Николай Мороз

Найти и исполнить

Глава 1

С машиной повезло, УАЗ удалось угнать на третий день. Хозяева, упитанная семейная парочка, явно собирались покинуть брошенный властями городок, где мародеры вовсю конкурировали с полицаями, а по ночам из нор выходили любители. Начинающие падальщики пока пробовали ситуацию на зуб, присматривались, и одиночек не было – по всем городам, что уже миновал Стас, бродили шакальи стаи. Еще не все стекла в окнах домов и контор были выбиты, в светлое время суток пока еще можно было выскочить из похожей на гроб квартиры и живым вернуться обратно, но это ненадолго. Водопровод и канализация уже приказали долго жить, в котельных рвались котлы, освещение пропало еще раньше. Впрочем, не везде – некоторым счастливцам повезло, Стас видел за плотно закрытыми окнами отблески света – неяркого, робкого, но это уже немало в ледяную октябрьскую ночь.

Эта семейка у крайнего подъезда многоэтажки решила, что с них хватит, и активно готовилась к отъезду. Жирный мужчина с багровой от натуги лысиной и выпавшим из-за ремня черных джинсов брюхом поставил в багажник очередную тяжеленную коробку, задвинул ее подальше и потопал за следующей. Этого момента Стас ждал уже минут десять – проследил за погрузкой, увидел все, что хотел. Перемахнул невысокие облетевшие под осенним ветром кусты, отпихнул с дороги оторопевшую тетку с мелкими кудряшками вокруг отекшей мордочки и прыгнул за руль. Жирный так и застыл в обнимку с коробкой, одумался, уронил ношу себе под ноги и кинулся в погоню. Стас глянул мельком в зеркало заднего вида и захлопнул дверцу, крутанулся на детской площадке, вильнул между качелями и горкой, обдал взбешенного мужика песком из-под колес и был таков. Вылетел на пустой проспект, и вперед, по встречке, не глядя на погасшие светофоры. Они сдохли в первый же день очередного торжества демократии на просторах полуживой страны, улицы превратились в свалки, закрылись магазины, потом пропало электричество. Хотя нет, это произошло сразу после первых выстрелов.

Этот город, как и те, что остались за спиной, оживал только с рассветом, а к сумеркам вымирал. Мелькнули на тротуарах две-три серые тени, грохнуло что-то в старом доме справа, раздался лай, но Стас не обернулся. Вперед, только вперед, осталось еще километров семьдесят или чуть больше, и это ничто по сравнению с тремя годами за терроризм и подготовку покушения на жизнь государственного деятеля. Хорош террорист – тем, что было, толком распорядиться не смог, считай, вышел на танк с голыми руками. Однако черт с ним, кто старое помянет, тому глаз вон. «А кто забудет – тому оба». Стас съехал с дороги на проселок, прокатился по грязной колее и остановился. Надо передохнуть и посмотреть, что ему бог послал.

Отец небесный сегодня расщедрился – в коробках нашлись консервы, а сверток оказался полевкой в «цифру». Одежка пришлась впору, Стас переоделся, заправил найденный свитер в штаны, затянул ремень. Тот боров был толще раза в полтора, но считать зубы дареному коню Стас не собирался. Проверил карманы. В одном из них обнаружилась плоская «нокиа» и банковская карточка. При включении выяснилось, что аккумулятор смартфона заряжен полностью, да только радости от этого мало, ибо высветилась на экране надпись «нет сети». О карточке и говорить не приходится, все банкоматы давно превратились в груды мятого металла, и пластик был бесполезен.

– Оставить? Выкинуть? А вдруг пригодится? – Стас выключил мобильник и убрал вместе с карточкой обратно, поел наскоро, бросил теплую куртку на переднее сиденье и снова за руль. Нельзя ждать, нельзя останавливаться ни на минуту, хоть и закрыты все аэропорты, хоть и прокатилось первое цунами арестов и кто-то из чиновников сидит в подвале, кто-то висит на столбе, а кто-то удобряет собой садик в загородной резиденции. Но не тот, кто три года назад не в добрый час попался им на пути. Надо найти его, добраться первым, успеть, опередить, вцепиться зубами в глотку. Больше все равно под рукой ничего нет, он опоздал к раздаче. Оружие досталось самым шустрым, пока Стас сообразил, что происходит, в коридорах колонии остались только трупы охранников. Не нашлось даже шокера или паршивого баллончика с перцовкой, и он ушел с пустыми руками. Зато сегодня повезло – четыре колеса, полный бак, запас провизии – что еще нужно человеку, чтобы не оглядываясь мчаться к вскрытому гнойнику на теле страны – в Москву. Домой, в любимый город. Но родные пепелища сегодня придется объехать стороной, его путь лежит на северо-запад, в резиденцию ублюдка. «Там он, там, – сотый раз повторял про себя Стас. – Ему некуда деваться. Место глухое, охрана хорошая, с воды тоже не подойти», – убеждал он сам себя. Координаты излюбленного логова убийцы он затвердил давно, «прошел» по фотографиям

со спутника каждый километр пути от федеральной трассы до забора резиденции, знал дорогу, как линии своей ладони. И потом ежедневно, закрыв глаза, повторял маршрут, держал в памяти каждый овражек, каждый холм, каждый изгиб лесной дороги. И вот теперь до цели оставались считанные часы пути.

Стас объехал обгоревший остов бортового ЗИЛа и вернулся к обочине. Здесь можно выжать из УАЗа все, на что он способен. Дорога пустая, гайцы после переаттестации придерживались прежней тактики – сидели по кустам, но уже не с радаром. Уловок, от «чеснока» до шипованной ленты, можно ждать в любой момент, но пока еще светло, серая в выбоинах полоса асфальта летит под колеса, до ночи можно сделать еще километров сорок. А ночью… Если бог есть и он действительно все видит, то Стаса не остановит ничто, если только девять граммов свинца в голову.

– Не дождетесь. – Стас жал на кнопки настройки магнитолы. Хрипы, шорохи, обрывки иностранной речи, музыка. Здесь тоже глухо – информации нет, о ситуации в стране и Москве можно только догадываться, и любая безумная мысль, вплоть до нашествия инопланетян и зомби-апокалипсиса может оказаться правдой.

Колючие звуки стихли, потом грянули с новой силой, Стас отжал кнопку, но сразу вернулся обратно. Вступление он пропустил, шел первый проигрыш – духовые и саксофон уступили место солисту. «…Дрейфовать в далеком море посылает нас страна». Ого, откуда они это исполнение выкопали? Видать, совсем плохи делана развалинах эрефии, раз вместо трансляции торжества оппозиции концерт «для тех, кому за сто пятьдесят» в эфир пустили. А дед именно так всегда и пел эту песню, и страшно злился, если кто-то пытался исполнить ее по-новому. Раз где-то еще жива радиостанция, должна быть и другая, и на той волне можно узнать хоть что-то: слухи, сплетни, догадки – сейчас сойдет все. Стас держал руль левой рукой, кончиками пальцев правой касался кнопки настройки каналов. Но уходить не спешил, слушал почти перекрытый помехами голос. «Нам приказ страны Советов победить полярный мрак…» Стас невольно улыбнулся. У деда, царство ему небесное, певческие данные отсутствовали напрочь, но петь обожал, бабка терпела его концерты, как и внук. Знал бы старик, что пришлось с его квартирой в высотке на Красных воротах сделать – проклял бы потомка. Угол рта дернулся, как от боли, Стас прибавил скорость, справа промелькнул знак границы города. Все верно, очередной вымерший населенный пункт оказался на пути ровно через полтора часа. Проскочить его – дело десяти минут, дальше по Ярославскому шоссе в объезд до Дмитрова, дальше на карту можно не смотреть.

Через приоткрытое окно в салон просочился запах гари, Стас посмотрел по сторонам. Полыхало за высоким старым зданием, сноп искр поднимался в низкое облачное небо, слышались крики. Выстрел, за ним еще один – Стас прибавил скорость и назад не смотрел. Какое там – по сторонам головой вертеть, машину бы удержать, странно она себя ведет, носит ее туда-сюда через две сплошные. «Курс на берег невидимый, бьется сердце корабля, вспоминаю о любимой у послушного руля…», – какой он, к чертям, послушный, того гляди из рук вырвется…

«Вспоминаю…» Больше трех лет прошли, а тот день он помнил по минутам. Бледного, измученного болью Лешку, Леру, похожую на привидение, «скорую» и мертвую пробку. Над головой крякает спецсигнал, Лешка уже не стонет – нет сил, сжался на носилках, свернулся, как ежик, уткнул нос в поджатые коленки. Леру отталкивает врач, пытается перевернуть Лешку на спину. Тот зажмурился и мотает головой – не трогайте меня, не надо, отойдите все… Десять минут, пятнадцать, двадцать, полчаса и Стас выскочил из «газели», побежал мимо раскаленных от июльского зноя машин к «дэпээснику».

– Почему стоим?

– Спецпроезд, – не глядя, буркнул тот, – кортеж ждем.

– Сколько ждать!? – в ухо ему проорал Стас. – Сколько? Ты хоть «скорую» пропусти, сыну плохо! Мы в больницу…

– Спецпроезд, – повторил гаец, – не имею права. Надо ждать, когда проедут…

Здесь память подвела, пошли обрывки – слов, криков, действий. Держали его двое, третий метался, как обезьяна, орал, визжал, куда-то звонил. Раскаленная крышка люка под щекой дергалась и переползала с места на место, от боли в вывернутых руках Стас на пару секунд отключился. А в себя пришел от рева двигателей и спецсигналов, в марево июльского полдня врезался свет мощных фар, по улице неслась машина сопровождения, за ней вылетели два «гелика», рядом телепались прикрывавшие колонну «форды» ДПС, а в середине кортежа на скорости, близкой к космической, перли два бронированных лимузина.

– Сдуреть! – орал кто-то позади, – за двести топят! Ничего, я подожду. В гости к богу не бывает опозданий! – слова перекрыл рев сигналов, свист и выкрики. Стас дернулся, но его коленом в спину прижали к земле, и держали так, пока не стих вой машин сопровождения. Движение не открывали еще минут десять, потом захват исчез и Стас поднялся на ноги. «Скорая» уже ехала навстречу, «ведерко» на крыше мигало синими огнями.

– Черт с ними, – бормотала пожилая врач, пока на ходу обрабатывала Стасу разодранную щеку, – вы правило УДД помните?

– Да. – Стас перебрался на край лавки, взял жену за руку, улыбнулся Лешке.

– Что за правило? – еле слышно спросил сын.

– Уступи дураку дорогу. – Боль прошла от одного вида Лешкиной улыбки, вернее, еле заметно изогнувшихся губ.

– Правильно, целее будешь. – Врач оттеснила родителей на дальний край лавки и прочно обосновалась рядом с мальчишкой. – Сейчас приедем, потерпи. Операция – это не больно, под наркозом ты ничего не почувствуешь. С аппендицитом не шутят.

И приехали – с воем сирены, после гонки по разделительной, приехали, чтобы услышать через четверть часа: «умер на операционном столе. Перитонит. Поздно привезли».

И вторая «скорая» – уже у дома, через неделю после похорон. Лера решила не ждать, когда придет ее срок, ушла следом за сыном. Сама, добровольно, все обдумав и подготовив заранее. Дозы снотворного, по словам врачей хватило бы на трех здоровых мужиков, а уж ей…

УАЗ вынесло на тротуар, Стас крутанул руль и вернул машину на дорогу. «…Скрылись в дымке острова, кончен дрейф в студеном море, здравствуй, красная Москва». Он выключил приемник. Нет, любимый город, сегодня я обойду тебя стороной, хоть и не видел три года. В другой раз, не в этой жизни.

«Интересно, из пистолета можно попасть по машине, если у нее скорость под двести?» – прикидывал Стас, пока ехал по темному городу. «Нет, вряд ли. К тому же надо знать заранее, в какой машине едет «объект», тут всю площадь накрывать надо. Хотя можно первую поджечь, а потом неторопливо расстрелять остальные. Но если учесть толщину брони…» – картинка вернулась, и была уже ярче, чем пару минут назад. Раскаленный асфальт, слепящие «зайчики» от зеркал и хромированных дисков, сытое «кряканье», визг протекторов на повороте узкой улицы… «Чтоб ты сдох. А я тебе помогу». Стас посмотрел на свое отражение в лобовом стекле. Вот теперь настоящий террорист – заросший, осунувшийся, остановившийся взгляд фанатика. И ярость, приправленная адреналином, как у взявшей след гончей – та сволочь из бронированного мерса здесь, она близко, до ее логова осталось часа два-три гонки.

УАЗ вошел в поворот, слишком крутой и резкий для скорости за сотню, машину занесло, Стас вывернул руль в сторону заноса, УАЗ выровнялся на дороге, под колесами что-то мерзко хрустнуло, а в глаза ударил свет мощных фар. Стас поднял руку, зажмурился и отвернулся рефлекторно, но руль не выпустил, продолжал жать на педаль газа и обошел огромный, как вагон, темный внедорожник. Пока проморгался, пока пришел в себя – прошло минуты полторы. Дорогу перед ним заливал ровный мертвенно-синий свет, Стас видел каждую выбоину в полотне, каждый люк, каждую трещину. Внедорожник пер следом, ксеноновые лучи били в зеркала, резкие отблески резали слезящиеся глаза. Стас отворачивался, попытался оторваться, но впустую, уйти тоже было некуда: город ему незнаком, что ждет там, за черным провалом боковой улицы – один черт знает. А ошибаться ему нельзя, он спешит, очень спешит, как никогда в жизни.

Прожекторы позади погасли, дорога, обочины и собственные пальцы, сжимающие руль, сгинули во мраке, и стало очень тихо. Стас успел заметить краем глаза, как слева его обходит что-то длинное, резкое, похожее на кита. «Что за…» – вспышка превзошла все, что он видел раньше, «уазик» врезался мордой в край препятствия, крутанулся на дороге и вылетел на тротуар, влепился боком в ограду сквера и успокоился. Дверца открылась со второй попытки, Стас вывалился из машины, упал на колени и попытался подняться. Негромкие голоса, отрывистый командный рык, темные силуэты на фоне далеких звезд – и все. Его парализовали первые два удара, кажется, был еще и третий, но Стас уже перестал слышать и видеть.

В подвале пахло плесенью и пылью, макушку холодил ветерок из разбитого окна над головой. Стас пошевелился, дернулся и поднял голову. Перехваченные шнуром у локтей руки за спиной затекли, голова кружилась, голоса звучали глухо. Глаза привыкли к темноте, выхватили из мрака двоих – они стояли напротив и переговаривались негромко. Одновременно умолкли, расступились, и возник третий – широкий, в темном камуфляже, под рифлеными подошвами скрипел песок и мелкие камни. Он буркнул что-то невнятно, двое подхватили Стаса, поставили на ноги. Затылок врезался в выступ подоконника, картинка померкла, и в себя Стас пришел от двух хороших пощечин. Снова сидит на полу, за спиной ледяная мокрая труба, впереди вполголоса порыкивают три волкодава. За их спинами Стас разглядел еще две тени – караулят дверь, на беглеца не смотрят, один отвернулся, второй подпирает стенку у лестницы в подвал.

– Хорош прикидываться, – судя по голосу, вожак. В темноте Стас разглядел его – мордатый, рожа выбрита, скалится сыто.

– Потолкуем и разбежимся каждый по своим делам.

В ответ раздался короткий смешок, Стас поднял гудящую голову. Ржут, кони, а чего им не ржать – все козыри у них. Знать бы еще, что этим красавцам от него понадобилось, – не расстреливать же в подвал притащили, это и на дороге можно было легко устроить. За последние дни он покойников на улицах навидался достаточно, сначала отворачивался, потом привык. А тут целую церемонию устроили, с погоней, со связанными руками, да еще и потолковать предлагают. Можно и потолковать, время потянуть, а там посмотрим, куда кривая вывезет.

В руке мордатого появился пистолет. Стас уставился на оружие с вожделением, он все бы сейчас отдал за такую игрушку, только платить нечем, все потеряно. Жизнь осталась, но с ней расставаться пока рано. Разве что душу дьяволу заложить за последнее желание приговоренного. Может нечистый там, наверху (или в преисподней) словечко за Стаса замолвит. Вся надежда на рогатого, ведь он тоже когда-то ангелом был, да скинули с небес завистники…

Пистолет исчез, мордатый присел на пластиковый ящик, повозился, устроил тушу поудобнее и уставился на «оппонента». Развалился, убрал пистолет в кобуру за спиной и назвался:

– Полковник Ковригин, федеральная служба безопасности. Ты Станислав Кондратьев, получил восемнадцать лет строгого режима за терроризм и подготовку покушения на чиновника федерального уровня. Читал я твое дело и плакал, ей-богу, плакал. Надо же – додумался – залег с «винторезом» у правительственной трассы. Шикарно придумано, просто шикарно, – полкаш похлопал в ладоши, – особенно исполнение поражает. За «игрушку», поди, кучу денег отвалил? Квартиру не пожалел? Ладно, едем дальше. Отсидел ты всего два с половиной года и совершил побег с группой заключенных. Куда бежал, если не секрет? – Кони за спиной Ковригина загоготали.

«Мы созданы, чтобы энергию природных ресурсов обратить во благо человека. Способствовать в регионах деятельности концерна долгосрочному экономическому росту, социальной стабильности, содействовать процветанию и прогрессу, обеспечивать рациональное использование природных ресурсов» – надо же, как в память въелось, теперь ничем не выбить. Да и неудивительно – сколько часов он провел тогда перед ноутбуком, час за часом всматривался в монитор, читал и перечитывал знакомый, осточертевший до точки, до запятой текст с сайта поганого концерна. «Председатель правления нефтяной компании, и ехал он на служебной машине с включенным проблесковым маячком, ДПС обеспечивала сопровождение спецпроезда» – это все, что удалось вырвать из представителя той самой ДПС, уже позже, много позже тех дней, когда в землю один за другим легли два самых близких человека. Думал, что вылетело все из головы, захлестнуло в дальнейшем водовороте, но нет – подойди, толкни в плечо в любое время дня и ночи, спроси: а в чем, Станислав Андреевич, состоит миссия концерна «ГрандОйл»? Что вам известно о ее истории? О социальной политике? – ответит без запинки. О биографиях господ из правления и говорить нечего: даты, должности от зубов отлетают. Особенно биография этого красавца – высокий, поджарый с благородной седой бородкой и короткими светлыми волосами, зачесанными над загорелым лбом – Юдин Алексей Сергеевич, первый вице-президент по экономике и финансам собственной персоной. Родился, учился, женился – вся информация тщательно выверена, причесана, разложена по полочкам. И фотогалерея наличествует: Юдин в детском доме, Юдин на заводе в окружении улыбчивых рабочих, Юдин и попы, Юдин и жена. Ростом мужу до плеча русоволосая особа с пухлыми щеками представала всегда в одной ипостаси: на голове скромный платочек, одета во все длинное и прямое скучных цветов, стоит, глазки закатив, в одной руке свечка, другая занесена для крестного знамения. Юдин не отстает, свечку держит двумя пальцами, смотрит на огонь, другой рукой трет глаза, словно слезы утирает, от умиления, не иначе. Для него в тот день менты дорогу и перекрыли, и ждали еще минут сорок, пока эта тварь мимо проследовать соизволит. Все ждали, да вот Лешкино время в той пробке истекло…

– Да ты и так все про меня знаешь. Сам придумай что-нибудь, – предложил полкашу Стас. Пауза не затянулась, охранник у дверей присвистнул, второй ограничился коротким покашливанием.

– И расскажу, – добродушно отозвался Ковригин, – мне не трудно. Бежал ты в Завидово а оттуда в Барвиху. Да только зря, нет твоего кровника ни там, ни там, ошибся ты, не ту дорожку выбрал.

«Как – не ту?» – но голос подвел, Стас поперхнулся, голова снова пошла кругом. Быть того не может, этой сволочи некуда деваться, аэропорты перекрыли вечером первого же дня беспорядков, в небо из московских и подмосковных аэропортов не поднимался ни один самолет…. А Ковригин повозился на ящике, достал пистолет, выщелкнул магазин из рукояти, щелчком загнал его обратно. И говорил – негромко, монотонно, словно на билет по матанализу отвечал:

– На что ты рассчитывал – не пойму. Ну, допустим: приехал ты к резиденции, подошел к воротам. Дальше что? Охрану бы загрыз или бутылку с «молотовым» через забор кинул? Вот то-то. Ладно, это не мое дело. Я приказ выполнил, тебя взял, дальше – в соответствии с вводной. Догадываешься, что тебя ждет?

Ковригин сейчас походил на деда Мороза – тот уже приготовился развязать мешок и достать оттуда волшебную игрушку или коробку сладостей, в зависимости от того, что ему родители успели подкинуть в прихожей.

– Догадываюсь, – Стас поджал колени и выпрямился у стены, – не такой уж я и дурак. Раз такое дело, то скажи мне, в чем я ошибся. Тебе все равно, а мне интересно.

– Мыслишь стандартно. Твои ходы просчитать – как два пальца об асфальт, – снизошел полковник и добавил:

– Я лично на аэропорт ставил, а орлы мои – на резиденцию вождя нашего, я им ящик темного проспорил, где теперь найти – ума не приложу. Думаешь, ты один такой сообразительный? В аэропортах и без тебя желающих проводить нашего общего друга в последний путь до хрена оказалось. Но патронов на всех хватило, не расстраивайся.

Снова короткий всплеск довольного ржания и тишина, слышно, как подвывает ветер за окном, и шуршат над головой по дорожке опавшие листья.

– Твоя взяла, – не выдержал Стас, – против лома нет приема. Но все же… Будем считать это последней просьбой приговоренного. Где он?

Ковригин будто и не слышал, поднялся с ящика, пинком отправил его в темноту подвала. Пластик загрохотал по полу и успокоился, приткнувшись к стене. Волкодавы отошли на шаг назад, прикрывали начальству спину, в тишине Стас слышал их дыхание и стук своего сердца. Не обида, не горечь поражения – его раздирала злость, но странная, она не рвалась наружу, а сгущалась на сердце, грела, как раскочегаренный ядерный реактор. Все так все, он сделал все, что смог. Зато Лешка и Лера будут рядом уже совсем скоро, как только эта туша ответит на последний вопрос. Хреновый финал получился, но так уж карта легла…

– Ладно, уговорил, – буркнул Ковригин, – слушай и никому не говори. Это государственная тайна. И нечего ржать! – в темноте он видел отлично, усмешка «оппонента» не прошла незамеченной.

– Не скажу! – заверил его Стас, – клянусь. Именем Российской Федерации…

– Пасть закрой! – рявкнул Ковригин, – довели страну, паскуды! Свободы захотели? Получили? Жрите теперь горстями свою свободу, не обляпайтесь! Вон она, на улицах гниет, даже собаки брезгуют! А как вы падаль хавать начнете, мне смотреть неинтересно, у меня другие планы.

Подчиненные застыли в тени и, кажется, не дышали, пока вспышка начальственного гнева не улеглась. А Стасу было все равно.

– Где он?

Полкаш отвернулся, потер ладонью подбородок, и произнес ничего Стасу не сказавшее название городка или поселка, обычное, неброское. И снизошел до пояснения:

– В хроноцентр рванули, а уж оттуда… Один черт знает, куда скотов этих занесет. Надеюсь, что в задницу какую-нибудь, да поглубже. Пятнадцать лет я за его спиной простоял, две пули в себя поймал, о мелочи вроде газа или перцовки вообще молчу. Полтора десятка лет как нянька и получи. – Ковригин выругался, тени за его спиной нехорошо вздохнули, словно набирали воздуха перед броском. Что-то лязгнуло в темноте и стало очень тихо, Стас задрал голову, но вверху был только низкий, весь в паутине и матерных иероглифах потолок, да влетел в подвальное окошко мокрый тополиный лист.

– В хроноцентре они. – Стас снова смотрел перед собой, не особо вникая в смысл ковригинских слов. – В центре хроноперемещений. Зря, думаешь, туда столько бабла ввалили? А умно придумано – его во всех аэропортах ждут, а кровник твой прыг в портал – и готово. Отличная возможность удрать из страны: переместиться во времени. Это последняя разработка ученых, опыты на кошках уже проводились, на добровольцах тоже, но неудачно. Кто-то вернулся, кто-то нет, кто-то частями. О возможных сбоях в работе системы всем известно, но страх за свою шкуру вынуждает твоего дружка рисковать. Пусть валит, тварь, надеюсь, что динозавр ему оторвет самое дорогое. – Ковригин говорил уже спокойно, и Стас заметил, как полковник дважды посмотрел на часы. Что ж, намек понят, время Стаса Кондратьева истекло. Просто сидеть и молча ждать, когда его прикончат, не было сил, и Стас выдал первое, что пришло ему в голову:

– Среди динозавров было мало хищников. В основном они были травоядные… – полковник его не слушал, повернулся к тени за спиной и произнес несколько слов. Тень кивнула, приблизилась бесшумно, и в руке натасканного на людей монстра Стас увидел нож. Лезвие неприятно поблескивало в полумраке, рукоять пропала в обтянутых черными перчатками пальцах убийцы.

– Мне похеру, – сонным голосом отозвался полковник, – у него своя дорога, у меня своя. На Чкаловском самолет ждет, баки полные, люди куплены. Через сорок минут взлетим, еще через два-три часа будем во Флоренции. У меня там домик на берегу Адриатики, климат, море, солнце – что еще нужно человеку, чтобы спокойно встретить старость… Все, некогда. Пошел.

Стас услышал шорох подошв по песку, шепот охранников у двери и ровное дыхание палача. Блеск лезвия манил, притягивал взгляд, оно двигалось медленно, повернулось, идеально отточенная сталь потянулась к Стасу. Он шарахнулся к стене, врезался спиной в трубу и ударил ногой наугад, в темноту. Не попал, а заодно и сам потерял равновесие, неловко завалился на бок и приложился виском к вентилю, да так, что от боли в ушах зазвенело. А когда шок миновал, сообразил, что это не в ушах, а лязгнул по трубе нож – охранник не рассчитал и размахнулся чересчур широко, когда перерезал державший руки Стаса шнур. Обрывки валялись на полу, Стас пошевелился и сжал кулаки, чувствуя, как оживают мышцы и разбегается по венам застоявшаяся кровь, покалывая кожу сотней иголочек. Стас поднялся на ноги, смотрел в полумрак перед собой. Никого, полковника и след простыл, в углах лежали обычные тени – черные, густые, жутковатые, но обычные, от них пахло плесенью и пылью, но не смертью. А живые их воплощения переместились к подвальной двери, две уже скользнули вверх по ступеням, еще парочка сопровождала третью – громоздкого и неповоротливого Ковригина. Он повернул голову и, не дожидаясь вопроса, проговорил:

– Гуляй, мститель хренов. Других распоряжений относительно тебя мне не поступало. Форс-мажор, видишь ли, приключился, то бишь обстоятельства непреодолимой силы, освобождающие контрагентов от всяческой ответственности за невыполнение обязательств. Не в Тоскану же мне тебя с собой тащить, сам посуди, а кровушки я уж досыта навидался, да и отчет опять же сдавать некому. Так что живи, сколько сможешь. Сутки или двое ты еще протянешь, а дальше тебя либо на обед кто подстрелит, либо от заразы сам подохнешь. Выбирай, что тебе больше нравится. Будь здоров.

И вместе со «свитой», особо не таясь, вмиг оказался на последней ступеньке, исчез в темноте и холодном ветре. Стас ринулся за ними, остановился в дверях, уперся в косяки ладонями, прислушиваясь к звукам сверху. Захлопали дверцы, взрыкнул двигатель, по песку и асфальту зашуршали покрышки. В два прыжка Стас оказался наверху, вдохнул плотный сырой воздух и еще пару секунд следил за меркнущими в мороси красными «габаритками» «хаммера».

«И тебе не хворать». Стас обогнул темный, без единого огонька в черных проемах окон, дом, вылетел на дорогу, побежал к брошенному УАЗу. Быстро, очень быстро, пока не пронюхали падальщики, пока не слетелись, пока не началась грызня за добычу – он не может умереть, не имеет права, нужна отсрочка. След еще свежий, и ведет он…

Стас повторял про себя название подмосковного города. «Кажется, это километров пятнадцать от Москвы на юго-запад» – он уселся в покореженный УАЗ, завел двигатель и сдал назад, машину качнуло на чем-то мягком, она выровнялась и покатила между темных домов. Зрители, если они и были, неопасны, от них ему ни вреда, ни пользы. Стас выехал на проспект, разминулся с белой «нивой» и покатил к выезду из города.

– Мы отчизне слово дали, что пройдем сквозь мрак и лед. Шлем привет, товарищ Сталин, дома будем через год, – пропел он себе под нос, вырвался на шоссе и через полчаса гонки промчался мимо примыкающей дороги на северо-запад. Ни через год, ни через два домой он не вернется, хотя бы потому, что просто некуда. Нет у него больше ни отчизны, ни дома, ни семьи. В огромной трешке на Красных воротах давно живут чужие состоятельные люди. Или тоже уже не живут… А итальянскому фермеру, похоже, можно верить, кровник хитер и изворотлив, он мог запросто отгрохать для себя в этом хроноцентре нечто вроде трансконтинентального тоннеля, или превратить институт в бункер, где можно отсиживаться годами и держать осаду. Или… Ладно, чего гадать, ехать надо. Стас прибавил скорость, жал на газ, пока стрелка спидометра не завалилась за край шкалы. Вот теперь все хорошо и бог, действительно, не фраер, а УАЗ прет через октябрьскую ночь на юго-запад в объезд подыхающего мегаполиса.

Ровная, как стекло, дорога закончилась у выломанных автоматических ворот. Забор в обе стороны украшали обрывки «колючки», глухая створка валялась у пустой будки для охраны. Покореженный лист металла прогрохотал под колесами, Стас во все глаза смотрел по сторонам. В мутном свете раннего октябрьского утра из тумана показались белые корпуса хороноцентра, или как там правильно этот гадюшник называется. Поблизости никого, и очень тихо, так, что сдавило уши и слышно, как хлопает крыльями поднявшаяся с плоской крыши здания ворона. Стас погнал машину по мокрой траве газона через клумбы, снес бампером маленькую пушистую сосенку и остановился. Вход вот он, перед ним – чернеет пасть пустого проема, осколки усыпали широкое крыльцо, за огромными панорамными окнами тоже мрак. Зато сразу понятно, что Ковригин не наврал – подходы к зданию блокированы. Один бронированный «мерс» передними колесами влез на ступени, дверцы распахнуты, внутри никого. Второй рядом, упирается мордой в бок собрата, открытые дверцы топорщатся, как плавники карася. Стас подъехал к машинам вплотную и рискнул, опустил стекло. Да, оба «мерина» чертовски похожи на те, что три года назад побоялись уступить дорогу умирающему семилетнему пацану. А, может, и не те, но очень похожи. Черт его, козла, знает, сколько у них всего машин? Может, одна, а может семь, по числу дней недели…

Справа в тумане показалась и тут же пропала за выступом стены тень, и Стас не успел рассмотреть – двое там было или один. Двигались они быстро, и ждать он не стал, сдал назад, осадил внедорожник у перепаханной колесами клумбы и бросил машину вперед. Промчался мимо осиротевших «мерсов», подлетел по пандусу к дверному проему, вильнул и вышиб бампером стекло. На машину рухнули осколки, захрустели под колесами, УАЗ-ворвался в холл, проехался по сломанной пальме из перевернутой кадушки и уткнулся в бортик фонтана. Сооружение еще функционировало, под тихий плеск струй Стас выскочил из машины и закрутил головой. Можно идти вперед, к лестнице и лифтам, вправо, в полумрак коридора, или влево, но там, кажется, тупик. Куда угодно, только не обратно – движуха за спиной продолжалась, Стас услышал хруст стекла на крыльце, потом раздался хлопок дверцы – там кто-то уже примеривался к брошенному «мерсу».

Стас обогнул чашу фонтана и перепрыгнул через поваленную пальму. Где искать эту сволочь, где он может быть? Здание огромное, пять этажей, два корпуса, и в каждом есть подвал… Обыскивать все – жизни не хватит, а времени нет, совсем нет. А если впереди гермодверь, как в метро, а если она уже закрыта?… Башкой в нее биться? Можно и башкой, был бы толк.

Стас бросился к лифтам, метнулся к лестнице и вернулся к машине. Осмотрелся еще раз и побежал обратно. На ступенях лестницы, в полумраке что-то громоздилось у стены. Человек был высокого роста, крупный и лежал очень неудобно, руки подвернулись, лоб упирался в плиты пола. А одежда на спине промокла от крови, по синей ткани расползлось бордовое влажное пятно. Человек не двигался. Стас обошел его, побежал по лестнице вверх, добрался до площадки второго этажа. Здесь убитых было двое, один скорчился напротив дверей лифта, второй привалился к заляпанной бурыми пятнами светлой стене. Стас посмотрел вправо – в сером утреннем сумраке коридор казался бесконечным, вдоль стен плавали клочья тумана, и тянуло сыростью из открытого (или разбитого) окна. Постоял, прислушался и побежал в другую сторону. Все правильно, сейчас он не ошибся. Юдин здесь, и, как всегда, идет по трупам – тела сотрудников института тому подтверждение. Дальше по коридору в темноту под темными плафонами ламп, одна вспыхивает то и дело, и сразу гаснет с нехорошим треском.

Вдоль одинаковых дверей и забранных стеклопакетами стен, мимо кабинетов и лабораторий по изгибистому коридору. Вперед, только вперед, назад не смотреть, да и нет там ничего и никого, все, кто вышел встречать высокого гостя мертвы, лежат, кого где нашла пуля охраны. А вот этот, похоже, еще жив – Стас наклонился над умирающим, но смотрел не в бледное лицо пожилого человека, а на его спецуху, мокрую от свежей крови. Агония только начиналась, человек умирал на глазах, его губы синели, лоб покрывала испарина. «Они были здесь недавно. Это хорошо, очень хорошо», – Стас перешагнул через дрожащее тело и побежал дальше. В спину неслись хрипы и жутковатый глухой стук, но их перекрыл звук выстрела. Стас застыл на месте, прислушался – больше ничего не слышно, только усилился стук за поворотом стены. Вот и все, он почти у цели, осталось несколько шагов. Стас побежал вдоль стены. Дверь, еще одна, третья – за ней коридор разошелся в обе стороны, впереди зал за стеной из прозрачного пластика. За ней шкафы, стеллажи, столы с черными мониторами, дальше ни черта не видно. Застилает все густой дым, бродят в нем всполохи, взвиваются под потолок и каскадом льются вниз. И внутри еще видны силуэты людей – вот их было трое, потом осталось двое, потом один…

– Стоять! – заорал Стас, – стой, скотина!

В ответ грохнул выстрел, Стас успел отвернуться, когда в лицо полетели осколки, стекло пошло трещинами, но устояло. Стас выбил его плечом с третьего удара, вломился в зал. Отсюда видно, что туман завис над площадкой в центре зала, до нее шагов пять, не больше. А воздух стал тяжелым и упругим, толкал в грудь, отпихивал назад, к разбитому стеклу. Стало душно, легкие раздирало от недостатка кислорода, Стас споткнулся и едва удержался на ногах, посмотрел вниз. «Охрана», – подсказала надпись через всю спину синего комбинезона, рядом с вытянутой рукой убитого лежал ИЖ. За перевернутым столом возился кто-то, матерился сквозь зубы, слышался треск ткани. Стас перегнулся через баррикаду, подобрал пистолет и отшатнулся в последний момент. С пола поднимался здоровенный детина в безупречном черном костюме и при галстуке, расцарапанная рожа перекошена, под расстегнутой рубашкой виден броник.

А левое плечо в крови, согнутая в локте рука прижата к груди. Стас бросился в обход, но детина не отставал, лез следом, столы и стулья словно сами разлетались перед ним. Стас толкнул забитый папками с черными корешками стеллаж и ринулся к центру зала. Детина орал что-то, потом позади тяжко грохнуло и разлетелось с торжественным звоном толстое стекло стены. Оборачиваться Стас не стал, черт с ним, с последним юдинским псом, пусть гавкает, пока не околеет. Хотя…

Два выстрела слились в один, телохранитель кровника поймал одну пулю в колено, вторая влетела в дверцу шкафа за его спиной. Коротко стриженая башка исчезла из виду, охранник выл на полу, а Стас уже был у цели. На гладком полу дрожало кольцо, переливалось зеленоватыми искрами, втягивало и выбрасывало бледные всполохи. Они поднимались все ниже, окружность разомкнулась и начала гаснуть, туман редел, и в нем пропадал силуэт последнего человека, невысокого, с прямой спиной и рядом с ним женщину в чем-то светлом и блестящем. «Задержались. Скоро будем. Мрак и лед уже прошли. Подожди, товарищ Юдин, без меня не уходи». Стас выдохнул, поднял ИЖ на уровень глаз, прицелился, но понял, что опоздал: от человека осталась только тень, и она уже редела, исчезала вслед за туманом. Стас опустил пистолет, посмотрел себе под ноги и перешагнул едва заметную черту.

* * *

С миром произошло что-то абсолютно неописуемое. Всполохи исчезли, нахлынула непроницаемая мгла, и Стас ощутил себя растворенным в ней – он не чувствовал тела, биения сердца, не мог пошевелиться, выдохнуть, потому что нечем было двигать. Его точно не существовало в прежнем виде, он ощущал себя туманом, дымом, разлетавшимся вдаль и вширь, и то, что было его телом, расплылось облаком немыслимых размеров…!! все кончилось моментально, он снова мог дышать, двигаться, видеть и слышать, жуткий, неведомо во что превративший его на несколько мгновений мрак рассеивался, но неохотно, оставляя после себя тоскливый утренний свет длинного дождливого дня. И грязь – мокрую, воняющую соляркой и какой-то едкой дрянью глину, куда ни глянь, Стас видел только одно: изрытое колеями поле, далеко за ним лес в сетке дождя, столбы с натянутой между ними колючкой и ни одной живой души поблизости. Прийти в себя и подняться на ноги было делом пары секунд, Стас осматривался, вглядывался в дождливую муть, но по-прежнему без толку. Столбы с мокрой проволокой, за ними дом с черными оконными проемами как после сильного пожара, рядом дымящаяся груда, по виду напоминавшая остатки строения поменьше, дальше крыши еще двух домов, деревья с редкими желтыми листьями, пригорок с раскисшей грунтовкой, еще дома…

Рев двигателей, низкий, леденящий сердце вой, закрывшая серое небо черная тень над головой – и Стас, движимый, скорее инстинктом, чем рассудком, рухнул в грязь, прикрыл голову руками и закрыл глаза. Последнее, что он успел заметить – это черные кресты на широких длинных крыльях тени, земля качнулась под ним, точно исполинская волна, дальше грохнуло совсем близко, на спину и плечи посыпались комья глины. Мгновения тишины, когда Стас осмелился поднять голову, и только сейчас почувствовал зверский холод, продиравший едва ли не до костей. От дыхания изо рта валил пар, зубы лязгнули – но скорее, от нервов. Стас вскочил на ноги, глянул на себя – весь облеплен мокрой грязью, одежду хоть выжимай, зато ботинки пока держатся, но кто знает, надолго ли их хватит… Справа глухо грохнуло, земля вздрогнула под ногами, Стас задрал голову, и на фоне низких тяжелых туч увидел над лесом силуэт самолета. И снова тишина, только дрожит под ногами земля, а в небо поднимается фонтан грязи вперемешку с обломками дерева и металла, их разносит во все стороны, а самолет – широкий, плоский – неторопливо берет в сторону и движется к застывшему посреди поля человеку. Приближается, точно нехотя, уже видны кресты на крыльях и фюзеляже, свастика на хвостовом отсеке…

Стаса не отпускало ощущение нереальности происходящего, не удивления, не страха, а именно чувство, что все происходящее с минуты на минуту прекратится само собой, как акт пьесы, как фильм или просто оборвется в разгар действа.

«Что за черт? Что это? Откуда?» – Стас, как завороженный, наблюдал за маневрами самолета, с трудом соображая, что происходит. Даже не так – догадка пришла мгновенно, только рассудок отказывался с ней мириться, искал другие объяснения, и, не находя, продолжал отрицать очевидное, прикрываясь спасительным «так не бывает…». Истребитель качнул крыльями, снизился, и за стеклом кабины Стас видел человека в шлеме и огромных очках, человек улыбался и, кажется, кричал, в глину у самых ног упало что-то тяжелое, поднялся небольшой фонтанчик, рядом еще один, за ним еще…

С окружающего точно пленку сдернули, в лицо ударили ошметки грязи, самолет прошел над головой, закрыв на миг собой небо. Стас зажал ладонями уши, чтобы не оглохнуть, и со всех ног бросился к домам за столбами с колючкой, летел по перепаханной глине, поскальзывался, падал, вскакивал и снова мчался дальше, к укрытиям. До них оставалось метров сто или немного больше, когда земля под ногами исчезла и Стас рухнул в разверзшуюся пропасть, успев в последний момент выставить перед собой руки. Падение оказалось недолгим, зато метким – Стас свалился в глубокую ледяную лужу на дне окопа с осыпавшимися стенками. Самолет пролетел над головой, но летчик потерял к беглецу всякий интерес или переключился на что-то другое. Стас привалился спиной к мокрой ледяной земле, осмотрелся – точно, окопы, длинные, извилистые, справа тупик, зато слева их край отсюда не виден. На кромке метрах в десяти стоит пулемет, рядом с ним сидит, согнувшись в три погибели, человек. Стас видел только обтянутую мокрой шинелью спину и блестящий затылок каски. Рядом еще один, тоже сидит, согнув колени и подпирая спиной стенку окопа, смотрит вверх и не двигается. И больше никого рядом, кричать – не услышат в грохоте выстрелов и разрывов, и нараставшем визгливом вое. Самолеты – теперь их было три – один за другим пролетели над укреплениями, Стас присел на корточки, не сводя с самолетов глаз. «Мессер? Юнкере? Хейнкель?» – крутилось в голове, словно от верного ответа что-то могло зависеть. Но самое странное, что не было страха, точно отшибло это чувство напрочь или напротив – проснуться еще не успело, не активировал его рассудок, сдерживал пока, усваивая информацию, и уже по итогам анализа полученных данных готовясь запустить программу «паника» или что-то вроде того. А пока Стас был чем-то вроде механической куклы – без эмоций и чувств, подошел к двоим, застывшим у пулемета, остановился, рассматривая обоих.

Не спят и не присели на мгновение дух перевести – убиты оба, тот, что скрючился, уткнувшись козырьком каски в стенку окопа, получил пулю в шею, а второй, с открытыми глазами – очередь в живот, отчего шинель потемнела от крови. Рядом полно черных пулеметных лент, валяется в грязи пустой ящик, поблизости еще один, но наглухо закрытый, ППШ рядом. Второй лежал у ног убитого пулеметчика, Стас вернулся обратно, потянулся к оружию…

На голову посыпалась земля вперемешку с пустыми гильзами, они со звоном падали в лужу, тонули в ней, поблескивая блестящими боками, а земля продолжала дрожать. Равномерно, мощно, непрестанно, от этой дрожи становилось не по себе, да еще возник новый звук – монотонный, мощный. Он неумолимо приближался, креп, стенки окопа тряслись, точно просыпался огромный злой зверь и стряхивал с себя мусор и комья глины. От верхней кромки окопа отломился пласт дерна, рухнул Стасу на ноги, и он, как под гипнозом, отступил назад, влез на ящик и выглянул наружу. Танки – серые, с черными крестами на башнях, три сразу, один за одним – они двигались в сизых клубах дыма, из-под гусениц со всех сторон летели комья грязи. Шедший первым забуксовал, его повело вбок, развернуло на хороший угол, и выровняться махина не успела – из-под брюха полыхнуло огнем. Следом поднялся дым, он быстро густел, и танк заволокло черными клубами, мелькнули в них две тени и упали после длинной очереди. «На мине подорвался или граната?» – Стас отрешенно наблюдал за происходящим, точно зритель, что и на представление-то не собирался, а так – мимо шел да сбавил шаг, притормозил, наблюдая. И даже с досадой на самого себя – что ж я тут попусту время теряю, когда забот полон рот, и до главного дела еще руки не дошли…

«Где он?» – Стас бессмысленно смотрел на уходившую вбок под углом траншею, на грязь и двух убитых на ее дне, на дальний лес и дом за столбами, опутанными колючкой. Понятно, что Юдина здесь нет и быть не может, но что если он в доме? В этом доме, где не осталось ни окон, ни дверей, или в эту самую минуту чешет отсюда куда подальше, поймав попутку, например, или угнав ее, с этого подонка станется… Надо проверить, надо войти в этот дом, посмотреть там…

В спину ударила горячая волна, мир заволокло сизыми выхлопами, запахами горячего металла и гари, Стас оглянулся и застыл – танк пер прямо на него. Башня стального монстра повернулась на ходу, из пушки вырвался фонтан огня и черного дыма, танк мотнуло вбок, башня со скрежетом поползла обратно. Танк взметнулся над пригорком, лязгнули гусеницы, Стас плюхнулся в грязь, закрыл голову руками и оглох от рева и грохота – танк переползал через окоп. Одолел его в считанные секунды, взревел на подъеме и двинул к столбам, свалил, их точно перехваченными нитками спички и чуть сбавил ход. Сдал назад, башня с намалеванным на ней черным крестом пришла в движение, повернулась на сто восемьдесят. Стас смотрел в черное дуло пушки, и чувствовал, как весь покрывается липким потом. «Какого черта я тут делаю? Полез, не глядя, еще пара минут и мне конец! Надо было ждать Юдина у портала, эта сволочь вылезла бы обратно рано или поздно, все равно в институте он после себя одни трупы оставил, свидетелей нет…» – это орал проснувшийся инстинкт самосохранения, спущенный с поводка уставшим сдерживать его рассудком. Холод и лютый страх встряхнули не хуже удара плетью, на миг помутилось сознание, паника захлестнула волной и моментально опала – некогда, не до нее сейчас…

Невдалеке свистнуло что-то тошнотворно, с опозданием донесся грохот выстрела, пули влетели в стенку окопа, Стас отпрыгнул вбок, споткнулся о пустой ящик и грохнулся коленом в лужу. Схватил ППШ, приподнялся, посмотрел на поле. Из-за догоравшего танка бежали люди в серой форме, точно черти, выныривали из сизых клубов и направлялись к окопам. Стас обернулся на грохот за спиной – до того, как его подбили, танк успел своротить еще десяток столбов и полыхал теперь на ходу, полз еле-еле, втащился на взгорок и перевернулся, грянулся вверх гусеницами, пропал в дыму. А пехота приближалась, рядом чиркнула еще одна пуля, Стас отшатнулся вбок, пригнулся, да так и застыл с ППШ в руках.

Сквозь гул, лязг и грохот Стас услышал крик – человек орал неподалеку, орал, не выбирая выражений, голос был резкий, властный, по всему ясно, что его обладатель возражений не потерпит. А тот приближался, слышалось, как хлюпает грязь в такт чьим-то быстрым шагам, как позвякивает что-то от быстрых движений. Из-за поворота траншеи показался человек в серо-зеленой шинели, перехваченной ремнем и портупеей с кобурой на боку, сапогах и фуражке. На зеленых петлицах у воротника Стас разглядел три квадрата и три угольника из золотого галуна с красными просветами над кантом, пришитыми к рукаву шинели. Человек на бегу снял фуражку, вытер взмокший лоб, закинул пятерней на затылок рыжеватые волосы и водрузил фуражку обратно. Лет тому было под тридцать, двигался он быстро, резко, выражений не выбирал, и Стас заметил, что новенькая кобура из коричневой кожи расстегнута и видна пистолетная рукоять.

– Пахомов, твою ж дивизию!.. – рявкнул молодой человек, явно принадлежащий к командному составу, Стас, как ни всматривался в его знаки различия, так и не мог вспомнить, что они означают. Поэтому пока помалкивал, в темпе соображая, как быть дальше. А тот пинком отшвырнул с дороги пустой ящик и шел прямо к убитым бойцам.

– Ты приказ слышал, или… – и осекся, глядя то на мертвецов, то на безмолвно стоявшего Стаса. Видно, что человек растерялся на мгновение, голубые глаза, прежде сощуренные от гнева, распахнулись, лейтенант – или кто он там был на самом деле – с полминуты приходил в себя, собрался и не сводил со Стаса глаз. Мгновенно осмотрел снизу доверху – и заляпанные грязью высокие ботинки на шнуровке, и штаны, почти неразличимой под слоем подсохшей глины расцветки «цифра», и свитер в таком же виде с оттянутой горловиной и футболкой под ней, и физиономию незнакомца.

– Кто такой? – Рука лейтенанта потянулась к кобуре. – Откуда на позиции? Оружие брось! – И выдернул пистолет, не задумываясь, навел на Стаса.

– Я объясню. – Стас не двигался, смотрел то в злые и уставшие глаза лейтенанта, то ему за плечо, откуда доносились голоса: к ним приближались еще люди, и, как показалось Стасу, человека три или четыре. Всего вместе с их командиром получается пятеро, одному не сладить, и ППШ придется отдать, а что дальше… Все, что угодно, война, на которой он оказался, все спишет, на труп в странной одежде похоронная команда не обратит ни малейшего внимания, закопают наравне с остальными – этими двумя, например, что уж часа два как окоченели…

– Рот закрыть и выполнять, – лейтенанту было не до шуток, и, судя по тому, как уверенно держал он свой ТТ, решимости у молодого человека хватило бы на многое.

Стас положил ППШ на землю и поднял руки, показал пустые ладони и попытался улыбнуться:

– Погоди, командир, не горячись, послушай. Я случайно здесь оказался, так получилось…

Надо бы придумать что-нибудь глупее, да некуда. Под обстрелом, в окопах – и случайно, вроде как, мимо проходил, кто поверит… Но продолжал гнуть свое, говорил правду, хоть и невероятную, невозможную, нес и вовсе уж околесицу, глядя в дуло ТТ:

– Тут еще один должен быть, одет вроде меня, длинный такой, загорелый, волосы светлые, бородка. Может, видел?

И мелькнула шальная дикая мысль – может, грохнули тварь, подстрелили, неважно кто, и лежит сейчас Юдин в этой самой грязи и не дышит. Посмотреть бы, хоть одним глазком глянуть, убедиться, что не встанет уже, не шелохнется, сволочь, порадоваться напоследок…

Но по всему видно, что лейтенант не поверил ни единому слову «случайного прохожего», свел брови к переносице и бросил сквозь зубы:

– Пошел. Руки не опускать.

И отступил к стенке окопа, дернул подбородком вправо, показывая Стасу, куда идти. Тому ничего не оставалось, как шагнуть вперед, потом вправо, чтобы обойти убитых, и Стас оказался с лейтенантом лицом к лицу, почти вплотную, так, что ТТ уперся Стасу в живот.

– Двигай. – Лейтенант вдруг свистнул, точно призывая подмогу, Стас попятился к стенке окопа, наступил на что-то мягкое, покачнулся, хлопнул ладонью по влажной глине, чтобы удержать равновесие. Лейтенант крикнул что-то, но слов его Стас не расслышал – сгинули слова в низком утробном вое двигателей, метнулась над головой меченная черными крестами тень, вздрогнула от взрыва земля. На этот раз грохнуло рядом, на голову Стасу полетели щепки и ошметки мокрой глины, застрекотал где-то поблизости пулемет, перекрыв крики. Еще разрыв, пулемет умолк, отброшенный взрывом лейтенант вскочил, кинулся к Стасу:

– Пошел! – И выбросил руку с пистолетом вперед, но на сей раз ТТ уперся в стенку окопа: Стас успел шагнуть в сторону, одновременно захватив руку с оружием, дернул ее рывком вверх-на себя, отводя правой ствол пистолета вверх. И в последний момент прикрыл глаза – лейтенант успел нажать на спуск, и пуля пролетела у лица, унеслась куда-то в пространство. Пауза – оба противника шарахнулись друг от друга, Стас пришел в себя первым, перехватил кисть с пистолетом, вывернул от себя, продолжая выкручивать лейтенанту запястье, довернул еще, пистолет грохнулся в грязь.

– Тихо, тихо, – проговорил Стас вполголоса, – ты мне без надобности, мне другой нужен. Я ж тебе говорю – мимо проходил, по своим делам. Ты меня не видел, я тебя тоже, разбежимся и забудем…

Лейтенант, побледневший от боли, не орал. Пытаясь освободиться из захвата, он ударил Стаса ногой по голени, получил ответку лбом в переносицу и изумленно раскрыл глаза, отшатнулся назад.

– Вот так, – Стас разжал руки, отпустил лейтенанта, наклонился, потянулся к брошенному ТТ, чтобы зашвырнуть его от греха куда подальше, когда за спиной грянул выстрел. Мягко зашлепали комья земли, затем упало вместе с ними что-то тяжелое, ударило по пояснице. Стаса бросило вперед, он пролетел над ящиками и приземлился в грязь. Развернулся с пистолетом в руках и выстрелил два раза. Мордатый откормленный очкарик в серой шинели и каске с белым крестом точно на стену наткнулся. Остановился набегу, боднул воздух, попятился и сел у стеночки рядом с лейтенантом, а тот так и смотрел изумленным взором перед собой, смотрел, но ничего не видел – одна пуля угодила ему в грудь, вторая прошила правый глаз. Агония только начиналась. Стас отвернулся, переступил через немца и побрел вдоль скользкой стенки окопа, стараясь не обращать внимания на тошноту, усталость и зверский холод. Прошел метров пять, остановился, чтобы перевести дух, и только сейчас заметил, что до сих пор держит в руке ТТ убитого лейтенанта. Бросил пистолет в грязь, шагнул дальше и столкнулся с кем-то, мчавшимся навстречу. Молодой, здоровый, с винтовкой в руке и в грязной распахнутой шинели с треугольниками в петлицах боец ловко петлял по траншее, налетел на Стаса, сдал назад. И уставился на незнакомца точно так же, как и лейтенант недавно – пристально, недоверчиво, «сканируя» взглядом с ног до головы. И тоже обалдел, только не знал, как реагировать, в отличие от своего командира, тот-то моментально понял, что дело нечисто, а этот пока сообразит, пока суд да дело…

– Там офицера убили, – сказал Стас, не давая бойцу опомниться. Подумал, и добавил, аккуратно наступая подошвой на брошенный «ТТ» и втаптывая его поглубже в грязь:

– Фриц убил, я сам видел. Пять минут назад.

– Трофимова? – Боец приподнялся на носках, посмотрел прямо перед собой и ринулся вперед, едва не впечатав Стаса в стенку окопа.

Стас обернулся на голос, но увидел только спину согнувшегося над мертвым командиром бойца. Подпрыгнул, осматриваясь – дом с выбитыми окнами остался слева, надо вернуться немного назад, но первым делом выбраться отсюда, пока все тихо. Выстрелов не слышно, рева двигателей тоже, зато доносятся голоса людей, они близко и попадаться на глаза им не следует. Первым делом надо отогреться, прийти в себя, собраться с мыслями, решить, как быть дальше. А сейчас убираться отсюда как можно скорее, прочь от крови, смерти, от своих и чужих.

Стас подпрыгнул, лег животом на край окопа, подтянулся на руках и пополз по мокрой жухлой траве. Но его дернули за ноги, поволокли обратно с глухими матюками, проклятиями, швырнули в грязь. Кто-то навалился сверху, вжимая колено между лопаток, и от удара по затылку пропали и холод, и зрение, и слух.

А вернулись от ударов по лицу, увесистых, наотмашь, таких, что, казалось, вот-вот голова отвалится. Едва Стас понял, что из беспамятства вернулся в реальность, он принялся анализировать ощущения. А те были довольно безрадостные: голова гудит, перед глазами плывет все и скачут черные мушки, руки связаны за спиной и основательно затекли, и сидеть неудобно – плечо упирается во что-то жесткое и холодное. Стас разлепил веки и поднял тяжелую голову, увидел перед собой высокого худого бойца в перехваченной ремнем шинели и заляпанных грязью сапогах. Тот пристально смотрел на Стаса, занес было руку для очередной пощечины, но заметив, что пленник пришел в себя, передумал и отошел к двери.

Более ничего зловещего поблизости не наблюдалось – довольно большая комната с провалами в стенах, там, где были окна, бревенчатые стены покрыты копотью, в потолке основательная дыра и сквозь нее виден скат крыши, тоже дырявой. У стены напротив стол – массивный, деревянный, выкрашен белой краской, местами облетевшей, местами ободранной вместе с щепой, рядом такой же табурет, в простенке над ним нависает черная «тарелка» репродуктора.

И дверь имеется, хорошая дверь, крепкая, закрыта плотно, рядом двое в шинелях и при оружии – тот, что по лицу его недавно бил и второй, ростом пониже, в плечах пошире – охрана, надо полагать. Переговариваются негромко, стоят поодаль, лиц не разобрать, да Стас особо и не старался. Переминаются с ноги на ногу, топают грязными сапожищами, поглядывают на «объект», но голос не подают, определенно ждут инструкций.

Стас шевельнул связанными руками и, осторожно повернув голову, разглядел, что упирается плечом в угол мощного кирпичного сооружения, уходящего под потолок. И очень холодного, от кирпича под слоем побелки веяло прямо-таки могильным холодом. «Печка» – догадался Стас – «это печка в деревенском доме и ее давно не топили». И вряд ли когда-нибудь снова затопят, судя по груде битого кирпича рядом со стеной у двери. Похоже, это и был тот самый дом, что он заметил еще из окопа и куда так стремился, отсидеться хотел. Вот и добрался наконец…

Дверь распахнулась с лязгом и скрипом, охрана перестала таращиться на арестованного, в дом ворвался ледяной ветер, Стас поежился от сквозняка и открыл глаза. Через порог шагнул невысокий, далеко не богатырского сложения мужик, глянул мельком на Стаса и повернулся к столу, сбросил на пол незамеченную раньше газету, принялся изучать что-то сосредоточенно. Стоял, повернувшись боком, не глядя на пленника, зато Стас рассмотрел его хорошо. Примерно ровесник или постарше, уставший, злой, заросший, лицо невыразительное, простецкое – один раз глянешь и потом в толпе не узнать. Сапоги в грязи, шинель перехвачена ремнем с портупеей, в точности как у Трофимова, справа кобура и тоже расстегнута, но нашивки на рукаве другие – золотые с малиновым на сером фоне, как и околыш на сдвинутой к носу фуражке, и тот же цвет на петлицах с тремя прямоугольниками. «Энкавэдэшник, – сообразил Стас, – их раскраска, я помню, дед рассказывал, а вот звание…». Здесь память подвела, да и не того было.

– Вот, товарищ майор, диверсанта задержали. Шел со стороны расположения противника, лейтенанта Трофимова из его же оружия застрелил, – доложил от двери боец.

Вошедший перехватил взгляд Стаса, выдернул из-под стола массивный табурет, сел, расставив ноги, принялся разглядывать «шпиона». И все молча, точно нехотя и вовсе без интереса осмотрел, проговорил скучной заученной скороговоркой:

– Кто такой? Откуда? Цель заброски? Почему на этом участке фронта оказался, как давно?

Шипящий свист, грохот близкого разрыва за ним, стены плавно качнулись, Стас невольно втянул голову в плечи, остальные точно ничего и не слышали. Человек напротив не сводил с пленника взгляд, держал, как на прицеле, и ждал ответа, но по лицу было видно, что время, на оный отведенное, стремительно истекает.

– Я случайно здесь оказался, – сказанное было чистой правдой, которой, разумеется, никто не поверил, даже охрана у дверей. Двое шевельнулись синхронно, но и только, с их стороны не долетело ни звука.

– Да будет тебе известно, что еще в июле приказом товарища народного комиссара обороны в Москве и области объявлено военное положение. И за преступления, совершенные в местностях, объявленных на военном положении, виновные подлежат уголовной ответственности по законам военного времени. – Человек выпрямился, сбил фуражку на затылок и зло глянул на Стаса. Во взгляде энкавэдэшника явно читалась не ненависть – досада, что ли: чего упираться, раз с поличным взяли? Но вслух произнес другое:

– А это значит, что я тебя сейчас прикажу вон к тому овражку вывести и сам исполню незамедлительно и в лучшем виде. Не ты первый, не ты последний.

Майор замолчал и теперь смотрел пристально, а сказать-то Стасу и нечего, если только все как есть от начала и до конца, но тогда точно пристрелят как сумасшедшего, и плевать, что не буйного, пристрелят, чтобы под ногами не путался.

– Я из Москвы к родственникам приехал, – сказал Стас, – но заблудился, ни разу здесь не был…

И только сейчас сообразил, что до сих пор не знает, где оказался, что от Москвы могло забросить за сотни, если не тысячи километров, и что его вранье немедленно откроется, но энкавэдэшник удовлетворенно кивнул.

– Бывает, – в голосе прозвучало что-то вроде сочувствия, – москвич, стало быть?

– Да, – честно сказал Стас, – москвич, всю жизнь в Москве живу.

И это снова было чистой правдой, проверить ее не составило бы труда, происходи все через семьдесят с небольшим лет, а сейчас вызывало определенные затруднения.

– Всю жизнь? И где именно? – человек напротив расстегнул шинель, положил фуражку на стол и пригладил пятерней светлые волосы.

«Митино», – едва не вырвалось у Стаса, но он вовремя прикусил язык. Какое Митино, на его месте сейчас лес с волками и белками или деревня, или еще что-то в этом духе. Деревня, кажется, слышал когда-то давно, уже не вспомнить где и от кого, да и незачем. А энкавэдэшник ждал, и уже проявлял нетерпение, уперся ладонями в колени, подался вперед, не сводил со Стаса глаз. Нет, точно не Митино, а что тогда? Высотка на Котельнической, где, сколько он себя помнит, жил дед? В огромном «сталинском» доме с трехметровыми потолками и дубовым паркетом, в детстве квартира казалась Стасу необъятной, количество комнат в ней не поддавалось подсчету, вся заставлена массивной, на века сработанной деревянной мебелью и с гигантскими окнами над широченными подоконниками. Не квартира, а лабиринт, но что с ней сделать пришлось, даже вспоминать неохота, слава богам, что дед не дожил, не видел, как ходят по комнатам чужие люди, таращатся на тот самый паркет, цокают языками… Деньги, правда, сразу отдали, как только нотариус сделку заверил, да только не пошли внуку те деньги впрок, не зря Ковригин издевался, душу отводя. Высотку назвать? Но дом только после войны построили, его еще нет, лет через десять появится на месте бараков, это уже бабка рассказывала.

– Ну, что, москвич? Позабыл, как родная улица называется?

Стас посмотрел на человека напротив. Тот насмешливо скривил губы, смотрел разочарованно: что ж ты, хороший мой, и соврать-то толком не можешь? Хреново тебя учили…

«Где эта улица, где этот дом… – крутилось в голове у Стаса. – Бабка рассказывала…» А где они до войны жили, до эвакуации? Говорили что-то давно о старом купеческом доме, в нем еще дочь хозяина жила, аж с дореволюционных времен, древняя старуха, на трех языках говорила. Ее в самом начале войны коллеги вот этого майора арестовали и увезли куда подальше, больше хозяйку никто не видел. А дом до сих пор цел, заброшен, разваливается помаленьку…

– Большая Якиманка, дом девятнадцать, бывшая усадьба купца Сушкина. Комната в коммуналке на втором этаже, – отчеканил Стас как по писаному, припоминая, когда сам наведывался крайний раз по указанному адресу. Получалось, что несколько лет назад мимо проезжал, и домик тот исправно громоздился на своем месте – без окон, без крыши, изнутри еще дымок вился – зимой дело было. А если бабкиным словам верить, то внутри когда-то и роскошная парадная лестница из белого мрамора имелась, и колонны чугунные под балконом во весь фасад, и потолки расписные…

– Цел домик, можете проверить, товарищ майор.

А тот позволил себе эмоцию – шевельнул бровью, выпятил губу, но тут же сделал непроницаемое лицо, провел ладонями по щекам.

– Якиманка, говоришь? Как же, знакомые места, – проговорил он, – знакомые. Дом девятнадцать… Помню дом Сушкиных, доводилось бывать. Это ж недалеко от церкви? – майор снова смотрел Стасу в глаза.

«Врешь, нет там никакой церкви», – он точно снова ехал по Москве: через Малый Каменный мост, дальше прямо с полкилометра, дальше развилка, здесь надо взять правее и через минуту-другую езды слева, в стороне от дороги покажется затерявшийся среди новых домов старинный, построенный еще до наполеоновского нашествия, особняк. Сгоревший, разумеется, с доброй половиной города, но заново отстроенный уже в камне. Богатей из позапрошлого столетия доживал свой век приютом для бомжей. И ни одной церкви поблизости – это он помнил хорошо.

– Ошибочка вышла, товарищ майор – сказал Стас, – нет там поблизости культовых сооружений, церквей то бишь. А почему вас это интересует? Уж не веруете ли вы тайно в святую троицу и приснодеву Марию? Или, может вы, товарищ майор, крещеный?

Товарищ майор подобрался, запахнул шинель и потянулся к кобуре, расстегнул ее оглушительным щелчком, но на том пока и успокоился. Откинулся к стене, с насмешкой разглядывая Стаса, качнул головой. Охрана моментально оказалась рядом, «шпиона» вздернули на ноги, прислонили к печке. С этой позиции Стас увидел на столе и свой подобранный в хроноцентре ИЖ, складень, мобильник, банковскую карточку, ТТ убитого лейтенанта, и ключи от замка зажигания УАЗа. Полно улик, и все против «шпиона», особенно складень, где маркировку «made in China» только слепой не углядит. ИЖ тоже хорош, о ключах и говорить нечего, от тайника с оружием и документами ключики, это к гадалке не ходи. А уж «нокиа»…И без подсказки сотрудники компетентных органов моментально распознают в ней переносное приемо-передающее радиоустройство. С карточкой, правда, повозиться придется – ну кто поверит, что это деньги?

– Есть там церковка, – невыразительно молвил майор, – в ней столовая для рабочих и склад, но сейчас закрыто все, к сносу готовили, да война помешала. Давненько ты дома не был, москвич.

И в памяти моментально всплыли старые черно-белые фотографии из семейного альбома, снятые на «Смену» или «Зенит». Дед с бабкой, еще полные сил, наведались в тогда тихий и зеленый, точно провинциальный парк, центр Москвы. На снимках были запечатлены и сушкинский дом, еще не расселенный, и рядом строящаяся девятиэтажка за деревянным забором, и еще барак по соседству. А вот за ним, над плоской крышей высятся и колокольня, и купола со спиленными крестами той самой церкви, давно, еще в тридцатых, по словам бабки, закрытой. Она в ней последний раз еще девчонкой была – то ли отпевали там кого из соседей, то ли крестили – аккурат перед самым закрытием. И сынок поповский в той самой сушкинской усадьбе долго еще обретался, квартиру родительскую у него, правда, отобрали, но комнатенку то ли в подвале, то ли на чердаке оставили. А церковь уж после войны взорвали, при Брежневе, за одну ночку управились…

Крыть было нечем, Стаса держали с двух сторон, держали крепко и отпускать не собирались, хоть и замотало дом от взрывов, как лодку на волне, хоть и пришлось майору замолчать, пока грохотали первые после передышки выстрелы. Да и Стас на них внимания не обратил, сосредоточился на одном – отсюда он должен выйти живым, рассказав майору всю «правду», которую тот захочет услышать.

– Давно, – сказал Стас.

– Разведшколу когда закончил?

– В мае, – не моргнув глазом, «сознался» Стас, даже не задумываясь, что за грех только что взял на душу.

– Абверштелле «Краков»?

– Так точно, – поспешно признался расколовшийся «шпион».

– Ну, да белоэмигрантского выродка сразу видно, издалека. Вас там всех так одевают, как клоунов? – в словах и тоне майора не было насмешки, только злость, и желание поскорее покончить с допросом.

– Родители из России в семнадцатом году уехали и меня увезли, – точно оправдываясь, сказал Стас. Майор поднялся, подошел вплотную, достал и кобуры пистолет, точно такой же ТТ, как и лежащий на столе. Но пока просто стоял напротив, не сводя со «шпиона» глаз.

– Это у вас там офицеры, а здесь их давно истребили заодно с господами, – произнес майор. – Хреново ты учился, господин диверсант, если не знаешь, что в Красной Армии с восемнадцатого года офицеров нет. Или учителя, золотопогонники недобитые, рассказать забыли?

Вот в чем дело, вот где прокололся – офицер. Красноармейцу одного слова хватило, моментально опознал в и без того насквозь подозрительной личности классово чуждый элемент, по голове огрел, скрутил и сообщил, Куда Следует. Золотопогонники… Ну, да, погоны заодно со званиями объявлены пережитком царизма, вот и у товарища майора знаки различия воротник и рукава шинели украшают. Отменили погоны в восемнадцатом, вспомнить бы еще, когда вернули…В конце войны командный состав уже звезды на плечах носил, это точно, фотографий тех времен в семье полно сохранилось. Что же у нас получается – сейчас сорок первый год, сорок второй? Да еще и осень, по погоде судя конец сентября – октябрь, не позже… И где, самое главное, он находится, куда его занесло вслед за Юдиным?..

– Цель заброски? – повторил майор.

– Я должен проникнуть в Москву и завербовать наводчиков для немецкой авиации, – немедля выдал свои намерения Стас, но майор ему не поверил.

– Врешь. – Он шагнул вперед и оказался со Стасом лицом к лицу. – Этой швали и без тебя в городе навалом. Врешь, скотина. Цель заброски? – Майор поднес пистолет к носу «шпиона».

– Я должен отравить воду в московском водопроводе. «И убить Сталина» – последнее произнести Стас не успел, смотрел в черное пистолетное дуло, оказавшееся перед глазами. И прикрыл веки, почувствовав, как холодный металл впечатался в кожу лба, разлепил глаза, посмотрел на майора.

– Последний раз спрашиваю – цель заброски? – произнес тот, – или прямо тут тебя исполню, как собаку, и в силосную яму сбросить прикажу…

Дульный срез врезался в лоб еще сильнее, Стас откинул голову, поморщился от приступа тошноты и сдавившей виски боли, и сказал еле слышно:

– В составе группы диверсантов я должен организовать покушение на верховного главнокомандующего. А подробности – не твое дело, майор, мелко плаваешь, чтобы я тебе о своих планах докладывал. Не по чину будет. А вот командованию твоему обрисую все в лучшем виде, и расскажу, и на местности покажу, как положено. Выполняй, пока всех нас тут не накрыло, или сам под трибунал пойдешь, так как источник ценной информации не уберег. Штрафбатом дело пахнет, или – сам знаешь – за этакую оплошность тебя самого запросто исполнить могут. По законам военного времени…

Замолчал, ожидая реакции. Реакции не последовало – не дали по загривку, не одернули.

Майор, правда, потемнел лицом, как любой бы на его месте, зло поджал губы, но ни один из стоявших поблизости не дернулся, молчали все. Это, может, и хуже, что не дергаются, не орут, не мельтешат.

– Конечно, расскажешь. – Майор убрал пистолет. – Соловьем споешь и спляшешь, если потребуется.

Он повернулся в сторону двери:

– Алехина мне позови. Бегом!

Захват справа ослаб, боец, грохоча сапогами, выбежал прочь из дома, Стас привалился к печке спиной, вдохнул ледяной воздух, чувствуя, как становится жарко – пришло что-то вроде отходняка после шока, но передышка оказалась недолгой. В комнату влетел совсем еще молодой парень в шинели нараспашку, из-под которой виднелся китель с малиновыми, как у майора, петлицами и заправленные в сапоги штаны, глянул сначала на Стаса, потом вытянулся перед начальством. Тот комкал газеты, запаковывая в них «вещдоки», сунул их в руки запыхавшемуся Алехину.

– Лейтенант, это и вот этот… экземпляр, – кивок в сторону Стаса, – немедленно доставить в штаб. Скажешь – обнаружен в расположении части, дальше с ним там сами разберутся. И мухой обратно. Давай.

Он вышел из комнаты, потеряв к Стасу всякий интерес. Алехин, еще раскрасневшийся от бега, крикнул вслед начальству «есть доставить задержанного в штаб», сделал суровое лицо, сунул газетный сверток в новенький планшет на боку и скомандовал:

– Пошел.

Стаса подхватили под локти и потащили к двери. Она распахнулась от хорошего пинка, в лицо ударил ветер вперемешку с мелкими колючими снежинками, гарью и запахом солярки. У крыльца, увязнув в грязи, стоял грузовик с брезентовым верхом, Стаса втолкнули в кабину, лейтенант сел рядом, захлопнул дверцу. Водителем оказался один из конвойных, неразговорчивый, диковатого вида деревенский мужик. Он мрачно глянул на соседа, передал свою винтовку лейтенанту и завел двигатель. Машину качнуло – кто-то запрыгнул в кузов, врезал кулаком по стенке кабины, грузовик дернулся, выкинул из-под колес комья грязи, и покатил к вывернутым с корнем столбам, на одном из которых еще висела на одной петле створка деревянных ворот.

Проехали по улице мимо уцелевших и разрушенных домов, из приоткрытого окна тянуло гарью и сыростью, зато выстрелы начали понемногу стихать, а вскоре и вовсе умолкли. Грузовик мотало в колеях, во все стороны летела грязь, «дворники» размазывали ее по лобовому стеклу и гнусно при этом скрипели. Въехали в поворот, миновали длинный деревянный барак с выбитыми окнами, дальше пошли одноэтажные домишки, пока не тронутые ни огнем, ни снарядами, и городок закончился. Колеи уводили на пригорок, за ним тянулся лесок, мокрые облетевшие деревья роняли в глину последние бурые листья. И ни одного указателя, ни намека, где он оказался – Стас принялся было вертеть головой, но получил под ребро ощутимый тычок локтем.

– Не дергайся, – произнес лейтенант без угрозы в голосе. Стас покосился на него – замученный, сутки или больше не спал, глаза красные, физиономия бледная, таращится на дорогу, старательно изображая всем своим видом должную ненависть к врагу и служебное рвение. Но получается паршиво, накрепко приклеилось к лицу лейтенанта выражение безнадеги и отрешенности от всего земного, понимает, что не жилец, и ждет уже своего часа, гадая, как это произойдет.

Стас следил за ходом «дворников» и незаметно для окружающих шевелил затекшими руками, разгоняя кровь. Но конвоирам было не до него, водитель взял правее, чтобы пропустить встречную груженную ящиками полуторку, и накрепко увяз в грязи. Грузовик зверски мотало вперед-назад, мотор захлебывался, в лобовое стекло влетел здоровенный ошметок глины и все шарахнулись назад. Машина встала, водитель открыл дверь, оглянулся, высмотрел там что-то и еще раз дал по газам. Грузовик развернуло, как на льду, повело боком, и он окончательно увяз в грязи точно в трясине. И ни одной машины поблизости, ни встречной, ни попутки, они одни на дороге – с одной стороны поле, с другой чахлый лесок.

Лейтенант, не оборачиваясь, грохнул кулаком по стенке кабины, Стас услышал, как кто-то выпрыгнул из кузова в грязь.

– Давай! – проорали оттуда, водитель, глядя назад, наддал, грузовик бросило вперед, к мокрым кочкам у кромки поля.

Стас едва не врезался лбом в стекло, отлетел, столкнулся плечами с лейтенантом. Тот смотрел прямо перед собой и даже бровью не повел, только глянул в зеркало на дверце кабины, проверяя работу подчиненных. Еще толчок с порцией эпитетов и брызгами грязи, влетевшими в кабину, еще один – и грузовик вернулся в колею, дернулся, покатил, переваливаясь, дальше.

– У вас там тоже такие дороги? – спросил лейтенант.

– Где – там? – не сразу понял его Стас.

– Где – где… В Германии, где ж еще, – зло пробормотал водитель, удерживая машину от падения в очередную наполненную водой яму. Кое-как на пониженной вписались в поворот, лес обступил дорогу с двух сторон, и сразу стало темнее.

– Такие же, – сказал Стас. И душой не покривил – стоит отъехать от Москвы на полсотни километров, увидишь ту же картину. Ничего за семь десятков лет не изменилось, это вам не Германия, где побежденные такие дороги себе построили, что одна рука к валидолу тянется, а вторая к пистолету, ибо велик порыв застрелиться с тоски, когда на немецкий автобан въезжаешь. Доводилось видеть и как строится это чудо – сначала ленточками размечается участок, засыпается просеянным песком, дальше стелется пленка, сверху снова песок, но крупный, еще один слой пленки заливается то ли цементом, то ли подобной смесью, еще один насыпной слой, и только на него укладывается асфальт. «Мы так жить не будем, – была тогда его первая мысль. – Ни мы, ни наши дети». И не ошибся. А уж покататься по ровнехоньким, без единой выбоины или трещины дорогам немало довелось, пару сотен тысяч, если не больше, километров по европам за пять лет отмотал, пока туриков отечественных возил заморскими красотами любоваться. За рулем «мерседеса», между прочим, повышенной комфортности со всеми наворотами вроде кондиционера, кофеварки на пять литров и роутера в салоне, дабы туристы связь с родиной держали, и сообщали о своих перемещениях в режиме он-лайн: сегодня я в Амстердаме конфетами с коноплей завтракал, завтра пивком бельгийским нальюсь, а через пару деньков привет из Парижу от меня ловите… Но про Брюссели с Амстердамами лучше промолчать, или хлопнут прямо здесь, в этой самой луже, списав на попытку к бегству.

– Вот и подохнете скоро в своей грязи, – проговорил лейтенант без особой злобы в голосе.

– Скорей бы. – Водитель, в отличие от начальства, позволил себе пару смачных эпитетов и прибавил скорость – дорога выходила на высокое место, в колеях стало посуше, грузовик не мотало, и он все быстрее катил вперед. С пригорка показались крыши деревенских домов, то пропадавшие из виду за голыми ветками придорожных берез, то появлявшиеся вновь. И поднимались над крышами столбы черного дыма, но по всему было видно, что это не печки топят. Уж больно клубы густые и как-то много их, и вроде даже выстрел с той стороны послышался. Лейтенант опустил стекло, высунулся из кабины, придерживая фуражку.

– Не пойму, – растерянно проговорил он, – это ж Хребтово, штаб в Подлесье, через три километра… Гони, сейчас у них спросим.

И все уставились на мчавшуюся по прилегающей дороге грязную полуторку, битком набитую людьми. Вернее, на кабину, круглые фары и лобовое стекло, тоже забрызганное грязью с беспомощно ползавшими по ней «дворниками». Машину качнуло, вынесло на обочину, водитель моментально бросил ее обратно и затормозил, разворачивая параллельным курсом. Стас только успел заметить, что все, кто ехал в кузове, одеты в форму, и форма эта серого цвета, и на касках людей намалеваны белые кресты. Но ни крикнуть, ни даже рот открыть не успел – лобовое стекло их машины пошло трещинами, осколки посыпались на пол и на колени, водителя откинуло назад, он врезался затылком в стенку кабины и повалился грудью на руль.

– Что за… Это ж фрицы! – услышал выкрик лейтенанта Стас, он пригнулся и прижался лбом к коленям. Задумываться о странностях вроде той, с какой стати немцы предпочли полуторку на порядок более комфортным грузовым «мерсам» и «опелям», или что стало с водителем и пассажирами машины, если таковые имелись, времени не было. Думал он в этот миг только об одном – хорошо бы еще и голову прикрыть, да руки за спиной связаны. А грузовик пер, не снижая скорости, понесся под горку, вылетел из колеи и затормозил наконец, переломив бампером тонкую березку. Слева навалилось что-то тяжелое, неподвижное, справа ударил по лицу порыв ледяного ветра, Стас пополз к открытой двери. Выбрался из-под придавившего его тела водителя, вывалился из кабины и залег в траве у переднего колеса машины.

Первые короткие очереди затрещали из встречного грузовика, лейтенант огрызался из табельного редкими одиночными, из кузова его поддерживал второй конвоир. Палил редко, но метко – из вражеской полуторки выпали двое, один за другим, остальные попадали на дно и временно прекратили стрельбу. На пару секунд, не дольше – над бортами показались три плевавшихся огнем дула – фрицы в три ствола лупили из «шмайсеров» по грузовику. Новые выстрелы из кузова и со стороны задних колес проредили участников перестрелки, на траву грохнулся еще один, второго отбросило к противоположному борту. По колесам и топливному баку «родной» полуторки пока что не влепило, но при таком раскладе их вскорости разделают, как бог черепаху, вдобавок в любой момент пуля прошьет бак с горючкой и может начаться пожар…

Стас упал на спину, извернувшись, поджал ноги, пропустил их меж связанными руками, миг – и руки были теперь спутаны впереди, а это все ж малость полегче. Дополз, старательно вжимаясь в мокрую траву, до выпавшей из кабины вместе с Алехиным «мосинки», лег на нее, прижимая к земле, и принялся перепиливать путы о невероятно тупой штык винтовки. Сквозь беспорядочный треск очередей прорывались слитные многоголосые вопли, кутерьма заворачивалась нешуточная, и стреляли уже с двух сторон. Поняв, что ловушка не захлопнулась, немцы обходили машину полукругом, рассчитывая дожать бойцов численным превосходством. Но удавалось пока не очень, Стас видел, как упали еще двое в серой форме, но после длиннющей, на полмагазина очереди из ППШ, выпущенной по грузовику, выстрелы из кузова прекратились. Стасу стало предельно ясно, что отсиживаться под лавкой – тактика порочная, пора всерьез подумать о самозащите. Вряд ли кто-нибудь из нападающих будет столь наблюдателен, что посреди всей этой катавасии обратит внимание на его странную одежду и вообще весь вид, мягко говоря, не соответствующий окружающей обстановке и снизойдет поинтересоваться, а почему, собственно…

Глава 2

Веревка наконец поддалась, Стас стряхнул путы, сжал кулаки, разгоняя кровь, и пополз вдоль машины, прихватив с собой «мосинку». Очередь, еще одна, затем одиночный – и еще один из наступавших валится на дорогу. Лейтенант патроны бережет, бьет наверняка, подпуская поближе. Ага, вот он… Алехин, укрывшись за колесом, время от времени выпускал скупую очередь по противнику. Глянул на Стаса, дернулся, было к нему, и уткнулся лицом в траву – фуражка слетела с головы лейтенанта, волосы над левым виском быстро темнели от крови.

Яростная пальба продолжалась. Укрытие хорошее, но пора вылезать на простреливаемое пространство, а сие чревато… Стас отполз от убитого Алехина, перекатился по земле в обнимку с винтовкой, оказался по другую сторону машины. До леса шагов двадцать, но как бы они не стали последними – не отпустят ведь, сволочи, их человек десять, если не больше, а у него патронов только на половину этой компании осталось…

Стас присел у переднего, уже севшего на диск, колеса полуторки, оглядел окрестности, и вдруг его озарило. Еще раз прикинул все, провел воображаемые линии, оценил траектории, лег на живот, пополз обратно.

Грузовик стоял поодаль, в нем оставались только водитель (Стас видел его силуэт за стеклом кабины) и в кузове – двое, как показалось ему издалека. Присмотрелся, выжидая – да, точно, привстал некто над бортом, тоже в серой форме и фуражке с тускло блеснувшей длинной разлапистой эмблемой над козырьком. Херр офицер собственной персоной, сам в переделку не полез, со стороны передрягу корректирует, даже здесь слышно, как он выкрикивает команды, точно собака лает…

Над бортом грузовика показалась перекошенная физиономия с распахнутыми глазами, длинная светлая прядь выпала из-под опушенного черным мехом капюшона серой блестящей короткой куртки над темно-синими джинсами, и насмерть перепуганная бледная девушка вцепилась обеими руками в доски борта. Она приподнялась над ними, но на ее шее тут же возникла чужая рука, вмиг сдавившая горло, втащившая ее назад, донесся приглушенный расстоянием крик…

«Какая встреча…» – от неожиданности сердце точно в пропасть ухнуло, Стас и предположить не мог, что мимолетное видение вызовет у него восторг, граничащий с эйфорией. Он моментально узнал русоволосую особу, сопровождавшую Юдина на большинстве протокольных и неформальных мероприятий. Только на сайте девушка представала этакой скромницей, едва ли не монашкой, смиренно ступавшей по грешной земле, а тут и макияж имеется, и на пальцах что-то явственно блеснуло. Но почему одна, где ее муж, любовник или кем ей Юдин приходится? Знает, стервочка, наверняка знает, в портал-то она следом за дружком своим шагнула и видела достаточно, надо только порасспросить ее хорошенько, а времени нет, рассиживаться некогда…

Стас поднял винтовку, поймал мушкой еще видневшуюся над бортом фуражку с серебряным орлом, и плавно потянул спуск. Фуражка отлетела, человека выстрелом отбросило назад, он исчез из виду, зато снова показалась юдинская подружка. Она подобралась к борту кузова, опасливо посмотрела вниз и по сторонам, приподнялась над ним, готовясь спрыгнуть, но не успела. Ее втолкнули бросившиеся к машине солдаты – потерявший командира личный состав моментально превращается в вооруженный неуправляемый сброд, частично деморализованный, частично озверевший, и драпавшие к машине уцелевшие в перестрелке фрицы не были исключением.

Стас услышал короткий вскрик, но его заглушили вопли и треск мотора, грузовик сдал назад, выехал на дорогу и моментально пропал из виду. Стас бросил винтовку и подполз к Алехину. Тот так и лежал, уткнувшись лицом в траву, ТТ валялся у колеса, признаков жизни из кузова и кабины не доносилось. И вообще Стас ничего не слышал, кроме шума ветра в верхушках деревьев и стука дождевых капель по крыше и навесу грузовика. Ни одной живой души рядом, но эта благодать может оборваться в любой момент, и неизвестно, кто первым наткнется на разбитую машину – наши или немцы, и в любом случае, к тому моменту он должен быть далеко отсюда. Осмотрел Алехина еще раз – комплекция вроде у них одна, только лейтенант росточком пониже будет, но выбирать не приходится.

Стас оттащил лейтенанта подальше к лесу и принялся стаскивать с него одежду, замирая и прислушиваясь к каждому звуку. Почудилось пару раз, что по дороге едет машина и вот-вот окажется поблизости, но это было галлюцинацией – уж очень сильно стучала в висках кровь, и колотилось сердце. В нагрудном кармане алехинского кителя

Стас нашел вчетверо сложенный листок, развернул, пробежал глазами напечатанные на машинке строчки:

– Удостоверение. Предъявителю сего, командиру взвода войск НКВД младшему лейтенанту Алехину Илье Петровичу предоставлено право…

Следом шел короткий перечень алехинских прав: производить проверку документов у всех лиц, как гражданских, так и военных, а также задерживать поименованных лиц и доставлять их в соответствующие органы. Треугольная печать на подписях, сделанными черными и фиолетовыми чернилами: генерал-майора, начальника войск НКВД Западного фронта и полковника, начальник штаба, какого – не указано. Стас убрал бумагу в снятый с Алехина планшет, предварительно вытащив из него и раскидав по окрестностям «вещдоки»: ключи от УАЗа и китайский складень. Мобильник и банковскую карточку положил в карман шинели, а ИЖ покрутил в руках и затолкал в планшет, решив приберечь пистолет на черный день. Да и ТТ не хуже и более уместен, хоть и тяжелый, зараза, но это дело привычки, к тому же кобура имеется… Зато к обнаруженной в планшете карте – яркой, многоцветной, еще пахнувшей типографской краской, отнесся с вниманием – извлек аккуратно, расправил, добросовестно рассматривал с минуту и ни черта не понял. Не было поблизости ни одного ориентира, мало-мальски заметного, от которого плясать можно. Отложил ориентацию на местности на потом, прислушался.

С дороги уже отчетливо доносился звук работающего двигателя, и, судя по нему, к месту перестрелки приближались сразу несколько машин. Свои или чужие – Стас выяснять не стал, затолкал карту на место, накинул на плечи шинель, скомкал одежду убитого, подхватил сапоги и побежал в лес. Первым делом переодеться и найти юдинскую подружку, да побыстрее, пока не стемнело, октябрь на дворе и сумерки подступают едва ли не с полудня, надо торопиться.

Тощий лесок и дождевая хмарь надежно скрывали его от чужих глаз, а надетая уже по-человечески, поверх алехинской, оказавшейся почти впору формы, шинель делала Стаса уж вовсе неразличимым на фоне родных, облетевших перед зимой осин. Да и смотреть было некому: кроме двух грузовиков, поспешно проскочивших в сторону фронта, машин больше не попадалось. И вообще было тихо, даже слишком, если не считать приглушенного расстоянием грохота разрывов, все удалявшихся и затихавших по мере того, как Стас топал вдоль дороги. Он уже и таиться перестал, шел параллельно разбитым колеям, смотрел по сторонам, гадая, куда могла запропаститься полуторка с фрицами. Прошел немного в сторону по примятой колесами траве, но быстро сообразил, что это тупик, машина за каким-то чертом просто отъехала к лесу, чтобы тут же вернуться обратно. Двинул дальше, подгоняя сам себя и путаясь в полах шинели. Заслышал треск мотора, отпрыгнул в березняк и залег в мокрой траве, пропуская мотоцикл. Тот лихо месил грязь и стремился на грохот взрывов, водитель и пассажиры в немецкой форме напряженно смотрели вперед, лес вдоль дороги их не интересовал. То ли уверены, что им тут ничего не грозит, то ли заплутали и в темпе ищут дорогу к своим. А где сейчас свои, и где чужие – сам черт не разберет, все смешалось, наши то ли держат пока оборону, то ли отходят, бросив технику и позиции.

И ни одного дорожного знака, ни намека на него, лишь деревья, стебли полыни ростом по пояс и грязь. Хоть бы один ориентир, хоть бы деревня или прохожий, чтобы узнать, куда занесло. Пока привязка только одна – алехинское удостоверение и подпись начальника НКВД Западного фронта, но этого мало для определения своих координат во времени и пространстве. Но, судя по хаотичному перемещению по единственной в округе дороге наших и немцев по сгоревшей деревне, и встречному грузовику дела у наших паршивые. Прибавим сюда осень, промозглую, позднюю, отсутствие погон у комсостава – сорок первый год получается или сорок второй. Уже легче, но ненамного, не будешь же пытать каждого первого встречного: где тут Москва? В лучшем случае неправильно поймут, в худшем…

«Надо идти», – Стас зашагал по обочине, не забывая прислушиваться, но кроме стука ветвей и негромких, смягченных расстоянием и нестрашных разрывов ничего не слышал. Тихо было вокруг и пусто, ни зверя, ни птицы, ни единой живой души поблизости.

Поворот, еще один, дальше метров двести до моста со сломанными перилами через проточное болотце, и сразу за ним развилка. Основная дорога берет правее, к пригорку; прилегающая, такая же раздолбанная и кривая, идет прямо, скрывается в лесу. С минуту Стас колебался, даже вытащил карту и пару минут добросовестно смотрел на нее. Дорог с развилками полно, мостов тоже, если он верно понял, что означают темные мелкие штрихи над тонкими синими полосками. Но да бог с ними, с мостами, куда отсюда двинул грузовик с фрицами – вот вопрос. Стас смотрел на колеи, на грязную траву по обочинам в поисках следа, но впустую. Впереди за деревьями раздался выстрел, за ним прострекотала короткая очередь, ветром донесло собачий лай, еще выстрел и все стихло. И потянуло дымком, как от костра, и чем-то паленым, над лесом показалась струйка дыма. Все напоминало виденное час или полтора назад, юдинскую подружку могли уже свободно употребить и «исполнить», как говаривал так и не назвавший себя майор НКВД. «Надо посмотреть» – Стас затолкал карту в планшет, перебежал дорогу, прыгая через колеи, и оказался в лесу. Прошагал, петляя между стволов, стараясь двигаться тихо и не шуршать опавшей листвой, но не бежал. Шел на запах гари и жженой шерсти, от которого першило в горле и перехватывало дыхание. Вбежал на пригорок, остановился под прикрытием толстенной ели, приподнял колючую лапу, выглянул из-под нее. Точно, деревня, по виду пустая, но не заброшенная – дома целы, по крайней мере пока, у стены ближайшего к лесу дома стоит велосипед, на огороде перекопаны грядки, ботва собрана в аккуратные холмики. И ни единой живой души, куда ни глянь, даже псы не брешут.

За ближайшим к лесу домом виднелся еще один, на вид целехонький, даже стекла в окнах не выбиты, но рядом тоже никого. Следом поднималась крыша еще одного строения, поновее, судя по светлым бревнам сруба, дальше тянулся к серому небу почти слившийся с ним дымок. Оттуда-то и несло паленой дрянью, но что там могло происходить, даже думать неохота, не говоря о том, чтобы пойти и посмотреть. Зато полуторка – вот она, у дома с велосипедом, села, завалившись передним колесом в колею у самого крыльца, в кузове никого. Зато из дома отчетливо слышались голоса – смех, вопли и резкий, но как-то быстро оборвавшийся вскрик.

С ТТ в руке Стас добежал до ограды, подлез под нее и, пригнувшись, побежал по грядкам к дому.

Добрался до стены между окнами, присел, прислушиваясь к доносившейся из дома возне и крикам. Разобрал в общем гуле женский голос, пославший кого-то по матери, затем раздался общий хохот, будто кавалеры как раз туда и собирались, ждали только напутствия, звук пощечины, еще волна довольного гогота. Стас поднялся, вжался спиной в простенок и заглянул в окно. Занавеска с той стороны оборвана, пестрая тряпка висит, закрывая обзор, но все же видно в полумраке и спины фрицев, и подружку Юдина. Та стояла неподвижно, побледнев от гнева, прикусив нижнюю губу, исподлобья смотрела на фрицев, на ее левой щеке расползалось красное пятно. Серебристая куртка валялась на полу, откинутая под задвинутый в угол трехногий стол, ее хозяйка с видом вдовствующей императрицы презрительно смотрит на фрицев. На четверочку девка, пожалуй, если уместна сейчас пятибалльная шкала. Высокая, свитер с высоким воротником и джинсы обтягивают умеренно плотную фигуру не сушеной воблы, а ухоженной стервы, с маникюром и здоровым цветом лица, обеспеченном масками и прочим уходом в недешевых салонах красоты. И с неописуемым выражением на этой самой цветущей физиономии – на ней просвечивали смесь обалдения и бешенства, лютой ярости, поделенной на испуг. Не врубилась еще, понятное дело, не прониклась, не соображает, что происходит, зато предельно ясно следующее – она здесь одна, покровителя поблизости не наблюдается, а этих, напротив, много, очень много для нее одной, и перспективы самые безрадостные.

Стоявший справа солдат почти без замаха ударил ее под ложечку, подхватил и повалил на пол. Двое других проворно прижали к затоптанным доскам ее руки, девица, зажмурившись, отчаянно хватая ртом воздух, никак не могла перевести дыхание. Еще один плюхнулся рядом с ней на колени, задрал свитер под горло, погладил по груди с довольным оскалом полного хозяина ситуации. Расстегнул ей «молнию» на джинсах и принялся их стягивать под одобрительные возгласы всех присутствующих. Обычно дело, плевать, что господин офицер с простреленной башкой в кузове полуторки лежит, пусть себе дальше лежит, ему уже все равно, этим больше достанется. Деваться некуда, придется благородным рыцарем вступиться за поруганную девичью честь…Но странствующие идальго, лихие гусары и насквозь положительные ковбои, то бишь вся публика, что по канонам чести с утра до вечера, без выходных и праздников обязана была защищать слабых и обиженных, сейчас не имела с ним ничего общего. И в первую очередь потому, что на девку Стасу было глубоко наплевать, но от того, что она скажет, много зависело, посему, как любил повторять вождь мирового пролетариата, промедление смерти подобно. Их тут человек восемь, если навскидку, добавим еще возможных часовых у двери, получится десять.

Стас вскинул пистолет, выстрелил дважды, не целясь, но тут мудрено было не попасть. Первый завалился на пол, рядом грохнулся второй, еще двое, державших девицу, обернулись удивленно и попадали на пол, получив каждый свое. В грохоте выстрелов пропали крики, Стас видел, что на полу у белого выступа печи и напротив двери лежат уже пятеро, еще один кинулся к двери и вылетел из нее уже с пулей в спине. Стас перевалился через подоконник, оказался в комнате, подшиб оторвавшегося от девицы солдата с черно-серебристой треугольной нашивкой на рукаве кителя. Тот грохнулся навзничь, рыпнулся подняться, но, получив рукоятью ТТ в лоб, затих. От дверей в комнату ломились еще трое, орали что-то, то ли подбадривая себя, то ли предлагая противнику бросить оружие. Стас откатился за выступ в стене, выдрал из планшета ИЖ, прижался спиной к теплой еще печной стенке. Хозяев, получается, застигли врасплох, тем пришлось бежать куда подальше, освобождая дом новым хозяевам. Хорошо, если так, а не лежат они где-нибудь поблизости в грязи с простреленной головой.

Снова крик, выстрел – пуля влетела в оконную раму, насквозь прошила дерево и улетела в огород. Стас на миг высунулся из-за укрытия и два раза, не целясь, нажал на спуск. Вопль, грохот, стоны сквозь зубы, еще бросок, еще выстрел – он выглянул из-за белой, заляпанной бурыми пятнами стенки. Готовы, лежат грудой в дверях, один вытянулся через всю комнату, выкинул руки, точно и после смерти пытается схватить добычу. А она уже застегнула джинсы, доползла до стола, схватила свою куртку и все молчком, только слышно, как зубы стучат, да звенит что-то тонко от каждого движения. Стас вылетел из-за печки, без тени галантности схватил девицу за локоть и потащил к окну. Та не сопротивлялась. Еле передвигая ногами, вывалилась в мокрую крапиву и осталась бы там навеки, если бы не новый кавалер. Стас выпрыгнул следом, схватил за руку, поволок к лесу. Девица тащилась следом, спотыкалась на непослушных ногах, «шпильки» вязли в мокрой земле. И смотрела на Стаса безумным взглядом, будто принимала очередной поворот судьбы за галлюцинацию. Но рот не открывала и орать не собиралась, а этот расклад Стаса вполне устраивал. Доволок девицу до леса, протащил мимо толстой, пахнувшей ладаном ели, потом дальше, еще десяток метров, и кинул в траву рядом с муравейником. Девица влипла спиной в пенек, поджала колени и невидяще уставилась на Стаса, комкая в руках куртку и прижимая ее к груди. Снова что-то звякнуло, еле слышно, и только сейчас Стас сообразил, что это звенят серьги – цепочки – по две в каждом ухе, длиной едва ли не до плеч. И на пальцах кольца имеются, некоторые с камнями, крупными и разноцветными, странно, что фрицы не позарились. Или не успели, выстроив цели по приоритетам. В остальном блестящая в прошлом подружка Юдина сейчас полностью утратила товарный вид и выглядела крайне неприглядно. Вдобавок Стас заметил – выглядела она в точности, как на фото, за исключением одного: придворные умельцы ретушировали ее слишком крупные передние зубы, выпиравшие за губами, и это придавало девушке сходство с перекормленным хомячком.

Со стороны деревни по-прежнему не доносилось ни звука, зато далеко отсюда грянул очередной взрыв, девица стукнула зубами и плотнее прижалась к пеньку. Бежать и вообще дергаться она не пыталась и не сводила со Стаса глаз. Тот подошел ближе, нагнулся и с размаху залепил ей две хорошие пощечины. И спросил:

– Где Юдин и остальные? Я знаю, что вы вместе были. Говори, сучка, или пристрелю.

Он достал из кармана шинели ТТ с пустым магазином и остановился напротив девицы. Ее колотило, в глазах стояли слезы, губы дрожали. Ни в малейшей степени она сейчас не напоминала саму себя на фотографиях с сайта поганого концерна. На Стаса не смотрела, уставилась прямо перед собой, не сводила взгляд с березки напротив и отвечать не торопилась.

Где Юдин? – повторил Стас, поднял пистолет и, как мог, громко щелкнул предохранителем.

Подействовало, девица вздрогнула.

– Я вас не понимаю, – пробормотала она, уставившись на пистолет в руках незнакомца. – Я не знаю никакого Юдина, не понимаю, о ком вы говорите…

Стас шагнул к девице, та отпрянула, но пенек не дал ей отползти далеко, да еще и «шпильки» подвели, скользили по мокрой траве, и девица презабавно барахталась, при этом с самым нелепым выражением лица. Стас подошел, толкнул несильно ладонью, окончательно впечатывая в пенек, поднес пистолет к ее лицу, поддел стволом ТТ за подбородок. Ну и рожа, смотреть тошно – перекошена так, точно Годзиллу увидела, мокрая от дождя и слез, синяя тушь с ресниц стекла на скулы и круглые щеки, в спутанных волосах видны еловые иголки и какая-то сухая трава, длинные ногти обломаны, пухлые некрашеные губы точно судорога свела.

– В общем, так, кукла. Мы тут с тобой, как видишь, одни. Если что – ори не ори, толку не будет. Дружок твой, Юдин, я так понимаю, уже далеко, и на выручку тебе не придет, ибо, культурно выражаясь, твоя судьба ему глубоко безразлична. Как и мне, заметь. Но если скажешь, где он, я тебя и пальцем не трону. А не захочешь по-хорошему – времени у меня полно, и результат все одно будет, пусть и не скоро. А потом я тебя фрицам отдам, их тут поблизости полно, а скоро будет еще больше, тебе хватит. Думай, дура, время пошло.

А та уже пришла в себя, молчала, вздернув подбородок, но глаза бегали. Шансы свои, понятное дело, она давно взвесила, и поняла, что нету ни одного.

– Он меня убьет, – пробормотала она, глядя на Стаса. В глазах – ужас и мутная сонная одурь, приходящая на смену шоку: резкой смены декораций девушка не выдержала, от спасителя подобного

окаянства она уж точно не ждала и готовилась свалиться в обморок. Стас, эту возможность предвидя, ТТ от лица красотки убрал, но врезал ей от души по щекам и проговорил грозно:

– Не успеет. Я первый в очереди, можешь не сомневаться. Где Юдин, хорошая моя? Или все ждешь, что он сейчас за тобой на белом коне прискачет и всех ворогов саблей порубает? Самой-то не смешно?

Ей было не смешно. Девица еле заметно покачала головой, обмякла возле своего пенька, вцепилась в скомканную куртку. Стас решил сменить тактику, поэтому пистолет убрал в кобуру и присел перед девицей на корточки:

– Ну? Чего замолчала? Дальше давай, только не врать мне! – предупредил он, глядя на отекшее, бледное с синими полосами лицо юдинской подружки.

– Он меня убьет, – как во сне повторила та.

– Да ладно тебе, я его сам убью. Только скажи, где искать, – проговорил Стас с видом благородного корсара из книжки о принцессе, попавшей в лапы пиратов. И в самом деле убил бы, не сходя с этого самого места, окажись Юдин поблизости, подойди он на расстояние выстрела, да что там выстрела – голыми руками бы прикончил, да только некого. Лес вокруг, елки и березы качают ветками, летят с них холодные колючие капли, падают за ворот. Стас поднялся на ноги и запахнул поплотнее шинель, прячась от острого ветерка, загулявшего меж деревьев, девица вздрогнула и заговорила, да так быстро, точно боялась, что Стас уйдет, ее не дослушав.

– Понимаете, все изменилось, Юдин планировал в поместье под Москвой, говорил, что там можно будет отсидеться, у него же есть деньги, а все получилось не так, уже в институте, его предупредили, что портал не готов и может не сработать…

– Где он? – напомнил суть дела Стас.

– Я слышала, что в Москве их кто-то ждет, чтобы отвести к порталу или Юдину известно, откуда можно вернуться назад, но толком не поняла. Я оказалась в портале последней, сначала темнота, потом холод и дождь, я слышала только разговор, даже не сразу поняла, чей это голос. Потом выстрелы, самолет, рядом никого, я сбежала в лес, нашла дорогу, вышла по ней к деревне, нарвалась на фрицев…

Снова затравленный, но уже вполне осмысленный взгляд, дрожащие губы изгибаются в неприятной жалкой улыбке, девица часто хлопает ресницами, оставляя под глазами синие кляксы.

– Я понял. – Стас поправил планшет и направился к дороге, но передумал, сменил курс, взял левее, решив на единственную местную, вдрызг разбитую магистраль пока не соваться. Мало ли кто повстречаться может, сейчас своих и чужих лучше стороной обходить. Благо, дождь и сумерки все ближе, они помогут проскочить незамеченным.

– Подождите, – донеслось от пенька, – подождите меня.

Стас обернулся на ходу. Белокурая уже окончательно и бесповоротно пришла в себя, поднялась, ловко цепляясь за тонкий березовый ствол, накинула на плечи замызганную до неприличия дорогую когда-то куртку и заковыляла к Стасу, подворачивая ноги на «шпильках».

– Некогда мне, – отозвался Стас, – извини, дел полно. Мне еще твоего дружка убить надо, как я и обещал. Все, будь здорова.

Девице точно по лбу кто врезал, она резко остановилась, словно лошадь осадили, задрала голову, мотнула спутанной гривой и крикнула, да так, что от вопля взлетела с березы уже угнездившаяся на ночь ворона:

– А я? А как же я? Я здесь не останусь, я….

И моментально оказалась рядом, но каблуки-стилеты» снова подвели, зацепились за коварную, поросшую мхом мокрую коряжку, и юдинская подружка рухнула наземь. Но не растерялась, шустро поползла на коленях и успокоилась, только вцепившись обеими руками в подол шинели Стаса, сжала пальцы с обломанными ногтями и зажмурилась зачем-то. Весь вид девицы говорил – не уйду.

«Вот зараза», – Стас попытался отцепить сжатые, точно челюсти бультерьера, пальцы, но зря старался. Шаг назад и вбок тоже не задался, девица тащилась следом по траве и листьям, дорогая одежда на глазах превращалась в лохмотья, что юдинскую подружку вовсе не беспокоило.

«Останешься, как миленькая останешься. У нас и без тебя разной дряни навалом, только чище будет», – Стас остановился, глядя сверху вниз на уцепившуюся за его шинель девицу. Что прикажете с ней делать, не стрелять же в самом деле, как сам недавно грозился.

– Да я быстро, – попытался убедить ее Стас. – Юдина пристрелю, и сразу обратно.

– Я с тобой. – Девица не двигалась с места, пальцы у нее побелели, из-под сломанного ногтя капала кровь.

– Спасибо, но куда ж ты пойдешь в таком виде? – как мог участливо, проговорил Стас. – Ты лучше меня здесь жди, я быстро. В деревню пока иди…

Но юдинская подружка его определенно не слышала, мотала растрепавшейся головой и терлась сине-полосатой щекой о подол шинели. Вид у девицы при этом был до того беспомощный, что Стасу стало ее жалко, но самую малость, как мокнущего под ливнем щенка. Ведь, в сущности, он сейчас единственная ее надежда, и расстаться с ней согласится только безумец. Но тут же забыл об этом, заслышав с дороги звук двигателя – к деревне приближалась машина, и, возможно, не одна, и кто бы ни находился в ней, у них к девице и ее спутнику будет много вопросов, которых желательно избежать. Юдинская подружка тем временем повисла на шинели вовсе уж неподъемным грузом, слабо мотала головой, взгляд ее стал мутным, даже сонным – похоже, у нее начинался отходняк после недавнего шока.

– Ладно, уговорила, – сказал Стас, – пошли. Только быстро. Давай, давай, поднимайся, я тебя на себе не потащу. Кому говорят.

Девица моментально оживилась, кое-как, с помощью Стаса поднялась на ноги и даже умудрилась удержать себя в этом положении. Стояла, таращилась на своего спасителя, выражая полную готовность исполнить любой его приказ. А Стас осмотрел ее критически, развернул за плечо, глянул за спину.

– Задницу отряхни. Стой, я сам.

Он бесцеремонно повернул ее спиной к себе, левой ладонью зажал рот, а пальцами правой, сложенными классической «фигой» точно тисками пережал девице сонную артерию. Хороший прием, если времени дефицит, и здесь главное не перестараться. Обучившему Стаса этому несложному коварному приему здоровому мужику, отслужившему полтора десятка лет в спецподразделении и севшему за причинение смерти по неосторожности путем неумышленного нанесения тяжких телесных повреждений, требовалось секунд пятнадцать, чтобы отключиться и заснуть, значит, этой курице хватит и десяти. Точно, курица – юдинская подружка дергалась точь-в-точь как перевернутая вниз головой несушка, только что не кудахтала, но тут ей мешала зажимавшая рот ладонь. Потом дерганья прекратились, колени девицы подогнулись, она повисла безвольно у него на руках. Стас выждал еще немного, отвел ладонь от ее лица, готовясь, если потребуется, повторить процедуру, но не понадобилось. Девица покорно улеглась на мокрые листья и лежала смирно, даже, как показалось Стасу, посапывала во сне. Прав был тот мужик, когда говорил, что при удушении с пережиманием сонной артерии человек засыпает, душится быстрее и эстетичнее чем просто с перекрытием кислорода. Там это дольше и человек пеной исходит, в общем неприятное зрелище, а тут любо-дорого посмотреть – чисто, тихо…

– Не скучай, кукла! – пробормотал Стас, не испытывая ни жалости, ни малейшего угрызения совести, – как проснешься – иди в деревню, может, и сжалится кто над убогой. А жрать захочешь – цацки свои продашь, на хлеб хватит…

Подумал мельком, что этакое страшилище, из лесу выйдя, местных жителей не хуже фрицев перепугает, как бы сгоряча не пришибли дуру. Но только мельком, забыв о существовании юдинской подружки, как только слева и позади остался едва различимый за деревьями последний деревенский дом. Еще пригорок, еще болотце – Стас перемахнул лужицу ржавой воды, заметил, что деревья впереди поредели, направился туда. И оказался на проселке, тоже разбитом, с глубокими, полными грязи колеями, кривыми и замысловатыми, уводившими к лесу. В полутьме Стас разглядел белый невысокий столбик с короткой поперечной

перекладиной, подошел, прочитал черные на белом буквы, перечеркнутые наискось красной полосой: «Подлесье». И тут же, не сходя с места, вытащил из планшета карту, развернул, уткнувшись в нее едва ли не носом, принялся искать это Подлесье. Вот оно, наконец-то – деревню от Можайска отделяло километров сорок.

Что такое сорок километров для фашистских танковых армий? Час хода по пересеченке, в которую осенняя распутица и превратила центр России. Ну, хорошо, не час, полтора или два – неважно, город сдадут со дня на день, и здесь будут хозяйничать фрицы. Но недолго, сразу после Нового года овраги, лощины и прочие складки местности станут братскими могилами для «гостей», а через полвека, если считать с сорок пятого года, сюда потянутся их родственники. Близкие и дальние, молодые и не очень, вовсе уж глубокие старики и старухи привезут цветы и свечи, оставят их под железными крестами, поминая на свой манер сгинувших в России солдат разгромленных подчистую армий Вермахта. На ухоженные могилы, а не брошенные, заросшие крапивой, памятники нашим за Вислой и Одером, и хорошо, если просто заросшие, а не изуродованные, не залитые краской, не покрытые похабными картинками и надписями. Видел, в Польше, например, сколько угодно видел, в каждом более-менее крупном городишке – рядом с увешанным ленточками и бусами распятием грязный заброшенный обелиск советским воинам-освободителям. Оккупантам, как называют их теперь в восточных землях, не забывая при случае освежить сей момент в памяти их потомков.

Дорога за Подлесьем, если верить алехинской карте, шла через лес и почти никуда и не сворачивая, приводила к черной прямой линии со штрихами. Железной дороге, то бишь, и до нее, как прикинул Стас, ходу было километров шесть или семь строго на северо-восток. К Москве, обозначенной жирной красной точкой на одном конце прямой – второй терялся за сгибом карты, и можно было прочитать только название населенного пункта: «Смоленск». Шесть или семь километров – Стас оторвался от карты, огляделся. Сумерки переходили в ночь, тьма наползала жутко-первобытная, без единого проблеска или искры. Да и неоткуда было им взяться, зато на западе небо полыхало багровым и рыжим, всполохи поднимались над макушками деревьев, опадали, чтобы тут же взмыть обратно, шевелились за черными тучами, подсвечивали их под аккомпанемент глухих разрывов. А когда канонада взяла паузу, Стасу показалось, что он слышит гудок паровоза и даже стук колес по рельсам. Но наваждение моментально рассеялось, сгинуло от низкого, идущего, точно со всех сторон гула. Стас задрал голову, и увидел черную, чернее ночи, тень, плоскую, с огромными крыльями, рядом еще одну, и за ней еще. Шарахнулся к лесу, так и не поняв, чьи самолеты только что прошли над головой, поднял воротник шинели и быстро пошел вдоль дороги на северо-восток.

* * *

Дом незабвенной памяти купцов Сушкиных выглядел потрясающе – высокий, с белоснежными стенами и роскошными колоннами чугунного литья, поддерживающими огромный, во весь фасад, балкон. Все, как рассказывали ему в детстве и что, оказывается, на веки врезалось в память, и пригодилось теперь потомку тех, кто жил здесь семь десятков лет назад, внуку, угодившему в причудливое переплетение времен, убойном миксте из прошлого и настоящего. Слава богам, дом на месте и можно не волноваться – родственников он тут не встретит. Неизвестно, чем бы этакая оказия завершилась, но Стас помнил, что бабку ее родители увезли из Москвы еще в августе сорок первого, а вернулись они лишь в сорок третьем, зимой, в конце декабря.

Все в точности, как рассказывала когда-то бабка, и сейчас ее слова будто материализовались. И палисадник наличествует, и две огромные вековые липы в окружении кустов сирени, и вросшая в землю лавка на чугунных ножках с затейливой кованой спинкой. Неудивительно, что он место не сразу узнал, два раза мимо прошел, вдоль улицы от заколоченного здания из красного кирпича до той самой злосчастной церкви, действительно закрытой и выглядевшей в точности как на фото, что сделают четверть века спустя. Два раза прошел, два раза вернулся, присмотрелся повнимательнее и понял, что нашел наконец. А чтобы увидеть всю эту красотищу понадобились сутки, сутки на двести километров, обычно эти километры Стас пролетал часа за полтора. И то благодаря алехинскому удостоверению и собственному зверски-деловому виду. Набитые солдатами и груженные ящиками, мешками и бочками попутки, безропотно бравшие на борт неразговорчивого обладателя малиновых петлиц, доставили его до богом забытого полустанка. Поезда, эшелоны с техникой и людьми в форме – уставшими, напуганными, безразличными, злыми, как он сам, голодными, не спавшими несколько суток. Грохот сцепки, вой гудков, крики, звон, гул летящих над головой самолетов – на этот раз с красными звездами на крыльях – все слилось, картинка потеряла четкость, звуки – остроту, Стас точно кино смотрел, отказываясь признаваться сам себе, что становится одним из статистов в этой невероятной массовке.

Вернее, уже стал – заросший, осунувшийся, если верить собственному отражению в стекле вагонного окна – неотличимый от десятков, если не сотен загнанных усталостью, неизвестностью и ожиданием близкой смерти людей. Поспать за эти сутки ему удалось часа три, после того как ввалился, размахивая алехинским удостоверением, к начальнику битком набитого военными и гражданскими вокзала на этой самой станции и потребовал немедленно отправить его в Москву. Тот вздохнул покорно и выделил Стасу помощника, рыжего бледного парня, едва держащегося на ногах от усталости. Гонка вдоль череды теплушек, платформ с техникой и закрытых купейных вагонов запомнилась плохо, перед глазами мелькали колеса, рельсы, появились ступеньки несерьезной хрупкой на вид лестнички, по ним Стасу велели взобраться наверх, что он незамедлительно и проделал. И оказался в тамбуре купейного вагона, переделанного под санитарный поезд, под завязку забитый тяжело – и легкоранеными, и вовсе уж неживыми. Этих складывали в отдельное купе, мимо которого женщина в белой форме провела Стаса в дальний конец вагона. Здесь тоже оказалось купе, заваленное тюками, заставленное ящиками, от которых нестерпимо пахло лекарствами. Но лучше уж так, пока шли через вагон, Стаса едва не вывернуло, но он сдержался, даже виду не показал. Оказавшись на месте, плюхнулся на свободный край лавки, отодвинул мешок с мягкими тряпками, сам сел у окна.

– Когда тронемся? – спросил он женщину, но та покачала головой, загремела, доставая из ящика что-то металлическое и блестящее.

– Кто ж знает. Когда путь освободят, но, может, наш военно-санитарный, без очереди пропустят. Много эшелонов на фронт идет. Вы сами откуда, товарищ лейтенант?

– С Западного, – сказал Стас.

– Как там? – обернулась к нему медсестра – или врач, Стас так и не понял, а спросить не решился.

– Плохо, – честно ответил он. – Отступаем.

И закрыл глаза, не слушая обращенных к нему слов, а проснулся, когда поезд уже шел полным ходом, вагон мотало на стыках. За окнами тянулись темные низкие строения – не сараи, не бараки, не разобрать, что такое, кое-где мелькали огоньки. Дальше дома пошли основательные, в несколько этажей, поезд на подъезде к Москве сбавлял ход и ранним утром, в ледяных октябрьских сумерках оказался на Белорусском вокзале. Стас на ходу выпрыгнул из вагона, протолкался через толпы людей в форме, плачущих женщин и насмерть перепуганных детей, оказался на площади и, не мешкая, двинул в сторону Якиманки. Не шел – почти бежал, чтобы согреться, дул в сжатые кулаки и смотрел по сторонам, невольно сбавляя шаг. Москва, привычная, знакомая с детства, хоженая-перехоженная, а потом и объезженная сотни раз – он не узнавал ее. Пропало все лишнее, ненужное, точно вымели из города яркий рекламный мусор, выдернули, выкинули куда подальше однотипных торгово-офисных ублюдков, и Москва стала чистой, просторной и строгой. И очень холодной, ветреной и безлюдной, а все встреченные торопились поскорее пройти мимо «лейтенанта» НКВД, смотрели кто себе под ноги, кто в сторону. Машин мало, в основном грузовики, зато ходят трамваи, полупустые, правда, но ведь ходят же! Хоть вплотную к рельсам и громоздятся баррикады из набитых песком мешков и растопырившихся, сваренных из обрезков рельсов противотанковых ежей. На крышах домов и в переулках Стас заметил зенитки и расчеты рядом, невольно поднял голову, глядя на небо. Нет, чисто, если не считать парящих над городом аэростатов заграждения. Их еле заметно качало ветром, с земли казалось, что это колышутся на волнах гигантские серебристые киты, а тонкие стальные тросы держат их на привязи, не давая уйти в свободный полет.

Окна домов на улице Горького, ныне Тверской, и прилегающих переулках, закрыты наглухо, местами даже видно, как завешены они изнутри темными тряпками, а стекла крест-накрест заклеены белыми бумажными полосками. Да только неважно они помогают, в соседних окнах, например, от стекол ничего не осталось, два наглухо забиты досками, а третье чернеет жутковатой пустотой, скалится обломками рам. А дальше – Стас невольно сбавил шаг и вышел на проезжую часть, чтобы обойти груду битого кирпича – от дома осталась лишь коробка, да и то не вся, Стас насчитал пять этажей, на уцелевшем углу фасада виднелась половина окна шестого этажа. Бомба угодила точно в центр дома, пробила крышу и снесла все перекрытия. От развалин еще пахло гарью, стены снаружи и внутри покрывала копоть и все было засыпано мелкой, как мука, пылью. Она поднималась легчайшими облачками от малейшего движения рабочих, разбиравших завалы, забивалась в нос и рот, от нее слезились глаза и перехватывало горло. Стас расчихался и торопливо прошел мимо, заметив попутно, что обломки здания споро убираются и вывозятся на грузовиках. На другой стороне улицы он заметил группку людей, в основном стариков и разновозрастных женщин, они смотрели на развалины дома, и до Стаса донеслись несвязные выкрики и плач.

Над головой раздался приглушенный треск, потом щелчок, еще один, Стас посмотрел вверх и увидел на столбе черную тарелку репродуктора, из нее доносилась музыка, что-то маршевое, бравурное, торжественно-волнующее. Поиграла так минуты полторы, оборвалась резко от протяжного мелодичного сигнала заставки, из черной тарелки послышался голос:

– От советского информбюро. Передаем утреннюю сводку за десятое октября тысяча девятьсот сорок первого года…

Вот теперь все сошлось, встало на свои места, прояснилось окончательно и бесповоротно. Сорок первый – странное время выбрал Юдин, чтобы спокойно с комфортом пересидеть московскую заварушку, что начнется через семь с лишним десятков лет. Сорок первый, значит. Времена, мягко говоря, не сахар. После того, что он недавно пережил, любая переделка легкой прогулкой выглядела, но не эта… А монотонный, без эмоций голос продолжал:

– В течение десятого октября наши войска вели бои с противником на всех фронтах. Особенно упорные бои шли на Можайском и Малоярославецком направлениях. Войска противника вышли в район Вязьмы. В окружении оказались девятнадцатая и двадцатая армии Западного фронта. В течение ночи наши войска отражали атаки противника, уничтожая технику и живую силу немцев.

Октябрь сорок первого, немцы остервенело прут на Москву, надеясь захватить ее до зимы, рвут нашу оборону, как гнилую нитку, каждый день подминают под себя города и километры территории страны. Значит, в самую мясорубку влететь угораздило…

– О результатах налетов немецких самолетов на Москву в ночь на десятое октября сорок первого года. Три ночи подряд немецкие самолеты тринадцать раз делали попытки совершить массированные налеты на Москву. Однако действия заградительных отрядов нашей ночной авиации и огонь зенитной артиллерии были настолько мощными и эффективными, что вражеские самолеты, не долетев до Москвы, вынуждены были беспорядочно бросать бомбы и обращаться в бегство, – говорила «тарелка» над головой.

Рядом собралась небольшая толпа, в основном женщины и подростки, на Стаса они ни малейшего внимания не обращали, дружно смотрели на черный раструб репродуктора, как и те, на другой стороне улицы – они притихли и тоже слушали сводку.

– От зажигательных бомб, сброшенных над жилыми домами, лечебно-бытовыми и культурными учреждениями Москвы возникли пожары, которые быстро ликвидировались. В результате бомбардировки жилых домов вражеской авиацией в Москве убито четыреста человек, тяжело ранено шестьсот шестьдесят человек, легко ранено восемьсот человек, больше тысячи человек осталось без крова, – продолжал диктор.

Стас смотрел вокруг, с трудом понимая, где находится, и если бы не таблички с названиями улиц, давно бы заблудился, а сам гнал от себя назойливую мысль – где и как искать Юдина? Полбеды, если тот еще в Москве, ведь опережает он преследователя на сутки или около того, а если нет? Его подружка лопотала что-то о портале, якобы находящемся в Москве, и о том, что Юдина здесь ждут. Знать бы еще – кто, где, с какой целью… Девица об этом, понятное дело, знать ничего не могла, не ее ума дело, какой с нее спрос. Времени в обрез, Юдин в любой момент может смыться обратно, в родной бардак, ибо дома, как известно, и стены помогают, хоть и неспокойно сейчас в этих стенах. Если господин нефтяной магнат решил выбирать из двух зол меньшее, то наверняка предпочтет вернуться назад, если уже не вернулся. От одной мысли стало жарко, Стас снял фуражку и вытер взмокший лоб, огляделся. Условие задачи сложилось само собой: найдешь Юдина – найдешь портал, найдешь портал – вернешься домой и там уже придумаешь, как добраться до своего кровника. Не найдешь… пеняй на себя, так и застрянешь здесь по гроб жизни и будешь ждать, когда родится тот самый умник, проложивший тропку меж времен, да только шансы дотянуть до этого светлого дня равны нулю.

В лицо ударил порыв ветра, посыпался дождь вперемешку со снегом. Стас пошел дальше, не забывая смотреть по сторонам и одновременно стараясь не привлекать к себе внимания. Проскочил Бульварное кольцо, с Моховой свернул направо, оказался на набережной. Ветер тут и вовсе сбивал с ног, на асфальте образовалась грязная снежная каша. Придерживая норовившую слететь с головы фуражку, Стас шел к мосту через Москву-реку, разминулся с патрулем из трех смурных бойцов с винтовками за плечами и молодого, совсем мальчишки, лейтенанта – как пить дать, только прошлым летом закончил военное училище, или вовсе не доучился положенное, ведь выпуск сорок первого был ускоренным. Патруль не обратил на Стаса ни малейшего внимания, лейтенант косо глянул на «коллегу» с малиновыми петлицами и увел подчиненных на другую сторону моста. Стас

пошел дальше, читая таблички с названиями улиц, и скоро вышел к Большой Полянке.

Еще минут сорок ушло на блуждания по безлюдным переулкам среди старых, вросших в землю зданий с заклеенными и заколоченными окнами. Чувство нереальности происходящего не отпускало, Стасу казалось, что раньше, всю свою жизнь он видел лишь изнанку Москвы, а теперь город представал в своем истинном виде. Стас даже узнал несколько домов, хоть и видел их изуродованными архитекторами будущего, заметил макушку той самой злосчастной церкви, и вот она, родовая усадьба купцов Сушкиных, зажатая бесконечными деревянными бараками с одной стороны и глухой стеной нового, недавно построенного девятиэтажного дома с другой. Позади виден высокий забор, за ним деревья, двухэтажный дом с мансардой выделяется на их фоне, из трубы на крыше поднимается дымок, поблизости никого. Стас еще помнил что-то о фреске, украшавшей купол потолка над беломраморной лестницей, дубовый паркет в коммуналках и белоснежный рояль на площадке между вторым этажом и мансардой. Настало время увидеть все своими глазами – Стас перешел улицу и, не сбавляя шаг, решительно направился к чугунному крыльцу и мощной двустворчатой двери с отполированными до блеска бронзовыми ручками.

Но даже дотронуться до них не успел, как дверь сама тяжко отворилась ему навстречу. Стас едва успел отступить к колонне и чуть не врезался в стоявшую поблизости бочку с водой. Кто-то с той стороны явно передумал выходить из дома, массивная створка поползла обратно. Стас схватился за ручку и потянул тяжеленную дверь на себя. На пороге стояла девушка лет семнадцати или немного старше, в сером пальто и клетчатой юбке под ним, из-под белой беретки на плечо свешивалась длинная русая коса. Взгляд скорее любопытный, чем испуганный, но смотрит настороженно. Перешагнула порог, стукнув каблуками по ступеньке под ним, и оказалась лицом к лицу со Стасом. Тот так и стоял, сдерживая натиск могучей двери, не отрываясь, смотрел на девушку – ее лицо казалось ему знакомым. На мгновение почувствовал, как взмок от ужаса, но, присмотревшись, успокоился – нет, это не то, что он подумал. Бабка в тот год была старше этой девчонки, ненамного, но все же. Но ее лицо… Он видел его раньше, и все пытался припомнить, где именно.

– Вы к кому? В какую квартиру? – спросила девушка, и наваждение окончательно исчезло.

– Як Савельевым, – сказал Стас, отпустил дверь, и она грохнула так, что стены вздрогнули.

– Их нет, они в эвакуации, – ответила девушка и умолкла, выжидательно глядя на Стаса.

Старая семейная легенда на глазах становилась былью, девушка уже не смотрела на гостя изумленно, наоборот – кивала, отчего помпон на беретке неспешно покачивался в такт движениям. «Где я мог ее видеть?» – здесь в воспоминаниях образовался основательный пробел, картинка упорно не желала складываться.

– Я с фронта приехал, – принялся он излагать частично заготовленную еще в лесу под Вязьмой и окончательно оформившуюся в поезде легенду. – Меня в командировку отправили, я планировал у родственников остановиться…

Дальше, согласно легенде, он должен был предъявить алехинское удостоверение и потребовать ключи от квартиры Савельевых, но этого не потребовалось.

– Подождите, я сейчас отца позову. – Девушка обеими руками ухватилась за дверную ручку, потянула ее на себя. Стас пришел девушке на помощь, общими усилиями дверь открыли, девушка моментально пропала в полумраке подъезда, бросив Стаса в одиночестве. Каблуки стучали над головой, потом звук стих, хлопнула где-то дверь, Стас прошел немного вперед, осмотрелся.

Сушкин был человеком богатым и с большой фантазией. На полу мозаика из мелкой белой, коричневой и черной плитки, и плевать, что в ней полно выщерблин и не хватает фрагментов, выглядит она еще вполне пристойно, даже изящно. Под потолком тянется узкий лепной карниз, местами замазанный синей краской, как и сами кирпичные стены, и, если приглядеться, в скудном свете из полукруглого окошка над дверью можно увидеть, что многие кирпичи помечены клеймом. «Мокеевъ» – прочитал Стас, подошел к лестнице, присмотрелся – да, мрамор, как и было сказано. Края ступеней стерты так, что с непривычки можно и поскользнуться, в белый камень вмурованы кованые ажурные перила, выполненные с изрядным мастерством. Но и только – подъезд заставлен тяжелыми ящиками, вдоль стен лежат мешки с песком или чем-то вроде того, куда ни глянь – всюду ведра, лопаты, метлы, старый велосипед без колес, какие-то тряпки.

И пахло точно в погребе, картошкой, плесенью и почему-то табачным дымком. Стас обернулся, втянул в себя воздух – точно, курит кто-то, и даже не «Беломор», а нечто более забористое, может, и махорку. И замер на нижней ступеньке, невольно потянувшись к кобуре с Т» – в темноте появился еще кто-то, и это от него разило крепким табаком, и этот кто-то не шевелился, пялился на незнакомца. Глаза уже привыкли к темноте, и Стасу удалось разглядеть, что человек этот довольно высокий, но страшно сутулый, да еще и перекошен на один

бок, точно всю жизнь только тем и занимался, что таскал тяжести, отчего хребет повело на сторону. Светлые редкие волосы облепили узкую с вдавленными висками черепушку, светлые же глаза безразлично-изучающе поблескивают из-под редких бровей, подбородок выдается вперед, в желтых зубах дымит самокрутка.

Лет человеку под полтинник или около того, одет в темные полосатые штаны, заправленные в сапоги, и пиджак, сверху костлявые плечи прикрывает телогрейка. «Сынок поповский в доме жил» – мигом пришли на память слова бабки. Это он и есть, что ли, крапивное семя? Не похож, однако – волосы короткие, борода отсутствует, да еще и курит, как паровоз, неправославно как-то выходит. Хотя, может, так и должно выглядеть поповское дитятко на двадцать пятом году советской власти? Черт его знает. А папаша его в той самой церковке, ныне закрытой, стало быть, и служил, местных старушек окормляя. «Квартиру родительскую у него, правда, отобрали, но комнатенку то ли в подвале, то ли на чердаке оставили». Вот и свидеться довелось.

Хлопнула на втором этаже дверь, застучали каблуки, послышались голоса. Вниз по лестнице спускались двое – девушка, ее Стас узнал по голосу, и еще кто-то с ней, говоривший отрывисто и четко, хорошо поставленным голосом не терпящего возражений человека. И выглядел он соответствующе – высокий, плотный, властный, с залысинами на высоком лбу и черными быстрыми глазами. С налету потребовал документы, и принялся изучать удостоверение.

– Нет Савельевых, они в эвакуации, – проговорил он, не отрываясь от листка с подписями синими печатями.

– Знаю, они сейчас в Самаре, – сказал Стас, – еще в августе уехали.

Человек на миг оторвался от чтения документа, оглядел «лейтенанта» с головы до ног, дочитал напечатанные на машинке строчки, неспешно сложил бумагу по сгибам и вернул владельцу.

– Лаврушин, – представился он, – управдом. Можете обращаться сразу ко мне, если что. Я постоянно на месте, редко куда отлучаюсь, и от армии бронь имею. Вот, – он с усмешкой откинул полу накинутого на плечи пиджака, и Стас увидел согнутую в локте трехпалую правую руку управдома – мизинец и безымянный отсутствовали, от среднего пальца осталась половина.

– Несчастный случай на заводе, – пояснил Лаврушин, пряча искалеченную руку, посмотрел на девушку, потом на Стаса:

– А это Женя, моя дочь. Школу только закончила, в институт поступать собиралась, но какая теперь учеба…

Девушка улыбнулась Стасу, боком проскользнула мимо, толкнула дверь и выскочила на улицу. Лаврушин посмотрел дочери вслед, страдальчески поморщился на грохот двери, прикрикнул на застывшую у ящиков тень:

– Мартынов, сколько раз тебе говорил – не курить в доме! Пожар устроить хочешь? Я тебя сам знаешь куда устрою, если не прекратишь! Вали на улицу!

Поповский сын молча протопал мимо, двинул створку плечом, просочился в щель и исчез за колонной.

– Сторож наш, он же дворник, – отрекомендовал поповского сынка управдом. – Всю жизнь тут прожил, всех знает, и старых жильцов, и новых. Надо бы его услать куда подальше, как всех неблагонадежных элементов, но руки не доходят. Да и не за что пока, ведет себя тихо, сторожем на кладбище работал, но уволили недавно. Теперь все время сидит у себя как мышь, только курит постоянно, а так и придраться не к чему… Вот хозяйку сего строения, Зинаиду Сушкину, еще в июле товарищи ваши забрали. Приехали вечерком на черной машине и увезли, я ее комнату так закрытой и держу, хоть и распоряжение об уплотнении вышло…

Стас слушал Лаврушина вполуха, поднимался следом за ним по лестнице, смотрел по сторонам. И споткнулся-таки на скользкой ступеньке, когда оказался на втором этаже и немедленно задрал голову. «Вернусь – найду этот дом» – поклялся Стас сам себе, глядя на богатую лепнину под потолком, на протянувшиеся вдоль стен витые гипсовые карнизы и гирлянды, еще роскошные, хоть и осыпавшиеся без должного присмотра. Новые хозяева дома на затейливые переплетения цветов и листьев плевать хотели, на гипсовых полочках и кронштейнах стояли стеклянные и металлические банки, бутылки, свисали тряпки, розетки под потолком и на стенах были варварски разбиты, в центре на черных проводах болтались лампочки. Часть отделки, как и на первом этаже, заляпана синей краской, у купидонов над вмурованной в стену аркой отбиты головы. Зато потолок пока в порядке, фреска с облаками и амурами создает видимость купола, краски хоть и блеклые, продолжают радовать глаз.

– Надо бы замазать это безобразие, да некогда. Сюда, прошу.

Лестница уходила выше, а с этой площадки коридор расходился в обе стороны, Лаврушин свернул вправо, повел Стаса за собой по узкому коридору. Паркетный пол, немало повидавший на своем веку, нещадно скрипел под ногами. Двери, двери – Стас насчитал их шесть штук, по три с каждой стороны. Сушкинские хоромы превратили в коммуналку, не мудрствуя, понаставили кирпичных перегородок, и в каждой комнате-клетушке обреталось по семье. Некоторые были закрыты, на двух Стас заметил белые бумажные полоски с синими печатями. Зато следующая дверь открылась, в коридор выглянула женщина лет тридцати. Довольно высокая, со светлыми прямыми волосами до подбородка длиной, в серой юбке до колен и блузке с коротким рукавом. Женщина держала в руках полотенце, да так и застыла на пороге, глядя на Стаса точно с таким же, как недавно у Жени, выражением на лице – без испуга, но настороженно, точно тоже ждала чего-то. Понятно, чего, появление людей в форме с малиновыми петлицами обычно ничего хорошего не сулило. Но с оговорочкой – ничего хорошего для тех, за кем водились мелкие и не очень грешки, остальным при встрече с людьми из «органов» абсолютно ничего не угрожало.

Женщина проводила обоих взглядом, звонко крикнула вслед:

– Вы к кому, товарищ лейтенант? По службе или в гости?

– Иди, Катерина, не твоего ума дело, – вместо «Алехина» ответил Лаврушин, и Стас услышал за спиной хлопок и лязг задвижки. Обернулся, но Катерина никуда не делась, так и выглядывала из-за створки, а из двери напротив показалась пожилая полная женщина, но тут же спряталась обратно.

Пошли дальше по скрипящему полу к торцевой с огромным окном в стене, остановились у последней двери, Лаврушин полез в карман пиджака и загремел там ключами, бормоча что-то себе под нос. Стас не прислушивался, он прошел немного вперед, посмотреть, что там за поворотом. Дальше коридор делал изгиб, уходил недалеко, шагов на пять и заканчивался дверью с привинченным к косяку металлическим ромбиком, на котором была выдавлена цифра «7». Отдельная квартира. Судя по всему, кто-то заслуженный живет, уж всяко поважнее, посолиднее обитателей коммуналки и его родственников в том числе. Это уже после войны дед заработал собственными мозгами и здоровьем роскошное жилье в новом по тем временам доме, когда вместе с группой засекреченных специалистов ядерный щит страны создавал. Впрочем, там всем «досталось» по заслугам – и награды, и премии, и жилье в центре Москвы. Дед еще рассказывал, как сам лично квартиру выбирал, полвысотки обошел, пока вид из окна полностью устроил. В какую квартиру пальцем ткнул, на ту и ордер получил, и жену привез с малолетним сыном, отцом Стаса. А внук…

Он вернулся, услышав стук каблуков по скрипящему паркету, решив, что это вернулась Женя, но нет: по коридору неторопливо шла другая женщина. В длинном черном пальто с меховым воротником, шляпке и ботинках на высоких каблуках она поравнялась со Стасом, осмотрел ас ног до головы, оценила, сделала выводы и отвернулась равнодушно. Прошла мимо, не замечая ни управдома, ни «лейтенанта» с видом, точно те были мебелью или кем-то вроде гипсовых купидонов, в изобилии украшавших стены и потолок этой части коридора. Безголовых, разумеется, – кто-то на славу постарался на этом поприще и преуспел изрядно. На вид женщине было под сорок, и когда та оказалась рядом, Стас заметил и нездоровую бледность на ее лице, и сведенные к переносице черные тонкие брови – гримасу то ли боли, то ли недовольства, а кисти рук покрывали мелкие царапины. Женщина перехватила взгляд

Стаса, спрятала руки в рукава пальто и прошла мимо, не ответив на приветствие Лаврушина, подошла к квартире номер семь, достала из сумочки ключи, открыла дверь и исчезла внутри. В коридоре остался запах тяжелых пряных духов, сладких до невозможности, навевавших тоску и сонливость.

– Актриса, – вздохнул управдом, – Золотова ее фамилия. Страдает сильно, – негромко поведал он, пробуя в замке очередной найденный в кармане ключ.

– Болеет? – уточнил Стас.

– Да нет вроде. Муж у нее на фронте, писем уже месяц нет, сына еще летом в Рыбинск увезли, когда детский сад эвакуировали. А театр немцы разбомбили, говорят, бомба пятьсот килограмм весила, или даже тысячу. Работы нет, семьи нет, уезжать она не хочет, да и мать у нее здесь недалеко живет… Все, прошу. – Замок наконец сдался, Лаврушин распахнул дверь, пропуская Стаса в комнату. – Располагайтесь, только мебели – сами видите.

Стас видел. Он вошел, снял фуражку и положил ее на пустую этажерку у дверей. Два окна, между ними втиснут стол, под ним две табуретки, еще один стул стоит в углу. Над ним висит черная тарелка репродуктора, у стены пустой книжный шкаф и кровать на высоких ножках со свернутым матрасом перевязанным бечевкой – хотели с собой увезти, да бросили почему-то. Напротив шкаф для одежды, тоже пустой, на выгоревших обоях темные пятна – от картин или фотографий, пахнет пылью и сыростью, хоть и проходит в нише под окном что-то вроде трубы отопления, но толку от нее нет. И вдобавок в левом углу обои от стены отошли, побелка покрыта ржавыми и сизыми пятнами, на полу валяются куски не выдержавшего напора воды лепного карниза.

– В сентябре трубу прорвало, – точно извиняясь, пояснил Лаврушин, – и родственников ваших залило, и соседку. Актрису, – он ткнул пальцем в сторону книжного шкафа. – У нее на кухне так лило, что на потолке только дранка осталась. Отремонтировали кое-как до холодов, а здесь не успели, все равно закрыта квартира.

И, видя, что Стас молчит, повторил напоследок:

– Располагайтесь, товарищ лейтенант. Кухня, ванная и уборная в той стороне коридора, я с семьей наверху живу, у меня и телефон имеется.

Лаврушин положил ключ от комнаты рядом с фуражкой и вышел, прикрыв за собой дверь. Стас постоял между шкафами, глядя то на свое отражение в стеклянной дверце, то на потолок с роскошной лепной розеткой и лампочкой под матерчатым плафоном, свисавшую из центра композиции. Скинул шинель, бросил ее на кровать, подошел к окну. Штор на окнах нет, между рамами паутина, пыль и дохлые мухи. Покрутил ручку настройки громкоговорителя, убавил звук, приглушив рванувшуюся из пыльной «тарелки» песню, обещавшую врагу скорый и ужасный конец в туманных полях под Москвой. И посмотрел в окно, за белые, крест-накрест пересекавшие стекло бумажные полоски. В подступавших сумерках видна стена приземистого барака, над ними крыши домов, мутный, почти неразличимый острый силуэт дальней «высотки», зато двор отсюда как на ладони. Замечательных колонн и балкона, правда, не видно, как и парадного входа, зато открывается прекрасный вид на облетевший перед зимой палисадник. И заботливо подстриженные кусты, и перекопанная клумба, и вековая липа с раздвоенным стволом – одна половина того и гляди рухнет наземь. И лавку под этой самой липой, основательную лавку, мощную, кованую, сработанную на века и появившуюся здесь по прихоти богатея Сушкина.

– Передаем вечернюю сводку за десятое октября, – проговорил диктор.

Стас сел на подоконник, не сводя со скамейки глаз. Видел он ее уже, видел раньше, давно, в своей прошлой жизни, не раз видел, и не два, и картинка всегда была одинаковой. На выцветшей, мутной желто-белой фотографии с волнистыми краями и датой, написанной на обороте фиолетовыми чернилами: август 1940 г.

– Положение на Западном направлении фронта ухудшилось. Немецко-фашистские войска бросили против наших частей большое количество танков, мотопехоты и на одном участке прорвали нашу оборону. Наши войска оказывают врагу героическое сопротивление, нанося ему тяжелые потери, но вынуждены были на этом участке отступить, – доносился из-за плеча четкий голос диктора.

За год до начала войны кто-то сфотографировал их на этой самой лавке под старой липой – и бабку Стаса, она сидела с краю, выпрямив спину и опираясь ладонями в колени, обтянутые белой юбкой, рядом нога на ногу развалился отец Жени. А вот и она сама, еще школьница, нижняя губа прикушена, смотрит куда-то вверх, мимо объектива, коса растрепана. И на месте сидит потому, что на плече лежит отцовская рука, здоровая, покалеченная спрятана под полой светлого пиджака. Тут же Золотова в пестром платье, веселая, улыбается во весь рот и обнимает круглолицего серьезного мальчишку лет пяти, тот с ужасом смотрит прямо на фотографа, не представляя, чего ждать в следующий момент, и по всему видно – готовится разреветься. За изогнутой спинкой лавки толпятся еще люди – мужчины, женщины, старики, дети, даже попович Мартынов, почти неотличимый от потрескавшегося липового ствола затесался в эту компанию, глядит на фотографа равнодушно, даже устало. Все они были здесь, все, кто жил в этом доме еще год назад, не было только одного человека из тех, что встретил здесь Стас. Вернее, одной.

– В течение десятого октября наши войска вели бои с противником на всем фронте, особенно ожесточенные на Вяземском и Брянском направлениях. После ожесточенных боев наши войска оставили город Орел. За десятое октября в воздушных боях под Москвой сбито двенадцать самолетов противника. Наши потери – три самолета. В Баренцевом море потоплен немецкий транспорт водоизмещением в семь тысяч тонн.

Диктор говорил четко, размеренно, без эмоций, и от этого почти неживого голоса поневоле становилось жутко. Да еще и темнота сгущалась. Стас отошел к двери и принялся шарить по стене в поисках выключателя. Нашел, и только собрался повернуть его, как в дверь нерешительно постучали. Стас замер на месте, прислушиваясь к звукам из коридора. Под дверь пробивается полоска света, видно, что в коридоре кто-то есть, и этот кто-то явно один. Стоит молча и ждет, потом стучит еще раз.

Стас открыл дверь и зажмурился – после темноты неяркий свет единственной на весь коридор лампочки бил прямо в глаза.

– Вы электричество включите, – заботливо посоветовали из коридора, – пока можно.

– А дальше что – нельзя? – поинтересовался Стас. И разглядел наконец собеседницу – за дверью стояла Катерина. В той же мешковатой юбке, явно на размер больше, чем требовалось, и в темной кофте, плечи закрывает большой серый платок, волосы собраны на затылке. Стоит, улыбается «лейтенанту», а сама вглядывается в темноту за его спиной, точно высматривает, нет ли в комнате еще кого-нибудь.

Вот ее-то и не было на том, казалось, прочно забытом снимке из семейного альбома. Память на лица у Стаса была потрясающая, раз поговорив с человеком, он бы запросто узнал его хоть через год, хоть через два, поэтому и опознал моментально всех «действующих лиц» со снимка. А черт знает, почему ее там не оказалось, может, на работе была или уехала куда-нибудь, к родственникам, например. Да какая разница, почему…

– Так затемнение же, – объяснила она, – чтобы бомбу прицельно не скинули. А у вас окна не завешены, арестовать могут. Лаврушин заложит, с него станется, – оглянувшись, шепотом предупредила Катерина, и спросила:

– Вы ведь с фронта приехали?

– Да, – сказал Стас, – с Западного, из-под Вязьмы.

– Как там? – точно тем же тоном, что и медсестра из санитарного поезда спросила Катерина. Стас уже приготовился ответить ей в том же духе, что и сутки назад, но ему и рта открыть не дали.

– Что ж мы в коридоре стоим, – Катерина отступила на шаг, качнула головой в сторону площадки:

– Может, у меня поговорим, товарищ лейтенант? Я картошку сварила, поужинаем.

И снова улыбнулась, пошла по коридору, оглядываясь, шла неслышно, точно парила над скрипучим полом, только чуть шуршали подошвы ее черных туфель. Стас закрыл свою дверь, поколебался мгновение, вспомнив и о брошенном планшете с ИЖ под картой, и о кобуре с ТТ. Нашарил ладонью на этажерке ключ, повернул в замке и пошел

следом за женщиной мимо дверей, из-за которых доносились голоса, смех и торжественная музыка из включенных радиоприемников.

Дальше приключилась заминка, Стасу просто-напросто показалось неудобным вот так запросто войти в чужой дом и нагло слопать нехитрый ужин. Но Катерину эти нюансы не беспокоили, по крайней мере, выглядело все именно так. Но что-то в ее поведении показалось Стасу странным, хотя что именно – он и сам толком объяснить не смог бы. Сел на предложенный стул у покрытого клетчатой скатертью стола, осмотрелся. Комната вовсе уж крохотная, одному тесно будет, розеток на потолке и иных порочных барских изысков не наблюдается, обстановка простая, даже скудная. Кровать, стул, табурет, стол у единственного, наглухо закрытого черным одеялом окна. На прибитой к стене за дверью вешалке висят плащ и темное пальто, на полу обувь, дальше стену подпирает комод на кривых мощных ножках, рядом с ним громоздится здоровенный, обитый дерматином деревянный чемодан. На стене над кроватью висит неизменная черная тарелка, из нее доносится еле слышная музыка. И все, нет ни фотографий, ни репродукций, ни даже часов, стены голые, точно в общежитии оказался, а не в комнате одинокой и довольно привлекательной женщины. Ни единой фарфоровой фигурки, ни вазочки, ни открытки завалящей – ничего подобного, сколько головой ни крути, не видно.

Катерина перехватила его взгляд, села напротив, сняла с большой металлической кастрюльки крышку, и в комнате одуряюще вкусно запахло вареной картошкой. Разложила по тарелкам, одну, полную, подвинула Стасу, вторую взяла себе.

– Ешьте, товарищ лейтенант…

– Илья, – назвался алехинским именем Стас, вспомнив о своем грозном удостоверении, дающим право проверять, задерживать и доставлять кого угодно в «соответствующие органы». – Меня Илья зовут. А вы Катя, я помню.

Та улыбнулась, оглядела свое жилье, точно сама его впервые видела, и сказала:

– Я сама тут недавно живу, две недели всего. Дом наш немцы разбомбили, подчистую, одни стены остались. Я в это время на рынке была, тревогу в метро пересидела, домой после прибежала – а там уж оцепление стоит, убитых выносят. Потом сюда переселили, я вещи, какие нашла, привезла. А предприятие наше уехало в эвакуацию на Урал, но я осталась здесь.

– Почему? – прожевав, спросил Стас, – там же безопасно. И вообще это ненадолго, скоро все заводы обратно в Москву вернутся…

И прикусил язык, чтобы невзначай не выболтать лишнего. Ведь начни он сейчас будущее прорицать – за кого она его примет? Минимум – за городского сумасшедшего, а о максимуме и думать неохота. Выйдет вроде как по нужде, а сама наберет заветный номерок, и примчится к подъезду «черный воронок», из него выйдут люди в форме. И быстро доставят Куда Следует, а там по-быстрому разъяснят – пророк перед ними, чокнутый на всю голову или самозванец-лейтенант НКВД Алехин, погибший в перестрелке с немецко-фашистскими оккупантами.

Но Катерина на его слова внимания не обратила, улыбнулась грустно.

– Документы у меня пропали, в старом доме оставались. И паспорт, и билет профсоюзный, и продуктовые карточки. Справку мне сделали о временной прописке, а паспорт пока не готов, вот жду, каждый день в милицию хожу, уж всем там надоела.

Она забрала у Стаса пустую тарелку и вилку, поставила на застеленный старыми газетами комод. Села, сложив руки на стол, как примерная школьница на парту и спросила:

– Как там? На фронте? Мы сводки слушаем, но понято ведь, что и половины нам не скажут, а знать хочется. Расскажите.

Стас медлил, но вовсе не от желания помучить молодую женщину неизвестностью или набить себе цену. Сказать попросту было нечего, не рассказывать же ей, как шарахался по полю от вражеского истребителя, как прятался в окоп от танка, подбитого кем-то, но уж всяко не им самим. И упаси бог поведать о гибели Трофимова или того же Алехина, ждет-то она других новостей – героических, победных, обнадеживающих в конце концов. А в голове упорно крутилось одно: «в борьбе с превосходящими силами противника». Ну, да, именно с превосходящими, тут уж ни убавить, ни прибавить, отступает Красная Армия, по всем фронтам терпя поражение, и долго еще будет отступать, до декабря, а уж там… А вот об этом лучше всего промолчать, но деваться от Катиного взгляда некуда, смотрит так, что того и гляди дыру в стене взглядом прожжет.

– Спасибо, – первым делом сказал Стас, – спасибо за ужин. Было очень вкусно. А на фронте… В борьбе с превосходящими силами противника наши войска проявляют чудеса мужества и отваги. На всех фронтах без исключения. А что отступаем – так это, Катя, временно, для перегруппировки сил, если военной терминологией изъясняться. Но да бог с ней, с терминологией. Я… тут такое дело. В общем, я в Москве давно не был, так получилось, а тут командировка внезапно свалилась. Как тут обстановка, как жизнь, как вообще…

Обстановку знать не помешает, хотя бы для того чтобы прикинуть, где, хоть приблизительно, может отсиживаться Юдин, где в городе сейчас безопаснее всего. Понятное дело, что он будет искать самое тихий и пригодный угол, дабы отсидеться и переждать. Если только уже не сбежал обратно, но это крайний вариант, при одной мысли о котором можно спокойно пустить себе пулю из ИЖа в голову, ибо кончен бал…

Хозяйка комнаты опустила глаза и смотрела на стол, провела ладонью по скатерти, вздохнула. Не такого ответа она ждала, по всему видно, но приставать с расспросами не стала, поняв, что ничего другого ей не скажут. И заговорила сама:

– Живем помаленьку. В магазинах пусто, за всем очереди огромные, по два-три часа стоять приходится. На рынке свободно купить все можно, но цены – глазам больно. Карточки выдали на продукты, на табак, на мыло и муку. Заводы и конторы закрываются и уезжают, одни на Урал, другие за Волгу, людей все меньше. Детей еще летом увезли, школы не работают, в них госпитали теперь, раненых каждый день привозят. И бомбежки по пять раз на дню, только успевай прятаться… Бандитов много развелось, сегодня слышала, как прошлой ночью двоих зарезали…

– А разве комендантский час не объявлен?

Увидев выражение лица Кати, Стас понял, что вторично сболтнул лишнее. Женщина смотрела на него не с удивлением – с ужасом и изучающе одновременно, точно поняла уже, что «лейтенант» не тот, за кого себя выдает. А тот не знал, куда деваться, смотрел в стол, моментально припомнив, что осадное положение и комендантский час вкупе с ним объявят только во второй декаде октября. А пока впереди у Москвы развеселые денечки, анархия и хаос, как в семнадцатом, пойдут гулять по столице, пока им приказом Председателя Государственного Комитета обороны башку не скрутят…

– Нет, не объявили, – протянула Катя. – Милиция за порядком следит, но мало ее, не везде успевает. И еще говорят, что скоро метро взорвут и затопят…

– Вранье, – перебил ее Стас и сам умолк: музыка из черной «тарелки» над головой сменилась протяжным нарастающим, рвущим нервы воем. Жуткий звук повторился трижды, умолк, но тут же раздался вновь, на этот раз из-за окна, многократно усиленный, точно на деревьях были установлены огромные динамики.

– Граждане, воздушная тревога! – спокойно, точно возвещая перерыв на обед, заговорила «тарелка» ровным мужским голосом. – Воздушная тревога. Всем пройти в укрытие. Повторяю…

Стас еще не успел понять, что происходит, а Катерина вскочила со стула, бросилась к стене и щелчком повернула выключатель. В комнате стало темно и почему-то душно, из-под двери на паркет падала полоска света, но скоро пропала и она. Глаза еще не привыкли к темноте, Стас слышал только звон посуды и легкие шаги женщины, не считая монотонного голоса диктора из репродуктора и непрерывного воя сирен.

– Ну, вот, опять, – сказала Катя. – Десять часов, как всегда. Они, фрицы, педантичные, сволочи, каждый раз в одно и то же время налет начинают. Снова всю ночь не спать.

И зазвенела тарелками, уронила вилку, присела на корточки и принялась шарить в темноте по полу. Стас поднялся, шагнул к двери, вернулся обратно.

– Надо уходить, – проговорил он в темноту, – где здесь укрытие?.. Пойдемте скорее…

И услышал за воем сирен новый звук, точно швейная машинка строчит. В коридоре захлопали двери, послышались голоса, детский плач, скрип паркета и перекрывший все эти звуки голос Лаврушина – управдом громогласно призывал всех незамедлительно проследовать в подвал и оставаться там до окончания налета.

– Пойдемте, – повторил Стас, – бомбардировщики скоро будут здесь, надо спешить.

– Никуда я не пойду, – выдохнула в темноте Катерина и бросила вилку в пустую кастрюлю, – каждый день одно и то же. Надоело, плевать я на них хотела. Попадут – черт с ним, значит, судьба такая. Не пойду.

Она плюхнулась на стул, тот с грохотом проехал по полу, вой сирен стих, зато странное тарахтенье усилилось. «Зенитки», – догадался Стас, вспомнив не поддающееся подсчету количество установок ПВО, что встретились ему сегодня на пути от Белорусского вокзала до Якиманки. Неожиданно стихли и они, тишина сделалась вовсе уж тяжелой, и в ней Стас разобрал еле уловимый нарастающий гул и завывания – к городу приближались тяжелые самолеты.

В дверь грохнули с такой силой, что на голову посыпалась побелка, Стас очнулся, но так и продолжал стоять посреди комнаты. Он уже различал в темноте и Катю, она сидела, обхватив руками голову, опираясь локтями на стол, и черный, чернее ночи закрытый проем окна, и «тарелку», призывавшую всех спасать свои жизни.

– Кузьмина! – рявкнул за дверью Лаврушин. – Бегом в подвал! Кому сказано!

И убедительно, от души врезал по двери еще разок, побежал дальше. Катя повернула голову и нехотя поднялась с места, остановилась напротив Стаса.

– Не отстанет, – вздохнула она. – Пойдемте, а то хуже будет.

Она без спешки накинула пальто, приподнявшись на носки, взяла что-то с полки над вешалкой и открыла дверь, пропуская Стаса вперед. Тот вышел в темный коридор, повернул голову на стук – Лаврушин бил кулаком в его дверь и повторял слова диктора, перемежая их убедительными просьбами от себя лично.

– Я здесь! – крикнул Стас. – Я иду! Мы идем!

Подумал, не прихватить ли с собой что-либо ценное, решил, что шинель ему, несомненно, пригодится, ибо на улице холод почти что зимний, а насколько затянутся посиделки один немецкий черт ведает, и решил вернуться.

– Подождите, – почему-то шепотом сказал он и бросился к своей двери, ворвался в комнату, подхватил с кровати шинель и собрался уже вылететь прочь, но замешкался. В окно он видел, как на черном небе мелькали подобные зарницам вспышки, они расширялись и приближались совершенно беззвучно, в той стороне что-то ухнуло негромко и жутко, над крышами бараков и домов за ними появилась и мгновенно пропала мощная вспышка. Вновь затарахтели зенитки, но отдаленный треск пропал в грохоте и криках – это Лаврушин стучал в дверь квартиры Золотовой.

– Лариса! Ты что, не слышишь? Тревога! Выходи сейчас же! – орал он, перекрывая гул подлетающих бомбардировщиков. Стас натянул шинель, выскочил в коридор и бросился к поджидавшей его Катерине, но успел хорошо расслышать перечень направлений, на выбор предложенный актрисой назойливому управдому.

– Дура! – рявкнул тот, затопал следом за Стасом, заскрипел плашками паркета. – Как есть дура, черт с тобой. А вы что встали? Быстро!

Он бесцеремонно подтолкнул Стаса в спину, схватил Катю за локоть, потащил на площадку и вниз по беломраморной лестнице к входной двери и направо, снова вниз к пахнущей картошкой и мышами дыре в стене. Стас врезался лбом в притолоку и почти что влетел в узкое тесное помещение. Осмотрелся, когда перед глазами иссяк фейерверк, – низкий потолок, под ним крохотные наглухо заколоченные досками окна, лавки в три ряда забиты людьми – все сидят, глядя в пол, и прижимают к себе небольшие узелки, кто-то делает вид, что спит, привалившись спиной к кирпичной стене. Катя села на край лавки, подвинулась, приглашая Стаса сесть рядом, но он не торопился, прислушивался к звукам снаружи и даже отошел к двери, из-за которой доносился гул зениток. Все ближе, ближе, как нараставшая волна, затем раздались мощные глухие удары. Все, кто был в подвале, сразу поняли, что это бомбы и как-то напряглись. Снова яростно застучали зенитки, и следом – оглушительный удар, стены и пол встряхнулись, просыпалась штукатурка, закачались потолочные лампочки, почти все зачем-то отхлынули от стен, охнули взрослые, заплакали дети. Рвануло где-то рядом. Стас не выдержал, вылетел из подвала, не обращая внимания на Катин вскрик, едва не сбил с ног женщину с керосинкой в руках. Лицо женщины показалось ему знакомым, присмотревшись, Стас понял, что она похожа на Женю – тот же овал лица, тот же небольшой нос и скулы. А женщина, недоуменно посмотрев на «лейтенанта» крикнула, подняв керосинку на вытянутой руке:

– На дежурство! Кто на дежурство? Зажигалки тушить? Быстрее!

– Я, – немедленно вызывался Стас. – Куда идти?

Женщина вытащила из кармана пальто красную повязку с белой надписью «дежурный», подала Стасу, но сказать ничего не успела.

– Я покажу, – перебила ее Катерина. – Идите за мной.

И первой выбежала из подвала. Стас ринулся следом, и едва не столкнулся с Мартыновым. Тот материализовался из полумрака – вылитый Кощей, даже страшнее – согнутый, с голой черепушкой. Поманил за собой и затопал сапогами по мрамору, поднимаясь на удивление споро, даже обогнал Катерину, Стас едва поспевал за ними. Проскочил мимо закрытой на навесной замок небольшой деревянной дверки, незамеченной ранее, когда, подгоняемые Лаврушиным, бежали в подвал. «Вот оно, кощеево логово», – Стас глянул на дверку и побежал дальше, позади грохотал управдом, отдавая на бегу последние распоряжения оставшейся в укрытии супруге. Проскочили площадку второго этажа, побежали выше, гул над головой усилился, а лестница стала уже, ступеньки выше. Втроем, следом друг за другом, выскочили на площадку между вторым и третьим этажом, и Стас невольно притормозил, слегка обалдев от увиденного.

Потолок тут куполом выгибался над головой, на расписанной штукатурке вольготно раскинулись пухлые беззаботные купидоны, в стене открылась декорированная потрескавшимися пилястрами ниша с панорамным окном, почти целиком забитым досками, и в этой нише громоздился белый рояль. Огромный, величавый, с широким лебединым «крылом» поднятой над корпусом крышки, с золотыми вензелями, но безжалостно потрепанный временем и людьми. Однако даже поцарапанный, с отбитыми краями, заваленный газетами и прочим хламом, с дощечкой, подложенной взамен утраченного колесика правой ножки, он выглядел торжественно и монументально. И все это великолепие освещала свисавшая с потолка синяя лампа на кривом белом шнуре.

– Быстрее! – бледно-синий в свете лампочки подоспевший Лаврушин дернул Стаса за рукав шинели и потащил за собой еще выше, по вовсе уж узкой лестнице, круто уходящей вверх, да вдобавок заставленной бочками с водой и ящиками с песком. Мартынова и Катерины уже и след простыл, но, судя по грохоту над головой, те были уже на крыше. И не только они – Стас выбрался из чердачного окна, запахнул шинель, прячась от ледяного, почти зимнего ветра и увидел Женю. Она стояла у трубы и спокойно, даже отстраненно смотрела в небо, держа в руках большой, по виду нетяжелый мешок. Заметила Стаса и отца, осторожно ступая по гудящей жести, направилась к ним, на ходу доставая что-то из мешка.

– Возьмите, – в руках у Стаса оказались брезентовые рукавицы и длинные, в полметра щипцы, а оказавшаяся рядом Катерина проинструктировала новичка:

– При подлете самолетов заработают зенитки, и из-за осколков снарядов надо сидеть и наблюдать из чердачного окна. А при падении зажигалки надо тут же ее хватать щипцами и бросать в бочки с водой или ящики с песком. Вон туда. – Она показала на стоявшие поблизости емкости.

– Слушаюсь. – Стас натянул гигантские рукавицы, поудобнее перехватил самого зверского вида щипцы, отдаленно напоминавшие стоматологические и приготовился ждать, смотрел по сторонам. Ни единого огонька внизу, ни малейшей искорки, ни намека на то, что внизу раскинулся огромный город. Столицы страны точно не было на свете, провалилась, как и было предсказано, в подземное море, ушла в соленую воду. Но нет, это только наваждение, морок. Стасу казалось, что он чувствует, слышит дыхание города, точно загнанного зверя, затаившегося в укрытии и копящего силы для решающего рывка.

Глава 3

Катерина ждала неподалеку, смотрела вверх и по сторонам, потом нарисовался Мартынов, стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глухо покашливал в кулак. Задрал голову к черному, без единой звездочки небу и замер так, даже, как показалось Стасу, дышать перестал. Стас сделал вид, что оступился, повернул голову и перехватил взгляд поповского сынка. Тот как-то чересчур поспешно отвернулся, подошел к краю крыши, опасливо глянул вниз и загрохотал по железу, возвращаясь обратно, разглядывая «лейтенанта» уж вовсе не стесняясь, почти в открытую. И, насколько можно было судить в темноте, любопытства в мартыновском взгляде не было – насторожен дворник, даже, можно сказать, взволнован, судя по его виду. Но молчит, с расспросами не лезет, что, надо сказать, нервирует основательно, ибо, как гласит народная мудрость, бойся не ту собаку, которая лает, а ту, которая молчит…

«Чего тебе?» – вопрос уже был готов сорваться у Стаса с языка, но Мартынов башку опустил, поднял костлявые плечи под телогрейкой и утопал на гребень крыши, пропал за чернеющей на фоне неба трубой дымохода. Катерина подошла поближе, стала рядом и помалкивала, угрожающе щелкая щипцами. И тоже поглядывала на «лейтенанта», но украдкой, снизу вверх и тут же отводила взгляд, отворачивалась к черному небу.

Еще зарница, еще одна, грохот разрывов, тарахтенье зениток уже совсем близко, по небу шарят зеленоватые лучи прожекторов, в один попал аэростат, исчез, луч скользнул дальше. Они расширялись кверху, перекрещивались, их верхушки пропадали в тучах, лучи расходились медленно, словно нехотя и снова летели навстречу друг другу, захватив в перекрестье цель. Точно в центре показался силуэт самолета, он рвался в темноту, но лучи держали его на прицеле, скользили вместе с ним, не отпускали. Жуткий грохот раздался, казалось, над самой головой, на крышу посыпалось что-то тяжелое, гулко загремело по железу. Катерина бросилась туда, пропала в темноте, Стас шагнул, было, следом, но дорогу ему преградила Женя.

– Вниз! – крикнула она, толкнула зазевавшегося Стаса в плечо к чердачному окну. По крыше катились гильзы от работавшей на крыше соседнего дома зенитки, вниз летели осколки, один просвистел едва ли не перед носом, но Стас уже нырнул следом за Женей в узкий круглый лаз. Сидеть пришлось пригнувшись, макушка касалась перекрытия, Женя притихла рядом, обхватила руками обтянутые клетчатой юбкой колени и смотрела в окно.

– Боишься? – спросил Стас, но Женя помотала головой.

– Пусть сами нас боятся, – заявила она, не отрываясь глядя на темное небо. Лучи прожекторов снова скользили по нему, но далеко, где-то в районе Таганки, с земли тянулись вверх пунктирные линии белых огней – там работали зенитки.

– Почему ты не уехала? – не отставал Стас. – В Москве опасно оставаться, ведь если город сдадут…

А сам лукавил безбожно, зная, что если это и произойдет когда, то точно не сейчас, а лет этак через семьдесят. Хотя чего там сдавать, Москва в оккупации, вернее, под новой ордой как-то незаметно оказалась, и теперь исправно платит дань своим бывшим южным и восточным провинциям.

– Еще чего! – воинственно отозвалась Женя. – Не собираюсь я никуда бежать. Я Володьку жду. Он вернется, и мы поженимся, как только фрицев разобьют. Мне нельзя уезжать.

– А кто это? – спросил Стас.

– Федоров Владимир, мой жених, – ответ был предсказуем. – Он курсант военного училища, у них летом был ускоренный выпуск. Володьке звание лейтенанта присвоили и на фронт командиром отправили.

– Что за училище?

– Подольское, – ответила она, – только писем давно нет, уже две недели. Я еще немного подожду и сама искать его поеду.

Подольское. Ускоренный выпуск. Сколько их уцелело – двадцать человек, пятнадцать, десять или и того меньше? Сейчас не вспомнить, как ни старайся, и лучше промолчать даже о том, что ему известно наверняка. Сама все узнает, когда время придет, и дай бог, чтобы Федоров Володька вышел живым из октябрьской мясорубки сорок первого года.

– Тебя не пустят, – уверенно сказал Стас, – маленькая еще. Тебе сколько лет?

– Семнадцать, – буркнула Женя и вытянула шею, всматриваясь в темные тучи, – я в военкомате навру, что паспорт потеряла, и год прибавлю. Мне поверят.

«Дождь» из гильз и осколков ослаб, самолет вырвался из перекрестья прожекторов и пропал в темноте. Женя выдохнула с досадой и первой выбралась на крышу, погрозила кулачком в огромной варежке подсвеченному зелеными и белыми огнями небу.

– Погоди, все равно тебя достанем! – крикнула она и в запале наступила Стасу на ногу.

– Извините. – Она обернулась, с размаху заехала «лейтенанту» косой по носу, и оба расхохотались. Загремела жесть, из-за выступа на крыше показался Лаврушин – тоже отсиживался где-то, а теперь обходил территорию. Грозно посмотрел на Стаса, на дочь, задрал голову. Снова затарахтели зенитки, но уже в отдалении, послышался нарастающий гул приближающегося бомбардировщика, затем свист падающих бомб и взрывы, взрывы… Гул, свист и грохот все ближе и ближе, тяжелый самолет тенью пролетел над головой, и стало светло, точно во всех домах по соседству сдернули светомаскировку, а на улице включились фонари. Что-то тяжело и гулко рухнуло на крышу, загремело, перекатываясь, по жести, за спинами управдома и отиравшегося поблизости Мартынова рассыпался ворох белоснежных искр. Первое впечатление – крутится и гремит по железу невесть откуда взявшаяся «шутиха», искры летят от нее с треском, и чувствуется в холодном воздухе тяжелый душок горячего металла. «Зажигалка?» Раньше Стас только слышал об этих любимыми немецкими летчиками снарядах, от которых легко и быстро занимались и дотла выгорали старые дома, а теперь вот и повидать довелось…

Лаврушин оттолкнул Мартынова, придержал за плечо рванувшуюся к снаряду дочь, и Катерина успела первой. Подлетела, подцепила щипцами, ухватила с полметра длиной узкий дымящийся снаряд, перехватила щипцы обеими руками поудобнее, развернулась к бочке с водой. И, не удержав равновесия на скате крыши, покачнулась, уронила «зажигалку» себе под ноги. Искры прочертили в воздухе красивую огненную дугу, поднялся столб огня, за ним пропала Катерина, Стас только услышал ее не то изумленный, не то испуганный вскрик. Ринулся к ней со всех ног и сам едва не упал, оступился, зацепившись носком сапога за металлический выступ. Зато «зажигалка» была уже близко, она не крутилась, а преспокойно горела ровным белым огнем, потом в нем появились рыжие язычки, и Стас увидел, что это на Катерине горит одежда. Потянулся щипцами к «зажигалке», они чиркнули по металлическому оперению, снаряд увернулся, Стас вытянулся, пытаясь зацепить увертливую «шутиху» и отшатнулся. В лицо ударил поток ледяной воды, от нее перехватило дыхание, стало жарко. И темно, точно на голову мешок накинули. «Зажигалка» с шипением подыхала под ногами, а Катя то ли смеялась, то ли плакала в потемках, Женя застыла с пустым ведром в руках и не сводила с женщины взгляд.

Молчаливый, по обыкновению, Мартынов хорошим пинком отправил обгоревшую металлическую болванку вниз, сбежал на полусогнутых к ограждению крыши и уставился в темноту. Лаврушин ругнулся вполголоса, подошел, оглядел Катерину с ног до головы.

– Цела? Ожогов нет? Глупая ты баба, Кузьмина, кто ж так делает… – завел он нудным голосом, точно инструктаж по технике безопасности проводил. Впрочем, Катерина на него не смотрела, да и, как показалось Стасу, особенно не слушала, а оглядывала свою основательно обгоревшую до колен юбку. Да еще и мокрую вдобавок, хоть выжимай – ей досталась большая часть воды из пожарного ведра, Женя окатила ее с ног до головы, Стасу досталось краем, но и этого хватило. Мокрые ледяные струйки ползли за ворот шинели, стекали на спину, от порывов ветра холод пробирал почти что зимний.

На Катерину было и вовсе уж жалко смотреть, она оторвала от подола юбки хороший клок сгоревшей ткани, покрутила в руках и зачем-то запихнула его в карман короткого пальто. Попыталась улыбнуться, но сведенные от холода губы не слушались, зубы стучали, Катерина прикусила нижнюю губу и принялась выкручивать подол юбки, отжимая воду. Стас снял шинель, накинул ее на плечи женщине, та запахнулась поплотнее и улыбнулась благодарно.

– Идите уж, не май месяц, еще простудитесь, – сжалился Лаврушин. – С тебя, Катерина, какой спрос, а вот товарищу лейтенанту болеть некогда…

И умолк на полуслове, в жутковато-зеленом мраке вокруг стало так тихо, словно кто-то все звуки ластиком стер, умолкли даже непрестанно тарахтевшие до этого зенитки. Секунда тишины, еще одна, третья, уже невыносимая, и тут грянула светомузыка: дальний разрыв, глухой удар, и сразу за ним мощный зеленый луч ударил, казалось, в лицо, поднялся рывком, и в нем, как муха в янтаре, залип бомбардировщик, Катерина и Женя, так и не расставшаяся с ведром, вскрикнули одновременно.

– «Хейнкель», – уверенно сказал Лаврушин, – вот сволочь! Его сбить невозможно, мертвых зон нет, не подступиться. Там одна пушка чего стоит, да еще вдобавок шесть пулеметов. Я в газете читал…

Он замолк на полуслове, глянул на Стаса, точно ожидая ответной реплики «лейтенанта», поддержки или, возможно, новой, не попавшей в газеты информации. А смотрел в точности, как Мартынов недавно – пристально, изучающе, тревожно и подозрительно. Или не подозрительно – ночью всякое может привидеться, но как-то уж лихо они за него взялись – сначала Мартынов пялился, теперь управдом туда же, а ведь сам документы проверял, сам дверь в комнату эвакуированных Савельевых открыл, сам ключ отдал… А теперь что – назад отыграть решил, неладное почуяв, а сказать – не знает, как, или боится? Хотя чего ему бояться, телефон-то в квартире у него имеется, и что Лаврушину стоит, домой вернувшись, короткий номерок набрать и товарищей с Лубянки пригласить, дабы те все странности разъяснили…

От одного лишь предположения стало не по себе, мелькнула даже мысль, что сматываться лучше всего немедленно, не ждать, пока закончится налет. Однако рассудок подсказал, что стремительное бегство навлечет на «добровольца» дополнительные подозрения, к тому же придется вернуться в квартиру, забрать оружие, а это лишние минуты, которых может не хватить.

«Спокойно, лейтенант». Стас кивнул с видом знатока, на Лаврушина больше не смотрел, стоял, не сводя глаз с пойманного в перекрестье лучей самолета, вернее, уже с двух. Вокруг тяжеленной махины, огрызавшейся огнем из всех бортовых орудий, вился истребитель, юркий, мелкий на фоне массивной туши, закручивал немыслимые пируэты, уходя от пуль, да еще и успевал пребольно жалить врага пулеметными очередями, но только урон этот был для «Хейнкеля» что слону дробина. Вражеский бомбардировщик маневрировал, отстреливался, пытался вырваться из прожекторных лучей и оторваться от истребителя.

– Это «Миг», – прошептал Лаврушин, – по радио говорили, что это новая разработка, только перед войной испытания закончились…

И поперхнулся, закашлялся, косо глянул на Стаса. Рядом взвизгнула Женя, зажала ладонями рот, у нее с руки слетела варежка, но девушка этого даже не заметила. Катерина стояла неподвижно, не сводя глаз с неба, куталась в шинель от порывов ледяного ветра. А бомбардировщик бился в перекрестье уже трех лучей, из-под крыла «Мига» повалил дым, самолет клюнул носом, нырнул вниз, прошел под брюхом «Хейнкеля» и пропал из виду.

– Сбили? – охнула Катерина, – да что ж такое…

Бомбардировщик дернулся вбок, но там уже был наготове четвертый зеленый луч, подхватил его, высвечивая полностью, от кабины до хвостового оперения, замерцал пунктир летящих с земли белых линий. Но «Хейнкель» крутанулся, уходя от обстрела, повернулся плашмя, пытаясь вырваться из зеленых «объятий», и лоб в лоб столкнулся с вынырнувшим из темноты горящим истребителем. «Миг» разлетелся на обломки, бомбардировщик загорелся, как сосновая щепка, оба самолета рухнули вниз, а в перекрестье лучей прожекторов остался парашютный купол и крохотная фигурка под ним. Она медленно скользила к земле, луч держал ее, не отпуская, пока парашют не скрылся за домами, Женя завизжала от восторга, с грохотом уронила пустое ведро и захлопала в ладоши, Лаврушин выдохнул, отвернулся, и, как заметил Стас, украдкой перекрестился на высившиеся поблизости купола без крестов. Откуда-то совершенно бесшумно появился Мартынов, с подобием улыбки на жуткой роже следил за парашютистом и, когда тот исчез из виду, принялся хозяйственно подбирать разбросанный по крыше инвентарь – ведро, брезентовые варежки и щипцы, не забывая при всем при этом исподлобья поглядывать на «лейтенанта». Стас демонстративно осмотрел поповича с ног до головы, поправил фуражку, невзначай коснувшись малинового (надо думать, хорошо различимого и в темноте) околыша, и Мартынов мигом сник. Стас повернулся к счастливому Лаврушину, и только собрался спросить, что дальше, как снова завыли сирены.

– Отбой, – скомандовал управдом, – уходим.

И тут же погасли прожекторы, черное небо упало на переживший очередной налет город, укрыло, закутало непроглядной пеленой. Стас выдохнул беззвучно – бегство пока отменяется, до него явно никому нет дела, Лаврушин уже командует этажом ниже, Мартынова не слышно и не видно, или это только для отвода глаз?

Стас быстро шел следом за Катериной, та подобрала слишком длинные для нее полы шинели и аккуратно ступала по стертым ступеням. Миновали синеватый, точно утопленник, великолепный рояль, Катерина сбавила шаг, обернулась и снова попыталась что-то сказать, но вместо слов отчетливо лязгнула зубами.

– Холодно, – разобрал Стас, и сам передернулся невольно: действительно, мороз такой, что даже здесь, под крышей от дыхания поднимается еле заметный пар, а на стеклах появилась изморозь. За окном явно минусовая температура, но в горячке тревоги, и потом, когда следил за воздушным боем, Стас этого не чувствовал, зато сейчас ощутил сполна. И подумалось вдруг некстати о судьбе и нынешнем местоположении «кровника»: «А эстет Юдин в подвале с мышами эту ночку коротает, или поуютнее уголок себе под временное убежище приспособил? Где же эта сволочь отсиживается, если он еще в Москве, конечно?»

Они уже оказались на втором этаже, навстречу по коридору шли возвращавшиеся из укрытия люди, хлопали двери, слышались голоса и детский плач. Катерина почти бежала через толпу, на ходу нашла ключ и у двери своей комнаты долго не возилась – толкнула створку, обернулась и сказала, уже отчетливо, без дрожи в голосе:

– Зайдите. – Катерина посторонилась, пропуская Стаса вперед, вошла следом и захлопнула дверь, Стас услышал, как в замке, поворачиваясь, лязгнул ключ.

Темнота в комнате была вовсе уж непроглядной, точно в колодце или старом подземелье, глубоком и давно позабытом мышами и расхитителями гробниц. Катерина проскользнула мимо, на ходу отодвинула стул и оказалась где-то у окна, и там немедленно загорелся огонек крохотной свечки, походившей, скорее, на ориентир, на указатель направления, но и только. Света от нее было как от далекой звезды в зените северного полушария. Но Катерина двигалась уверенно, на мебель и стены не натыкалась, словно отлично видела в темноте или успела досконально изучить планировку и расположение предметов в комнатенке. Хотя какая тут мебель, одно название, да и поселилась тут Катерина, по ее же словам, недавно, два месяца всего и прошло…

Негромкий стук сменился тихим тонким звоном, хлопнула дверца одного из шкафов – Стас не заметил, какого именно. Зато по следующему звуку отлично понял, что его ждет дальше, и не ошибся – Катерина подошла к нему, по-прежнему в шинели, накинутой поверх пальто и сгоревшей до колен юбки.

– Держите. – Стас поднял руку ладонью вверх, на нее опустилась до краев полная стопка. Он принюхался к содержимому – водка, разумеется.

– Чтобы не заболеть, – сказала Катя, – ну, ваше здоровье, товарищ лейтенант.

Поднесла свою рюмку к его, посудины «поцеловались» с тихим звоном, раздался еле слышный плеск. Катерина осушила свою емкость в два глотка, скривилась и прижала запястье к губам. Стас обошелся одним и выдохнул, проглотив свою порцию «огненной воды».

– Крепка… советская власть, – вырвалось у него старое дедово присловье. Водка, действительно, была крепка, не меньше, а то и чуть выше эталонных сорока градусов, не обжигала глотку, а согревала моментально, не падала в желудок колючей ледышкой, а растекалась, обволакивала все внутри, подогревала кровь, успокаивала нервы. Стас прислушался к звукам за дверью – вроде тихо, жильцы угомонились, сирен не слыхать, как и Лаврушина. Умаялся, поди, управдом, укатали его скачки по крыше, хотя по телефону позвонить – дело минутное и приложения физических усилий не требующее…

– Это с рынка, – почему-то шепотом проговорила Катя, – я недавно втридорога у спекулянтов купила, в магазинах не найдешь теперь. Только закусить… вот, больше нечем…

Она нашла доску, быстро порезала на ней черный хлеб, нашарила на полке солонку, поставила рядом со свечкой. Стас шагнул «на огонек», налетел в темноте на стул, опрокинул его, врезался коленом в ножку стола, едва не свалив угощение на пол – как тот слон в посудной лавке, со стороны, наверное, было очень похоже. Зато глаза уже малость привыкли к полумраку, Стас различал контуры мебели по стенам комнаты и ее хозяйку с бутылкой светлого стекла в руке. Катерина забрала у Стаса рюмку, поставила рядом со своей, аккуратно разлила водку и, дождавшись, когда Стас дожует посыпанный солью хлеб, подала ему полную емкость.

– Не пьянства ради, – произнесла она тост уже оттаявшим, повеселевшим голосом.

– Здоровья для, – подхватил Стас, их рюмки сошлись со звоном, а содержимое проскочило в горло моментально, точно вода это была, а не фильтрованный, очищенный отменного качества спирт. И в голову не бил, не валил с ног. От выпитого стало тепло, даже душно, Стас расстегнул тугой крючок на вороте гимнастерки, осмотрелся, ища, куда бы присесть. Но единственным стулом завладела Катерина, села, положив ногу на ногу и, не обращая на Стаса внимания, потянулась к скромно стоявшей бутылке. Табурет оказался задвинутым где-то глубоко под столом, лезть за ним было крайне затруднительно, и Стас присел на краешек кровати. Тонко звякнуло стекло о стекло, водка полилась по рюмкам, Катя подняла одну и, крепко держа двумя пальцами за горлышко, поднесла Стасу.

– Хватит, – вяло отмахнулся он.

– Надо, – серьезно сказала Катя, – третья, как положено по русскому обычаю. Грех отказываться.

Стас взял предложенное и только сейчас сообразил, что не заметил, в какой именно момент Катерина успела расстаться с шинелью и собственным пальто, сидела в темноте напротив в тонкой блузке и юбке с подолом фасона «собаки рвали». Ткань уже немного подсохла, от нее пахло гарью, но Катерину это нисколько не смущало. Рюмку свою она осушила лихо, стукнула донышком о стол, оперлась на него локтем и повернулась к Стасу.

– Еще? – он тоже научился видеть в темноте, различал теперь и разрумянившееся от выпитого лицо женщины, и кивок ее головы в сторону полупустой бутылки с водкой, и высоко открытые ноги под лохмотьями. Юбка выглядела так, точно в лапах опытного дизайнера побывала, а не пострадала от немецкой «зажигалки». Катерина перехватила взгляд Стаса, опустила голову и заявила после пристального изучения не подлежащей восстановлению юбки:

– Плевать. Зато не жарко, летом буду носить. Или обрежу. Вот так.

Встала напротив, и, медленно перебирая пальцами, потянула ткань вверх,

Юбка укорачивалась на глазах, Стас залпом выпил свое и привалился к стене, осознавая, что уже никакая сила его с места не сдвинет, пусть хоть все самолеты Вермахта ринутся сейчас на Москву; как Золотова давеча, пошлет того же Лаврушина куда подальше. Он поставил рюмку на стол, поднял руки и обнял Катю спокойно и непринужденно, точно его телом управлял кто-то посторонний, прижал к себе, ладонью вмиг разделавшись с застежкой на поясе юбки. Катя не шевельнулась, только тихо вздохнула, и потом, когда Стас осторожно опускал ее на кровать, не сопротивлялась ничуть. Пуговицы на блузке расстегивались беззвучно. Катя закрыла глаза, под светлой блузкой, выделявшейся неясным пятном в полумраке с обивкой дивана, ничего лишнего не оказалось.

Старая кровать оказалась чертовски прочной, сработанной на века, нисколечко не скрипела, и они не сдерживались в яростном колыхании. И в едва разбавленной дрожащим огоньком тьме Стас ощутил жутковатое, пугающее чувство – прошлое и будущее неважны, они ничего не значат по сравнению с тем, что есть, что происходит сейчас, что идет война, что смерть близко, так близко, как никогда раньше. Что, возможно, в эту вот секунду с аэродрома поднялся очередной новехонький, заправленный под завязку, со смертоносной начинкой в брюхе «Хейнкель», и он уже на подходе к городу, рыщет в поисках цели, сужает круги, готовится разметать в прах и этот самый дом, и людей в нем, и все, что есть живого поблизости…

И уже много позже, когда кровать навидалась всякого, наваждение схлынуло, уступив место некоторой усталости, настал момент, когда пришлось вынырнуть из забытья в непроглядную душную тишину, но они долго еще лежали, на смятых простынях, прижавшись друг другу. Стас, рассеянно-нежно поглаживая прижавшуюся к нему задремавшую Катю, прислушивался к треску догоравшей свечи и звукам из коридора. Тихо все, точно вымерла усадьба Сушкиных, и бродят по коридорам только тени ее прежних хозяев да вздыхают тяжко при виде безобразий, что учинили с их родовым гнездом неблагодарные потомки. Впрочем, потомок тут всего один, да и тот седьмая вода на киселе, поповский сынок, что давеча ел взглядом «товарища лейтенанта».

Скрипнули за дверью половицы раз-другой, и вновь тишина, точно мышь по коридору проскочила, хвостиком махнула и в норку забилась. Катя вскинулась от дремы и отбросила с лица волосы.

– Это что? – она осторожно провела пальцем по синему «рисунку» на левой груди Стаса. – Буквы, кажется, латынь. И это, – палец скользил по наколке под ними, – на патрон похоже.

– Откуда ты знаешь, что это патрон? – не двигаясь, спросил Стас.

– Я на стрелковых курсах для женщин три месяца занималась, – заявила Катя, – перед самой войной закончила, в мае. Из винтовки стреляла, из пулемета, из пистолета. Но таких патронов не видела.

«Неудивительно» – Стас продолжал обнимать Катю и смотрел на стол, на беспорядок на нем, опрокинутую рюмку и опасно зависшую над краем бутылку, где на дне еще оставалось немного водки, как раз на один хороший глоток. Или на два, если не торопиться. Татуировку он сделал перед дембелем, чисто из соображений обозначить свою причастность к и тогда ограниченной, а сейчас уж и вовсе вымирающей касте отслуживших в вооруженных силах. Два года отслуживших, между прочим, а не чахлый, непонятный год, когда боец автомат только издалека видит да один раз в руках подержит во время присяги – незаряженный. Наколол он себе тогда группу крови, первую положительную, дабы, оказавшись в бессознательном состоянии в реанимации, врачей в недоумение не вводить и времени драгоценного не терять. А под «маркировкой» помещался патрон от «Калашникова», который сейчас если и существует, то лишь в воображении и чертежах гениального конструктора самого распространенного в мире будущего стрелкового оружия.

– А это? – Катя склонила голову на бок и водила пальцем по синим буквам: Rh, +.

– Да так, по молодости, по глупости, – попытался отшутиться Стас, но Катерина оставалась серьезной, смотрела без улыбки, и Стас поневоле почувствовал себя точно на допросе в нехорошем здании на Лубянке. Свечка догорела, наконец погасла с треском, Катя тихо дышала рядом и все еще ждала ответа. Странные вопросы она задает,

что уже само по себе не то чтобы неправильно – непонятно. Где традиционная порция женских глупостей, где исповедь, что вообще-то она, Катя, не такая, но и не железная, что одной ей тоскливо, а теперь еще и страшно, что все подходящие мужики на фронте, а остались только Мартыновы да лаврушины, а что поприличнее, так те давно разобраны. Ни утешения не ждет, ни слов понимания ее тяжелой доли. Про патроны ей вместо этого расскажи…

– Ну так что? – тормошила его Катя, – что это значит? Интересно же, – вовсе уж умоляюще протянула она.

Вот, это уже ближе, и, главное, объяснимо – ею движет женское любопытство, неистребимое, нормальное, естественное и жадное.

– Это с армии осталось, – сказал Стас, – когда срочную служил. Так все делали, по традиции – группа крови и патрон от автомата. Это ж не орел двуглавый во всю спину…

– В армии? – В голосе Кати он слышал неподдельное удивление, лица женщины Стас не видел, но по тону был готов поклясться, что только что ее своим признанием сразил. И не успел ничего пояснить, как та со скоростью ППШ выдала новую партию вопросов.

– Ты служил раньше? Где, когда, в каком звании? В какой части… – выпалила Катерина залпом и, устав, примолкла рядом.

– В РВСН, – Стас прикусил язык, но было слишком поздно.

– Где? – выдохнула та, – что это значит? Я ни разу не слышала этого названия… Погоди, ты что – уголовник, раз наколки у всех? Ты сидел?

– Да нет же, – разозлился Стас, – вернее, да, но потом, позже.

Он понял уже, что сболтнул лишнего, запутался в «показаниях», и Катерина сейчас легко и непринужденно дожмет его, как заправский следователь.

– Что за РВСН? – повторила та, – я не понимаю. Или ты врешь мне, или…

– Да не вру я. – Стас оттолкнул бы ее, да некуда было, слишком узкая кровать, одному тесно, однако они тут вдвоем превосходно до сих пор помещались, на мелкие неудобства внимания не обращая. А Катерина, уловив его изменившееся настроение, сникла, прижалась теснее, обхватила обеими руками и прошептала на ухо:

– Ну и ладно. Не хочешь – не говори, не больно-то мне и охота всякие глупости слушать.

– Ракетные войска стратегического назначения – это не глупости, а отдельная группировка стратегических ядерных сил страны…

Стало тихо так, что комар пролети – шума от него будет, как от горящего «Хейнкеля». Катерина приподнялась на подушке, опираясь на нее локтем, и застыла так, не потрудившись натянуть на себя одеяло, Стас смотрел в потолок, раздираемый желанием немедля бежать куда подальше или провалиться в недра, что глубже московского метро. Бежать однако было неловко, построенная на века усадьба Сушкиных на земле стояла твердо, так что оставалось лежать и мысленно клясть себя последними словами.

– Ракетные, – врастяжку повторила Катя, – нет таких. Ты все врешь, выдумываешь на ходу.

– Есть, – произнес Стас, чувствуя, как своими руками поджигает последний мост, – они есть. У нас. А здесь пока нет, но будут. Лет через десять точно.

А сам все старался припомнить учебку, где бессовестно спал на занятиях, вместо того, чтобы слушать товарищей офицеров, пытавших внушить личному составу гордость от причастности к самой боеспособной части еще не до конца убитой тогда армии. Причастности к технике и средствам, позволяющим в кратчайшие сроки доставить межконтинентальную баллистическую ракету с ядерным зарядом в любую точку планеты согласно заданным координатам. И к белым медведям эта ракета направится, или на густонаселенное атлантическое побережье пару тонн в урановом эквиваленте доставит, зависело в том числе и от Стаса Кондратьева, исправно крутившего баранку «Искандера» ровно полтора года, «Искандера», таскавшего за собой по долинам и по взгорьям парочку пусть тактических, но все же с ядерной начинкой, ракет.

– Откуда тебе знать, что будет? Цыганка тебе по руке ворожила или ты к гадалке ходил? Бабушка гадала, надвое сказала, то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет…

В голосе Катерины звучала открытая насмешка, даже издевка. Можно, конечно, ее проигнорировать, можно молча подняться и уйти к себе, запереться в комнате, сидеть, как сыч и… И черт его знает, что будет и как все обернется дальше, завтра, например, или через день. Он один тут, совсем один, Юдин с подельником черт знает где, одному до них не добраться, жизни не хватит. И сам на ниточке подвешен, от проверок и ненужных вопросов пока форма спасает, но где гарантия, что не остановит его на улице патруль «коллег» и старший не поинтересуется, глядя в документ: а какого, собственно, товарищ Алехин И. П. делает в Москве, когда должен находиться в расположении войск Западного фронта? И на слово точно не поверит, и как тогда быть – отстреливаться? Патронов на одну хорошую драку осталось, главное – не забыть про последний, он, как водится, для личного использования. А Катерина… Какой из нее помощник, но стрелять вроде умеет, если сама не врет, да и не из пугливых, на крышу следом за мужиками побежала, «зажигалки» не побоялась. Помочь – не поможет, но, глядишь, и подскажет что дельное, выведет на след юдинский…

– Не гадала, – решился Стас. – Я сам видел пуск ракет, и не раз. На полигоне, во время учений. Но не сейчас, и не через год…

Слова давались ему с трудом, он делал над собой усилие, выдавливал из себя каждое, понимая, как дико и неуместно прозвучит оно в этой комнате, в этом времени, дне и часе. Катерина молча слушала его, только один раз вздрогнула от холода и натянула на голое плечо одеяло, лицо ее оставалось неподвижным, и, как в полумраке показалось Стасу, равнодушным, что не вязалось с ее недавней иронией.

– Я из будущего, – выдал наконец он. – Я родился через сорок лет после начала войны. Меня еще нет, мой отец ребенок, матери нет на свете. В этом доме жила моя бабка, Савельева, она сейчас в Самаре, а дед на фронте, они познакомятся только в сорок пятом.

Выговорился, и вдруг почувствовал, что стало легче, отпустило напряжение внутри, разжалась пружина – сказал, и как гора с плеч. А что Катерина о нем подумает – наплевать, сейчас он оденется и уйдет отсюда, из этого дома, и больше они никогда не встретятся, ни в этой жизни, ни в той, тоже потерянной безвозвратно.

– Через сорок лет… Ничего себе. А как ты сюда попал? – спросила Катя.

– Через портал в научно-исследовательском институте. Это что-то вроде лифта сквозь время.

Заходишь, нажимаешь нужную кнопку, двери закрываются, лифт идет вверх или вниз. Потом останавливается, и ты выходишь на своей остановке. В прошлом или в будущем.

– Все так просто? – также спокойно уточнила она.

– Ну, не совсем, – уклончиво ответил Стас, памятуя слова Ковригина о пусть немногочисленных, но все же существовавших добровольцах, что вернулись из путешествий по времени в разобранном состоянии.

– Я так и знала. – Катя перевернулась на спину и тоже уставилась в потолок. Помолчала с минуту, фыркнула, приподнялась на локте, и в темноте Стас чувствовал на себе ее взгляд.

– Пили вроде одинаково, – задумчиво произнесла Катя, – из одной бутылки. Мне вот черти не мерещатся. Сорок лет… Это ж надо такое придумать.

Рассмеялась и демонстративно отодвинулась от Стаса, между ними даже образовалась пара сантиметров свободного пространства, и в нем уже сквозил отчетливый острый холодок. То ли хмель выветрился, то ли снаружи показала зубы ранняя зима, но по коже бежали мурашки, стало неуютно и одиноко. Стас поднялся с кровати, ступил на ледяной пол и моментально оказался у стены с вешалкой, обшарил карманы шинели, нашел, что искал и вернулся обратно под одеяло. Катя даже головы не повернула, так и лежала, глядя в потолок, с ехидной, как мог поклясться ухмылкой Стас, хоть лица женщины и не видел. И долго бы еще ей так лежать, если бы не засветился плоский экран тонкой «нокии», не раздалась из динамика музыка – развеселый мотивчик вкупе с рифмованной бессмыслицей на тему «я страдала-страданула…».

Стас эту песенку терпеть не мог, принялся прокручивать плэй-лист дальше, комнату оглашали обрывки рока, попсы и техно поочередно, на экране чередовались клипы. И в свою очередь не обращал внимания на Катерину – та села на кровати, поджав колени, и как зачарованная не отводила от смартфона глаз.

– Мобильный телефон, он же носимое приемопередающее устройство для связи. Есть у каждого, даже у бомжей. Бомж – это… Фиг с ними, тебе будет неинтересно. Итак, мобильник, с его помощью я в любой момент могу связаться с любым человеком в любой точке Земли, если знаю номер его телефона. Но не здесь и не сейчас, сигнала нет, и оператор не отображается. Но это нормально, вышек сотовой связи и антенн на высотках понатыкать еще не успели, лет через пятьдесят появятся, не раньше. Но этот телефон не только для разговоров, – Стас нашел в меню пункт «фото» включил и навел на Катерину.

– Улыбочку! – одновременно полыхнула вспышка, Катерина зажмурилась, но снимок вышел удачным, и Стас немедленно продемонстрировал его. – Извольте полюбоваться. Матрица девять мегапикселей, память на две с лишним тысячи фотографий, вспышка, автофокус…

Катя сперва завороженно смотрела на саму себя, потом спохватилась и принялась поправлять волосы.

– Ужас какой. Это я так выгляжу? – Стас ее не слушал, вернулся музыкальное меню, нажал на воспроизведение первого попавшегося клипа и кинул орущий смартфон на одеяло.

– Держи.

Катя глянула на Стаса недоверчиво, осторожно, точно «нокиа» кусалась, дотронулась до мобильника, взяла его двумя пальцами и принялась рассматривать. С минуту глядела на экран, где кривлялось нечто среднего рода – то ли баба, то ли мужик в белоснежных лосинах и черном кудрявом парике, спросила растерянно, даже беспомощно:

– Что это? Кино? Почему он так орет и дергается…

– Рашен мьюзик, – объяснил Стас, – у нас теперь других нет, все такие. «Вернее, были» – о бесславном настоящем России он решил пока умолчать, справедливо полагая, что «нокии» будет достаточно.

– Убери его. – Катя не выпускала смартфон из рук, перевернула и пристально разглядывала крышку с «глазком» камеры.

– Кнопку нажми. Вон ту, – после второй попытки смартфон заглох, и в тишине Стас услышал гул пролетевшего над домом тяжелого самолета. Далее, впрочем, ничего не воспоследовало – сирены не взвыли, голос из «тарелки» репродуктора не пригласил москвичей проследовать в бомбоубежище, не заметался по этажам Лаврушин. Стас выждал еще немного, и предъявил следующий артефакт – расписной блестящий кусок пластика с чипом.

– Наши деньги, – заявил он, – раздутые, набитые мелочью кошельки и пачки наличных остались в прошлом. Банковская карточка, рекомендую, – он поднес пластик к глазам, разобрал исполненное затейливым шрифтом слово «Visa», больше ничего не понял, поэтому решил импровизировать.

– Открываешь в любом банке счет, к нему тебе дают карту с кодом, который знаешь только ты. Набираешь его в специальном устройстве – и вперед. Хочешь, наличные снимай, хочешь – электронными плати. Сберкнижку свою можешь выкинуть, если она у тебя есть, пластик круче и надежнее, банкоматы, опять же, на каждом шагу. Дарю.

Карта полетела Кате на колени, но та «деньгами» не заинтересовалась, так и сидела, сжимая смартфон в руке, ее пальцы подсвечивал экран, и батарейка, как помнил Стас, была уже при последнем издыхании. Черт бы с ней, но вдруг еще пригодится, заснять что-нибудь или самому «портал» в будущее открыть, виртуальный, правда. Стас взял у Кати телефон, положил на стол, сверху кинул банковскую карту, обернулся.

– Ну, что? Теперь веришь?

Мог бы и не спрашивать. По всему видно – ошарашена по полной, ехидство враз куда-то подевалось, наверное, боится себе признаться, что верит, верит сильнее и крепче, чем раскольник во второе пришествие и Страшный суд.

Теперь пришла его очередь демонстративно молчать, Стас закинул руки за голову и закрыл глаза, изредка поглядывая на Катю. Она прислонилась к стене, помолчала еще немного, приходя в себя, и спросила:

– А ракеты, про которые ты говорил… Что это за оружие?

Ну вот что прикажете делать – лекцию о поражающих факторах ядерной бомбы ей читать? Прямо сейчас, не сходя с этого места. Хотя можно ограничиться общеизвестным «завидев вспышку, накрывайся простыней и ползи в сторону кладбища»…

– Самое мощное и совершенное оружие массового поражения из всех, что придумал человек. И испытал на себе подобных, от результатов до сих пор в дрожь бросает. Два города сгорели, и все, кто там был. Хватит с тебя.

Но Катерина была другого мнения.

– И далеко эти твои ракеты улетали? – последовал еще один взволновавший ее вопрос.

– Очень. До Америки могли долететь, но это стратегические, таких мало осталось, скоро последние уничтожат, – сказал Стас.

– Зачем? Зачем уничтожать такое оружие? Ведь можно… – она даже задохнулась, осознав услышанное.

«Можно. Только кому? Страны нет, власти тоже, вожди в могилах или разбежались по миру, все давно продано, оптимизировано, сочтено, взвешено, разделено…» – вслух он этого говорить не стал, вместо этого насторожился, приподнялся на локтях, прислушиваясь к звукам с улицы – то ли показалось, то ли подъехала к дому машина. Стасу даже послышался скрип песка под покрышками, но проверить догадку не было ни малейшей возможности – окно наглухо закрыто и завешено черным тряпьем, чтобы до стекла добраться, уйма времени уйдет. Да и незачем – вроде укатила машинка. Или стоит, заглушив двигатель, точно поджидает кого-то.

– А в портале ты как оказался? Ты сам сюда… приехал, или по приказу? – шепотом спросила Катя, и Стасу послышалась в ее голосе не тревога – волнение и неуверенность, что ли, легко объяснимые, впрочем. Столько всего на нее свалилось – и «лейтенант» со своими россказнями, что больше на бред смахивают, и «доказательства», от которых поневоле любой сказке поверишь, вроде той, к примеру, что Земля плоская и стоит на трех китах.

– И как сам портал выглядит? Как лифт?

– Да какой там лифт… Обычная комната, в ней площадка на полу, кольцо загорается, его надо просто перешагнуть и глаза сразу закрыть, чтобы не ослепнуть. А приехал…так получилось. Сюда один человек сбежал, мне его найти надо.

– Что за человек? – спросила Катя.

– Да так, сволочь одна, вернее, две сволочи. Враги народа, вредители и диверсанты, если по-вашему. Мне надо найти их.

О брошенной в подмосковном лесу юдинской подружке Стас умолчал, даже не удивившись – ничего не дрогнуло внутри, не шелохнулось при мысли: как она там? Жива или уже нет? Судьба девицы его нимало не волновала, и думал он сейчас только об одном: пора заканчивать этот разговор. Но Катя считала по-другому.

– Тебе приказали найти их и вернуть обратно? Для суда, для расстрела? Что они сделали, в чем их обвиняют?

– Приказали… Я сам себе приказал. Один из них убил моего сына и мою жену, теперь моя очередь, я должен найти его и прикончить. Только не знаю, где искать, и очень надеюсь, что они уже обратно не смылись, через другой портал, – сказал Стас. И показалось вдруг, что видит он перед собой не черный прямоугольник окна на фоне черной стены, а узкую улицу, наглухо перекрытую пробкой, гайцов у выезда на главную дорогу. И два бронированных «мерса», идущих в связке «ведущий-ведомый» на расстоянии пары метров друг от друга, кряканье спецсигналов, блеск маячков машин сопровождения. И чужой отстраненный голос: «поздно привезли, перитонит. На операционном столе умер».

– А ты уверен, что твои враги в Москве?

Стас не ответил. На сердце и без того было погано, чего еще душу травить, и так старые раны разбередил, теперь долго не уснуть, мысли загрызут. Бессонница, тварь, чтоб ее черти взяли, снова башку, того гляди, поднимет, давно не виделись… Катерине будто передалось его состояние, она прильнула к Стасу, обняла, коснулась виска горячими сухими губами. Стас повернулся к ней, прижал к себе, и оба так и застыли – в коридоре зверски заскрипели половицы дубового сушкинского паркета, а стук в дверь грянулся в тишину комнаты, как кирпич в затянутую тонким ледком прорубь. Оба от неожиданности дернулись, стук повторился, причем Стасу показалось, что за дверью стоят двое или даже трое, и лупят кулаками по хилой створке.

– Это еще что? – шепнул он.

– Понятия не имею… – Катя гибко перевалилась через него, оказалась на полу и принялась наощупь искать в общем ворохе на полу свою одежду. Ойкнула, отбросила мокрые тряпки и побежала к вешалке у двери, зашуршала там, крикнула, перекрывая нетерпеливый стук:

– Не стучите, я не глухая! Сейчас открою!

Превосходно зная, что подобные явления в ста случаях из ста ничем хорошим не заканчиваются, Стас сел на кровати и принялся искать в темноте свои вещи.

Но успел только натянуть штаны, когда звякнул, поворачиваясь, ключ в замке, дверь распахнулась. Катерина вскрикнула и, судя по звуку, отскочила к стене, щелкнул выключатель. Стас зажмурился невольно: после густого мрака свет слабосильной лампочки резал глаза, но успел заметить, что гостей двое и одного узнал сразу – Лаврушин собственной персоной, бледноват и сосредоточен, моментально оглядел комнатушку, сделал выводы и придал физиономии понимающе-ехидное выражение. А вот товарища в шинели с малиновыми, казавшимися багровыми в полумраке нашивками и тремя прямоугольниками в тон в петлицах Стас видел впервые. Глянул на Катерину – та одернула юбку

и теперь в темпе застегивала пуговицы на сером, до коленей длиной платье, не обращая внимания на взгляды гостей. Ситуация банальная и самая что ни на есть житейская, удивляться тут нечему, если только пару-другую реплик скабрезных подать или отпустить несколько шуточек соответствующего содержания. Но Лаврушин и товарищ майор пожаловали явно не за этим, поэтому на Катерину глазеть перестали.

– Проверка документов, – сказал тот, что в форме. – Попрошу предъявить. Вы, гражданочка, и вы…

Он смотрел на Стаса. Спокойно смотрел, но с некоторым интересом шагнул к столу, оглядел мельком беспорядок на нем, повернулся и стал напротив, загораживая проход. Лаврушин захлопнул дверь и привалился к створке, уже не скрываясь, пялился на Катерину. Та уже привела себя в порядок, откинула волосы назад и проговорила ласково:

– Позвольте, товарищ майор, – и потянулась к своей брошенной на комоде сумке на длинных ручках.

Ну, да, майор, точно, все совпадает – и знаки различия, и их цвет, и отливающий багровым околыш на сдвинутой к затылку фуражке «проверяющего». Все как у его «коллеги» с Западного фронта, что повстречался двое суток назад и отправил «диверсанта» в штаб. Странная проверочка получается, непонятная какая-то – где это слыхано, чтобы товарищ в таком звании лично не гнушался по квартирам ходить и документики спрашивать. Впрочем, никого из соседей проверкой не побеспокоили, значит, шли прицельно к Катерине. Или не к ней?

Открытие Стаса не взволновало, скорее, насторожило. О таких ночных визитах людей в форме читать и слышать ему доводилось, впрочем, «проверяющие» поодиночке никогда не ходили, работали по схеме: вошли, предъявили ордер на арест, изолировали «объект», провели обыск, увезли. А тут обыском и не пахнет, и товарищ из «органов» всего один и пока только документами интересуется. Удостоверение подлинное, это любая экспертиза подтвердит, а уж проверку и подавно выдержит…

Катерина тем временем извлекла из сумки и бережно развернула изрядно потрепанную справку, служившую ей вместо паспорта, предъявила проверяющему. Тот просмотрел бумагу вскользь, вернул владелице и сказал:

– А гость ваш что же? – и повернулся к Стасу.

Он под взглядами майора и управдома подобрал

с пола гимнастерку, достал из нагрудного кармана сложенное вчетверо грозное алехинское удостоверение и подал его майору. Тот неспешно развернул лист с печатями и подписями, прочел от первой до последней строчки и посмотрел на Стаса.

– Товарищ Алехин?

Голос ровный, лицо деловито-равнодушное, движения уверенные – спокоен майор, деловит и собран. Переставил полупустую бутылку к стене, положил удостоверение на освободившееся место, и все это не сводя со Стаса глаз.

– Он самый. Алехин Илья Петрович, командир взвода войск НКВД младший лейтенант.

Стас откинулся к стене, выжидая, что будет дальше. Хоть и понимал, что сидеть в присутствии старшего по званию ему, «лейтенанту», не положено, но подниматься не торопился. Раз товарищ майор не возражает против вопиющего нарушения субординации, то чего дергаться не по делу? Да и кобура на ремне проверяющего расстегнута, и виднеется под клапаном пистолетная рукоять. Или так положено при ночных проверках?

– Надолго в Москву, Илья Петрович?

– Недели на две, – не задумываясь, соврал Стас. Да и не наврал, просто прикинул примерно – полмесяца это необходимый минимум, может, и раньше Юдина отыщет.

– Давно прибыли? – продолжал интересоваться подробностями майор. Лаврушин от двери вякнул что-то неразборчивое, майор повел бровью, повернув голову вполоборота, и управдом притих, покосился на Катерину. Та стояла в обнимку со своей сумкой и смотрела на всех по очереди, без страха смотрела, просто ждала, что будет дальше.

– Давно прибыли?

– Вчера утром, – сказал Стас, и, опережая майора, добавил:

– Прибыл из-под Вязьмы по распоряжению командования.

Майор нахмурился, поправил фуражку и спросил:

– Место дислокации вашей части?

– Подлесье, – моментально вспомнил алехинскую карту Стас и добавил:

– Удостоверение верните.

Майор его точно и не слышал, разглядывал пристально, потер ладонью щетинистую щеку и проговорил:

– Цель приезда в Москву?

А голос уже другой – все еще спокойный, но по тону заметно, что сдерживается майор с трудом и надолго его не хватит. И руку точно невзначай на расстегнутую кобуру положил, сплел пальцы на рукояти пистолета.

– Не ваше дело, товарищ майор, – отозвался Стас, – вы тут никто, чтобы я вам о своих намерениях распространялся. Командованию доложу, как положено, и сообщу заодно, что вы и документ свой не предъявили, и представиться позабыли. Мало ли какая шушера форму на себя нацепить может. Документики ваши позвольте, чтобы я знал, с кем разговариваю.

Стас повернул руку ладонью вверх, точно ожидая, что сейчас в нее ляжет требуемый документик. Лаврушин выпрямился у дверей, разинул, было, рот, но, глядя на спину майора, решил пока помолчать.

А тот неожиданно усмехнулся, оглядел Стаса с ног до головы, повернулся к столу, взял по очереди смартфон и банковскую карту, покрутил в пальцах, бросил обратно. Катерина и Стас быстро глянули друг на друга, Лаврушин перехватил их взгляды.

– Товарищ майор…

Тот отмахнулся от управдома, не отрываясь, смотрел на Стаса.

– Алехина в Москву не отзывали, – сказал он, – я проверил. Сразу после звонка.

И глянул Лаврушина. Тот выпрямился у двери и кивнул многозначительно. Понятное дело, не выдержал, настучал-таки управдом куда следует, а ведь как чувствовал, что дело нечисто, но списал все на нервы, решив, что померещилось. «Бдительность – наше оружие», – это про него, про Лаврушина, надулся как жаба в брачный период, только рожа красная, а не зеленая в пупырышках.

– Ошибочные ваши сведения, – сказал Стас, теперь уж сам не сводя с майора глаз.

А тот неожиданно кивнул, заложил ладони за ремень и сказал по-прежнему спокойно и деловито:

– Верно. Как покойника отозвать? Алехина уж три дня как похоронили.

И физиономия враз как у того, окопного майора сделалась, когда собственноручно «диверсанта» исполнить грозился, задумчивая такая, словно мысленно патроны отсчитывал, прикидывая, сколько не жалко будет.

– Опять ошибочка, жив я, – в тон майору ответил Стас, а у самого все внутри захолонуло. Влип основательно, и фиг вырвешься, а ИЖ, как назло, в планшете остался, а планшет в предпоследней по коридору комнате, а дверь Лаврушин на манер шкафа подпирает, таращится на Стаса. И только Катерине все равно, до этого смотрела куда-то в угол, а теперь в сумке своей копается, неудивительно, если зеркало сейчас вытащит и примется губы красить.

– Врешь, скотина. Я его лично знал, Алехину всего двадцать два года, он пацан еще. Был, когда ты его грохнул и документы забрал. – Майор вытащил из кобуры пистолет, навел на Стаса, Катерина ойкнула и заслонилась сумкой, Лаврушин сорвался с места, оттолкнул женщину локтем, и та попятилась к стене.

– А тебя, сволочь фашистская, впервые вижу. Одевайся, с нами пойдешь.

Майор отступил на шаг, подлетевший Лаврушин схватил и охлопал лежащую на кровати гимнастерку, кинул ее Стасу. Тот принялся медленно одеваться, слушая верноподданнический шепот управдома:

– Я как чувствовал, что не наш человек, по всему видно – чужой, не местный. Родственники, говорит, в Самару уехали, а она уж лет шесть, как Куйбышев называется. Удостоверение предъявил, а командировочного предписания нет. Вот я и позвонил сразу, хотел его в комнате закрыть, но тут налет начался… У него еще в комнате могли вещи остаться, надо проверить.

– Проверим, – бросил майор.

«Стукач чертов», – Стас натянул на себя гимнастерку, принялся обуваться. Все, конец игры, машина ждет внизу. Сейчас выведут под дулом пистолета, втолкнут в «черный воронок» и поминай, как звали. На Лубянке его слушать не будут, кто поверит, что Алехина немцы в перестрелке убили. Время строгое, допросят и к стенке, суток не пройдет, а Юдин с подельником своим в живых останутся, у этих скотов документы точно в полном порядке…

От ярости даже свет на секунду померк, и хлопнуло что-то, точно лампочка перегорела. И еще раз хлопнуло, так же глухо, и странно отреагировал товарищ майор на этот звук. Раскрыл глаза в полном изумлении, повернулся вполоборота, осел на пол, ударился затылком о стол и свалился под него, уронив фуражку и пистолет. И пока Стас за майором следил, упустил из виду Лаврушина, а того тоже рядом не наблюдалось, зато что-то тяжело рухнуло рядом, тряхнуло кровать. Стас повернулся – управдом стоял на коленях, навалившись грудью на подушки, по волосам на его затылке стекала кровь. Оба не двигались, было тихо, он поднял глаза – в углу у вешалки стояла Катерина, держала в руках пистолет с несуразно длинным стволом. Присмотревшись, Стас сообразил, что это глушитель, что оружие для женских рук тяжелое и неудобное, но Катерина держит его твердо. Лицо, осанка, манера держаться – в считанные секунды все в ней стало другим, чужим, враждебным, женщина смотрела настороженно и ловила каждое его движение. Переместилась вбок, держась спиной к стене, пинком отправила под стол выпавшее из рук майора оружие, подняла свой пистолет так, чтобы черный зрачок дула смотрел точно в середину лба оппонента, и проговорила негромко,

– Тихо сидеть, не дергаться. Или пристрелю, третьим будешь.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, Стас не двигался, да и желания не было делать глупости, находясь под прицелом. Вертелся на языке вопрос «что это значит?», но, справедливо полагая, что ответа не воспоследует, Стас решил подождать. Понятное дело, что пауза не затянется и Катерина или заговорит, или прикончит своего любовника. Впрочем, она давно могла это сделать, если бы захотела. Пистолет с глушителем в ее руках плюс толстенные стены и перекрытия старой усадьбы не оставляют шансов, выстрелов никто не услышит, а если и услышит, то ничего не поймет спросонья.

– Они хотели тебя убить, а мы тебе поможем. Если ты поможешь нам, – сказала Катерина, не двигаясь с места и не опуская оружие. – Тебе все понятно?

Судя по последней фразе, вид у Стаса был такой, что потребовалось уточнение, в состоянии ли он вести беседу. А по голосу заметно, что торопится Катя, что объяснимо – убитых хватятся, и очень скоро, и в этот момент ей желательно оказаться подальше отсюда, но что-то держит, вернее, кто-то, возможно, потерявший способность соображать.

– Да, – ответил Стас, – понятно, чего тут не понять. Тем более выбора у меня нет. Одно уточнение, если можно.

– Давай, – разрешила та.

– Мы – это кто?

Катерина перехватила пистолет одной рукой, наклонилась, подхватила с пола сумку и бросила ее на стол, и все это не сводя со Стаса взгляд. Вернулась в прежнее положение, глянула мельком на дверь. Точно, торопится, а он тупит не по-детски, и девушка теряет драгоценное время.

– Мы – это диверсионно-разведывательная группа абвера, – сказала женщина, – находимся в городе с весны этого года. Зачем – не твое дело, важно одно: ты знаешь про портал времени, и он нам нужен.

– Я не знаю, где он, – перебил Стас, – знал бы – давно смылся отсюда…

Катерина поморщилась, зло поджала губы и шагнула к Стасу, держа пистолет перед собой.

– Знают люди, которых ты ищешь, и мы поможем тебе, сами найдем их. Да, найдем, – она заметила недоверчивую усмешку на лице Стаса. – Найдем, наши возможности позволят сделать это быстрее, чем ты думаешь. Найдем и устроим вам встречу. Твое дело – опознать их, затем ты сделаешь то, должен, свершишь свой суд, мы приведем тебя к порталу и там расстанемся. Это не твоя война, так что выбирай: или ты поможешь нам, или я тебя пристрелю, а потом позвоню в милицию, объявлю тебя шпионом, убившим майора НКВД и бдительного управдома. Точно вы тут друг друга перестреляли. У тебя минута.

Все встало на свои места: девица – замаскированный агент фашистов, новость о портале, понятное дело, не оставила ее равнодушной, и ради блага великой Германии Катя, или как ее там кличут в личном деле, пойдет на многое. И, скорее всего, не врет, раз решилась на убийство, да ловко как, аж дрожь берет – два выстрела, два трупа, вот это выдержка, вот это меткость, славную школу девушка прошла, хорошие учителя были. Тоже, поди, звание имеет и погоны… И залегендирована на совесть, «Катю» с налету от простой русской бабы ни за что не отличить: что внешность, что речь – говорит бегло, без акцента, и водку по-нашему пьет. Что ей тут надо, интересно, следить в этой халупе не за кем, а появление «гостя из будущего» ни одной спецслужбе мира не под силу предугадать… Но сделка состоится, другого выбора у него нет: самому Юдина не найти, а в надежде получить ключ к порталу немецкая агентура будет землю рыть, но кровника и дружка его сыщет, на рандеву притащит и оставит один на один… Ради такого исхода не грех и сделать вид, что предложению рад до смерти, а у портала посмотрим, чья возьмет.

– Согласен, – сказал Стас. – Ты умеешь убеждать. – Он глянул на отстраненно-сосредоточенную Катерину, но та шутки не оценила. Подхватила со стола смартфон и банковскую карточку, бросила в сумку, туда же отправила пистолет. Шагнула к вешалке, принялась одеваться, и сказала, не поворачивая головы:

– Пошли, надо убираться отсюда, пока их не начали искать. Есть другая квартира, тоже в центре, надо добраться туда до рассвета, а в городе полно патрулей, и по ночам все чаще стреляют.

– Значит, пойдем огородами. – Шутка снова не удалась, Катерина застегнула пальто, надела темный берет, выключила свет и скользнула к двери. Приоткрыла ее, выждала пару секунд и вышла в коридор, Стас перешагнул через ноги Лаврушина. «Во что ты ввязался, дурак бдительный, зачем полез не в свое дело. Не там измену искал, у тебя под носом абверовцы гнездо свили, а ты к бумажкам да названию города прикопался, майора с Лубянки на опознание вызвал. Мало тебя жизнь учила, раз ни за грош пропал и дочь сиротой оставил». Стас вышел из комнаты, на ходу застегивая шинель, посмотрел в сторону «своей» комнаты – там остался алехинский планшет с прихваченным из хроноцентра пистолетом внутри. Но вместе с алехинским ТТ там и останется – все равно по приходу обыщут, оружие придется отдать. «Перебьются. Смартфона и карточки им за глаза хватит», – решив не отдавать в руки врага оружие новейшего (для нынешнего дня, разумеется) образца, Стас, закрыв в комнату дверь, следом за Катериной пошел к лестнице.

Половицы на все лады стонали под подошвами, идти приходилось на носках, но помогало слабо. Мысль была только об одном – чтобы никто из соседей не проснулся и не высунулся поинтересоваться, а куда это парочка направляется на ночь глядя. Желающих не нашлось, полутемный коридор проскочили быстро и остановились на площадке. Катерина постояла, прислушиваясь, и шагнула влево, к лестнице на последний этаж. Взбежала по стертым ступеням, боком обошла белеющий в темноте рояль, добралась до окна и чем-то стукнула там еле слышно, чертыхнулась сквозь зубы.

– Машина, – разобрал Стас. Понятное дело, товарищ майор приехал на служебном транспорте, внизу наверняка ждет водитель, и давно ждет, как бы не соскучился окончательно, и не потащился на поиски начальства. Значит, путь вниз им отрезан, выскользнуть незаметно не получится, учитывая и пост у двери, и саму дверь, от грохота которой стены дрожат. Придется или черный ход искать, или в темпе придумывать способ, как тихо, быстро и незаметно покинуть дом.

Катерина, судя по всему, думала о том же, пробралась вдоль лакированного бока величественного инструмента, постояла в раздумьях пару секунд и, закинув сумку на плечо, направилась к ведущим вверх ступеням.

– С крыши вниз ведет пожарная лестница, – на ходу шепотом объяснила она, – по ней спустимся во двор. Иди за мной.

И запрыгала вверх через ступеньку, Стас едва поспевал за Катериной, задевал плечами стенки узкой кишки прохода и пару раз едва не потерял фуражку. Запнулся о ящик с песком, занимавший половину «коридора», деревянный короб перевернулся, песок с шорохом посыпался вниз. Катерина оглянулась на ходу, но промолчала, пригнулась и первой оказалась у тонкой низенькой дверцы, толкнула ее и выскочила на крышу.

Ветер тут гулял по-прежнему резкий и ледяной, в воздухе пахло зимой, свежесть перебивал запах гари, едва заметный, но отчетливый. Но, как и два часа назад, ни единого огонька, куда ни глянь, ни искорки, ни намека на нее. Значит, горело после налета, огонь давно потушен, и что-то дотлевает неподалеку. Стас посмотрел по сторонам, но кроме черных силуэтов домов и зданий на черном же, с серыми разводами небе ничего не увидел, да и некогда было, он и так отставал, приходилось догонять.

– Быстро, – торопила его Катерина, она ловко шла по гребню крыши, обогнула дымоход и сбежала по скату вниз, остановилась у ограждения, сваренного из хилых, несерьезных металлических планок. Прошла вдоль них, придерживаясь рукой, глянула вниз.

– Вот она.

Стас уже и сам видел черную машину у крыльца с колоннами. Вроде «эмка», она же ГАЗ-Ml, с плоской крышей, широкой подножкой и «запаской», закрепленной рядом с водительской дверью. «ГАЗ» поблескивал в темноте боками, двигатель не работал, изнутри не доносилось ни звука. Но это лишь на первый взгляд, Стас разобрал негромкий шорох и тихий звон, из окна машины вылетела крохотная багровая звездочка и сразу пропала, ветер принес запах табачного дыма. На месте водитель, почти час уже сидит и развлекается, как может. Интересно, на сколько его хватит, сколько должно времени пройти, чтобы он обеспокоился, что начальство запаздывает и подался это самое начальство искать? Или у них на этот случай инструкция имеется?..

Проверять не хотелось, тем более что обещанная лестница уже была близко. Катерина стояла рядом и прилаживала сумку на плечо, готовясь спускаться вниз. Стас подошел, взялся за торчащие над кровлей металлические пруты, тряхнул, дернул, как следует, но те не шелохнулись. Лаврушину спасибо, все порученное ему хозяйство управдом содержал в полном порядке. Стас посмотрел вниз – отсюда не разобрать, но вроде ступени заканчиваются метрах в двух над землей, дальше пустая по случаю осени клумба, за ней палисадник и ограда, через которую перешагнуть можно.

– Пошел, – приказала Катерина. – Как спрыгнешь – сразу беги к забору, я догоню. Давай.

Она стояла совсем близко и смотрела в упор, взгляд ее стал тяжелым, злым, Стас чувствовал, как та психует, но старается не подавать виду, из последних сил держит себя в руках. Хотя чего ей дергаться, в сумке, что обеими руками сжала, убойный аргумент имеется, двое уже свинцового гостинца отведали, третий пока в планах, но, по счастью, весьма отдаленных.

– Только после вас, – шутка получилась скомканной: Катерина сделала вид, что перестала понимать по-русски, да и от порыва ледяного ветра у Стаса перехватило горло. Откашливаясь, он взялся за поручни, встал на первую перекладину и начал медленно спускаться, держась за ледяные прутья. Лестницу приковали к стене едва ли не впритык, Стас успел ободрать костяшки пальцев, когда очередной ступеньки внизу не оказалось. Он глянул под ноги – все, надо прыгать, до земли, вернее, до выложенной кирпичом дорожки под домом, метра полтора или чуть больше. Стас присел, ухватился за нижнюю перекладину и спрыгнул, разжал пальцы. Приземлился благополучно, и шума при этом произвел немного, во всяком случае, в «эмке» его никто не видел и не слышал. Выждал еще пару секунд и побежал, как и было приказано, прочь от дома, к деревянной ограде, остановился у белого углового столбика.

Стас раздвинул ветки кустов, посмотрел на улицу – пусто, тихо, окна в домах напротив темны, со стороны бараков доносится что-то тоскливое, то ли плачет кто, то ли воет, но не разобрать – далеко. Жутковато постукивают под ветром ветки старых лип над головой, в траве что-то загадочно шуршит. И тут точно прожектор включили, в глаза ударил свет, раздался гул двигателя, Стас зажмурился и отшатнулся. Успел только заметить, что по дороге проскочила машина, грузовик с открытыми бортами, но был кто внутри или нет, заметить он не успел – машина свернула, умчалась в сторону реки.

– Пошли, – он и не слышал, как Катерина оказалась рядом. Такая же взвинченная, как пару минут назад на крыше, собранная, голос твердый, возражений не терпящий. Неудивительно – такой ценный источник информации заарканила и теперь надо доставить его по адресу, тут любой занервничает, мягко говоря.

– Далеко идти? – спросил Стас.

– Час или полтора, как получится, – уклончиво ответила она. – Иди рядом со мной и без глупостей. И помни – если что, стрелять я в тебя не буду, незачем, сам понимаешь. Беги на все четыре стороны до первого патруля, вот они-то с тобой церемониться не станут, никакое удостоверение не поможет, товарищ лейтенант.

И улыбнулась, впервые за все время после того, как майор и управдом вломились в ее комнату. «Знаю», – Стас промолчал. Да, патроны она тратить на него не будет, не потребуется. Расчет верен, они нужны друг другу, и еще неизвестно, кому от сделки больше пользы выйдет.

– Куда ж я от тебя денусь, – сказал Стас и приобнял Катерину. – Мы с тобой, голуба, теперь как попугайчики-неразлучники. Это птички такие, декоративные, они всегда парами живут в одной клетке. И если одна сдохнет, то сразу следом за ней и вторая туда же, не живут они поодиночке…

Катерина дернула плечом, отвернулась и, ловко подобрав юбку, перелезла через ограду. Дождалась Стаса, и, не глядя на него, направилась на другую сторону улицы, держа руки в карманах пальто и прижимая сумку локтем к боку.

Шли действительно огородами – какими-то глухими переулками мимо неприглядного вида нежилых зданий с глухими стенами, мимо бараков и старых низких домов. Необитаемых, судя по их заколоченным дверям и окнам, а кое-где, как удалось рассмотреть Стасу, и закрытых на основательные амбарные замки. Сам он давно потерялся и даже предположить не мог, где они сейчас находятся, помнил только, как перебежали Ордынку, пригибаясь, точно воры, и прошмыгнули в щель между домов. Но жилых домов, это он помнил точно, хоть стояла вокруг кромешная тьма. Зато обострившийся слух ловил все звуки – и голоса людей, и мяуканье кошки, и плач ребенка. Но Ордынка быстро осталась позади, снова пошли бараки да лабазы, кое-где перемежавшиеся вовсе уж деревенского вида домами, с печными трубами, огородиками за оградами и запахами, не оставлявшими сомнения в том, что где-то рядом держали скотину.

Катерина забирала левее, шла уверенно, смотрела только перед собой и на Стаса внимания почти не обращала, держалась на полшага позади и справа, точно конвой, отчего воспоминания нахлынули сплошь неприятные, тяжелые, и отделаться от них в тишине и мраке возможным не представлялось. Еще поворот, еще улица за ним, снова узкий кривой переулок, зато с трамвайными рельсами посреди проезжей части. Стены дома на противоположной стороне улицы выхватил из темноты свет фар, Катерина среагировала первой, толкнула Стаса в подвернувшийся проулок, в последний момент оказалась рядом. По улице пролетела «эмка», точь-в-точь как та, что осталась у подъезда сушкинской усадьбы, свет фар метнулся вверх – машина выскочила на пригорок. «Пятницкая», – успел прочесть Стас надпись на табличке, и снова стало темно. Постояли еще немного, прислушиваясь к звукам с улицы, и направились дальше.

Катерина ускорила шаг, шла очень быстро, наклоняла голову и отворачивалась от бьющего в лица ветра. Сквозняк по кривым улицам гулял отменный, пахло сыростью, воздух стал влажным – впереди была река, но путь к ней оказался отрезан двухметровым деревянным щитовым забором и остатками большого кирпичного здания за ним. На следы от бомбежки не похоже, да и здание, по виду судя, было нежилое, очень уж окна узкие и высокие, а стены метра полтора толщиной.

– Перед войной церковь сломали, теперь метро строят, – сказала Катерина. Они проскочили мимо развалин, и оказались на узкой улице, уводившей вниз. Тротуары тут отсутствовали, топать пришлось по проезжей части, что Катерину заметно нервировало. Она даже оглянулась два или три раза, и Стас ее тревогу разделял. Случись что – бежать им некуда, застройка старая, дома стоят вплотную друг к другу и тянутся с обеих сторон нескончаемой лентой, беглецам остается только под землю провалиться или взлететь. Впрочем, повезло, никто им навстречу не попался, как и до того – ни людей, ни собак, как и ни одного светлого пятна. Стоят на тротуарах мертвые темные фонари, но освещение выключено и заработает только через полгода, весной сорок второго, когда с окон снимут светомаскировку. И доносит ветром нечеткие дальние звуки – машина где-то проехала, да отчетливее стал плеск воды.

– Впереди мост, – предупредила Катерина, – и можно нарваться на патруль. Поэтому идем быстро, если заметят – беги вправо, там трехэтажный дом, за ним сквер и еще дом, там был пожар, и все сгорело, только стены остались. Ждешь меня там. Пошли.

Теперь сумку она повесила на согнутую в локте левую руку, правой придерживала за ручки, расстегнула заранее, чтобы, если застукают, времени не терять. Но обошлось, по настилу деревянного моста над каналом проскочили без приключений, добежали до того самого трехэтажного дома и остановились перевести дух. Ветер здесь зверствовал, гремел железом, воняло гарью от близкого пожарища. Катерина глянула вверх, Стас поднял голову, посмотрел на небо. Такое же темное и глубокое, как два часа назад, ни намека на рассвет, только туч – серых, густых – стало больше, к снегопаду дело, не иначе. Темень продержится еще несколько часов, что им сейчас только на руку, ночь их скроет, но и подножку подставит в любой момент, выбоин под ногами не счесть, угодишь в одну на бегу – и готово дело. А впереди ждало испытание посерьезней, метрах в ста отсюда начинается Большой Устьинский мост, громадина в два пролета длиной, и по пути всякое может приключиться.

– Топай, – подтолкнула Стаса Катерина, вытащила из сумки пистолет с глушителем, спрятала оружие под пальто и качнула головой в сторону моста, поправила выбившиеся из-под беретки волосы. Стас постоял еще, вглядываясь в тьму перед собой, и вышел на открытое место.

Немедленно налетел ветер, обхватил со всех сторон, толкая вперед и оттаскивая обратно одновременно. Стас опустил голову и смотрел вбок, там поблескивали трамвайные рельсы. Ветер подвывал, внизу плескалась вода, и Стасу казалось, что река поднялась очень высоко, как в половодье, под самые арки пролетов, и волны вот-вот перехлестнут через ограждение и зальют мост. Ближе к середине пути ощущения стали вовсе уж нереальными, казалось, что мост развернуло по течению, и его стремительно сносит вниз, да только по сторонам ничего не видно, точно не город вокруг, а пустые пространства на сотни километров, и нет там ни единой живой души…

Его ударили между лопаток, рванули за рукав и потащили вбок, и Стас не успел ничего понять, когда оказался у ажурной решетки ограждения, Катерина стояла перед ним и зажимала ему свободной ладонью рот, сжимая в другой пистолет.

– Куда ты лезешь, не видишь, что ли, патруль идет, – зло прошептала она и оттолкнула Стаса к фонарному столбу. – Стой тут и молчи, чтобы ни произошло.

«Ладно», – он по-прежнему не слышал ничего, кроме воя ветра и шума воды, но остановился, где приказали, прижал рукой к макушке фуражку и поднял воротник шинели. Катерина стояла рядом, всматривалась в темноту, вытянулась в струнку и только что не принюхивалась. И тут он наконец услышал звуки шагов и тихие голоса – приближались, похоже, трое, шли они по проезжей части, Стас слышал, как лязгнул металл – то ли упало что на рельсы, то ли задели их чем-то. Он прижался плечом к столбу, осознавая, что укрытие никакое, но больше ничего поблизости нет, да и искать некогда. Присел на корточки, надеясь уместиться за широким основанием опоры освещения, обернулся – точно, трое, в темноте видны их силуэты, но нечеткие, размытые, полустертые темнотой, точно не люди идут, а духи бестелесные. Стас от души понадеялся, что со стороны он выглядит точно такой же бесплотной тенью, повернул голову и увидел Катерину.

Та успела бесшумно перебраться через решетку ограждения, стояла на узком выступе над рекой и целилась в патрульных, а те уже поравнялись с ней, шли на манер журавлиного клина – впереди командир, но цвета нашивок и знаков различия не разобрать, и непонятно, армейский товарищ это или доблестная милиция. В шаге позади двое подчиненных, тяжелые сапоги грохочут об уцелевшую здесь брусчатку и рельсы, шинели перехвачены ремнями, у командира на боку кобура, он идет, отвернувшись от ветра, и, как и Стас, придерживает фуражку. Бойцы с винтовками за спиной бредут следом, переговариваются на ходу, но слов не разобрать, их уносит ветром. Идут медленно, да против ветра особо и не разбежишься, матерятся вполголоса. Стас затаил дыхание, повернул голову, глянул на Катерину – та застыла, вцепившись свободной рукой в решетку, и повернулась в сторону патруля, не опуская и пистолет, и Стас видел, как оружие ходуном ходит в ее руках. Катерина легла животом на перила, перехватила пистолет снизу второй рукой и замерла, Стасу даже послышался короткий жестяной звук, как бывает, когда опускают предохранитель.

Обернулся еще раз – троица остановилась. Вернее, замешкались бойцы, они повернулись к ветру спиной, согнулись, закрываясь от ледяных порывов лица руками, мелькнул и моментально пропал огонек зажженной спички, ветер принес запах крепкого табака. «Нашли место». Их командир думал так же. Он обернулся, натянул фуражку на нос и рявкнул, перекрывая ветер:

– Не курить, кому сказано! Потерпеть два часа не можете, сукины дети! Фрицев приманиваете?

Бойцы воровато затянулись по два раза, побросали курево, и на чем свет стоит, матеря начальство, двинули дальше. Из услышанного Стас понял, что по городу они таскаются уже пять или шесть часов, что не ели со вчерашнего дня, что смены нет, и не предвидится, и что курить они будут, слетись сейчас на Москву хоть все армады «люфтваффе».

Что-то тяжело и глухо стукнуло за спиной, Стас обернулся. Катерина перебралась через решетку, привалилась к ней и тяжело дышала. Стас шагнул к женщине, но та подняла пистолет, проговорила хрипло:

– Стой где стоишь, не дергайся.

Он отступил, вернулся к столбу и осмотрелся – ничего, они снова одни на этом мосту, патруль давно исчез из виду.

– Двигай, – услышал он, повернулся и пошел вперед, к поднимавшейся из темноты темной, как утес многоэтажной громаде на другой стороне реки. Катерина быстро шла следом, и, как только миновали мост и перебежали абсолютно пустую Солянку, увела в переулки, на этот раз сплошь меж деревянных сараев. Здесь Катерине пришлось пойти первой, в переплетении улочек она ориентировалась отлично, шла уверенно, да еще и препятствия вроде глубоких, заполненных водой колдобин, умудрялась углядеть заранее и обойти. Впрочем, петляли здесь недолго, вышли в кривой до жути Хохловский переулок и взяли правее, к Покровскому бульвару.

Прошли мимо старинного двухэтажного дома с желтым фасадом, миновали сквер, повернули еще раз. Справа в темноте белели церковные стены, купола были почти неразличимы в черном небе, а вот с крестами они или без, Стас не видел. Быстро прошли вдоль ограды и закрытых на огромный замок ворот, справа потянулся кирпичный забор, слева чернел проулок. Шаг, еще один, и они дружно остановились, теперь и Стас отлично слышал звуки шагов. Снова приближались несколько человек, и довольно быстро, почти бегом. Даже не почти – Стас научился отлично видеть в темноте, и заметил, как из проулка выбежал человек. Выбежал, оглянулся торопливо и шарахнулся по тротуару туда-сюда, не зная, что делать дальше. Стаса и Катерину он не видел, да и мудрено было их разглядеть – забор тут делал изгиб, из-за него-то они и наблюдали за происходящим, оставаясь невидимыми. А тот, на тротуаре, решился, кинулся к церковной ограде, бежал со всех ног, прижимая к животу то ли мешок, то ли узел, но следом настигали двое, выскочили из проулка, разбежались по обеим сторонам улицы и мчались дальше, обходя того, с мешком, с двух сторон.

И тут Стас увидел четвертого, он быстрее тени пересек улицу и бросился человеку под ноги. Глухой крик, треск, звуки ударов – над жертвой стояли все трое, и остервенело били его чем придется. Тот орал не своим голосом, пытался отбиваться, но слабел с каждым ударом и скоро сопротивляться перестал, только закрывал голову руками. Стас не выдержал, шагнул на проезжую часть.

– Далеко собрался? – спросила Катерина. Она уже прошла вперед, но видя, что Стас идти за ней не торопится, вернулась.

Крик боли рвал тишину, бил по нервам, а троица продолжала свое дело. Крики перешли в стоны, мешок отлетел на тротуар под ноги нападавшим, один из них нагнулся и рукой с размаху ударил лежащего на земле. Еще раз, затем еще, и Стас сообразил, что только что на его глазах зарезали человека.

– Его, кажется, убили. – Стас, не отрываясь, смотрел туда.

– А ты сходи, посмотри. Может, и тебе заодно кишки выпустят, – проговорила Катерина. – Иди, помоги. Может, успеешь еще. Только не забудь, что тебе самому кроме нас никто не поможет…

Поднялась внутри волна злобы, смешанной с бессилием, поднялась и опала, Стас смотрел, как троица обыскивает убитого, как переворачивают его с боку на бок, охлопывают карманы. И как подрываются моментально, сматываются в тот самый проулок, прихватив с собой мешок, услышав свист и крики: «Стоять! Милиция!».

– Доигрался, дурак! – Катерина, казалось, сейчас вцепится Стасу ногтями в лицо, – помогальщик хренов! Бежим!

И толкнула Стаса перед собой, подгоняя, побежала следом прочь от криков, свистков и топота ног за спиной. Напоследок Стас только и успел увидеть, что к убитому подбежали трое, остановились на несколько секунд, которых хватило, чтобы понять, что человек мертв, постояли, прислушиваясь, и побежали на звуки шагов, следом за Стасом и Катериной.

А та уже обогнала, мчалась впереди, не оглядывалась, не сбавляла ход, повернула один раз, второй, пробежала через двор, вылетела под аркой и снова повела куда-то вниз, к длинным, без окон, без дверей баракам. Еще арка, еще двор-колодец, дом с темными окнами за ним, сереющее на глазах небо и топот за спиной, уже глуше, но все еще близко, слишком близко, чтобы остановиться и перевести дух. Некогда, нельзя, сдохни, но беги, если схватят – конец обоим, конец всему. И Стас бежал, смотрел только под ноги, по сторонам не глядя, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плавали алые рваные круги, когда Катерина сбавила шаг, обернулась и, наконец, остановилась.

Это был один из обычных дворов с лавочками, клумбами и детскими качелями, ничего примечательного. Построенный буквой «П» дом расступался справа, и за ним виднелась широкая пустая улица и дом с затейливыми фигурами и лепниной по фасаду на другой ее стороне. Место показалось Стасу знакомым, но сделать еще пару шагов и проверить себя не было сил. Катерина стояла рядом, она стащила с головы беретку и мотала волосами, тяжело дышала и откашливалась, Стас понимал, что выглядит не лучше.

– Отвязались, – сказала Катерина и улыбнулась. – Думала, все, стрелять придется.

«Повезло тебе». Стас сел на бортик и расстегнул ворот гимнастерки под шинелью, задрал голову. Окна на всех шести этажах закрыты наглухо, завешены черной тканью, а кое-где и заклеены крест-накрест белыми бумажными полосками. Кажется, что пусты окна, но кто поручится, что не следит сверху за обстановкой во дворе бдительный жилец вроде Лаврушина и не накручивает в эту минуту диск телефона, набирая короткий заветный номер.

Катерина нахлобучила берет, перекинула сумку на другую руку и обернулась. Стас поднялся с бровки и, преодолев желание заложить руки за спину, пошел вперед, глядя на затейливый декор дома напротив. Змеи, драконы, ящерицы, зонтики, восточные фонарики, пагода на крыше – знаменитый Чайный дом на Мясницкой, не изуродованный позднейшими переделками, представал во всей красе в мутных сумерках октябрьского утра. Стас притормозил, разглядывая это чудо так, точно видел впервые в жизни, но подошла Катерина, взяла под руку, пошла рядом. И вовремя: уже показались первые прохожие, две женщины шли в сторону Лубянки, они исподлобья оглядели парочку и зашагали дальше, Катерина пошла вправо. Дома тут были высокие, громоздились над улицей, она вильнула вправо, затем выровнялась, и пошла немного в горку. Поднялись, остановились у почтамта, Стас посмотрел туда – огромные деревянные двери на замке, на крыльце под колоннами мусор, по всему видно – закрыто здание до лучших времен. Дальше через дорогу виден павильон станции метро, рядом оживленно – человек десять, если не больше, стремятся кто под землю, кто наоборот, и бегут мимо, не глядя на прохожих, звенит трамвай, проезжает мимо, тормозит на остановке, высаживает пассажиров.

– Пришли, – Катерина качнула головой в сторону Сретенского бульвара. Стас глянул туда – площадь, пустая, если не считать двух грузовиков и трамвая, дома вокруг, направо уходит Чистопрудный бульвар с деревянным кубом на месте памятника Грибоедову, а вот налево… Тоже дом, самый обычный, в шесть или семь этажей, по виду из тех, что до революции называли доходными, в нем наверняка полно разделенных на комнатушки коммуналок, населенных работягами и прочим народом попроще. И все бы ничего, дом как дом, да стоит он удачно, так удачно, что непонятно пока – радоваться, плакать или сжать зубы от накатившей вдруг злости, смешанной с недоумением, и даже обидой. Насмешка судьбы в чистом виде, в самом незамутненном, дистиллированном и стерильном виде, назовите, как хотите, ибо стоит домик аккурат в том самом месте бульвара, где через полвека построят офис паскудного «ГрандОйла». Центральный офис, откуда и выехал в тот черный день Юдин, или куда торопился, опаздывая на час с лишним, из-за него продержали в пробке «скорую», из-за него умер Лешка, а потом и Лера решила, что здесь ее ничего больше не держит… И вот судьба замыкает круг, приводит в исходную точку, потаскав до этого изрядно, едва ли не с того света выдернув. «Все, Юдин, тебе точно конец», – не сам подумал, а точно шепнул кто-то на ухо, да так уверенно, что и сомневаться грех.

Под руку с Катериной Стас перебежал рельсы перед медленно ползущим трамваем, остановился пропустить черную «эмку», и пока ждал, глянул себе под ноги, потом осмотрелся уже внимательно. Вся площадь, сколько хватает глаз, раскрашена в разноцветные квадраты, прямоугольники – зеленые, серые, черные, точно группа детсадовцев на совесть потрудилась, и не мелками, а краской. Хорошей краской, стойкой, ей ни дождь, ни подошвы прохожих, ни протекторы колес нипочем, держится себе, придавая и площади, и бульвару неуместно праздничный вид. А дальше – не легче,

дом слева от Чистых прудов закрывают щиты, а на них деревья намалеваны, елки, березы, и, кажется, клены. А дальше и вовсе что-то вроде обычной маскировочной сетки с крыши свисает, да только не сетка это, ибо взяться ей здесь и сейчас по понятным причинам неоткуда. Но рассмотреть все хорошенько он не успел, Катерина потащила его дальше, и через несколько секунд они оказались перед крайним подъездом старого дома с зеленым фасадом.

Здесь уже было оживленно: двери хлопали, слышался топот ног по лестницам и голоса – смех, крики, ругань. Выбежали из подъезда три подростка один за другим, оглядели на бегу Стаса и Катерину, рванули наперегонки через площадь к метро. Встретившаяся в дверях пожилая женщина, закутанная в теплый платок поверх пальто с меховым воротником, недовольно посмотрела на входивших и посторонилась.

– Шестой этаж, – предупредила Катерина и повела Стаса за собой вверх по лестнице. Второй этаж, третий, четвертый – везде одно и то же: по три двери на площадке, пол выложен мелкой коричневой и белой плиткой, местами выбитой, местами доживавшей последние дни. Высокие потолки, высокие окна, закрытые деревянными щитами, из-за которых едва пробивается мутный свет, отчего в подъезде сумрачно, как перед дождем. Стены выкрашены зеленой краской, сверху неистребимая во все времена наскальная живопись – рисунки, признания, проклятья, среди последних много нецензурных. И гул, голоса из-за всех дверей, народ снует по лестнице вверх-вниз – суета и суматоха нон-стоп, точно от подножья к крышке улья поднимаешься.

Добрались наконец, под любопытными взглядами и шепотком за спиной, на который Катерина ни малейшего внимания не обратила. Остановилась у коричневой деревянной двери справа, достала ключ и повернула в замке.

– За мной иди.

Она потянула створку на себя, за дверью оказался длиннющий коридор, в торце он заканчивался двумя белыми дверями, еще череда дверей тянулась справа и слева. Под потолком единственная тусклая лампочка, пахнет пригоревшей едой, табачным дымом и душной кислятиной, точно в общаге. Да это самая настоящая общага и есть, только живут тут не раздолбан-студенты и не вахтовики, а народ самый разный – от младенцев до стариков. Один такой в чересчур длинных для него штанах и когда-то белой майке выполз им навстречу, постоял в дверях своей комнаты, рассматривая в полумраке лица «гостей», ухмыльнулся во весь рот и Стас учуял запах перегара.

– Катерина! Давненько тебя не видно. Нового хахаля привела, смотрю… – Дед осекся, выпрямился, узрев нашивки и петлицы на форме «хахаля», закрыл рот и убрался в свою берлогу, но захлопнуть дверь не успел. Это за него сделала Катерина, от души грохнув на ходу створкой, дед коротко буркнул что-то с той стороны и заткнулся.

Шли дальше, миновали еще две двери, когда коридор сделал неожиданный поворот. За ним оказались еще две двери и общая кухня, Стас разглядел три заставленных посудой стола, огромную плиту с дымящимися кастрюлями и людей. Две пожилые женщины и мужичок немногим моложе завистливого дедка стояли к Стасу вполоборота и смотрели вверх, на что именно – он не видел. Но через мгновение все стало понятно – раздались позывные радиостанции, а следом хорошо знакомый, тревожный и торжественный тенор диктора.

– В течение четырнадцатого октября положение на западном фронте ухудшилось. Превосходящим силам противника удалось прорвать линию нашей обороны. Страна и правительство в смертельной опасности. Наши войска ведут ожесточенные бои на ближних подступах к Москве…

О смысле слов Стас не думал, крутилось в голове одно – ведь из здесь присутствующих никому невдомек, что говорит Левитан из Свердловска, и не потому, что входит в топ-десять тех, чья судьба волнует лично Гитлера, приказавшего повесить его незамедлительно, как только немцы возьмут Москву. «Главный голос страны» тоже оружие, он сейчас сам себе не принадлежит и охраняют его, как и самого вождя, денно и нощно, ибо по приказу Сталина сводки должен читать только этот голос, и никакой другой.

Дальше грянул марш, женщины зачем-то принялись креститься, а мужичок потер ладони, подтянул спадавшие, неуловимо напоминавшие треники полосатые штаны и заявил радостно:

– Ну, вот, я же вам говорил – уже скоро. Москву со дня на день сдадут, и может, уже завтра по радио скажут «гутен морген»… – и осекся, заметив в коридоре Стаса, побледнел, взмок лысиной и убрался с глаз долой совершенно бесшумно и стремительно, точно и не было его здесь. Катерина повернула голову, и по этому движению, по дрогнувшему уголку губ Стас видел, что та едва сдерживает улыбку. Но только на миг, лицо ее снова стало бесстрастным, она кивнула перепуганным теткам и постучала в первую от поворота дверь. Просто постучала, обычно, как делают соседи, зашедшие попросить в долг соль или спички, ней открыли незамедлительно, точно только того и ждали.

Комнат за дверью оказалось две – это единственное, что успел заметить Стас прежде, чем Катерина втолкнула его в крохотный предбанник. Дверь за спиной захлопнулась, лязгнул замок, Стас услышал чей-то донельзя удивленный голос, но слов не разобрал, да и не до того было. Катерина тащила его дальше, вправо, в дверном проеме появился человек, отступил, пропуская «гостя» вперед и перебросился с Катериной парой слов. Стас услышал только вызванное законным изумлением «кто это?» и еще пару наводящих вопросов об умственных способностях Катерины. Та огрызнулась на ходу и следом за Стасом вошла в комнату, вытащила из-под круглого стола стул с высокой спинкой, уселась, откинулась с видимым облегчением и положила ногу на ногу.

Хозяева же напротив – проходить в комнату не торопились, но дверку за собой прикрыли, стали по обе стороны и не сводили со Стаса глаз, и руки держали одинаково – в области брючного ремня за спиной, где надо полагать, у каждого располагалась кобура с оружием. Стас огляделся – комната небольшая, из мебели стол, пара стульев и диван у стены напротив, вместо паркета под ногами обычные облезлые доски, лепнины и прочих изысков не наблюдается, потолок покрыт причудливой формы желтыми пятнами, особенно в углу у окна, завешенного черным одеялом.

Глаза привыкли к полумраку, и теперь Стас рассматривал хозяев. Одежда на них неброская – серая, коричневая, заметно поношенная, но еще крепкая, как и обувь. Оба примерно одного роста, но тот, что справа, покрупнее, рожей пошире и помрачнее напарника, поджарого, но не худого, чем-то неуловимо похожего на таксу-переростка: так же тянет шею и водит носом, точно принюхивается. И оба ведут себя спокойно, не суетятся, не дергаются, с расспросами не лезут, «держат» Стаса, ловят каждое его движение и молчат.

Пауза, пожалуй, что и затянулась, Стас расстегнул шинель и плюхнулся на диван, оказавшись точно напротив Катерины, ухмыльнулся, глядя не нее. А та и бровью не повела, открыла сумку и заглянула в нее с таким видом, точно пудреницу искала, потом проговорила:

– Этот человек останется здесь, пока не придет пора использовать его. Он знает достаточно, чтобы быть нам полезным.

Поднялась, не выпуская из рук сумку, шагнула к двери:

– Пойдем. А ты, Вася, тут пока побудь. Можно не обыскивать, у него ничего при себе нет, я проверила.

От Стаса не укрылась короткая, еле заметная ухмылка на лице широкомордого Васи, он отошел от двери и пропустил Катерину и напарника в коридор, сел на освободившийся стул. Стас глянул на «сторожа», зевнул и принялся изучать орнамент на изрядно потертых зеленых с золотыми вензелями обоях, помнивших, судя по их виду, еще времена царя-батюшки, а сам краешком глаза «держал» Васю с абсолютно рязанской физиономией и короткими пальцами, сжимавшими рукоятку невзначай появившегося на коленях пистолета. Вася, Катя, Коля или как там второго кличут – чисто пионерский отряд, а не разведывательно-диверсионная группа, как она их всех недавно отрекомендовала. Может, врет Катерина? Хотя если вспомнить, как они сюда добирались…

Стас отвернулся, но на черное одеяло смотреть было неинтересно, из коридора не доносилось ни звука, зато за стеной из «тарелки» репродуктора один за другим неслись торжественные и бравурные марши, точно другой музыки в закромах радиостанции и не существовало. Но нет – их череду сменила песня, знакомая, про руки-крылья и пламенный мотор, но странная какая-то, в новом исполнении или… Или это очередной марш, только нацистский, он же «Хорст Бессель», музыку из которого, как шепотом утверждали злые языки, советские композиторы у фрицев и позаимствовали. Стас прислушался, и хоть в немецком был неособо силен, сразу понял, что хор поет не по-русски, в мелодии нет привычного задора и оптимизма, зато в наличии обреченность и отчаянная решимость в намерении идти до конца:

Die StraßefreiDen braunen Bataillonen,

Die StraßefreiDem Sturmabteilungsmann!

Esschau’naufs Hakenkreuz

Voll Hoffnungschon Millionen

Der Tag fur Freiheit und fur Brotbricht an.[1]

«Ничего себе», – пронеслось в голове, «Вася» сидел с прежней непробиваемой рожей, и было непонятно, слышит он песню или нет. Но та заглохла после второго куплета, в эфире образовалась кратковременная тишина, прерванная на этот раз чем-то классическим, в исполнении солидного оперного баса.

На шум в коридоре «Вася» не отреагировал, так и сидел, не сводя со Стаса глаз, но поднялся сразу, как только Катерина оказалась в комнате. Второй, таксообразный, остался в коридоре и одевался на ходу, торопливо застегивал пуговицы великоватого для него темного пальто, одновременно поглядывая на «гостя» с некоторым удивлением и даже любопытством. Интересно, как она ему все преподнесла? Про ядерное оружие рассказала или мобильник предъявила? Но видно, что убедила, больно уж рожа у «товарища» воодушевленная.

– Мы уходим. – «Вася» кивнул едва заметно, Катерина глянула на Стаса и отвела взгляд, продолжая распоряжаться:

– Останешься здесь. Повторяю – с ним ничего не должно случиться, он важен для нас… – она осеклась и вышла из комнаты, Стас услышал, как хлопнула входная дверь, негромко лязгнул замок. «Вася» выглянул из коридора и тут же пропал, прикрыл за собой дверь, но можно не сомневаться, что если не в коридоре сидит, то в комнате напротив обосновался, держа всю квартиру под контролем. Хотя отсюда и бежать-то некуда, если только спрыгнуть с шестого этажа.

Стас подошел к окну, отодвинул край тяжелого пыльного одеяла, посмотрел вниз и по сторонам. Вид открылся на загляденье – на площадь, расчерченную квадратами, с высоты напоминавшими дома, на сами здания, на кусочек пруда, покрытого тонким льдом, на усыпанные желтыми листьями дорожки бульвара, на зенитку за деревьями, на крыши зданий. Дальше вроде Лубянка, еще без громады Детского мира, крыша Большого театра и рядом с ним череда высоких старых зданий. Отсюда даже кремлевские башни видны, правда, нечетко, точно в дымке или в тумане, и звезды куда-то подевались. Может, сняли их, как кресты на куполах, или закрыли чем, чтобы не светились те в темноте, не приманивали немцев, как давеча командир на мосту выразился, костеря своих бойцов по матери…

Стас задернул одеяло, прошелся по комнате, у двери остановился, прислушался. Черт его знает, вроде тихо. Вася, если и там, то сидит тише мыши и тоже ждет, что дальше последует, а разделяет их тонкая створка, и прострелить ее – плевое дело. А если…

Он грохнул по двери кулаком, распахнул ее – и Вася вырос в конце предбанника, как лист перед травой, смотрел вопросительно и вместе с тем спокойно, видя, что «объект» порог переступать не торопится и вообще к активным действиям не расположен.

– Мне в сортир, – сказал Стас, – дверь открой.

Безмолвный Вася просьбу выполнил, в общем коридоре оказался первым и отошел вбок, пропуская Стаса. Тот сделал шаг, другой, обернулся – Вася шел следом, держался немного позади и делал вид, что просто погулять вышел. Ухватил за локоть пробегавшую мимо пухлую дамочку, шепнул ей что-то, та фыркнула, вырвалась и засеменила дальше, а кавалер смотрел не ей вслед, а на ценный экземпляр, ждущий своей очереди в торце коридора у одной из белых дверей.

На выходе ждало то же самое – Вася подпирал стенку и держал перед собой газету. Увидел Стаса, газету аккуратно сложил, «гостя» встретил, проводил и дверку за дорогим гостем закрыл, не забыв несколько раз провернуть ключ в замке.

Стас вернулся на диван, посмотрел в потолок и зевнул уже натурально – спать хотелось до чертиков, что и понятно, ночью-то он не сны глядел. За стеной было тихо, Вася тоже признаков жизни не подавал, только с улицы неслись звонки трамваев, гудки машин и крики. Стас лег на диван, вытянулся, закинул руки за голову. Вспомнилось, как шатался тут денно и нощно, как сидел в круглосуточной кафешке у метро, на небоскреб «ГрандОйловский» и нефтяную вышку у его главного входа глядя, и прикидывал, как бы попасть внутрь, как до Юдина добраться. И так прикидывал, и этак, да только знал заранее, что выше первого уровня ему не пройти, охрана мигом скрутит, и слушать не станет. А дальше уж вовсе грустные мысли пошли, о том, как глупо и нескладно все получилось, не зря Ковригин ржал, что твой конь…

С мыслями этими Стас и заснул, нимало за свою жизнь и ближайшее будущее не беспокоясь. А чего волноваться – нужен он им, это и кошке ясно, а пока Юдина будут искать, неделю провозятся, не меньше, даже с их возможностями. Так что пули в голову или ножа под ребро можно не опасаться…

Опасаться надо было другого, он понял это, когда дом тряхнуло, а стены качнулись, как от близкого взрыва. Звякнули стекла, с потолка некрупными хлопьями посыпалась побелка, Стас вскочил, закрутил головой впотьмах, не понимая спросонья, что происходит. Версия была одна – снова начался налет, и снаряд упал где-то недалеко, странно только, что звука разрыва он не слышал, и проснулся от качки. И воя сирен не слыхать, и самолетов – все не так, как прошлой ночью, кажется, что просто землю тряхнуло.

Он оказался у окна, приоткрыл «занавеску» – нет, все спокойно, никто не бежит, не торопится в укрытие к ближайшей станции метро, напротив, все стоят, как вкопанные, озираются по сторонам, кто-то задрал голову к небу, но там ничего, кроме серебристой туши аэростата заграждения. И тут краем глаза Стас заметил, как справа к небу тянутся густые черно-серые столбы дыма и пыли, столбов этих несколько и поднимаются они из одной точки, и застилают собой островерхие кремлевские

башни. «Что за черт?» Стас прижался щекой к стеклу, чтобы получше рассмотреть, что там делается, но видел только, что дым идет со стороны Охотного ряда, что пелена густеет на глазах, а в череде домов за Большим театром образовался провал. Похоже, что исчезло одно-единственное здание, фасадом выходившее на Тверскую, ныне Горького, здание, что через полсотни лет обзовут Государственной Думой, и перед входом туда день и ночь будет не протолкнуться от народных избранников и их автомобилей, ценой с небольшой космический корабль.

И судя по всему, его взорвали, причем только что или пару минут назад, когда он спал, упущенное за прошлую ночь наверстывая. Но кто, как? Это ж не халупу деревенскую снести – домина в десять этажей, и построена не таджиками, а русскими мужиками, из камня и мрамора на совесть и на века. Там взрывчатки нужно вагон, если не больше…

– Есть, – раздалось за спиной, – сработало. Я думал – брехня, а они правы оказались.

Это радовался у дверей Вася, даже в полумраке Стас видел довольную ухмылку на его лице. Глянул еще раз в окно, проследил за метнувшимися в сторону дыма и поднимавшихся теперь следом языков огня «эмками», за пожарными машинами, обернулся.

– Что сработало?

Улыбка с Васиной рожи исчезла, но голос аж подрагивал от волнения.

– Мы первыми успели, ваших на полдня опередили. Сдают город, ты слышал? Нет? Ну, уже неважно, теперь паника обеспечена, это только начало, завтра еще интереснее будет. НКВД нам ловушку готовил, да сам в нее угодил, весь центр заминировал, нам только кнопку нажать осталось.

Это только первый шаг, пробный, денька через два от Москвы пустое место останется.

– Что сработало, какая кнопка? – Стас чувствовал, как внутри поднимается неприятный холодок, он щекочет нервы, а голова становится ясной и кровь быстрее бежит по венам, – кто заминировал, где?

– Тебя не касается, время придет – узнаешь. Один черт ты теперь с нами заодно, так что готовься, если возьмут тебя, то грохнут моментально, даже как звать не спросят.

На этом Вася и отвалил, скрылся в коридоре, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 4

Прошло уже минут десять, но ничего страшного вокруг пока не усматривалось, только по спине временами пробегал неприятный холодок, особенно когда коридор делал поворот и из-за него выходил человек в форме. Впрочем, всем встречным до Стаса дела не было, на него разве что посматривали равнодушно и с некоторым превосходством, как еще полвека назад люди в погонах смотрели на штатских. Не второй сорт, конечно, а все ж не то, что бравые красавцы при звездах и погонах. Стаса такой расклад устраивал совершенно, он на своих недавних «коллег» если и смотрел, то мельком, сосредоточившись на словах сопровождающего. Товарищ подполковник госбезопасности передвигался на полшага впереди и на ходу повторял сказанное с четверть часа назад лейтенантом, встретившего Стаса на проходной всем известного здания на Лубянке. Не с парадного входа, а у скромной двери со стороны внутреннего двора, куда и въехала черная «эмка», забравшая Стаса с Таганской площади и минут сорок катавшая по Москве. Двор тоже была как двор – просторный, пустынный и очень тихий, не хватало только скверика и лавочек, куда ни глянь – все закатано в асфальт. «Газ», едва Стас выбрался из салона, незамедлительно укатил к воротам и пропал за воротами в тихом Фуркасовском переулке. Стас посмотрел, как караульный в серой форме и с «мосинкой» за спиной закрывает створки, и направился к двери в могучей, облицованной темным мрамором стене.

– Прибыл на освидетельствование… – он произнес только половину заранее заготовленной фразы

– Товарищ Алтынов? Документы ваши попрошу, – перебил его из-за стойки серьезный лейтенант, бдительно изучил поданные бумаги. Паспорт на имя Алтынова Михаила Егоровича, справку с места работы, заверенную главврачом городской психиатрической больницы, а также рекомендации, тем же врачом подписанные. Выглядело все основательно и надежно, сомнений у лейтенанта не возникло ни малейших, он переписал фамилию и должность Стаса в толстую книгу с разлинованными листами, но замешкался на столбце, озаглавленном «Цель визита».

– Я прибыл с заданием произвести освидетельствование… пациента на предмет наличия у него нервного расстройства, определить наличие или отсутствие аномалий в психике и составить заключение о его вменяемости и пригодности к следственным действиям…

Здесь Стас выдохся, но лейтенанту большего и не требовалось, хватило, как и предсказывала Катерина, одной длиннющей и донельзя заумной фразы. Лейтенант с уважением посмотрел на посетителя и принялся записывать то, что успел запомнить, а Стас пока любовался на свое отражение в стеклянной створке шкафа, заставленного папками с выцветшими буквами «Дело» на корешках. Видно было неважно, но все равно заметно, что товарищ «Алтынов» явно тот, за кого себя выдает – черное пальто с меховым воротником, темно-серый шерстяной костюм, белоснежная рубашка под ним, вкупе с тревожно-сосредоточенным выражением лица не оставляли ни малейших сомнений. Перед вами, товарищи, врач-психиатр с высшим профильным образованием и десятилетним стажем работы, откомандированный во временное распоряжение органов госбезопасности с целью помочь следствию. Планировался еще белый халат, но от него после продолжительной дискуссии решили отказаться, что пошло делу только на пользу, Стас и без врачебной спецодежды выглядел весьма представительно, и спросил, на кой черт весь этот маскарад.

– Если хочешь встретиться со своим врагом, делай что тебе говорят, – посоветовала ему Катерина с легкой, насквозь стервозной улыбочкой. Стас от ответной любезности воздержался, решив, что благоразумнее пока совету последовать. Хоть и оказался с абверовцами в одной упряжке, но вырваться из нее возможности пока что нет и на горизонте не видно, а от «судебно-медицинской экспертизы» многое и лично для него зависит.

– Одного нашли, – сказала накануне вечером Катерина, – очень похож на тех, о ком ты говорил, но возможно, что и ошибка. Завтра пойдешь и сам посмотришь, тебя встретят и проводят. Собирайся.

И все, ни полслова больше, да он и спрашивать не стал, обрядился сегодня утром в новую, выданную безмолвным улыбчивым Васей одежку, и уже четверть часа добросовестно комедию ломает, разминается перед главным номером программы.

Лейтенант тем временем документы «психиатру» вернул и попросил подождать, а сам принялся накручивать диск телефона. Провожатый – невысокий, крепкий с залысинами надо лбом и светлыми уставшими глазами мужик за сорок – явился незамедлительно, точно за углом коридора поджидал, и повел Стаса за собою по идеально прямым, вопреки народной молве, и вовсе не темным коридорам здания госбезопасности. Поворот, еще один, ступени вниз, коридор, лестница вверх, дальше прямо – Стасу казалось, что они кружат на одном месте, вернее, идут по спирали, ни на шаг не приближаясь к цели. Двери, двери, с номерами и без, темные плитки пола, светло-зеленые стены, и тишина – ни криков не слыхать, ни выстрелов, точно вымерло огромное здание в центре города. Но нет, людей тут полно, то и дело открываются коричневые двери, пропуская служащих, в том числе и женщин – за все время блуждания им попались сразу трое. Молодые, серьезные, в форме и в гражданском, они Стасом не заинтересовались, пробежали мимо по своим делам и пропали, даже дверью не хлопнув. А молчащий до сих пор подполковник поравнялся со Стасом, пошел рядом и заговорил вполголоса, не глядя на собеседника:

– Вам, товарищ Алтынов, доверено ответственное задание: определить уровень, так сказать, душевного здоровья одного из арестованных. Очень уж подозрительная со всех сторон личность, скажу я вам. Без денег и документов, зато с разбитой головой был обнаружен патрулем в развалинах дома на Таганке, при задержании сопротивлялся, кричал, что сейчас куда-то позвонит, и у всех будут большие проблемы, угрожал, потом требовал адвоката и предлагал патрульным решить все на месте. Затем был доставлен сюда и после первичной беседы с нашими сотрудниками поведение свое переменил, но принялся нести такое, что пришлось вас побеспокоить. От вашего мнения многое зависит, если прикидывается он, то дурь то мы из него мигом выбьем, а если нет… Первую помощь ему наш врач оказал, но этакая обуза нам ни к чему, не то время, чтобы с ним церемониться…

– Он не буйный, надеюсь? – перебил подполковника Стас. – Пеной не плевался, чертей не ловил, с топором на людей не кидался?

Спросил просто так, вроде как наводящие вопросы задавал и уточнял заранее, с кем придется дело иметь. Ведь даже намеком не предупредили, что его за одной из дверей ждет, вернее, кто. Хотя, если что, надо думать, найдутся тут «санитары»…

– Нет, – обнадежил подполковник, – все гораздо проще и вместе с тем сложнее. Топора при нем обнаружено не было, зато остальное… Ну да сами сейчас все увидите и сразу поймете, ошиблись мы или нет.

И как обрезало его на полуслове, Стас шаг слегка сбавил и на товарища подполковника внимательно посмотрел, а тот шел себе по-прежнему, не быстро, но и не нога за ногу, удостоил Стаса коротким взглядом и снова вышел вперед, давая понять, что вводный инструктаж окончен. А у Стаса мысли о предстоящем «освидетельствовании» ненадолго отшибло от немыслимой, нереальной догадки – не подполковник это ведет его в недра Лубянки, а абверовский агент в форме госбезопасности, если не основное, то уж точно не последнее звено в цепочке, что тянется от штаб-квартиры советской спецслужбы до коммуналки на Чистых прудах. Открытие воодушевило и насторожило одновременно – знать, дорожат «гостем из будущего» и на него все, что есть, ставят, раз этакого «крота» раскрыли в полной уверенности, что «подполковнику» ничего не грозит. А заодно и повязали Стаса Кондратьева по рукам и ногам еще одним эпизодом к расстрельной статье «Измена родине».

Еще минуту или около того шли молча, повернули разок-другой, когда в торце недлинного коридора Стас заметил людей. Караульные, каждый с двумя красными треугольниками в петлицах, на появление подполковника отреагировали формально, зато к Стасу проявили искренний интерес и потребовали предъявить документы.

– Это врач, – сказал сопровождающий, – врач-психиатр, пропустите его.

Охранники вернули бумаги Стасу и тот, что повыше ростом, открыл обычным ключом обычный же дверной замок, врезной, и дверь была обычной, на ту, какими камеры закрывают, никак не походила. Да и не камера за ней, а кабинет или кто-то вроде того… Стас скинул пальто, сложил, перекинул через руку и всмотрелся в щель между створкой и косяком. Ну да, точно – пол деревянный, виден край массивного стола с тумбой под ним, три ножки мягкого стула, что дальше – пока загадка.

– Ваш пациент там, – сказал подполковник, – он не опасен, не беспокойтесь. Но если что – мы будем недалеко.

«Не сомневаюсь». Стас толкнул дверь и шагнул через порог в довольно светлую небольшую комнату, как и предполагалось, оказавшуюся кабинетом.

– Главное, чтобы не было ошибки, от этого зависит очень многое. Надеюсь, вам это не нужно объяснять…

На голос Стас не обернулся, на стук двери и лязг ключа в замке тоже обращать внимания времени не было – у дальней стены на стуле сидел человек, и Стас узнал его моментально. Он самый, ошибки нет и быть не может, юдинский дружок по фамилии Матвеев, то ли главный бухгалтер, то ли оруженосец, то ли игрушка, то ли три в одном. Это он тогда третьим в портале маячил, а заслышав выстрелы, сиганул за хозяином столь резво, что едва подружку юдинскую за черту не вытолкнул. Всегда рядом, точно верная собачонка крутится поблизости, ожидая пинка или подачки – как хозяину будет угодно. И на всех фотографиях, что досыта насмотрелся, выражение матвеевской рожи одно и тоже, «чего изволите?» называется: надменно-восторженное, смотреть тошно. Но это тогда, в прошлой, вернее, будущей жизни, а сейчас наглость вкупе с борзянкой куда только подевалась. Выглядел Матвеев как кукла, снятая с руки и брошенная за ненадобностью на круглый стул с высокой спинкой. Сидел, обхватив руками колени, завидел «психиатра», втянул голову в плечи и принялся грызть ногти на правой руке. Стас, было, собрался назвать себя и, согласно разработанному вчера плану, перейти собственно к освидетельствованию, но вопросы разом вылетели из головы, и он запнулся, разглядывая юдинского дружка. Разглядывал бесцеремонно, с любопытством и нескрываемым интересом, ибо посмотреть было на что. И расцарапанная перепуганная рожа тут ни при чем, и весь скорбно-затравленный вид, и бегающие глазенки, и тем не менее…

Первым в глаза бросался темно-синий бархатный фрак с огромными золотыми пуговицами. Хотя из всего набора их осталось только две штуки, общей картины нехватка испортить не могла, как и изрядно помятая и перепачканная грязью и копотью белая рубашка под фраком. Пуговицы на ней тоже красовались через одну, и, как Стасу, показалось, были сделаны из крупных жемчужин. Сверху помещался жилет в светло-желтую клетку, весь в темных пятнах грязи, дальше шли неотличимые от жилета по цвету узкие облегающие брючки с атласными лампасами, заканчивался наряд остроносыми штиблетами. Все это великолепие было до невозможности грязным и замызганным, точно Матвеева за шкирку таскали по помойке и битому кирпичу, чистым был только бинт на голове, короткие волосенки вздыбились над ним на манер «ирокеза».

Неизвестно, какие соображения юдинский прихвостень держал в голове, но выглядел он презабавно, и, невзирая на всю серьезность момента, Стас едва сдержал усмешку. Смотрел, и не мог заставить себя отвести взгляд, и тут Матвеев не выдержал.

– Что вы на меня так смотрите? – с надрывом поинтересовался он, – я что, по-вашему, псих? Ненормальный, шизофреник? Я уже сто раз объяснял, сто раз… – Он снова сжал кулачки и вцепился зубами в костяшки пальцев левой руки. И косился по сторонам, дергался от каждого звука, даже от едва слышных шагов за плотно закрытой дверью. Взгляд на «врача», на дверь, на пол, на белый плафон с лампочкой под потолком, снова на Стаса. На этот раз заинтересованно, даже с вызовом, точно почуял, что от «доктора» опасности можно не ждать, и даже пальцы терзать перестал и смотрел на Стаса вопросительно и с надеждой.

Тот важно откашлялся, подошел к массивному металлическому сейфу с подпечатником над навесным замком, сел на удобный стул рядом и оказался точно напротив Матвеева. Положил ногу на ногу, откинулся на спинку и уже «врачебным» взглядом осмотрел «пациента». Ну да, точно, он, только одет как клоун, вернее, как артист погорелого театра. Неудивительно, что патруль, этакое чудо узрев, мигом его куда следует приволок

Стас положил пальто на колени и примирительно поднял руки ладонями вверх.

– Что вы, что вы. Упаси меня бог так о вас подумать. Вы же ранее на диспансерном учете в психиатрической клинике не стояли? И лечение не проходили? Черепно-мозговые травмы отрицаете?

Ну, вот видите, с чего бы мне считать вас сумасшедшим, – сказал Стас, видя, как Матвеев мотает перевязанной головой. И заметил, что бинт чистый только надо лбом и на висках, марля на макушке и затылке покрыта темными засохшими пятнами. Интересно, как это он умудрился – к стене взрывом откинуло или постарался кто, ростом повыше – подошел со спины да врезал тупым тяжелым предметом, да так, чтобы не убить, а вырубить на несколько минут. «Уж не Юдин ли?» – от одной мысли кровь стукнула в висках, но Стас вида не подал и продолжал, как мог, дружелюбно и скрывая усмешку, ибо смотреть спокойно на выряженного паяцем Матвеева было затруднительно.

– Я Алтынов Иван Иванович, профессор кафедры психиатрии, – сказал Стас. – Как прикажете к вам обращаться?

Матвеев поколебался несколько мгновений, и назвал себя своим подлинным, от рождения данным именем, тем, под каким его знал Юдин, да и Стас, правда, заочно.

– Матвеев Роман, – отрекомендовался тот и замолк, зато ногти грызть перестал, засунул ладони под мышки и даже выпрямился на своем стуле. Стас кивнул и только сейчас разглядел, что роскошные золотые пуговицы на фраке выполнены в виде львиных голов. «Тяжелые, наверное» – мелькнула мысль, но вместо этого он спросил другое:

– Расскажите о себе.

Матвеев коротко глянул на «Алтынова», скривил губы и принялся рассматривать носки своих лаковых штиблет, пыльных, в глубоких царапинах. Стас выждал еще немного, собрался повторить вопрос, но понял, что без толку, так разговора не получится, и решил сменить тактику. Черт его знает, как оно на самом деле проводится, это освидетельствование на предмет вменяемости пациента, но молчать тот явно не должен. А вот на какие вопросы отвечать, это уж врачу виднее.

– Мне сказали, что вы прибыли к нам издалека. Это так?

Матвеев, продолжая глядеть в пол, кивнул в ответ.

– Издалека? Расскажите о своей… – Тут Стас запнулся. О своей что – стране, квартире, жизни? Тут момент тонкий, и намекнуть на то, что почти все об этом поганце знаешь, нельзя, но и беседу бы неплохо подтолкнуть в нужное русло, сделать так, чтобы Матвеев сам заговорил и трепался по делу как можно дольше.

– Из Москвы, – ответ оригинальностью не блистал, но выглядел Матвеев вовсе уже жалко, сник еще больше и, кажется, приготовился, что сейчас его будут бить. Видимо, вопрос этот задавали ему не раз и не два, и ответ каждый раз оказывался неверным, как на взгляд товарищей, что остались за дверью, так и «психиатра».

– Какое же это путешествие, – сказал Стас, – сел на трамвай и приехал… Это не путешествие, так – поездка, тут и пешком можно весь город за день обойти…

– Нет, нет, – бормотал Матвеев, еще сильнее сгорбившись на стуле, – это не та Москва, другая…

– Другая? – старательно удивился Стас и подумал, что сотрудники госбезопасности, в сотый раз подобное услышав, могли потерять терпение и перевести дознание на новый уровень с иными методами воздействия. То есть повязка на голове Матвеева – это не последствия несчастного случая, а результат неверного ответа на простой вопрос.

– Да, другая, – бормотал Матвеев, – другая, не эта. Ее еще нет, пока нет, это Москва будущего, она после этой.

Вот, наконец-то, прорвало мерзавца, видать, неслабо ему за «чистосердечное» досталось, и невдомек товарищам в форме, что говорит «шизофреник» правду. Да только такую, для которой время еще не пришло.

– Москва будущего, – повторил Стас, делая вид, что чертовски удивлен, – допустим. Вы прибыли к нам из грядущего, которого, по вашим словам еще нет, так?

– Так, – моментально подтвердил Матвеев, и даже выпрямился на стуле, понимая, что бить его пока не будут, а доктор слушает его внимательно и терпеливо.

– Простите, не поверю, – сказал Стас. – Вы, голубчик мне врете, как и товарищам, что беседовали с вами до меня. Я не историк, не специалист, но вижу, что одеты вы, скажем так, специфически. Не знаю, что будут носить в будущем, но явно не фрак с лаковыми штиблетами, так одевались – поправьте меня, если я не прав – лет двести назад наши с вами прадеды. Вижу, что прав товарищ подполковник, заподозрив наличие у вас тяжелого психического расстройства. В своем заключении я так и укажу. Прощайте.

Стас сделал вид, что собирается подняться со стула и покинуть кабинет. Матвеев аж зажмурился, затряс перевязанной головой, промычал сквозь сжатые губы что-то вроде «вы не так поняли» и неожиданно сложил ладони перед грудью, закачался, точно болванчик на «торпеде» маршрутки.

– Да, то есть нет, одежда не та, мы носим другое. А это… дело в том, что планы изменились, мы собирались в другое время, в другую эпоху, но не сработало, не получилось. Нас предупреждали о сбое в системе, но времени не было, каждый час мог стать последним, счет шел на минуты и мы не успевали. Самолет не взлетел – то ли летчики отказались нас везти в Канаду, то ли их убили, то ли топлива не нашлось – я не в курсе, узнал только, что есть другой способ. В институте под Москвой есть портал, его недавно опробовали на добровольцах, и мы решили рискнуть… Вы слышите меня? – выкрикнул Матвеев, и Стас кивнул ему: да, да, слушаю, только не ори, или те, что за дверью остались, тебя неправильно поймут. Но вместо этого проговорил, как мог, неспешно и заинтересовано:

– Очень интересно, очень. Портал, вы говорите? И что – возможно вот так, через время?

Еще как возможно – следующие несколько минут Матвеев расписывал несработавший план беглецов: с нехилым запасом драгметаллов в слитках и драгоценностей переждать хаос в спокойном уединенном подмосковном поместье девятнадцатого века. Подготовились основательно – оплатили разведку: перемещение добровольцев по заданным временным и географическим координатам, получили подтверждение что да, ехать можно, поместье существует и «гостей» там ждут. Кроме того, точка перехода, точно такой же портал, находится поблизости, и, как только страсти в будущем улягутся, за путешественниками прибудет курьер и проводит их обратно. Но план оказался безупречным только в теории, уже в первые минуты перемещения все пошло не так – отступали в спешке, специалистов в институте не оказалось, посему пришлось воспользоваться услугами вспомогательного персонала, да еще и в спину стреляли…

– Я ничего не видел, сначала вспышки, потом тьма, потом грохот, вой, – делился со Стасом осмелевший Матвеев. – Оказались на улице, земля дрожит, разрывы, на голову стекла посыпались, нас

трое было – смотрю, одной нет. Но искать некогда, тут снова рвануло, дом на глазах развалился, потом пожар, потом мы побежали….

Стас даже дышать старался потише, чтобы поток откровений юдинского дружка ненароком не оборвать. Картинка складывалась на глазах, в ней всему находилось объяснение – и брошенной девице, и клоунскому наряду Матвеева, и даже подтверждение того, что видел собственными глазами, когда петлял по коридорам института. Специалистов не оказалось… Вот только врать не надо, сами их и перестреляли, чтобы ни одна живая душа не знала, кому портал понадобился, а с переброской вот промашка вышла…

– Мы туда-сюда, но бежать некуда, с неба бомбы падают, взрывы, сирена воет. Нашли развалины какие-то, с половиной крыши, и сразу туда, решили отсидеться до темноты. Часа через полтора все стихло, потом темно стало, потом радио на улице заработало, сводку передавали, – взахлеб кололся Матвеев, найдя во внимательном психиатре понимающего слушателя.

– Я как узнал, куда нас занесло, предлагал вернуться обратно, убеждал, доказывал, но напрасно. – Покрытую засохшими царапинами физиономию Матвеева малость перекосило, зрачки расширились, рот повело на сторону, в голосе появились истерические нотки.

Вот теперь и эта часть картинки перестала быть тайной – если Матвеев «убеждал и доказывал» именно таким голосом и с таким видом, то неудивительно, что у Юдина нервы не выдержали. Это ж не напарник, а обуза, кандалы, лишний груз, и скинуть его надо немедленно, раз уж речь зашла о жизни и смерти. Юдин, понятное дело, поступил, как привык – вырубил дружка и смылся с деньгами. Но это пока предположение, нужны факты. Ошибиться, как говорил товарищ подполковник госбезопасности, он не имеет права.

– Хорошо, хорошо, – поддержал юдинского дружка Стас, – я вас понял, вы оказались на улице во время налета. Это очень опасно, очень, по инструкции все немедленно должны направиться к ближайшему укрытию и оставаться там до окончания воздушной тревоги. Возможно, пережитое так повлияло на вас, и вам показалось…

Ничего ему не показалось – именно так утверждал Матвеев, добавив, что в подходящий выбранной эпохе костюм переоделся заранее, и в таком виде прибыл в институт. А вот его друг…

– Да, – осторожно перебил его Стас, – вы же прибыли не один, а с товарищем. Вас было двое, верно?

О юдинской подружке он словно бы и позабыл, хоть Матвеев вскользь упомянул о ней только что, спросил и умолк, дружелюбно глядя на «путешественника», едва сдерживаясь, чтобы не спросить в лоб: «где эта сволочь? Где Юдин?».

Матвеев загрустил, покрутил пуговицу с львиной мордой, оторвал, сунул в карман фрака и возвел глаза к потолку. Посидел так, коснулся ладонью забинтованного затылка, скривился едва заметно и вздохнул.

– Мы… расстались, – сказал он, – к сожалению. Так получилось. Товарищ, который второй, он… ушел без меня, пока я лежал без сознания, и прихватил с собой мой саквояж.

– Куда ушел? – как о чем-то незначительном спросил Стас, – он вам сказал место, адрес? Нет? Но хоть что-то, хоть примерно?

Матвеев опустил голову и скорбно посмотрел на Стаса.

– Нет, ничего, абсолютно ничего. Да о чем можно говорить, когда вокруг рвутся снаряды и рушатся дома, а над головой летают самолеты. Потом мы попытались понять, где оказались, в какую часть города нас занесло и как отсюда выбираться, я предлагал дождаться темноты, так как не мог показаться на улице в таком виде. Мой… друг согласился со мной, и даже попытался составить маршрут, кратчайший, что вывел бы нас из Москвы, и дальше, к поместью, только он не знал, где именно располагается «Мосфильм», а я не смог подсказать, хоть и пытался вспомнить. А потом он бросил меня в этом идиотском костюме одного без денег и документов, и даже не сказал, где находится портал.

– Как вы себя чувствуете? – участливо спросил страдальца Стас. – Мушки перед глазами не летают, голова не болит, не кружится? Сон не нарушен?

Матвеев тяжко помотал забинтованной головой. Нет, все в порядке, травма оказалась нетяжелой и уже почти не беспокоит, последний раз тошнило вчера, но сегодня все хорошо. А в развалинах он просидел еще почти сутки, потом рискнул, вылез наружу и отправился на поиски портала, но вскорости был схвачен бдительными гражданами, а потом передан в руки патруля.

– Все отобрали, – пожаловался Матвеев, – все, что было с собой, последнее. Пачку сигарет, что с собой прихватил, и часы наручные, «брегет», я их за триста тысяч евро в Швейцарии купил.

Потом оказался здесь, потом его два раза били за вранье, как сказал человек в форме с красными нашивками на рукавах, потом требовали признаться в шпионаже в пользу Германии, потом пришел психиатр. В промежутках между этими событиями ему два раза дали поесть горячего и поспать несколько часов. И если доктору нужно что-то еще…

Стасу на Матвеева было уже наплевать, тот выдал все, что знал, больше из него ничего не выжмешь. Портал где-то под Москвой в одном из старинных поместий, снова выпало зеро, Юдин опять ускользнул, и где искать его теперь – один черт ведает…

Матвеев воззрился на «доктора» и теребил в пальцах пуговицу на вороте рубашки. Пауза затягивалась, Стас уже собрался уходить, понимая, что больше делать ему тут нечего, когда Матвеев выпалил:

– А меня скоро отпустят? Я же нормальный, обычный человек и никакой не шпион, вы же сами видите. Скажите им, а я…

«Заплатишь мне? Я тебе сам заплачу». Стас развалился на стуле, еще разок напоследок оглядел Матвеева с головы до ног. Надо бы выглядеть глупее, да некуда, и так точно Петрушка, колпачка с бубенчиками не хватает, а так один в один, и плевать, что у фрака одна фалда полуоторвана, на соплях держится…

– Скажу, – пообещал Стас, – обязательно скажу, и даже составлю заключение о вашем психическом состоянии. Только вот что, последний вопрос…

Матвеев выпрямился на стуле, положил руки на колени и сосредоточился, как школьник на экзамене, точно от ответа не оценка, а жизнь зависела. Да только ничего от него уже не зависит, другие люди твою судьбу решать будут, и быстрее, чем ты думаешь…

– Я одного не понял, – начал Стас, – если вы, как утверждаете, можете путешествовать во времени, то почему отправились в прошлое? Девятнадцатый век – время тоже непростое, а уж тем более день сегодняшний, может быть, и последний для нас для всех. В будущем-то всяко спокойнее и тише: войн нет, враги повержены, болезни побеждены, все люди братья. Что вас в прошлое понесло, могли бы в будущем преспокойно отсидеться…

Матвеева аж передернуло на стуле, он поежился, точно с жары влетел под включенный кондиционер, и поник, провел ладонью по острому колену.

– Если бы… Мы думали об этом, думали также, как и вы. И заказали дополнительные исследования, отправили в будущее добровольцев, но они не вернулись. За ними пошли спасатели, в живых остался только один, он стал калекой и умер через несколько часов после возвращения. Но привез камеру с записью, мы просмотрели ее. Там ничего нет.

– В смысле – ничего? Выжженная земля, лунная поверхность, пустыня? – не понял Стас.

– Вообще ничего, кроме воды и мрака. Ледяного океана без островов, земля ушла под воду, земля и все, что было на ней, – сказал Матвеев.

Час от часу не легче, Стас невольно понял, что должна была чувствовать Катерина, когда он говорил ей о будущем и демонстрировал доказательства. С фактами не поспоришь, но все ж таки принять умом такое тяжело, время нужно, много времени. И вот теперь сам точно по голове получил – ничего, кроме воды и мрака. И не верить нельзя, эта парочка засранцев готовилась основательно, деньги у них есть, что им стоило оплатить услуги наемников. Это, выходит, про них Ковригин говорил, что частями вернулись, и тоже не врал, получается.

– И тьма была над бездною, и дух божий носился над водою. – Стас поднялся со стула. Матвеев тоже привстал, но сел обратно, держа руки на коленях, точно примерный мальчик.

– Вы же им все объясните, верно? – донеслось в спину.

– Разумеется. – Стас взялся за ручку и дернул дверь на себя. Отрылась она только со второй попытки, после того, как в замке с той стороны повернули ключ. Стас оказался в коридоре, и помимо товарища подполковника обнаружил поблизости еще одного человека. Тоже в форме, тоже зверски уставшего по виду, высокого, худого с темными глазами и черной папкой в руках.

– Что? – спросил он, потом спохватился и представился:

– Капитан госбезопасности Васильев, мне поручено дело вашего пациента. Пойдемте, по дороге обсудим.

И пошел по коридору, подполковник едва заметно качнул головой в ту сторону и снова обогнал Стаса на пол шага. Так и шли втроем, то расходясь и уступая дорогу встречным, то вновь смыкая ряды.

– Галлюцинаторная параноидальная шизофрения, непрерывная, с прогрессирующим течением. Безнадежный случай. Человек опасен для окружающих, одержим бредовыми идеями и манией преследования, требуется принудительная госпитализация и изоляция больного, – выдал Стас отрепетированный заранее диагноз.

Капитан и подполковник переглянулись, Васильев переложил папку в другую руку и посмотрел на Стаса.

– Изолируем. Сегодня же в лучшем виде, лично прослежу. Благодарю за помощь, товарищ Алтынов.

Распрощался, свернул в один из коридоров и пропал из виду, поэтому к проходной шли вдвоем. Шли молча, и когда за последним поворотом показалась знакомая неприметная дверь, подполковник уточнил:

– Вы уверены, что он болен, а не искусно симулирует безумие? Это окончательный вывод?

– Не сомневайтесь. – Стас на ходу надевал неудобное, слишком длинное для него пальто. – Настоящий качественный псих, таких еще поискать. Я могу идти?

– Разумеется. – Подполковник остановился, не доходя пары шагов до стола, из-за которого поднялся навстречу начальству тот самый лейтенант, что недавно встречал Стаса. – Вы свободны. Машина будет через три минуты.

– Я пешком, – отказался, как и было велено на утреннем инструктаже Стас. – Я живу недалеко.

– Как угодно.

Подполковник развернулся и зашагал прочь по коридору, Стас кивнул лейтенанту, толкнул дверь и оказался в пустом дворе. Пересек его, дошел до будки с охранником, отдал пропуск и беспрепятственно покинул Лубянку, оказавшись в переулке между штаб-квартирой НКВД и зданием с наглухо закрытыми окнами, и пошел вниз в сторону Лубянской площади.

Шел, не торопясь, посматривал по сторонам и прислушивался к низкому гулу, что доносило ветром, казалось, со всех сторон. А заодно и к себе, чувствуя досаду, смешанную со злорадством. Досада – за то что не удалось толком ничего узнать, за то что результатом этой затейливой и рискованной многоходовки под названием «освидетельствование» стала комбинация из трех пальцев. Хотя, если подумать, то чего от мелкой скотины вроде Матвеева еще можно ждать. А злорадство – за то что абверовцы тоже в пролете, ничего, кроме фиги, у них не имеется, и что портала им тоже не видать, во всяком случае, пока…

Стас невольно сбавил шаг перед зданием, что через полтора десятка лет станет знаменитым на всю страну магазином «Детский мир». Площадь – обычно пустая, редко-редко машина проедет – сегодня была до отказа забита грузовиками и телегами, колонна двигалась вразнобой, лошади шарахались от машин, телеги мотало по проезжей части. Крики, ржание, звон, треск, гул двигателей висели в ледяном воздухе, шум то перекрывал, то пропадал в нем милицейский свисток. Но постовой мог преспокойно отойти в сторонку и наблюдать за происходящим, один он был бессилен против толпы. В конце концов он так и сделал – зажал под мышкой белый жезл регулировщика и пропал в мешанине подвод, машин и людей.

– Беженцы, – сказал, глядя на толпу седой мужик, оказавшийся рядом. – Деревни свои бросили и теперь от фрица бегут. Пора бы и нам за ними, Сталин, говорят, уже из Москвы уехал.

– Вранье, – бросил Стас, не глядя на мужика, – не уехал и не уедет.

Мужик пробормотал что-то и пошел своей дорогой. Колонне не было конца, двигалась она со стороны Никольской, Стас взял правее и пошел вверх по Театральному проезду. Улица тут делала крутой изгиб, и толпа пропала из виду за домами, дорога была пуста. Стас перешел ее напротив «Метрополя», закрытого щитами с намалеванными на них рядами крохотных окошек и закрывавших роскошную фреску на фасаде отеля, и оказался на Театральной площади. Она казалась огромной, холодной и жутко пустой, крики с Лубянки сюда не доносились, зато отчетливо пахло гарью. Стас осмотрелся, поднял голову – нет, поблизости чисто, не видно ни дыма, ни огня, но пахнет горелой бумагой. Постоял так еще немного и пошел по Петровке к ЦУМу.

Странно было видеть центр города пустым, в двадцать первом веке жизнь тут летела в режиме нон-стоп, не обращая внимания на время года или суток. Но не сейчас. Хорошо, если десяток человек повстречалось, пока шел вдоль фасада Малого театра, да и те поспешно пробегали мимо, не поднимая головы и не обращая внимания на представительного, хорошо одетого по нынешним временам молодого человека. Такой расклад Стасу был только на руку, впрочем, окажись поблизости патруль и заинтересуйся он личностью гражданина, у Стаса было, что им предъявить. Паспорт, справка о прописке, «бронь» с места работы – все документы сработаны на совесть, проверку Лубянкой прошли и были реальной, фактической броней, способной оградить владельца от ненужных вопросов.

Но документами никто не интересовался, Стас благополучно добрался до памятника Островскому, вернее, деревянного, на совесть сколоченного ящика, под которым изваяние помещалось, и увидел Катерину. Та, как и договаривались, ждала Стаса у входа в бывший «Мюр и Мерилиз», где от прежней роскоши остались только стены. Огромные окна закрывают деревянные щиты, тротуары рядом завалены мешками с песком, центральная дверь приоткрыта, но идти туда нет ни малейшей охоты, ибо купить там давно нечего, а если и найдется что, так только по карточкам.

Катерина заметила Стаса, подошла и, как ни в чем ни бывало, взяла под руку, пошла рядом – ни дать ни взять, парочка на свидании. Идти пришлось по проезжей части, тротуар тут так загромоздили мешками и щитами, что остался только бортик, по которому Катерина и шла ловко, как кошка по забору. Стас топал рядом, осматривался, все надеясь, что отпустит чувство нереальности происходящего, но зря – отступать оно не собиралось, а только крепло, как и запах гари. Стас принюхался, снова глянул по сторонам и вверх – ничего, но так же не бывает. И моргнул раз, другой – показалось, или нет, но падает с неба черный снег, кружит его ветром и носит над асфальтом.

– Документы жгут, – сказала Катерина, – чтобы врагу не достались. Всем велено уезжать, соседям вчера зарплату за два месяца вперед выдали, а заодно и трудовые книжки. Всю Москву уволили. – Она улыбнулась, спрыгнула с бортика и пошла рядом вдоль заколоченных витрин.

Запашок отнесло ветром, гари в воздухе стало поменьше, а людей на улицах больше. Прошли мимо длиннющей горластой очереди в магазин, огромной, бесконечной, в несколько рядов, свернули на Кузнецкий мост. Катерина посматривала по сторонам, иногда оглядывалась, Стас делал вид, что ничего не замечает – проверяется девушка, пускай, это ее работа, а его дело маленькое: нужного человека опознать. Что и проделал с час назад, и кто знает, жив еще Матвеев, или товарищ Васильев с изоляцией психически больного и социально опасного элемента решил не тянуть? Да хоть бы и так, черт бы с ним, с Матвеевым, одной дрянью меньше. И ничего Стас не чувствовал, ни радости, ни облегчения. А времени подумать, что бы это могло означать, не было, они шли уже по Неглинной, перешли на другую сторону неширокой улицы, чтобы пропустить роту бойцов – хмурых, злых, растерянных, и их командира, мрачно-равнодушного мужика за сорок. Он цепко глянул на Катерину, презрительно на Стаса и прошел мимо, солдаты прогрохотали сапогами, и пропали за изгибом улицы.

С Неглинной пошли переулками, кривыми и безлюдными, Катерина повела его дворами мимо

старых домов. Через пару минут оказались почти что в ущелье: старые трехэтажные дома стояли тут вплотную друг к другу, между ними был крохотный дворик и помойка. Идти пришлось мимо – дорога тут была одна, от помойки гнусно попахивало, и Стас смотрел под ноги, чтобы не вляпаться в какую-нибудь дрянь. Обошел втоптанную в грязь детскую куклу, брошюру с докладом Сталина о конституции, перешагнул рваную кепку и корпус деревянных часов и оказался между стеной и кучей мусора, доверху заваленную портретами Ленина. Их было тут столько, точно снесли их сюда со всей округи, из всех ближайших домов и школ и бросили в грязь. Стас оглянулся, и заметил двоих шагах в двадцати за собой – те только-только добрались до ворот в «ущелье», и синхронно остановились, заметив, что Стас смотрит на них.

– Мы тут не одни, – сказал он Катерине, но та даже головы не повернула.

– Я знаю, это свои, можешь не волноваться.

Она проскользнула мимо свалки, перепрыгнула через разорванный портрет вождя мирового пролетариата и пошла, не оборачиваясь, дальше. Стас вышел за ней на Рождественку, и оба дружно остановились напротив низкого одноэтажного здания. «Бакалея» – сообщала вывеска над входом, но от круп, муки, чая и прочих товаров в магазине не осталось и следа. Да и от самого магазина остались лишь стены: стекла выбиты, рамы выворочены, двери нет, внутри чернота, виднеется сломанный прилавок и лежит у входа перевернутый кассовый аппарат. «Вот оно», – ухнуло у Стаса внутри. Этот магазин – только начало, дальше – больше, закрутится так, что моргнуть не успеешь, скоро за щепотку махорки на улицах людей резать будут.

Вернее, уже режут, сам видел несколько ночей назад точно сон дурной…

– Как в Нарве, – сказала Катерина, – очень похоже. Я помню, правда, не все, маленькая была. Тоже полно войск, на улицах разруха, в магазинах пусто, и вообще страшно. Все, как тогда.

– В Нарве? – очнулся Стас. – Так ты из Эстонии?

– Нет, я из Москвы, я здесь родилась и жила до семи лет, пока родители не уехали. И забрали меня с собой.

– Из Москвы? – поразился Стас. – А я думал…

– Что я немка? – Катерина снова взяла его под руку с самым невинным видом. – Не угадал. Я жила здесь до восемнадцатого года, пока родители не решили, что надо уехать. На время, как они считали, но, оказалось, что навсегда.

Они пропустили два набитых мебелью, тюками и ящиками грузовика, перешли на другую сторону улицы и пошли к Сретенскому монастырю.

– А почему в Нарву, а не за границу? – спросил Стас.

– Мы думали оттуда перебраться в Швецию к родственникам, но пришлось остаться.

– Ностальгия замучила? Тоска по родным осинам? – съязвил Стас, но Катерина точно и не заметила подначки, усмехнулась невесело и теперь смотрела куда-то в точку. И видела, как подозревал Стас, не стены домов и заклеенные, наглухо закрытые окна, а другую Москву, другую себя, и прошло с тех времен всего ничего – четверть века, вместившие в себя больше, чем жизнь иного древнего старика. Катерина начала рассказывать, подозрительно спокойно и отстраненно, так, словно то ли рана была неглубокой, то ли она просто привыкла жить с ней.

Она очень хорошо помнила, какой была их жизнь еще совсем недавно. Ее мать, дворянка из старинного обедневшего рода и отец, купчина, торговавший зерном и тканями по всей России – союз получился удачным, назвать его мезальянсом не повернулся бы язык и у самого лютого сплетника. Впрочем, семейству Рогожских мнение последних было глубоко безразлично, они превосходно ладили между собой, а торговля давала хорошую прибыль, и достаток уже вышел на уровень, осторожно именуемый богатством. Двухэтажный особняк на Ильинке, поместье под Москвой, где семья проводила лето, прислуга, учителя, собственная лошадь… Катерина, ее старший брат и младшая сестра помыслить не могли, что жизнь может быть иной. Родители часто уезжали за границу, путешествовали по Франции или Италии, детей оставляли гувернанткам: француженке и англичанке, так что к семи годам Катерина свободно говорила на трех языках.

Несколько раз в году в особняк съезжались гости и многочисленные родственники с обеих сторон. Рождество, Пасха, Троица, именины, застолья, подарки, катания на тройках и на санках с гор – ихдо одури боялась англичанка, считая варварским русским обычаем, а француженка, наоборот, обожала. Жизнь была легкой и прямой, без тупиков, резких поворотов или внезапных обрывов, и Катя точно знала, что с ней будет дальше. Гимназия, затем Екатерининский институт благородных девиц, далее счастливое замужество, причем жених виделся ей исключительно юнкером Александровского училища, и само собой разумелось, что благодаря деньгам и связям Катиного отца ее муж, выйдя в офицеры, будет служить царю и отчеству, не покидая пределов Москвы.

Всему положил конец семнадцатый год, только Рогожские, как и многие из их круга, не сразу поняли, что революция в конце концов доберется и до них. «Это все ненадолго, временно, скоро все будет по-старому», – этой надеждой они жили в те дни. Потом пришла весть, что сгорело подмосковное поместье, потом толпа разграбила склады с товарами на Московской железной дороге, потом в марте восемнадцатого года ушел в институт и не вернулся Катин брат. Мать слегла, отец пытался искать сына, но полиции не существовало, а новые власти помогать классово-чуждому элементу не собирались. Еще через неделю бывшая прислуга, уволенная за кражу, пыталась поджечь дом, и тогда Рогожские решились бросить все и уехать. «Это временно, мы вернемся, когда закончится советская власть», – часто слышала от родителей Катя. Ехать решили в Швецию, куда еще больше года назад переселились дальновидные родственники отца. Кое-как добрались до Нарвы, где пришлось остаться – отец умер от заражения крови, мать, занимавшаяся в жизни только нарядами, детьми и рукоделием, быстро спустила почти все деньги на врачей, лекарства и квартиру, а затем и на похороны, оставив себя и дочерей без копейки.

Стало понятно, что поездка в Швецию откладывается до лучших времен, поэтому было решено оставаться на месте и ждать, когда прогонят большевиков. И таких оказалось много, эмигрантов, бежавших от советской власти и прибитых войной и голодом к берегу Балтийского моря, целая русская община в Эстонии. Сначала они пытались жить по-старому, как привыкли, пытались наладить на новом месте привычный дореволюционный быт, даже посты соблюдали и праздники отмечали все те же, что и раньше. А новые, вроде 1 мая или

8 марта, не замечали, 7-го же ноября устраивали траурные собрания – «Дни непримиримости» – и служили панихиды за упокой погибших от рук большевиков.

И все дружно ждали, что со дня на день новой России придет конец. Сначала в гражданскую, когда новую столицу – Москву – взяли в кольцо армии разномастных «освободителей», затем радовались разрухе и голоду в хлебных регионах бывшей империи, и каждый раз говорили друг другу: вот теперь им точно конец. Мечтали, как время потечет вспять, как дома, поместья и заводы вернутся к прежним владельцам, даже молебны служили «о скором конце диавольской власти Сталина и избавления России от большевизма». Но снова ошибались, стервенели от злобы, видя, как страна во главе с убийцами, насильниками и грабителями (так и никак иначе величали они между собой новых правителей покинутой страны) возрождается заново, заставляя считаться с собой и верных союзников прежней, царской России.

Ожидания сменились разочарованием и усталостью, большевики с лица земли исчезать не собирались, а небывалые результаты пятилеток, индустриализации и перелеты через океан эмигранты воспринимали как личное оскорбление. Наступление лучших времен откладывалось на неопределенный срок, самые дальновидные в открытую говорили, что ничего хорошего ждать не приходится – ибо нечего, господа, хорошее закончилось для нас навсегда. Аборигены тоже почуяли эту перемену, и с эмигрантами вовсе прекратили считаться, глядя на «цвет русской нации» сверху вниз. Раздавались даже призывы вовсе выкинуть русских из Эстонии, правда, редкие, но регулярные. Безнадежность, тоска по родине, обида на сумевшую постоять за себя и окрепшую новую Россию, постоянные напоминания, что ты здесь чужой и вообще никто, сделали свое дело: интеллигенция стремительно деградировала, верно определив приоритеты – свой карман и желудок, не брезгуя воровством у своих. А уж пил, чтобы забыться, каждый второй в меру своего здоровья и остатка средств. Царские полковники и генералы, чтобы выжить, стали таксистами или ночными сторожами, но им, можно считать повезло. Большинство вкалывало за копейки на тяжелой черной работе, а женщины, не скрываясь, промышляли древнейшей профессией для пополнения семейного бюджета.

– Понятно, – вырвалось у Стаса, когда они проходили мимо стены Сретенского монастыря.

– Что тебе понятно? Что? – Катерина даже нахмурилась, точно чувствовала, что ничего хорошего она не услышит. Правильно чувствовала, хоть Стас отвечать и не собирался: к чему девушку лишний раз расстраивать, ей и так несладко пришлось, да и поймет она едва ли половину, если в объяснения пускаться. Это просто озарение после ее рассказа снизошло, и стало понятно, почему потомки эмигрантов, дорвавшиеся, наконец, до власти в Эстонии, объявили пьяницами и мародерами русских воинов, захороненных у Бронзового солдата. Генетическую память не пропьешь, андрусы, томасы и прочие юханы и не знают, что можно жить и по-другому. Вот памятники эсэсовцам – другое дело, это свои, родные и близкие, почти родственники, хотя почему «почти»… А могилы родни надлежит содержать в порядке, с чем власти подстилки Европы успешно справляются. Не дай бог, крест забудут покрасить или оградку там – заклюют западные хозяева, это вам не прах мертвых тревожить, за которых и заступиться некому.

Но мысли свои Стас оставил при себе, решив дослушать Катерину, впрочем, уже догадываясь, что именно она скажет дальше. И не ошибся: о своем предназначении хранителей вековых ценностей и культуры эмигранты более старались не вспоминать, ибо с некоторых пор малейшие действия русских, способные прийтись не по нраву властям, влекли за собой немедленную высылку за пределы республики. Лишь тот эмигрант, который молчит и делает вид, будто он забыл, что он русский, будто он всеми силами стремится быть эстонцем, – лишь тот может рассчитывать, что его оставят в покое.

И гнить бы им до конца своих дней, но нет, воспряли в тридцать девятом, откровенно приветствовали Гитлера, ибо видели в нем спасителя и освободителя, последнюю возможность вернуться в Россию, вернуть свое, законное, и дожить остаток дней как привыкли: в достатке, тепле и покое. В этом-то бульоне эйфории, радужных перспектив и безумных, готовых вот-вот сбыться надежд сразу двух поколений эмигрантов, ловили рыбку представители Русского Христианского движения, работавшие на эстонскую разведку, и Катерина моментально попалась на крючок, вернее, сама полетела к нему на блеск наживки.

Нищета и ненависть к Советам – этого хватило с избытком, и Катерина стала платным агентом в тридцать девятом, сразу после того, как в Эстонию вошли советские войска. Катя собирала сведения о передвижении войск, составе замеченных единиц и направлении передвижения, вооружении, настроении советских солдат, отношении военнослужащих СССР к государственному строю. Передавала сведения сначала «своей» контрразведке, а затем непосредственно абверовцам, когда те приняли «эстафету» у эстонских коллег. Она считалась ценным агентом, особенно после того, как выяснилось, что родилась и несколько лет прожила в Москве. Дальше Катерину ждал замаскированный под ферму абверовский учебный центр по подготовке агентов-диверсантов и радистов в сорока километрах от Хельсинки. Там Катерина оказалась ровно за год до начала войны, проучилась полгода и окончила в конце зимы.

– Диплом тебе дали? – съязвил Стас, но Катерина серьезно покачала головой.

– А как же ты докажешь? – продолжал издеваться он, чувствуя, как накатывает злость, особенно горькая и острая от того, что исправить ничего было нельзя. Молодцы они, прибалтийские соседи, не просто дружили с абвером, а любовь крутили по полной, на всю катушку, так, что незаметно для обеих сторон военная контрразведка Эстонии стала заграничным филиалом абвера.

– Что доказывать? – спросила Катерина. – Тебе еще какие-то доказательства нужны, мало тебе прежних? Ладно, слушай: именем Бога я клянусь этой святой клятвой, что в борьбе против большевистского врага моей родины буду беспрекословно верна высшему главнокомандующему германского вермахта Адольфу Гитлеру и, как храбрый солдат, готова в любое время пожертвовать жизнью ради этой клятвы…

– Аминь, – закончил Стас. – Это что за чушь, где нахваталась?

Стас говорил первое, что приходило в голову, нимало не заботясь реакцией Катерины. А та точно и не заметила подначки, объяснила учительским голосом, будто обращалась к неразумному ребенку:

– Это присяга на верность Рейху. Необязательная, но я не видела ни одного из наших, кто бы отказался.

После Финляндии она вернулась в Нарву и прожила несколько месяцев на нелегальном положении, а в начале июня сорок первого получила приказ ехать в Москву под убедительным предлогом – на помощь престарелой родственнице. Настоящей, кстати, но впавшей к тому времени в глубокий маразм, да еще и умершей удачно, за неделю до начала войны. Пока хлопоты, пока слезы и похороны, и вот наступил черный день для всей страны, 22 июня сорок первого. А еще через две недели в Эстонию вошли долгожданные освободители под знаменами со свастикой, и Катерине поневоле пришлось остаться в Москве на самых законных и не вызывающих ни малейшего подозрения основаниях. Так в столице оказался еще один «законсервированный» по абверовской классификации агент военного времени, запрещенный к использованию в любых операциях до особого приказа. Ей оставалось только ждать.

– А за несколько дней до начала войны я узнала, что мою мать и сестру депортировали в Сибирь. Но я должна была оставаться здесь и не могла им помочь. И знаю, что больше никогда их не увижу. Вы заплатите мне за это.

Дальше шли молча, пересекли бульвар и оказались на другой его стороне, впереди за деревьями показалась площадь, по которой со звоном катил полупустой трамвай.

«А ты чего хотела? – подумал Стас. – Выселяли-то не простых работяг и колхозников, а бывших: помещиков, чиновников, полицаев, жандармов, уголовников и прочих, подозреваемых в шпионаже в пользу Германии. А также членов их семей. Хотела, с абверовцами спутавшись, чистенькой остаться? И рыбку съесть, и чешуей не подавиться? В Сибирь… А что, по-твоему, с ними надо было сделать – в Москву привезти и особняк отобранный вернуть? На войне, как на войне, голубушка, можно подумать, что мать твоя не знала, откуда у дочки деньги и чем ты в Финляндии полгода занималась, явно, не коров доить училась. Так что мать и сестра – это твой грех, дорогая, только твой, и тебе за него отвечать, а не товарищу Сталину».

Они шли уже по Сретенскому бульвару, когда раздался знакомый частый стук – с крыш домов и со стороны пруда заработали зенитки. Все, кто оказался рядом, остановились и дружно задрали головы, но к метро не спешили, чего-то ждали. Не завыли сирены, из динамиков неживой голос не призывал жителей проследовать к ближайшему укрытию. Катерина с едва заметной насмешкой посмотрела на Стаса и уставилась в небо, и вскрикнула одновременно с оказавшейся рядом женщиной, заметив над городом немецкий самолет. Тот плыл низко, лениво уворачивался от бьющих с земли очередей, нырнул вправо-влево и вдруг пропал в облаке. Контуры самолета раздробились, стали расплывчатыми и нечеткими. А облако падало на землю, ширилось, разрасталось на глазах и вдруг разлетелось на мелкие клочки, они крутились в воздухе, падали на крыши домов, на деревья и под ноги людям.

Самолет был уже далеко, зенитки «провожали» его, грохотали справа, но уже тише, Стас перехватил планировавший к земле листок.

– Войска Вермахта войдут в Москву семнадцатого октября, – прочитал он черную надпись на желтоватом листе, перевернул его.

– «Москва не столица, Урал не граница!». Что за хрень.

Стас разорвал листовку в клочки, бросил под ноги, растоптал обрывки. Катерина улыбалась, глядя на него, подняла с асфальта целый листок, аккуратно сложила его и убрала в карман, и все это с улыбкой.

– Вот так. Я тебе говорила, а ты не веришь. Сегодня шестнадцатое…

– Да ни черта не будет, брехня все это! – крикнул Стас, не обращая внимания на стоящих поблизости растерянных людей. Они смотрели кто вверх, кто на черные буквы, одна женщина заплакала, мужик рядом матюгнулся и тоже разорвал листовку.

– Вранье! – уже тише сказал Стас, – хрен твой Гитлер получит, а не Москву. Руки коротки. А в сорок пятом сам сдохнет, в своем бункере в Берлине, за пару дней до того, как наши город возьмут. Ты уж мне поверь, я точно знаю, что Гитлеру скоро капут. Медаль еще введут «За взятие Берлина», у деда моего была…

А Катерина его точно и не слышала, продолжала улыбаться во весь рот, едва ли не смеялась в голос, и Стас замолчал, не понимая, что это с ней такое.

– Нет, не капут. Не будет никакой медали, и Берлин вам не взять. Понимаешь, почему? Нет? Все же просто – у нас есть ты, и ты нам поможешь, если хочешь, чтобы мы помогли тебе. Ракеты, способные выжигать города, самое совершенное в мире оружие, портал… Это вам теперь конец, от вас ничего не останется, от Москвы, но не от Берлина.

Вот стерва. Все запомнила, все продумала и учла, даже возразить ей нечего. Похоже, она даже рада, что от родного города скоро горстка праха останется.

– Как же твой особняк на Ильинке? – спросил Стас. – Разве тебе самой не хочется вернуться в родовое гнездо и зажить там победительницей? Прислуга, гувернантки, лошади, юнкера… Разве ты не об этом мечтала?

Довольная улыбочка исчезла с лица Катерины, лицо ее стало серьезным и даже злым.

– О чем я мечтала, это не твое дело. А Москву уничтожат по приказу фюрера сразу после того, как возьмут город, и чем скорее, тем лучше для меня. Нет Москвы – конец войне, конец советской власти, и я смогу жить по-человечески где-нибудь у моря. А особняк… да черт с ним, с особняком, я бы все равно туда не вернулась, это уже не мой дом, а школа для ваших малолетних бандитов. Мне плевать на них и на мой старый дом, плакать по развалинам я уж точно не буду.

Она развернулась на каблуках и пошла вперед, не оборачиваясь, да и незачем было. Стас плелся позади, и смотрел то в спину Катерине, то себе под ноги, на засыпанный листовками тротуар, рельсы и проезжую часть бульвара. Уже опустилась дымка ранних сумерек, на глазах переходивших в ночь. Освещение не работало, даже трамвай шел «вслепую», не зажигая огней, прогромыхал справа черным призраком и исчез из виду. К дому подошли уже в полной темноте, почти никого по дороге не встретив, да и у тех, кто навстречу попался, лиц было не разглядеть, точно это были не люди, а бесплотные тени, и Стасу стало слегка не по себе. Он вошел следом за Катериной в подъезд, и после уличного мрака слабосильная лампочка, освещавшая ступени и площадку, показалась едва ли не прожектором.

Поднялись на шестой этаж, оказались в квартире и пошли мимо череды наглухо закрытых дверей через полумрак и душные кислые запахи жилья и пригоревшей еды. От стены отклеилась тень, шагнула навстречу, и Стас опознал в ней Васю. Тот на Стаса глянул мельком, вроде как на человека чужого и неинтересного, быстро сказал что-то Катерине и моментально пропал с глаз долой. Та не ответила, но сбавила шаг, пропустила Стаса вперед и пошла следом. В квартиру вошли без стука, дверь сама приоткрылась им навстречу, и в темном предбаннике Стас разглядел второго агента. Тот закрыл дверь за вошедшими, она тихо скрипнула за спиной, Стас остановился и прислушался. Ему вдруг показалось, что в квартире есть еще люди, что их много, и что они тоже прислушиваются к звукам из коридора. Стас посмотрел вправо-влево, но кроме двух черных силуэтов – один за спиной, другой справа – ничего не увидел, и слышал он только дыхание двоих, стоящих рядом, и стук собственного сердца. Да еще крики из общего коридора или из кухни, вопли и ругань в исполнении как мужиков, так и женщин, и, судя по эпитетам и перечислению направлений, дело там катилось к драке.

Стас повернулся в сторону «своей» комнаты, но Катерина толкнула его в плечо. Длинный проскользнул вдоль стены и бесшумно приоткрыл дверь слева, остановился рядом, как швейцар, только что не вытянулся по струнке.

– Иди туда, – шепотом приказала Катерина, и Стас шагнул в черный проем. Услышал рядом тихие шаги и легкий стук притворенной двери, еще шаги, но уже в коридоре, и все стихло, кроме ссоры в кухне, ее отзвуки доносились и сюда. В комнате мрак был уж вовсе непроглядным, затемнение тут устроили на совесть, прибавим еще и ночь за окном, и темноту в квартире – полное впечатление, что открытом космосе оказался или в кротовой норе. Так же тесно было в этой комнате, так же темно и душно, Стас ничего не видел перед собой. На пороге стоять было глупо, он шагнул вперед и точно напоролся на невидимую стену, остановился, не увидел – почувствовал, что в комнате есть кто-то еще. Но проверить свою догадку пока не мог, смотрел перед собой и по сторонам, а потом и вовсе глаза закрыл, ибо толку от них не было. Встрепенулся, услышав справа со стороны окна негромкий шорох и стук, повернулся, глянул в темноту, различил контуры шкафа высотой под потолок, дальше шло что-то длинное и низкое, вроде стола, и за ним спиной к стене, едва выделяясь на фоне обоев, сидел человек. Снова что-то прошуршало, скрипнул стул – это человек устраивался на нем поудобнее, продолжая при этом молчать.

Подошла Катерина, встала рядом и сказала еле слышно, обращаясь к человеку в темноте:

– Он здесь. Это о нем я вам говорила. Встреча состоялась сегодня два часа назад.

Замолчала, и, как показалось Стасу, отступила к двери, остановилась в шаге от нее. Комнатенка была размером не чета соседней, крохотная и тесная, в одно окно, справа обнаружился диван с высокой спинкой и пустая этажерка, точно обломок забытой у стены лестницы.

– Я понял. Есть результаты? – сказал человек у окна, и в комнате снова стало тихо. Говорил он без малейшего акцента, быстро и даже отрывисто, и по тону было понятно, что этот человек привык получать ответы на свои вопросы незамедлительно. Ночное зрение к этому моменту у Стаса обострилось едва ли не до предела, и он видел, что незнакомец-сидит, развалившись на стуле, что одет в костюм и длинное пальто, такое длинное, что полы касаются коврика перед шкафом. И что ростом он не вышел, но фигура у него плотная, хоть и оплывшая, и что лет ему, навскидку, под полтинник. Смотрел, и никак не мог отделаться от мысли, что уже видел когда-то этого человека, не живьем, не вблизи, но видел, и даже слышать доводилось, но

где и когда – вопрос. Крутилось в памяти точно кино черно-белое, вернее, обрывки старого, всеми давно позабытого фильма, но ни названия теперь не вспомнить, ни актеров, ни о чем в фильме речь шла – все временем унесло.

И вспомнил бы, если бы увидел лицо, но не разглядеть, как ни старайся, очень темно в комнатенке. Если только вплотную подойти, но от лишних движений лучше воздержаться, ибо понятно, что человек не просто так тут очутился. И вопросы задает по долгу службы, и на этой службе не последнее место занимает, в отличие от подполковника с Лубянки. По всему видно, что зверь этот покрупнее всех, что до сего момента встречать доводилось, если не вожак, то явно где-то близко к верхушке московской абверовской агентуры обретается.

– Результаты? – нетерпеливо повторил человек, но Катерина молчала, что объяснимо – сказать ей попросту нечего, ничегошеньки она не знает. Значит, придется самому.

– Нет результатов, – сказал Стас. – Тот человек, с которым я сегодня встречался, ничего не знает. Второй не посвятил его в свои планы и бросил в развалинах, а сам скрылся. Где портал знает только он…

– Он – это кто? – перебил Стаса человек в углу.

– Его фамилия Юдин, зовут Алексей Сергеевич, – ответил Стас.

– Хорошо, но этого недостаточно, мне нужны подробности вашей беседы. Давайте еще раз, – распорядились из темноты.

Подробности так подробности, и Стас еще минуты три пересказывал в деталях матвеевские похождения: и намерения пересидеть смуту будущего в тихом поместье николаевских времен, и как тот с дружком отсиживался в развалинах во время бомбежки, их попытку выбраться из города, нелепый маршрут и как для Матвеева все закончилось после удара кирпичом по затылку. Все, что было дальше, к делу не относилось, и Стас замолчал.

Помалкивал и тот, у стены, развалился на стуле так, что тот заскрипел под немаленьким весом. Видно, что товарищ (или господин) не в чем себе не отказывает и явно не от голода пухнет, дистрофия ему не грозит. Катерина шевельнулась у двери, Стасу показалось, что женщина собирается что-то сказать, но почему-то решила промолчать. Снова стало тихо, даже перебранка за стеной смолкла – конфликт рассосался сам собой или вмешался кто-то и пресек драку в зародыше.

– Что за человек этот Юдин? Расскажите все, что знаете, – сказал человек. Снова раздался скрип стула, черная тень на нем переменила позу, уже не сидела, развалившись вальяжно, а подобралась, насторожилась, и Стасу казалось, что он чувствует устремленный на себя взгляд. Но медлил с ответом, подбирал слова, даже вдохнул и выдохнул коротко в несколько заходов, чтобы осадить взметнувшуюся при одном упоминании имени убийцы злость. И заговорил, как ему казалось, спокойно и отстраненно.

– Юдин – это очень богатый человек, по-нашему олигарх. Он первый вице-президент концерна «ГрандОйл», специалист по экономике и финансам. Эта контора монополист в нефтянке, Юдин входит в правление… – характеристика, что называется, отлетала от зубов, и Стас сообразил, что пересказывает информацию, вычитанную на официальном сайте поганого концерна. А большего и сам не знал, не считая сплетен, выловленных в сети, когда сидел перед ноутбуком бессонными ночами и всерьез подумывал о самоубийстве. А сплетен-то и было всего две: первая про то, как Юдин лечился от алкогольной зависимости, и успешно лечился, и теперь напитков крепче шампанского не употребляет даже в свой собственный день рождения. А вторая – о давней интрижке олигарха с особой, еще не достигшей возраста вступления в брак, тоже весьма захватывающе изложенная неизвестным сетевым автором. Но ни та, ни другая к нынешнему положению вещей отношения не имели, и Стас об этих темных сторонах жизни олигарха решил умолчать.

– Возраст?

– Сорок три года, – он мигом вспомнил юдинскую биографию, вывешенную на всеобщее обозрение на том же официальном сайте под тщательно отретушированной фотографией засранца.

– Внешность его опишите, – потребовал человек, и в голосе появились суетливые, что ли, нотки. Торопится товарищ, да и разговор действительно затянулся.

– Высокий, с меня ростом, худой, но не тощий, глаза зеленые, волосы светлые, зачесаны назад, стрижка короткая, бородка есть небольшая. – Даже глаза закрывать не надо, тот снимок накрепко засел в памяти.

– Семья у него есть? Жена, дети?

– Да, жена есть.

«Или была» – о брошенной в лесу девице, неизвестно кем Юдину приходящейся, Стас решил умолчать. Кому она интересна, толку от нее как от Матвеева, и даже меньше.

Товарищ на стуле что-то притих и больше не торопил собеседника. Катерина еле слышно переместилась за спиной, и, как показалось Стасу, подошла ближе, но оборачиваться он не стал. Даже на крик в коридоре не среагировал, на грянувший за стеной и тут же стихший марш из «тарелки», на звон трамвая за окном тоже внимания не обращал, ждал, что будет дальше.

– Теперь все ясно, я знаю, где искать вашего Юдина, – раздалось от стены, и Стас напрягся, вытянул шею. Тот, в углу, помолчал несколько мгновений, и продолжил тоном человека, уверенного в своей правоте:

– Это элементарно. И найдем мы его без труда. С вами… и без вас тоже найдем, и очень скоро.

Чувство было такое, будто удар под дых получил, воздуха не хватало, горло перехватило и стало жарко. Стас даже на время потерял способность соображать, крутилось в голове только одно: это конец, теперь точно все, он им больше не нужен. Сам все выболтал, рассказал и показал, он теперь отработанный материал. Здесь, в этой самой комнате и прикончат по-тихому, зря что ли Катерина за спиной стоит, если и ждет чего, так только приказа. Глупо как все закончилось, глупая смерть, глупая и бессмысленная, Юдин жив, и от того, что на него через пару минут свору абверовцев спустят, как-то легче не становится…

Кровь в висках стучала так, что Стас почти ничего не слышал, звук голоса доносился до него точно из-под воды.

– Конечно, разбрасываться людьми из будущего неразумно. Однако вы слишком много сейчас знаете, вы сейчас для нас представляете чрезвычайную опасность…

И замолк. В голове было пусто и тихо, из жара бросило в холод, Стас сжал готовые лязгнуть от озноба зубы. Показалось на мгновение, что под ногами не пол, покрытый темным ковриком с узором из светлых ромбов, а открытая могила, шаг вперед – и свалишься вниз, а эти двое только того ждут, чтобы заживо сырой землей сверху присыпать. Не зря они молчат, примериваются, не иначе. Или сами побрезгуют, из коридора исполнителя позовут, а потом результат проверят?..

– И я незамедлительно прикажу избавиться от вас, в случае, если вы вздумаете вести двойную игру или каким-то иным способом морочить нам голову.

Человек говорил негромко и быстро, Стас не сразу уловил смысл сказанного, да что там – он даже не сразу понял, что человек из мрака обращается к нему, и говорит о его, Стаса Кондратьева, будущем.

– О вашем присутствии здесь, я имею ввиду не только этот дом, никому неизвестно и никто не будет вас искать. Выбирайте – или умереть, или быть нам полезным. Мы ценим преданность и хорошо платим за нее. У вас, как я понял, свои счеты с этим Юдиным? Ваши близкие погибли по его вине?

– Да, – произнес Стас, проклиная собственную болтливость и выучку Катерины. Та по-прежнему стояла рядом, помалкивала, но Стас был готов поклясться, что женщина улыбается ему в спину.

– Отлично, мы организуем вам встречу, обещаю. Мы договорились? Договорились? – настаивал человек, но Стас молчал, осмысливал новую ситуацию, в которую только что вляпался.

Скажи он «да», и в тот же миг станет пособником фашистов, и если от его ответа ход истории не зависит, то война, не его война, как недавно напомнила ему Катерина, уж точно пойдет по другому сценарию, и чем все закончится даже думать неохота. Но он этого не увидит и не узнает по той причине, что жить ему доведется ровно до того момента, когда абверовцы доберутся до Юдина. Доберутся-то они доберутся, это не обсуждается, нашли же Матвеева, значит, и этой дряни недолго гулять осталось. Но толку – все равно наврут, и «кровника» ему не отдадут, а вот прихлопнуть могут запросто: два «гостя из будущего» – это слишком много, и он жив, пока враги ищут Юдина, знающего тайну портала. Хотя с другой стороны…

«Я им нужен, чтобы опознать Юдина, значит, наша встреча все же состоится, а большего и не надо, за этим я сюда и шел. Убить Юдина – и конец всему, пусть весь мир катится к чертям…»

– Договорились, – сказал Стас.

И сразу стало легче, напряжение спало, и Стас посмотрел в темноту перед собой. Человек выпрямился на стонущем стуле, уперся ладонями в колени и заговорил довольным голосом:

– Ну и прекрасно. Вижу, что вы разумный человек, раз приняли верное решение. И вот еще, мне тут кое-что показали, сказали, что это телефон, но повторить ваши фокусы не смогли. Давайте еще раз.

Катерина оказалась рядом и подала Стасу выключенный мобильник. «Нокиа» ожила после первого же прикосновения к кнопке на корпусе, экран засветился синим, раздался дежурный приветственный мотивчик. Лучшего момента чтобы избавиться от обоих, было бы не найти – и Катерина, и человек на стуле застыли, не сводя взгляд с плоского аппарата и совершенно утратив бдительность. Голыми руками можно прикончить, но и только – налетят агенты из коридора и комнаты за стенкой, и живо добавят к двум трупам третий, в соответствии с поговоркой «бог любит троицу». Хотя если их быстренько обшарить, то, глядишь, и оружие найдется, и тут уж посмотрим, чья возьмет…

А те уже опомнились, стряхнули наваждение, и Катерина смотрела не на телефон, а наблюдала за

Стасом. Человек из тени, подался вперед, но ровно настолько, чтобы не попасть в скудное световое пятно. На экране появилась картинка – фото собаки, мордатого ротвейлера, принадлежавшего, надо полагать, прежнему хозяину мобильника. А заодно стало видно, что аккумулятор «нокии» при смерти, и реанимировать его возможности нет никакой. Контур «батарейки» светился красным, но Стас решил в детали не вдаваться. Вместо объяснений провел повторную демонстрацию клипов и музыки, комментируя то, что считал нужным. Вопросов ему никто не задавал.

– Все пока. Пойди, поскучай в коридоре, тебя позовут.

Катерина шагнула к двери, повернула ручку и потянула створку на себя. Дверь неслышно приоткрылась, в коридоре показалась и пропала из виду черная тень, потом появилась вторая, длинная, остановилась на пороге.

«Не вопрос», – Стас коснулся квадратика на сенсорном экране. Можно и поскучать, только неплохо бы знать, о чем тут у вас речь пойдет. О чем-то интересном, иначе с чего бы вам, коллеги, уединения искать, уж явно не за тем, чтобы на диванчик прилечь. Вы говорите, а мы послушаем. Потом послушаем.

Стас включил диктофон, прикидывая, на сколько еще хватит аккумулятора, отдал мобильник Катерине и вышел в коридор. Дверь также тихо захлопнулась за спиной, прямо перед носом маячил длинный тощий агент. Он отступил к стене, пропуская Стаса и закрывая спиной дверь в общий коридор. Поэтому идти оставалось в одном направлении – строго прямо, что Стас и сделал, и через пару шагов оказался в «своей» комнате. Темной и душной, как и соседняя, только народу в ней было поболе, Стас насчитал пятерых, в том числе одного старого знакомого.

Кругломордый Вася сидел на своем месте, у двери, закрыл ее, едва Стас переступил порог, выпрямился на стуле. Еще трое, в темноте неотличимые один от другого, стояли кто где, подпирая стены, и даже в темноте Стас чувствовал устремленные на себя взгляды. Он прошел мимо, уселся на диван и принялся смотреть в стену перед собой. Все молчали, никто не двигался, и Стасу стало слегка не по себе, точно он тут один живой, а эти так, тени бесплотные. Но уж больно много их в одну комнатенку набилось, хоть бы кашлянул кто или закурить попросил…

Время едва ползло, из общего коридора и с улицы не доносилось ни звука, Стас не слышал даже грохота трамваев за плотно завешенным черной тряпкой окном. Снова вернулось ощущение, что он оказался в могиле, на сей раз не один. Но тут из-за стены раздался марш, затем его сменила протяжная русская песня, оборвалась на полуслове, послышались позывные радиостанции. Тени вдоль стен не шевельнулись, но ушки держали на макушке, можно не сомневаться, и Стас тоже поневоле прислушался к голосу Левитана.

– От советского Информбюро. Передаем постановление Государственного комитета обороны. Сим объявляется…

Дальше шло сообщение о передаче командования обороной столицы товарищу Жукову, а в целях тылового обеспечения обороны Москвы, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил ввести с сегодняшнего дня в Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.

«Вот оно, наконец-то! Ну и как вам? Нравится?» Тени синхронно шевельнулись, переглядываясь, а Стас молча злорадствовал, смотря на абверовцев. «Прижмут вам хвост, это к гадалке не ходи. Прижмут, а потом исполнят в лучшем виде», – он торжествовал, точно это постановление могло помочь ему лично,

– Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов с полуночи до пяти часов утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта города Москвы, – продолжал спокойным голосом диктор, и от этого спокойствия бросало в дрожь не хуже, чем от воя сирен, возвещавших начало воздушного налета.

– Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.

«Хана вам», – Стас откинулся на мягкую диванную спинку и по очереди разглядывал каждую тень, хоть и мало что видел в темноте. А те еще поиграли в переглядки и успокоились, но услышанное, надо думать, приняли к сведению и сделали выводы. Хотя какие выводы, это ж не люди, а расходный материал, что им эти запреты. Только знают они теперь, что за нарушение этого самого Постановления им девять граммов свинца могут в голову, например, или в спину без предупреждения прилететь, но сами свою судьбу выбрали, кому уж как повезет…

– Государственный комитет обороны призывает всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всяческое содействие. Председатель Государственного комитета обороны Сталин, – торжественно и без единой эмоции в голосе закончил Левитан, образовалась короткая пауза, быстро прерванная песней и шумом за дверью.

«Людей в черном» точно ветром вынесло из комнаты, Стас и моргнуть не успел, как остался в одиночестве. И пока соображал, чтовсе эти перемещения означают, в коридоре послышался голос Катерины, но Стас не разобрал ни единого слова. Так и сидел, прислушиваясь и вглядываясь в темноту, пока не стихли голоса и шаги, пока не стукнула дверь в общий коридор, а в замке не лязгнул, дважды повернувшись, ключ. И снова тишина, компания моментально пропала в недрах коммуналки. Стас посидел еще немного, потом подошел к окну и отвернул край черной тряпки, посмотрел в окно. Бесполезно, ничего не видно, черная ночь, черный город без единого светлого пятнышка, огромный и, кажется, что пустой, брошенный жителями. Над крышами пролетел самолет, от гула винтов дрогнули стекла, но Стас даже головы не повернул, все смотрел вниз, на площадь, но там было так темно, точно не на город смотрел, а в полночь заглянул в колодец.

Абверовцы со своим предводителем заодно точно провалились, Стас постоял еще немного, прислушиваясь к звукам внешнего мира. Все как обычно – голоса, смех, плач, чьи-то быстрые шаги по коридору, стук, музыка из «тарелки» за стеной. Он вышел в коридор, дернул дверь – закрыто, понятное дело, но надолго ли, это вопрос. Осторожно открыл дверь в соседнюю комнатенку, постоял на пороге – никого, он один в этой квартире. Мелькнула мысль, что от «важного свидетеля» решили избавиться простым и незамысловатым образом – запереть одного и уморить голодом – но так же быстро испарилась.

Стас усмехнулся, вошел в комнату и осмотрелся в темноте, направился к окну. Стул стоял на том же месте, в углу, пустой, разумеется, стол тоже никуда не делся, как и шкаф. Стас крутился в темноте, понимая, что занят сейчас безнадежным делом, ищет черную кошку в черной комнате, причем зная, что ее там нет. Не кошки, конечно, а мобильника с включенным на запись диктофоном. Хотя, если хорошенько подумать, вряд ли бы Катерина потащила «нокию» с собой, но, с другой стороны, его мог забрать товарищ в штатском…

Стас прошелся вдоль стены, всматриваясь в полумрак, обошел комнатенку, вернулся к двери и только собрался повторить заход, как услышал слабый писк. Насторожился, как кошка у мышиной норки, вытянул шею и вмиг оказался у окна и с первой попытки нашел, что искал.

«Нокиа» лежала на второй сверху полке этажерки между тяжелой коробкой и стопкой газет. Стас взял мобильник, провел пальцем по экрану, и тот засветился из последних сил. «Батарея разряжена!» – предупредила надпись в белом окошке, Стас нажал на нее, и окошко исчезло, но телефон снова пискнул, индикатор заряда батареи уже не просто светился по контуру красным, а часто моргал. Стас нашел диктофон, выключил его, отметив, что с момента начала записи прошло всего двадцать минут. «Быстро они управились», – он нашел последнюю запись, включил воспроизведение и поднес мобильник к уху. И ничего не услышал, вернее, из динамика неслись только шорохи, похожие на шум прибоя, и где-то далеко на их фоне звучали голоса, мужской и женский.

Минута, две – все было без изменений, он по-прежнему ничего не понимал, слова звучали глухо, как сквозь вату. Стас, как ни старался, не смог разобрать ни слова, через две-три минуты после того, как включилась запись, прозвучало что-то отдаленно напоминавшее «юдин», но дальше вновь пошло нечто невразумительное. Слова и реплики сливались в кашу, из микрофона доносилось глухое бормотание: похоже, что Катерина так и держала мобильник в руке, закрыв микрофон, но под конец разговора ей все же пришлось разжать пальцы. Дальше слова звучали отчетливо, раздался негромкий стук, потом непонятная фраза, показавшаяся Стасу бессмысленным набором слов: «Елоховский, Большой театр, Националь, станция «Белорусская», – это произнес мужчина. А Катерина вторила ему: «Москворецкий мост, Киевский вокзал, коллекторы на Ленинградском проспекте и улице Горького, высотка на Котельнической», – сам черт не разберет, о чем это они. Потом тихий щелчок и шорох бумаги, точно газету листают, еще пара неразборчивых фраз, и голос Катерины: «если ваши источники не ошибаются, то результат будет эффектнее, чем два дня назад». «Это была проба, проверка сведений, полученных от агентов на месте, и они, как видите, не ошиблись. НКВД получил воронку напротив Кремля, а должен получить несколько. Несколько, я повторяю, и одновременно по всему центру Москвы с разницей в несколько минут». Пауза, снова тихий шорох страниц, голос Катерины: «разумеется, но проверка этого объекта не закончена, вмешались обстоятельства…». «Я знаю, – перебил ее мужской голос. – Остальные точки доступа, а нам известно о пяти, пока не обнаружены, но это вопрос времени, мы найдем их. А ты возвращайся на Якиманку и все там закончи. Сегодня же, потом обратно, ты нужна здесь…». Катерина что-то ответила, но ее слова заглушил громкий писк – мобильник устал предупреждать пользователя о разрядке батареи и отключился, экран погас, стало темно и тихо.

«Возвращайся на Якиманку», – это еще зачем, что она там забыла? Но звучит как приказ, а приказы не обсуждаются, значит… Значит, Катерина обязательно его выполнит, если только она уже не в старом сушкинском доме или на пути к нему, уж больно резво они все подорвались следом за своим вожаком. Но почему именно на Якиманку? Понятное дело, что история с уничтоженным немецкой бомбой домом и потерянными документами – это туфта полная, но тогда получается, что в этот дом ее поселили не просто так. «Бред какой-то», – Стас смотрел на экран навеки умолкшей «нокии» и пытался разобраться с хаосом в своей голове. И ничего не получалось, не вязались у него воедино агент диверсионно-разведывательной группы немецкой разведки и вросшая в землю, проеденная мышами сушкинская усадьба. «Возвращайся и все закончи» – что именно закончи? А может быть – кого? Да ерунда это все, там обычные люди живут, одинокие, напуганные, уставшие от войны и неизвестности, таких в Москве сотни тысяч. И все же…

Тонкий звон металла о металл Стас услышал еще до того, как ключ коснулся ячейки замка, положил мобильник на место, выскользнул из комнаты и мухой пролетел по коридору «к себе». Под тихий скрип входной двери рухнул на диван, вытянулся и отвернулся к стене, прикинулся, что спит, и спит давно. Даже не шелохнулся, услышав за спиной шаги, хоть и знал, что человек в комнате в любой момент может прикончить его легко и непринужденно. А сам прислушивался к каждому звуку, каждому шороху и треску, услышал голос Катерины и выдохнул облегченно – здесь стерва, тоже ждет чего-то. Стас открыл глаза и смотрел на кожаную обивку дивана перед носом, потом услышал, как закрылась соседняя дверь и как скрипнул стул – это агент занимал позицию у входа. Но кто именно это был, Стас не видел, да и надобности пока в этом не было, кое-что более важное вышло на первый план, и с этим требовалось разобраться в первую очередь.

Глава 5

И как только закрыл глаза, увидел Юдина: тот улыбался снисходительно и высокомерно, не двигался, Стас долго смотрел на него, пока не сообразил, что созерцает не саму тварь из плоти и крови, а его фото на экране ноутбука. Взяться сему девайсу здесь и сейчас было неоткуда, поэтому Стас открыл глаза и понял, что все же заснул, отключился на пару минут. И чтобы сонной одури не поддаваться, представил себе, в цвете и объеме, как произойдет эта долгожданная их встреча. Получалось следующее: близко точно не подпустят, Юдин для абвера более ценен, так что его будут беречь, охрану приставят, и шанс придушить кровника равен нулю. От Кондратьева избавятся через пару минут после того, как он опознает своего врага, следовательно, надо сматываться и попытаться самому найти Юдина.

Стас перевернулся на спину, глянул вбок – у двери сидит неизменный Вася, и вроде как спит, откинувшись к стене, но это, граждане, обман зрения. Агент бдит и ловит каждый звук, что со стороны дивана доносится, и мигом примет меры, ежели почует неладное.

Мысли в голове кружились самые разные, Стас чувствовал, что не успевает, что его точно бессовестно вытолкнули на развилку и орут в ухо: иди, но куда именно – объяснить забыли, а выбор надо делать немедленно. Расклад пока получался такой – после встречи с Юдиным ему не жить, это не обсуждается, поэтому если сейчас он останется здесь, то умрет через пару-тройку дней. А если нет, то… тоже умрет, ибо сделается врагом номер один и для абвера, и для НКВД, а от них от всех не уйти, как от того снайпера: будешь бегать – умрешь уставшим. И что получается?..

«Уходить, уходить немедленно, подальше отсюда, куда угодно, но любой ценой вырваться из этой квартиры, тогда у тебя останется шанс». Стас смотрел в потолок. Мысли все до одной исчезли, сделали свое дело и пропали, он и сам не заметил, как оформилось верное решение, и знал, что будет делать дальше. Дождаться, когда Катерина выйдет отсюда, догнать и все из нее вытрясти, должна же она знать хоть что-то, недаром четверть часа наедине с начальством ворковала. И остановить ее, что бы она ни задумала, убить, если потребуется.

«Зачем? – ворохнулось в нем. – Пусть сделает свое дело, ты возьмешь ее на финише, просто подождешь рядом с домом…». И тут пошла новая картинка: самолет, фонтаны земли и грязи, потом череда домов, грохот, облако пыли и обломков, дымящиеся руины, кровь, смерть. И никто, кроме него, во всем городе не знает об этом. Люди спят, ждут с фронта близких, плачут, вкалывают по двадцать часов в сутки, не ожидая удара в спину, последнего удара, от которого уже не оправиться. «Кроме меня некому», – поднялось вдруг внутри, и Стас едва сдержался, чтобы не выдать себя резким движением или звуком. Агент начеку, надо переиграть его, обмануть, заставить поверить, что «объект» ничего не знает и что он вообще дрыхнет, как сурок, и ему плевать на разборки сверхдержав. А чувство внутри росло, крепло, чувство нереальной, космических масштабов ответственности, чувство, что он может спасти если не мир, то уж город точно, плохой, хороший – неважно. И сразу вдруг спокойно стало, спокойно и легко, как всегда бывает, когда точно знаешь, что делать дальше.

А спать, между тем, хотелось зверски, голова стала тяжелой, в глаза точно песка насыпали, Стас закрывал их на несколько секунд, и снова упорно таращился в спинку дивана. Повозился, будто укладывался поудобнее, лег на живот, подложив руку под голову и поминутно смотрел на часы. Стрелки как приклеили к циферблату, они двигались еле-еле, и секундная, казалось, делала полный оборот не за минуту, как положено, а за десять. Вася у двери не шевелился и, кажется, даже не дышал, сохраняя полную иллюзию своего отсутствия в комнате. Одиннадцать часов вечера, половина двенадцатого, полночь, первый час ночи – по-прежнему ничего не происходило. Обитатели коммуналки давно успокоились и разбежались по своим комнатенкам, редко-редко слышно, как прошмыгнет кто по коридору в сторону уборной и обратно, и все, квартира после полуночи как вымерла.

Стас повернулся на бок и смотрел в стену перед собой, на очертания придвинутого к обоям стола, на дверь, рядом с которой устроился Вася и за эти полтора часа даже положения не переменил. Как сел, привалившись спиной к стене и вытянув ноги, так и окаменел, засунув руки в карманы пиджака.

Стас повозился на диване, поднес руку с часами к глазам – половина первого ночи, а в квартире по-прежнему тишина, Катерины не слышно и не видно. Чего она ждет, интересно, ей же ясно сказано – сегодня же, чего тянуть? Или уже давно смылась, через окно, например, и в эту самую минуту подходит к сушкинской усадьбе, и через мгновение-другое грянет череда взрывов, а он лежит, и в потолок смотрит? Вернее, не в потолок, но сути это не меняет…

От одной только мысли об этом пробил такой озноб, что сон как рукой сняло. Стас, не отрываясь, смотрел в стену перед собой, ловил каждый звук, каждый шорох, а в голове крутилось одно: опоздал. Не продумал заранее, не подготовился, упустил время, дал обойти себя – то ли карма такая, то ли… Он затаил дыхание, насторожился и осторожно приподнялся на локте, и так застыл, прислушиваясь к звукам за дверью. Кто-то чуть слышно прошел по коридору, послышался шорох подошв, негромкие голоса, потом дважды лязгнул ключ в замке – входная дверь открылась и ее тут же снова заперли на два оборота. И снова тишина, точно мышь пробежала или птица пролетела, ни следа после себя не оставила, ни памяти.

Стас глянул на часы – час ночи, отличное время выбрала Катерина, до места ей идти час или полтора, как она сама тогда сказала, значит, и ему рассиживаться нечего, правда, есть один нюанс, вернее, целых два, но не будем забегать вперед.

Стас не двигался и смотрел на часы. Секундная стрелка сделала один полный оборот и нехотя поползла на второй круг, еле двигаясь и грозя остановиться, точно в часах садилась кварцевая батарейка. Но нет, закончился второй круг, за ним и третий, Стас сел на диване, помотал головой, обулся и поднялся на ноги. Зевнул от души, что со стороны выглядело довольно неприлично, но, нимало этим не обеспокоившись, Стас направился к двери, прошел мимо Васи и потянулся к блестящей круглой скобе. И удивленно охнул якобы спросонья, когда путь ему преградила Васина рука.

– Ты чего? – сонным голосом буркнул Стас. – Мне в уборную. Дверь открой.

И взялся-таки за скобу, даже дернул ее на себя, но Вася был начеку.

– Потерпишь, – твердо и не очень вежливо заявил он.

«Ладно», – Стас вернулся на диван, сел, откинувшись на спинку, и сделал вид, что собирается лечь. А внутри все аж звенело от напряжения, он чувствовал, как летит время, чувствовал, что Катерина уже далеко, что она превосходно знает город и одна доберется до Якиманки в два раза быстрее, чем с обузой вроде него. Стас снова глянул на часы – прошло всего-то пять минут, но все равно это много, очень много, фора слишком велика, а он еще и шага не сделал, чтобы наверстать упущенное. Поднялся и решительно направился к двери.

– Не потерплю, – сказал он шепотом, – открывай, дурак, или сам тут все убирать будешь…

Вася сел рывком, подался вправо, и за дверную ручку они схватились одновременно, но Стас успел чуть раньше. Вцепился в круглую скобу и с силой рванул на себя, Вася сжал ему запястье и попытался вывернуть сустав. Стас охнул от боли, но пальцы не разжал, дверь сотрясалась, билась о косяк. Вася отчаялся оторвать Стаса от двери, выругался матерно на чистом русском и врезал Стасу кулаком в живот.

Но промазал, Стас успел увернуться, отпустил скобу и перехватил Васю за руку, дернул на себя и кинул на пол. Сам бросился следом, врезал агенту по затылку, чтобы не дергался, надавил коленом на спину, зажал ему ладонью рот, и свободной рукой пережал сонную артерию под нижней челюстью. Вася дергался, как кабан, рычал с зажатым ртом, бился и вырывался, но Стас придавил его к полу и держал захват, пока судороги не пошли на убыль, а вскоре и вовсе прекратились. Но Стас пальцы разжимать не торопился, держал «фигу» еще минуту или две чисто для страховки, потом прислушался – тихо, Вася, или кем он там был при жизни, дышать перестал, лежал тихо, уткнувшись лбом в доски пола, точно шел-шел, да упал по пьяни, и теперь будет лежать, пока не проспится.

Стас быстро обшарил карманы агента, нашел ключ и кобуру с пистолетом под пиджаком. Ключ взял, постоял мгновение, подумал и вытащил оружие, подошел к двери. Еще пауза, еще задержка, а Катерина уже далеко, уже петляет в глухих переулках, а, может, уже и до моста добралась, с нее станется, а он только дверь открыл… Стас нашел замочную скважину, воткнул в нее ключ, повернул два раза, и, заслышав подозрительный шум в коридоре, едва успел отпрыгнуть вбок. В дверной створке на уровне коленей образовалась дырка, рядом еще одна, потом третья, чуть повыше, и все это в тишине, только за дверью что-то хлопало, точно мухобойкой по подоконнику. Второй агент, почуяв неладное, торопится на помощь коллеге и стреляет по ногам, чтобы шкурку мышке, что из ловушки на волю рвется, не попортить. Нужна пока мышка им живой, чтобы соображать и говорить могла…

Стас вжался спиной в стену и ловил каждый звук из коридора. Вот агент шагнул к двери, вот толкнул ее, вот отступил назад, вот негромко звякнуло что-то тяжелое, еще шаги… Стас одним прыжком оказался напротив двери, поднял пистолет и несколько раз выстрелил в створку сначала метрах в полутора от пола, потом еще выше. Во все стороны полетели труха и щепки, дверь дрожала, от грохота выстрелов заложило уши, в комнате завоняло пороховой гарью, за дверью кто-то заорал и, судя по звуку, грохнулся на пол. Стас повернул ключ в замке, распахнул дверь и вылетел в коридор, едва не упал сам, споткнулся обо что-то тяжелое и стонущее сквозь зубы. Второй охранник скорчился на полу, прижимая к животу ладони, и подвывал от боли. Даже в темноте Стас видел его бледное лицо, а пороховую гарь перебивал другой запах, густой, душный, липкий, от него горло сжал спазм, а в глазах помутилось, как перед обмороком. Стас отвернулся, глянул назад – Вася так и лежит рожей в пол и не шевелится, и по всему видно, что готов, а этот, в коридоре, еще на полпути к небесным чертогам.

Стас снова глянул на часы, потом быстро огляделся – он опаздывал уже на четверть часа, Катерину ему не догнать, нечего и пытаться найти ее на темных улицах. След потерян, но конечная точка известна обоим – сушкинская усадьба, что таит в своих недрах нечто смертоносное для города, для людей, для него самого. Дойти, добежать, долететь – все, что угодно, лишь бы не опоздать, первым он на финише точно не будет, но и много не проиграть бы. «Все там закончи…» – значит, Катерине понадобится время, как раз та фора в пятнадцать минут, что она получила на старте, теперь его выход. Пока все вокруг тихо, но голову можно заложить, что ни одна душа в коммуналке не спит, выстрелы всех перебудили и до того момента, когда в коридор высунется первый желающий полюбопытствовать, остаются мгновения.

Стас схватил с дивана пальто, надел, путаясь в рукавах, перешагнул через все еще живого агента на полу и глубоко вдохнул, задержал дыхание. Обыскал карманы умирающего, нашел ключ, открыл дверь и зашагал по коридору, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Позади что-то скрипнуло, раздались голоса, кажется, кто-то кричал ему в спину, но Стас был уже у выхода. «Плевать» – он на ходу застегнул слишком широкое для него пальто, отодвинул здоровенный засов и оказался на площадке, побежал по ступенькам вниз. Вылетел на улицу и точно в прорубь сиганул – темень, холод, аж дыхание перехватило, и пустота, ни единой живой души поблизости. Да оно и неплохо, совсем неплохо: для того дела, что он затеял, лишние зрители ни к чему.

Стас перебежал площадь, миновал закрытую станцию метро и оказался на Чистопрудном бульваре, услышал далеко впереди голоса и взял правее, ближе к ограде и проезжей части. Проскользнул в темноте мимо укрытой под деревьями зенитки с расчетом в количестве трех человек и побежал дальше вдоль покрытых тонкой коркой льда прудов. Маршрут сложился на ходу, длинный и окольный, но соваться в темные кривые переулки Стас не рискнул. В тех лабиринтах с непривычки он до утра проплутает, да и запросто можно нарваться на такие приключения, что сам навстречу патрулю побежишь. Вот и пошел, как привык, как знал, ноги точно сами несли по знакомому и в то же время чужому городу, пустому, тихому и беспощадному – одна промашка, один неверный шаг, и не вспомнит никто, что жил на свете такой Стас Кондратьев.

Он бежал почти без передышки, останавливался, шел быстрым шагом, переводя на ходу дух, и прислушивался, смотрел в темноту впереди и по сторонам, провожая каждую тень. И два раза, уже на Покровском, успел вовремя убраться в сторону, нырнул в просвет между домами и пропустил мимо сначала грузовик, прущий точно по центру проезжей части, а потом и патруль, трех молчаливых сосредоточенных бойцов и командира, что шел последним. Его и Стаса разделяли метра полтора, Стас перестал дышать, влип в стену и не сводил глаз с темной фигуры, что чуть замешкалась перед входом в «ущелье», точно раздумывая, а не посмотреть ли, что там внутри. Но и только, отвернулась, пошла дальше, Стас выждал, пока не стихнут шаги, и побежал к реке. Ледяная тяжелая вода плескалась о гранит набережной, ветер мигом выдул из одежды остатки тепла. Стас запахнул пальто и посмотрел по сторонам, потом вперед, но лишь для очистки совести. Ничего не видно, ничего и никого, в небе, на воде и земле ни души, «люфтваффе» на вечерок взяло передышку, или временно отложило налет, поступившись хваленой немецкой пунктуальностью. Стас постоял еще, глядя на темные, едва различимые на фоне ночи силуэты домов за рекой, на зажатый между ними купол церкви, прислушался, но плеск воды глушил все прочие звуки. «Она ушла очень давно, у нее было много времени», – мысль подхлестнула, и Стас пошел на мост. Положеньице было препоганым, он тут все равно что в ловушке, если заметят – ни единого шанса уйти, если только в воду прыгать и вплавь к тому берегу грести. А высоты здесь будет метров семь или восемь, прыгнуть – верный способ с жизнью попрощаться, а если и выживешь, то ледяная вода вмиг доконает, сам не заметишь, как на дно пойдешь…

Стас добежал до первой опоры освещения, встал за ней как несколько дней назад, и принялся всматриваться в густую тьму перед собой. Постоял так с минуту, соображая, что бы это значило, отлип от столба, подошел, протянул руку. Мост перекрывали сваренные из обрезков рельсов три гигантских противотанковых ежа, и дальше, насколько Стас мог видеть в темноте, громоздились еще несколько, расставленных рядами. Стас петлял между ними, пригибался, пролезал под мокрыми стальными махинами, и скоро оказался на другом берегу реки. Здесь дело пошло быстрее, все закоулки, что прошел тогда с Катериной, Стас запомнил хорошо, и скоро оказался в районе Ордынки. Перебежал ее, снова пустую, темную, но живую, снова из-за наглухо закрытых окон он слышал голоса людей и даже чувствовал запах дыма, точно где-то неподалеку жгли костер или топили печку. Но не задержался, ушел в сторону низких бесконечных бараков и сараев, петлял между ними и все задирал голову, высматривая памятный ориентир. Увидел знакомые церковные купола со спиленными крестами и выдохнул – все, он, считай, на месте, и есть шанс успеть, в этот раз он не опоздал.

Бараки разошлись, за ними через улицу тянулась череда двухэтажных каменных домов постройки восемьсот лохматого года. Стас помнил их и по «прошлой» жизни, купеческие хоромы давно надстроили, перестроили, изуродовали, превратив в торговые центры и нагромоздив сверху и по бокам лишних этажей и флигелей, дабы ни один миллиметр ценнейшей земли в центре города не пустовал, а приносил деньги. Церковь без крестов осталась справа, Стас помнил и ажурную ограду между осыпавшихся кирпичных столбиков, и узкий тротуар вдоль нее, и что до сушкинской усадьбы оттуда рукой подать, две-три минуты даже не бегом, быстрым шагом. Он и побежал, чувствуя, как колотится сердце, как в висках стучит кровь, разгоняясь быстрее от одной только мысли, что он снова не успеет, снова не хватит минуты, что опоздает, как опоздала «скорая» три года назад…

Выскочил из лаза между бараками, пересек улицу и нарвался в тот же миг, не сразу и понял, что за черная тень с мешком или узлом в руках мчится на него. Как только не столкнулись – уму не постижимо, разошлись в сантиметрах друг от друга, Стас шарахнулся вбок, попал одной ногой в придорожную канаву, доверху засыпанную листьями да еще и с железками на дне, свалился на мокрую жухлую траву, едва не врезавшись макушкой в стену, приподнялся и упал обратно.

По улице бежали уже двое, молча и тяжело дыша, оглядывались на бегу, сапоги грохотали над самой головой. Стас откатился к стене, пополз вдоль нее почти до угла дома, да там и застыл, не решаясь поднять головы. Эти двое были не одиноки, их догоняли человека три или четыре, они разошлись по улице цепью, выкрикивали приказ остановиться. «Патруль». Стас вжался в траву под домом, старался не шевелиться, не дышать, зажмурился, когда рядом грянул выстрел, и один из тех двоих грохнулся на мостовую. Покатилось что-то со звоном, рассыпалось, второй заметался рядом, нагнулся подхватить поклажу, рванулся бежать, заорал коротко и свалился, получив удар прикладом «мосинки» в живот, а потом по темени. Рухнул молча, не то, что второй, поймавший в ногу пулю: он орал без передышки, пока его били сразу трое, потом хрипел и отплевывался, уже сидя спиной к стене, в паре метров от Стаса. Патрульные волокли второго, тихого и спокойного, с его головы слетела кепка, осталась на мостовой. Швырнули рядом, тот промычал что-то, приподнялся над травой, но бойцы на него точно и внимания не обращали. Невысокий человек в шинели и фуражке прошел меж ними, несколько мгновений смотрел на раненого, стонавшего в голос, и сказал, не оборачиваясь:

– Приказ Сталина все слышали? Исполнять. – Он отступил в сторону, потянулся к кобуре на ремне.

Бойцы топтались напротив пленников, перешептывались, потом один, самый мелкий из всех вскинул «мосинку», но вместо того, чтобы выстрелить, ударил лежащего на земле штыком. А выдернуть не смог, отшатнулся, бросил оружие и едва отшатнулся к стене, Стасу показалось, что тот шепчет молитву.

Остальные попятились от воющего на траве человека, командир с матюками выдрал из кобуры пистолет и выстрелил два раза.

– Исполнять! – проорал он, не выпуская из рук оружие, и крик того, что у стены, пропал в выстрелах. Ветер донес облачко пороховой гари и едкого дыма, Стас лежал ничком и боялся выдохнуть лишний раз, чтобы не выдать себя. Рядом, в нескольких метрах, лежали двое расстрелянных, а в голове крутилось некстати, что, по русскому обычаю, бог троицу любит.

А командир глухо распоряжался уже на дороге, что-то тяжело звенело, слышались шаги и голоса, потом донесся звук двигателя. Стас приподнялся на траве, увидел, как к дому подъезжает грузовик, едет очень медленно, рядом с кабиной со стороны водителя идет один из бойцов, тот самый, мелкий, винтовку он несет в руке. Командир вышел на дорогу, машина остановилась, водитель выскочил на мостовую.

– Грузи, – послышался приказ, бойцы подняли убитых и потащили их к машине. Водитель забегал, заметался между машиной и бойцами с их жутким грузом.

– На Ваганьково отвезешь, – услышал Стас, – скажешь, что мародеров расстреляли, там знают, куда их…

– Да только оттуда, – лепетал водитель, коротышка в ватнике и сапогах. – Два раза останавливали, мне документы сдавать надо. Другого найдите…

Командир отвернулся, проследил, как убитых складывают в кузов, и пошел дальше по тротуару вдоль старых купеческих домов, бойцы догнали его, сгинули в темноте. Водитель матюкнулся, сплюнул себе под ноги, сел в кабину, развернулся, и уехал в другую сторону.

Стас лежал в траве, пока не стихли звук двигателя и шаги патрульных, поднялся на ноги, постоял немного, приходя в себя. Судя по всему, он был единственным свидетелем расстрела без суда и следствия, вокруг снова ни души, и снова тихо. Пока тихо, и незачем ждать очередного окрика, выстрела или «по приказу Верховного Главнокомандующего…»

Стас побежал вслед грузовику, свернул, потом еще раз, и наконец впереди и справа замаячили в темноте белые стены сушкинского дома. Стас пересек улицу, перемахнул через ограду, продрался через кусты, добежал до кованой лавки под липами и остановился, переводя дух. Стены дома белеют в темноте, окна черны, что-то постукивает на крыше, поблизости никого, дверь закрыта, на крыльце шуршат прихваченные морозцем листья. Стас постоял немного, присмотрелся, прислушался и побежал к крыльцу, взялся за могучую ручку, потянул на себя… и передумал. Тихо войти не получится, грохнет она так, что купидоны с потолка осыпятся, а это нам ни к чему. Не купидоны, в смысле, а толпа разбуженных посреди ночи граждан, а если не толпа, то уж двое-трое бдительных одиночек точно высунутся посмотреть, кто там ходит. И где Катерина, если она уже в доме. «Вернись и закончи…», – мысль подхлестнула, Стас сбежал с крыльца, пересек дорожку, где тогда стояла «эмка», пошел вдоль стены дома, повернул, остановился, поднял голову.

Пожарная лестница никуда не делась, висела, плотно прижавшись к кирпичной стене, и под ней Стас заметил перевернутое здоровенное ведро. Подошел, снова глянул вверх, усмехнулся – Катерина была здесь недавно, и прошла тем же путем, которым отступали в спешке, да только сил подтянуться ей не хватило, вот и пришлось опору искать, или заранее все подготовила, зная, что вернется. Стас аккуратно отодвинул ведро к стене, подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину, поджал колени и уперся носками ботинок в стену. Рывок, еще один – он зло выдохнул, скривившись от боли: костяшки пальцев снова содраны в кровь, он и забыл, что лестница почти вмурована в стену.

Зато под ногами уже была опора, и через несколько мгновений он оказался на крыше, побежал по скату вверх, стараясь не греметь жестью и от души благодаря командование «люфтваффе», что налет сегодня не состоялся. Оказался на гребне, обогнул теплый дымоход и нырнул, пригнувшись, в круглое чердачное окно. Оступился в темноте и буквально вывалился на узкую крутую лестницу, побежал по стертым ступенькам вниз, цепляя полами пальто ящики с песком и полные воды ведра. Перепрыгнул последнюю ступеньку и остановился под куполом, где на синем фоне среди пышных облаков парили в зените пухлощекие младенцы, игриво поглядывая вниз. Вид у них при этом был жутковатый, лица и телеса отливали синевой, как и бока видавшего виды рояля, отражавшие свет тускло-синей лампы на белом шнуре. Величавое огромное «крыло» инструмента лежало на крышке, сверху стояло ведро с песком.

Стас шагнул дальше, сошел на две ступеньки вниз и остановился. «Возвращайся на Якиманку», – это понятно, но куда именно она пойдет: в подвал, на крышу, в одну из квартир? Впрочем, на крыше ее нет, сам только что убедился, на чердаке, кстати, тоже. Тогда где она? Дом большой, его до утра обшаривать можно. «Возвращайся», – может, это ключ? Если так, она может вернуться в свою комнату.

«Чего гадать, смотреть надо», – Стас сбежал по ступенькам вниз и, помня о коварстве сушкинского паркета, дальше пошел на носках, останавливаясь, если половица скрипела слишком громко. И, на всякий случай достав пистолет, пошел по темному коридору мимо череды дверей, остановился перед знакомой. Нет, не угадал, от замка до косяка тянется тонкая бумажная полоска с печатью и двумя корявыми подписями, и незаметно, чтобы полоску трогали. Значит, не угадал, Катерина здесь не появлялась, или просто прошла мимо, знать бы, куда именно…

«Дальше что?» – Стас отошел от двери, посмотрел по сторонам. По-прежнему, ни души и ни звука, слышен только приглушенный перекрытиями и стенами стук на крыше, глухой, похожий на шелест. Шевельнулось что-то в полумраке справа, метнулось вдоль плинтуса и пропало беззвучно, следом прошмыгнула вторая тень и тоже сгинула вслед за первой. «Мыши?» – Стас смотрел в темноту, гадая, что могло напугать грызунов. Почудилось на миг, что с лестницы кто-то смотрит ему в спину, обернулся, держа пистолет перед собой. Нет, пусто, это всего лишь игра теней и воображения, нет там никого и быть не может, никто не слышал, как он вошел, а вот как будет уходить – это вопрос, но сейчас пока рано думать об этом.

«Где она?» – Стас затаил дыхание и пошел по коридору дальше, к «своей» двери. Что там, интересно? Тоже, наверное, опечатана, а что еще может быть, после того как в одной комнате два трупа нашли, а в другой – планшет с картой района боевых действий и оружие неизвестного происхождения и странной конструкции. Опечатана, точно. Вернее, была опечатана еще недавно – Стас стоял перед своей дверью, но близко пока не подходил. Бумажная полоска с печатью разорвана надвое, дверь приоткрыта, и кажется, что тянет из-за нее сквозняком. «Интересное кино», – Стас разглядывал дверь со стороны, смотрел в темноту между створкой и косяком, даже принюхался, но ничего, кроме запаха мокрой побелки, не уловил. Брать в комнате нечего, если только кровать вынести или пустой шкаф, и тем не менее там кто-то побывал, предварительно сорвав печать и вскрыв замок, и сделать это мог только один человек. Возможно, она еще внутри, хоть шанс невелик, но все же…

Стас рывком распахнул дверь, влетел в комнату и шарахнулся вбок. Шагнул в угол, прижимаясь спиной к стене, добрался до шкафа и остановился, держа перед собой пистолет. Постоял так, глядя в темноту и ловя каждый звук, и опустил оружие – он был здесь один, никто не ждал его, Катерина снова ускользнула, но оставила после себя прорву следов. Передвинутая кровать, стол, стул посреди комнаты, отодвинутый от стены шкаф, ободранные обои на стенах – она будто бесновалась здесь, как запертый в карцер буйнопомешанный. Особенно досталось углу возле окна, впрочем, Катерина лишь довершила разгром, отодрав от стены уцелевшую под напором воды штукатурку. От пола почти до лепного карниза под потолком на стене осталась только сетка дранки, похожая на бок плетеной корзинки, куски штукатурки валялись на матрасе и на подоконнике.

«Что она здесь искала? Клад, деньги, золото, бриллианты? У нее с башкой все в порядке?» – Стас еще раз обошел комнату, рассматривая разгром. Вопрос, понятное дело, останется без ответа, пока ясно одно – она была здесь, вернулась, выполняя приказ, но результат выглядел немного странно. «Закончи», значит, «стены обдери», что ли? Бред какой-то, так не бывает. Или он не так все понял, или «заказчик» и агент ловко запудрили ему мозги. «Или это не ее работа?» – Стас уже вернулся к двери, приоткрыл ее, прислушиваясь к звукам из коридора, и в последний раз оглядел комнату своих родственников. Зимой сорок третьего их ждет сюрприз, до той поры вряд ли кто-то озаботится уборкой и ремонтом…

И крутанулось что-то в голове, будто полог подняло и встряхнуло. Стас даже глаза прикрыл, вновь словно видя перед собой Лаврушина, открывшего ему дверь в эту комнату несколько дней назад. «В сентябре трубу прорвало, и родственников ваших залило, и соседку. Актрису. У нее на кухне так лило, что на потолке только дранка осталась. Отремонтировали кое-как до холодов, а здесь не успели, все равно закрыто…».

Вот оно, если не след, то намек, подсказка. Соседняя квартира, где живет актриса, Золотова, кажется. В сентябре не только Савельевы пострадали, так об аварии и не узнав, но их соседка, и ей ремонт сделали, а здесь рукой махнули. С чего бы, интересно? А Катерина – она знала об этом?

Стас вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и пошел к торцевой стене, где коридор делал поворот, снова обернулся. Ничего с собой поделать не мог, чудился ему чей-то взгляд в спину, хоть тресни.

Не иначе, призрак кого-то из господ Сушкиных за чужаком следил, себя не проявляя, просто наблюдал со стороны за новым человеком, пока не зная, чего от гостя ждать. «Сгинь, зараза», – Стас плюнул через левое плечо, добрался до поворота и заглянул за угол. Здесь тоже все по-старому, дверь с цифрой «7» на ромбе никуда не делась и не опечатана, что уже само по себе неплохо. За дверью тихо, но пахнет странно, вернее, неуместно, что ли, но приятно и совсем нестрашно, не то, что в коридоре коммуналки на Чистых прудах.

Стас подошел ближе, оглянулся на всякий случай, но призраку то ли надоело за ним следить, то ли на плевок обиделся, и в спину никто не смотрел. Еще шаг, еще один, терпкий тяжелый запах становится сильнее, что объяснимо – дверь в квартиру закрыта неплотно, и даже пробивается в коридор еле заметная полоска тусклого света. А пахнет духами, Стас моментально вспомнил их и саму женщину, что прошла тогда мимо, не обратив внимания на «лейтенанта» НКВД. «Актриса», – точно шепнул, напоминая, Лаврушин, и Стас потянул дверь на себя.

Темнота, но не такая, как в коридоре, чуть разбавлена светом то ли ночника, то ли свечки, отчего по углам шевелятся черные тени, а самая большая сидит в углу на чем-то высоком и квадратном. Сидит, не двигаясь, и молчит, не спрашивая позднего гостя, какого, собственно, черта ему здесь надо, а к запаху духов явно примешивается другой, но слабее, гораздо слабее того, от которого едва не вывернуло недавно. Стас вытянул руку, подошел осторожно, остановился напротив Золотовой. Та в длинном пестром халате и домашних туфлях сидела на огромном, покрытом яркой тканью сундуке, сидела, откинув голову назад и

прижимая руки к животу, между пальцами у нее что-то поблескивало. Черное на черном было не видно, поэтому Стасу пришлось наклониться, он всмотрелся повнимательнее, выпрямился, отошел к стене. Мертва, убита ножом в правое подреберье, небольшим ножом, с каким легко справится женщина. Убита, судя по всему, недавно, меньше часа назад, но дверь открыла сама, ключ так и торчит в замке изнутри, следов взлома нет. Открыла, и получила ножом в печень, ей хватило одного удара, и истекла кровью, пока убийца что-то искал в ее квартире.

И очень торопился, но действовал так же, как и в комнате Савельевых, оставляя после себя разгром, обломки и обрывки. Двери встроенного стенного шкафа в коридоре нараспашку, одежда валяется на полу, стены ободраны до той же дранки, на полу штукатурка, и белые следы, они ведут в комнату. Здесь не лучше, перевернуто все, до чего можно дотянуться, уцелела только люстра с одной-единственной горевшей лампочкой под нагромождениями потолочной лепнины. Этажерка валяется на полу, рядом разбитый вазон с цветком, круглый стол сдвинут к стене, полосатый коврик вздыблен у порога, на нем валяется перевернутая коробка с шоколадными конфетами. Они рассыпались по полу, одну или две убийца растоптал в запарке, наверное, когда в большом шкафу рылся и выкидывал из него ворох белья, платьев и прочей легкой одежды.

Стас шагнул к столу, потрогал бок белого чайника – еще теплый, значит, Золотова собиралась чай пить, когда в дверь постучал убийца. И все бы ничего, но конфеты – большая редкость по нынешнему времени, откуда такое богатство, интересно, или это у нее из старых запасов? А это? Стас присел на корточки и подобрал с пола небольшой бумажный сверток наподобие крохотного кулечка, развернул, высыпал содержимое на ладонь.

И с минуту рассматривал белый порошок, понюхал, попробовал на вкус. «Я не специалист и вообще никогда не увлекался, но похоже на кокаин. Или героин, черт его знает», – Стас высыпал порошок на пол, отряхнул ладони и рывком поднялся на ноги. Показалось – нет, но еле слышно скрипнула входная дверь, и загулял по полу сквозняк, шевельнул бахрому на абажуре и улегся моментально. Стас выглянул в коридор, но там, кроме мертвой Золотовой, никого не было, да и вообще в квартире было пусто, он бы давно понял, что не один здесь. Значит, «вернись и закончи» и относилось к актрисе, и Катерина снова далеко отсюда, выполнила приказ и ушла, вернулась на Чистые пруды, куда ему теперь путь заказан. Но оно и к лучшему, район знаком, можно попытаться отследить ее там, не будет же она вечно сидеть в четырех стенах, выйдет рано или поздно, а он дождется, встретит и все узнает…

Стас пересек узкий коридор и оказался в комнате напротив, в той, что имела с квартирой Савельевых общую стену. Ну, да, все верно, и карниз тут выходит из стены, и окно на ту же сторону, только наглухо закрытое, занавешенное темными тряпками. И мебели не в пример больше, спальня это, судя по двуспальной кровати и трюмо рядом. Вернее, того, что осталось от трюмо, – зеркало пересекала черная трещина, и Стас видел свое разбитое отражение на едва подсвеченном слабосильной лампочкой фоне. Ящики на полу, их содержимое вперемешку валяется на ковре, само трюмо сдвинуто, как и кровать, а на стене… Стас шагнул туда, не обратил внимания на хрустнувшие под ногами осколки, и вообще по сторонам не смотрел, уставился в одну точку.

Значит, это она искала, и нашла в конце концов, перерыв две квартиры, зачет девушке, нюх у нее отменный. «Вернись и закончи», – теперь смысл слов «заказчика» был предельно ясен, и первую часть приказа Катерина выполнила безукоризненно. Действовала в своей манере, но тут ей и напрягаться особенно не пришлось, надо было только приподнять пару паркетных плашек. Тайник, или скорее сейф, был под ними, дверца распахнута, внутри, разумеется, ничего. Стас перешагнул угол сдвинутого трюмо, присел на корточки над дырой в полу, неглубокой и темной, опустил туда руку. Пальцы коснулись холодного металла, нечто под рукой напоминало переключатель, за который берешься ладонью и поворачиваешь по часовой стрелке. Или против, но это детали, они к делу не относятся. И рядом еще один, вмурованный в пол, и еще – всего три штуки, но ни золота, ни бриллиантов, ни слитков, ничего похожего и в помине нет, просто три незамысловатых переключателя из обычной стали.

«И все?» – ворохнулась мысль, Стас почувствовал что-то вроде обиды. Из-за этих ржавых рукояток весь сыр-бор разгорелся, из-за них он убил агентов, поставил на кон все, что осталось у него в этой жизни, и из-за них умерла Золотова? Все зря, все без толку, он снова промахнулся, над ним или посмеялись, или сознательно завели в тупик, поманили страшной тайной, что могла спасти город и всех живущих в нем, помешать планам абверовцев, и на тебе, три железки торчат из пола как водопроводные вентили, а, может, это они и есть…

«Зараза», – Стас захлопнул крышку «сейфа», она упала, зазвенев, что-то хрустнуло за спиной,

что-то неприятно-холодное вжалось в затылок. Сильно вжалось, надавило так, что голова мотнулась вперед и Стас едва не потерял равновесие. Оперся ладонями в стену под подоконником, да так и застыл, даже не дернулся, пока его обыскивали, вытащили из кармана пальто пистолет и швырнули, судя по тихому шлепку, на кровать. Но все равно далеко, не дотянуться, да и не позволят, и ситуация не та, чтобы дергаться.

– Руки подними, – сказала Катерина, – и поднимайся. Медленно поднимайся, или пристрелю.

Стас, как и было велено, неторопливо разогнулся, встал на ноги и застыл с поднятыми руками лицом к стене. Стоять так было чертовски неприятно и неудобно, но дальнейших распоряжений не поступало, и вообще в комнате снова стало тихо. Откуда только она взялась, как через канализацию просочилась, ведь не было никого в квартире, кроме Золотовой, но той дела живых уже безразличны. И спрятаться-то тут негде, если только…

– В шкафу, что ли, сидела? – спросил Стас, и, судя по эпитетам, прозвучавшим за спиной, попал в точку.

– Не твое дело. Повернись, – бросила Катерина, и Стас очень медленно и аккуратно развернулся на сто восемьдесят.

Катерина стояла напротив, лица ее Стас не видел, зато отлично рассмотрел в руках у женщины пистолет с несуразно длинным стволом. «Знакомая игрушка», – ничего умнее в голову не приходило, поэтому он молчал и просто смотрел на Катерину. Та отступила на пол шага вбок, но пистолет не опускала.

– Как ты нашел меня? Кто сказал? Выследил, догадался? – в голосе ни тени злости или другой подходящей случаю эмоции, только деловой интеpec. «Где ты прокололась, хочешь знать? Это похвально» – но вслух Стас произнес другое.

– Какая теперь разница, раз я здесь. Ты мне вот что скажи, голуба, и разойдемся, я тебя не видел, ты меня. Где Юдин, ты знаешь?

Еще пауза, Катерина молчит, точно и не слышала вопроса, Стас шагнул вперед и наступил на крышку «сейфа». Катерина вытянула руку с пистолетом, подняла его на уровень головы «оппонента».

– Назад или пристрелю. Не дергайся.

Стас отступил к стене и даже повыше поднял руки, демонстрируя полную покорность. Катерина помолчала еще и сказала:

– Нет, этим будет заниматься другой человек, ты говорил с ним сегодня.

Судя по голосу, не врет, говорит спокойно и равнодушно, как о чем-то третьестепенном и вовсе неважном, о чем даже упоминать бессмысленно. И продолжает, но уже другим тоном:

– Он и решит, как вас использовать, у меня другие задачи.

Сказано было с издевкой, особенно словечко «использовать». Стас этот нюанс решил пока пропустить мимо ушей и спросил заинтересованно:

– Какие же? Ну, скажи, какая тебе теперь разница. И вообще мы же заодно, или ты уже забыла?

Нет, она ничего не забыла, ствол пистолета поехал вниз, указывая в пол, поднялся обратно, затем прозвучало короткое:

– Открой.

Стас присел на корточки, подцепил неплотно закрытую крышку «сейфа», поднял ее и распахнул до отказа. Катерина вытянула шею, заглянула внутрь, и Стасу показалось, что женщина улыбается. Лучшего момента и ждать было нечего, Стас спросил, глядя на Катерину снизу вверх:

– Ты это искала в моей квартире?

– Да, во всем доме все два месяца, что прожила здесь. Я обшарила все квартиры, кроме двух, этой и твоих родственников. Но твоя была постоянно закрыта, пришлось ждать, а Золотова оказалась подозрительной тварью, и ни разу не пригласила меня пройти дальше прихожей. Ничего не помогало, ни разговоры, ни косметика, ни конфеты…

– Это ты ее подкармливала? – Стас мигом вспомнил размазанные по полу шоколадки в соседней комнате. – Зачем?

Катерина пробормотала что-то неразборчиво и сказала уже громче:

– Она лопала их килограммами, для настроения, говорила, что они помогают ей как лекарство. А я таскала ей коробки каждый день, говорила, что моя родственница работает на шоколадной фабрике и им платят этими конфетами вместо денег.

– И поэтому ты ее убила? – в упор спросил Стас, и Катерина ответила так же легко и равнодушно, как недавно говорила о его судьбе:

– Да, мне пришлось это сделать, у нас не было выхода. В твоей квартире ничего не оказалось, я постучала сюда, сказала, что принесла письмо от ее мужа, и Золотова тут же открыла мне. И умерла.

– Письмо? – не понял Стас. – Что за письмо?

Что это за письмо, услышав о котором осторожная подозрительная женщина открыла среди ночи дверь первому, кто постучал к ней? Это должен быть вопрос жизни и смерти, не меньше, другое объяснение тут неуместно.

– Письмо с фронта, – пояснила Катерина. – Но никакого письма не было, их вообще не было уже несколько месяцев, ровно столько, сколько я прожила здесь. А была похоронка, еще в сентябре, Золотовой не было дома, я взяла у почтальона извещение, прочитала его и выкинула. И промолчала, разумеется, мне нужна была сговорчивая тетка, а не истеричка, ты бы слышал, как она орала на Лаврушина…

«Я слышал», – Стас снова промолчал, посмотрел в люк. «Вентилей» почти не видно, металл еле заметно поблескивает в слабых отсветах из коридора и видно, что все переключатели застыли в одном положении, параллельно кромке люка.

– Что это? – спросил Стас, и коснулся среднего переключателя, провел пальцем по холодной рукоятке. Нет, это не водопровод, это что-то другое, и уже мелькнула первая догадка, но до того дикая, что Стас немедленно отогнал ее.

– Это поможет нам уничтожить Москву, как приказал фюрер. Я тебе говорила, да ты и сам кое-что видел, как мне сказали.

Катерина подошла почти вплотную, поднесла глушитель к голове Стаса, он услышал, как тихо щелкнул предохранитель. «Быть того не может, это же не то, что я думаю. Центр Москвы, воронка напротив Кремля, а должно быть больше и с разницей в несколько минут… Вернись и закончи…» – он не мог пошевелиться, по спине лил ледяной пот, в висках стучала кровь.

– Поверни их, – сказала Катерина, – по часовой стрелке. Первый, потом второй, потом третий. Один за другим. Быстро, или сдохнешь через десять секунд. Я считаю: раз, два, три…

От шороха в коридоре они дернулись одновременно, только Стас заметил нечто почти в упор, а Катерина краем глаза. Но успела, развернулась рывком и нажала на спуск, целя в метнувшуюся навстречу тень. А та огрызнулась в ответ, от выстрелов заложило уши, Стас моментально оглох и рухнул на пол. Еще выстрел, затем грохот, звук падения – это Катерину отбросило к трюмо, она неловко повалилась на бок, врезалась головой в треснувшее зеркало и скатилась на пол. Тень в дверях пропала, оттуда раздался сначала стон, потом приглушенный голос, потом шорох, точно кто-то полз по коридору, причем полз не прочь, а в комнату. Стас вскочил на кровать, подхватил свой пистолет и спрыгнул на пол, оказался точно напротив распростертой на полу тени. Наклонился, всматриваясь в темноту, и оторопел – на него смотрел Мартынов.

Бледный, перекошенный от боли, в своей жуткой одежке, с длинной лысой башкой он действительно напоминал бестелесную сущность. Отполз к стене, сел кое-как, привалился к ней спиной и прижал ладонь к груди, сквозь его пальцы текла темная кровь. А сам не сводил со Стаса глаз, ухмыльнулся так, что тот невольно отшатнулся и проскрежетал:

– Лейтенант… Какая встреча…

Стас заметил в темноте выпавший из рук Мартынова ТТ, отпихнул его носком ботинка под кровать и посмотрел на Катерину. И только собрался подойти, как его тут же схватили за щиколотки, дернули вниз, Стас оступился и ткнул пистолетом Мартынова в макушку. Тот аж зубами заскрипел, того гляди – вцепится, разжал руки и отшатнулся к стене, даже в полумраке Стас видел, что лицо поповича покрыто испариной.

– Тихо, тихо, крапивное семя. Если б я захотел, ты давно бы уж с папашей своим на воздусях обретался, – сказал Стас, перешагнул через вытянутые ноги Мартынова и подошел к Катерине. Та лежала на боку, неловко подвернув под себя руки, лицом в пол, и не двигалась. Да и неудивительно, под волосами на ее виске Стас видел круглое отверстие, кровь из него капала на пол, и под головой Катерины копилась небольшая лужица. Подобрал

и закинул к окну пистолет с глушителем, вернулся к Мартынову, присел на край кровати.

– Не ждал? – спросил вместо того, чтобы бежать куда подальше отсюда, ибо сам пока в себя не пришел, и плохо соображал, что вокруг происходит. А Мартынов дернулся, поднял руку и показал себе на грудь:

– Здесь документы… достань…

– Сам достань, – предложил Стас, и тот, кривясь от боли, полез куда-то под грязный пиджак, порылся и выудил из внутреннего кармана что-то вроде книжки, протянул Стасу. Тот раскрыл ее, повернулся к свету из коридора:

– Капитан госбезопасности Мартынов Максим Андреевич, – прочитал, глянул на неподвижного поповского сынка, потом на фотографию, почти закрытую круглой здоровенной печатью. Он, точно, рожа такая, что не обознаешься даже на том свете повстречав. Капитан… И «корка» у него не чета алехинской бумажке, а такая, что впору по стойке «смирно» вытянуться. Ничего себе. Это что же получается…Коллега… Какой он, нафиг, коллега, когда у капитана папаша – служитель культа, хоть и бывший.

Стас бросил удостоверение на колени Мартынову, и тот через боль ухмыльнулся в ответ и повторил, как по писанному:

– Капитан госбезопасности Мартынов, нахожусь при исполнении задания по охране объекта государственной важности. Произошла нештатная ситуация, нужно позвонить…

– Какого объекта? – перебил его Стас, и тот качнул головой в сторону разбитого трюмо.

– Там, в тайнике под полом. Это пульт, с него можно замкнуть контакты на шести сооружениях. Каких именно – назвать не могу…

Мартынов откинул голову и глубоко вздохнул, будто ему не хватало воздуха. Стас перебрался через кровать, глянул в люк в полу – три переключателя, шесть сооружений, объект государственной важности. Вот все и сошлось, все встало на свои места, он только что побывал в эпицентре разборки агентов разведок двух величайших держав мира и сам едва уцелел. От осознания, что был на волосок от края, дрогнули коленки, накатила слабость, голова стала пустой и легкой. Стас прошел мимо Мартынова, остановился в дверях, глядя на капитана. Тот еле дышал, пальцы его жутковато поблескивали в слабом свете лампочки из соседней комнаты.

– Большой театр, Националь, Москворецкий мост, Киевский вокзал, высотка на Котельнической, станция метро Белорусская. Я что-то пропустил? – произнес Стас. – А один «объект» все же вы не уберегли, и теперь напротив Кремля воронка. Я прав?

Мартынов дернулся, врезался затылком в стену и зашелся от кашля, не сводя со Стаса глаз.

– Откуда?.. – разобрал он, и отмахнулся, произнес небрежно:

– Так, мышка на хвосте принесла. Ты знал, что Катерина – абверовский агент?

– Знал, – сказал тот, – но не был уверен, грешил на вас обоих. Потрепали вы мне нервишки. Что ж ты с ней, коллега, не поделил? Если бы не я, лежать бы тебе с дырой в башке…

От жутковатой улыбки Стасу стало не по себе. Не жилец товарищ капитан, отсюда видно, Катерина ему легкое продырявила, дрогнула у девушки рука, но оно и понятно – с разворота стреляла, с заведомо невыгодной для себя позиции. С этим понятно, оставалось последнее.

– Золотова, – сказал Стас. – Почему ты допустил, что ее убили? Она же ваша… Нет? А чья тогда? – он осекся, увидев, как Мартынов мотает головой.

– А ничья, сама по себе, мы просто использовали ее квартиру. Осенью, когда поступил приказ заминировать все сооружения в Москве, где может появиться командование немцев в случае сдачи города. Устроили потоп, выселили под этим предлогом к матери и все оборудовали за несколько дней. Она ничего не знала, я получил приказ уволиться с работы и оставаться здесь, следить за ней, за квартирой и всякими неожиданностями вроде тебя. Все нормально шло, хоть баба и чудила временами, но я ей быстро утешение нашел, за копейки отдавал, считай, даром.

«Утешение. Уж не волшебная ли белая пыль в бумажных кульках?», – Стас моментально припомнил «подсластитель», что нашел на полу среди выпавших из коробки трюфелей.

– Наркотики? – спросил он.

Мартынов снова глянул на Стаса, прикрыл глаза и кивнул.

– Да, кокаин, Золотоваи раньше баловалась, вещи продавала, деньги у нее были, потом мы ее снабжали, и в случае приказа произвести подрыв она открыла бы мне дверь без вопросов.

«Не тебе одному». Вихрь в голове понемногу укладывался, дрожь в коленях прошла, а в коридоре послышался первый шум: кто-то шел в сторону квартиры актрисы, но шел медленно, нерешительно, точно не был окончательно уверен в том, что поступает правильно.

– Девчонки любят марафет, но жить не могут без конфет, – пробормотал Стас, Матвеев вскинулся, на его бледной длинной физиономии боль сменилась недоумением.

– Не обращай внимания, это я так. – Стас снова прислушался: кому-то в коридоре решимости явно не хватило, он постоял у двери и теперь топал обратно. Вот и хорошо, пора и ему в путь-дорожку.

– Коллега, я слышал, что ты семинарист, – сказал напоследок Стас. – И вот, оказывается, капитан госбезопасности, да еще и при исполнении. Это как же, разве вам не запрещается в бога веровать? И папаша твой, классово чуждый элемент…

– Товарищ Верховный главнокомандующий тоже Закон божий изучал, – слабеющим голосом сказал Мартынов. – Ия учился, пока семинарию не закрыли…

И добавил уже вслед Стасу:

– Позвони, номер я скажу, а потом вали куда хочешь…

– Лаврушиных попроси, – предложил из коридора Стас, – я помню, у них телефон имеется.

– Нет их никого, – напрягая голос, ответил Мартынов, – Женька через два дня после похорон отца в военкомат сбежала. Вещи собрала, матери записку оставила и ушла. А мать умерла, как только прочитала, села на стул и умерла, вчера похоронили…

«Царство им небесное», – Стас прошел мимо Золотовой, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Никого, и это, граждане, замечательно. Пробежал мимо своей двери, мимо остальных промчался, не обращая внимания на пение паркета под ногами и голоса за спиной, влетел по ступенькам на площадку, где синел в полумраке рояль, и дальше, выше, по узкой лестнице на крышу, и потом по лестнице вниз. Остановился только у старой липы, постоял, перевел дух, как вор в ночи, перемахнул через ограду и оказался на дороге.

Глава 6

После двух почти бессонных ночей мир как будто пленкой затянуло. Прозрачной, но грязноватой, да еще вдобавок глушившей звуки и запахи. Эмоции тоже словно выдохлись за минувшие дни и ночи, часы и минуты, и каждый миг шел за год жизни. Последняя надежда, последний шанс найти Юдина, единственный вариант, что родился в каком-то бреду, после того как удалось свести воедино все, что вспомнил, услышал и домыслил, оставался единственный вариант – Юдин где-то здесь. Здесь, на Казанском вокзале, забитом до отказа людьми в военной форме и гражданскими, баулами, чемоданами, криками, слезами, гудками паровозов, дымом. С Каланчевки, где Стас оказался на рассвете, ранним, почти по-зимнему ледяным солнечным утром, толпа валила прямиком по проспекту и под эстакадой распадалась на два рукава. Левый уходил в сторону Ярославского вокзала, правый, мощнее предыдущего раза в полтора, а то и в два, тек в сторону перронов, где стояли поезда южных направлений. Стас пытался лавировать в толпе и даже обошел двух нагруженных тюками женщин, получил тычок в спину и порцию проклятий, оторвался было, но уперся в плотный ряд спин и дергаться перестал. Ибо бесполезно, прорываться через этот монолит – все равно, что бодаться с гранитной колонной, да и монолит не стоит на месте, а медленно, но все же движется к настежь распахнутым дверям вокзала. Оставалось только ждать, когда течение затянет его внутрь, как в черную дыру, и гадать, прав он или просчитался в очередной раз, успеет перехватить Юдина или опоздает, а если опоздает, то на сколько.

Но мысли эти осточертели за последние дни, ползли по кругу, точно гусеницы, и спасение от них было одно – прорваться наконец через толпу, поредевшую в темном, душном с высокими потолками зале с закрытыми окошками касс и оказаться на площади. Здесь было не легче, люди не бежали, как всегда, целеустремленно к своим поездам и электричкам, а шарахались вправо-влево, толпу мотало, как траву под ветром. Поездов, насколько видел над головами Стас, поблизости было множество, ни одного свободного пути, везде, куда ни глянь, тянулись вереницы вагонов-«теплушек». И тоже не пустых, внутри мужчины, женщины, дети – кто сидит на краю, свесив ноги, кто стоит, навалившись животом на брус-перегородку поперек двери, кто смеется, кто плачет, кто заталкивает в вагон здоровенный чемодан или узел. Гул, крики, лязгнула сцепка и тут же, перекрыв все, рявкнул паровозный гудок. Второй от перрона, где стоял Стас, ряд вагонов, дернулся, с грохотом покатил вперед, запрыгал на стрелках. Толпа моментально качнулась вправо, потащила Стаса с собой, оказавшиеся во главе орды люди обогнули последний вагон ближайшего состава и прыгали на рельсы, разбредались кто куда. Кто-то шел по шпалам вдоль эшелона, кто-то, пригибаясь, лез под вагонами, кто-то постоял у ближайшей теплушки, поговорил с ее обитателями, посмеялся и оказался внутри.

Стаса толкнули под коленку чем-то тяжелым и острым, он посторонился, пропустил тощего старика с двумя чемоданами и пошел следом, по шпалам, даже приблизительно не представляя себе, где в этой толчее, в скопище поездов и людей он будет искать эшелон с сотрудниками «Мосфильма». Ворохнулась было привычная уже мыслишка, что ошибся он, что зря топал через всю, считай, Москву, с Воробьевых гор до площади трех вокзалов, ворохнулась, и пошла куда подальше. Даже если ошибся, если просчитался, зря тащился сюда пешком полночи и на трамвае еще два с половиной часа, – он обязан эту версию проверить, проверить и признаться, что был не прав, но других-то вариантов вообще не было, и быть не могло. И позавчера, пока в убежище полночи отсиживался, и вчерашней ночью, что пришлось в метро провести, даже когда засыпал, все прокручивал в голове, точно четки перебирая, одно и то же – куда мог податься Юдин. Соображал-то он быстрее Матвеева, и мигом понял, что концепция круто изменилась и что вместо сытого и спокойного девятнадцатого века их занесло в прифронтовую Москву. Сообразил, тут же прикинул свое место в новых декорациях и понеслось. От прихвостня своего избавился легко и изящно, в своей манере, ограбил и бросил выживать в одиночку, о подружке и думать забыл, пересидел в развалинах налет и смылся. Но куда?

Стас засунул руки в карманы все еще приличного пиджака, доставшегося в наследство от «профессора кафедры психиатрии», шел, шагая через шпалу за тем же дедком, и в черт знает какой по счету раз попытался представить себя Юдиным. Богатой до неприличия скотиной и редкостным мерзавцем, и получалось уже, надо сказать, неплохо, не то, что вчера или позавчера. Ярость не застила рассудок, зато конструкция из мыслей, допущений и выводов радовала сердце. «Может, и не ошибся», – Стас смотрел по сторонам, пытаясь разглядеть в толпе знакомую по фотографиям юдинскую физиономию, но зря старался. Случайная встреча – фантастика, подарок судьбы, рассчитывать на подобные плюшки – глупость непозволительная. Вот и приходится полагаться на расчет и ряд допущений, что ведут к одному: Юдин в эшелоне сотрудников «Мосфильма», им приказано эвакуироваться в Ташкент, причем, еще неделю назад, и первая партия уже уехала. Ташкент – отличный выбор для октября сорок первого, столица республики, что тогда поставляла не героин и бесчисленных равшанов с джамшутами, а хлеб, фрукты, хлопок, а также золото, медь и уран. Юдин все рассчитал верно, и недаром интересовался у Матвеева, не знает ли тот, где в сорок первом располагался «Мосфильм». Но тот, в отличие от своего хозяина, в школе плохо учился, за что и поплатился, а Юдин выкрутится, намереваясь пересидеть заварушку обеих эпох в сытом и относительно спокойном регионе. До развала страны еще пол века, денег у паршивца навалом, устроится ведь, и неплохо устроится в благодатном климате, в регионе, где местные видят снег раз или два за всю жизнь, устроится и доживет свой век в тепле и покое. И кто поручится, что Юдин не ускользнул с первой партией сотрудников «Мосфильма»…

Раздался короткий предупреждающий гудок, народ впереди и по сторонам заметался, бросился кто куда, в основном под вагоны ближайшего состава. А впереди на рельсах показался крайний вагон очередного, пустого пока эшелона, колеса угрожающе громыхали на стыках, Стас по примеру дедка с чемоданами бросился вправо, пролез под вагоном и оказался на другой стороне, повертел головой. Нет, без шансов, бродить среди поездов можно до вечера, шарахаясь от каждого гудка и грохота сцепки. Солнце поднялось над круглой башенкой и шпилем башни вокзала, било в глаза, Стас отвернулся, прикидывая, как быть дальше. Выход виделся только один – спросить кого-нибудь, спросить осторожно, будто невзначай поинтересоваться: где тут поблизости эшелон с товарищами артистами и прочими служителями важнейшего из искусств, если упомянутый эшелон еще здесь. Вчера, в пустом и гулком павильоне на Воробьевых горах, сторож заверил Стаса, что никого нет, потому что «начальству приказали» забрать все, включая декорации и оборудование, и как можно быстрее покинуть Москву. Два раза переспросил, и два раза получил в ответ «уехали», только куда – на вокзал, или уже в Ташкент, и катят в эту самую минуту через оренбургские степи, добиться не смог. Потом пошел на вокзал, наплевав на грозные предупреждения о незавидной судьбе нарушителей комендантского часа, потом налет, потом почти до утра в метро, откуда выпустили с первыми проблесками зари, но зато поспать удалось в тепле, что уже немало…

Стас еще раз огляделся, увидел, что шустрого дедка и след простыл, и вообще поблизости никого, куда ни глянь – только глухие стенки товарных вагонов, устроенных под перевозку людей. Из приоткрытой двери одной теплушки глянул хмурый тип в шинели, посмотрел на Стаса недобро и грохнул створкой, да еще и лязгнул чем-то изнутри. Стас постоял еще немного, прислушался и полез под вагоном, едва не зацепив пиджаком коварную кривую железку, выбрался с той стороны и пошел на звук голосов. У лестницы в вагон разговаривали двое, две женщины лет под сорок или около того, в теплых пальто и платках, обе чем-то похожие друг на друга, но сходство им придавало не кровное родство, а выражение лиц, отрешенное и сосредоточенное. Только у той, что пониже ростом, глаза красные от слез, да и нос тоже, смотрит с тревогой и как-то безнадежно, вторая глядит точно так же, но с любопытством, что ли, даже с интересом: да, паршиво, да, тяжело и холодно, с этим все понятно, но дальше-то что? Давайте уже, поехали… Но поезд стоял и трогаться не собирался, та, что плакала, деликатно высморкалась в платочек и сказала:

– Говорят, Москву сдают, я сегодня в очереди слышала. Фрицы уже в городе, немецкие танки в Химках…

– Не сдают, не сдают, – с досадой оборвала ее вторая. – Не слушай сплетни, сколько тебе говорить. Положение неясное, надо сохранять порядок и спокойствие, иначе…

Обе обернулись на хруст подмерзшего гравия и уставились на Стаса. Он на ходу одернул пиджак, пригладил волосы и подошел торопливо и принялся озираться, как провинциал, впервые угодивший в столицу.

– Простите, – начал он первым, – может, вы знаете или видели… Тут недалеко должен быть эшелон с сотрудниками Мосфильма. Я вышел и заблудился…

И улыбнулся растерянно и даже смущенно, понимая, что объяснение получилось ни к черту: пиджак и штаны в грязи, ботинки не лучше, физиономия заросшая, да еще и вопросы подозрительные задает. Но выдумывать версию поумнее времени не было, да и женщины вроде тревогу поднимать не собирались, смотрели спокойно, как на своего. Точно: та, что только что отчитывала приятельницу за панические настроения, моментально окинула Стаса с ног до головы цепким взглядом и проговорила вежливо:

– Ничего страшного, это недалеко. Ваши там, – она показала рукой в перчатке на состав, что стоял напротив и улыбнулась.

– Благодарю. – Стас поклонился, присел на корточки и полез в указанном направлении под ближайший вагон. Перебрался с горем пополам на другую сторону, извозившись в машинном масле и порвав-таки на спине пиджак, даже замер на мгновение, услышав, как сочно хрустнула ткань. Вылез, постоял, осматриваясь, обнаружил, что стоит в двух вагонах от хвоста состава и пошел неторопливо к последнему вагону, куда грузили ящики и огромные коробки. Руководил процессом невысокий активный мужчинка, он сверялся со списками, проверял номера, ставил напротив карандашную «галочку» и орал на грузчиков, призывая беречь государственное добро. До последнего, закрытого и опломбированного вагона Стас не дошел, постоял в сторонке за спиной у ответственного товарища, чем вызвал его крайнее раздражение: мужчинка беспрестанно крутился и даже покраснел от возмущения, по всему было видно – еще немного, и он поинтересуется у Стаса, какого черта ему тут надо. А никакого: Стас уже увидел все, что хотел, отвернулся и пошел вдоль вагонов. Ошибки нет, на каждом ящике и коробке красовалась маркировка «Мосфильм», ящиков этих стояло на перроне и гравии штук десять, погрузка в разгаре, есть время прогуляться. Он и пошел себе неспешно, глядя то перед собой, то под ноги на прихваченный морозцем гравий, не забывая посматривать по сторонам. И почувствовал вдруг, что становится жарко, что утренний озноб исчез, что сердце колотится чаще, а пленка, что до сего момента окутывала мир, стала вроде как тоньше и чище.

Один вагон, второй, третий – все, как один, все похожи друг на друга. Двери открыты, где настежь, где наполовину, и видно все, что делается внутри. Нары в три яруса, печка, в загрузочные бортовые люки вставлены рамы со стеклами, в центре вагона печка-буржуйка, поперек дверного проема деревянный брус. Народу внутри полно, женщины, в основном, детей мало, но мужики тоже попадаются. Кто вдоль вагонов бродит, кто, через перегородку повиснув, по сторонам глазеет, кто на нарах дрыхнет, и лица не разобрать. Вот как тот, например, длинный, белобрысый, похож, вроде…

Стас остановился, приглядываясь издалека, но в полумраке вагона рассмотреть детали не смог. Юдин – не Юдин, он – не он: отсюда не разобрать. Стас подошел поближе, встал у двери, глядя на спящего. Бесполезно, очень далеко и в темноте плохо видно. Огляделся, прислушался – в дальнем углу разговаривают женщины, ноет ребенок, а поблизости никого. Стас подпрыгнул, опираясь на пол вагона, приподнялся и отлетел назад, едва удержался на ногах. Его рванули за пиджак, причем сразу двое, отшвырнули назад, к вагону напротив, и теперь наступали, отрезая путь. Один здоровый сутулый дядя в телогрейке поверх костюма, второй одет поприличнее, но рожа зверская, хоть и напуганная малость, что объяснимо: мало ли тут таких шляется. Дяди еще и рта раскрыть не успели, а Стас уже сообразил, что влип основательно. За карманника приняли, к гадалке не ходи, или за лихоимца покрупнее.

– Тебе чего? – буркнул тот, что в телогрейке. – Чего тут шаришься? Вали отсюда

– Вали, вали, – поддержал коллегу напуганный неуверенным, но нахальным дискантом, – если, что – милицию звать не будем, сами управимся.

Управятся, с них станется, голыми руками за свое имущество порвут, а менты потом труп на Ваганьково отвезут, разбираться никто не будет.

Осадное положение, знаете ли, на следствие времени нет, приговор в один миг выносят и тут же исполняют, сам недавно видел, а про свою невиновность он будет архангелам песни петь, может, те и послушают.

Стас поднял руки и примирительно улыбнулся.

– Да вы что, мужики, я свой вагон искал, заблудился… – Но эта сказка годилась для женщин. Мужики дружно кивнули и шагнули к Стасу.

– Еще раз тебя здесь увижу… – многозначительно пообещал дядя в телогрейке, его же напарник наоборот – отступил, давая дорогу. Стас обошел обоих и, не оглядываясь, зашагал по гравию дальше, стараясь держаться в стороне от мосфильмовского эшелона, но это не помогло. Оба дяди оказались не только крепкими и сообразительными, но и горластыми, мигом предупредили окружающих об опасности, и теперь Стас шагал точно под прицелом десятков пар глаз. Следили за каждым его шагом, но Стас не торопился, и, норовя заработать себе косоглазие, смотрел вправо, на открытые двери вагонов, на людей рядом и внутри.

– Топай, топай! – крикнул вслед кто-то, и Стас топал, проклиная и свою глупость, и бдительность наученных войной и передрягами граждан, и солнце, что било точно в глаза. По логике воришке следовало бы шмыгнуть под вагон и поискать удачу на другом конце вокзала, но Стас всем своим видом демонстрировал безразличие к чужому добру. Еще вагон, еще один, третий, четвертый, уже виднеется паровоз, из трубы поднимается белый дымок, слышен тонкий гудок, точно махина пробует голос перед рывком из Москвы в южные степи. А солнце по-прежнему бьет в глаза, яркое, злое, точно весеннее, острое, выжимает слезы, Стас зажмурился и помотал головой. Все, надо уходить, или эта прогулка плохо для него закончится, хотя куда уж хуже, надо бы хуже, да некуда…

– Да не парься ты, а цену вопроса назови, тогда и поговорим… – слова перекрыл мощный уверенный рев паровозного гуда, заглушил часть фразы, но и половины хватило. Тут и делать вид не пришлось: Стас налетел на металлический штырь, торчащий из гравия, грохнулся на одно колено, и подниматься не торопился. Стоял так, разглядывая камни, потом очень медленно повернул голову вправо. Мимо прошел кто-то, но Стас даже не понял, кто именно, смотрел, не отрываясь, на парочку в дверном проеме. Бледная растерянная женщина в черной шубке поверх длинного темного платья, молодая, с короткими светлыми кудряшками и голубыми глазами, была красива, как кукла в витрине дорогого магазина. Рядом с ней стоял мужик, высокий, слегка загорелый красавец с седыми волосами. В темном костюме, в пальто до колен, отличных ботинках и шляпе, он выглядел как гангстер, не хватало только верного «кольта». Зато наличествовала папироска в зубах, красавец затянулся, поморщился с еле уловимой брезгливостью, и швырнул окурок на гравий, обнял женщину за плечи. Та не шелохнулась, только повернула голову, и Стас заметил, что ее щеки мокры от слез. И медленно, как во сне или после наркоза перевел взгляд правее, на ее кавалера, на Юдина, что небрежно, как аристократ, опирался на вульгарный, плохо обструганный брус и снисходительно улыбался, глядя на Стаса.

«Вот это встреча», – глупо крутанулось в голове, Стас осторожно поднялся на ноги и принялся отряхивать перепачканные штанины. Странно, но даже звуки исчезли, все заглушил стук сердца, оно колотилось почти что в горле, руки чуть дрожали.

Нашел, успел, вычислил – Стас не верил сам себе, своим глазам и ушам. Выпрямился, глядя на ободранные ладони и снова глянул на Юдина, уже со страхом, даже с ужасом, что граничил с паникой. Вдруг показалось, и снова обознался?

Не показалось, мразь, убившая Лешку и Леру, стояла напротив в паре метров, осталось только сделать пару шагов и вцепиться ему в горло. Но Стас медлил, разглядывал Юдина почти в упор, а тот не замечал, шептал что-то красотке на ушко, обнимал за талию, запустил руку за отворот шубки. Он, точно, знакомая рожа до тошноты, до рвоты. Он, Юдин, только похудел и оброс, как болонка, морда тоже заросшая, что придает ему дополнительный шарм, он даже выглядит если не моложе, то нахальнее уж точно. И курит, надо же, какая неожиданность, травит организм никотином, забив на здоровый образ жизни и прочие выверты богатой холеной скотины.

«Привет, тварь», – слава богам, что голос подвел, и вместо того чтобы проорать это во все горло, Стас поперхнулся, потер шею и отвел взгляд, чтобы не выдать себя, не показать радость, граничащую с эйфорией. Снова присел на корточки, делая вид, что проверяет на прочность шнурки, осторожно поднял глаза. Юдин смотрел на него в упор, спокойно смотрел, без волнения, вообще без эмоций, смотрел, как смотрят на вещь, как на гравий или фонарный столб, но это в первые секунды, все изменилось моментально. Слова, эмоции, жесты – все сейчас было лишним, работали какие-то глубинные инстинкты, инстинкты охотника, но не добычи, инстинкты, не имевшие ничего общего с интеллектом хомо сапиенса. И один отец небесный ведает, как назвать то, что меж ними двумя пролегло, – то ли псевдонаучная телепатия, то ли немалый жизненный опыт обоих, помноженный на те самые инстинкты. Стас ни за что не смог бы объяснить, как и почему, но он совершенно точно понял, что Юдин узнал его – пусть не его самого, но выходца из «своего» времени, из богом проклятого будущего. И что Юдин знает: «пришелец» явился за его жизнью

Протяжно прогудел паровоз, лязгнула сцепка, вагоны тряхнуло, состав сдал назад, замер и, дернувшись, тронулся с места.

– По вагонам! – заорали со всех сторон, и с мира точно сдернули пленку. Краски стали ярче, углы острее, контуры предметов четче, а звуки оглушали так, что хотелось зажать уши. Юдин царственно повернулся и ушел в теплушку, заплаканная блондинка побрела следом, дверь за ними закрылась, но неплотно, вагон медленно проплыл мимо. Стас пропустил его, пошел рядом, ускоряя шаг в такт движению, и вскочил на подножку, оказался на площадке, где уже стояли несколько человек.

– Кто такой? – немедленно налетела на него пухлая коротышка со списком в руках. На Стаса она глянула мельком и уткнулась в бумаги, повела вниз по столбцу фамилий карандашом и что-то шептала себе под нос. Стас попытался обойти ее, протиснулся было к приоткрытой двери, но тетенька была начеку. Дернула за рукав и невежливо ткнула кулачком в поясницу.

– Как ваша фамилия? – по надрывному голосу, в котором отчетливо звучала близкая истерика, было понятно, что тетка просто так не отвяжется.

– Иванов, – буркнул Стас, рассчитывая, что как минимум один «однофамилец» в списке у тетеньки окажется, и не ошибся. Визгливый голос смолк, активистка отпустила рукав пиджака и бормотала, как показалось Стасу, растерянно:

– Иванов… Один у меня в третьем, еще двое в шестом и тринадцатом…

Стас ее не слушал, пробрался через небольшую толпу, остановился у стенки и выглянул из-за нее. И первым, кого заметил, был Юдин, он стоял, опершись локтями на брус, и скучающе посматривал по сторонам. Заметил Стаса, выпрямился, их взгляды пересеклись, оба с пол минуты, не отрываясь, смотрели друг на друга. Поезд тряхнуло на стрелке, вагон мотнуло, и Стас едва удержался на площадке, запнулся о металлическую планку и отшатнулся, потеряв Юдина из виду. А когда посмотрел туда вновь, Юдина уже не было, на его месте стояла та самая кудрявая красотка и рядом с ней еще две женщины, переговаривались, со вздохами следили, как остаются позади знакомые места.

– Вы из какого вагона? – взвизгнули почти над ухом. Активистка, будь она неладна, пробиралась к Стасу со своим списком, смотрела подозрительно и зло, того и гляди, снова начнет орать, на этот раз на радостях, что отловила «зайца».

– Из шестого, – чтобы отвязалась, сказал Стас, а сам в темпе прикидывал, как быть дальше. Лезть в вагон немедленно – глупо и бессмысленно, да и проделать этакий фокус на ходу, пусть даже тихом, вряд ли получится, если только по стене переползти, как ящерица… Да и незачем пока, Юдин внутри, дверей две, и обе отлично просматриваются, деваться ему некуда. До первой остановки некуда, если только не сорвется он прыгать на ходу, и предпосылок к этому пока не усматривается. Ждать, сейчас только ждать, когда эта тварь снова нос высунет, караулить, стеречь, как зверя у норы. Выйдет рано или поздно, деваться ему некуда. Он в ловушке, и ловушка катит неспешно пока еще по

Москве, да что там по Москве, от вокзала-то пока толком не отъехали…

Стаса грубо рванули за пиджак, рванули так, что не будь вокруг людей, вряд ли бы на ногах удержался. Врезался в кого-то, услышал возмущенный крик, обернулся и оказался нос к носу с бледным гладко выбритым мужиком в черном пальто и без шапки. Мужик близоруко щурился и пристально разглядывал Стаса, сунулся едва ли не в лицо, отшатнулся, и крикнул, вертя головой по сторонам:

– Это не Иванов из шестого, я того знаю. Это не он, это ворюга, он еще на вокзале рядом терся, высматривал, что плохо лежит!

Общий вздох изумления и ужаса, люди вокруг испуганно отшатнулись, Стас на миг оказался на пустом пятачке. Но только на миг, толпа мигом нахлынула обратно, люди смотрели недобро, кольцо смыкалось, Стаса схватили сзади за локти и толкнули к подножке.

– Пошел отсюда! – выкрикнула побагровевшая активистка, она прижимала списки с груди и наступала на Стаса. – Ворюга, сволочь, проваливай!

Его держали двое, развернули рывком, толкнули к краю площадки. Поезд уже не тащился, ускорялся понемногу, и давно бы разогнался, если бы не «стрелки», по которым немилосердно грохотали колеса, а вагоны мотало как лодку в шторм. Перед глазами мелькали столбы, тянулись заборы неподалеку от полотна, гравий между шпал и рельсы над ним.

– Пошел! – от пинка в спину Стас еле удержался, чтобы не сорваться на этот самый гравий, устоял, раздвинув в проеме руки, и глянул влево. Юдин наблюдал за ним с ухмылкой, с легкой такой, снисходительной, и был сейчас чертовски похож на свое изображение с одного протокольного фото, такая же надменная сволочь, просто один в один… Еще удар в спину, и на этот раз его толкнули сразу двое, повизгивала позади активистка, вагон качнуло так, что Стас едва не завалился на спину. Тем и выиграл малость времени – позади никто не напирал, слышались крики и ругань: народ отдавил соседям ноги и теперь крыл друг друга на чем свет стоит. Стас развернулся, чуть пригнулся, точно готовился к рывку, и бросился, но не вперед, а чуть левее, вскочил на край переборки, что отделяла площадку от сцепки, подтянулся и лег животом на крышу. В ноги вцепились сразу двое, но получив по хорошему пинку, быстро отстали, только заорали в два раза громче, но Стас был уже на крыше вагона. Под вопли «держи вора», поднялся на ноги и, балансируя на ходу, шаг за шагом добрался до «центрального» входа в теплушку, глянул вниз и по сторонам. В лицо ударил ледяной ветер, остатки тепла моментально выдуло из одежды, свет солнца стал вовсе уж нестерпимым, от паровозного гудка встречного состава заложило уши.

Стас присел на корточки, придерживаясь за деревянный выступ и примеряясь к «качке», лег на живот, подполз к краю крыши и свесился вниз. Эффект получился потрясающий: на него пялились, казалось, все обитатели вагона и все они дружно шарахнулись в разные стороны, кто испуганно, кто от неожиданности.

– Вон он! – провизжал кто-то, Стасу показалось, что это голосила активистка, но сейчас было не до нее. Он свесился еще ниже, почти по пояс и заглянул в вагон, но в полумраке толком ничего не разглядел, кроме метания мосфильмовцев, да одной неподвижной фигуры посреди этого хаоса. Щурясь, всмотрелся в темноту, проверяя себя – точно, это Юдин. Спокоен, сволочь, кажется, снова лыбится, но это только догадки, лица в сумраке не разобрать, зато голос слышен отлично.

– Спокойно, граждане! Сейчас я этого ворюгу пристрелю, мне только спасибо скажут! Разойдитесь все!

И картинно скинул с себя пальто, отбросил на ближайшие нары, блеснуло что-то неярко, точно искра пролетела и погасла в руках у мерзавца. «А вот и «кольт» – мелькнуло в голове, Стас пополз назад, торопясь убраться с линии огня. Не кольт, понятное дело, а младший брат, как показалось в полумраке, тоже револьвер, небольшой, словно дамский вариант… Но грохнуло неслабо, выстрел заглушил грохот колес, пуля улетела куда-то в сторону старого кирпичного дома у полотна, улетела под дружный визг женской части пассажиров. Стас снова пополз к двери, но уже длинным кружным путем, добрался до противоположного края вагона, намереваясь подобраться к проему с той стороны. И не сразу понял, что это, почему доски крыши точно пробуравили изнутри, почему во все стороны летят мелкие щепки – две дырки, три, четыре…

Дошло наконец. Стас отпрянул, и на коленях, едва держа равновесие, пополз обратно, но на той площадке его уже поджидали и активистка, и бледный мужик, впрочем, уже не бледный, а раскрасневшийся и бодрый, он даже подпрыгнул пару раз, намереваясь схватить Стаса за грудки. Из крыши выбило еще фонтанчик щепы, Стас перекатился на самый край вагона, завис над полотном, держась за край крыши, и заорал во все горло:

– Юдин, сука, я ж тебя все равно достану!

И чудом удержался, не свалился под колеса – поезд резко сбавил ход, точно его за «хвост» дернули, грохот и лязг заглушили выстрел. Стаса отшвырнуло назад, он рухнул спиной на доски, тут же сел, закрутил головой по сторонам. Вокруг все еще город, уже окраина, дома в основном низкие, деревянные, много деревьев, точно парк поблизости или сады. И куда ни глянь – рельсы и поезда, бесконечные, длинные вереницы вагонов: таких же теплушек и закрытых «СВ», и платформы, пустые и с техникой, нет им ни конца и ни края, что-то едет, точнее, ползет еле-еле, что-то стоит. Людей мало, в основном, выглядывают из дверей и окон вагонов, устало смотрят и безразлично, все, кроме одного. И откуда он взялся – непонятно, точно с неба свалился: выскочил, как из-под земли, покрутил головой вправо-влево, в одной руке довольно тяжелый на вид саквояж, в другой… Тот самый младший брат «кольта». Точно, револьвер, значит, в темноте не показалось.

Стаса точно подбросило, он вскочил на ноги и побежал по крыше вдоль полотна следом за Юдиным, затормозил на краю, примериваясь, как бы половчее спрыгнуть. А Юдин не мешкал, еще немного повертел башкой и пропал под вагоном состава, что стоял на соседнем пути, и пропал мгновенно, точно дух нечистый.

Стас повис на крыше на руках, разжал пальцы и приземлился на гравий, кинулся к поезду. Вслед орали, хорошо, хоть не стреляли, на том спасибо – мосфильмовцы оказались людьми дружными, но трусоватыми, в погоню никто кидаться не стал. Стас заметил краем глаза скорбное лицо белокурой красотки, ее трагическую позу – точь в точь жена моряка, проводившая мужа в дальний поход. Пробежал вдоль вагона и полез под соседний поезд. И только оказался под брюхом, только собрался перебраться на ту сторону, как все пришло в движение. Поезд дернулся, точно укушенная оводом лошадь, колеса тяжко лязгнули и покатили по рельсам, вверху жутко загрохотало, голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Стас закрыл голову руками, вжался в шпалы и зажмурился, точно это могло помочь, спасти от металлического гула, ровного и тягучего, бесконечного, от лязга и душного запаха горячего металла. Время остановилось, вагоны плыли над головой неспешно и вразвалочку, перед глазами, стоило их открыть и посмотреть вбок, крутились тяжелые черные диски колес, гремели по рельсам. Спину задело что-то узкое, плоское, проползло, как змея, Стас изогнулся вбок, отвернул голову и приоткрыл глаза. Заметил, как уплывает от него кривая полоса металла, торчащая из днища, снова зажмурился и оглох от навалившейся тишины.

И ослеп заодно – в глаза ударило солнце, оно стояло почти в зените, вагоны исчезли, последний с оторопевшим мужиком, курившим на площадке, тащился в сторону Москвы. Тяжко ухнул позади гудок паровоза, Стас перекатился через рельсы и сел на насыпи, привалился плечом к столбу. И краем уха, еще плохо понимая, что только что с ним было и что вообще вокруг происходит, услышал крики вперемешку с матюками. Поднялся на ноги, огляделся – со всех сторон вагоны, поезда, по соседнему пути катит очередной эшелон, на этот раз из Москвы, паровоз тащит за собой вереницу теплушек, и резво тащит, старается. А вопли не умолкают, их точно ветром доносит, голоса все ближе, крики отчетливее, как и выражения, забористые и емкие.

Делать было нечего, и Стас пролез под ближайшим вагоном, оказался на точно такой же насыпи, перед точно такой же «теплушкой», что ползли по соседнему пути. Но люди в ней смотрели куда-то вверх, кто-то орал, кто-то свистел вслед бегущему по крышам человеку. Он двигался странно, точно парил в воздухе, и Стасу даже показалось, что тот освоил искусство левитации и вознесся над плоскими крышами вагонов и паровозами. Потом сообразил, что некто в черном пальто, седой, поджарый, без шляпы, потерянной где-то в запарке гонки, скачет по крышам другого поезда, и тот поезд медленно, но неотвратимо тащится прочь от Москвы. С земли Юдин смотрелся вовсе уж нелепо, точно огромный комар с гигантскими крыльями и конечностями, неловко перескакивал препятствия, не забывая прижимать к ребрам толстенький саквояжик. Прижимал он его локтем левой руки, правую держал на отлете, сжимал что-то на бегу и не забывал поглядывать по сторонам. Миновал вагон, где стоял Стас, и побежал дальше, неловко перепархивая с крыши на крышу. Стас ринулся следом, взлетел на подножку первого попавшегося вагона, отработанным движением оказался на краю переборки и дальше на крыше. Крики и вопли, стихшие, было, понеслись с новой силой, но что там орали ему вслед, Стас не разобрал. Пробежал по вагону до края, притормозил, чуть сдал назад и с разбега перемахнул узкое пространство над насыпью, свалился на крышу вагона идущего рядом поезда и сел, удерживая равновесие. Поезд мотало, но умеренно, Юдин скакал далеко впереди, а оглядывался или нет – Стас не видел. Да и вглядываться было некогда, он вскочил и помчался следом за Юдиным.

Помчался – громко сказано, двигался, как мог, быстро, сохраняя равновесие и собираясь перед каждым прыжком с вагона на вагон. Мельком смотрел вниз на полосу гравия и лица обалдевших людей, в основном, военных. Среди них было много раненых, с перевязанными руками и ногами, кто-то еле двигался, но свистеть вслед и орать это им не мешало. Перемахнул очередной просвет, добежал до середины крыши и притормозил, не сводя с Юдина глаз.

Тому тоже приходилось несладко: поезд набирал ход, подпрыгивал на стыках рельс, и Юдина носило по крыше из стороны в сторону. На ногах он держался чудом, но опережал Стаса на два или три вагона, боком перескочил очередной просвет и обернулся. Покачнулся опасно, но удержал равновесие, поскакал дальше и почти потерялся в клубах серого дыма, летевшего из паровозной трубы. Стас бежал следом, вниз, когда перепрыгивал пространство между вагонами, не смотрел, сосредоточился на одном – не упасть, но грохнулся-таки и тут же вскочил, вглядываясь в дым. И задохнулся, закашлялся от гари и копоти, попавшей в легкие. Юдин обернулся еще раз, выкинул правую руку вперед, и теперь Стас видел, что в ней зажат револьвер. Пригнулся, шарахнулся вбок чисто рефлекторно, хоть выстрела и не слышал, его перекрыл рев паровозного гудка, грохот колес и невесть откуда взявшийся тягучий вой. Он нарастал, перекатывался волнами, Стас и Юдин остановились одновременно, глянули друг на друга и по сторонам. Вой креп, переливался на низких протяжных нотах, нес тоску и ужас, от которого хотелось упасть ничком и зажать уши. Стас посмотрел вверх – над деревьями и далекой полоской леса по небу плыли четыре черных креста. Шли в связке один за другим, будто их держали рядом невидимые тросы, одновременно снизились и над землей взлетели мощные фонтаны земли и обломков.

Четверка разошлась веером, Стас держал взглядом одного, что приближался к поезду, видел, как вокруг бомбардировщика клубятся черные дымки от разрывов, но бомбовоз, неуязвимый для зениток, шел дальше. Пролетел над головой, выкинув из брюха с десяток снарядов, и двинул дальше, окруженный пучками разрывов, почти исчез в них. Стас отвернулся, глянул вперед – Юдин все еще был там, фору он почти растерял, топтался на крыше последнего вагона и озирался, то поднимал револьвер и целился в Стаса, то смотрел себе под ноги, точно на краю пропасти стоял или могилы, когда каждый шаг может стать последним. Решился, вскинул в очередной раз руку, и тут справа грохнуло так, что заложило уши, небо потемнело от подорванных пластов земли, взлетело и жутко медленно рухнуло вниз переломленное пополам старое дерево, и все это в тишине, точно звук нарочно отключили. И тут же, без передышки ударило в плечо и в бок, жестко, больно, с нечеловеческой силой, Стаса швырнуло к краю крыши, он успел сгруппироваться и полетел вниз, в сторону от колес и рельсов, прочь от насыпи к забору и деревянному дому, вслед за Юдиным, которого тоже накрыло взрывной волной.

Приземление вышло жестким, Стас перекатился по гравию, врезался локтем в рельс соседнего пути и едва не потерял сознание от боли. Кое-как поднялся, постоял, пошатываясь, и глядя по сторонам, увидел Юдина. Тому тоже досталось, бежал он, кривясь на правый бок, и постоянно озирался. Стас кинулся следом под вой сирены, рев паровозных гудков и тарахтенье зениток, под грохот разрывов, бежал, не сводя глаз с юдинской спины. Проскочили по узкой тропке мимо глухих заборов, выскочили с промежутком в полминуты на улицу – пустую, тихую, летом, несомненно, зеленую, а сейчас засыпанную золотыми и красными кленовыми и березовыми листьями. Юдин оглянулся, и был так близко, что Стас видел его бледную рожу с закушенной губой, напуганную рожу, надо отметить, и вообще убийца на глазах терял, как змея кожу, лоск и спесь, превращаясь в обычного затравленного зверька. Метнулся к длинным, без окон без дверей, зданиям, просочился в щель между ними и сгинул, точно местность эту знал отлично, а, может, и знал, может, заранее тропки-дорожки для себя разведал…

Ухнуло совсем рядом, дрогнула земля, зазвенело разбитое стекло на втором этаже дома напротив, полетела пыль, а следом за ней через проваленную крышу поднялся в небо столб огня. Стас отвернулся и бросился за Юдиным, едва ли не боком побежал между сырых темных стен, вырвался к небольшому скверу и улице за ним. Остановившийся зеленый автобус, ткнувшаяся «носом» в фонарный столб «полуторка», вывороченный из асфальта люк – и никого поблизости, кроме серой, едва различимой тени в разлетающемся пальто, что маячит далеко впереди. Стас побежал туда, чувствуя уже, что задыхается, что не хватает воздуха. Перед глазами темнело, но серая «бабочка» трепетала точно по курсу, и Стас преследовал ее как на автопилоте. Расстояние сокращалось, рожа оглянувшегося Юдина была уже не бледной – багровой, он спотыкался, неуверенно поднимал револьвер, но тут же опускал его: видно, одышка не давала толком прицелиться, а палить в белый свет как в копеечку поганец не собирался, патроны берег, и правильно делал. Еще шаг, еще, до Юдина уже, кажется, можно дотянуться, надо только собраться для последнего броска, силы остались, должно хватить…

Земля колыхнулась под ногами, пошла волнами, асфальт трескался на глазах, как мартовский лед, двухэтажный кирпичный дом напротив качнулся и начал разваливаться, точно айсберг. Со всех сторон вставали клубы пыли, фонтаны разметанной земли, свист, грохот, удары по барабанным перепонкам, земля тряслась уже непрерывно, мир потонул в грохоте и тьме… Стас свалился прямо посреди дороги, вжался в нее, закрыв голову руками. Не было ни мыслей, ни чувств, сознание словно растворилось в конвульсиях взбаламученной тверди, казалось, что весь земной шар рассыпался облаком пыли, и больше нет ни неба, ни города, ни людей…

Бессмысленно что-либо делать, бесполезно вжиматься в землю и бесполезно бежать сломя голову. Обделайся ты от страха или гордо ори в небеса высокие слова, ничего этим не изменишь. Бал правит слепой случай, а ты, превратившись в лишенную собственной воли песчинку, должен лежать и ждать, потому что ничегошеньки сделать не можешь…Потом рухнула тишина, и не сразу стало понятно, что это нечто оглушительное, звонкое, необозримое, всеохватное и есть тишина.

Когда Стас поднялся, машинально проверив оружие, мир стал другим. Остро пахло горелой взрывчаткой, рваным металлом, и эти запахи, смешиваясь с волной почти физически ощутимых, тяжелых запахов пыли и влажной земли, порождали неописуемое ощущение – казалось, планета родилась заново в гигантском катаклизме, в громе и пламени, и все теперь будет иным, не прежним.

Дорогу перекрывали завалы из красного и белого кирпича, рядом метались люди, из развалин доносились крики и вовсе уж нечеловеческие вопли. Стас прошел мимо, перелез через преграду, остановился ненадолго на гребне, закрутил головой по сторонам. Показалось, или рванул кто-то за кирпичную ограду, как ни странно, после бомбежки почти полностью уцелевшую, высокую и глухую, как стена замка? И, решив не ждать, бросился наперерез вдоль кирпичных рядов, насторожившись как собака, прислушиваясь – есть ли кто с той стороны? По всему выходило, что есть, Стас слышал и звуки шагов, и тяжелое хриплое дыхание, но это могло быть обманом – сердце стучало так, что глушило все прочие звуки. Пробежал еще немного, и, не выдержав, перешел на шаг, шел вдоль ограды, переводя дух. Увидел впереди заросшую лопухами кучу песка, взбежал на нее и пригнулся, сполз немного вниз. По дороге с той стороны топал Юдин собственной персоной, потрепанный, с расцарапанной рожей, весь в бело-желтой пыли, перекошенный, но живой и здоровый, скотина, здоровый, как лось. Резво топал, хоть и дышалось ему тоже тяжко, господин олигарх невоспитанно отплевывался, вытирал нос рукавом грязного до безобразия пальто и часто оглядывался.

Стас пропустил Юдина вперед, перемахнул с песка на забор, спрыгнул с той стороны на траву у дороги. Тихо спрыгнул, ни хрустнуло ничего под подошвами, не треснуло, бабочкой слетел, тенью бесплотной, а вот поди ж ты – почуял Юдин неладное и обернулся на ходу. Заметил Стаса, остановился, повернулся, опустив руку с револьвером и продолжая прижимать к боку саквояж, отчего малость перекосился набок.

Теперь их разделяли несколько метров, Стас видел, как юдинская физиономия меняется, встревоженная озабоченность сменяется досадой и недовольством, так и читается на ней «тебя тут не хватало, навязался на мою голову…». Но моментально все исчезло, Юдин оценил обстановку и теперь просчитывал ходы. И первым делом резко вскинул револьвер, прицелился и нажал на спуск. Стас бросился в сторону и вниз, показалось даже,

как свистнула пролетевшая рядом пуля, грохнул второй выстрел. Стас перекатился через плечо, едва не заорал от боли, врезавшись в обломки вывороченного разрывами асфальта. Вскочил, метнулся обратно, не сводя с Юдина глаз, но тот палить не торопился. Отступил на пару шагов по развороченному дорожному полотну, осторожно отступил, пробуя дорогу, прежде, чем шагнуть, открыл барабан револьвера, глянул мельком и захлопнул щелчком. Ясненько, патронов у мерзавца кот наплакал, или по движущейся мишени стрелять не обучен. Стас шарахнулся вбок, потом обратно и оказался на десяток шагов ближе к Юдину. Тот отступал, и довольно быстро, споткнулся пару раз, но на ногах устоял, зато револьвер в его руках заметно подрагивал.

Еще выстрел, но Стас его ждал, загодя ушел с линии огня, мысленно благодаря небеса, что Юдин не прихватил с собой что-нибудь компактно-автоматическое. Припомнилось, что вроде как раз пять уже грохнуло, если с поезда считать, значит, Юдин перезарядиться не успел, и теперь пытается в карман залезть, да саквояж мешает, а наземь поставить никак нельзя, это все равно что Кощею с иглой расстаться…

Забор сделал поворот, показались развалины кирпичного дома, над ними еще не осела пыль, за ее завесой Стас видел тени нескольких человек, слышались крики и плач. Юдин крутанул башкой, ситуацию оценил и, видя, что не успевает, бросил бесполезный револьвер и ценный саквояжик на дорогу, чуть согнул локти и наклонил голову. Верно сообразил скотина, все правильно, так тому и быть – побегали и хватит, все решится здесь и сейчас, у этого самого забора на развороченной взрывом улице.

Стас осторожно, по дуге двинулся вперед. То же самое сделал и противник. Они кружили, спотыкаясь об обломки покрытия, и не отрывая друг от друга глаз, порой резким обманным движением пытаясь разведать обстановку. По этой же причине каждый ждал, когда начнет другой – чтобы с маху составить кое-какое впечатление…

Позади послышался вой сирены, Стас отвлекся на мгновение и противник прыгнул вперед, и ударил рукой, целясь в шею. Стас увернулся, ушел и от следующего удара, но третий пропустил, обожгло задетое ухо, пригнулся и ударил в ответ. Юдин отшатнулся, его загорелую рожу перекосило не от боли – от изумления. Давно, видно, по морде не получал, забыл, как это бывает, и Стас уже начал кое-что понимать. Стопроцентной гарантии дать нельзя, но с большой уверенностью можно строить версию – учился дядя драться, и учителя были хорошие, может, бессовестно брошенный на развалинах страны Ковригин удар подопечному лично ставил. И не на кошках Юдин тренировался, перед ним боец, а не заплывшая жирком диванная собачка. А тот мужик, что сел за причинение смерти по неосторожности, успел показать Стасу немногое из того, что знал сам, пару-тройку приемов, и Юдин знал их все, уходил легко, но Стас уже слышал его неровное дыхание. И сразу уловил момент, когда бой перешел в иное качество.

Юдин, казалось бы, нападал ожесточенно, яростно, сыпал непрерывным каскадом ударов – но на самом деле умышленно затягивал бой, маскировал это эффектными бросками, перемещениями, так, что любой непосвященный обманется. На самом деле он откровенно навязывал Стасу затяжную войну, уходил в глухую защиту, изматывая противника. Драка на выносливость, в которой победит не тот, кто сильнее или искуснее, а более живучий…

Стас ощутил обжигающую боль в плече – пропустил удар, не оттого что прозевал, а потому что противник оказался резвее. Но ответил моментально, Юдина отнесло на пару шагов назад, и оба получили передышку.

Трудно в таких условиях точно подсчитать свои ушибы, боль не всегда и чувствуешь, но по ребрам он Стасу попал толково, и плечо задето, ухо жжет… И Стас решил сыграть в его игру. Притворившись, будто потерял темп, дрогнул, что, честно признаться, требовало не столь уж изощренного лицедейства, совсем близко маячила настоящая усталость. Стас пошатнулся, отпрыгнул, сделал вид, что падает. Но упал рассчитанно, перекатился, в секунду зацепил ногой щиколотку противника, взмыл над землей, метнувшись в сторону… Сбил Юдина, и тот оказался на земле. Вот только развить успех не удалось – Юдин извернулся змеей, ухитрившись так и не треснуться затылком о твердь земную. От первого удара ногой ушел, а вот от второго не смог…

И тут же Стас просек миг изменения, перелома в драке. Теперь, плюнув на дыхалку, на усталость, насесть, не давая передыху, вырубать не обязательно, ошеломить его, сломать волю, заколотить… Он ничего не видел вокруг. Мир сузился, разбитая дорога сузилась, перед глазами мелькнула алая пелена, и это плохо…

Тут уже было не до галантности. С самого начала было не до галантности. Вновь полыхнула алая пелена. Прорываясь сквозь нее взглядом, Стас метнулся вперед, поставил блок, разрушил чужой, достал кадык кончиками пальцев, отдернул ладонь и ударил вновь, ногой, под колено, отмахнулся от последнего удара Юдина, твердо зная, что он последний… Не убить бы. Достал скрючившегося противника, извернувшись, ударил в последний раз уже лежащего мордой в асфальт. Чуть не поддался слепой ярости: хотелось размолотить в лепешку, но вместо этого придавил Юдина коленом в спину, зажал ему ладонью рот и сдавил пальцами артерию под нижней челюстью, аккуратно сдавил, как учили. И все прошло, как по учебнику – Юдин подергался, похрипел, но больше для порядка, и повис на руках дохлой курицей. Стас быстро подобрал револьвер – это оказался пятизарядный «таурус», новенький и блестящий, как елочная игрушка – не забыл и про саквояж, подхватил Юдина под мышки и потащил вдоль забора к старому, по виду пустому домишке через дорогу, сквозь заросли кустов, уже облетевших, но все еще колючих и густых.

Домик оказался заброшенной конторой непонятной принадлежности – в узком темном коридорчике на стенах висели написанные от руки синими и фиолетовыми чернилами списки и приказы, плакаты, призывавшие всех на борьбу с врагом, газетные вырезки и прочая макулатура. Двери в кабинетах настежь, мебель – шкафы, столы, стулья – покорежены, сдвинуты кое-как, на полу россыпь бумаг из вывернутых ящиков. Присматриваться что там такое написано, Стас не стал, было не до того. Доволок податливого Юдина до последнего, самого тесного, в одно окно, кабинета, швырнул ничком на пол и спутал «гангстеру» за спиной вывернутые руки его же собственным ремнем. Пристроил сидя к стене, сам встал напротив, глядя на слабо шевельнувшегося Юдина. Стоял, прислушиваясь к себе и звукам из внешнего мира. Провыли сирены, возвещая окончание налета, прогудел неподалеку паровоз, слышно было, как грохотали колеса вагонов. Потом проехала по дороге машина, раздались с улицы голоса, встревоженные и испуганные, но быстро смолкли – люди просто пробежали мимо. И настала тишина, настала минута, о которой Стас так долго и яростно мечтал, которую ждал, и ради нее одной и жил последние годы. И ничего не чувствовал, ни триумфа, ни радости, только усталость: налицо были все признаки «депрессии достижения». Проще говоря, на себе убедился: направив все силы на достижение цели, после успеха задуманного вдруг обнаруживаешь, что тебе ничуть и не весело… Да, сбылось наконец, дожил, дождался. Ну и что с того?

Ничего, если не считать, что Юдин сейчас был полностью в его власти, бежать и сопротивляться не мог, даже если бы сильно захотел. И не сможет, если Стас не сойдет с ума и не развяжет его, а сам отвернется минут на пять, чтобы дать тому возможность уйти. Стас открыл барабан револьвера: он был пуст. Быстро обхлопал полудохлого мерзавца, нашел в правом кармане пиджака коробочку с патронами, загнал пять штук в гнезда. Этого хватит, этого более чем достаточно, на выстрелы внимания никто не обратит, и Юдин сдохнет, не успев понять, что произошло. Не успеет, а должен, легкую смерть надо заработать, у этого паскудника другая карма.

Стас вышел в коридор, заглянул в один кабинет, в другой, нашел уцелевший после спешной эвакуации и последующего погрома стул, прихватил с собой и вернулся. Поставил стул к окну, сел спиной к свету, уже тусклому, неверному свету ранних сумерек, положил револьвер себе на колени. Посидел так немного и с силой пнул Юдина по голени, тот промычал что-то, как спросонья и поднял голову. Стас крутанул барабан револьвера и наклонился к пленнику, чувствуя, как где-то в самых потаенных глубинах души слабо шевельнулось запоздалое торжество.

Юдин уже полностью пришел в себя, выпрямился у стенки и разглядывал Стаса настороженно, без любопытства, смотрел, прикидывая, чего ждать от человека напротив, на что тот способен и, самое главное, сколько ему придется заплатить. Стас не ошибся, Юдин облизнул губы, задрал подбородок и спросил чуточку гнусавым голосом:

– Тебе чего надо? Ты вообще кто такой?

Не узнал, разумеется, да и откуда было, в глаза то они до сей поры друг друга видеть не видели, и о существовании Стаса Кондратьева Юдин и не подозревал, так бы и умер в неведении…

– Здравствуй, сволочь. – Стасу показалось, что за него сейчас говорит кто-то другой, и говорит только потому, что молчать дальше нельзя. – Ты мне должен. Много должен.

И едва не скривился от отвращения, чувствуя, что все сразу пошло не так, слова и тон – как из дешевой оперетты, пошлые, шутовские, они обесценивали победу, убивали блаженное чувство по имени «справедливость». И нужных слов было не найти, ничего достойного момента в голову не приходило, точно враз отшибло воображение. Слишком долго он шел сюда, нарушив ради этой минуты прорву законов природы и заповедей божьих, и в финале оказался героем дурного сна. И чувствовал себя обманутым: победа была не такая.

– Тогда бери деньги и проваливай, – спокойно предложил Юдин. Возможно, именно так он держался и на переговорах с главами крупных и не очень иностранных держав, подсевших на русскую нефть. Думал прежде всего о своей выгоде, и, зная всему цену, переплачивать не собирался. И текущий момент от всех прочих сделок не отличался —

у Стаса оружие, у Юдина деньги. Золото в обмен на жизнь – равноценный обмен, и говорит как равный с равным, голос хоть и глуховат, что объяснимо, но не дрожит, в глазах нет страха, только спокойствие и настороженность.

– Ты мне больше должен, тебе не хватит, – сказал Стас.

– Здесь много, – Юдин улыбнулся во всю пасть, – очень много. Хватит, не сомневайся. Бери и катись, и развязать меня не забудь, дальше сам разберусь.

«А как же», – Стас резко наклонился вперед и хлестнул Юдина наотмашь по лицу. Тот зажмурился, и еле слышно охнул, потом часто зашмыгал носом, пытаясь остановить кровь из разбитой губы и носа.

Стас сел нормально, но смотрел не на Юдина, а в пол, через приоткрытую дверь на замусоренный коридор. К чертям эту комедию, зачем ввязался, пристрелить его – и дело с концом. И понимал, что не может просто так отпустить мерзавца, не должен, не имеет права, это не по правилам, не по закону. По какому именно – объяснить не мог, видел, как все идет наперекосяк. Юдин с разбитой рожей на полу, револьвер в руках, наглый взгляд «олигарха», депрессия достижения. Финиш, господа, путь длиной в три года завел в тупик, можно побиться о стену головой, но это не поможет.

– Сколько, по-твоему, стоит жизнь двух людей. Жизнь женщины и ребенка, моей жены и моего сына? – сквозь зубы спросил Стас.

Подделать такие эмоции было бы затруднительно – Юдин чуть шире, чем за минуту до этого открыл глаза, приподнял брови, смотрел уже без любопытства, но с искренним изумлением. Ясно, что ничего не понял и несказанно удивлен нежданной предъявой, смотрит так, точно скрытый смысл в словах Стаса ищет, как в шифровке, а искать-то и нечего…

– Ты убил их, паскуда, убил мою любовь, мое будущее. И проехал мимо, а Лешка умирал в это время, умирал, пока ты с сиреной по Москве катался. На операционном столе умер, и знаешь, почему? Поздно привезли потому что «скорую» в пробке продержали, пока ждали, тебя, мразь, ждали…

Говорил, а сам видел, как меняется юдинская рожа – изумление с нее линяет, сходит, как снег весной, сквозит во взгляде работа мысли, напряженная работа, считай, непосильная, и сменяется враз – от осознания через усмешку к сочувствию. Легкому, ни к чему не обязывающему, дежурно-вежливому.

– Я даже не понимаю, о чем ты… Какая пробка, какая «скорая», при чем тут я. Спецпроезд организует охрана и гайцы, это протокол, это азбука, я не принадлежу сам себе, делаю, что говорят… – он заткнулся, смотрел на «таурус» перед носом, на Стаса, что держал палец на спусковом крючке, впечатывая поганцу в лоб дульный срез револьвера. И молчал, не было ни слов, ни голоса, казалось, что и воздух закончился – все только от одной мысли «при чем тут я…». Ни при чем, тварь, разумеется, ты ни при чем, даже странно, что таких, как ты, первым делом на фонарях развесили, ни охрана не помогла, ни «мерсы» бронированные, ни хрена вам не помогло. Развесили и оставили на корм воронам и крысам, по сей день, поди, такие, не принадлежащие себе, висят, пейзаж собой разнообразят, только ты ускользнул, и у тебя почти получилось…

– Убивать будешь? Тогда в сторонку отойди, чтобы не обляпаться, – посоветовал глядя снизу вверх Юдин и оскалился в своей скотской ухмылке. Впрочем, ее моментально унесло после пары хороших ударов по ребрам. Юдин побледнел от боли, прикусил губу и закрыл глаза, кровь у него из носа закапала с новой силой, Стас откинулся на стуле, глядя в потолок. Кровь барабанила в висках, не хватало воздуха, желания не сбывались. Он мечтал драть шкуру ремнями, медленно, сладострастно, и во что бы там ни веровал Юдин, в каких богов, в переселение душ или райские кущи после жизни, это его не избавит от дикой боли, мук и воплей…

Стас мог сделать с ним, что угодно. И никого этим не вернул бы, ничего не исправил. Мертвые не возвращаются, любые изощренные муки душу не исцелят… если только осталось что-то от души. Он искренне пытался вернуть себя в первобытные времена, но не смог, понимая, что не то столетье на дворе, и что после будет еще муторнее, потому что всякие обычаи хороши исключительно для породившего их века…И даже не в этом дело – всади он сейчас в Юдина всю обойму, и потом еще пять раз по столько же – ничего не изменится, мертвые не вернутся, не будет знамений, а небесам все равно, они не одобрят и не осудят. А он так и останется один, без прошлого и будущего, потерявшийся во времени одиночка без цели и смысла жизни.

– Обязательно, – сказал Стас, прокручивая барабан револьвера. – Ну вот объясни ты мне логично и аргументированно, почему этого делать не надо. И я не стану. Ну? Что молчишь?

Юдин выпрямился и снисходительно посмотрел на Стаса, точно на неразумного ребенка, без страха и с каким-то истинно буддийским спокойствием. Явно в переселение душ сволочь верует и уже видит свое новое воплощение, словно ему цыганка нагадала или ворожея в воду глядела…

– И что дальше? Что ты дальше без меня будешь делать, мой упрямый друг? Раз уж пер за мной с упорством Терминатора, дорог я тебе, получается, тебе будет скучно без меня. Ну, убил меня, ну, ушел… Куда ушел? Добровольцем на фронт, а золото государству на новые танки и самолеты отдал? Самому-то не смешно?..

И Юдин засмеялся, ему действительно было весело, несмотря на размазанную по роже кровь и скрученные за спиной руки. И эта тварь читала его мысли: за порогом этого домишки Стаса поджидала пустота, черная и холодная, как космос. Стас точно держал на ладони и все мысли, что были с ним последние годы, и планы, и тягу отомстить, и сам смысл своей жизни, смотрел со стороны. До финала оставалась малость – пристрелить Юдина, и покончить с делом своей жизни, покончить раз и навсегда. А дальше… От мысли об этом «дальше» по хребту бежал холодок, пустота приближалась, как воронка торнадо. С первым же выстрелом она будет здесь, накроет, сомнет, швырнет на камни, и нет способа укрыться или отогнать ее. Если только отпустить Юдина на все четыре, дать ему уйти подальше и снова начинать охоту…

– Дилемма, да? – бросил Юдин. – И убить нельзя, и отпускать неправильно. Что ж нам с тобой делать, а?

И лыбился с отрешенной в то же время рожей, мельком, но посматривал на револьвер и тут же отводил взгляд. Нервничает, оно и понятно, на его месте любой бы запсиховал, а тут ни истерики тебе, ни мольб о пощаде, ни слез, ни раскаяния. Умер мальчишка? Да и черт бы с ним, одним меньше, одним больше – какая нафиг разница?

– У тебя дети есть? – спросил Стас.

– Да какая разница, – откликнулся Юдин, – какая тебе разница. Ну, скажу я, что есть, и что изменится? Ты что узнать хочешь – жалко мне твоего пацана или нет? Сразу скажу – нет, мне и себя-то не жалко, мне все равно. Я его не убивал, я тут ни при чем, говорил уже…

– Сучий ты потрох. – Внутри аж все зашлось, когда Юдин ухмыльнулся с довольным видом. «Еще какой», – словно читалось на его роже, Стас едва не взвыл от отчаяния. Это испытание оказалось похлеще всех, что довелось пережить, и он понимал, что игра ему не по зубам, Юдина ему не убить.

– Давай, решай быстрее, – торопил его Юдин, точно на прием или переговоры опаздывал, но Стас понимал, что тут другое. Нервишки у Юдина тоже не стальные, обстановочка та еще и напрягает не по-детски, сцена затянулась, и чья-то из их жизней тоже. Убить – отпустить, выбирать надо немедленно. Из этого дома выйдет только один из них, но кто решит, кто ткнет пальцем, назовет имя?

– Предлагаю подбросить монетку, – деловито заявил с пола Юдин. – Орел – ты, разумеется, решка – я. Посмотри у меня в кармане их пятак завалялся, он подойдет, правда, орла на нем нет, улетел, серп и молот, согласно эпохе…

«Перебьешься», – Стас еще раз провернул теплый от прикосновения барабан «тауруса». Крутанул еще раз-другой, глянул на Юдина, на небольшой револьвер, открыл барабан, вытряхнул четыре патрона, захлопнул, крутанул ладонью и перехватил взгляд Юдина: тот понял все с пол-оборота и одобрил:

– Подходит. И разом устраняет множество проблем для победителя с отходом, например, одновременно регулирует право собственности на мой золотой запас. Я согласен. Позволишь мне быть первым или сам начнешь?

Говорил он вроде серьезно, но издевка и насмешка сочились из каждого слова, откровенные, неприкрытые, они били по нервам и рвали сердце. «На кой черт все это». Стас поднял «таурус» к виску, вдавил дульный срез в кожу. Юдин аж рот приоткрыл, подался вперед и сделался точь-в-точь, как спаниель в стойке. Зажравшаяся скотина подобное явно видела впервые в жизни и зрелищем откровенно наслаждалась, ждала, чем закончится.

Через рукоять револьвера словно пропустили ток, Стас сжал горячий металл, поднял руку к виску. В револьвер точно не патрон вставили, а пару гирь навесили, локоть тянуло вниз, пальцы свело судорогой, спусковой крючок сам подался назад, едва Стас коснулся его пальцем. Юдин перестал скалиться и смотрел на Стаса с почти научным интересом, как профессор медицины – на подопытную лягушку. Что будет, если ее поджарить? А если кипятком облить? Кислотой?..

По хребту полз холодок, все внутри сжалось в скользкий ледяной комок. Мерзкое ощущение, как ни крути, вот она, смерть, из дула подмигивает и попахивает знакомо пороховой гарью. Стас сжал теплую шероховатую рукоять, согнул указательный палец на спусковом крючке, с силой нажал на него, отводя назад. Звонкий щелчок, револьвер дернулся в руке, дуло уставилось в потолок.

– Повезло, – выдохнул Юдин, поерзал у стены, и потребовал капризно со своей наглой фирменной ухмылкой:

– Дай. Теперь моя очередь…

Стас вытер взмокший лоб, загнал все патроны в барабан, положил «таурус» на колени и откинулся к стене.

– Испугался? – разочарованно протянул Юдин.

– Нет, передумал, – сказал Стас. – Мы будем играть в другую игру, сразу оба. Ты знаешь, где портал?

– Да, – немедленно сдался Юдин, – знаю. Могу место назвать…

– Покажешь, – уточнил Стас. – А сейчас вот что мне скажи: ты почему обратно не смылся? Там, дома, все одно лучше, чем здесь, и вообще, все уже закончилось и можно возвращаться к заводам, газетам, пароходам…

– Сомневаюсь я. – Юдин ловко изобразил на физиономии тоску и боль по утраченным активам. – Гражданская война – это надолго, мы проверяли перед… заброской. Есть мнение, что атомное будущее – итог нашей расеянской заварушки: кто-то завладел чемоданчиком и кодами, кто-то нажал кнопку – и понеслась. Так что там, – он несильно стукнул затылком по стенке, – не лучше, можешь мне поверить.

Поскольку его слова стыковались с тем, что сказал Матвеев, Стас спорить и переспрашивать не стал. Путь домой отрезан – это не обсуждается, похоже, что победители скоро позавидуют висящим на столбах чиновникам и прочей околовластной шушере, или уже завидуют. Здесь точка, поэтому едем дальше.

– Плохо одно – портал работал в тестовом режиме, да и со временем спецы просчитались, все сразу пошло не так, и закинуло на двести лет позже рассчитанной точки. Вернуться – все равно, что в твою рулетку поиграть, черт знает куда вынесет, к динозаврам, например. – Юдин даже подмигнул Стасу, потерся подбородком о плечо, вытер подсохшую кровь. И замолк, не удостоив дальнейшими объяснениями, но все было и так понятно. Время ему выпало препаршивое, и надо было как-то выкручиваться. Бежать из Москвы куда подальше, не на острова, разумеется, но все одно – в теплые края, в тот же Ташкент, благодатное по нынешним временам местечко, да еще и с деньгами, матвеевскими и своими. Все продумал Юдин, продумал и рассчитал, и место себе в эшелоне купил, и красотку присмотрел, отлично устроился, и уехал бы, да только вот случайный фактор вмешался, влез нагло и все испортил.

Стас встал со стула, схватил Юдина за грудки, поднял на ноги и развязал руки. Прихватил тяжеленный саквояжик, прикинул вес на руке – килограммов пять, а то и поболе будет, показал стволом «тауруса» в сторону коридора:

– Топай. К порталу веди, – скомандовал он слегка обалдевшему Юдину и пояснил, пока шли по затоптанным бумагам с подписями и печатями:

– Я от что подумал: просто так тебя прикончить неинтересно, всего одного выстрела хватит, я так, сам понимаешь, не могу, права не имею. Если повезет – я тебя домой доставлю и посмотрю, как тебя повесят или кишки размотают, как и дружкам твоим.

Усмехнулся, видя, как Юдин слегка побледнел и открыл было рот, толкнул стволом в спину, подгоняя:

– Портал же неисправен, так что не дергайся пока. Вместе войдем, а там куда нас с тобой кривая вывезет, жить или умирать – мне все равно. Тебе, думаю, тоже.

И стало легче, впереди замаячила новая цель, воронка смерча за дверью исчезла, там был только сад и тропинка от порога до развороченного взрывом асфальта на улице. Юдин плелся на полшага впереди, и по роже олигарха Стас видел, что тому не все равно, что ему очень хочется поговорить об этом, но вжатый в поясницу револьвер призывал к молчанию и повиновению, диктовал правила новой игры, вел к новой цели.

Вся ночь была к их услугам, ночь и светомаскировка, напряженная тишина и звенящие нервы. Шли, как вскоре сообразил Стас, куда-то к северо-востоку, перебежали железную дорогу, оказались среди садов и маленьких домиков, наглухо закрытых, без единого пятнышка света. Юдин забирал левее, Стас шел чуть позади, держа револьвер под полой пиджака, следил за Юдиным и окрестностями одновременно. Прятаться им пришлось часто – от колонны полуторок, перекрывших улицу, пришлось бежать в ближайшие развалины и сидеть там до кромешной темноты, ждать, когда машины разъедутся на кривых улицах. Потом еще пару раз от патрулей, но здесь обошлось – свернули в проулок и пропустили бойцов и командира мимо, стараясь не дышать, чтобы не выдать себя. А потом Юдин заблудился, топтался бестолково на перекрестке, озирался, точно указатель искал.

– Куда идем-то? – спросил Стас, и на всякий случай достал револьвер. Юдин с оскорбленным видом задрал голову и пробурчал:

– В Сокольники. Только я там давно не был, умники в институте сказали, что портал в старом доме из красного кирпича, даже не в доме – в развалинах, в подвале. И может быть, еще работает.

В последних словах Стас разобрал насмешку пополам со злостью, даже отчаянием: Юдину очень не хотелось идти, даже само слово «Сокольники» он произнес с таким отвращением, что Стас окончательно уверился – Юдин не врет. Взял его за локоть, потянул, пошел рядом, придерживая, как за поводок, и скорее угадывая направление, чем точно выдерживая курс к огромному лесопарку на границе города.

Не лесопарк даже, а самый настоящий лес, с огромными, не обхватишь, елями и соснами сразу за дорогой, что перебежали, как воры, шарахаясь от каждой тени. Не сговариваясь, устремились дальше, в заросли, остановились у края просеки и отдышались. Осмотрелись в темноте и рискнули, вышли на грунтовку, что идеально ровной прямой уходила в обе стороны. Юдин вертел головой, точно видел что-то в этой ночи, Стас прислушивался, ловил каждый звук. Но ничего подозрительного не замечал, обычный тоскливый и тревожный шум леса, обычные шорохи и трески, обычный гул над верхушками деревьев. Оба разом посмотрели вверх, на черные на черном звездном небе силуэты трех самолетов, потом друг на друга, потом по сторонам.

– Веди, – приказал Стас. – На всякий случай напомню: если шутить вздумаешь, мало тебе не покажется…

Юдин буркнул что-то вроде «отвали, надоело», потоптался еще пару мгновений и двинул вправо. Стас шел на пол шага позади, смотрел на кусты вдоль дороги, на черные высоченные стволы сосен и на юдинскую спину. Тот вел себя паинькой, шел не быстро, но и не медленно, не озирался, по сторонам головой не крутил, и вообще топал уверенно, точно ежедневно тут променад совершал, как в этой, так и в прошлой жизни. Пять минут, десять, пятнадцать – Юдин уже почти бежал, и Стас не отставал от него, но и не одергивал: уж очень холодна была ночка. Морозец прихватил хороший, трава на обочинах замерзла и похрустывала под ногами, от дыхания поднимался пар, поэтому Стас не сразу понял – показалась ему или нет далеко впереди мелькнувшая на миг крохотная алая искра. Раздумывать над этаким феноменом времени не было, Стас догнал Юдина и столкнул его к обочине, толкнул в плечо, отгоняя подальше от дороги. Синхронно перемахнули через канаву, отбежали недалеко и притаились за соснами, по счастью, широченными, старыми, едва ли не ровесницами парка. Сокольничих царя Алексея Михайловича они вряд ли помнили, а вот господ, что по здешним аллейкам гуляли лет полтораста тому назад – запросто.

Минута, две, три – стоять было невмоготу, холод продирал до костей, откуда-то взялся ветер, и стало вовсе уж мрачно и неуютно. Лес шумел уже угрожающе, как перед снегопадом, да все к тому и шло – чистое до того небо на глазах заволакивали мутные серые тучи, на голову и за ворот сыпались длинные сосновые иголки. А с дороги доносился глухой ритмичный стук, он приближался, Стас затаил дыхание и выглянул из-за дерева. По дороге ехали три всадника: один впереди, двое по сторонам вдоль обочин, ехали неспешно, покачивались в седлах, от дыхания людей и лошадей поднимался пар. Патруль, ясное дело – все в форме, в длинных шинелях и ушанках по случаю холодов, держатся напряженно, молчат и даже отсюда видно, как вертят головами по сторонам. То ли заслышали что, то ли по приказу старшего по званию бдительность проявляют… Если заметят – догонят вмиг и на месте исполнят, имени-отчества не спросив, как и положено по законам военного времени. Исполнят и в лесу бросят зверью на обед, чтобы впредь неповадно было у секретных объектов ошиваться. Не лес же, и не белок с лисами эта троица караулит, наверняка поблизости нечто подобное имеется, к гадалке не ходи…

Всадники благополучно проехали мимо. Юдин шевельнулся за соседней сосной, глянул на Стаса, потом на удалявшихся патрульных. Откашлялся облегченно и шагнул было к просеке, но Стас придержал его за локоть.

– Не лезь на дорогу, целее будешь. По лесу пойдем, – сказал Стас, чувствуя, как губы сводит от холода. Передернулся невольно, плотнее сжал рукоять револьвера, подтолкнул замешкавшегося Юдина в бок. Тот шагнул вправо-влево, постоял, поозирался, и двинул, как показалось Стасу, в направлении «куда глаза глядят».

Так и оказалось: следующие полчаса, если не больше, брели наугад – сначала вдоль просеки на почтительном от нее расстоянии, потом свернули на отличную кривую тропку и метров через триста уперлись в болото. Тропка в нем благополучно пропадала, пришлось разворачиваться и топать обратно. Стас помалкивал, кляня Юдина на чем свет стоит, тот, похоже, эманации «напарника» улавливал, но тоже рта не открывал. Как-то очень уверенно промчался с полкилометра вдоль болота и неожиданно сник, когда оно закончилось. Плюнул со злости, остановился, и топнул, как конь, с досады.

– Заблудился? – точно невзначай поинтересовался Стас. Сам он в этом давно уверился, молчал только потому, что ждал – вдруг озарит мерзавца и выведет он к заветным развалинам. Ан нет, не озарило, наоборот, приступ географического кретинизма с господином Юдиным приключился, и Стас видел – уйди он сейчас, и Юдин так и останется здесь в положении несчастной сказочной девицы, которую мачеха велела вывезти в лес и «под сосной оставить там на съедение волкам». Мелькнул на минуточку соблазн так и поступить, смыться по-тихому. Мелькнул и пропал, и вместо этого Стас спросил:

– Кирпичный дом, подвал – это я слышал. Еще приметы есть?

– Есть, – зубы у Юдина отчетливо лязгнули, – есть примета. Пруд рядом, несколько прудов, один за другим. Я думал, они давно в болото превратились…

Пруд, несколько прудов, система, каскад – Стас в темпе припоминал план парка. Ведь был тут, не раз и не два, когда-то давно отец привозил на электричке, и ехать было недалеко, две-три остановки от Ярославского вокзала. И потом, позже, сам приезжал с женой и Лешкой, тот еще совсем маленький был, собаки испугался, ревел всю дорогу и с горя заснул у отца на руках… Не то, не то – Стас отогнал тяжелые, лишние сейчас воспоминания, убрал руку с револьвером за спину и прикрыл глаза. И увидел белые лучи-просеки на зеленом фоне, их пересекают белые же дуги, ровно пересекают, аккуратно, точно циркулем начерченные. И вверху, над второй дугой длинная синяя полоса, вернее, цепочка синих пятен, тех самых прудов, а справа, совсем рядом, указатель: «К станции…». Это все было в его собственном прошлом, он видел пруды своими глазами, а вот кирпичному дому места в воспоминаниях не было. Пруды, длинные, ибо по легенде, находились они на месте оврага, лодки имелись, пляж, островки, укрепленные бетоном берега, а вот дома не было, хоть тресни. Но это тогда, через полсотни лет не было, а вот сейчас…

– Держи. – Стас пихнул в руки Юдину саквояжик и распорядился: – Топай.

Пропустил того вперед, повернулся спиной к болоту. Добрались до просеки, остановились метрах в десяти посреди сосен. Юдин присел на корточки и прислонился спиной к широченному стволу, посмотрел вверх и прикрыл глаза. Стас стоял неподалеку и ловил каждый звук, особенно дальний, не лесной, лишний. Дернул Юдина за ворот, они прошли еще метров двести вдоль просеки, потом еще. Под ногами хрустели трава и ветки, стало еще холоднее, мышцы сводило точно судорогой, язык не слушался, хорошо, что говорить было не о чем. Юдин тоже к диалогу не стремился, брел на полшага впереди, да так бы и плелся себе дальше, если бы Стас не дернул его за рукав.

– Туда, – он качнул головой вправо, – нам туда, пруды твои там. Пошел.

Юдин пошел, ему было все равно, куда идти, соображал он неважно, и, кажется, уже плохо понимал, где находится и что ему тут надо. Зато у Стаса точно второе дыхание открылось, он волок Юдина за собой, тяжелого, неповоротливого, безразличного, волок, весь покрывшись потом, на прорезавшийся сквозь шум леса вой паровозного гудка.

Прудам время оказалось нипочем, в болото они превращаться не собирались, темная вода плескалась в темноте, поблескивал на ней тонкий хрупкий ледок. Юдин на находку никак не отреагировал, смотрел отрешенно на беседки по берегам, на скамейки, на изогнутый мост. Отошел, плюхнулся на лавку и согнулся, обняв тяжелый саквояжик, что добросовестно волок на себе уже с час. То ли действительно укатали Сивку Сокольники, то ли настолько воротило его при одной мысли о портале, но идти дальше он не торопился. Стас и сам чувствовал, что выдохся, что надо передохнуть, но нетерпение, близость развязки и желание поскорее покончить и с Юдиным, и со своим прошлым, и вообще забыть все к чертовой матери, стереть, начать заново, не давали остановиться. Стас несильно пнул Юдина по голени, тот охнул сквозь зубы, дернулся и поджал ноги.

– Пошли, скотина. – Стас поволок того со скамейки. – Пошли, сволочь. Где портал, тварь? Где он, говорю? Показывай…

А сам уже все глаза в темноте проглядел, на каждый шорох озирался, на каждый стук или скрип. Нет здесь никого, кроме них двоих, если только рыбы в прудах их слышат или черные птицы, что уже два раза пролетели над головой.

– Не знаю, – скрипел Юдин, – правда, не знаю. Сказали: пруды, рядом сад, дом из красного кирпича, портал в подвале. Нет дома, нет подвала…

«И сада нет». Стас тащил Юдина к мосту, сжав зубы, чтобы они не стучали от холода. Оказались на середине, Юдин привалился к перилам, Стас смотрел в темноту. Дом и сад рядом с прудами, рядом – значит, на берегу, недалеко, надо только пойти и хорошенько поискать. И немедленно, сейчас, сию минуту – хоть и длинна октябрьская ночь, но рассветет же в конце концов, и двое, что бродят по берегам, непременно привлекут к себе внимание, утром они должны быть далеко отсюда.

– Ищи, – как собаке, скомандовал Стас, и толкнул Юдина к дорожке за мостом, – ищи, скотина.

И пошел следом, прикидывая на ходу, что именно они ищут. Дом из кирпича, это понятно, но что за дом? Кирпичный – значит, дорогой, надежный, наверняка большой, как и подвал под ним, но до подвала еще надо добраться… Что это может быть – усадьба, загородное поместье, дача? Для первого и второго здесь места маловато, остается дача, основательная, построенная на века, в расчете не на одно поколение, да только время по-иному распорядилось. И сад рядом, сейчас наверняка превратившийся в заросли….

– Стоять, – негромко сказал Стас, глядя на остров в центре большого, третьего по счету от железной дороги пруда. Остров тоже немаленький, длинный, довольно широкий, если на первый взгляд. И просматриваются на его берегу остатки ограды, и джунгли за ней, облетевшие, но все одно непролазные, и отсюда не разобрать, что скрыто внутри. Впрочем, это легко разъяснить, стоит лишь перебраться на ту сторону и продраться через заросли. И мост имеется, пара жердей и десяток столбиков, трухлявых, мокрых и гнилых, разумеется, что так и норовят расползтись под ногами.

Переправа, на удивление, прошла благополучно. Стас на острове оказался первым, поймал брошенный Юдиным саквояж, кинул его в траву и ждал, пока «напарник» переберется к нему. Тот, хоть и полз еле-еле, минуты по две-три примериваясь к каждому прыжку, но в пруд не свалился и приземлился-таки на траву, ухватился за ствол тонкой березки и повис над водой, переводя дух. Стас пробрался через пролом в ограде, посмотрел на когда-то выкрашенный белой краской кирпичный столб, и полез дальше, боком пробираясь через кусты, глядя то на Юдина, то на темные очертания строения справа и впереди.

Бывший сад обступил дом со всех сторон, ветки качались в пустых оконных проемах, на подоконниках и полах лежал слой опавших листьев – «свежих», этого года, и прошлых, не поддающихся подсчету лет. Дачу бросили очень давно, люди не появлялись тут лет десять, а то и больше, что объяснимо. Хозяин или за границу сбежал, пополнив ряды эмигрантов, или давно лежал в земле, приговоренный и исполненный «именем революции». Роскошный когда-то дом на острове, сначала разграбленный, а потом забытый всеми, постепенно ветшал – провалилась крыша, рухнула вместе с перекрытиями второго этажа, по фасаду пробежали глубокие кривые трещины, ступени и крыльцо точно выдернули из земли и перевернули на бок, козырек опасно покосился и висел на одном столбике. Правая часть дома представляла собой груду битого кирпича и досок, от левой осталась половина второго этажа, частично провалившегося на первый, и узкие окна-лазы над землей.

– Нашли? – полуутвердительно сказал Стас, на что Юдин сипло отозвался:

– Не знаю. Дом из красного кирпича, – вдруг уточнил он и сунулся носом к стене, точно силился в потемках разобрать ее цвет.

– Сейчас проверим. Ты проверишь. Давай, – Стас показал стволом «тауруса» вниз, Юдин глянул туда, затем на Стаса и попытался отступить.

– Я не полезу…

– Полезешь. Еще как полезешь, – сказал Стас, – как миленький. Давай, не тяни, сам сказал – портал в подвале. Вот подвал, вот вход. Вперед, я за тобой. Живо.

Револьвер в руке, голос, тон, решимость все сделали за него – Юдин согнулся, аккуратно поставил на траву саквояжик, встал на колени, потом лег на живот и пополз в узкое окно. Ввинтился в него довольно ловко, втянулся до колен и так застрял, загрохотал чем-то внутри и пополз было обратно.

– Что такое? – Стас присел рядом на корточки и вдавил ствол револьвера Юдину в поясницу. – Мыши? Крысы? Я бы на твоем месте не этого боялся…

Юдин выругался зло и беспомощно, повисел так еще немного и пропал в окне, сгинул, как в преисподней, и тихо сгинул, точно на мягкое упал или действительно провалился. Стас посидел так немного и вполголоса спросил, наклонившись к окну:

– Ну как? Что там? Портал на месте?

– Иди и сам посмотри, – пригласил придушенным голосом Юдин, снова закашлялся и загремел чем-то.

Из окна пахло сыростью и гнилью, Стас кинул саквояжик внутрь, услышал, как тот свалился на пол, убрал револьвер и полез по юдинским следам. Мрак тут был вовсе уж непроглядный, Стас вытянул руки, поводил ими перед собой, опустил. И, не обнаружив препятствий, втянулся в окно и свалился на покрытый битым кирпичом пол. Врезался плечом во что-то острое и жесткое, вскочил, и немедленно отдавил Юдину обе ноги – тот стоял у стены узкого, как келья, помещения. Боль перенес стоически, только охнул от неожиданности и шагнул вдоль стены, судя по голосу, стоя к ней лицом, точно обнюхивал ее.

Глаза привыкли к мраку, Стас уже видел, что помещение на самом деле большое, завалено обломками бревен и кирпича, что Юдин крадется вдоль стены, положив на не руки. Знать, еще примета имеется, и ее поганец при себе до времени держал, а теперь ищет. И, кажется, нашел.

– Здесь вроде, – услышал Стас, пригнулся, подлез под балкой и, перешагивая через битый кирпич, пошел к Юдину. Тот стоял под дырой в потолке, через которую просматривался лестничный пролет, но смотрел не вверх, а перед собой. Стена тут малость отличалась от остальных, тоже вся в пыли и побелке, но другая. По ней шла извилистая черта вроде орнамента, округлая, плавная, точно арка – узкая, изящная, как змейка. Юдин плюхнулся на доски и оказался точно в ее центре, как под куполом, привалился к стене и заявил:

– Здесь. Теперь надо ждать.

Вот поганец, главную примету в самый последний момент выдал, что с одной стороны странно, а с другой объяснимо. Понимает ведь, что о Ташкенте можно забыть, о безбедном существовании тоже, и что живым его не отпустят, тоже соображает. Куда ни кинь, везде клин получается, и, как ни крути, лежать ему с простреленной башкой, тут уж рука у Стаса не дрогнет. Вот и решил, зараза, рискнуть, в рулетку сыграть, решив «по прибытии» с обидчиком разобраться. Или, памятуя свою первую заброску, надеется, что раскидает их с «конвоиром» по временам и континентам, сбежать решил, другими словами. За этим и саквояжик прихватил, и держит его бережно обеими руками, к животу прижав. «Держи, держи, мне же легче будет», – Стас присел на хороший обломок перекрытия, оказавшись строго напротив Юдина, и спросил:

– Чего ждать? Сколько?

– Не знаю, – огрызнулся Юдин, – мне сказали: прийти и ждать. И что я увижу, когда он заработает.

– Как заработает? Сам собой? Его же включить надо. – Стас старался припомнить, что видел тогда в лаборатории, но кроме переливов огней и вспышек ничего в голову не приходило. Да, метался там один из юдинской свиты, стрелял, стекла вдребезги разлетались. Но все было не то, и сколько Стас ни осматривался в темноте, ни рычага, ни кнопки поблизости не видел.

– А его и не выключали, – как показалось Стасу, с усмешкой отозвался Юдин. – Главное, с местом угадать, если все верно, то сработает.

– В смысле – не выключали? – не понял Стас.

– Это тебе не чайник – неожиданно разозлится Юдин, – не лифт и не будильник. Сказано – ждать, я и жду, как поезд. Чего тут непонятного?

– Погоди, – перебил его Стас, – это что же получается: любой вот так может прийти, сесть и ждать. Как на вокзале. И уехать почти на сто лет вперед. А если это не человек, а животное?

– Ага, динозавр или мамонт, – поддержал Юдин. – Вот тебе и объяснение исторических нестыковок, вроде той, откуда у неандертальца в черепе пуля и как индейцы на Луну летали. И вообще какая разница – кто или что? Может, переброска в определенные часы или дни происходит, я же не знаю, как он настроен. Сказано – место найти, а там твое дело: хочешь, верь, не хочешь…

И осекся – в подвале стало светлее, точно лампочка зажглась, но ленивая лампочка: разгоралась она медленно и почему-то с треском, как дрова. За грудой кирпича у стены напротив вдруг вспыхнуло бледно-синее свечение, засверкало идеальной окружностью, взметнулось широкой полосой, в считанные секунды превратившейся в купол, мгновенно опавший. И снова стало темно, Стас успел только разглядеть изумленную Юдинскую физиономию и стену напротив из красного, как и требовалось, кирпича. Упал совершеннейший мрак, стало еще холоднее, да так, что Стас слышал, как стучат у Юдина зубы, а сам сдерживался из последних сил, сжал рукоять «тауруса» и приготовился к прыжку, думал только об одном – не прозевать момент перехода, не опоздать, не упустить Юдина…

На полу засветилась бледно-зеленая линия, пробежала дальше, образовав кольцо, довольно большое, и тут же едва видимая ниточка света налилась яркой зеленью, полоса света стала толщиной в палец, окруженное ею пространство заволокла тускло-зеленая пелена, кое-где пронизанная золотистыми искорками. Кольцо дрожало, переливалось всеми оттенками зеленого, втягивало и выбрасывало бледные всполохи, появилась дымка, густевшая на глазах. То самое бледно-синее сияние куполом взмыло вокруг, закрыло окружающий мири показалось, будто сквозь тело просквозило нечто вроде ледяного вихря. Навалился непроницаемый мрак, непонятный вихрь словно пронизал тела насквозь, будто ветер пронесся сквозь оголенные стропила, неописуемые ощущения едва не вывернули желудок наизнанку, лязгнули зубы…

Тело от пяток до макушки прошило мгновенное сотрясение, каждая косточка словно бы звякнула о соседнюю – и все кончилось, голубоватое сияние исчезло, и последнее, что заметил Стас, была юдинская усмешка. Его речь вдруг оборвалась странным скрежетом, треском, пронзительным визгом, как если бы царапали железом о стекло. Лицо Юдина, стены, лестница, доски – все внезапно заколыхалось, невероятно искажаясь, теряя форму, превращаясь в мельтешение разноцветных пятен. Стас попытался приподняться, но ноги отказали, были как не свои, а Юдин скалился на прощанье, и вроде как даже ручкой этак делал: прощай, мол, приятно было познакомиться…

Стас вытянул руки и повалился вперед, туда, где только что сидел Юдин, но там была пустота. Врезался во что-то плечом, повернул тяжелую голову – так и есть, тот пригнулся, сжался в комок, и то ли хихикал мерзко, то ли икал, косился снизу вверх, сначала зло и с усмешкой, потом с испугом, потом…Болыне Стас ничего не видел, он схватил Юдина за грудки, рванул на себя, и в этот же миг неодолимая сила поволокла обоих куда-то во мрак.

То ли он умирал, то ли его рвало на куски, невидимые лапищи, вцепившись, тащили в разные стороны. Перед глазами то падал непроницаемый мрак, то заставляли жмуриться разноцветные вспышки, вроде бы его вертело вверх ногами, беспомощного, не способного и пальцем шевельнуть. Болтало, переворачивало, швыряло… А может, все только казалось. Это ни с чем нельзя было сравнить, и описать не удалось бы.

И вдруг все кончилось, словно повернули выключатель. Стас плюхнулся с небольшой высоты, не так уж и ушибся, но от неожиданности показалось, что свалился с головокружительной высоты на бетонную плиту, отшиб все внутренности и вскоре отдаст Богу душу… Помотал головой, моргая и озираясь, попробовал пошевелиться – получилось. Нигде не болело, кажется, он все же оказался невредим. И не было никакой плиты, он лежал на полу, то ли кирпичном, то ли каменном, самом обычном, холодном и неровном, мокром, как показалось вначале, и скользком, в чем он уверился еще через несколько секунд.

Комната, посреди которой они лежали, была другая. И не было ни кирпичного подвала, ни хлама, ни провалившейся крыши, все исчезло, будто никогда и не существовало на свете, Юдин с совершенно черным лицом шевелился рядом, светился с ног до головы зеленым гнилушечьим светом.

Стас заставил себя приподняться, потом присел на корточках в неуклюжей позе, упираясь ладонями в землю, смотрел на них – они тоже светились, вернее, не они, а черта на полу – ровная, неширокая, и уже еле заметная сине-зеленая полоска меркла на глазах: портал закрывался. Стас прислушался к себе – нигде не болело, не видно крови, не ощущается переломов и ушибов. Он огляделся, преодолевая легкое головокружение, всмотрелся в полумрак. Увидел на полу револьвер, схватил его, сжал холодную рукоять, кое-как поднялся на ноги, и, чтобы не упасть, привалился к стене.

Юдину приходилось не легче, он тяжело ворочался на полу, потом сел, замотал башкой и, хоть светиться перестал, выглядел жутковато: снова стал похож на огромного комара с гигантскими крыльями и конечностями, комара, которого прихлопнули, но не добили, и тот трепыхается теперь ни живой, ни мертвый. Впрочем, помирать Юдин не собирался, пришел в себя, поднялся и подпирал стенку напротив, ошалело смотрел по сторонам, забыв и про саквояжик, и про «таурус» в руках Стаса, или делал вид, что не замечает их. Хотя ничего примечательного в комнате не усматривалось, да и не комната это была по большому счету, а каменный мешок с бочками и деревянными то ли сундуками, то ли ларями в углах и вдоль стен. На плоской крышке одного Стас разглядел пару огромных корзин, по виду пустых, перевернутых вверх дном. Глянул мельком, и больше туда не поворачивался, смотрел влево, на лестницу, на три высоких ступеньки, что вели вверх, к полуоткрытой двери. Оттуда тянуло сквозняком, доносился тошнотворный запашок гнили и канализации, в щель между стеной и створкой в «кладовку» просачивался тусклый свет. И ни звука, как Стас ни прислушивался, ни близкого, ни отдаленного, точно дверь вела в склеп.

– Что там? – почему-то шепотом спросил Юдин. Последние пару минут он тоже не сводил глаз с двери, не забывая заодно поглядывать и на Стаса, и на «таурус», что пока смотрел в пол.

– Сейчас узнаем. Топай. – Стас поднял револьвер, Юдин отлип от стенки и закачался посреди комнаты. Топать в неизвестность ему очень не хотелось, уж больно подозрительно выглядела дверка, уж очень тихо было за ней и плохо пахло с той стороны. Помаячил так с полминуты, шагнул к лестнице, но Стас осадил его:

– Подбери. Молодец. А теперь давай.

Юдин прижал саквояжик к животу и, закрываясь им, как щитом, храбро шагнул на первую ступеньку. Постоял, вытянув шею, ступил на вторую, и остановился на третьей, осторожно толкнул мощную деревянную створку. Та не поддалась, и на следующий, уже основательный толчок, и на третий. Тогда Юдин навалился на нее плечом и буквально вывалился со скрипом и грохотом в комнату, грохнулся на колени и резво пополз вбок с предполагаемой линии огня.

Но ничего не воспоследовало, никто не заорал от неожиданности, не метнулся к выходу или наоборот – навстречу «гостям», не грохнул выстрел, ничего не разбилось, не упало. Их просто никто не заметил: в комнате было пусто и довольно светло, свет падал через затянутые толстой пленкой крохотные окошки под низким потолком, Стас едва не касался его макушкой и невольно втянул голову. Осмотрелся, не забывая про все еще сидящего на полу в обнимку с саквояжем Юдина. Но он тоже озирался по сторонам, и Стас отвлекся.

Помещение было тесным, заставленным массивными лавками и такими же столами, два перевернуты, один сдвинут к стене, в ней очаг без огня, пол завален соломой, она гниет и запашок в комнате такой, что того гляди вывернет. Юдин булькнул что-то с пола и по стенке пополз вверх, повернулся к Стасу бледной рожей и потащился к выходу. Та дверь была приоткрыта, и попахивало из-за нее не лучше, но все же какой-никакой свежий воздух. Стас заметил в углу комнаты еще одну лестницу, узкую, крутую, она уводила вверх, но пойти и посмотреть, что там, не тянуло. Пустой очаг, запах гнили, тишина – все говорило о том, что ничего хорошего и для себя полезного он там не обнаружит. Сейчас неплохо бы прояснить, где они оказались, или хотя бы осмотреться во внешнем мире.

Юдин уже добрался до порога, топтался перед входом, не решаясь открыть дверь. Обернулся на подошедшего Стаса, и только собрался что-то сказать, но передумал, упертое в поясницу дуло «тауруса» подсказало, что делать дальше. Толкнул дверь, но наружу не выпал, удержался, юркнул к стене и притих там, прижимая к животу саквояж, косился в сторону дверного проема.

Там была улица, такая узкая, что до стены дома напротив можно было дотронуться рукой. Но для этого надо было переступить порог, и Стас пока этого делать не торопился, смотрел вправо-влево, на ряды плотно прижавшихся друг к другу деревянных и каменных домов с пестрыми, как ему сначала показалось, фасадами. Присмотрелся и слегка обалдел – не пестрыми, конечно, а характерными для немецких городков фахверковыми, с торчащими наружу наклоненными под разными углами балками и забитым глиной пространством между ними. Этажей в домах он насчитал от трех до пяти, они нависали один над другим, над дорогой и дальше почти смыкались с таким же выступом дома через улицу.

– Что там? – пробормотал Юдин. Из своего угла он толком ничего разглядеть не мог, осмелел, выбрался и топтался рядом. Присвистнул негромко, узрев декорации, сунулся было через порог, и тут же попятился, вляпавшись в жирную густую грязь. Она начиналась от дверей и растекалась по улице, покрывала ее целиком, стекала в придорожные канавы, бурые сухие пятна покрывали стены домов. Грязь была повсюду, куда ни посмотри, куда ни поверни голову, поблескивала под неярким, затянутым тучками солнцем и воняла так, что Стас едва сдержался, чтобы не зажать нос. Посмотрел по сторонам, глянул под ноги, увидел верхушку плоского камня в шаге от порога, и дальше еще одну, почти скрытую тухлыми волнами, дальше еще одну, еще. Получалось что-то вроде моста через улицу или подобие брода через потоки грязи и нечистот. А ведь сегодня сухо, и страшно подумать, что тут делается, когда идет дождь, или тает снег, если он тут вообще выпадает. И где они, в конце концов, но спросить по-прежнему некого, пуст дом, пуста улица, в окнах домов напротив и на дороге ни души.

Стас перешагнул порог, встал на камень, прыгнул на следующий и остановился. Дышать стало легче: то ли налетевший ветерок помог, принес с собой еле уловимый запах дыма, перебившего тухлятину и гниль, то ли просто концентрация дряни в воздухе тут была поменьше. Перешагнул дальше и принялся осматриваться, глядел на уходившую вниз улицу, на дома с плоскими крышами, на два тонких, блестящих под солнцем шпиля высоко над ними. И вдруг почувствовал, как накрыло, захватило странное, никогда доселе не испытанное чувство, раньше только слышать о таком доводилось, но никак не на своей шкуре пережить. Сначала гнал его от себя, потом прислушался, потом перестал обращать внимание, смотрел то на улицу, что резко уводила вниз, то, обернувшись, на два металлических штыря, проткнувших небо, и понимал – он уже был здесь. Впрочем, наваждение прошло почти сразу, как только он оказался посреди улицы, успел только подивиться сам себе и успокоился, обернулся к дому.

Юдин маячил в дверях, бледный, тощий, нескладный, он опасливо выглядывал наружу, брезгливо смотрел себе под ноги и мрачно – на Стаса.

Грустно господину олигарху, оно и понятно – уловка не сработала, преследователь, как репей, прицепился, и теперь уж точно не отвяжется. И деваться Юдину некуда, он отлично понимает, что ситуация для него сложилась насквозь нехорошая, и, может, уже видит себя в этой грязи с дырой в башке… Набычился и смотрел на Стаса, следил, как тот прыгает по камням, как останавливается на пороге, попятился в темноту, и Стасу вдруг показалось, что Юдин сейчас кинется обратно в подвал, и если портал еще не закрылся, то бросится в него, не раздумывая, и ускользнет уже навсегда.

Стас одним прыжком оказался на покрытом гнилой соломой полу, толкнул Юдина к перевернутой лавке.

– Давай-ка поговорим… – и осекся, застыл, оглушенный, точно по голове ударили. Низкий тяжелый переливчатый звон словно с неба упал и растекся по улице над домами и грязью. Он плыл, накатывал волнами – одной, второй, третьей, не давал передышки, чтобы понять, сосредоточиться, сообразить и просто вздохнуть поглубже. И непонятно, где источник, что породило его, он поднимался с земли и рушился на голову, накрывал тоской, безысходностью и предчувствием близкой смерти.

Юдин вскинулся, улыбнулся вовсе уж безумно и дико, с силой врезал Стасу по голени, оттолкнул, пихнул тому в руки тяжеленный саквояж, вылетел за дверь и сгинул там в грязи и вязком гуле, падавшем с неба и поднимавшемся в земли. Перед глазами полыхнула вспышка, потом свет померк, потом на ногу свалилось что-то тяжелое, от новой боли Стас пришел в себя. Ринулся вперед, споткнувшись о саквояж, подбежал к порогу, выглянул за дверь – Юдин скакал по камням так ловко, точно всю жизнь этим и занимался, оглянулся на бегу, взмахнул руками, но не взлетел, покачался на одном месте, чтобы удержать равновесие, прыгнул дальше и пропал из виду. Стас выскочил следом, едва не промахнулся и не свалился в грязь, постоял, приходя в себя, запрыгал по камням, добрался до относительно сухого места и побежал вниз по улице, тоже кривой и узкой, но довольно чистой – «покрытие» тут состояло из щебенки и неизбежной соломы, гнилой и скользкой.

Сначала бежать было легко: улица шла под горку и довольно круто, впереди виднелись только крыши и стены домов, вырастали мгновенно и пропадали позади. Стас бежал, стараясь держаться ближе к центру – здесь было посуше, и грязи в придорожных канавах не в пример меньше, и тухлая вонь почти пропала, ее заглушал запах дыма, хоть и он тоже пах далеко не фиалками. Несло гарью и жженым волосом, в небе показались черные клубы, размытые налетевшим ветром, Стас глянул на мутную серую полосу, споткнулся и едва удержался на ногах. Вылетел на перекресток, затормозил, оглянулся в темпе – впереди и позади никого, слева мелькнуло что-то темное, быстрое, и сразу пропало, и снова пусто, ни единой живой души поблизости. Двери домов где нараспашку, где чуть прикрыты, за ними чернота и мрак, и Юдина не видать, что хуже всего, снова вокруг пальца обвел, поганец, точно черт ему ворожит…

Стас постоял, прислушиваясь, и снова подивился тишине и безлюдности – вот же угораздило вляпаться, город как вымер, ни кошки не встретилось на пути, ни крысы, даже ворона не каркнула, но это еще вопрос, водятся ли тут вороны. Глухо стукнуло что-то слева, Стас глянул туда, выждал еще пару секунд и пошел осторожно, забирая вбок, чтобы обойти здоровенную кучу грязи, что перегородила мостовую. Обычную мостовую, кстати, привычную, из брусчатки, довольно плотно пригнанной друг к другу. И дома тут были побогаче, в основном каменные, мрачные, с толстыми стенами и крохотными окошками, два-три на весь немаленький фасад. Богатый квартал начинался, не иначе, но такой же пустой, и пахло тут так же мерзко. Снова мелькнуло мутное и тошнотворное чувство узнавания, откуда-то появилась уверенность, что он уже был здесь, причем не раз и не два, и что за вон тем поворотом, за нарядным бело-коричневым домом находится площадь, а посреди нее огромный собор из красно-бурого кирпича. От чувства этого несло такой тоской и безысходностью, что Стас сам перед собой сделал вид, что ему плевать, и пошел быстрее, но через несколько шагов пришлось остановиться.

На дороге лежала лошадь, здоровенная, вороная, со спутанным хвостом и короткой гривой, она сдохла дня два или три назад и теперь разлагалась посреди улицы. Лошадь лежала на боку, поджав передние и задние ноги, точно сведенные посмертной судорогой, голова была откинута назад, брюхо раздуто, короткая челка топорщилась над открытым глазом, по которому ползали жирные зеленые мухи. И вообще мух было много, очень много, столько, что казалось – на лошади шевелится шерсть. И не только мух – с трех шагов Стас видел, как на лошадиной морде копошатся черви, зажмурился, отвернулся, чтобы унять подступившую тошноту. «Что ж такое?» – вертелось в голове, хотя ответ был готов, тут семи пядей во лбу быть не надо, чтобы понять – город брошен, жители ушли, наплевав на свои дома и скотину, дохлятину некому убрать, и она гниет посреди дороги…

Лязгнуло так, словно рушилась наземь тяжелая цепь, крикнул кто-то, даже не крикнул – провыл коротко, затем еще звон, но тише, и грохот двери. Стас обернулся, отпрыгнул вбок от лошади, прижался к стене, поднял револьвер. И оказался почти нос к носу с Юдиным: тот вывалился спиной вперед из двери дома напротив, дико глянул на Стаса, вроде как даже не узнав, пошел аккуратно вдоль стеночки и едва не свалился в придорожную канаву.

Стас ринулся через дорогу, но затормозил, едва успел, чтобы не врезаться в дохлятину, попытался крикнуть, но голос сорвался, получился невнятный хрип, но этого хватило. Бледный, весь в испарине Юдин вернулся в реальность, забыл, что такое он видел в доме, где хотел отсидеться, одним прыжком перемахнул через канаву и помчался по улице. Стас метнулся вправо-влево, но дохлая скотина лежала «удачно», перекрыв ему путь. Тогда, глубоко вдохнув, и стараясь смотреть только вперед, Стас перешагнул через лошадь, и побежал за Юдиным.

Того мотало по мостовой, как лыжника по склону, и было отчего. Стас летел следом, и краем глаза видел то дохлого пса и скопище крыс рядом с ним, то странное быстрое шевеление за полуприкрытой дверью одного из домов, сопровождаемое тихим писком и стоном, то двух мертвецов, что лежали по обеим сторонам дороги. Лежали, похоже, давно, кожа на их руках и лицах уже была зеленой, местами черной, и на ней отчетливо выделялись багровые язвы и нарывы. А вот этот был еще жив, он выполз из дома и лежал на высоком крыльце, лежал головой вниз, пытаясь подняться, и кашлял так, что его хрипы не мог заглушить и низкий, мощный, точно похоронный звон. Стас, не выпуская из виду Юдина, промчался мимо, чуть притормозил, глядя на умиравшего. Багровое лицо, серые губы с прилипшими лохмотьями розовой пены, нечеловеческий взгляд темных, с расширенными зрачками глаз. И снова пятна на руках, на шее, на лице, не пятна – открытые раны, нарывы размером с кулак, и запах… Стас не выдержал, остановился, согнулся, и его стошнило на мостовую.

Юдину приходилось не легче, его выворачивало неподалеку, он держался рукой за стену, то оглядываясь на Стаса, то приподнимаясь на носках и глядя куда-то вперед. Стас глянул туда, и снова навалилось это поганое чувство узнавания, только было все как во сне, причем из тех, что сбываются в точности, до малейшей детали, кажется, их называют вещими… Над стенами и крышами каменных домов поднималось, нависало над ними исполинское сооружение, гигантское, кроваво-черное, с двумя башнями-шпилями. Оно загородило полнеба, его идеально ровные контуры мерзко шевелились, точно дрожали от озноба, и Стас не сразу сообразил, что виной всему дым. Его стало много, очень много, он стлался над землей, тек откуда-то сверху и с боков, точно с одной из башен, и теперь Стас видел, что они стоят неровно, а наклонились одна к другой. «Ничего не изменилось», – ворохнулось в голове, Стас снова слышал голос гида, ровный гул двигателя и приятный шорох шин по ухоженной дороге, что вела к собору. «Первый камень в основание церкви был положен на месте, где протекал святой для язычников ручей. Ручей и сейчас пытается освободиться от этого груза, поэтому и покосились башни собора…». Вот уж не думал, что все эти «лекции» так прочно осядут в голове и всплывут в самый неподходящий момент. Хотя почему неподходящий…

Стас глянул по сторонам и накатившему чувству противиться не стал. Да, все верно, разум и память не подвели его, стоило схлынуть эмоциям, и все встало на свои места. «Город на севере Германии, центр немецкого Ганзейского союза, выгодное географическое положение благоприятствовало развитию города как балтийского порта и явилось причиной его стремительного подъема еще в период Средневековья. Основан…» Да какая к черту разница, когда он основан, сейчас не до того, а вот мертвецы в домах и на улицах, язвы на их телах, и покойников никто не спешит убирать. Не спешит, потому что не хочет, или уже некому? «"Черная смерть", она же "черный мор", она же пандемия азиатской чумы, протекавшей преимущественно в бубонной форме, прошедшая в середине четырнадцатого века по Европе, унесла до трети населения городов и столиц многих государств…». Это легко и нестрашно слушать в удобном автобусе или на площади чистенького ухоженного немецкого городка, на вымытой с шампунем площади, с отполированной брусчаткой, но не здесь, не сейчас, когда эта самая черная смерть, чума близко, так близко, что достаточно вдохнуть отравленный воздух и почувствовать ее поцелуй… И звон этот вовсе не погребальный, все строго по канонам средневековой медицины – колокол разгоняет зараженный чумными миазмами воздух, но черной деве на него плевать: ворота закрыты, введен карантин, город в ее власти и внутри только зараженные и мертвецы, она останется здесь, пока жив хоть один человек, потом полетит дальше…И надо бежать, если дорога жизнь, бежать прочь, и не к крепостной стене, не к воротам – бесполезно, прикончат на полпути, значит, надо в порт, но осталось кое-что важное, последнее, основное дело. Закончить его – и свободен Стас отошел подальше от крыльца, шагнул к Юдину, тот попятился, держась за стену, шатался

на заплетающихся ногах, потом стена закончилась, и он плюхнулся на мостовую. Вскочил, побежал боком, скрылся за углом, и снова мелькнул в просвете между домами, пропал. К горлу снова подкатила тошнота, Стас переждал момент и побежал, вылетел на площадь и почти обрадовался, увидев знакомый гигантский собор, обрадовался как старому знакомому. Точно, не ошибся, тот самый город, через него пролегал их маршрут, здесь восторженных туристов отпускали в свободное плавание по магазинчикам и сувенирным лавкам, а измученный гид и водители шли в ресторанчик – передохнуть и набраться сил перед дальним перегоном, бывало, что и ночным. Вон там это заведение построят лет через пятьсот, считая с этого дня, на месте длинного двухэтажного каменного сарая без окон без дверей – его в воспоминаниях Стаса не было. Да, на этом месте, и вид из окон на этот самый собор будет замечательный, особенно на его вход, на гигантскую островерхую пасть открытых ворот, куда транспортник свободно вкатится. И сами ворота сейчас на месте, но видно их неважно, дым мешает, слишком густой, жирный и душный, дым огромного костра посреди площади, а в костре…

Юдин бежал к площади, бежал резво, прибавлял скорость, точно второе дыхание словил, или шило ему воткнули в известное место. И не оглядывался, смотрел строго под ноги и по сторонам, Стас видел, что не успевает, помнил, что дальше мост, за ним еще дома и Юдин запросто затеряется там, как попытался недавно. Да напоролся, видно, на хозяев, еще живых, и вылетел моментально. И наверняка сообразил уже, что к чему, сложил два плюс два, и бежит верно, между прочим, к воротам, к памятнику северо-европейского архитектурного стиля «кирпичная готика». Красивое сооружение,

вылизанное, ухоженное и тщательно оберегаемое потомками, да только сейчас там делать нечего, мощная крепостная стена еще на месте, ее сломают лет через пятьсот, и Юдину через нее если только перелететь, но пройти – без шансов… И уходит ведь, тварь, уходит, а сил уже нет, сердце колотится в горле, перед глазами колышется сетка, застит белый свет, мешает прицелиться.

Юдин затормозил так резко, будто налетел на что-то невидимое глазу, шарахнулся вправо-влево и впервые оглянулся. Далеко было, но Стас видел его перекошенную бледную рожу, красные пятна на щеках. И шагнул к нему, даже не шагнул – поплыл над брусчаткой, камни мелькали внизу, показалась слева первая башня собора, нависла, и тут колокол стих. Звон еще плавал по площади, отражался от стен, камни подрагивали, но уже мелко, дрожь помаленьку стихала. Юдин был уже близко, оставалось метров пять или семь, пуле из «тауруса» такое расстояние преодолеть под силу, но Стас не торопился, не мог поднять руки и прицелиться, нажать на спуск, а все смотрел в сторону собора, на высокий костер перед входом.

Сначала решил, что показалось, потом вгляделся и шарахнулся назад, как недавно Юдин, и не мог пошевелиться, не мог взгляд отвести, смотрел, не отрываясь. Мужчины, женщины, старики, дети, собаки, еще какая-то тварь – их собрали здесь, свалили, как дрова, и подожгли. Обрывки одежды, запрокинутые головы, обгоревшие волосы, руки и тела в жутких язвах, дым, сочившийся между тел – Стасу казалось, что он сейчас потеряет сознание. «Так не бывает», – крутилось в голове, но это было, существовало, к этому можно подойти поближе и все хорошенько рассмотреть, он бы так и сделал, если бы сошел с ума. И все уже шло к тому, Стасу казалось, что люди в костре улыбаются ему, что собака у подножья виляет хвостом, а старуха трясет длинными седыми патлами, и от них шлейфом расходится дым…

Звон и ритмичный глухой стук по брусчатке заставили отвернуться, Стас посмотрел туда. Глянул мельком на Юдина: он стоял на коленях и держался обеими руками за горло. Стас перевел взгляд за его спину. Там шли четверо, шли рядом с тяжело груженной телегой, запряженной пегой лошадью, может, люди, а может, и нет. Все в черном с ног до головы, в широких одеждах, лиц не видно, вместо них бледные пятна с черными кляксами на месте глаз и уродливые длинные носы. Идут неспешно, молча, слышен только стук деревянных колес по камню и топот копыт, и встревоженное ржанье – лошадь резко остановилась и попятилась, толкая телегу назад. Запах смерти пугал животное, оно сопротивлялось, но первый из процессии крепко держал ее под уздцы, дернул с силой, второй огрел по крупу длинной тростью, и лошадь нехотя пошла вперед. К ним обоим, застывшим у костра.

Стаса точно кто толкнул, он рванул с места, бросился к Юдину, сгреб его за ворот и поволок к тому самому двухэтажному каменному сараю, подальше от костра, от людей в черном. Юдин не сопротивлялся, спотыкаясь, бежал рядом, и, получив хороший пинок в спину, не расстроился, врезался в стену и тут же сполз по ней, сел, глядя на Стаса снизу вверх.

– Чума, – пробормотал он, стукнул зубами и повторил:

– Чума. Я читал что-то такое, помню. Вот занесло-то, да?

И заткнулся, ожидая поддержки и одобрения, но Стас смотрел в другую сторону. Телега подкатила к костру, остановилась, и свита в черном взялась за дело. Впрочем, не вся, а только трое, один держал лошадь, закрывал ей морду рукавами, но это не помогало. Запах дыма и разложения не давал лошади стоять спокойно, она ржала зло и испуганно, пятилась, толкала повозку, и с нее упал страшный груз – несколько мертвых тел оказались под колесами. «Чумной доктор» поволок лошадь под уздцы на себя, телега переехала покойников, Юдин как-то странно булькнул и затих. Стас посмотрел вниз – с рожи у того спала краснота, проступившая бледность отдавала синевой, губы наоборот побагровели, зрачки сузились, как у змеи. Юдин попытался сказать что-то, но сил не хватило, он с одинаковым ужасом смотрел на Стаса, и на телегу у костра, а та уже почти опустела. «Чумных дел мастера» отлично знали свое дело и сноровисто перекидали в костер последних «пассажиров», телега покатила прочь, трое шли позади, один вел лошадь.

– Это ж та еще зараза, биологическое оружие. Она воздушно-капельным передается, ты не знаешь? – выдавил из себя Юдин. И тут шедший последним человек в черном обернулся, Стасу даже показалось, что он принюхивается – так тот насторожился, вытянув голову с уродливо длинным носом. Оставалось надеяться, что «доктор» их не видит за прорезями маски. А если и видит, то не подойдет, их интересуют только мертвые, а двое у стены каменного сарая пока живы.

– Передается, – спокойно сказал Стас, – но здесь не тот случай, все от блох зависит. Укусит тебя чумная блоха – и все, можешь писать завещание.

Юдин захихикал и вцепился зубами в костяшки пальцев, чтобы унять нервный смех, посидел так, глядя на костер, и забормотал все громче и громче:

– Блоха, да, их тут прорва, не город – помойка. Надо же выбираться… Слышишь, надо уходить отсюда! – выкрикнул он, и Стас поморщился от резкого звука. Слишком тихо было вокруг, слишком тихо и спокойно, колокол молчал, не мешая чумным миазмам невозбранно сгущаться над мертвым городом.

– Надо, – подтвердил Стас, и Юдин оживился, поднялся на ноги и заговорил быстро и размеренно, точно читал с листа заранее заготовленное финансовое обоснование нового бизнес-проекта:

– Слушай, ну извини, если я в чем виноват. Я ж не знал, что ты там в пробке, и мальчишка твой, и жена… Я не сам, это начальник охраны со своей паранойей, и он тоже не при чем, над ним свое начальство. Так надо, понимаешь, нельзя по-другому… Спецпроезд… Но все ж кончилось, их не вернуть. Помоги мне, вытащи отсюда, когда все закончится – сочтемся…

Стас отвернулся, смотрел на шпили собора, на подернутое дымом небо, на ряды красно-бурого кирпича. Бог ты мой, мог ли он подумать, когда ходил тут, круги вокруг нарезая, пока туриков ждал, что было здесь пять сотен лет назад. И помыслить не мог, что увидит воочию дымящуюся гору трупов. Странно, что их жгут, гид говорила, что хоронили, или к этому моменту уже некому было, могильщики сами умерли от чумы. Он отступил на шаг, повернул голову, втянул в себя воздух. Похоже, ветер поменялся и дым поднялся высоко к небу, но пахло уже по-другому: врезалась в пелену гари острая свежая нотка, скользнула по щеке и унеслась, оставив привкус соли. Не слез, ни крови, обычной соли, морской, едкой. А Юдин уже оклемался, пришел в себя и деловито обсуждал детали их совместного бизнес-проекта:

– Надо вернуться, золото забрать, там много. Половина сразу твоя, на месте поделим. Я дом запомнил, здесь недалеко. Дальше надо кого-нибудь найти из местных, должны же тут быть живые, не все же они перемерли. И заплатить, чтобы нас вывели из города, там разберемся…

Стас шагнул к Юдину, тот осекся, шарахнулся к стене, влип в нее и удивленно, без малейшего испуга сказал:

– Не надо. Ты понимаешь, что тебе это невыгодно.

Говорить он старался спокойно, и даже улыбнулся в точности как на одном из своих фото с какого-то приема. Скалился заученно, а в глазах мелькнул не страх – недоумение, почуял, как изменилось все, но момент пропустил и соображал в темпе, просчитывал ходы. И не успевал, самую малость.

Стас опустил «таурус», и, не целясь, дважды нажал на спуск.

Вороны тут все-таки водились, стая откормленных черных тварей сорвалась с крыши собора, заметалась между шпилей, заполошно заорала, ничем от своих потомков не отличаясь, ни обличьем, ни поведением. Поорала, и улетела прочь, а вот с Юдиным все было не так просто. Он не орал – не хватило сил, бился на земле и выл сквозь зубы. Стас отошел, глядя со стороны, видел, что обе пули попали в цель – одна прошла насквозь через бедро, вторая застряла в колене. Юдин выгибался над мостовой как в припадке, бился головой о камень и не сводил со Стаса глаз.

– Ори, – сказал Стас, – ори громче, чтобы они тебя услышали и вернулись. И отвезли тебя туда, – он показал в сторону костра. – Ори, здесь недалеко, колесница мертвецов вернется за тобой.

Юдин рывком сел, дернулся, потянулся к Стасу, выкрикнул проклятье вперемешку с матом и заорал, заорал во все горло. Что-то невнятное, протяжное, наверное, так воет зверь, угодивший в ловушку и почуявший, что охотники недалеко. Стас отвернулся и пошел прочь вдоль серых стен невесть когда построенного и разрушенного дома, краем площади к мосту, принюхиваясь, как пес, и ловя среди вони и гнили свежий острый запах близкого моря. Шел, почти бежал, и ничего, совершенно ничего не чувствовал, ни радости, ни отвращения, ни восторга, на душе была совершеннейшая пустота, да оно и к лучшему: близилась ночь и холод, и с этим требовалось разобраться в первую очередь.

* * *

В сумерках город казался чудовищем, что, подползло к воде, подползло из последних сил и завалилось на бок, окунув морду в волны. И не понять издалека: то ли издохло, то ли пьет, захлебываясь, но видно, что монстру уже не подняться. Не один год пройдет, не два и не три, пока улицы, площади и пристани снова заполнятся людьми, а гавань – кораблями, лет десять понадобится, если не больше. Мор, сожравший треть населения Европы – это не шутки, собаки, крысы и прочая тварь еще долго будут здесь хозяевами, до тех пор, пока сами не передохнут.

Стас подобрался к борту корабля, оглянулся воровато и, пригнувшись, перебежал к укрытию понадежнее того, где отсиживался до темноты. И успел-то чудом, влетел «зайцем» на покидавшую чумной порт галеру с живыми и на первый взгляд здоровыми горожанами, бегущими от эпидемии, проскочил, прикинувшись глухим и немым, но не слепым. Уже в потемках разглядел навес у кормы и ряды бочек под ним, бросился туда, надеясь, что немногочисленная команда его не заметит, и не просчитался, затаился, сжимая «таурус» в руке и готовый пристрелить любого, кто обнаружит его и поднимет шум. Но тогда придется раскрыть свое инкогнито, и Стас от души надеялся, что до этого не дойдет.

Корабль благополучно отошел от длиннющей пристани, повернул носом на северо-запад и пошел вслед за ушедшим за море солнцем. На север, куда чума если и доберется, то еще нескоро, а добравшись, поймет, что делать тут нечего, что людей тут меньше, чем в любом европейском городе, поймет и повернет назад. Поживится, конечно, чем придется, но на этом успокоится, ослабнет, хотя он этого не увидит.

Справа на темной воде показалось что-то большое, бесформенное, и приглядевшись, Стас понял, что это тоже корабль. Длинный, двухмачтовый, с обвисшими, точно тряпки парусами, он свободно дрейфовал параллельным курсом, с его палубы доносились странные звуки – короткие, резкие и вместе с тем глуховатые, точно старый сытый пес брехал спросонья. Раздался пронзительный крик, в воду что-то звучно шлепнулось, потом еще и еще, и звуки превратились в заполошный ор. Со встречного корабля взлетели сотни птиц, заметались над волнами, две или три пролетели над самой головой, и Стас увидел, что это огромные чайки или что-то вроде того. Пометались, и вернулись обратно, с того корабля их никто не гнал, ибо некому было, а летающие морские крысы торопились обратно на плавучий могильник к покинутой трапезе.

Корабль мертвецов остался позади, качался на волнах, Стас глянул на него и теперь смотрел только на берег, на город, на еще видневшиеся шпили собора и ворот. Их подсвечивала луна, ущербная, кривая, она поднималась над крышами и тоже была вся в пятнах, как лицо смертельно больного человека. Стас отвернулся и стал смотреть на воду, на пенную дорожку, что тянулась за кормой. «Корабль мертвецов» остался позади, как и город без единого огонька, как и весь берег, что тянулся в обе стороны, и слева заканчивался обрывом. Дальше начиналось открытое море, огромное, холодное, как и столетия назад, да и вперед. Вечное, если сравнить с жизнью даже не одного человека, а целого поколения.

Корабль развернулся к ветру, в лицо ударили колючие брызги, Стас зажмурился и сел спиной к борту, прислушивался к завыванию ветра в снастях и хлопанью парусов. И к отдаленным голосам где-то впереди, там разговаривали, вернее, перекрикивались между собой несколько человек, и Стас не понял ни единого слова из тех, что донес ветер. «Ничего, разберемся», – подумал он, решив, на крайний случай, прикинуться глухонемым или иноземцем, что нисколько не противоречило истине. «Разберемся…», – а что еще ему остается? Только стать своим здесь, и, если потребуется, забыть свое прошлое, оно же их будущее, и помнить про общее: сегодняшний день. И завтрашний тоже, в этом мире, что давно, как море, затопило время, унесло на дно и полетело вперед. Вперед, к черному провалу, к черте, где оборвалась жизнь, уступив место ледяному океану и вечной полярной ночи. Но он, как все, ныне живущие, этого не увидит, попросту не доживет до черного дня. С него хватит, и так слишком близко к краю подошел и вниз заглянуть успел, хоть и одним глазком, но этого с лихвой хватило. И накатило вдруг чувство, точно выиграл в ту самую рулетку: нажал на спуск, а выстрела не последовало, хоть патрон в гнезде был, да заклинило его, и чудо, что ствол в руках не разорвало. Зато жив, но радости это не добавляло, Стас вообще ничего не чувствовал, кроме усталости и холода, зверского, пробиравшего до костей, словно та самая, напугавшая Юдина вечная ночь будущего уже наступила. Но до нее еще семь с лишним сотен лет, потомки тех, кто сейчас бежит от чумы на одном с ним корабле, узрят ее в свой срок, а с него хватит, он останется здесь. Дело сделано, а дальше… «Да какая разница, что дальше» – он сотни раз повторял это про себя и вслух, ибо был уверен, что его жизнь закончится через пару минут после юдинской, иного финала для себя не мысля. А вот поди ж ты, не закончилась. «Поживем еще» – Стас поднялся на ноги, постоял, примериваясь к качке, и, спрятав револьвер под полой пиджака, пошел по скрипящей палубе на мелькнувшую в темноте искру, короткий всполох живого огня, только что возникшего из темноты.

Примечания

1

Свободен путь для наших батальонов,

Свободен путь для штурмовых колонн!

Глядят на свастику с надеждой миллионы,

День тьму прорвет, даст хлеб и волю он. (Нем.)

Content

Николай Мороз
Найти и исполнить

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания