы и пр. И эти отряды направлялись на юг в горы, в аилы киргиз для расправы. В одном из отрядов участвовал и мой брат Михаил.

Надо сказать, что была некоторая часть людей, которые были против вооруженного столкновения. Но основная масса, в особенности зажиточная часть, шла на решительную борьбу с киргизами. Киргизы в своих аилах против вооруженных отрядов русских сопротивления не оказывали, и особых схваток не было. Убитых киргизов при посещении русскими аилов были единицы. Русские же в каждом аиле арестовывали всех трудоспособных киргиз и гнали их всех на Беловодское и без какого-либо разбору на гауптвахту, которая находилась во дворе волостного управления.

Так русские беловодчане сгоняли киргиз в течение двух дней и всё сосредотачивали их в том же помещении. Всего было арестованных киргиз около шестисот человек. Помещение гауптвахты было очень малое, в которое могло поместиться стоя или сидя вплотную друг к другу не более 40–50 человек, остальные арестованные сидели здесь же у порога гауптвахты на земле. Охрана арестованных была не организована. В охране мог быть каждый, кто только хотел. Здесь можно было встретить, стариков, молодежь и даже женщин. Вооружена охрана была тоже кто во что горазд. Но не было ни одного нарезного ствола.

Охрана стояла вокруг сидевших киргиз в 5 метрах от них и в одном метре друг от друга. Не знаю, что удерживало киргиз, почему они сразу все 600 человек не бросились на охрану? Они бы без излишних жертв могли из-под ареста освободиться все, а особенно легко это им можно было сделать в ночное время и, пользуясь покровом темноты, уйти в горы и скрыться там на долгое время. По-видимому, у них не было организованности и решительности, это привело к тому, что из 600 в живых осталось только несколько человек. Это избиение арестованных киргиз произошло следующим образом и по такой причине.

Арестантское помещение было расположено в глубине двора волостного управления. С правой стороны арестантского помещения был высокий забор, а левая была открыта и примыкала к саду, в левой стороне, а как сидели арестованные с правой, началось какое-то незаметное перешёптывание и еле уловимое сидячее перемещение их влево. Так это в течение часа, было около 3 часов дня. Вдруг самый левый конец киргиз около 20–30 человек схватываются и убегают в сады. Сейчас же следом за ними, вернее к ним, бросилась охрана, перерезала путь отхода остальным, а тех, которые вырвались, охрана начала преследовать и избивать до смерти, так почти все были переловлены и убиты.

Как потом выяснилось, что спаслось при этой попытке к побегу 4–5 человек. Если бы они бросились все сразу на охрану, то они её уничтожили без малейшего труда и почти без потерь и освободились бы. А так они вызвали только лишнее озлобление у русских с трагическим для киргиз концом. Когда были уничтожены те киргизы, которые пытались убежать, возвращающиеся в чрезмерной ярости начали кричать: «Бейте их, иначе все разбегутся». Ну, стоявшая охрана и начала избивать. К охране примыкали всё прибывающие беловодчане. Били крайних, а остальные все старались, не вставая, а в сидячем положении, отодвинуться дальше и дальше.

Это избиение было беспощадным. Здесь не было и помина о том, прав ли, виноват ли человек. А избивали всех подряд и все. Из гор. Ташкента на усмирения киргиз была послана рота солдат. В этот день она остановилась на обед в Беловодском. Избиение началось в то время, когда солдаты обедали. Расстояние от обедающих солдат до места избиения было не более 200 м. Когда уже была убита часть киргиз, и избиение продолжалось, старшина обратился к офицеру — командиру роты за помощью. Офицер послал отделение солдат. Смотрим, марширует отделение в полном вооружении. Ну, думаем, сейчас будет дело — солдаты откроют из винтовок огонь по беззащитным киргизам. Отделение солдат заходит во двор. По команде останавливается, берёт винтовки к ноге. По команде стали вольно. Солдаты с ужасом и недоумением смотрят на происходящий убой. Командир отделения посмотрел на избиваемых киргиз и на беспощадно избивающих их русских и вдруг командует: «Смирно! На плечо! Правое плечо вперёд шагом марш!». И солдаты не стали в это грязное дело ввязываться — ушли. На ходу командир отделения сказал: «Здесь и без нас обойдутся». Офицер — командир роты, по-видимому, одобрил решение командира отделения не ввязываться в это дело, но и не принял мер к тому, чтобы прекратить это незаконное избиение киргиз.

Избиение продолжалось. Часть избита насмерть, многие попытались скрыться в арестантском помещении. Помещение было из двух небольших комнат, ну в двух комнатах было не более 30 квадратных метров, в нём были маленькие окна с решётками. В эти комнаты пытались попасть многие. Их, киргиз, туда набилось до 250 человек. Они лезли туда как только можно, лезли друг на друга всё больше и больше, всё выше и выше. Горе было тем, которые были под низом. Их там придушили, и они задохнулись, так погибло не менее 40 человек. Настал момент, что во дворе арестованных киргиз не осталось. Всех поубивали. Остались только те, которые остались в арестантском помещении. В это время заходит во двор Степан Улиско, впоследствии он стал моим свояком. «Добивайте, — говорит он, — этих негодяев». Подошёл к окну и несколько раз выстрелил в него из револьвера.

Интересно отметить, что это избиение было похоже на какую-то молотьбу цепами. Не было излишнего крика ни с той, ни с другой стороны. Русские избивали киргиз хладнокровно, методично, без особой суеты и крика. Были слышны только отдельные выкрики «Бей его» или «Погоди, я этого». Слышны были разные голоса, звуки от ударов по живому телу киргизов. Со стороны умирающих киргиз тоже не было особого крика, а были только отдельные выкрики, призывающие бога, и прощания с родными и знакомыми. После избиения киргиз, находящихся во дворе около арестантского помещения, очередь пришла к тем, кто внутри его. В это время по всему двору были одни трупы киргиз. Они лежали и поодиночке, и по несколько человек, окровавленные, с искажёнными лицами, лежали во всевозможных позах и положениях. Смотреть на это зрелище было просто-таки страшно.

Это не страшило только тех, кто продолжал истреблять незаконно, в большинстве невинные человеческие души. Получилась заминка. Все киргизы, которые были снаружи и которых можно было свободно избивать, все побиты. А как же быть с теми, которые находятся в помещении? В помещение не зайдёшь, оно переполнено. Там киргиз в несколько рядов, внизу уже задохнувшиеся, а сверху ещё живые, но тоже задыхающиеся из-за тесноты и отсутствия воздуха. Русские начали требовать и угрожать смертью, чтобы киргизы из помещения выходили во двор. Но какая может быть смерть, когда они и так знали, что выйди с помещения, переступи только порог, тебя сейчас же убьют.

Получилось какое-то колебание то ли заминка в расправе русских над киргизами. Но это длилось не более 20–30 минут. Киргизы по одному начали выскакивать из здания. Выскакивать говорю потому, что каждый из них, появившись на пороге, сразу бежал. Прежде чем на смерть идти, каждый из киргиз снимал с себя халат, закрывал им голову и лицо, провозглашал «Биссмилла», т. е. «я поп», а в их понятии было — «Господи, благослови». С такими словами, с закрытыми глазами каждый из них бежал, не видя куда. Но каждый из них знал, что он бежал навстречу смерти и на смерть.

Русские бежавшего киргиза с закрытой головой били, где попало, пока тот не падал, а когда падал, то его добивали. Необходимо отметить, что убийство производилось не огнестрельным оружием, от которого смерть последовала бы сразу, т. е. моментально. А избиение же происходило самодельными пиками, набалдашниками, в общем, всем, чем можно убивать и смерть следовала не сразу, избиваемый мучился. И вообще это избиение носило какой-то варварский характер. День подходил к вечеру. Из помещения уже перестали выскакивать киргизы с закрытыми головами, но в помещении они ещё были. Тогда русские начали входить в помещение и бить киргизов в нём. Оказалось же, что живых было всего несколько человек, а остальные умерли — задохнулись.

Начали из помещения вытаскивать (какой там вытаскивать — выволакивать) — хватали за конечности и тянули по земле, как брёвна. Тех киргиз, которые имели хотя маленькие признаки жизни, добивали. Последним добивали одного из баев, которого я хорошо знал, был он очень богат, влиятелен, имел четыре жены, очень сильный. Мне кажется, что он один бы разогнал всех там находящихся русских. Его долго били, а он всё дышал, был жив. Ещё раз меня удивляет, почему они, когда начали их убивать, не бросились на русских все сразу? Почему из помещения не выскочили все, кто мог, и на русских?

При первом варианте, если бы и были среди них убитые, так не более 20–30 человек, а остальные бы спаслись, при втором случае тоже спаслось бы не менее половины. Ведь кто участвовал в избиении — старики, подростки и инвалиды и в целом их было 100–120 человек. А киргиз было 600 человек, все здоровы, в средних летах и они могли бы сразу броситься на русских избивающих, отобрать их примитивное оружие и свободно уйти. Чем была вызвана такая нерешительность киргиз — для меня это осталось тайной.

После конца экзекуции волостное начальство спохватилось, что действовало незаконно и решило спрятать концы. Сейчас же были посланы во все концы десятские за подводами и за рабочими с лопатами. Спешно началась вывозка тел убитых. На телеги грузили, как попало, и столько, сколько в силе увезти лошади. Так трупы возили всю ночь. Вывозили трупы и тоже бросали, как попало, в глубокий ров бывшей крепости. Ров был от места происшествия километра четыре, а от улицы Кушнеривской с полкилометра. Трупы забрасывали тонким слоем земли, вследствие чего ими питались хищные животные.

Впоследствии приезжал, якобы для расследования происшествия в Беловодске, наместник Туркестана Фольбаум. Вызывали в Пишпек руководство волости, на этом дело и кончилось. Так бесследно погибло 600 человек и, по-моему, не менее как 90 % ни в чём не виновных. Бесследно — считаю потому, что их даже не переписали фамилии, откуда они. Когда их похоронили, так об этом знали только их родные и близкие. Восстановить их имена и впоследствии никто не пытался, не интересовался, старались и руководители волости, и само население Беловодска забыть этот позорящий их факт».

Вот что такое бунт — кровавое безумие, пожирающее всех, и бунтовщиков, и карателей.

А это — уже XX век. А это — давно обжитая людьми территория, на которой к тому времени много десятилетий правило жесткое и сильное государство, где была выстроенная вертикаль власти от волостных правителей до генерал-губернатора, где была изрядная масса войск. А что же творилось тогда, в жестоком XVIII веке, в Башкирии — лесной, дремучей, безвластной, анархичной?

Глава 36

Бунт

Давайте посмотрим. Пора уже вернуться к нашим строителям пути в Индию.

В апреле Кирилов назначил выход экспедиции для основания города. Но накануне в Уфу прибыли двое посланцев от башкир, которые заявили, «что они такого его походу изнести не могут, и принуждены будут в том всеми своими силами препятствовать».

Это был открытый вызов, и, конечно же, ничем хорошим он закончиться не мог. Один из гонцов, Курманай Алишев, во время дознания умер под пытками (как заметил в своих записках бухгалтер Рычков, «при чем полковник Тевкелев ревность свою оказал») второй же, Аит Кудашев, был в итоге взят под караул в обозе, где и пребывал долгое время.

Кирилов, понимая, что счет пошел на часы, и если он сейчас не заложит город, то вряд ли ему представится еще один шанс в ближайшие годы, выступил из Уфы. Выступил, имея под своим началом пятнадцать рот регулярных войск, 350 казаков, 15 служилых татар и крещеных калмыков и 600 служилых мещеряков под командою их старшины Музлюма.

Из записавшихся в поход более 700 башкир пришло только около 100 человек.

Кроме того, к месту сбора не успели подтянуться отряженные в распоряжение экспедиции роты Вологодского полка под командованием подполковника Чирикова, поэтому им был оставлен приказ догонять основные силы, следуя с предельной осторожностью.

Чириков с командой действительно вскоре прибыл и действительно сразу же ушел вдогонку основным силам, вот только словам про осторожность он, похоже, не придал никакого значения. И когда в 160 верстах от Уфы на вологодцев напал полуторатысячный отряд башкир, русские как будто специально подставились под удар. Отряд шел в одну линию, растянувшись на огромное расстояние, сам подполковник ехал впереди, на лихом коне, далеко оторвавшись от основных сил, а штабной обоз, напротив, тянулся в арьергарде безо всякого охранения.

Первый удар башкиры нанесли сразу в голову и хвост колоны. Сам подполковник, полковой священник, лекарь, восемнадцать драгун и сорок два нестроевых обозника погибли мгновенно, нападавшим на арьергард удалось отогнать шесть обозных телег. После этого башкиры ударили было по основным силам, но получили ответку — шедший вместе с основной массой солдат капитан Гебауэр быстро навел порядок, выстроил подчиненных в каре, и с этим ощетинившимся штыками ежом башкиры уже ничего не могли сделать — лишь нескольких ранили стрелами. Полк в итоге добрался до Оренбурга.

Вот этим все и началось. Начался бунт. Все началось, тронулось и закружилось кровавой плясовой.

А Кирилов с Тевкелевым все-таки успели — Оренбург они поставили. Поставили, на считанные дни опередив официальное письмо из Петербурга, прямо запрещавшее возведение города, дабы не вызвать волнения среди башкир. И, как издавна повелось у нас на Руси, судить победителей не стали. Поскольку дело было сделано, власти быстренько переиграли свое решение и отменили запрет. Уже в следующем письме из Петербурга сообщалось: «Того ради видится, что уже того строения оставлять и назад возвращаться вам не надлежит, разве б по состоянию того башкирского возмущения сие необходимо потребно было…».[129]

Все стало реальностью — и город в устье реки Орь, и вызванное его строительством башкирское восстание.

И чтобы первый продолжал существовать, необходимо было во что бы то ни стало ликвидировать второе.

Этим и занялись.

Поначалу получалось плохо.

Естественно, правительство тут же приняло меры для подавления бунта. В Башкирию были двинуты правительственные войска, которые поначалу возглавил казанский губернатор Мусин-Пушкин. Однако довольно быстро стало понятно, что милейший Платон Иванович, сделавший карьеру на дипломатических поручениях в Копенгагене и Париже — не тот человек, который может справиться с сорвавшимися с цепи башкирами. Нужен был человек, сведущий не только в дипломатии, но и в военном деле, с характером волевым и твердым.

И такого нашли — правда, в тюрьме.

Начальником специально созданной для подавления восстания Башкирской комиссии стал генерал-лейтенант Александр Иванович Румянцев (родной папа полководца Петра Александровича Румянцева-Задунайского), находившийся под арестом и следствием за постоянные свары с немцами и оскорбление императорского величества. Несгибаемому ненавистнику «фрицев» и борцу с привилегиями вернули только что отнятые чины и ордена, 12 августа 1735 г. он был освобожден из-под караула и отправлен в дикую Башкирию кровью искупать свою вину. Кирилову же, в распоряжении которого находились самые боеспособные части в регионе, было велено «иметь коммуникацию и частую корреспонденцию» с новоназначенным усмирителем кочевников «и во всем по его ордерам и наставлениям поступать».

Впрочем, Кирилову было не до того. Все лето он проторчал в только что основанном городе в устье реки Орь, и лишь в самом конце лета отправил Тевкелева в район Екатеринбурга для того, чтобы собрать обоз с продовольствием и одеждой для остающегося в Оренбурге на зиму гарнизона.

Надо сказать, что Кирилов с Тевкелевым с самого начала придерживались предельно жесткой тактики по отношению к восставшим. Еще в Оренбурге, Иван Кириллович в письме Румянцеву докладывал, что в Сакмарске «нарочитых воров по общему приговору штаб и обер-офицеров казнили: одного на кол посадили, другова петерили[130] а пятерых повесили». В следующем письме Кирилов докладывал, что еще до получения указаний от Румянцева «11 деревень разорил и сжег, 9 человек казнил, а еще немало достойных к казни имею[131]».

Тем не менее, в начале бунта Тевкелев действовал довольно мягко — пришедших с повинной башкир, принимавших участие в действиях восставших, лишь заставлял присягнуть на Коране, да брал с них по одной лошади в виде штрафа. Все изменилось через несколько месяцев, когда Тевкелев остался, по сути, один — Кирилова вызвали в Петербург, а Румянцев находился в Казани. В Уфе оставался один Тевкелев. И так случилось, что именно в этот момент масштаб восстания возрос скачкообразно. К бунту присоединились башкиры Сибирской дороги, которые, собрав большую армию, после продолжительных боев не пропустили к Оренбургу продовольственный обоз, собранный Тевкелевым. Оставленному в новорожденном городе гарнизону грозила голодная смерть зимой.

Тевкелев спешно выехал из Уфы в Бирск, где авральными темпами собрал 2-тысячное войско. Там его настигло письмо от предводителей восстания, в котором они просили отказаться от строительства крепостей на башкирских землях, либо дать им возможность обратиться с жалобой к императрице. Тевкелев разорвал письмо на глазах у посланца Келчюры Кинзягулова и со своим отрядом выступил к верховьям Ая — центру восстания.

Однако чем дальше, тем тревожнее становилось и полковнику, и его людям. Только слепой бы не заметил, что практически все башкиры в деревнях, мимо которых проходило войско, полностью снаряжены для боевых действий. Стало понятно, что дело придется иметь не с малыми разрозненными бандами, а с многотысячным войском, против которого имеющиеся у Тевкелева две тысячи бойцов казались ничтожной горсткой. Уже никто в отряде не сомневался, что главные силы восставших им не разгромить.

Тевкелев не был трусом, но не был и дураком, поэтому навстречу собственной гибели идти не стал, а свернул в сторону — туда, где действовали менее многочисленные группы бунтовщиков. Позже в рапорте Румянцеву объяснял это так: «вдаль к оному воровскому многолюдному собранию за показанными обстоятельствами не пошли, а пошли для искоренения и выискивания воров в реченную Балакчинскую волость[132]». Так, на марше, и встретили новый год.

Отряд упрямо двигался вперед, и этой морозной зимой Тевкелев, похоже, и решил идти до конца. Сегодня кто-нибудь из старых знакомых вряд ли бы его узнал — вместо ловкого красноречивого дипломата он увидел бы угрюмого и страшного человека, в глазах которого затаилась жуть, в которую лучше не заглядывать. Теперь Тевкелева постоянно сопровождала не то личная гвардия, не то личная охрана из 24 лучших бойцов, а «ночью двое напереди и двое назади полатки стоят всю ночь с ружьем, также куда полковник пойдет, всегда за ним 4 человека драгун…».

Идти становилось все труднее и труднее, снег был небывало глубоким, а лыж в 2-тысячном отряде не было и на сотню человек. В довершение всего, впереди русское войско ждало узкое горное ущелье, миновать которое стороной не было никакой возможности. 24 января отряд вступил в деревню Сеянтусы, за которой, собственно, ущелье и начиналось. А накануне до Тевкелева дошли известия о гарнизоне, оставленном на зимовку неподалеку от Оренбурга, на Верхояицкой пристани.

Так как организовать подвоз продовольствия из-за бунта было невозможно, русские солдаты дошли до крайнего голода — «ибо за неимением провианта не только всех при них имевшихся лошадей ели, но и кожу их в пищу себе употребляли». Когда же продуктов не осталось вовсе никаких, гарнизон согласился на уговоры башкир, обещавших вывести всю команду до обжитых мест на своих подводах. Но едва они отъехали от пристани несколько верст, башкиры кинулись на солдат и стали отбирать у них ружья. Гарнизон, сформированный из бывалых вояк, отбился, и, засев в укрепленном месте, занял оборону. Команда дралась геройски, но «на конец от крайняго голоду принуждена многолюдству оных воров уступить, и тако все с головы на голову от оных злодеев побиты».

В деревне Тевкелев устроил допрос Яукею Кудашеву, который «изодрал» императорский указ, посланный в деревню. Тот никакого раскаяния не проявил и «ни в чем не винился». Кудашева повесили и в назидание другим запретили снимать. После этого приступили к допросу его сына Туйунбая и сообщников — Елтыра Досаева и Абдул-муллы Сартыкильдина. Те под пытками сознались, что жители деревни давно уже в сговоре с предводителями восстания Юсупом Арыковым и Тюлькучурой Алдагуловым. По плану восставших основные силы башкир должны были двумя командами запереть отряд Тевкелева в ущелье и «всех обретающихся с ним людей побить», ибо «команде во оных горах и за глубоким бывшим тогда снегом ни вперед продраться, ни назад возвратиться было б невозможно».

Арестованных связали и взяли под караул, но они ночью сумели развязаться, и бросились на караульных, крича во все горло, что заговор раскрыт. Кто-то из жителей деревни бросился в лес — не то бежать, не то предупредить основные силы; другие кинулись на стоявших у них в избах на постое солдат «и несколько человек ножами поранили».

Однако справиться с хорошо вооруженными бывалыми солдатами они не могли, а всех убегающих быстро переловили караульные. Белый от ярости Тевкелев после короткого совещания с майором Ланским и обер-офицерами отдал приказ: «Деревню выжечь под подошву!».

Дальнейшие события юный бухгалтер Рычков, шедший тогда с отрядом Тевкелева, описывает так: «близ тысячи человек с женами и с детьми их во оной деревне перестрелено, и от драгун штыками, а от верных башкирцев и мещеряков копьями переколото. Сверх того сто пять человек забраны были в один анбар, и тут огнем сожжены. Понеже все сие случилось ночною порою, и деревня вся зажжена была, то от великаго их вопля и от оружейной стрельбы самое ужасное тогда было позорище. Причем всего удивительнее, что многие из тех воров будучи в огне, имевшиеся в анбаре копья со многими хульными и с бранными словами на стоящих тут драгун выбрасывали и несколько тем поранили. И таким образом все оной деревни Сеянтюсь жители с их женами и с детьми от мала до велика чрез одну ночь огнем и оружием погублены, а жилище их в пепел обращено».

Почему Тевкелев так поступил — этот вопрос в процессе работы над книгой занимал меня больше всего. Ни в своих записках, ни в своих поступках до этого момента Мамбет Тевкелев не давал ни малейшего повода заподозрить в нем кровожадного убийцу или маньяка-садиста. И вдруг — хладнокровно вырезать большую деревню, вырезать полностью, включая женщин и малых детей.

Как мне показалось — я все-таки докопался до ответа. Тевкелева испугал Хаос. Тот самый Хаос, что два года преследовал его в казахской степи, постоянно отбрасывал на край гибели и ежедневно мочалил ему нервы, играя русским послом, как кот мышью. Когда Тевкелев вырвался в Россию, казалось, все это осталось позади — и вдруг в Башкирии выясняется, что новоиспеченный полковник принес Хаос домой, благополучно доставил на родину страшный груз. Так инфицированная чумой крыса счастливо шмыгает в свою нору, радуясь благополучному возвращению, и лишь перед смертью понимает, что принесла смерть всей своей стае.

Вот он и попытался искупить вину, выжечь занесенную заразу. А что до методов — так Тевкелев был далеко не первым и не последним человеком, полагающим, что ревущий степной пожар можно остановить только встречным палом, а нарастающий вал людской жестокости спадет, только ударившись об еще большую жестокость — и ни обо что иное.

Маховик кровавого хаоса бунта начал раскручиваться с еще большей силой, равнодушно перемалывая в своих жерновах и ту, и другую сторону.

Глава 37

След в истории

На следующий день отряд Тевкелева перебрался из уничтоженной Сеянтусы в мещеряцкую деревню Кундешли — напомню, что именно мещеряки, вольные татары, были главными союзниками русских в подавлении бунта. Отсюда Тевкелевым в окрестности были разосланы воинские команды, которые сожгли 51 деревню и предали смерти около 2 тысяч башкир.

Я не буду пересказывать весь ход башкирского восстания. Скажу лишь, что после этого случая власти окончательно перешли к практике тотальных зачисток. После того как выяснилось, что регулярные армейские части ничего не могут противопоставить партизанской башкирской тактике «от крупных соединений уходим в леса, нападаем на мелкие и отставшие», решено было ударить по базе восставших — по деревням, жители которых поддержали восстание. Резоны, в общем-то, понятны — эта мера должна была перекрыть снабжение повстанцев продовольствием и лишить их базы для отдыха и перегруппировок. Как писал Румянцеву Тевкелев, ставший одним из главных сторонников этой стратегии, «бунтующие согласники могут приттить в страх и разделение, ибо принуждены будут своих жен и детей охранять, а не соединенно воровать».

Этот план, который Кирилов вынес на рассмотрение Кабинета, получил полную поддержку руководства страны. 16 февраля 1736 года вышел Именной указ, предусматривавший казнь руководителей восстания, ссылку участников, раздачу их жен и детей в качестве крепостных.

После высочайшего повеления мятежные деревни начали методично уничтожать.

Полковник Арсеньев, направленный в Зауралье, рапортовал Татищеву, что сжег 100 деревень в Сибирской дороге. Румянцев, зачищавший бассейн реки Дема, имел на своем счету менее сотни. Кирилов вместе с секунд-майор Останковым действовали на Ногайской дороге, они уничтожили 313 деревень и сожгли Азиеву мечеть, служившую местом встречи бунтовщиков. Тевкелев совместно с полковником Мартаковым подавляли бунт на Осинской и Сибирской дорогах, и, хотя точное количество уничтоженных ими деревень неизвестно, судя по всему, они показали наихудшие результаты. Согласно сводным рапортам, всего за март-апрель было сожжено 503 деревни и убито свыше 3 тысяч человек, то есть на долю Тевкелева остается максимум пара десятков.

Сказочное плавание в Индию под белоснежными парусами, о котором мечтали Тевкелев и Кирилов, обернулось белыми снегами Башкирии в пятнах алой крови.

Но вот парадокс — среди русских карателей Тевкелев, как мы видим, отнюдь не был первым по числу уничтоженных башкир. Не отличился он и беспримерной жестокостью — многие усмирители башкирского бунта действовали куда жестче. Так, вышеупомянутый майор Останков выступил из Сакмарска в Башкирию во главе полутора тысяч яицких казаков, и на пути к Табынску за неделю, с 3 по 8 июля, секунд-майором были выжжены 12 деревень и казнены 202 башкира, причем тридцать из них были «растыканы на колья» — это когда человека сперва четвертуют, а потом куски его тела развешивают вдоль дороги на кольях в назидание остальным.

Но символом кровавого палача для башкир стал именно Тевкелев. Именно уничтожением деревни Сеянтусы мой герой и остался в истории. Не приведением в русское подданство казахов, не основанием множества крепостей, из которых выросло немало городов, среди которых, например, Чебаркуль и Челябинск. Нет, в истории Тевкелев остался кровавым карателем, на совести которого жизни множества башкир.

Именно по этой причине нет до сих пор памятника Тевкелеву на российской земле. Попытка челябинской администрации увековечить в бронзе образ основателя города (уже и проект был готов) натолкнулась на яростное, по-другому не скажешь, сопротивление башкир. В прессе развернулась беспрецедентная по накалу дискуссия, дело дошло до обещаний взорвать монумент на следующий день после установки, и в 2009 году от идеи установки памятника отказались.

Любопытно, что при этом памятник Тевкелеву (пусть и не «персонифицированный») в Челябинске давно уже существует. На пешеходном отрезке улицы Кирова, челябинском «Арбате», на месте первой челябинской крепости много лет назад установлен памятник основателям города.

Вот как описывает этот монумент официальный сайт губернатора Челябинской области: «Стела состоит из четырех бронзовых фигур — казак с пикой, башкирин, крестьянин с пилой и офицер Тевкелев, основатель крепости».

Автор скульптур — Алексей Тишин.

Прямо под фигурой — выдержка из донесения нашего героя:

«Вашему Превосходительству покорно доношу. Сего сентября 2 дня на реке Миясе в урочище Челяби от Мияской крепости в тридцати верстах заложил город, где оставил для строительства оного Челябинского городка и кошения сена надежную команду…».

Чем объясняется нетерпимость башкир — я думаю, понятно. Действия Тевкелева, единственного единоверца среди высшей русской администрации; человека, который, как и они, в колыбельке лепетал «эни», а не «мама», башкиры восприняли как самое страшное предательство. Именно Тевкелеву они доверяли больше всех, не случайно Кирилов, готовя «известную экспедицию», Тевкелева в представлении просил «ежели возможно, пожаловать каким чином к башкирскому войску, кои к нему привыкли и послушны». И этот человек, на которого башкиры возлагали столько надежд, ударил их больнее всего.

Да, не все так однозначно, и Тевкелев вовсе не был единственным мусульманином, действовавшим против восставших. Не стоит упрощать и сводить башкирское восстание к войне русских против башкир. Хотя бы потому, что, по сути, это была гражданская война. На стороне русской администрации воевали мещеряки, бобыли и тептяри, столетиями жившие бок о бок с башкирами. Да и башкиры вовсе не единодушно встали на сторону восставших — плечом к плечу с русскими тогда билось против соплеменников немало «верных башкир», среди которых, был, к примеру, и Таймас Шаимов, которого никто не посмел бы назвать трусом или лизоблюдом. Кстати, именно на родовых землях Таймаса заложил Тевкелев и Чебаркуль, и Челябинск, когда русская администрация лихорадочно тянула «линию» крепостей, чтобы отсечь башкир от Степи.

И тогда, и в великом множестве других «прежних войн и смут» битва шла не между нациями — тогда и наций-то не было. Дрались насмерть сторонники Порядка, мечтавшие о сильном государстве, которое всех защитит, и адепты Свободы, алчущие воли.

Вот только в битвах этих бывают победители, но не бывает выигравших. Потому что любой бунт — это не строительный кран, а бульдозер. Бунт по определению не может ничего создать, он может только уничтожить, выжечь дотла, расчистить место. И прежде всего он уничтожает своих героев.

Я сказал, что понял, как мне кажется, причину поступков моего героя, но понять — не значит простить. Первой жертвой преображения Тевкелева стал он сам, и, как мне думается, битый и жеванный жизнью полковник прекрасно понимал, на что он идет. Он вообще был неглуп, татарский паренек Кутлу-Мухаммед, взлетевший на невиданную раньше в России для мусульманина высоту. Я не могу его ни простить, ни осудить — я не судья другим людям, тем более моим и вашим предкам. Я только рассказываю вам давнюю историю, а выводы пусть каждый из вас делает сам.

Но, на мой взгляд, очень символично, что окончательно решил вопрос с памятью об этом недюжинном человеке безвестный башкирский поэт, сложивший вскоре после восстания песню под названием «Тефкеляу», то есть просто «Тевкелев». Вот ее текст в переводе на русский:

Крутые скалы на брегах Идели,

Здесь Тевкелев отдал приказ на бойню.

Огонь, что сжег башкирские деревни,

Позолотил полковника погоны.

Трет жесткое седло бока гнедого,

Седлу не больно, а коню терпеть.

Полковник Тевкелев карал башкир жестоко,

Зачем ему чужой народ жалеть?

Лишь ветерком развеются туманы,

Лишь песнею утешится душа;

Полковник Тевкелев оставил путь кровавый,

И память обо всем еще жива.

Бурлит, кипит вода реки Идели,

Нет, Тевкелевым не найти здесь брода.

И сколько б Тевкелевы ни пытались,

Не задушить им чаянья народа!

Чернеют сосны на отвесных скалах,

Закатные ветра им ветви гнут…

Проклятие я высеку на камне,

Когда-нибудь потомки пусть прочтут…

И песня эта оказалась столь талантливой, что пережила несколько столетий, башкиры помнят ее до сих пор. Эта песня-проклятие действительно сыграла огромную роль в жизни всего рода Тевкелевых. Так, например, некоторые исследователи утверждают, что известный татарский деятель Салимгарей Тевкелев, один из самых знаменитых потомков нашего героя, долгое время отказывался принимать должность оренбургского муфтия из опасений, что отношение к предку будет перенесено на него самого. И, так или иначе, проклятие сработало — не осталось больше на земле прямых потомков нашего героя по мужской линии, знаменитый род Тевкелевых пресекся незадолго до революции.

Как вы уже поняли, слова «стал первой жертвой» не следует понимать буквально. Тевкелев прожил долгую жизнь, произвел на свет и поднял на ноги детей, стал первым в истории России генералом-мусульманином, очень много сделал для страны и умер незадолго до пугачевского бунта. И главное детище его жизни — масштабный проект новой «южной России» тоже обернулось в итоге долгой историей, изобилующей лихими поворотами.

Заключение

Вертикаль для горизонтальной страны

Конечно, в том виде, в котором его задумывали Тевкелев с Кириловым, проект «Новой России» не состоялся. Хотя бы потому, что главный «мотор» этого проекта, Иван Кириллович Кирилов, чиновник и ученый, умер в Самаре от туберкулеза через полтора года после начала восстания. На его место был переведен с уральских заводов Василий Татищев, который повел себя как классическая «новая метла», сшибающая головы главных любимчиков своего предшественника. К примеру, бухгалтера Петю Рычкова он, едва вступив в должность, велел посадить на цепь прямо в конторе и держать там, пока все бумаги в порядок не приведет. В итоге обошлось без железного ошейника, но неделю юный счетовод, позже ставший первым и на долгие годы главным описателем Оренбургского края, провел в конторе безвылазно, без сна и отдыха. Татищева в итоге «свалил» Тевкелев, провернувший ловкую интригу в Петербурге.

Но на смену Татищеву пришел Василий Урусов, ничем себя особенно не проявивший, кроме разве того, что именно при нем в 1740 году произошло «совершенное окончание бывших башкирских замешаний». И дело сдвинулось с мертвой точки лишь после смерти Урусова (там же, в Самаре, но от цинги), когда на должность начальника Оренбургской экспедиции пришел отправленный в почетную ссылку в Тьмутаракань бывший «большой человек» Иван Неплюев.

Представитель высших административных кругов империи, зять всесильных графов Паниных, сосланный в глухомань с должности главного командира Малороссии, казалось, просто не умел плохо работать. Он впрягся в оренбургскую лямку и тянул ее много лет с предельным напряжением, до хруста костей. Именно при нем Оренбург окончательно утвердился на своем месте — ведь история этого «особенного города» уникальна для России. Оренбург трижды переносили с места на место (почему его и называют частенько «трижды рожденным»), и лишь при Неплюеве он встал там, где и сейчас стоит — на берегу Яика около устья Сакмары. И именно при нем перекочевавший с речки Орь,[133] но сохранивший название Оренбург невиданно быстро расцвел, уже через несколько лет после основания став главным центром азиатской торговли России и действительно «южной столицей» страны.

Именно тогда в Оренбург переместился центр русской Большой Игры и оставался там больше столетия, пока не мигрировал в Ташкент.

Но утверждением этого «великолепного форпоста» все и ограничилось, никакого Броска на Юг не состоялось.

Почему?

Да потому, что битва Хаоса с Порядком, Свободы с Рабством продолжалась в «вольном» подбрюшье России практически весь XVIII век.

Прежде чем двигаться к югу, России, как выяснили опытным путем прекраснодушные мечтатели, надо было закрепиться на собственных южных рубежах, выстроить там, как сказали бы сегодня, «властную вертикаль». Ее и возводили много десятилетий. Кровью, потом, ружьями и стрелами, зверствами и уговорами, строительством крепостей и подкупом кочевой верхушки Россия утверждалась на этих землях, приводила их, после столетий вольной жизни, под свою руку. Жестко вытесывала из «вассалов» — подданных.

Стоило это стране очень и очень дорого, но бесплатно в истории не достается ничего, платить приходиться за все, причем всем сторонам.

Башкиры продолжали яростно сопротивляться, и список их бунтов вовсе не завершился усмирением 1740 года. Уже в 1755-м полыхнул новый бунт, который возглавил знаменитый Батырша, мулла Абдулла Галеев. Новая кровавая баня тянулась более двух лет, пока, наконец, Батырша не был разбит мусульманским же отрядом, воевавшим на стороне Порядка.

Калмыки, у которых «прижим режима» в те годы был нисколько не меньше, чем у башкир, избрали другую тактику. Степные витязи вспомнили древний обычай смены сюзерена недовольным вассалом и решили откочевать на территорию Джунгарии, в свои старые родовые земли. Разговоры об этом шли давно, предложение уйти из России впервые прозвучало еще в 1724 году, когда губернатор Волынский «разруливал» вопрос с престолонаследием после смерти хана Аюки, а переводчик Бакунин мотался по степи из улуса в улус. Полвека спустя волжские монголы решили, что время пришло.

Исход калмыков состоялся весной 1771 года, и большая часть калмыцких тайшей во главе с ханoм Убаши навсегда покинула российские земли. Из России не ушли только калмыки, жившие на правом берегу Волги, они не смогли перейти реку из-за сильных паводков, поэтому и остались навсегда нашими соотечественниками, прожившими вместе с русскими всю нашу общую историю в горе и радости, богатстве и бедности. А ушедшим не позавидовал бы, думаю, никто — семимесячный переход дался калмыкам чрезвычайно тяжело. Эмигрантов преследовали болезни, голод, страшный падеж скота. К тому же, идти пришлось через казахские земли, а казахи, вспомнив «годы великого бедствия», азартно бросились сводить старые счеты, вырезая всех, до кого только могли дотянуться. В итоге до родовых земель дошли очень и очень немногие.

Что же касается яицких казаков, то их «огосударствливали», пожалуй, интенсивнее всего. Оно и понятно, свои же, русские, кому, как не им, быть здесь, на краю, опорой державы. Еще в 1718 году правительство стало назначать атамана и его помощников и потребовало возвращения недавних беглых на прежнее место жительства. Староверы ответили бунтом, который вспыхнул в 1720 году и продолжался три года. Потом волнения были подавлены, зачинщиков и предводителей укоротили на голову, и выборность атаманов и старшины была окончательно упразднена. А в середине столетия была введена регламентированная организация войска, разделенного на 7 полков, после чего войсковой круг окончательно утратил значение.

На обиды яицкие казаки ответили страшно. В начале 70-х на всю Россию полыхнуло совместное восстание яицких казаков и башкир, едва не подломившее Империю. Это был последний и самый страшный удар «вольного подбрюшья» России, вошедший в историю под именем «пугачевщины». Вот тогда Россия умылась кровью вдоволь, напилась ею допьяна.

Это был рубеж, навсегда разделивший нашу историю на «до» и «после». Это был последний, отчаянный удар Хаоса, который год за годом сдавал свои позиции в битве с Порядком. Именно в 70-е годы XVIII века с вековечной южной вольницей было покончено навсегда, и иноплеменные вольные люди стали обычными подданными. Перефразируя Киплинга, «… и Россия стала империей».

Это давшееся страшной кровью достижение закрепили даже в географии страны. Именно в 70-е с карты исчезает Калмыцкое ханство, а оставшиеся улусы входят в состав Астраханской губернии. Именно в 70-е напуганная «пугачевщиной» Екатерина II распорядилась переименовать реку Яик в реку Урал — чтобы и слова такого в русском языке не осталось! Яицкое казачество стало «уральским», а Яицкий городок — городом Уральском. Оренбург же, выдержавший полугодовую осаду пугачевцев, но так и не сдавшийся, в награду получил Андреевский крест на свои флаг и герб — «в знак верности сего города».

И это перетекание «русского центра на юге» из вольного Яицкого городка в административный еще на стадии задумки Оренбург показательней всего.

Порядок победил, Лес пришел в Степь, и после этого, покончив с домашними хлопотами, Россия вспомнила свою давнюю мечту о богатом и знойном юге.

Россия сосредоточилась и была вполне готова двинуться вниз, чтобы ликвидировать, наконец, свою горизонтальность.

Однако в это же время свое движение вверх по Инду начали конопатые непобедимые «инглизы» — так их называли местные жители. А великий Китай, облыжно окрещенный «недвижным», под мерный топот своих армий уже давно двигался на запад.

Три величайшие державы планеты начали сближаться.

Но встреча их будет уже в следующей книге.

Если вы дочитали до этого момента — я очень рад. Надеюсь, вам было не скучно.

Все мои книги распространяются в электронном виде свободно и бесплатно, и вы ничего мне не должны. Но если у вас вдруг появилось желание и есть возможность простимулировать мою работу над следующими книгами — это можно сделать на моем сайте grgame.ru в разделе «Поддержать автора»[134].

Спасибо вам за внимание.

Всегда ваш,

Вадим Нестеров.

Примечания

1

http://www.krikoart.com/gallery.php?s=6&ps=14

2

http://idiatullin.com/

3

Киплинг Р. Песнь мертвых. Перевод Н.Голя.

4

Его фундаментальный трехтомник «История завоевания Средней Азии» до сих пор является настольной книгой всех, занимающихся этой проблемой. Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб., 1906

5

В Японии, например, традиционные ежегодные исторические сериалы на главном телеканале страны NHK так и называются — «тайга», то есть «река (времени)».

6

Перевод Н.Голя.

7

Возглавлявший карательный отряд драгунский капитан Дмитрий Павлуцкий в итоге стал одним из главных злодеев в чукотском фольклоре, составив компанию всяким келе и прочим сказочным демонам.

8

Об этих событиях я рассказал в своей повести «Герои былых времен». http://grgame.ru/knigi/

9

Я говорю об обжитых сельскохозяйственных землях. Вы, кстати, в курсе, что сегодня территория вечной мерзлоты занимает 63 % площади России? Тогда было много больше.

10

Цит. по Хопкирк П. Большая игра против России: Азиатский синдром. М.: РИПОЛ-КЛАССИК, 2004. С. 520–521.

11

Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь. Ташкент: Электрич. типо-лит. «Турк. Т-ва Печатного Дела», 1913. С. 55.

12

«Подручный или шут при Ходжи-Нефесе» (фр.)

13

Это синонимы. Собственно, «Хивинское ханство» — это просто принятое в русской исторической традиции название древнего Хорезма в последний период его существования.

14

Княжецкая Е.А. Судьба одной карты. М.: Мысль. 1964. С.7.

15

Цит. по Княжецкая Е.А. Судьба одной карты. М.: Мысль. 1964. С.107.

16

Аральское

17

Думаю, понятно, что речь идет о золоте?

18

Цит. по: Русско-туркменские отношения в XVIII–XIX вв. (до присоединения Туркмении к России). Ашхабад: АН ТуркмССР. 1963. С. 24.

19

Буса — традиционный русский тип судна, довольно большого, с одной мачтой и прямыми парусами, употребляемый в Астрахани и на Каспийском море.

20

«Жизнь»

21

«Иначе говоря»

22

Цит. по: Русско-туркменские отношения в XVIII–XIX вв. (до присоединения Туркмении к России). Ашхабад: АН ТуркмССР. 1963. С. 25.

23

Цит. по Княжецкая Е.А. Судьба одной карты. М.: Мысль. 1964. С. 18.

24

Цит. по Княжецкая Е.А. Судьба одной карты. М.: Мысль. 1964. С.20.

25

Российский государственный архив Военно-морского флота. Ф. 233, оп. 1, д. 253, л. 265. Цит. по электронной публикации http://kungrad.com/history/pohod/bekov1/

26

Нурадин — титул младшего соправителя бия (правителя), наследника бия в Ногайской орде. Название происходит от имени сына Идигея — Нур ад-Дина.

27

Бакунин В. Описание калмыцких народов, а особливо из них тогоутского, и поступков их ханов и владельцев // Цит. по Митиров А.Г. Ойраты-калмыки: века и поколения. Элиста: Калм. кн. изд-во, 1998. Электронная публикация: http://kalmyki.narod.ru/projects/kalmykia2005/html/mitirov/soderganie.htm

28

Запомните фамилию, о нем мы еще поговорим.

29

Едисанская орда (Етысанская орда) — кочевое княжество (орда) ногайских племён, занимавшихся скотоводством и кочевавших в XVIII вв. в причерноморских степях, в низовьях Южного Буга. В XIII–XVII вв. входила в состав т. н. малых ногаев.

30

Джембуйлуки — татары Ногайской орды, в начале XVII столетия кочевали по Эмбе, а в следующем — на Кубани. Постоянные притеснения со стороны волжских калмыков вынудили Джембуйлуки искать безопасности на Днепре.

31

Грибовский В.В., Сень Д.В. Бахты-Гирей: фронтирные элиты в противодействии стабилизации границ Российской и Османской империй в первой трети ХVIII в. Электронная публикация: http://www.ukrterra.com.ua/developments/east/bahty-girey1.htm

32

Иакинф (Бичурин). Историческое обозрение Ойратов, или Калмыков, с ХV столетия до настоящаго времени. СПБ. 1834. Цит по: Безгин И. Г. Князя Бековича-Черкасского экспедиция в Хиву и посольства флота поручика Кожина и мурзы Тевкелева в Индию к Великому Моголу (1714–1717 гг.). СПб. 1891. С. 61.

33

Алферий Де-Кулон — французский и русский военный инженер, с 16 марта 1719 г. — начальник Санкт-Петербургской инженерной роты (школы), впоследствии — генерал-директор инженерных войск.

34

На всякий случай напомню, что Индией в те времена правила династия Великих Моголов.

35

Цит по: Карабущенко П.Л. Астраханская губерния и ее губернаторы в свете культурно-исторических традиций XVIII–XIX столетий. Астрахань. 2011. С. 49.

36

Краткую справку о воеводе Иване Даниловиче Хохлове можно прочитать здесь — http://grgame.ru/dosie/hohlov-ivan-danilovich/#more-529

37

«Вред»

38

Русско-индийские отношения в XVII веке. М.: Издательство восточной литературы. 1958. http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Indien/XVII/1600–1620/Russ_ind_17/index.phtml

39

Там же, http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Indien/XVII/1600–1620/Russ_ind_17/21-40/28.phtml?id=3098

40

Там же, http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Indien/XVII/1600-1620/Russ_ind_17/21-40/30.phtml?id=3100

41

«Удобнее»

42

«Дней»

43

Там же, http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Indien/XVII/1600-1620/Russ_ind_17/81-100/88.phtml?id=3171

44

Малиновский А.Ф. Известие об отправленных в Индию российских посланников, гонцов и купчин с товарами и о приездах в Россию индийцев — с 1469 по 1751 год. СПб. 1837. С. 151.

45

Жуковский С.В. Сношения России с Бухарой и Хивой за последнее трехсотлетие. СПб. 1915. С. 38.

46

И опять запомните фамилию. Это еще один «сквозной» персонаж нашей истории, который появится во многих эпизодах.

47

Цит. по Усыскин Л. Cказ о том, как царь Петр в Индию хаживал. Электронная публикация: http://polit.ru/article/2011/03/12/piter/

48

Фотографии взяты из ЖЖ 08196408 — http://08196408.livejournal.com/34867.html

49

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. СПб.: Товарищество «Общественная польза», 1896. Кн. 4, т. 16. С. 188.

50

Урга — ханская ставка.

51

Зайсан — монгольский титул, наиболее близкий русский аналог — «князь».

52

Кыштым — от хакасского слова «кистим»: вассалы, данники. Термин употреблялся енисейскими киргизами в отношении подвластных им мелких народов. В общем, те самые племена, право собирать ясак с которых и делили русские и киргизы.

53

Боронин О.В. Двоеданничество в Сибири XVII — 60-е гг. XIX вв. Барнаул: «Аз Бука», 2002. цит. по электронной публикации: http://new.hist.asu.ru/biblio/borbook/

54

СПбО ААН. Ф. 21. Оп. 4, кн. 14. Л. 242-242об. цит. по электронной публикации http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/China/XVII/1600-1620/Mezd_otn_centr_azii/81-100/84.htm

55

Плоскодонное деревянное речное судно небольшого размера, ходившее на веслах или под парусом.

56

Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. III. М.: Восточная литература. 2005. С. 482.

57

Контайша (правильно — хунтайджа) — титул верховного правителя джунгаров.

58

Боронин О.В. Вопрос о двоеданцах на русско-джунгарских переговорах (второе десятилетие XVIII века.) // Россия, Сибирь и Центральная Азия (взаимодействие народов и культур). Барнаул, 1999. С. 29.

59

Там же. С. 28

60

Цит по: Кушнерик P.A. Из истории осады джунгарами Ямышевской крепости в 1715–1716 гг. // Сибирь, Центральная Азия и Дальний Восток: взаимодействие народов и культур. Сборник научных статей. Барнаул: Азбука, 2005. С. 205.

61

Надолбы — русские фортификационные постройки в XIII–XVIII вв. Представляли собой ряд вкопанных в землю деревянных кольев, иногда соединенных между собой, наклоненных в сторону противника.

62

Рогатка — переносное легкое оборонительное заграждение, состоящее из закрепленных на продольном брусе перекрещенных заостренных кольев.

63

Цит по: Кушнерик P.A. Из истории осады джунгарами Ямышевской крепости в 1715–1716 гг. // Сибирь, Центральная Азия и Дальний Восток: взаимодействие народов и культур. Сборник научных статей. Барнаул: Азбука, 2005. С. 207.

64

Цит. по: Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. III. М.: Восточная литература. 2005. С. 485.

65

Русский (калм.)

66

Запомните фамилию.

67

То же, что и кавалергард, военнослужащий одного из полков гвардейской тяжелой кавалерии.

68

Шебалдина Г. Из огня да в полон // Русский мир. Ru. 2009. № 6. Электронная публикация: http://www.russkiymir.ru/russkiymir/ru/magazines/archive/2009/06/article005.html

69

Там же.

70

Да, да, тот самый вице-губернатор, представивший рапорт об отставке Бухгольца.

71

Моисеев В.А. В джунгарском плену // Вопросы истории. 1977. № 6. С.211.

72

«Сарацинское пшено» — так на Руси издавна называли рис.

73

Куяк (от монгольского «хуяг» — «доспех») — русское название пластинчатых доспехов, издавна употреблявшихся южными и восточными соседями России. Представляет собой матерчатую основу с закрепленными на ней внахлест прямоугольными металлическими пластинами.

74

Цит. по Златкин И.Я. История Джунгарского ханства (1635–1758). М.: Наука. 1964. Электронная публикация — http://kalmyki.narod.ru/projects/kalmykia2005/html/zlatkin/soderganie.htm

75

Жуз (дословный перевод «союз») — крупное межплеменное объединение нескольких казахских родов. Все казахи делились на три жуза: Старший, Средний и Младший. Лишь два знатных привилегированных рода оставались внежузовыми: «торе» — чингизиды и «кожа» — потомки арабских миссионеров.

76

«Его Императорское Величество»

77

Масанов Н.Э., Абылхожин Ж.Б., Ерофеева И.В. Научное знание и мифотворчество в современной историографии Казахстана. Алматы: Дайк-Пресс, 2007. С. 182.

78

Джираты — один из монгольских родов. К нему принадлежал, например, знаменитый Джамуха — сначала лучший друг, а затем главный соперник Чингис-хана.

79

Моисеев В.А. Новые материалы о Ренате // // Россия, Сибирь и Центральная Азия (взаимодействие народов и культур): материалы региональной конференции. 26 октября 1999 г. Барнаул: Изд-во БГПУ, 1999. С. 25.

80

Да, тот самый Василий Бакунин, чью фамилию я вас уже просил запомнить.

81

Паншин городок — казачий городок на левом берегу Дона, построенный на острове и окруженный тыном. Был резиденцией Степана Разина (1667 г.), в годы Булавинского восстания (1708 г.) стал ареной ожесточенных сражений.

82

Да, тот самый бывший посол в Персии, давший плохую характеристику Кожину.

83

Заяпандитское письмо (или «тодо бичиг» — ясное письмо) — названо по имени Зая-Пандита (ок. 1599–1662), известного калмыцкого просветителя. Вместо ранее употреблявшейся монгольской и тибетской письменности Зая-Пандита в 1648 году на фонетическом принципе создал национальную калмыцкую письменность.

84

Бату Чакдоржапов — внук хана Аюки, которому всесильный глава калмыков поручил возглавить войско в Персидском походе.

85

Выражение «бывших разведчиков не бывает» особенно хорошо понимаешь при прочтении мемуаров участников Большой Игры. Практически ни один из них так ничего и не рассказал о тех тайных операциях, в которых участвовал, и уточнять подробности приходится исключительно по рассекреченным архивным документам.

86

Цит по: Батмаев М. В.М. Бакунин и его «Описание калмыцких народов…» // В.М. Бакунин. Описание калмыцких народов, а особливо из них торгоуцкого, и поступков их ханов и владельцев. Элиста. 1995. С. 10.

87

Митиров А.Г. Ойраты-калмыки: века и поколения. Элиста: Калм. кн. изд-во, 1998. Электронная публикация: http://kalmyki.narod.ru/projects/kalmykia2005/html/mitirov/kalm1.htm

88

Сейчас ее остатки располагаются неподалеку от села Ямышево на севере Казахстана (Павлодарская обл., Лебяжинский р-н, Ямышевский сельский о.).

89

Сейчас — поселок Железинка на севере Павлодарской области Казахстана в Железинском районе.

90

Долгое время — центр одноименной области в Казахстане. Сейчас — город Семей в Восточно-Казахстанской области.

91

Сейчас — по-прежнему Усть-Каменогорск, центр Восточно-Казахстанской области.

92

Что это такое — объясню чуть позже.

93

Цит. по: Кундакбаева Ж.Б. А. Тевкелев «знаковая фигура» региональной администрации на Востоке // Государственная служба. 2005. № 1(33). С. 70–75.

94

Там же.

95

Напомню, что российский министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде назвал Большую Игру «пляской Теней», и это словосочетание долгие годы было русским названием этого эпизода мировой истории.

96

Там же

97

Там же

98

«Салтан», если что, это азиатский титул условно соответствующий европейскому «принц», грубо говоря, сын властителя.

99

Той (каз.) — пир.

100

Здесь и далее все цитаты из дневника Тевкелева приведены по изданию: История Казахстана в русских источниках XVI–XX веков. Алма-Ата. 2005. Т.3.

101

Курултай — у монгольских и некоторых тюркских народов так называется съезд представителей различных родов для решения важных вопросов.

102

О посольстве Вейс-Магомеда 1721 года, в полном составе отправившемся на каторгу, Тевкелев то ли не знал, то ли благоразумно умолчал.

103

Кокпар, или «козлодрание» — национальная конная игра кочевников Центральной Азии, известная еще со времен Чингисхана. В игру играют 10–15 конных джигитов, отбирающих друг у друга тушу козла. Задача игроков — доставить тушу к порогу почтенного аксакала или иного уважаемого человека и помешать соперникам сделать то же самое.

104

Тамыр — друг (тюрк.)

105

Сайдак (иначе сагайдак, садак, саадак, сагадак, согодак) — набор вооружения конного лучника. Состоял из лука в налуче и стрел в колчане (иначе в туле), а также чехла для колчана (тохтуи или тахтуи) — Википедия.

106

«Сикурс» — «помощь», от итальянского слова sоссоrsо. Слово продержалось в русском языке довольно долго, по крайней мере, у Пушкина оно встречается.

107

Похоже, имеется в виду аральский (не путать со ставропольским!) Кара-Тюбе, ставший уже к XIX веку полуостровом.

108

Корсак — степная лисица, заметно мельче обычной.

109

После того, как даже не «противные», а вполне себе присягнувшие России казахи разгромили и разграбили большой русский торговый караван полковника Гарбера, отправленный через земли новых «подданных» в Хиву.

110

Описанной Тевкелевым так: «Из Средней орды и из Малой орды киргис-кайсаки воровскими набегами у башкирцев отогнали лошадей с 1000»

111

Василий Пахомович Беклемишев, этот знаменитый полевой игрок, работавший с калмыками, вот уже третий раз появляется на страницах нашего романа, но всякий раз — за кадром. К сожалению, он так и не выйдет на сцену, подробно рассказать о нем я не смогу — нельзя объять необъятное.

112

Грубое казахское ругательство

113

То же самое

114

И опять ничего цензурного

115

«Отец» — тюркс.

116

Цит. по: Из истории сношений казахов с царской Россией в XVIII в. // Красный архив, 1936. № 5 (78). Электронная публикация: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/M.Asien/XVIII/1720-1740/Ist_snos_kazach_ross_18/text1.htm

117

Цит. по: Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата: Издательство Академии наук Казахской ССР. 1960. С. 20–21. Электронная публикация: http://elib.nklibrary.kz/kolekci/yepistoljarnoe-nasledie-kazahskoi-yelity/pismo-abulhair-hana-ane-ioanovne-s-prosboi-komandirovat-k-nemu-tevkeleva-i-postroit-krepost-v-uste-reki-or-materialy-po-istori-politicheskogo-stroja-ka.html

118

Рычков П.И. История Оренбургская по учреждении Оренбургской губернии. Уфа. 2002. Цит. по электронной публикации http://kraeved.opck.org/biblioteka/pervoistochniki/index.php

119

Прошлое Казахстана в источниках и материалах. Алматы, 1997. С.288.

120

Цит. по: Материалы по истории России. Сборник указов и других документов, касающихся управления и устройства Оренбургского края. 1734 г. Т. 1. Оренбург. 1900. С. 40.

121

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. Цит. по электронной публикации http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/M.Asien/XIX/1820-1840/Levschin/text9.htm

122

Могутов В. Редкое и достопамятное известие о бывшей из России в Великую Татарию экспедиции, под именем посольства, принадлежащее к пользе в службе находящимся и в коммерции упражняющимся. СПБ. 1777. Цит. по электронной публикации http://kungrad.com/history/biblio/mogutov/

123

Белокуров С.А. О намерении Ломоносова принять священство и отправиться с Кирилловым в Оренбургскую экспедицию 1734 г. Отдельный оттиск из «Ломоносовского сборника». СПБ. 1911. С. 69–72 (6–8).

124

Это не ругательство, изначальное значение слова «похерить» — перечеркнуть крест-накрест, поставить букву «ха», или, как она тогда называлась, «хер».

125

Куколь, он же путик, он же чернуха — сорная трава и семя в хлебе.

126

Плевела — травянистое растение семейства злаков, как и куколь, засоряющее хлебные и льняные посевы.

127

Рычков П.И. История Оренбургская по учреждении Оренбургской губернии. Уфа. 2002. Цит. по электронной публикации http://kraeved.opck.org/biblioteka/pervoistochniki/index.php

128

Когда началась столыпинская «госпрограмма» переселения русских в Среднюю Азию, в Туркестане возникли очень напряженные отношения между русскими-старожилами и русскими-новоселами. Старожилы считали, что понаехали всякие жулики, лодыри и голытьба, купившиеся на льготы.

129

Цит. по: Смирнов Ю. Оренбургская экспедиция (комиссия) и присоединение Заволжья к России. Самара. 1997. С. 26.

130

Пятерение — один из видов четвертования. Осужденному отрубали все конечности, затем распарывали грудь и только после этого отрубали голову.

131

Цит. по Азаматова Г.Б. Интеграция национального дворянства в российское общество: на примере рода Тевкелевых. Уфа, 2008. С. 51.

132

Там же. С. 54.

133

Несмотря на перенос «южной столицы» на другое место, город, поставленный Тевкелевым и Кириловым на реке Орь, не заглох, выжил, сохранился до наших дней и ныне так и называется — Орск.

134

http://grgame.ru/kassa/

Content

Вадим Нестеров
Люди, принесшие холод
Книга первая
ЛЕС И СТЕПЬ

От Автора

Предисловие к этому циклу книг

Предисловие к первой книге

Интермедия I

Глава 1 Предложение, от которого не отказываются

Глава 2 Черкес

Глава 3 В поисках старицы

Глава 4 Степная война

Глава 5 Самая короткая — о струсах и казеариусах

Глава 6 За горами, за лесами, за широкими морями…

Глава 7 Три твердыни

Глава 8 И слово, и дело

Глава 9 Обреченный отряд

Глава 10 Развязка

Интермедия II

Глава 11 Немец

Глава 12 Битва

Глава 13 Осада

Глава 14 Каролины в кошмарной стране

Глава 15 Швед

Глава 16 Русский

Глава 17 Невидная служба

Глава 18 Бешеный царевич

Глава 19 Враг народа

Интермедия III

Глава 20 Татарин

Глава 21 Странный народ

Глава 22 Врун

Глава 23 Прием незваного гостя

Глава 24 Степной рыцарь

Глава 25 Разговор глаза в глаза

Глава 26 Курултай

Глава 27 Год спустя

Глава 28 Фарт

Глава 29 О вольности народной

Глава 30 Затянувшаяся командировка

Глава 31 Отъезд

Глава 32 Город, которого нет

Глава 33 Исчезновение Мамбета и сборы

Глава 34 Непредвиденное обстоятельство

Глава 35 Почти целиком заимствованная

Глава 36 Бунт

Глава 37 След в истории

Заключение Вертикаль для горизонтальной страны

Примечания