Александра Павловна Ус

За лесом — Березовая Роща

Внучке Юлии

посвящаю

Автор

Повесть

Похороны

Мороз уже сковал землю, а снегу не было. На грязной деревенской улице застыли глубокие колеи.

Осторожно тянет воз неподкованная лохматая лошаденка. Ее не подхлестывают, не подгоняют. Молча идут люди. Тишину нарушает лишь скрип давно немазанных колес.

Василинка машинально переставляет слабые после болезни ноги. Глаза ее прикованы к белому дощаному гробу.

Застыла земля!

Застыли и мысли в голове девочки.

Наконец перестали скрипеть колеса. Маленькая процессия остановилась. К возу с двух сторон подошли мужчины, подняли на плечи белый гроб и понесли на пригорок. Вслед за ними пошла Василинка. Подхватив под руки, женщины помогли подняться на пригорок ее ослабевшей матери.

Ноги не держали Василинку. Девочка ухватилась за стройную сосенку, росшую вблизи выкопанной могилы, и медленно осела на холм свежевыкопанной земли. Тоня подняла ее и крепко обняла.

Мерзлые комья гулко стучали по крышке гроба. Люди один за другим наклонялись и бросали в могилу по горсти песка.

— Брось и ты три горсти, — сказала Тоня.

Василинка послушно нагнулась и стала щупать рукой, где бы набрать земли помягче, чтобы не было больно папе. Она никак не могла понять, что папе уже все равно…

Мужчины старательно сдвигали в могилу большие застывшие комья, подгребали песок, пока не вырос небольшой холмик. Выровняли его, загладили лопатами, поправили белый деревянный крест.

За спиной у Василинки кто-то из женщин проговорил:

— А как плачет, как плачет Анисья, как страдает!

— Скорбит не по Рыгору, а по своему горю. Чем детей станет кормить? — ответила другая.

Василинка глянула на маму. По ее побелевшему лицу катились слезы.

Тетя Агафья поддерживала маму под руку.

— Успокойся, сестричка, не рви эдак свое сердце. У тебя же дети…

Стянув с головы черную кожаную кепку (такую носил и ее папа), к кресту подошел дядя Самсонов.

— Сказывают, дружок его, вместе в депо работали, — сказал кто-то шепотом. — Приехал проведать его — и вот тебе на!

— Не так бы я хотел с тобой увидеться, дружище мой, — негромко сказал Самсонов. Все затихли, слушали внимательно. — Не на кладбище, где ты лежишь холодный и неподвижный, а у горячей паровозной топки, в смелом бою. Ибо ты коммунист, настоящий труженик и смелый борец за лучшую долю, верный и надежный друг. Как горько, что теперь, когда мы находимся на пороге новой жизни, тебя больше нет среди нас. Пусть же тебе пухом будет земля!

Мужчины молча вздыхали, женщины тихонько всхлипывали. А тетя Агафья тем временем приглашала:

— Пойдемте, люди добрые, пойдемте на поминки…

За столом уселись родные и кое-кто из соседей. Не все осмелились войти в дом, где человек сгорел в тифу, где только что поднялись после болезни его жена и дети.

На столе дымилась густым паром кутья. Вчера соседки вкатили из сеней в хату толстую, выдолбленную из колоды ступу и столкли крупу. И еще тетя Агафья поставила на стол большую глиняную миску синих, будто резиновые мячики, клецок из тертой картошки.

Живым — живое

— Угощайтесь, люди добрые, ешьте. Живым — живое, — приговаривала тетя Агафья.

На перевернутом жбане стояла бутылочка с керосином. Фитилек качался и коптил, едва осветляя застолье. Широко открытыми глазами Василинка смотрела на всех, кто сидел в хате, и прислушивалась к их разговорам. В глубине ее души поднимался и рос страх, что люди скоро разойдутся. Уедут и дядя Андрей с тетей Агафьей, и останутся они среди чужих людей одни со своей бедой. Как будут они жить дальше? Сейчас, после смерти отца, она почувствовала себя намного старше. Утешая горемычную, в слезах, маму, девочка говорила:

— Не плачь, не печалься, мамочка, я пойду работать! — Хотя где и как работать — Василинка не знала.

Отец еще совсем недавно уверял, что они в деревне поживут недолго: вот начнет налаживаться в городе жизнь, окончится голодуха, и вернутся домой. А теперь кому они нужны? Правда, дядя Самсонов говорил, что товарищи из депо помогут в беде, заберут семью в город.

Василинка верила дяде Самсонову, закадычному папиному другу, и все равно не могла сдержать слез. И зачем приезжал к ним папа? Если б не было его здесь, он бы не заразился тифом. А может, и жил бы, если бы вовремя положили его в городскую больницу…

Сквозь тяжкие горькие раздумья словно откуда-то издалека доносятся слова дяди Андрея:

— Правду говорит Агафья, живым — живое. Давай, сестрица, о жизни потолкуем. Как будешь жить теперь с детьми?

Все смотрели на дядю Андрея, поглаживающего рукой рыжеватую редкую бородку.

— Тебе, Анисья, нужно отдать детей в пастухи. И сами будут сыты, и, глядишь, пуд хлеба еще принесут в дом. Ведь одна ты их не прокормишь.

Василинка заметила, как у мамы покатились слезы из глаз.

— Кого же, по-твоему, Андрейка, отдать служить? — не выдержала, вмешалась в разговор тетя Агафья. — Тонечка совсем слаба, падала в обморок сколько раз — должно быть, сердце больное. И годы такие, что ни пастушка, ни батрачка. Да она и в доме помощница: и воды принесет, и еду сготовит. Нет, нет, — решительно покачала головой тетя, — без нее, сестричка, не обойдешься, не сможешь шитьем заняться. А Митька еще мал совсем, только восьмой годок… Кто же его такого в пастухи возьмет?

Тетя Агафья перевела взгляд на Василинку и сказала:

— Разве что ее отправить в люди?

На том и порешили. А Василинку никто не спросил. И только в это мгновение с болью в сердце она почувствовала, что нет и никогда не будет ее доброго папы. Он бы обязательно спросил: «А как ты думаешь, доченька?» И от сознания того, что папа никогда, никогда больше ничего не спросит, что она не увидит его и не услышит его голоса, девочка заплакала и, тихонько поднявшись с лавки, подалась на полати, настланные через всю хату от печи до окна. Там спали они вповалку всей семьей.

Никто ее не задержал, и никто не заметил ее исчезновения.

Так окончилось детство.

Дальше Василинка ничего не помнила. Она горела как в огне: вернулся тиф. Невыносимо болела, разламывалась голова, крутило руки и ноги, запеклись и потрескались губы. Мама потом говорила, что в беспамятстве она звала папу. Лишь недели через две девочка пришла в себя.

Сквозь щели в ставнях пробивался солнечный луч.

— Откройте окно, — еле слышно попросила Василинка, — хочу есть.

А в доме ничего не было, кроме мелкой картошки и ослизлого овсяного киселя. Мама еще сама не оправилась после болезни, не могла крутить швейную машинку. Да никто и не приносил ни ситца, ни льна, не просил сшить платье или рубашку: боялись заходить в тифозный дом. Не сторонились их лишь хозяйка бабушка Анета да соседка Левониха. Та чуть ли не каждый день приходила и ставила на лавку у печи маленькую кринку молока, клала несколько картофелин, либо оставляла кружку, полную клюквы. Но однажды Левониха не пришла. Не было ее и завтра, и послезавтра. Заболела тифом и она, и вся ее семья.

Держалась одна бабушка Анета. Может, потому, что спала на печи и туда с полатей не добралась болезнь.

Когда Василинка немного поправилась, она почти каждую ночь просыпалась, словно кто-то будил ее. Вокруг было темно и тихо, лишь беспрестанно вертелся спавший рядом Митька. Тогда она протягивала руку, нащупывала одеяло и укрывала им брата. Огромная жалость сжимала ей сердце. «Мал он еще совсем, ничего не понимает!» Василинке казалось, что она, как бабушка Анета, прожила большую и долгую жизнь.

В Березовой Роще

Чаще всего вспоминался теплый, солнечный день. Папа не мог проводить их на вокзал. Он был помощником машиниста паровоза и находился в поездке. Мама сама повезла Василинку, Тоню и Митьку на поезде, а потом на лошади лесом, лесом — в деревню Березовую Рощу. На родину отца. Никого из отцовской родни там уже не было. Сам он лет тридцать не бывал в родных местах, только помнил, что там оставалась десятина земли и можно будет кое-что посеять или посадить картошку и продержаться до лучших времен, спастись от голодухи. Мать немного умела шить, вот и будет зарабатывать детям на хлеб.

Отец с восхищением рассказывал о Березовой Роще. Какая там зелень, как легко дышится на свежем воздухе, как громко поют в березняке птицы! Детям казалось, что они едут к родным в гости. Там в лесу земляники точно насыпано, иди и бери пригоршнями, а грибов — хоть косой коси.

Только мама была хмурой и неразговорчивой.

— А где мы будем жить, мама? — спрашивала Тоня.

— Приедем, увидим.

— Мамочка, только ты найди квартиру в хорошем доме!

— Займем самый лучший дворец, — печально улыбнулась мама.

Василинка искренне верила всему, что ей говорили. Как же она была разочарована, когда мама подвела их к маленькой покосившейся хатке под потемневшей соломенной крышей. Стекла в подслеповатых окошках были заткнуты тряпьем. На пороге сидела бабушка в домотканой одежде и лаптях. Платок сбился на затылок, темные, с сединой волосы были гладко зачесаны.

— Приехали! — заговорила она с доброй улыбкой. — А я уже ждать перестала.

— Тоня, Василинка, Митя! Это бабушка Анета.

— Несите, несите котомки, — приглашала бабушка.

Василинка перешагнула через высокий порог и очутилась в темных сенях, где приятно пахло цветами. Из сеней в дом снова высокий порог. А там — точно в яме. Возле большого стола высокие лавки. В углу икона, на ней полотенце с вышитыми краями. У печи на лавке — корытце, деревянное ведро, глиняный горшок.

Василинка подбежала к окну. Чтобы в него глянуть, надо было стать на цыпочки и подтянуться. За окном видна небольшая часть узкой пыльной улицы, забор в две жерди и чуть поодаль хлев. Разочарованная грустным зрелищем, Василинка обернулась и увидела Тоню. У Тони в глазах стояли слезы. Сестра очень любила, чтобы повсюду было красиво и чисто, вязала кружевные салфетки, старательно ухаживала за фикусами и олеандром, каждую весну расцветавшим розовыми бутонами. А тут… закопченные стены и потолок, земляной пол, темнота.

— Не в каждое окошко светит солнышко, — проговорила бабушка Анета. И сказала маме: — Вот это тут положи, а то на гвоздь повесь. Устраивайся, молодица, не в гости приехала.

Люди не обидят

В тот же день люди знали, что городская молодица привезла с собой швейную машинку, и бабушка Анета говорит, что руки у нее золотые — сошьет, что твоей душе угодно. Вскоре стали приходить соседки.

— Здравствуйте, люди добрые! — первой открыла двери пожилая полноватая женщина со светлыми волосами.

— Здравствуйте, здравствуйте, — приветливо ответила мама.

— Ну как вы тут, на новом месте? — словно старая знакомая, спросила женщина. — Сперва, может, чуток погрустите, но человек ко всему привыкает. Люди у нас добрые, не обидят вас.

С того и пошло. Мама не назначала платы за шитье, но люди несли кто что мог: кто картошки, кто краюху хлеба, кто кринку молока. Одному понадобилась рубашка, другой платье, а третьей штанишки для мальчика. Разостлав ткань на столе, мама размышляла, прикидывала, как лучше скроить.

— Ты, молодица, семь раз отмерь, а тогда отрежь, — добродушно советовала бабушка Анета.

Мама целыми днями без устали работала. Тоня варила еду, мыла белье, ходила по воду. А Василинке с Митькой нечем было заняться в доме — ни игрушек, ни книжек. Зато на улице для них было раздолье. Все для них было новое. Интересно наблюдать, как гонят стадо овец. Овцы топают маленькими копытцами, поднимая тучу пыли по улице, и никогда не минуют свой двор. Удивительно — животное, а понимает. Немного страшновато становилось, когда возвращались с поля коровы. Впереди шел большущий бык. Он высоко вскидывал голову и громко ревел. Набрав побольше воздуха, Митька пытался передразнить быка, а Василинка смеялась до слез.

Но больше всего Василинку занимали кони. К ним можно подойти и погладить по морде, расчесать гриву. Еще когда гостили у тети Агафьи, девочка мечтала покататься верхом на коне. И сейчас с завистью глядела Василинка на мальчишек, которые, гордо сидя на коне, держали в руках поводья.

Все, что Василинка услышала на улице, она пересказывала маме и Тоне:

— У тети Исачихи черви съели капусту.

— Как это — съели? — спрашивала Тоня.

— Вот так — взяли и съели. А тетя Мариля из ульев мед доставала. Пчелы роем над головой кружили, не хотели отдавать мед. Но тетя Мариля их перехитрила, надела на голову сетку. В одной руке горящую лучину держала, а другой доставала соты. А потом, потом было самое главное! — Василинка, сглотнув слюну, рассказывала, как Левониха несла в деревянном корытце переливавшиеся золотом на солнце соты с медом. У забора, где стояла она, Митя и другие дети, женщина остановилась, поставила корытце с медом на траву, стащила с головы сетку. Наломала капустных листьев и кончиком узкого длинного ножа отрезала каждому по кусочку сот, налитых тягучим медом. Всех детей угостила! До сих пор во рту сладко!

Мама спросила:

— А почему ж ты Тоне не принесла попробовать меду?

Василинка смутилась, не знала, что ответить. А сама словно еще раз увидела, как расплывался мед по капустному листу, а она его облизывала со всех сторон до тех пор, пока в сотах ничего не осталось.

И все же Тоня попробовала меду. Вечером Левониха сама принесла угощение — кусочек меду в сотах на тарелке…

Самая большая радость — ходить за ягодами. Лес начинался сразу же за огородами. Сперва навстречу выбегали березки с длинными расплетенными косами, голубовато-зелеными пятнами проступал осинник — тут свободно гулял ветер, сквозь кружевные ветви пробивались солнечные лучи. А пройдя еще немного — попадали под сень темных елей. Тут даже в самую жару сохранялась прохлада, а в колее узкой дороги не высыхала вода. Но самое удивительное ждало на большой, шагов, может, на сто или даже на двести в ширину, поляне. Там росла земляника. Издали ее не было видно, но когда нагнешься или присядешь на корточки — под листиками ярко-красные, сочные ягоды. Правда, красный только один бочок, но разве будешь ждать, пока поспеет вся ягода! Дети сначала идут гурьбой, а потом разбредаются в разные стороны, лишь время от времени слышно:

— Ана-ашка, а-у!

— Я тута! — откликается Анашка.

Потом кто-то зовет Нинку, Василинку, и так все время аукаются, пока не наполнят чашки и кружки. Тогда все собираются на прогалине. Сядут и смотрят, кто сколько собрал и у кого ягоды покраснее.

Один раз никак не могли дозваться Митьки. Все собрались, а его нет и нет.

— Митька-а-а! Иди скорей, пойдем домой! — несколько раз звали дети.

Наконец из кустов показался мальчик, но уж очень грустный. Глянула Василинка в кружку, а она почти пустая.

— Что же это ты, Митька? Где твои ягоды?

— Рассыпал…

Все посмотрели на его заплаканное лицо, и кто-то предложил:

— Давайте отсыпем Митьке по горсти ягод!

Все, кроме белесой, длинноногой Зины, согласились. И вот Митькина кружка полнехонька, с верхом…

То лето выдалось на удивление грибным. Чуть свет вскакивали люди и бежали с лукошками в лес.

Только мама не позволяла себе оторваться от машинки. Шитья было очень много. Она никому не отказывала. Надо ж детей кормить! Вот пойдут на лад дела в городе, добьют белопольских панов да колчаковских генералов — и начнется новая жизнь, о которой столько раз говорил Змитро. Как он там? Что-то давно от него нет весточки. Должно быть, снова поехал далеко на своем паровозе. Тревожно и грустно было на душе.

Отпускать детей одних в лес за грибами без деревенских товарищей мама не отваживалась — боялась, что заблудятся. Это не землянику собирать на краю леса.

А Василинке не сиделось дома.

— Мамочка, — умоляюще просила она, — ну пусти нас с Тоней! Столько грибов люди носят! Пусти! Я уже хорошо знаю все грибные места.

— Не удерживай девочку, — вмешалась бабушка Анета. — Пусть привыкает, не век же ее за руку водить. Походит немного и выбьется на поле, найдет дорогу в деревню.

Сердце Василинки наполнилось благодарностью. Какая славная бабушка Анета. Мама послушалась ее.

Освоившись в лесу, Василинка стала водить с собой и Митьку, но тот вместо хороших грибов клал в лукошко красные, с белыми крапинками мухоморы.

Дедушкин колодец

— Мама! Почему нас с Тоней зовут Медведишками? Не хочу, чтобы нас так дразнили! — взволнованная, раскрасневшаяся Василинка вбежала в хату, споткнувшись о высокий порог.

Но мама не знала, что ответить. Она ничего о таком прозвище не слыхала.

Бабушка Анета неторопливо слезла с печи, села на лавку.

— А ты не обижайся, девочка, ничего нету тут дурного. Я тебе расскажу, откуда прозвище такое пошло.

Было это давным-давно. В нашей деревне объявился высокий, широкоплечий мужик с густой рыжеватой бородой. Поначалу его не признали, а потом припомнили, что годков так двадцать пять назад пан Высоцкий отдал в солдаты своего работника: почудилось пану, что его дочка Мария стала заглядываться на того парня. Барышня в скором времени заболела и скончалась. За двадцать пять лет братья парня умерли, а сам он никаких вестей о себе не подавал. Хата их сгорела, остался лишь клочок земли, который нынче Медведевой десятиной прозывают.

Человек тот — Наум его звали — взялся за работу, да так усердно, что люди ему завидовать стали. На спине из лесу бревна носил. И построил на своей десятине лачугу, затем начал десятину забором обносить. А прежде ту землю пахал богатый сосед Влас. Не по нраву это ему пришлось: будто своей кровной землицы лишился. И принялся выгонять Наума, точно какого-то пришельца. Не пускал к колодцу: думал, не проживет без воды Наум, уйдет, отречется от своей земли.

— А чего он не поколотил Власа? — спросил Митька и, вскочив с лавки, стал хлестать прутиком по воздуху.

— Ведь он был один, а у колодца Влас всех родичей собрал.

И стал Наум из озерца воду носить. Видели, за тем полем, где рожь нынче растет, большое болото? Когда-то оно было озером, но затянула его со всех сторон зеленая ряска, мох вырос. Кое-где на том прежнем озере и до сих пор остались окна — незатянутые пятна воды. Нынче в этих окнах крестьяне лен мочат. Наум оттуда носил воду, хотя она была с плесенью, невкусная. А потом стал копать колодец напротив своей десятины. Копал долго, но добился своего, дошел до родника. Вода была чистая как слеза. И нынче Наумов колодец всю деревню поит. За день вычерпывают всю воду до остатка, а за ночь она вновь соберется.

Пошел Наум однажды в лес. Идет себе, топор под рубахой прячет на случай, если с панским лесником повстречается. Приглядывается, может, сухостойную сосенку найдет. Вдруг слышит, что-то треснуло невдалеке. Замер Наум. Не лесник ли панский? Постоял чуток, прислушался и только сделал несколько шагов, как увидел огромного медведя. Остолбенел Наум. А зверь, видно, был напуганный (недавно пан выезжал на охоту с большой компанией), потянул носом, поднял передние лапы и пошел прямо на Наума. Тот спрятался за толстую сосну, а медведь вцепился в нее обеими лапами. Наум не оплошал, выхватил топор и рубанул лохматого по лапе. А потом оглушил медведя обухом и прикончил его совсем. После того случая люди и прозвали Наума Медведем, а его потомков — Медвежатами. А Наум был вашим дедом. Так стоит ли обижаться, что тебя Медведишкой зовут? — погладила баба Анета Василинку по голове. — С той поры люди подобрели к Науму. Ведь сильный да ловкий всегда в почете, такими словами окончила свой рассказ бабушка.

Василинке захотелось не медля ни секунды увидать дедушкин колодец, и она выбежала из дому…

На дне сруба таинственно блестела чистая, прозрачная вода.

Старая дуплистая ива опустила густо переплетенные тонкие листья, будто укрывала от пронизывающего осеннего ветра черный узловатый комель. Кружились в воздухе узкие желтые листочки и медленно опадали на потемневший от времени, но крепкий еще дубовый сруб.

Внезапно Василинку насквозь пронзил холод, и она, отломив сучок от дедушкиной ивы, быстро побежала домой.

В ту ночь она никак не могла уснуть. Сильно болела голова, нельзя было поднять тяжелые веки. У нее начался жар, и в горячечном бреду появлялся, чуть ли не под небо — огромный бородатый дед с черными потрескавшимися ступнями, в широкой и длинной, до колен, посконной рубахе. Охваченная ужасом, Василинка заходилась от крика, но из горла вырывался еле слышный шепот:

— Ма-а-ма!..

Старик положил ей на голову широкую узловатую ладонь, и приятная прохлада прогнала на мгновение горячую, невыносимую боль. Она открыла глаза — возле полатей стоял кто-то в черной потрескавшейся тужурке и лоснящейся, замасленной кожаной кепке. Милые, родные, ласковые глаза, добрая улыбка под густыми усами…

Заплаканная мама подносила к губам Василинки железную кружку, проливая воду на одеяло.

— Ой, не ко времени ты приехал, Змитро, — плача, говорила она. — Не иначе как тиф, третьи сутки не приходит в себя…

— Папка приехал! — из ужасной дали долетел громовой голос, и в то же мгновение глубокая тьма поглотила папу, и Василинка вновь провалилась в черно-красный нестерпимый зной…

День — как год

Будто снилось Василинке, что кто-то ее тормошит. Только никак понять не могла, где она.

У лавки стояла сердитая хозяйка.

— Никак тебя не добудишься, хоть холодной водой обливай, — упрекала Верка.

Василинка вскочила. Она сочувствовала хозяйке, понимала, что и ей, Верке, было нелегко вставать ни свет ни заря. Но опоздаешь отправить корову в поле — стыда потом не оберешься. Да и что скажет Семен, когда вернется из ночного? Первый год как только поженились, муж был такой хороший, такой ласковый, а сейчас слова доброго от него не услышишь. От нужды и голодухи совсем переменился человек. Тяжко вздыхая, Вера как-то рассказывала об этом бабушке Анете. Пожаловаться ей больше некому, мать далеко живет.

А бабушка утешит:

— Терпи, молодица. Знаешь, за что мужик с женой ругается? Из-за того, что в чугунке ничего не варится.

В чугунке и вправду ничего не варилось. Хлеба в доме не видели с рождества. Хозяйка наливала молока на самое донышко кружки, отламывала Василинке маленький кусочек сухой лепешки. Одевать и обувать пастушку было не во что. Собирая Василинку в люди, мама говорила:

— Смотри, доченька, слушайся хозяев. Люди они молодые, живут небогато, платить тебе нечем. Но Семен обещал вспахать нашу десятину, посадить картошку и яровые посеять. — Мама вытащила из-под полатей старые отцовские гамаши с ушками на голенище. — Обуй, доченька, не беда, что великоваты, теплее будет, и ноги не натрешь.

Василинка первый раз в жизни шла с хворостиной за коровой. На лужайке, куда все выгоняли стадо, было людно и шумно. Сельчане ревностно приглядывались, у кого как скотина пережила зиму. Заметив Василинку в огромных отцовских гамашах, все громко засмеялись. Раньше никто никогда не видывал пастушку в такой обувке. Громче всех хохотала старая Халимониха, аж за живот бралась.

— А корова? Гляньте, бабоньки мои, — говорила она. — Гляньте, как закормили!

— Она же от ветра упадет! — показывала пальцем Зинка.

В лесу стадо разбрелось. Василинка едва поспевала за пастухами. Гамаши были велики, и ходить в них было тяжело и неудобно. Но это было еще не самое худшее. Самое худшее было то, что в большом стаде она не могла узнать корову своих хозяев! Все рыжие коровы казались одинаковыми. Но признаться в этом девочка не осмелилась, потому что боялась новых насмешек.

Дети быстро смекнули, что Василинка не отличает своей коровы от других. И гоняли ее за каждой рыжухой:

— Беги скорей, отгони! Вон твоя корова пошла в сторону!

И Василинка бежала, отворачивала или подгоняла. А дети громко хохотали.

— Давайте спрячемся и оставим городскую одну в лесу. Пускай побегает, поищет, — хихикнула Зинка. Отец ее, Евсей, имел изрядный кусок земли, а зимой даже в Донбасс на заработки ездил.

И в мгновение исчезли, будто растаяли, все пастухи. Василинка осталась одна. Сперва бегала по лесу, искала, потом долго, до хрипоты, кричала и уходила все дальше и дальше в противоположную сторону. Голый, неприветливый лес казался уже страшным и совсем незнакомым. Устав и наплакавшись, девочка присела на пенек. Тут и нашла ее Нина.

— Что ты расселась! — крикнула она. — Побежали скорей догонять наших.

Василинка давно приметила, что Нина участливая, добрая девочка, как и мать ее, тетя Левониха.

Девочки догнали пастухов в болоте, залитом водой. Кое-где виднелись островки снега. На кочках краснела клюква. Коровы на ходу хватали ситник: с самой весны, пока нет осоки, его в охотку ест скотина.

Кто-то вспомнил про еду, и все взялись за свои, висевшие через плечо посконные торбы. Держа в одной руке ломоть хлеба, а в другой шкварку, Зинка подносила ко рту попеременно то одну руку, то другую. У Василинки никакой сумки не было. Она отвернулась и сглотнула слюну. Даже не заметила, как к ней подошла Нина и протянула кусочек блина.

— Попробуй, Василинка, какой мне мама блин испекла.

Василинка вспомнила, как мама учила ни у кого ничего не просить и не брать, но не вытерпела искушения, взяла из рук Нины блин. Он был вкуснее всего, что она когда-либо ела.

Подкрепившись, дети теперь направили коров туда, где больше было травы. На то они и пастухи. Многие из них не первый год пасут, знают, где что растет. Знают болото как свои пять пальцев: тут пройдут коровы, а тут завязнут. Одна Василинка ничего этого не знала. Для нее лесная наука только начиналась.

Вот подошли пастухи к ручейку и стали его перепрыгивать. А Василинка никак не отваживалась последовать их примеру. И остаться одна очень боялась. Шагнув назад, собралась уже перепрыгнуть через злополучный ручеек, как плюхнулась в болото. Дети захохотали. Громче всех смеялась Зинка. Оно и правда было смешно смотреть, как Василинка выкарабкивалась из трясины, смешанной с черной землей, хваталась руками за эту кашу, проваливаясь по колени. Она чувствовала, что вязнет все глубже и глубже.

Нина вытянула Василинку с одной гамашей на ноге. Другую засосала трясина.

Испытание

Спустя несколько дней Василинка уже не путала свою Рыжуху с другими коровами. У исхудалой скотины облезли бока и торчали обтянутые кожей ребра. Рыжуха всегда тащилась последней за стадом. Только успевай ее подгонять. Пройдет стадо, траву ощиплет, копытами растолчет трясину, а Рыжуха плетется следом, проваливается, потому что не держат ноги. Зимой от бескормицы Рыжуха на ногах не могла стоять. Мужики на веревках ее подвязывали, чтобы не упала.

Однажды в холодный хмурый день корова забрела в болото. Ее по самое брюхо засосала трясина. Василинка бегала вокруг бедной скотины, плакала, не знала, что делать.

Дети бросились ломать еловые лапки, натаскали ветвей и хвороста. Все это положили перед Рыжухой, а потом, покрикивая: «гоп! гоп!», стали хлестать беднягу кнутами по спине. Рыжуха от боли подхватывалась, пыталась подняться, но тут же оседала в трясину еще глубже.

— Беги, Анашка, скорей за мужиками, — скомандовала Нина. — А ты, Василинка, никуда не отходи, стереги корову. Когда будут кричать мужчины, отзовись.

Василинка осталась одна. Остальные должны были за своими коровами присматривать. Обессиленную Рыжуху еще глубже засасывала трясина. Глядя в глаза животного, полные боли и страха, пастушка причитала на весь лес:

— Что же теперь будет, что же теперь будет? Погибнет Рыжуха? Что скажут хозяева? Недосмотрела, не уберегла!

С ног до головы мокрая, закоченевшая от холода, Василинка не отходила от коровы, гладила ее по спине, говорила с ней. Нарвала травы, положила возле нее.

— Съешь хоть немножко! — просила она Рыжуху.

Корова не шевелилась, лишь глядела на девочку печальными глазами. А мужчины все не шли. Василинку до костей пробирал холод, дрожь сотрясала все тело, посиневшие руки задубели. Ноги в ледяной воде застыли и онемели.

«А что будет, если Анашка не найдет никого в деревне? А может, никто и не захочет прийти на помощь? У каждого свое дело. Не то что на железной дороге, на Царской Ветке, там рабочие всегда друг другу помогали!..»

Вокруг лежало непроходимое болото. Все живое затаилось, будто вымерло. Что делать, как быть? Если б знала мама! Если б жив был папка! Он ни за что бы не позволил ей так мучиться!.. Папа, папочка, никогда ты уже не пожалеешь свою доченьку, никогда доброго словечка ей не скажешь… А мне так тяжело, так одиноко… Слезы как горох посыпались у нее из глаз.

И тут лес внезапно содрогнулся от людских криков. Прибежали дядя Семен, Николай с сыном Петром. Они принесли веревки и топоры, быстро нарубили веток и жердей, выложили, как помост, перед Рыжухой. А потом начали скидывать землю, высвобождая передние ноги коровы. С трудом протянули под туловищем веревки. Взяв в руки концы веревок, перепачканные в грязи, мужчины громко кричали: «Гоп! Гоп! Гоп! Гоп!»

Рыжуха едва заметно шевельнулась, вновь попыталась подняться и не смогла. Передние ноги лежали вытянутые на помосте, а под брюхо кто-то успел подсунуть жердь. Еще долго мужчины возились, пока вытянули корову из болота. Мокрое, в грязи животное дрожало на холодном ветру, по запавшим бокам стекала темно-бурая вода. Василинка холодной рукой обтирала спину, бока Рыжухи, гладила по худым ребрам беднягу, из-за которой столько намучилась…

Она никому ничего не расскажет. Не скажет даже родной матери, промолчит: маме и так после смерти отца несладко. И дядя Самсонов не отзывается, хотя и обещал не забывать сирот.

«А вдруг с дядей Самсоновым что-нибудь случилось? В городе тоже косит людей тиф. Нет, нет, этого не может быть, — Василинка не допускала плохого даже в мыслях. — Дядя Самсонов должен приехать. Обещал же!»

Василинка не один раз представляла, как они возвращаются в город над Двиной. Все трое — она, Тоня и Митька — идут в школу. Так хотелось взять в руки книжку!

Лесные тайны

Выйдя утром из дома, Василинка увидела: на голых ветвях деревьев набухли почки, выпустили зеленоватые клювики. Через несколько дней зазеленел весь лес. Хорошо было бы побежать туда, побродить под зеленой сенью елей, нарвать первых нежных цветков.

А на кого оставить Рыжуху? И девочка не спеша шагала в лозовых лаптях следом за стадом. Лапти сплела бабушка Анета. Плела и приговаривала:

— Не боги горшки обжигают. Смотри внимательно, как это делается, учись, привыкай к деревенскому житью.

И Василинка училась, привыкала вставать чуть свет, привыкала к пронизывающему холоду и болотной мокряди.

Вдоволь потешившись над Василинкой, дети приняли ее в свой круг.

— Знаешь, чье это гнездо? — подойдя к дереву, спрашивал у Василинки Ананий. Отец его, Николай, в детстве дружил с Василинкиным папой, жили они по соседству. И теперь, хоть и сам был бедняк бедняком, не забывал семью Змитра: то рыбину принесет детям, то квасом березовым угостит. И дети его меньшие, Петр, Ананий, девочки, тоже росли добрыми, участливыми к людям.

— Так чье же это гнездышко? — повторил свой вопрос Ананий.

Откуда было Василинке знать?

В лесу раздавалось гулкое: «Тук, тук, тук».

— Это дятел долбит! Вон он сидит на сосне, видишь? Червяки под корой точат дерево, так он их клювом — хоп! — и ловит.

Ананий знал, где волчьи ямы — в еловой чаще на пригорке. Правда, волки оттуда перебрались в более глухие места, но все равно пастушки подбирались к логову тихо и осторожно. Ананий шел обычно первым и объяснял:

— Видите эти ямки? Здесь начинаются волчьи ходы.

Вокруг ямок лежали комья желтого песка, прибитого дождем. Свежих следов не было видно: правду говорил Ананий, стая после облавы подалась на новое место. Ананий ходил на облаву вместе с отцом. Зимой отец охотился, а летом ловил рыбу в Бездонном озере. Василинка завидовала Ананию, что у него такой удалой отец.

Лес населяло великое множество живых существ. Под ногами ползали и бегали букашки. Прыгали с ветки на ветку птицы, налаживали свою жизнь в густых кустарниках и на мохнатых елях. Разными голосами, щебетом, посвистом, теньканьем — они подавали сигналы друг дружке, и Василинке очень хотелось хоть капельку понять, о чем они говорят.

Вот ползут вереницей в стороне от дороги пузатые муравьи. Каждый несет белое яичко или сухую иголку.

Необычное шествие останавливалось только шагов через триста, возле небольшого муравейника, здесь муравьи оставляли свой нелегкий груз и поворачивали назад. У старого большого муравейника вновь брали каждый свою ношу и несли к новой маленькой кучке. Как это догадались козявки, что нужно перенести муравейник с низины на место посуше? Какому приказу подчинились, кого послушались?

— Ужей не бойся, — убеждал Ананий. — От ихнего укуса никто не помирает. А вот цапнет гадюка — тогда скорей беги к бабке Егорихе. Она против змеиного яда заговор знает.

Но все равно, едва дети замечали на кочке ужа, выползшего погреться на солнышке, они хватали палки и лупили беднягу до смерти.

С ящерицей обходились великодушней, ей отрубали лишь хвост. Хвост долго шевелился, словно живой. Ананий уверял, что он будет шевелиться до заката солнца. А вот почему хвост у ящерицы такой живучий, не мог объяснить никто, даже такой знаток, как Ананий. Правда, его авторитет от этого не страдал. Слушая Анания, дети забывали и про коров. Порой самые шкодливые выходили из болота на край ржаного поля и проворно уплетали зелень.

Крепко бранили пастухов за такую провинность. И вообще, доставалось им чуть не каждый день. Идут коровы с опавшими боками — виноваты пастухи, что плохо пасли. Рано пригонишь на обед — беда, ленишься пасти. А часов у пастухов нет. Усталые, они глядят на солнце, высоко ли оно поднялось, и, встав к нему спиной, стопами измеряют свою тень. Раз, два, три, четыре, пять. Ура! Полдень! Пора стадо домой гнать!

Ну, бывает иногда, что кто-то покривит душой и вместо пяти стоп насчитает четыре. Однако взрослые не прощают этих уловок. Они не хотят понимать, что коров никакой силой не удержишь, когда начнут носиться по болоту, спасаясь от овода. Черт бы его побрал, не дает житья бедной скотине. Прилепится на хребте у коровы, вопьется, как клещ. Корова бегает, машет хвостом, трется о кусты, о ветки и никак не может сбросить кровопийцу.

Летом коровы полиняли и отрастили новую шерсть. Одна Василинкина Рыжуха все никак не могла набрать силы. Доить ее хозяйка ходит с кружкой. Подоит и не знает, как поделить эту каплю молока. Надобно Ленке в бутылочку налить и суп нужно забелить, а пастушке ничего не остается. Будто виноватая, Вера говорит Василинке:

— Зачерпни в кадке березового сока.

Василинка набирает в кружку кислый, как уксус, березовый сок. Отщипнет сине-зеленого лука, возьмет у хозяйки кусочек лепешки, подкрепится и падает, как сноп, на пол.

На такую еду она никому не жалуется, понимает, что молодые хозяева ничего от нее не скрывают, самим нечего есть.

Как гром среди ясного неба

Солнечным праздничным днем, когда вся улица зеленела молодыми березками, а каждый дом полнился ароматом душистого аира, Василинка пригнала стадо с поля. Она так давно не была дома, не видела маму и Тоню с Митькой. Торопливо сбросила лапти, надела сухую посконную юбку, завязала ловко на голове лоскут от старой хозяйской рубашки и босиком побежала к хате Анеты, на другой конец длинной, в одну улицу, деревни.

Подумалось: «А что, если б встал папа и встретил ее в таком наряде? Узнал бы свою дочь? Наверное, не узнал бы, прошел мимо».

Василинка не сразу заметила, что навстречу шли двое — женщина и мужчина. Она присмотрелась и, узнав маму, бросилась вприпрыжку вперед. Подбежала, обняла за шею и расцеловала. А та тихо произнесла:

— Это моя младшенькая дочка, Василинка.

— Здравствуй, Василинка! — сказал мужчина. — А я Василий. Василий Павлович…

Мужчина взял руку Василинки в свою и крепко пожал. Василинка глянула на него, и что-то кольнуло в сердце, она задрожала.

— Ты беги, доченька, домой, — велела мама. — А я скоро вернусь, схожу только на десятину, посмотрю, как там пшеница наша…

Василинке совсем расхотелось идти домой. Она свернула в переулок, в конце которого начиналось кладбище, взбежала на пригорок и замерла у почерневшего креста. За зиму песчаный холмик осел. А сосенка, росшая возле самой могилы, тянулась вверх, подставляя солнцу молодые побеги-свечки.

— Папа, папочка, слышишь ли ты меня? — шептала Василинка.

Вокруг стояла безмолвная тишина.

— Ты слышишь, папа, я буду к тебе приходить, — шептала девочка, — и цветы приносить.

Василинка оглянулась — вокруг не видно было цветов. Она быстро сбежала с пригорка, отломала на березке ветку, сделала в песке ямку и воткнула ветку в могилку у самого креста. А сама прильнула к сосенке и долго еще стояла в глубокой задумчивости.

А тем временем новость облетела всю деревню. Выгоняя после обеда стадо, Василинка слышала оживленные пересуды.

— К Анисье, сказывают, Василий в сваты приходил! — трещала охочая до новостей Халимониха. Хоть и жили Халимоны на отшибе, жили богато, за высоким забором, но старуха не пропускала случая почесать языком. Уж очень она любила перед людьми похвалиться своим богатством и умом.

— Только вернулся из армии, не осмотрелся толком — и сразу же к ней. Все фронты прошел, а не видел краше Анисьи, будто нету у нас своих девок и молодиц пригожих! На чужих детей пойти не побоялся! Надо же, как приворожила человека эта нищенка — чудеса, да и только!

Весь вечер Василинка ходила молчаливая, словно в оцепенении.

Назавтра вечером прибежала Тоня.

— Мама просила, чтобы ты пришла, — запыхавшись, произнесла она.

— Иди, иди, моя девочка, — с тихой жалостью сказала хозяйка. — Я без тебя управлюсь.

Мама встретила Василинку на пороге и ласково взяла за руку.

— Ты почему, доченька, вчера убежала от нас? Давай сядем, поговорим.

Василинка робко присела, будто чужая, не прижалась, как прежде, к матери. Словно между ними выросла стена.

— Знаешь, Василинка, — запинаясь, сказала мама, — у вас скоро будет второй отец…

— Не надо, не надо! — закричала вдруг Василинка. — Наш папа был добрым, ласковым, а он… — девочка вздрагивала всем телом.

— Ну, тише, тише, не плачь, — мама прижала к груди дочку. — Подумай, как мы жить будем? У нас же нет своего дома. Нельзя нам всю жизнь — у бабушки Анеты. А Василий — хороший человек, — мама слегка смутилась, хозяин… Он обещал построить нам на десятине хату.

Девочка плакала, а мама целовала ее, гладила белокурые волосы. Нет! Василинка не могла согласиться с тем, что вместо папы придет в их семью чужой незнакомый дядя.

После того она долго не навещала своих. Несколько раз прибегала за ней Тоня, но Василинка упорно стояла на своем.

Хотя и работы было — невпроворот. То она в полдень бежала с детьми в лес за ягодами, то ходила драть лозу на лапти. На веревочке, привязанной к пуговице, болтался самодельный ножик с толстым, неоструганным черенком и узеньким, как шило, лезвием.

— Какая же ты пастушка без своего ножика, — сказала ей однажды бабушка Анета.

Бабушкин подарок и вправду был очень кстати. Василинка наклоняла ветку, обрезала сучки, разрезала прут пополам и сдирала влажную ленту коры. Пастушки говорили, что надо спешить, потому что лоза перестанет драться, пройдет ее пора. И Василинка торопилась, радовалась, что не будет больше ходить босиком, хватит обувки на всю зиму. Под навесом висели на гвозде сплетенные ею лапти и завитушки подготовленной лозы.

Выпадали минуты, когда нестерпимо хотелось побежать домой, повидать своих. Но как она зайдет в дом — там был он, чужой. Не в силах девочке было видеть его, слышать его голос.

Тайком Василинка наблюдала за тем, что делается на десятине. Туда привезли бревна от старого дома. Потом вырос один венец, второй, спустя некоторое время появились проемы дверей и окон. Ее новый отец сидел на срубе и стучал топором с такой силой, что гул стоял вокруг. Вскоре поднялись стропила, к ним прикрепили слеги. Василинка не подходила близко, но видела, как мама подавала кули соломы, а отчим ровными рядочками расстилал ее по слегам, прижимая решетником, связывая скрученными березовыми прутьями…

Дом рос под пристальными взорами сельчан. Мимо него ходили всей деревней по воду к Медведеву колодцу. Одни радовались, что скоро семейство переберется в свою хату. Другие завидовали, говорили, что зря Василий надрывается, совсем из сил выбился, бедняга.

Однажды праздничным днем тетя Агафья навестила золовку в Березовой Роще. Приехала на гнедом коне, привязала вожжи к забору и зашла в дом. Матери с Василием дома не было. Огорченная тетя велела Тоне собрать детей. Та прибежала за Василинкой, нашла на выгоне Митьку: там часто собирались деревенские мальчишки — раздолье, делай что хочешь, никто не ругает. Тетя нежно погладила младшеньких по головкам, развязала узелки ситцевого платочка и вручила каждому по сваренному яйцу и по кусочку блина.

Бабушка Анета понимала тетю Агафью, догадывалась, что Агафью так и подмывает узнать про Василия, каков он человек и не обидит ли сироток. Василинка делала вид, что ее этот разговор вовсе не касается, и глядела в окно на пустую в полдень деревенскую улицу. А сама очень внимательно прислушивалась…

— Василий объявился в деревне после гражданской, — рассказывала бабушка. — Никого из родни у него тут не осталось, а полоски земли кто хотел, тот и засевал. Земля совсем истощилась, ведь никому и в голову не приходило ее унавозить. Нынче что ни посей, урожая не будет.

Еще до японской войны, когда умерла мать, Василий батрачил на чужих людей, а потом ему посчастливилось работать несколько лет с известным на всю округу плотником Иваном. Пока не забрали в солдаты, перенял у него все секреты мастерства.

А после гражданской потянуло в родные места. Ведь и птицы возвращаются на старые гнездовья. Вот тут Анисья и приглянулась ему.

— А как же он, бабушка, к детям Анисьиным относится? — не выдержала тетя Агафья.

Василинка не захотела слушать бабушкиного ответа.

— Прощайте, тетя Агафья! — сказала она, отвернувшись от окна. Хозяйка, должно быть, заждалась.

После бабушкиного рассказа Василинка немного изменила свое мнение об отчиме, но все равно он оставался ей чужим. Пусть бы лучше его вовсе не было.

Глубокой осенью, когда опустели поля, холодным дождливым днем Василинка пасла овец. Дождь сеял и сеял, как из мелкого сита. Грубый посконный мешок, одетый на голову, давно намок. Но и гнать стадо домой тоже нельзя было. Не стоять же ему голодным.

Подогнав овец поближе к усадьбе родных, Василинка заметила, что из черной, закопченной трубы, вставленной в окно, идет дым. И ей так захотелось зайти погреться! Ее тянуло к матери, Тоне и Митьке. И Василинка после долгих колебаний отворила дверь.

Посреди хаты, в которой еще не было пола, на нескольких кирпичинах стояла пузатая железная печка, от которой несло жаром. Опустив голову, Василинка подперла острым плечом косяк. Первой к ней бросилась мать, схватила за посиневшие руки и принялась на них дышать. Отчим стащил у нее с головы мокрый мешок и мягко, дружелюбно произнес:

— Раздевайся, девочка, садись поближе к печке, — а сам кругляком открыл дверцы «буржуйки» и подбросил сухих щепок. Печка загудела еще веселее. — А ты, мать, угости дочку яичницей.

Нескольких ласковых слов хватило, чтобы поколебать Василинкин зарок никогда с отчимом не встречаться. Мама торопливо поставила на печку сковороду, разбила два яйца. По дому разнесся не сказать чтобы приятный запах, но это была яичница, которую Василинка давным-давно не ела…

— После службы у Семена будешь жить с нами? — не то спросила, не то велела мать.

— Буду, — шепнула Василинка.

Короткая передышка

Уже с осени в доме не было хлеба. Всей семьей хлебали еду одной рукой, в другой нечего было держать. Мать усердно вертела ручку швейной машинки, но прокормить семью не могла. Все обносились так, что не было из чего даже штанишки Митьке сшить.

— Что ж, — задумчиво сказала мама, — надобно садиться за прялку, вспомнить, как некогда в молодости пряла и ставила кросны.

Отчим нанялся построить дом вдове Агате. Ей, как и многим сельчанам, государство дало лес на строительство. Нанялся, но когда будет та плата!

Мама осторожно сказала:

— Нужно будет, доченька, еще послужить годок. У Халимона.

Василинка молча кивнула головой. Как и чем, кроме службы у чужих людей, она может помочь своим родным? У Халимона — так у Халимона.

Но очень скоро она поняла, что не все равно, у кого служить. Договорились с Халимоном на полный год — от рождества до рождества. Плата шесть пудов ржи за год. Что девочка будет делать? А что прикажут.

— Боюсь я Халимоновой хаты, — призналась Василинка бабушке Анете. Усадьба его на отшибе, такие тяжелые дубовые ворота, и калитка всегда на запоре, а забор в два человеческих роста…

Маме она ничего не говорила. Понимала, что той очень тяжело. Не от хорошей жизни отправляет она свою Василинку из дому. Разве не жалеет, не любит ее?

— А ты не бойся, — уговаривала бабушка Анета. — Там хоть голодной не будешь.

Скоро наступит рождество. Тоня вздыхала и тайком плакала. Митька держался мужественно, как и подобает мальчишке. Кроме того, он нашел себе занятие. На маленькой дощечке Митька прикрепил петли из конского волоса, насыпал зернышек и выставил силок за окно. Вот не спеша подходит красногрудый снегирь, клюнет разок-другой, оглянется, осторожно ступит на дощечку, подберет зерна, что поближе, сделает еще шаг вперед — и вдруг попадет лапкой в крепкую петлю. Митька двумя руками хватает снегиря и весь сияет от радости. Ловит он снегирей не ради забавы. Пусть птичка самые холода перезимует в доме. А как потеплеет, он их всех (а собралось уже около десяти снегирей) выпустит на волю.

Мама не запрещает Митьке ловить птиц. Надо ж малышу чем-нибудь заняться. В школу не ходит, потому что далеко она, версты за четыре, по глубокому снегу не пройдешь. Да и одеть и обуть нечего. Книжек не только в их доме, но и по всей деревне не сыщешь.

Василинка глядит на снегирей и жалеет их. И в тепле, и накормленные, и водичку свежую пьют, но отчего-то невеселые, хмурые, крылья опустили, ярко-красные грудки словно выцвели.

А что чувствует человек, когда попадает в неволю? Ананий рассказывал ей как-то про свою службу у чужих людей: казалось, что все время в клетке. Отец его жалеет, отдает служить только на год, а потом посылает старшего сына Петра. Ананий целый год живет дома как гость.

Жаль, что ныне очередь Анания идти в люди. Вместо него будет пасти Петр. Кто знает, станет ли он дружить с ней?

Отчим строит Агате дом. Василинка заметила, что мама не очень обрадовалась, когда Василий взялся за такую работу, потому что Агата живет в большой нужде, платить ей нечем. Но спорить не стала: Василий никогда не зарился на большие деньги, жалел людей.

— Золотые руки у человека, — говорили о нем в деревне.

Василинка в душе соглашалась с этими словами. Она однажды видела, как отчим подошел к груде бревен, стукнул обухом по сосновому комлю — гул пошел окрест.

— Слышишь, мать? — И еще сильнее ударил по бревну. Отголоски полетели еще дальше. — Пока от моего топора гудят бревна — вырастут новые хаты. Есть еще сила…

Вот и сейчас договорился с Агатой, что за постройку дома она отдаст телушку. Глядишь, через год будет у них корова. Без коровы какое житье? Ни капли молока в доме. А скоро семья прибавится, ребенок в доме появится, что тогда делать?

За высоким забором

Жить за высоким забором доведется весь год. Целый год! Сегодня за ней приедет Лаврен, молодой хозяин из Халимоновой хаты. Только бы не заплакать, не показать, что боишься, не разволновать маму…

По рыхлому белому снегу след в след за высоким мужчиной в добротном овчинном кожухе ступает Василинка. Ее старенькую свитку распахивает, рвет сердитый ветер.

Звякает настылая железная скоба. Хозяин отворяет тяжелые дубовые ворота, за ним спешит Василинка.

Грохочет калитка…

В доме тускло горит коптилка. За столом — вся Халимонова семья. Василинка готова сквозь землю провалиться: острые, как шило, глаза старого Халимона пронзают навылет.

— И привел ты, Лаврен, работницу, не на что глянуть, — заметил старый Халимон.

— Снимай лапсердак, садись с нами обедать, — велел Лаврен, скривив в ухмылке губы.

Василинка послушно села.

— Что волочишь ноги как неживая, — упрекнула старая Халимониха.

— Бери ложку и хлебай суп, — пододвинув поближе миску, добавил молодой хозяин. — А мы посмотрим на тебя. Кто хорошо ест, тот и работать хорошо будет, — и Лаврен громко, раскатисто захохотал.

Несколько пар глаз уставились на Василинку. Рука девочки с трудом держала ложку. Комок застрял в горле, она не могла проглотить варево. Лучше сквозь землю провалиться, чем хлебать суп! Только один человек за столом, низко склонив голову, сидел молча: это был парень лет семнадцати в посконной рубахе и в лаптях. «Должно быть, тоже батрак», — мелькнуло в голове Василинки.

Хлебнув горячей еды, она обожгла язык и губы.

— Ветер есть под носом, почему не подула! — с насмешкой произнес Халимон и стукнул ложкой по краю глиняной миски. Это означало, что обед кончился.

Один за другим все поднялись. Василинка вскочила, быстро побросала ложки в опустевшую миску, выбежала в сени, зачерпнула ковшом воды из ведра, чтобы помыть посуду. Она вспомнила мамино наставление: «Не жди, пока тебе приказывать станут, сама ищи себе дело».

— Уж не холодной ли водой ты собираешься посуду мыть? — остановил ее старый хозяин.

— Но у нас дома… — начала Василинка и осеклась.

— У вас дома! — издевательски протянул старик и закашлялся от смеха.

С ложками в руках Василинка молча стояла посреди хаты. Немного отдышавшись, Халимон добавил:

— В чужой монастырь со своим уставом не лезь. У нас здесь не город; у нас свои порядки. Горячая вода в печи…

Поздно вечером, ложась спать на полу, Василинка с щемящей тоской вспоминала школу, в которой училась, подружек, оставшихся в городе. Как они там, Катя и Тася? Из учителей Василинка больше всех вспоминала Никиту Максимовича.

Здесь только трехлетняя школа. Василинка однажды, когда была еще дома, побежала в школу, хотела сама услышать, что для нее нет места. Не побоялась, зашла в большую комнату, где учитель учил все три группы вместе.

— Чего тебе, девочка? — с удивлением посмотрел на нее учитель, немолодой, болезненного вида человек. — Что-то я тебя никогда прежде не видел. Ты чья?

— Я в городе училась, — прошептала Василинка. — Окончила четыре класса. А можно ли учиться дальше?

Она не знала, пустит ли ее мать в школу: надо же служить. Но в сердце жила надежда. Учитель погладил ее по голове и ласково заглянул в глаза:

— Погоди, девочка. Должны открыться школы, в которых будут учиться старшие дети, такие, как ты. Надейся!

Лежа на твердой постели, Василинка снова и снова повторяла в мыслях эти слова. Она будет учиться, потому что Советская власть думает и заботится о таких, как она. Да и отчим прочитал ей вслух в газете «Беларуская вёска», которую он один на всю округу выписывал, что во многих деревнях открываются новые школы. Только было это где-то там, в мире, далеко от этих мест. Отчим тогда сказал: «Не все сразу, придет время, и у нас будет семилетка».

Сильно тосковала Василинка по книжкам. Но где их взять? Да и служить нужно.

Дни тянулись медленно. Длинные дни, бесконечные вечера, когда не дадут присесть ни на минутку, и короткие, как миг, ночи. Не успеешь смежить ресницы — и уже тормошат тебя: вставай, барыня, вставай, ленивица.

Никак ей не удавалось проснуться вместе с хозяйкой и ее невесткой, которые подымались со вторыми, а порой и с первыми петухами. Никогда не слышала голосистых певцов Василинка. За это ее звали не иначе как соней и ленивицей.

«Чего им не спится, чего не лежится? — думала Василинка. — Какая забота подымает этих баб так рано?» А те друг перед дружкой старались, день и ночь пряли кудель. Рокотали и рокотали коловороты.

Усадили и Василинку за прялку. Внесли в хату старый коловорот, наладили, смазали колесо гусиным жиром, привязали пучок очесок и велели: пряди! Но у Василинки ничего не выходило. Костра впивалась в пальцы и глубоко, до крови, ранила. Нитка то была толстая, как шпагат, то делалась тоньше волоска и тут же рвалась.

— А ты поплюй, поплюй на пальцы, — советовала старуха. — Да не так надобно тянуть кудель! Вот неумека!

В воскресенье батрачку на короткое время отпустили домой. Но Василинка побежала к бабушке Анете. Может, она научит прясть?

Бабушка ахнула, глянув на руки Василинки. Вытащила из печи чугунок, налила теплой воды в глиняную миску и велела попарить руки, а потом смазала их жиром, завернула в тряпицу.

— Очень хочешь научиться прясть? — спросила бабушка.

— Не сказать чтобы очень, — призналась Василинка.

— И на что тебе та кудель? Скажи им, что носки вязать умеешь.

Василинка не была уверена, что сможет связать хорошие носки. Бабушка Анета долго объясняла и показывала Василинке, как вывязать пятку и запустить носок.

— Ты не робей, смелей берись! А если что не так — распустишь и снова свяжешь. Учись, работай, может, эта наука тебе и не пригодится, но за плечами не носить.

Бабушкин совет был весьма кстати. Сперва Василинка связала носочки маленькому Тихону — внуку Халимона. Посмотрел старик, пощупал и даже похвалил. С этого и пошло… То свяжи чулки старухе, то невестке, то Тэкле, замужней дочери Халимона, то носки старому и молодому хозяевам. Лишь для батрака Федора ничего вязать не приказывали. Он накручивал на ноги портянки, затягивал потуже лапти и каждый день ездил в лес рубить дрова. Под стрехами хлевов и клети росли штабеля березы. Не на год, не на два — на десяток лет запасали себе дров хозяева.

Чтобы работница не сидела без дела, старуха давно оставила кудель, принялась прясть шерсть. Напрядет шпулю с верхом, потом вторую, ссучит две нитки вместе — и вяжи, вяжи, Василинка, без передышки. А невестка захотела, чтобы из тонких льняных ниток она связала кружевные занавески на все четыре окна в чистой половине хаты. Вяжи, девка, ты же наш хлеб ешь!

Затеплят слабый огонек, усядутся за прялки возле стола на лавках и стараются друг перед дружкой. Мужики спят, лишь Федор обувает лапти, натягивает старый, весь в заплатках, кожушок, идет в сарай за сеном для лошадей. Одна работа тянет за собой другую. Надобно коров, овец накормить, воды из колодца наносить в бочку.

На рассвете хозяйки ставят свои прялки в угол, берутся готовить завтрак, делают запарку скотине. Василинке велят набрать картошки, помыть и сложить в большие чугуны. Хоть и говорила бабушка Анета, чтобы не наливала воду в чугуны на полу, Василинка, забыв в спешке добрый совет, наполнила их, а потом надрывается, подымая на шесток.

И все же работа у печки меньше утомляла, чем бесконечное вязание. У Василинки покраснели глаза: скупые хозяева, жалея керосин, наливали его в маленькую бутылочку и прикрывали ломтиком сырой картофелины. Посредине такой крышки прокручивали дырочку и протягивали тонюсенький фитилек. Веки тоже покраснели и опухли. К доктору сходить? Но кто ее отпустит? Да и больница далеко от деревни.

От вязания и другой домашней работы Василинку ни на час не освобождали. Не такие они люди, ее хозяева, чтобы задаром кормить.

Скорей бы весна! Погнать стадо на луг, чтобы не видеть злых хозяйских взглядов, не слушать обидных прозвищ. Вдохнуть в лесу полной грудью воздух. Там и глаза не будут болеть, а здесь, в этой зловонной хате, она ослепнет, если будет вязать спицами петлю за петлей. Хоть бы ненадолго выбежать за высокий забор!

Ночной гость

Поздно вечером кто-то постучал три раза в окно. Лаврен в одной рубахе выскочил во двор. Василинку удивило, что не ее послали отворить калитку. Федора с наступлением сумерек отправили в город отвезти дрова на продажу. В будний день… Любопытно, кто же там приехал? Может, какой-нибудь родственник?

Ни одна из женщин не поднялась с места, лишь остановили свои прялки. Тогда Лаврен приказал:

— Марш в другую хату! В другую половину!

Василинка подалась следом за бабами.

Старый Халимон, который лег спать еще с курами, немедля встал со скрипучей кровати, набросил на плечи кожух и вышел на кухню. Хозяйки за прялки не сели, быстро разделись и забрались под одеяло.

— Ложись и ты, пастушка, — велела старуха.

Василинка лежала на своем постоянном месте, неподалеку от голландки, на полу у дверей и долго не могла уснуть. За дверями громко разговаривали, вроде спорили, только о чем, разобрать было невозможно. Пожалуй, немного еще повертевшись, Василинка заснула бы, да помешал кот Злодей. Ему настоятельно понадобилось побывать в трехстенной пристройке. Злодей подошел к порогу, выгнул спину, блеснул глазами и бесшумно протиснулся в дверь. Сейчас сквозь щель падала узкая полоска света. Василинка прислушалась к незнакомому глухому простуженному голосу.

— А? Что? Не слышу, — отозвался старый хозяин. Василинка представила, как старый Халимон прижал ладонь к левому уху и наклонился к гостю. Когда еще Василинка жила в городе, она читала в одной сказке о том, как Иван-царевич, приложив ухо к земле, услышал, что за ним издалека мчится погоня. Отбросив армяк, она прижалась ухом к холодной половице.

— Вы тут сидите, как мыши под веником, — сквозь кашель выговаривал гость. — Не достучаться до вас. Не знаете, что делается на свете. Думаете, дадут вам большевики богатством обрастать? Отберут землицу в коммунию, заведут скотину в общий хлев. И баб ваших в коммунию, и все добро.

— Не бывать этому! — заскрипел зубами Лаврен. — Не отдадим своим горбом нажитое!

— Не отдадим, не отдадим! — передразнил незнакомец. — Как же — спросят тебя! Разве не видишь за озером, в панском имении коммунию? Спасаться надо с умом. Чтоб не застали вас врасплох, всех примечай, бери на заметку каждого, кто зарится на чужое.

— Да уж, да уж, — поддакнул старый Халимон.

Не обращая на него внимания, тот же глухой незнакомый голос точно диктовал Лаврену строгий приказ:

— Согласие между голодранцами — точно нож острый нам в спину. Пусть грызутся, ругаются друг с другом, пусть сами себя хватают за горло. Тогда и о своей коммунии позабудут.

Заливистый, острый кашель прервал разговор. Гость долго бухал словно в бочку, пока немного успокоился.

— Воды! — глухо произнес он.

— Может, чего-нибудь другого? — льстиво предложил Лаврен.

— Погоди, перво-наперво о деле поговорим, — остановил Лаврена незнакомец.

Отдышавшись и глотнув воды, он продолжал свои наставления.

— Не спускай глаз с подстрекателей. Если что, то их под ноготь. Смотри, не проворонь!

— Есть тут у нас бобыль, Василием зовут, — вставил Лаврен. — Сказывают, в царской армии по принуждению служил, а в Красной по собственной охоте, добровольцем. Вот он сельчан и мутит. Газетки читает. В активистах ходит, все новости из сельсовета приносит. Видно, недаром его уполномоченным какого-то товарищества взаимопомощи выдвинули…

— Займись им, — зло бросил гость.

Леденея от ужаса, Василинка затаила дыхание. О ком это они?

— Его голыми руками не возьмешь. Хитер Василий Ковальчук!

Услышав имя и фамилию отчима, Василинка едва не закричала, но успела зажать рот кулаком.

— А зачем голыми? То, что когда-то закапывали, в порядке?

— Недавно глядел, все целое.

— А ты говоришь, голыми руками…

— Оно понятно, только как же?

— Мокрая курица! «Как же, как же», — и незнакомец сплюнул.

— Пойдет он в лес, мало ли что там может с ним случиться. Может, деревом прибьет. Только гляди, чтоб шито-крыто и концы в воду.

— А может, лучше петуха красного пустить? — предложил Халимон.

— Смотри по обстоятельствах. А сейчас неси чего-нибудь погреться с дороги.

Лаврен пихнул двери из трехстенка во вторую хату, едва не зацепив ногой Василинку. Поднял крышку окованного железом ларя, покопался там и вышел на кухню, плотно прикрыв за собой двери.

Расстроенная Василинка долго ворочалась с боку на бок, пока не сморил ее сон. Не слышала, как обеих хозяек поднял Лаврен и выгнал в трехстенок, где недавно велся разговор. Гостю постлали на кровати, под невесткиным пологом. Молодой хозяин храпел на весь дом под окном на лавке, а Халимон никак не мог улечься на своей скрипучей кровати.

Проснулась Василинка от злых слов старой хозяйки:

— Вставай, соплячка городская, никак тебя не добудиться. Тебе только бы спать да спать, так и проспишь царство небесное.

Тревожное утро

И наступило необычное утро. За прялки не садились. Сразу затопили печь. Василинка, как и всегда, была на побегушках:

— Намой чугунок картошки…

— Беги под навес за дровами…

— Скоренько принеси из сарая овсяной мякины…

Батрачка бежала в сарай, в темноте нагребала руками мякину, тащила в хату и запаривала в ушате. Тем временем сыпались новые распоряжения:

— Неси в хлев пойло теленку. Да смотри, хорошенько напои его. Пусть пьет по пальцу, не жалей, не отвалится.

Василинка и вправду боялась, чтобы теленок не откусил палец. Не успела еще отворить дверь, как рыжий, с белым пятнышком на лбу, бычок вскочил на ноги и стал мордой тыкать под донышко деревянного ушата.

— Глупенький, — ласково, точно несмышленыша, уговаривала Василинка озорника и сунула палец ему в рот. Тот с силой схватил за палец и с жадностью принялся сосать теплое пойло. Напившись, бычок позволил погладить себя по спине, почесать за ухом. Но забавляться с теленком было некогда. Дома ждала уйма работы.

— Садись позавтракай, — распорядилась хозяйка, — а потом сходишь в Плиговки к Тэкле.

Василинка не поверила своим ушам. В Плиговки ее никогда не посылали. Она и дороги туда не знает. Говорили, что семь верст и все лесом. А из головы не выходил услышанный ночью разговор. Как вырваться домой, как предупредить отчима? Наверное, ее нарочно отсылают в Плиговки, да еще старуха, будто жалея, разрешает заночевать.

— А завтра вернешься вместе с Тэклей.

Что же делать? Как на беду, нет Федора в доме, не с кем посоветоваться.

И по воду к колодцу почему-то сегодня Василинку не посылают. Хотела было схватить ведра и без распоряжения побежать, только боязно, как бы не разгадали ее намерения. Василинке кажется, что за ней следят.

Завтракать одной велели. Очистила две картофелины, посыпала солью, а проглотить не может, не лезет в горло.

За окном медленно таяли сумерки, светлело. Старуха приказала:

— Собирайся скорей и отправляйся в дорогу. — Повозившись на краю печи под лучиной, нащупала большие заштопанные рукавицы и дала батрачке. У Василинки своих не было.

— Иди и иди лесом одной дорогой, пока на хутор не придешь. А там вдоль забора пойдешь, а в конце вправо свернешь и так до самых Плиговок… На краю деревни маленькая хатка с одним окошком на улицу и будет Тэклина. Если заплутаешь, у людей спросишь.

Взглянув на Василинку, старуха заметила растерянность в глазах у девочки и вновь слово в слово повторила свои объяснения. Потом вышла за калитку проводить Василинку и стояла там, пока девочка не скрылась в лесу.

Санный путь от Халимоновой хаты вел прямо в лес.

Не спеша шагала по полю Василинка, то и дело оглядываясь. Чудилось ей, будто кто-то идет следом. Скорей бы укрыться в лесу, там что-то придумает. По обе стороны дороги неподвижной стеной стоял усыпанный снегом лес. На раскидистых еловых лапках шапками нависли комья бело-голубого снега. Тишина. Не шелохнется ни одна ветка.

Ноги девочки точно приросли к земле.

«Пойти в Плиговки, не предупредив отчима?»

Неведомая прежде волна нежности и жалости впервые за все время, как живет у них Василий, захлестнула ее. Нужно пробиться на дорогу, по которой отчим ежедневно в лес ходит! Ступила несколько шагов по рыхлому снегу, остановилась, оглянулась назад и забеспокоилась. А что, если старая Халимониха за ней следит, пойдет по свежим следам и разгадает ее намерения?

Василинка отломала несколько еловых лапок, вернулась на дорогу и, отступая спиной в кусты, замела свои следы. Теперь не каждый догадается, что кто-то свернул сюда. Довольная своей хитростью, шла и шла вперед, проваливаясь в рыхлый снег где по колено, а где и по пояс. Надо обогнуть все поле, пока выбьешься на нужную дорогу.

Наконец вот она, едва приметная дорога. Не видно на ней ни конного, ни пешего. Где же искать отчима? И Василинка приняла новое решение: она пойдет поближе к колодцу и подождет, пока кто-нибудь из домашних придет по воду…

Долго на пригорке никто не показывался. Наверное, сельчане запаслись водой еще чуть свет. Немеют и стынут ноги. Снега в низинке насыпало больше, чем на пригорках. Широкая рукавица соскальзывает с маленькой ладони. Вторую Василинка потеряла, пробираясь сквозь кусты. Медленно тянется время. Василинка ждет, переступая с ноги на ногу. Наконец кто-то не спеша спускается к колодцу. Старая Халимониха! У Василинки оборвалось сердце. Стучит так, что, кажется, его удары услышит хозяйка. А Халимониха тем временем цепляет на гвоздь оцинкованное ведро (все сельчане носят воду в деревянных) и опускает журавль в колодец. Медленно тащит ведро вверх, наполняет второе, вскидывает на широкие, еще сильные плечи коромысло и подымается на пригорок. Страх понемногу отступает, только холод еще сильнее сжимает тело. Скоро она, Василинка, превратится в сосульку, вроде тех, что наросли на колодце.

Вновь вокруг все тихо. Никто не приходит. Надо ждать, ждать хоть до вечера, вот если бы не было так холодно.

Идти и не останавливаться!

Василинка топает ногами, дышит на застывшие руки и поглядывает по сторонам. Вот на тропинке показывается женская фигура. Минута, еще минута и Василинка едва не кричит от радости. К колодцу спускается ее милая, родная Тоня. А следом бежит Шарик, которого слепым щенком нашел однажды Митька. Потянув носом, Шарик бросается в кусты навстречу Василинке. Встревоженная Тоня стоит у колодца, не снимая с плеч коромысла.

— Это ты, Василинка? — Тоня подалась к сестре.

— Не подходи ко мне. Стой, где стоишь, и внимательно слушай, скомандовала Василинка.

Шарик терся у ног, вилял хвостом, раза два лизнул холодную руку, но девочка его не замечала.

— Тоня, быстро иди домой, и пускай сюда придет отчим! Только никому ничего, даже маме. Беги скорей, а то холодно ждать.

— Шарик, Шарик! — позвала Тоня, зачерпнула воды и подалась домой.

Прошло еще несколько минут долгого томительного ожидания, пока рысцой спустился к колодцу отчим, придерживая рукой на плече вместо коромысла топор. Не замедляя шагов, направился по следам Шарика прямо в кусты и тихо позвал Василинку.

— Я здесь, — отозвалась девочка. — Почему ты пришел без ведер? Тебя же могут заметить!

— Ничего. Я так, с топором, всегда хожу. Выкладывай, зачем позвала.

Выслушав Василинку, отчим задумчиво проговорил:

— Надо тебе идти в Плиговки, выполнить распоряжение хозяйки. Но как ты туда доберешься? Совсем посинела! Пробивайся вон по той дороге, — отчим показал рукой на едва заметную тропку, — и жди меня на краю леса.

Кажется, его нисколечко не взволновало Василинкино известие. Василинка едва переставляла непослушные ноги. Оборы, туго затянутые утром, резали, как ножом, ноги. Время от времени Василинка останавливалась, брала в руку ком снега и растирала голые коленки. Сначала они горели огнем, а потом вновь замерзали. Усталость валила с ног. Хотелось сесть на снег и больше не подыматься. Попробовала опуститься на корточки, но провалилась в сугроб. Подымалась и падала вновь. Где-то в снегу потерялась и вторая рукавица. Голыми руками Василинка разгребала снежные сугробы. Снег с елей и кустарников сыпался за ворот, сосульками застывал на выбившихся из-под платка волосах.

«Идти, идти, не останавливаться! Может, отчим пришел уже и ждет, только не подает голоса».

Шаг, еще шаг… Василинка считала до десяти. Потом останавливалась, чуток отдыхала и медленно, через силу шагала по целине, цепляясь за ветки.

Нестерпимо хотелось пить. Раскрытым ртом она ловила снег, сыпавшийся с ветвей. Скорей, скорей выбиться на дорогу, она должна быть совсем близко.

В тишину ворвался еле слышный конский топот и шорох саней по рыхлой снежной дороге. Кто бы это мог быть? Лишь один мужчина в их деревне носит буденовку с красной звездой. Но почему на лошади? У них же нет своей лошади!

Проехав немного вперед, сани остановились. Отчим спрыгнул и побежал ей навстречу.

— Скорей садись, укройся дерюжкой. Поехали…

Василинку так и подмывает узнать о лошади. Откуда она взялась?

— Не узнаешь? Это ж кобылка Николая.

Дядя Николай, отец Анания и Петра, неоднажды выручал из беды их семью. Картошку окучить — шли к Николаю. За дровами съездить — вновь к нему. Осенью сушили зерно и молотили на его току. Участливый и добрый человек, только всю жизнь из бедности никак не выбьется. Мама Василинки в благодарность шила то платьица маленьким девочкам, то рубашку кому из парней, а то и самому Николаю.

— Слезь с саней до пробежись за лошадью, согреешься, — прерывает отчим Василинкины мысли.

Бежит Василинка, бежит и отчим рядом с ней, а потом снова едут на санях. И так повторялось несколько раз, пока не подъехали к хутору, за которым поворот на Плиговки.

— Видишь, в лощине деревня? Теперь иди. Не волнуйся, все будет хорошо! — на прощание говорит отчим, улыбается и машет рукой. — А я поверну к сельсовету.

Должно быть, отчим хочет посоветоваться с председателем сельсовета. С кем же еще, как не с ним? Тревога за отчима, недавно еще такого нелюбимого, охватила Василинку. Смелость и уверенность отчима постепенно успокаивают Василинку. Страх уже не так сжимает грудь.

Идет она и все время думает о том, что будет делать отчим. Вспоминает его слова: «Голыми руками гостя Халимона не возьмешь! Такие птицы без оружия не летают». Недаром, наверное, ее в Плиговки послали за Тэклей. Должно быть, Халимону очень нужно, чтобы дочка встретилась с тем гостем.

Но Василинка не могла предвидеть, что ее хозяева перехитрят их с отчимом. Наступившей ночью незнакомец, дождавшись, пока погаснут все огоньки в хатах, вышел на темную улицу и растаял в темноте…

Никто в деревне, кроме Василинки и Василия, не знал о ночном госте. Как же переживали они оба и жалели, что упустили его. Кто он и откуда? Недавно кто-то пытался поджечь постройки в коммуне, что за озером. Бросились ловить, да убежал тот злодей в лес.

— Не иначе как кто-то из банды Станкевича обосновался в наших лесах, раздумчиво говорил Василий. Василинка с ним соглашалась. Она знала от бабушки Анеты, что при белополяках бандиты лютовали, загубили немало людей. Потом не стало их слышно — должно быть, удрали. А сейчас снова…

Василий и сегодня отправился в местечко. Возвратился удрученный милиция разрывалась на части: то в одной деревне, то в другой ни с того ни с сего загорались дома, а недавно в лесной чащобе охотники напали на целый склад оружия. Смазанные маслом, завернутые в тряпицы и клеенку винтовки лежали в яме под выворотнем, прикрытые свежими еловыми лапками. Вероятно, те самые, о которых говорил незнакомец.

Скоро прилетят скворцы

Дни становились длиннее. Скоро прилетят из теплых краев скворцы. Но лица у сельчан хмурые: в хлевах ревели голодные коровы, блеяли овцы. Из каждого двора по очереди резали на соломорезке Халимона кули соломы. Потом запаривали сечку кипятком, смешивали с мякиной и понемножку давали скотине. В бедняцких хатах давно не пекли хлеба, обходились коржами и картошкой. Лаврен глумливо ухмылялся:

— Хлеб всему голова! Придет весна — на коленях будете просить горсточку зерна.

И он не ошибся. Один за другим шли с торбами сельчане, просили Лаврена одолжить или дать в отработку в страду зерна. Не приходил один Василий.

— Ишь, какой гонорливый, — подтрунивал Лаврен. — Ну что ж, поживем, увидим. Голод не тетка. Прижмет так, что про гонор забудешь, а я напомню, как собирал хлеб по двором для голодающих, когда была засуха на Поволжье.

Семья Василия страдала от нужды, но он ни за что не соглашался идти к Халимону, чтобы взять в долг зерно. Батрачила Василинка, вслед за ней пошел в люди Митька.

— Не могу я, мать, снимать шапку перед кровопийцей. Не могу смотреть, как на людской беде кулак наживается. Ты же знаешь, что в страду все, кто взял у него в долг, и зерно сожнут, и сено скосят, и в гумно при хорошей погоде свезут. Сперва к этому скряге на отработку придут и лишь потом за свои полоски возьмутся.

На минутку забежав домой, Василинка слышала этот разговор. Видела, мама показала, — что всего две горстки муки осталось на затирку. Василий молча подошел к верстаку и взялся за фуганок. Две гладко оструганные, ослепительно белые рамы стояли готовые у стены. Осталось еще сделать четыре и получить от хозяина условленную плату, тогда можно кое-как и дотянуть до нового урожая. Сощурив глаза, Василий зорко оглядывал оструганные планки со всех сторон. А мама лишь качала головой, удивляясь непрактичности мужа.

— И чего ты так вылизываешь эти рамы? — не вытерпела она. — Можно же побыстрей сделать. А еще твой комитет взаимопомощи: как назначили председателем, совсем житья не стало. Все время чужими делами занят: то лесу на хату одинокой вдове добиваешься, то ситца просишь для бедноты. А о своей семье и не заботишься.

— Хватит, мать, хватит, — остановил ее Василий.

Василинка не соглашалась с мамой. Она помнила, как благодарны были крестьяне Василию, когда каждая бедняцкая семья получила по лоскуту ситца. Давно не видели материи фабричного изготовления, совсем отвыкли.

Лаврен чуть не лопнул от злости. Нынче, весною, когда обращались к нему, допытывался:

— Будешь теперь Василия слушать? Это ж он обобрал вас по осени.

И лишь настроив как следует беднягу, замученного бесхлебицей, неторопливо брал связку ключей и шел к клети.

— За это будешь день косить или жена день рожь жать, — говорил он, высыпая в подставленный мешок неполное ведро зерна. И открывал тетрадь, где значилось, кто сколько взял в долг. Подсчитывал с удовлетворением: хватит на все полевые работы. Так лучше, чем держать несколько батраков.

В такие минуты Василинка еще сильнее ненавидела своих хозяев.

Болью отдавалось в сердце издевательское унижение и ее и Федора. Иначе как крапивником, ублюдком парня не называли.

— Эй ты, крапивник, чего стоишь, как ворона? Веди лошадей на пастбище!

Федор молча выходил из хаты. Он не обращал внимания на прозвища и насмешки, но, услышав слово «крапивник», так сверкнул глазами, что старая Халимониха невольно подалась назад.

Смысла этого слова Василинка не понимала, хотя догадывалась, что за ним кроется что-то оскорбительное.

— Мама, а почему Федора так дразнят? — спросила она однажды.

Мама смутилась, не зная, что ответить.

— Ты же слышала, доченька, что детей аисты в калитку приносят, а Федора под забором в крапиву положили.

Василинка поняла, что мама не хочет ей говорить правды. В тот же день, идя по воду, она столкнулась с бабушкой Анетой. Вот у кого надо спросить!

— Да как тебе сказать? — смутилась и бабушка. — Мать Федора круглой сиротой осталась, у чужих людей служила. Встретился парень пригожий, кудрявый, и приняла она медный пятак за золотую монету…

Немного помолчав, бабушка продолжала:

— Доверилась она ему, и случилось то, что с Анной Николаевой. Вот и все. А теперь недобрые, злые люди смеются над Федором, вспоминают беду его матери.

Что случилось с Николаевой Анной, Василинка знала. Разговоров тогда хватило на все лето, пока та не ушла из отцовского дома и не нанялась к нэпману в уездный город километров за двадцать от деревни…

Заботы дяди Николая

Тоня один раз видела ее, когда ходила в город. Служит Анна у торговца баранками. По нескольку раз на день месит крутое тесто в огромной деже, делает баранки и бросает в крутой кипяток. Потом, положив на широкую лопату, ставит в печь на горячий под. Сперва баранки подрастают, а потом покрываются золотистой хрустящей корочкой. Когда немного остынут, Анна складывает их в большую плетеную корзину и несет продавать. Торгует на улице: хозяин еще не нажил лавки. А тем временем на базарной площади нэпманы одну за другой открывают свои лавки. Чего только в них нету! Белая мука. Буханки ситного хлеба с блестящей корочкой. Селедка, которую, может, лет десять люди в глаза не видели. Ситец и в цветочки и в кружочки навалом лежит на прилавках. Покупай, не хочу. Только нет денег, нелегко они идут бедноте в руки.

У Тони даже слюнки потекли, когда мимо нее прошла торговка с полной корзиной душистых баранок. Только вот беда: ни копеечки нет в кармане. Продав десяток яиц, купила соль и керосин. Тоня бросила взгляд на торговку отчего она такая бледная, грустная, худая? Погодите, да это же Анна! Такая была красавица! У дяди Николая все дети красивые.

— Тонечка! — воскликнула Анна. — Постой минутку, пока распродам товар, а то хозяин будет ругаться.

Очень боялась Анна своего нэпмана. Ведь если прогонит — куда она денется? Поговорить толком не удалось: распродав баранки, Анна побежала месить тесто для новой выпечки. Хмурый хозяин уже затопил печь. Только и успела сунуть Тоне пачку махорки для своего отца да несколько конфет-подушечек для малышей. И еще, боязливо оглянувшись, — две мягкие теплые баранки.

Обо всем этом, о встрече с Анной Тоня рассказала дяде Николаю. Опустив голову, он внимательно слушал Тоню, а потом заметил:

— Из дому ушла, с глаз долой, а на сердце тяжело. Спасибо тебе, Тонечка, за доброе слово и за то, что гостинец от Анны принесла. Хорошая ты девушка. И Василинка ваша такая добрая!

Василинка любит дядю Николая и всю его большую шумную семью. Иван, Василий и Егор в Красной Армии служат. Петрок, Анашка и Алешка живут в людях, маленькие девочки при матери растут.

Жена у дяди Николая очень слабая. Больше болеет, чем бывает здоровой. Никогда платка с головы не снимает: говорит, что голова болит.

Хата у них с одним окошком на улицу и двумя во двор, спит все семейство на нарах-полатях, вповалку. Соседи удивляются, как в этой тесной хате да в такой большой нужде сыны как дубы выросли, вслед за ними младшие, тоже сильные и красивые, подымаются, а Петрок вон какой способный к наукам, только свободная минутка — сейчас же берется за книжку.

И самого дядю Николая природа одарила здоровьем и красотой. А еще добротой и дружелюбием.

Возьмет косу на плечо, в одной руке косовище держит, в другой лукошко несет. На луг далеко идти, и, чтобы время понапрасну не терять, дядя Николай не протоптанной дорогой идет, а тропинкой. Издали гриб приметит — в лукошко положит, не пройдет мимо.

Но самое любимое увлечение дяди Николая — рыбная ловля. Он один во всей деревне имеет челн: выдолбил его из толстого бревна, по обеим сторонам прикрепил доски, которые, будто крылья, держат рыбацкий челн на воде.

Наработается дядя Николай за день, а вечером отправляется на озеро. Сядет в свой челн, оттолкнется веслом от берега и всю ночь ловит рыбу. Бывает, что повезет: не только мелочи пузатой, а больших, толстых линей наловит. Утром прибежит домой, рыбу покрупнее, переложенную аиром и крапивой в корзине, отнесет в местечко, сбудет дачникам по дешевой цене, потому что не один он рыбачит, ловят и в других озерах рыбаки и тоже продают в местечке.

Домой несет дядя Николай иногда немного соли, иногда кусочек мыла или бутылку керосина.

— Ишь ты какой! — не то завидуют, не то жалеют женщины. — Все в дом тянет.

Хоть и работящий дядя Николай, а никак не может выбиться из нужды. Но никогда не выпустит из дома человека, не угостив. Непременно за стол пригласит и при этом скажет:

— Чем богаты…

Какое удовольствие для Василинки проплыть на челне по озеру, которое тянется длинной полосой, будто широкая река. У озера — топкое болото. Идешь по трясине, а она колышется. Зазеваешься — и прорвется под ногами, поглотит тебя бездонье. Но подростки, а с ними и Василинка наловчились бегать по трясине, чтобы не подпустить стадо к опасным местам. Лошади поумнее, те на заливные луга не пойдут, а коровы черт знает куда полезут, по самое брюхо в воду забираются, ищут, где больше травы.

Отогнав коров от озера, Ананий ведет к тому месту, где причален отцовский челн. Пастухи с недоверием садятся в него. Ананий берет в руки весло и гребет, расплескивая тусклую воду.

Озеро называют бездонным, никто в нем никогда не купается. Василинка и плавать не умеет. Но разве подростки думают об опасности?..

Пригнав вечером стадо, Василинка собирается в ночное. Зашла за Петром, но тот еще не успел поужинать.

Тусклый свет коптилки еле освещал лица. За большим столом сидели дети и взрослые. Деревянными ложками черпали горячую еду из глиняной миски, старательно дули на нее.

— Садись, садись с нами ужинать, — пригласил Василинку дядя Николай.

Как же отказаться и не попробовать необыкновенного супа из первых грибков, мелкой рыбешки и молоденьких картофелин? Хлеба на столе нет, здесь давно его не видели. Испекут утром лепешку, а к вечеру от нее уже ничего не осталось.

Петр подвинулся на лавке, приглашая садиться.

— Гриб и рыба — хоть не мясо, однако вкусная закраса! — смеется Петр. Он так интересно говорит — стишками…

И Василинка берет ложку. Горячая еда обжигает рот, маленькие плотички-уклейки разомлели в чугуне и смешались с грибами и картошкой. Ах, какое объеденье!

Василинка теперь днем — на пастбе, а ночью — в ночном.

Василинка считала счастливыми всех, кто живет дома, вместе с родителями. Взять хотя бы Ликуту. Правда, отца у нее нет, но она живет с матерью. Нина пасет скотину, вместе с Василинкой целыми днями шлепает в лаптях по трясине, но она дома и не знает хозяйских оскорблений. Ликута иногда ходит на комсомольские собрания в местечко. А ее, Василинку, ни за что хозяева туда не отпустят. Федор вступил в комсомол без их ведома и разрешения, так сколько было ругани и попреков! Но парень не сдавался, стоял на своем. Василинке по душе такая смелость. И она, как немного подрастет, пойдет по его следам.

А сейчас о комсомоле и подумать нельзя. Шесть пудов ржи к рождеству принесет она в дом. Шесть пудов ржи… Если не будет слушаться хозяев выгонят со службы. А семье так необходима ее, Василинкина, помощь.

Из-за комсомольцев Федор поругался с Халимонихой.

— Некогда шляться на всякие собрания! — кричала старуха. — Рожь поспевает, скоро страда. И без тебя там хватает крапивников.

На этот раз Федор не стерпел обиды. В тот же день ушел из дома Халимона.

По всей деревне из рук в руки переходила газетка со стишком, под которым стояла подпись: «Петрок Концевой».

Живет у нас в деревне, чтоб дух ему вон,

Кулак-богатей Гайдай Халимон.

Одолжит соседу полфунта овса,

А осенью возьмет за него двух поросят.

Давайте ж, соседи, с принужденьем кончать,

Пора уж жадные руки Гайдаю прижать.

Халимон с Лавреном взбесились от злости.

А парни и девчата побойчее, вроде Ликуты, почти каждую субботу по вечерам ходили за шесть километров в местечко на комсомольские собрания. Потом рассказывали, что там говорилось, какие интересные книжки читали. Вот послушать бы! А еще ребята говорили, что есть союз тружеников земли и леса, он защищает батраков. Скоро таких кровопийц, как Халимон, заставят платить по договору, определят, сколько часов батрак должен работать и какие дни отдыхать.

Скорей бы дождаться того времени! Тогда ни она, ни младший братик Митька не будут от темна до темна бегать за стадом, вечером еще вести лошадей в ночное…

Василинка со слезами вспоминала, как маленького, худенького Митьку снаряжали служить далеко от дома, в чужую деревню. По его побелевшему лицу катились крупные, как горошины, слезы. Губы посинели оттого, что он их сжимал, чтобы не заплакать. Мама едва сдерживала слезы. Тоня ласково гладила брата по головке, одна Василинка стояла будто окаменев, потому что вдоволь изведала батрацкой доли. Но все-таки она служит здесь, в своей деревне, а он, совсем кроха, очутится среди чужих людей.

— Будь, сынок, послушным, старайся, — чуть слышно проговорила мать, обнимая его на прощанье.

Но Митька резко повернулся, молча вышел из дома, вспрыгнул на воз. Хозяин натянул вожжи, крикнул: «Но!» Телега быстро покатилась, повезла Митьку.

Василинка завидовала Федору, вырвавшемуся на свободу, и грустила без него. Халимонова хата стала еще более мрачной, не было с кем перекинуться словечком. Федор, бывало, увидит, что она идет по воду — возьмет у нее из рук коромысло, вскинет на плечи и принесет воды.

Халимониха не скрывала своего недовольства:

— Чего хватаешься за ведра? Она и сама справится. Тебе что, своей работы нет?

Искры подымаются в небо

Василинка подводит к забору кобылу Машку, взбирается на верхнюю жердь и залазит на гладкую спину лошади. Раньше, когда гостили у тети Агафьи, так хотелось скакать далеко-далеко на коне… Теперь каждый день, утром и вечером, Василинка ездит на коне, где трусцой, а где и галопом. Младшие дети завидуют ей. Известное дело, дети. Откуда им знать, что Василинка не испытывает никакого удовольствия от езды, что для нее это нелегкая, утомительная работа. (После ухода Федора от Халимона обязанность водить коней в ночное возложили на Василинку.)

Сидя верхом, девочка крепко держит на поводу молодого сильного Цыгана, который норовит вырваться из рук. Следом за парой лошадей плетется жеребенок. Машка — очень чуткая и заботливая мать. Едва ее малыш свернет в сторону с дороги — тут же бросается за ним следом… Тогда лучше спрыгивай на землю — все равно не усидишь на спине лошади.

Пока доберется до ночного, лошади так издергают и вымотают ее, что, упав на землю, Василинка тут же засыпает.

Рядом с ней ложится Ликута. Ее отца белополяки убили. С той поры Ликута ходит за плугом, всякую работу по дому делает и по людям зарабатывает на хлеб. То у Халимона за взятое в долг зерно отрабатывает на жатве, то навоз разбрасывает на его земле, а то еще куда подается.

Ликута очень любит петь. Пойдет в лес за грибами или за ягодами да как запоет — кажется, роща оживает, эхо разносится далеко-далеко…

И на жатве ее пение веселит женщин. Разогнут спины, послушают и еще усерднее жнут.

А Ликута то ли острым серпом шаркает, то ли снопы вяжет, ни на минуту не умолкает:

Перепелка, сизая головка,

Не летай по полю,

Не хватай колосья,

Перепелка…

Другая подружка, Нина, совсем не служит, живет в своей семье. Каждый день, как пригонит стадо на обед, ей разрешают чуток поспать. А Василинку кто пожалеет? Работы у Халимонов хоть завались. Не успеет оборы развязать, лапти с ног сбросить, как приказы сыплются один за другим. Мальчик, будто телепень, тяжелый, а девочка, которая весной родилась, плакса, каких свет не видел. Хоть к потолку подбрасывай колыбель, а она все не засыпает.

Пока воды наносишь из колодца полную бочку — плечи и руки отрываются, а потом надо выскоблить голиком с песочком пол, лавки и столы в обеих хатах по субботним дням — так незаметно и пролетит полдня, а там уже время гнать стадо на пастбище. Хуже всего, что Василинке не дают с собой ни кусочка хлеба. А так в лесу есть хочется, чуть в обморок не падаешь. Кажется, дали бы буханку хлеба, съела бы в один присест и крошки не оставила.

После жатвы немного полегчает. В каждой бедняцкой хате еще до молотьбы на току обобьют несколько снопов ржи, высушат в печи, в жерновах смелют и варят кулеш. А когда свезут с поля снопы, по жнивью пасут стадо. Мальчики отлучатся на минутку и вырвут два-три кустика картошки. Конечно, брать чужое нехорошо, но испечь картошку в костре не преступление. Пастушки соберутся вокруг костра, прутиками шевелят головешки, а в горячей золе печется картошка. С нетерпением все ждут, когда она будет готова, а потом перебрасывают картофелину с одной руки в другую, чтобы быстрей остывала, и понемногу чистят кожуру. Смотри в оба, а то обожжешь ладони, когда рассыплется ароматная картофелина…

Незаметно день становится короче, раньше смеркается. Осень на пороге. Теперь можно подольше поспать в ночном, а то и послушать интересную историю. В ночном непременно разводят костер. Взрослые мужики усядутся вокруг него и курят цигарки из самосада. Ребята подбрасывают в огонь собранные в лесу ветки и хворост, любуются, как высоко в безветренный вечер искры летят в небо. Сначала здесь обсуждаются ежедневные житейские дела: говорят о товариществе взаимной помощи, о совместной обработке земли, о государственной помощи беднейшим крестьянам инвентарем и семенами, а потом припомнят, кто сколько коп ржи или пшеницы сжал, кто больше всех боровиков насобирал. Поговорят и о том, кто за кем ухаживает, кто на ком надумал жениться…

Василинка внимательно слушает нехитрые деревенские новости, а сама думает: вот если б Семен, у которого она в прошлом году служила, что-нибудь интересное рассказал. Он знает множество историй. И про Бездонное озеро тоже.

Спутанные кони еще не разбрелись далеко от костра, было хорошо слышно, как шелестит трава под их крепкими зубами. Постепенно все вокруг затихает, и Семен вступает в разговор.

— Жил-был в давние времена в наших местах богатый помещик. Белокаменный дворец его на том берегу озера возвышался. Крутого нрава был тот пан, за всякую мелочь приказывал бить плетьми. И очень охоч был до молодых девушек, ни одной не пропускал. Каждую молодую в свадебную ночь по его приказу насильно в панский дворец затаскивали. Лишь красавица Настя, когда пришли за ней панские слуги, сказала, что лучше в озере утопиться. Донесли об этом пану, но тот своего приказа не отменил. Настю за свадебным столом гайдуки панские схватили и приволокли в имение…

Где-то совсем близко проскакал стреноженный конь, и вновь все стихло.

Семен свернул новую цигарку, пошевелил палкой в костре, выкатил уголек и, наклонившись к нему, прикурил.

— А что дальше? — спросила Ликута.

— Что дальше — слушайте. Настя в белом платье застыла в панских покоях, словно окаменела. Коса расплелась, глаза огнем горят. Пан остолбенел: никогда еще не видел такой красавицы.

— Не подходи! — крикнула девушка. — Убью, как собаку!

Пан только и успел два шага ступить, как Настя изо всей силы ударила его ножом в грудь. Бросилась к дверям — заперты. Выпрыгнула в окно и — к воротам.

— Дяденька, родненький, выпусти на волю, — став на колени, молила Настя охранника. — Пожалей меня.

— Замучают меня, дочка, на конюшне…

А во дворце поднялся шум, суета, на крыльцо выбежали люди. Старый охранник поднял засов и выпустил Настю. Та полетела напрямик к озеру. Следом бежала панская стража, лаяли собаки.

— Лови ее, лови, вон она!..

Погоня приближалась с каждой минутой. И Настя с разбега бросилась в озеро. Только круги по воде пошли…

Семен рассказывал с такими подробностями, словно он все видел своими глазами.

— А еще сказывают, — продолжал Семен, — что Настя попала к русалкам, которые ночью выходят из озера и водят хороводы. Русалки окружили девушку и вместе с ней исчезли под водой. Говорят, что русалка-волшебница махнула рукой — и в мгновение озеро стало бездонным, а подступы к нему — зыбучими, болотистыми. С той поры в нем никто не купается.

Словно в полудреме, тлели головешки. Из глубокой задумчивости вывела всех звонкая, бодрая песня. Пели на том берегу, за озером, возле бывшего панского имения.

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов

И как один умрем

В борьбе за это.

Пели коммунары.

Тучи сгущаются

Стадо неторопливо щиплет на болоте сочную зеленую осоку. Прильнув плечом к низкорослой сосенке, Василинка перебирает в памяти, что рассказывали взрослые в ночном. Правду говорил Василий: только вместе, только сообща можно одолеть нужду. Вот и на весеннем севе комитет помог бедноте, яровой клин засеяли весь, ни одна полоска не пустовала. Государство дало людям семена, чтобы не кланялись кулакам-богатеям. Это пришлось не по нраву Халимону с Лавреном.

— Чего вы слушаете его! — шипел Халимон. — Справным хозяином он никогда не был и не станет. Родился бобылем, таким и останется. То, что веками жило, не изменишь. Разбежится его товарищество, вот увидите!

Как ни хотелось Халимону с Лавреном полностью властвовать в деревне, новое все сильнее и сильнее пробивалось к жизни, овладевало мыслями сельчан.

Однажды Василий поздно задержался в сельсовете. Шел лесом, не чуя беды. И вдруг почти у самого поля кто-то ударил его колом по голове, перебил руку. Долго лежал Василий без сознания, пока не нашли его люди. Положили на подводу и привезли в деревню. А преступника так и не нашли. Около недели прожил милиционер в Березовой Роще, но так ничего и не узнал. Никто ничего не видел… Василинка очень жалела отчима, а помочь ничем не могла — она же батрачит.

Все лето отчим не мог взять в руки топор. Хорошо, что дядя Николай с сыновьями выручали на сенокосе. Мама с Тоней вязанками таскали из болота скошенную траву. Бабушка Анета лечила отчима травами, делала припарки из настоенного зелья, компрессы. Кажется, пошло на поправку.

Василий уже не считался чужаком, в их хате чаще стала бывать молодежь. Некоторые поговаривали, что привлекает их всех красавица Тоня. Может, оно и так? Но парни внимательно слушали и Василия. Волновала коммуна, что была за озером: государство дало коммунарам машины, работали там люди дружно и споро. И Василий повторял, что только в коммуне выход из бедноты и кабалы.

Порой такие разговоры кончались песнями. Пели про вербу и криниченьку, про казачку Галю. Наконец Василий заводил свою любимую:

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем…

Встречи молодежи пришлись не по вкусу хозяевам мрачной Халимоновой хаты. В присутствии Василинки, а может, специально для того, чтобы пересказала отчиму, заводили разговор:

— Ишь, чего захотели: «…кто был ничем, тот станет всем», — хихикал Лаврен. — Голь перекатная ничем и останется.

— Правда твоя, сынок, — поддакивала Халимониха.

— На чужое добро зенки пялят, — изо всех сил грохал Лаврен кулаком по столу. — Пусть попробуют своим горбом нажить богатство!

— Уймись ты, Лавренка, — ласково просила жена. — Не только же своим горбом ты наживал.

— Молчи, дура! Не твое дело! — багровел от злости Лаврен. Он надолго запирался в кладовке с отцом, неизвестно о чем говорил, потом исчезал из дому на несколько дней. Где бывал, куда ездил, жене не рассказывал. Та сохла от подозрений и без конца ревела. Да еще старуха подзуживала, что завел, видать, на стороне зазнобу.

В одну длинную без конца и края ночь, когда Лаврена не было дома, жена заметила, как вдруг блеснуло и засветилось в хате окно. Набросила на плечи кожух, выскочила во двор и увидела, как над лесом пламенеет зарево. В деревне поднялся шум, крик, люди метались по улице, кто с ведром, кто с лопатой, а впереди всех с топором на плече бежал Василий. Пожар бушевал в бывшем панском имении — усадьбе коммунаров. Молодая хозяйка растолкала Василинку и велела бежать за всеми, посмотреть, что там делается.

Став друг возле друга, от пылающей усадьбы до колодца, люди по цепочке передавали из рук в руки ведра с водой. К ним присоединились и те, что прибежали из деревни. Василинка тоже, не чувствуя усталости, хватала тяжелые ведра и передавала их дальше.

А тем временем прожорливое пламя поглощало одно строение за другим. Во дворце провалилась крыша, посыпался потолок и стропила. Горели хлева и амбары, ревели коровы, ржали кони. Красные языки пламени подымались вверх, лизали каменные стены.

Голосили бабы, плакали и кричали перепуганные дети.

Как и от чего вспыхнули сразу все строения? Никто не знал. Несмотря на усилия людей, усадьба коммунаров догорала, как свечка. В отблеске пожара на отшибе чернела уцелевшая баня, сюда собирались женщины с детьми.

Опечаленные свалившейся на коммунаров бедой, возвращались сельчане домой. Где же теперь найдут приют погорельцы?

А в хате Халимона не горевали. Не сбросив свитки, молодой хозяин стоял у окна. Халимон бормотал, не скрывая радости:

— Я давно говорил дуракам, что лучше жить не скопом, а в одиночку, на хуторе. Тогда бы сгорела одна усадьба. А тут столько семей осталось без крыши над головой.

В тот же день словно нарочно Лаврен выкатил новехонькую красную, как жар, молотилку, купленную этой осенью, собрал своих должников и начал молотьбу. Сельчане с любопытством поглядывали, как на гумне у Халимона пара лошадей ходила по кругу и приводила в движение молотилку.

— Хватит всю осень по ночам цепами молотить, — приговаривал Лаврен. Слыхали ль вы, мама, — обращался он к старухе, — о такой стране — Америке? Там у зажиточного крестьянина машины и пашут, и сеют, и жнут, и молотят.

— Ну что ж, сыночек, пусть и у нас будет, как у всех умных людей! — одобрительно кивала головой Халимониха.

После бессонной ночи Василинка едва держалась на ногах. Ей велели смотреть за малышами, а те капризничают, шалят, любят ходить по чужим домам. Василинка возьмет малышку на руки, завернет в платок, мальчика за руку и пойдет к своим.

Девочка крепко прижимается к Василинке: та никогда малышку не обижает, она же ни в чем не виновата, откуда ей, несмышленышу, знать, что ее тяжело нести.

Наконец усталая Василинка открывает двери своей хаты. На лавках сидят дядя Семен и Николай и ведут беседу с отчимом.

— Зима на носу, — говорит Василий, — а у людей нет крыши над головой. Надобно, мужчины, подумать, как помочь им, может, несколько семей поселим в Березовой Роще?

— У тебя, Василий, больше всех голова болит, — прерывает мама отчима.

— Мы же люди и должны помогать друг другу, — добродушно говорит Василий. — Нам трудно пришлось бы — и они бы помогли. Сделаем, что в наших силах, а основную заботу о погорельцах возьмет на себя государство.

Мама молча крутит ручку швейной машинки.

Василинка соглашается с отчимом, но хорошо знает, что ее хозяева не приютят ни одного человека.

За озером стучали топоры: там строили себе временное жилье коммунары. Для скота уже был готов большой длинный навес.

Женщины с детьми живут у родных или так по людям, а мужчины спешат окончить жилой дом, вот уже и крышу накрывают. Не беда, что соломенная крыша, зато скоро снова можно будет собраться вместе, всей коммуной.

Дни проходили один за другим в тяжелом труде. Столько скотины, и надо со всем управиться — наносить из сарая сена, накормить и напоить. Теперь, без Федора, все взвалили на Василинку. День-деньской на ногах, присесть на минутку некогда. Вечером хозяйки садились прясть, а батрачке приказывали вязать из тонко спряденной шерсти большие теплые платки. Да вязать красиво, чтобы не стыдно было, накинув на голову платок, выйти в люди. Вот и ломай голову, постигай своим умом, как лучше сделать.

Чем ближе подходило рождество, тем становилось тяжелей. Ложась спать, Василинка каждый вечер подсчитывала, сколько дней осталось ей батрачить. Скорей бы вырваться из этой клетки.

И вот наступила последняя ночь перед рождеством! Правда, Василинка догадывалась, что долго она дома не пробудет — отчим столько болел, никак не могла зажить рука, не сумел заработать для семьи хлеба. И все же она уснула с радостной мыслью, что завтра наконец распрощается с ненавистными Халимонами. Так хотелось побыть дома с мамой, с Тоней и Митькой, который тоже должен вернуться со службы.

Наконец она дома. Отчим подрядился строить соседям хату, вернулся домой Митька. Все было бы неплохо, только ржи в кадушке на самом дне… Чем будут сеять весной, на чем вспашут десятину?..

Снова под чужой крышей

Сосватал Василинку на новую службу дядя Иван. Его зоркий глаз давно приметил работящую девочку. Чем не работница для Параски, его невестки, вдовы с двумя сыновьями. Жила не богато, но и не бедно. Буханка хлеба, накрытая рушником, никогда не сходила со стола, как признак крестьянского достатка.

Но в большой пятистенке было грязно и неуютно: закопченные стены и потолок, давно немытые окна. Здесь всегда мрачно, тускло. Кроватей никто не убирал, тонкие, как блины, подушки никогда не взбивались. Во всем ощущалась пустота и тоска. Василинке сразу нашлось столько работы!

У новой хозяйки, тети Параски, болели глаза, она то и дело протирала тряпочкой красные набухшие веки. О своей болезни женщина не рассказывала людям, хотя все давно знали про ее несчастье, а некоторые посмеивались: «Параска пригнала коров на выгон, а юбку одела шиворот-навыворот!..»

Новая хозяйка с первых дней переложила на плечи батрачки почти все домашние дела. Едва пропоют первые петухи, она толкала в бок Василинку, которую ложила спать на кровати рядом с собой, и велела затапливать печь.

Василинка вскакивала, протирала глаза, бежала в холодный тристен и вовсю старалась, чтобы успеть до рассвета протопить печь, нажарить картофельных оладьев, запарить мякину для скотины, приготовить на день еды на всю семью. Хоть и рано подымалась, но и день торопился. Все делала бегом, потому что хозяйка поучала: «Когда топится печь, вертись побыстрее, чтобы дрова даром не горели».

С зарей подымались сыновья тети Параски: хромой, носатый Макар и такой же, как мать, подслеповатый Тимошка. Плеснув холодной воды на руки парням, Василинка подавала полотенце, а потом торопливо ставила на стол завтрак. Присесть рядом с ними за стол никак не получалось, да никто ее и не приглашал.

Потом Макар шел кормить скотину, а Василинка выносила пойло теленку, кормила поросенка, курей и овец, хватала подойник и бежала доить коров. У Подласки такие тугие соски, что хоть ревмя реви. Пока подоишь, руки совсем онемеют, будто не твои сделаются. Быстроня имела свой норов, свою повадку: она брыкалась, того и гляди, перевернет подойник.

Иногда хозяйка приходила в хлев, проверяла, до конца ли выдоила коров Василинка. Затем процеживала молоко в кринки и ставила квасить на полку против печи.

Устав, Василинка садилась вместе с хозяйкой завтракать. Но еда не лезла в горло, девочка заставляла себя есть и выслушивала новые приказания Параски.

— Я покроила парням портки, а ты, Василинка, сошьешь. Иголка у тебя в руках вон как проворно ходит. А после полудня в кринице белье пополощешь.

К весне Параска, как и все хозяйки в деревне, ставила кросны и принималась ткать. А Василинку посылала под присмотром племянницы сновать основу. Девочка с любопытством ходила взад и вперед по сараю, натягивала на вбитые в стену колки пряжу. Ее увлекало необычное дело. Постепенно она постигала мудрую науку крестьянских женщин и девушек. Уже знала, что такое «стена», что такое основа и уток, сама бросала в нитченки и бердо основу, заводила кросны и пыталась ткать. Каждая нитка-уток, прихлопнутая бердом, наращивала, увеличивала полоску ткани на кроснах. Легко летал в зеве натянутой основы челнок. Правда, он иногда выскальзывал из рук и падал на пол. Василинка подымала его, заправляла цевку и вновь начинала ткать. Нельзя сказать, чтобы хозяйка была очень довольна работой Василинки, хотя та и очень старалась.

Парни в женские дела не вмешивались и вели себя, как взрослые мужчины. Макар был немного старше Василинки, а Тимошка — почти ровесник. Прошлым летом пас стадо, а нынче вместе с Макаром ездил на заработки: возил лес, валил деревья.

Даже у Халимона Василинка не была занята столько времени. Домой к своим не ходила. Уже немного свыклась с одиночеством. Только иной раз, ложась спать, вспоминала о своих домашних, о книжках, о школе. Будет ли она наконец учиться?..

Однообразно тянулись дни.

В воскресенье Параска собиралась к золовке на крестины. Велела Василинке испечь оладьев, залить растопленным жиром и сложить в глиняную миску, потом накормить и напоить скотину, убрать в хате. Парней дома не было, еще на рассвете поехали в город.

Оставшись одна, Василинка быстро размяла в чугунке картошку, развела водой, запарила в ушате мякину, всыпала три пригоршни смолотой в жерновах овсяной муки. Все как положено пораздавала коровам, овцам, кабанчику, убрала в доме и осталось еще свободное время на отдых. Чем бы заняться?

Словно подслушав ее мысли, прибежали соседские девчата Нина, Ликута и Наташка. Узнали откуда-то, что тети Параски нет дома, и прилетели будто птицы. Закружились по хате, напевая вальс «Амурские волны». А дальше пошли полечка, краковяк и тустеп. Все девчата были в том возрасте, когда не сегодня-завтра закрасуются в танцах, которые считались самым лучшим на свете, самым интересным занятием деревенской молодежи.

В разгар веселья вернулась домой Параска. Танцы прекратились, девушки ушли. Хозяйка была навеселе, по-свойски спросила у Василинки:

— Ну как дела дома, моя невесточка?

Василинка вздрогнула. Что такое она бормочет? А Параска придвинулась поближе, протерла уголком платка красные веки и добавила:

— А мы там, на крестинах, надумали поженить тебя с моим Макаркой.

Василинку словно кто шилом в бок кольнул. Она подхватилась с лавки и молча стояла, опустив голову. Параска самодовольно говорила:

— Не беда, что ты городская, я давно к тебе приглядываюсь, да и люди тоже видят — не лентяйка ты. Правда, приданого нет, — и тут она развела руками, наверное, хотела сказать: смотри, какая я добрая, готова взять бесприданницу в невестки.

«Этому никогда не бывать!» — гневно повторяла про себя Василинка.

С той поры ненавистным стал чужой дом, и носатый Макар, и подслеповатая Параска.

Управившись по хозяйству, она попросила однажды разрешения сбегать к маме. Хозяйка не возражала: пусть посоветуется со своими.

Но мама приняла известие, как показалось Василинке, уж очень равнодушно.

— Что ты задумала, доченька? Убежать, не дослужить? А что люди скажут? Успокойся, иди назад. Все надобно делать по-человечески, по-доброму.

— Чем за Макара — лучше в озеро! — сквозь слезы предупредила Василинка.

— Никто тебя силой замуж не отдаст! — утешала мама. — Не плачь! Ты еще девочка.

Больше Параска не затевала разговора о замужестве: наверно, мама ее упросила.

Ее пятнадцатая весна

Приход весны угадывался по многим приметам. Дни становились длиннее. Там, где прежде проваливались в рыхлый снег по пояс, теперь можно было пройти по твердой ледяной корочке. Снег оседал даже в пасмурный день. На поле появились черные проталины. Над залитыми синеватой водой низинами стоял туман.

В лесу еще толстым пластом лежал снег, а синицы, вестники весны, подавали звонкие голоса. Мужчины осматривали плуги и бороны: где что надобно поправить или отвезти в кузницу, чтобы наварить плуг либо насадить новый лемех.

Друг перед дружкой старались женщины, торопились поскорей управиться с кроснами. Приближалась пасха. Готовили и нехитрые обновки. Девчата и парни прибегали к Василинкиной маме и просили сшить ситцевое платье или рубаху.

В доме Параски Василинка скребла и мыла закоптевшие стены. Горячей водой заливала золу, насыпанную на дно кадушки, бросала туда раскаленные докрасна камни и накрывала постилкой, чтобы не остывали. Потом зачерпывала кружкой этот щелок, наполняла шайку и влезала на стол. Смочив суконную тряпку от старого армяка, изо всей силы терла потолок, который до сих пор никогда не мыли.

Целый день, без передышки, хлопотала Василинка. Выскобленные до желтизны потолок и стены совершенно изменили вид дома. Солнце посылало в чистые окна свои лучи и словно радовалось такому обновлению. Пришлось стирать и занавеску, разделявшую хату, будто перегородкою, на две половины. Самотканая намокшая ткань стала тяжелой — не поднять. Тогда с помощью Макара набросили на палку и понесли на озеро. Долго там на кладке отбивала ее вальком Василинка. Гулкое эхо катилось далеко по полю и замирало в лесу.

Но вот пристроена на прежнее место чистая занавеска, горой возвышаются набитые свежей соломой сенники, перемыты постилки и самотканые половики-дорожки. На окнах красуются вырезанные ножницами из бумаги кружева. В печи верещит вымоченный от лишней соли кусок лопатки. А на столе стоят буро-красные, покрашенные в шелухе лука, яйца. Завтра пасха. Праздник будет для всех, кроме Василинки. Две недели Тимошка пас скот, а завтра будет отдыхать, потому что он хозяйский сын, а она служанка. Придется ей обуть лапти из лозы, одеть старенький, с заплатками на локтях, армячок, взять в руки хворостину и погнать пасти стадо на весь долгий весенний день.

Измаявшись накануне пасхи, Василинка провалилась в глубокий сон. Открыв глаза на рассвете (теперь она просыпалась сама), ощутила огромную усталость и тяжесть во всем теле — ломило руки и ноги. Но прислушиваться не было времени. Надо гнать стадо.

Праздничный день выдался на удивление погожим. Солнце своими лучами нежило землю. Многоголосый птичий хор славил весну и солнце. В лесном царстве Василинка почувствовала себя свободной и независимой. Мечты на легких крыльях подняли и перенесли ее в сказочные страны, в далекие дали. Ей грезились то белоснежные горы, то гулкие водопады, то пальмы на островах среди необъятного океана. Прочитанные еще в школе книжки приходили на память и сладко волновали воображение, будто она была героиней необыкновенных приключений. Как хорошо быть свободной! Никто не мешал, никто не запрещал думать и мечтать, стремиться к высоким звездам и солнцу.

Но мечты мечтами, пришлось спускаться с неба на землю. Лапти и портянки набухли водой: здесь, в лесу, еще не согретом солнечными лучами, холод пробирал до костей. Неужели вся ее жизнь пойдет по одной-единственной тропинке служанки? Вспомнились слова отчима: «Скоро каждый молодой человек станет кузнецом своего счастья, будет сам выбирать дорогу, по которой идти. Вот станет богаче наше государство после войны и разрухи, восстановит фабрики и заводы, построит новые, откроет много школ, покончит с безработицей».

Может, так оно и будет, а как жить сегодня? Что она может выбрать? Работать на чужих людей, под чужой крышей?

Радуница

Этот день ни праздничный, ни будничный. Испокон веку на радуницу люди спешат на кладбище помянуть покойников. Сперва уберут могилы, повесят на кресты венки из бумажных цветов, а потом развяжут платки с крашеными яйцами, краюхой хлеба или блином. Мужчины, немного повспоминав для приличия умершего, сойдутся вместе, свернут по самокрутке, затянутся, поговорят и начнут расходиться.

Женщины — те любят поподробнее потолковать о покойнике, вспомнить все хорошее, потому что про умерших не говорят плохих слов. Иной раз поплачут, если сердце еще не остыло от боли по близкому, дорогому, а потом стряхнут на могилу с платков остатки еды — пусть птицы склюют. А сами неторопливо отправятся домой и примутся за свои привычные дела.

Вечером, накануне радуницы, Василинка прибежала на папину могилу, смахнула опавшие листья, сосновую хвою. Нарвала зеленого блестящего брусничника и украсила им могилу. Хотелось побыть подольше возле дорогого места, но сумерки сгущались. Оставаться позже на безлюдном кладбище страшновато.

Назавтра Василинка, пригнав стадо, быстро переоделась во все сухое, сбросила лапти и побежала на пригорок, где парни с девушками играли в горелки. Василинка остановилась немного поодаль и с любопытством наблюдала за игрой.

— Гори, гори, ясно, чтобы не погасло! Последняя пара, вперед! — кричал Аркадий, парень, старше Василинки года на два: в голодный год он, как и Василинка, приехал вместе с родителями в Березовую Рощу.

По его команде последняя пара стремительно бросалась вперед. По условиям игры парень должен был поймать девушку и поцеловать. А если не поймает, все над ним смеялись.

Засмотревшись на эти забавы, Василинка не заметила, как к ней подбежал Аркадий и, взяв за руку, потянул в очередь, где стояли парни с девушками и нетерпеливо ждали команды, чтобы броситься вперед.

Василинка не вырывала своей руки из руки Аркадия и с волнением ждала слов: «Последняя пара, вперед!» Сорвавшись с места, Аркадий и Василинка полетели вниз с пригорка.

Как ни быстро бежала Василинка, но все же очутилась в объятиях парня. Первый в жизни поцелуй опалил, как огнем.

С того дня что-то изменилось в жизни Василинки. Она старалась не попадаться на глаза Аркадию, стеснялась своей одежды. Однажды пасла стадо в лесу, заметила, что он идет по дороге, — и скоренько спряталась за дерево.

Аркадий считал себя взрослым, вместе с деревенской молодежью ходил на ярмарки и вечеринки. Василинка завидовала его вольной жизни и с еще большей остротой ощущала свое собственное несчастье.

Утром она выгоняла стадо в поле, в полдень полола то огурцы, то капусту. Подслеповатая хозяйка могла вместе с сорняками вырвать и овощи. В субботние дни служанку подменял Тимошка, а она весь день мыла и скребла в хате, собирала и резала траву поросятам.

Никто и никогда не посочувствовал Василинке, как тяжело вставать утром до восхода солнца, как тяжело бороться со сном. Тебя наняли, тебе платят, на своей лошади вспахали и засеяли десятину, вот и выжимают из тебя все соки.

Параска старалась угостить сыновей самой вкусной едой. Их покормит яичницей, и сама попробует, а пастушка, что съест, то и ладно.

Вскоре после сенокоса на лугу поднялась отава, коровы жевали ее в охотку, а пастушки обосновались на островке, с которого все хорошо было видно вокруг. Ананий сбегал домой и вернулся со сковородой и торбой в руках. Мама положила ему в торбу ломоть хлеба, кусок сала и пару яиц. Оставалось только разложить костер и поджарить яичницу.

— Погодите, я тоже сбегаю в деревню, попрошу у хозяйки чего-нибудь вкусненького! — неожиданно для самой себя воскликнула Василинка.

Она опрометью бросилась через болото, добежала до огородов, перелезла через забор и по меже устремилась к Параскиной хате. Как на беду, в хате никого не было, и искушение толкнуло Василинку на дурной поступок: она вскочила на скамеечку, с нее на печь, открыла дверцы на чердак, нашла кадку с салом и боязливо отрезала небольшой кусочек своим ножом. Прикрыла кадку и спустилась в хату.

А что, если сейчас ее поймают? Но она уже не могла идти на попятную. Побежала в хлев, достала из гнезда несколько яиц, оставив лишь одно. Хотела отрезать ломоть хлеба, но на столе не было. Хозяйка спрятала его в ларь.

Едва успела Василинка закрыть ларь, как в хату вошел Макар… Если бы он ругался, обзывал Василинку воровкой, было бы легче. А он молча прошел тристен, подался во вторую хату и плотно закрыл за собой двери.

Пристыженная и растерянная стояла Василинка, потом схватила все — как теперь хорошо осознала, наворованное, — прижала полой армячка и побежала на остров.

Только белый свет ей стал не мил. Словно и солнце уже не так ярко светило, и остров посреди зеленого луга не ласкал глаз. А пастухи кричали:

— Скорей, скорей!

Василинка ела подгорелую яичницу без аппетита, не испытывая никакого удовольствия, и на душе весь вечер скребли кошки.

Расскажет ли Макар Тимошке и матери? А если об этом узнают в деревне и дойдет до ушей Аркадия? Какой стыд, какой позор! А мама, мама что скажет!

Долго после этого досадного случая ходила в страхе Василинка. Порой даже думала: пускай бы уж поскорее раскрылось ее преступление.

Проходили дни, все было тихо. Василинка в душе была благодарна Макару.

Диво-дивное

Василинка слышала, как горячо уговаривал отчим бедных крестьян собираться вместе.

— Надобно, мужчины, уже в этом году сеять озимые сообща, — убеждал он. — А то иначе снова останутся не полностью засеянными клины, снова будем без хлеба. Сперва обобщим землю, а на пору сева и жатвы соберемся всем обществом, со своими лошадьми, плугами, сохами, телегами и будем работать старательно, как одна семья. Пока что только в страду будем все вместе управляться. А спустя несколько лет…

И тут уже Василинка давала волю своей фантазии, рисовала мысленно, как оно будет потом. Хватит Лаврену эдак кичиться своей паршивой молотилкой: на широких общих полях, где нет ни меж, ни сорняков, ни камней, и пашут, и сеют, и жнут, и копают картошку машины, множество машин, а на мягкой, жирной почве все растет как на дрожжах. И повсюду электричество — и в домах, и на улице лампочки горят, как солнышки, и в просторных чистых хлевах, где стоят упитанные, гладкие коровы, всегда светло — и днем и ночью. А посреди деревни — красивые каменные дома — здесь и школа и клуб. Нигде не видно высоких плотных заборов, дома приветливо глядят сверкающими окнами на чистую, ровную улицу, а в огородах не свекла растет и не картошка, а цветы, множество цветов…

Задумавшись, Василинка едва не упала, попав в огромную лужину, прямо посреди улицы. «И почему люди не сразу соглашаются с Василием? — думала она, пустив овец щипать редкую траву на сухом выгоне. — Выкручиваются из беды и бесхлебицы, кто как может, сами ни от кого не ждут помощи и соседу не очень сочувствуют. Коли совсем пусто в закромах — идут на поклон к богатому, чтобы выручил. А потом, в страду, всем семейством — на отработки».

Как вчера распиналась перед женщинами старая Халимониха! «Бабоньки, милые, иль не видите вы, что этот бобыль безлошадный на вашем хребте хочет в хозяева вылезть? Самому запрячь некого да и за сохой ходить не хочется, так пускай у ваших мужиков на ничейном поле рубахи на спинах от пота взмокнут!»

Халимонихе верили и не верили, но мерзкие слова западали женщинам в душу, и Василий все чаще натыкался на упорное молчание. Вот и дядя Николай, такой, кажется, верный дружок, и того словно подменили: вздыхает, краснеет и все оглядывается на жену, а та молча бросает на Василия злые, колючие взгляды.

— Василинка! — раздался вдруг звонкий голос. — Слышь, Василинка! Где твой отчим? Посыльный приходил!

К ней подбежал запыхавшийся Ананий.

— Посыльный велел, чтобы Василий немедля шел в сельсовет! Очень важное дело!

Отчима не раз звал председатель сельсовета Дедков и не раз говорил, что без таких добровольных помощников Советской власти никак не управиться. Василий привык к неожиданным вызовам, тут же откладывал в сторону хозяйственные дела, чтобы выполнить поручение. Вот и сейчас укусил, наверное, наспех лепешку и пошагал лесной дорогой в местечко.

А вечером вся Березовая Роща знала, что Василий едет на сельскохозяйственную Выставку. В Москву, в столицу!

Василинка не могла скрыть своей радости и чуть ли не летала со двора в хату, из хаты в хлев, торопясь поскорей переделать всю работу. Она гордилась своим отчимом. Значит, Василий очень хороший человек, если сельсовет и партийная ячейка посылают его посмотреть, чего достигли крестьяне других далеких и близких деревень, послушать, как идет совместная работа в коммунах и артелях. В Березовой Роще люди еще колеблются: хорошо ли это — вместе обрабатывать землю, заводить машины, которые будут принадлежать всем. Приезжал агроном, уговаривал переходить на многопольный севооборот, чтобы не истощалась земля, а они не верят, что так будет лучше.

А самое главное — в Москве живет Ленин! С какой любовью произносили это имя Василинкин отец и дядя Самсонов! Едва построив хату, Василий первым делом прикрепил к стене портрет Ленина. Василинка знала, что враги стреляли в Ильича, что он сейчас болеет.

А может, все-таки выпадет Василию счастье и он увидит Ленина!

В воскресенье, в день отъезда, крестьяне столпились возле их дома. Желали удачи, просили, чтобы внимательно все слушал, спрашивал и даже записывал.

— Ты узнай непременно, как там насчет бедноты, нарежут ли нам еще земли, — подал голос Семен.

— И почему в нашей местности не делят землю подушно, не забудь спросить, — наказывал Николай.

— Ишь чего захотел! — ехидно протянула Халимониха. — Выпустил на свет этих душ целую ораву, хлеба же для них добыть не можешь. А нынче подавай ему землицы на каждую душу.

— Помолчала бы ты лучше, соседка! — Семен легонько отодвинул старуху плечом. — Слышь, Василий, спроси, найдут ли управу на торговцев-перекупщиков? Осенью покупают у нас хлеб по дешевке, а весной сдирают с бедноты шкуру. Нельзя ли приструнить этих грабителей? — И, подумав, добавил: — Попроси там (кого — Семен не сказал, потому что не знал), чтобы торговцам запретили такие махинации.

— Запретили! — передразнила Халимониха. — А ты работай, как все хозяева, и не покупай весной хлеба, коли дорого. Да с осени не продавай.

— Как не продавать? А на какие деньги купить соли или керосина?

Этим вопросом Семен еще сильнее разозлил Халимониху. Сжав кулаки, она высказала то самое главное, что более всего тревожило Халимонову семью.

— А вы скажите, люди добрые, почему в Москву посылают бобыля этого? — спросила Халимониха, глядя на Василия испепеляющим взором. — Боже, что нынче делается? Разве не мог в Москву кто из работящих хозяев поехать? Жили люди спокойно, никто не говорил ни о каком переделе.

— Так, так, давай им в хвост и в гриву! — выкрикнул Евсей из-за спины Лаврена.

Василинка стояла, словно на горячих углях, сердце едва не выскакивало из груди. Разве легко подать голос?

Ухмыляясь, Лаврен угощал табаком рядом стоящих мужчин. Скрутив цигарку, он посмотрел на Василинку и пренебрежительно сплюнул.

И она, вздрогнув от омерзения, поборола свою робость.

— А будут ли перемены в нашем батрацком житье? — повышая голос, чтобы услышали ее в шуме и гаме, спросила она. И смутилась, потому что все, кто стоял возле крыльца, уставились на нее, словно впервые увидели. Стараясь ни на кого не смотреть, Василинка говорила все громче: — Сказывают, есть закон, который защищает наши права. Ты запиши его на бумажку и привези. Ладно?

— И откуда у нашей девчушки взялась такая смелость? — удивлялся Василий, улыбкой подбадривая Василинку.

Он не знал, что, когда хозяйка посылала Василинку в город в лавку, девочка встретилась с Федором. Он работал на железной дороге, укладывал шпалы и рельсы. Федор и сказал Василинке, что должен быть такой закон.

— Не вешай носа, Василинка! — весело воскликнул Петр.

И засмеялись, и заговорили все сразу. Не обращая внимания на Лаврена и Халимониху, может, впервые в жизни вслух при них говорили обо всем, что наболело.

Василий поднял руку:

— Слушайте, люди! Все ваши слова я хорошо запомнил. Подам голос из нашей маленькой деревни. Все вопросы попрошу растолковать.

А Василинка пожалела, что не попросила отчима узнать, будет ли у них школа-семилетка. Правда, ей самой поздно учиться, прошли ее школьные годы, но подрастает Митька…

На прощанье Василинка забежала в хату, достала из-за иконы тетрадку в косую линейку. Старательно заточила карандаш и вместе с тетрадкой положила Василию в карман свитки, а сама побежала к своей хозяйке, там ее ждали неотложные дела.

Встреча

После отъезда отчима Василинке очень хотелось встретиться с Федором. Полгода жили у Халимона под одной крышей, и друг друга почти не знали. А теперь он не выходит из головы: такой, оказывается, хороший парень, говорит с ней, как с родной сестрой. На рубашке красный значок с буквами «КИМ» Федора там, на железной дороге, в райком комсомола выбрали. Обещал, что на днях придет в Березовую Рощу.

Прошла неделя. Василинка медленно брела за стадом — и у хаты бабушки Анеты заметила Федора. Глянула на свою заплатанную юбку и готова была от стыда сквозь землю провалиться. Но пройти незамеченной не удалось.

— Приходи поскорей, Василинка! — вдогонку ей крикнул Федор.

«Приходи поскорей!» Разве не знает, что она живет в служанках. Разрешит ли хозяйка?

Подоив коров и управившись по хозяйству, Василинка ужинать не стала. Получив разрешение хозяйки, стремглав бросилась из дома, но успела лишь к концу собрания.

— Пока вас лишь пятеро, — говорил Федор, — но и это не малая сила. А там начнут вступать в комсомол и другие парни и девушки. Вот та же Василинка.

Молодежь заговорила, зашумела. Аркадий толкнул локтем Василинку.

— Ишь ты, и тебя Федор в комсомол зовет. Давай, давай к нам!

Василинка смутилась. А после собрания Федор проводил ее домой.

— Вот вступишь в комсомол — и совсем другая жизнь перед тобой откроется! — говорил Федор, шагая рядом с ней.

— А перед тобой она открылась?

— А как же! Теперь я сам себе хозяин! Отработаю восемь часов — и иду в клуб или библиотеку. Сколько книг я за этот год прочитал! Скоро в армию. На флоте служить хочу. Как пойду в далекое плавание — стану писать тебе письма. А ты будешь мне отвечать?

Василинка молчала.

— Будешь, — заключил Федор. — Меж людей так заведено.

— А как отслужишь, что будешь делать?

— Учиться на рабфаке. А после рабфака на кого захочешь можно будет выучиться. Даже на капитана корабля!

— А что такое рабфак? — решилась спросить Василинка.

— Там учится рабочая и крестьянская молодежь, такие же парни и девушки, как мы с тобою, — объяснял Федор, а сам внимательно разглядывал Василинку, словно впервые ее видел.

— Ну вот и пришли, — тихо проговорила она. — До свидания, Федор!

Федор крепко пожал руку Василинки.

— Ты почаще наведывайся в местечко! — сказал он на прощание.

Василинка долго глядела ему вослед. Ей тоже хотелось побывать в далеких городах, увидеть море, хотелось учиться, но это были только мечты. Вот скорей бы окончилась служба у Параски. Тогда непременно что-то изменится в ее жизни. Побыстрей бы приехал отчим, надо еще с ним посоветоваться.

И отчим приехал

Людей набилась полная хата, некоторым пришлось стоять в сенях. Василинка с Ниной забрались на печь. Василий рассказывал по порядку, как ехал, что слышал в дороге, что видел на Выставке, а потом отовсюду посыпались вопросы.

— Ты расскажи, Василий, как в других местах помогают семьям красноармейцев, сиротам и вдовам? — спросила Агата.

— Комитеты взаимопомощи заботятся о них так же, как и у нас, в Березовой Роще. Тебе, тетя Агата, государство бесплатно дало лес на хату и семена отпустило. И по всей стране Советская власть помогает осиротевшим семьям стать на ноги.

— Ну, конечно, только успевай все давать таким лентяям, а про себя забудь, — встряла в разговор Халимониха. — Ты скажи лучше, Василька, отчего ситец и спички не дешевеют?

— О школах расскажи, что знаешь, — попросила Василинка.

— Государство строит школы, и люди ему помогают. В нашей делегации был крестьянин из деревни Сенница, что под Минском, так он рассказывал: лес бесплатно отпустило государство, а срубили и вывезли крестьяне своими силами. И площадку для школы подготовили, и учителя на свое содержание взяли.

— Неужто никто и слова против не сказал? — послышался удивленный голос.

— Говорил, что решили полюбовно. Ведь их же дети постигают грамоту.

— Вот и нам нужно школу построить да еще избу-читальню заиметь, чтобы было где газету почитать. А что, не осилим разве? — горячо произнес Петр.

— А ты, Петрок, и без того уже образованный — вон стишки сочиняешь. На что тебе школа! — крикнул Лаврен.

Ему не дали договорить. Зашумели все разом.

— Тише, тише, — успокаивал Василий. — Надо все хорошенько обдумать, как и где строить. Есть у нас с вами работящие руки, есть желание, Советская власть поможет. Вот соберемся в скором времени и все обсудим. А сейчас послушайте, как нас, всех участников Выставки, встречали рабочие Красной Пресни…

Вместе со всеми Василинка слушала рассказ отчима о большом митинге в одном из московских театров, как живую, видела перед собой крестьянку со Случчины, пожилую женщину в вышитом кафтане и домотканой полосатой паневе.

— Она не преминула вспомнить, — рассказывал Василий, — как прежде отдавали богатеям половину урожая за взятый в долг плуг, за лошадь, за зерно, а нынче бедняки и середняки в их деревне объединились в артель и постепенно налаживают жизнь, вызволяются от кулацкой зависимости, заменяют сохи стальными плугами. А напоследок она сказала: «Дай бог здоровья Ленину тому, кто все это сделал для бедного человека», — низко поклонилась и неторопливо сошла с трибуны.

— Вот так женщина! — не вытерпела Агата. — А что, если и нам так сделать, как в их селе?

— Помолчи ты, не мешай, — словно заступаясь за Василия, сказала Халимониха.

— А что ты на выставке увидел? — спросил Семен.

Василий рассказал, как они целый день ходили по Выставке, удивлялись могучим племенным совхозным быкам, любовались трактором на высоких с шипами колесах с шеренгой прицепленных к нему новеньких плугов. Скоро по ленинскому плану построит наша страна могучие заводы, и крестьяне, объединившись в коллективы, будут на этих стальных конях пахать широкие поля.

— И когда оно все это будет? Да и будет ли? — раздался голос Халимонихи.

Вокруг шумно заговорили. Перекрывая голос, Василий сказал:

— Будет, тетя Минадора, обязательно будет!

От радости Василинка захлопала в ладоши.

Когда стало тише, Василий рассказал о самом, пожалуй, интересном: делегацию белорусов пригласил к себе Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.

Прежде всего спросил, как мы восстанавливаем то, что разрушили белополяки. А потом растолковал, что пути к улучшению крестьянской жизни лежат в крепкой кооперации, использовании агрономической науки. Советовал заменить трехполье многопольем, улучшить сенокосы. Обещал, что вскоре наша республика получит в кредит сельскохозяйственные машины.

— А как быть с теми, у кого земли много десятин? — вновь полюбопытствовал Семен.

Василий полистал свою тетрадь:

— Погодите, здесь у меня записано, вот. «У кулаков землю надо отбирать и передавать бедноте. Бедняцкие и середняцкие хозяйства должны объединяться и искать помощи в кооперативах, товариществах, а не у кулака-живоглота. Это ленинские слова», — сказал Михаил Иванович.

Лаврен, все время молча простоявший у дверей, выплюнул изо рта цигарку и растер ее по полу сапогом.

— Хватит, мать, болтовню слушать! Мало ли чего Василий нагородит. Пошли домой.

И он подался к выходу. Евсей потопал за ним следом. Но старуха не послушалась сына и протиснулась поближе к Василию.

— А вот ты растолкуй народу, — и она приложила ладонь к уху, — отчего это рабочие в городе работают по восемь часов, а мы гнем спины от темна до темна?

— Шла и о том речь, — спокойно ответил Василий. — Михаил Иванович вспомнил, как тяжело во время войны и разрухи жилось рабочим. Крестьяне такого голода не испытали. Однажды у него спросили: «Кто для республики более важен — рабочий или крестьянин?» Вот что ответил Калинин: «Какая человеку нога более необходима — правая или левая? Если деревня нужна городу, то и город с его промышленностью также необходим деревне. Рабочий класс и класс крестьянский — равноценны, на них держится страна». Вы не думайте, — заметил Василий, — будто Михаил Иванович не знает, что живем мы пока бедно. Он сказал, что задача Советской власти — жизнь улучшить. Это в наших силах — в тесном союзе рабочих и крестьян добиться, чтобы всем трудящимся жилось светло и радостно. Что прежде всего надо ликвидировать безработицу, поднять промышленность и сельское хозяйство. И учиться, учиться.

Василинка радовалась, слушая отчима. Вот он какой!

Еще долго говорил Василий — и про Выставку, и про беседу с товарищем Калининым, и о том, как он их на своем автомобиле возил в Кремль.

— А Ленина не удалось увидеть, — вздохнул Василий. — Болеет, и врачи не разрешают его беспокоить.

На темном небе высыпали звезды, когда крестьяне расходились из дома Василия. Завтра люди встретят новый день, и он будет такой же, как всегда, и чем-то непохожий на другие. Непохожий потому, что они решили помочь друг другу посеять озимые.

По очереди сушили снопы в овине у дяди Николая, старательно молотили рожь, не оставили незасеянным ни одного клина. Это была пусть себе и небольшая, но победа над старым укладом деревенской жизни.

За летом осень спешила

За лето Василинка вытянулась, маленькая нескладная девчонка превратилась в девушку. Это и радовало, и тревожило. Поскорее бы уже кончалась служба у тети Параски! А пока вместе с Макаром и Тимошкой подымалась она ни свет ни заря и, преодолевая огромное желание спать, шла на ток. Скоро научилась молотить в три цепа, не сбиваясь с ритма. Смолотить высушенное в овине зерно управлялись до рассвета. Парни оставались на току складывать солому и веять зерно, а Василинка бежала выгонять коров на пастбище.

Однажды утром она увидела за окном ослепительно белое пушистое одеяло. Стада больше на пастбище не выгоняли.

Но работы хватало. Несколько дней подряд мяли лен, а потом трепали и чесали. Длинные пучки льна пойдут на полотно, из него сошьют рубашки, кафтаны. Из посконной кудели выткут полотно для порток да полотенец.

Наконец на покрова окончился срок службы. Мама пришла забирать домой Василинку. Параска велела Макару снять с чердака пару колбас и кусок сала. Потом добавила еще буханку хлеба. Долго рылась в сундуке, наконец достала связанные шнурками ботинки.

— Это от меня в подарок! Возьми, Василинка!

Голенища ботинок на красной алой подкладке кое-где прихватила плесень. Длинные, острые носы их ссохлись и задрались кверху, низкие каблуки стоптались. Но это были ботинки, пускай великоватые, поношенные и неуклюжие — первая обувка за все годы службы по людям.

Она быстро идет по заснеженной улице. Ботинки, связанные шнурками, переброшены через плечо. Нигде ни души, молчаливо стоят низенькие приземистые хаты. Вдруг в конце улицы показывается чья-то фигура. Это Аркадий, — высокий, стройный, в коричневом коротком кожушке. Сейчас увидит ее — в стареньком, подбитом ветром Тонином пальтишке и в лаптях. Василинка торопливо снимает ботинки с плеча и несет их в руках. Не доходя до Василинки нескольких шагов, Аркадий кивнул ей и свернул к Левонишкиной хате. «Неужто к Нине?» — мелькнула мысль.

У Василинки сразу пропадает хорошее настроение.

Заметив, что Василинка погрустнела, мама попыталась ее утешить.

— Смотри, доченька, — показала она небольшой клок расчесанной шерсти, за шитье фунт шерсти заработала. Я тоненько спряду, нитки покрасим в красный цвет и соткем красивое покрывало.

Василинка глянула на кровать, прикрытую посконной дерюжкой, на подарок — длинноносые ботинки — и ничего не ответила.

— Надо же приготовить Тоне в приданое хоть две подушки, — продолжала мама. — Хорошо, что отец, — она так звала при детях отчима, — нанялся в соседней деревне Акиму хату поставить. Пообещал, что без хлеба не останемся. А вот с одеждой и обувью беда.

Ей очень хотелось, чтобы дети звали Василия отцом. Ни Тоня, ни Василинка, ни Митька не могут отчима назвать папой. Что-то мешает им вымолвить это короткое слово.

Василий молчит, точно не замечает. Правда, дети никогда не отказывались, исполняли каждое требование или просьбу отчима. Порой им очень нелегко было обходиться без слова «папа». За глаза или при маме говорили: «Он ушел», «Он скоро придет». Очень обрадовалась мать, услыхав однажды, как Василинка, держа Михаську на руках, говорила:

— Глянь в окошко, глянь, вон твой папа идет.

Но слово «папа» было произнесено для Михаськи. Для нее самой Василий оставался отчимом.

Девчата приглашали Василинку пойти с ними на посиделки. Но разве признаешься, что нечего одеть. Стыдно и обидно! Отчим говорил, что человек кузнец своего счастья. Вот кабы сегодня хоть маленькое счастьице — платье из ситца да крепкие башмаки…

Петр с Ананием звали Василинку в местечко на спектакль. Комсомольцы ставили пьесу. Но ведь надо пять копеек на билет. На чужие рассчитывать не приходится.

А зимний вечер долгий-долгий. Отчим на один день, в конце недели, забегает домой. Михаська вертится возле ног, отец гладит его по головке, а малыш рассказывает стишок:

Ярко в очаге

Смолистый пень пылает.

Отец на колодке

Лапти подплетает…

— Какой ты у нас молодчина! — смеется Василий. — А ну, расскажи еще что-нибудь! Вот подрастешь — будешь вместе с детьми в школу бегать.

— Я зимой буду в школу бегать, а летом с тобой хочу хату строить! — говорит Михаська. — Углы в хате срублю замком, а крышу накрою под лопату!

Все смеются, радуются, что малыш такой смышленый.

Вволю наговорившись, отчим и мать запевают. Оба они очень любят песню веселую и грустную. Старательно, на два голоса, выводят:

А в поле верба…

Споют и «Есть на Волге утес» и «Ямщика», который в степи замерзал. Только «Дубинушку» отчим поет один. Мама сидит с ним рядом и внимательно слушает, хотя песня эта, как и другие, пета-перепета много раз.

— Вот так, мать, — говорит отчим, — нынче мы с «Дубинушкой» тянем из себя жилы, но погоди, скоро все переменится. Машины будут делать тяжелую работу.

— Пока тех машин дождешься — скажи спасибо, что плуги государство дало.

— Твоя правда, мать. И семян лучших сортов к весеннему севу прислать обещали. Глядишь, все поле засеем.

— Снова сообща работать?

— А как же! Только все вместе и осилим сев. Это начало, мать. А знаешь, что будет дальше?

По его словам выходило, что жизнь наладится только в артели.

Ждать и надеяться

Какой она будет, та счастливая жизнь, представить Василинка не может. И все же за этими словами, пусть не совсем понятными, ощущалось что-то светлое и доброе. Выходило, что все должно перемениться с помощью коллективного труда. А разве она, Василинка, сейчас не усердно работает? Правда, пока не в коллективе, одна. Хотел отчим у соседей лошадь попросить и съездить на мельницу смолоть зерно, а она не позволила:

— Лучше сама смелю в жерновах! — этой работе она научилась у Параски. Не надо будет по пять фунтов зерна за пуд помола отдавать мельнику.

Теперь стоит у жерновов, сыплет по горсти овса или ржи, подсушенной в печи, и крутит тяжелый верхний камень. Нижний прикреплен наглухо. Между камнями перетирается зерно и высыпается ровненькой струйкой теплая мука. Василинка крутит камень и вспоминает. Отчим говорил, когда приехал из Москвы, что скоро отпадет надобность в жерновах. Их вместе с сохами, ступами и деревянными боронами в музей сдадут. Но когда это будет!

Василинке тяжело, она то и дело вытирает рукавом пот со лба и висков. Будет, обязательно будет. Она верит отчиму. Невеселые мысли куда-то исчезают, а вместо них приплывают радостные и приятные.

Хорошо, что установился санный путь. Комсомольцы призвали всех девушек в воскресенье с самого утра выехать в лес валить деревья на постройку школы. Лес дало государство, а строить взялись сами крестьяне. Так договорились недавно в сельсовете. Василию стоило немалого труда добиться, чтобы школу ставили в Березовой Роще.

— Нам при царе научиться грамоте не пришлось, пусть нынче наши дети и внуки учатся в школе, — говорили пожилые мужики и бабы на собрании.

Василинке врезались в память слова представителя сельсовета:

— Школа должна стать очагом культуры не только в Березовой Роще, но и в окрестных деревнях.

А что такое очаг культуры, Василий и сам толком не понимал смысла этих слов, но вида не подавал.

— В школе, — говорил он, — будут учиться дети, будут постигать грамоту и взрослые. Сходки там будем налаживать, советоваться, обсуждать свои дела. Ну и разное другое. А сейчас все вместе пошевелим мозгами, обдумаем, как и что делать. Беремся строить школу, которой никогда не было да и не могло быть у нас до Октября. С чего же начнем? Я думаю, прежде всего давайте определим длину и ширину здания. И чтобы не забыть: кроме классов необходимо большое помещение для собраний.

— Во, во, про собрания он никогда не забудет. Боже милостивый, как он любит эти собрания! Только собирал бы да тряс людей, — не утерпела, встряла Халимониха.

Лаврен стоял молча, лишь ехидно ухмылялся.

Послышался звонкий голосок Нины:

— А будет ли зал для танцев?

— Не для танцев, а для спектаклей, — поправил Петр.

— И танцы и спектакли — все у нас будет, — согласился Василий.

Само собой получилось так, что все его признали руководителем. Может, потому что не было в Березовой Роще другого такого умелого плотника и столяра.

Теперь в каждом доме было только и разговоров, что про школу. По вечерам Василий сидел с плотницкой линейкой в руках, что-то подсчитывал и заносил на лист бумаги. Василинке в мечтах виделось высокое здание из желтых бревен, с широким крыльцом и светлыми окнами. Учителя обязательно привезут книжки, может, целую библиотеку. Вот будет радость! А еще Василинка мечтала, что ей поручат заниматься с неграмотными. Она, когда жила в городе, обучила грамоте красноармейца, который стоял у них на квартире. Как он обрадовался, когда наконец написал свою нелегкую фамилию — Четвертоков! От души благодарил за науку свою первую учительницу.

— Помни, доченька, — говорила тогда мама, — делай всегда людям добро. Какое сумеешь — маленькое или большое.

А когда все неграмотные крестьяне Березовой Рощи с ее помощью научатся читать книги? Жаль только, что ей самой не доведется тут учиться, школа будет начальная.

Василинке взгрустнулось, но не надолго. Ведь главное — построить школу. Пусть учатся Митькины дружки. Она обязательно пойдет в лес вместе со всеми, будет обрубать сучья с деревьев. Отчим уже все обдумал: и какой длины пилить бревна, и делянку хорошо знает, вместе с лесником на каждом дереве сделал насечку.

Василия нет дома, пошел в Задвинье. Все зовут его на крестьянские сходки, просят рассказать про Москву. Каждому хочется поговорить с человеком, который встречался с самим Калининым…

Возможно, и не случилось бы несчастье, если бы Василий ночевал дома. Но разве человек знает, какая его подстерегает беда. Недаром говорят: если б знал, где упадешь, соломки бы подстелил.

…Пламя вспыхнуло со всех сторон сразу. Мама подхватилась первая, закричала, бросилась к дверям, толкнула — а они затрещали и упали, огонь рванулся в хату. Постаскивала на пол сонных детей, а огненные языки уже лизали окна. Хорошо, что Тоня догадалась схватить топор и изо всех сил ударила по окну. Зазвенело, посыпалось стекло, хрустнула разбитая рама. Девчата стали выбрасывать домашний скарб на улицу, помогли маме перелезть через подоконник, подали ей на руки сонного Михаську.

— Тоня, убегай, скорей! — крикнула Василинка, задыхаясь от дыма. А Тоня замешкалась. Наконец, выскочила, прижимая к груди серого, с белой мордочкой котенка.

Один за другим на пожар спешили люди, пробовали помочь, вступали в битву с разъяренным огнем — и все напрасно. В хлеве, пристроенном к глухой стене хаты, сгорела корова. Истошно голосила мать, прижимая к груди Михаську. Кто-то набросил ей на плечи свитку и уговаривал не стоять на морозе, идти к соседям. Василинка с Тоней сносили в одно место уцелевший домашний скарб, им помогали женщины. Мужчины баграми растаскивали обгорелые бревна и присыпали их снегом. Бабушка Анета не отходила от мамы, успокаивала, уговаривала идти к ней в дом.

Там и нашел семью, вернувшись из Задвинья, Василий.

Мать сидела на полатях, неотрывно глядела в одну точку, раз за разом глубоко вздыхала. Глядя на ее побелевшее лицо, окаменевшую фигуру, Василинка понимала, что слова отчима не доходят до матери. А тот в своем горе и отчаянии не мог молчать. А может, хотел немного отвлечь семью от тяжелых дум.

Василинка внимательно слушала о том собрании, что так поздно затянулось в Задвинье, словно воочию видела, что там происходило.

Едва рассвело, как в хату, где заночевал отчим, стали заходить крестьяне, расспрашивали, а Василий все повторял свой рассказ о встрече с Калининым. Особенно поразило людей, что Михаил Иванович читает нашу газету «Беларуская вёска» и все знает, что у нас делается. Так незаметно пролетел короткий декабрьский день. Василия просили снова заночевать, но его так и подмывало поскорей вернуться домой, словно кто толкал в спину: «Иди быстрей».

— Мороз, как на беду, так и щипал за уши, — говорил Василий, качая на коленях Михаську. — Но от быстрой ходьбы вспотел, даже шапку сдвинул на затылок. Прошел лесом, пробрался через сугробы в поле. Вот и усадьба Халимона за тяжелыми дубовыми воротами. В окнах не видно огня. Неужто бабы, — подумал тогда, — не прядут? Невольно оглянулся, почудилось, будто кто-то затаился за высоким забором и следит за мной. Пошагал еще быстрее. Но что это? Где моя хата? Иль, может, я заблудился? На снегу черное пятно, посреди торчит столб — да это же печная труба! Только тогда понял, какое несчастье свалилось на нас. Родные вы мои, как я вас люблю, мои вы детки. Живые! Не горюйте, мои дорогие, не плачь, Анисья! Не пропадем!

Все начинать сначала

…Ночью Василинка проснулась от маминого плача. Отчим просил успокоиться, не надрывать душу:

— Ну чего ты так горюешь? Радуйся, что все живы остались. А хозяйство понемножку наживем!

Василинка подумала: все надо начинать сначала, начинать с нуля…

А двери в дом почти не закрывались. Шли соседи не только с утешением. Каждый приходил не с пустыми руками. Отворила дверь и старая Халимониха. Зашла, поздоровалась и положила на лавку напротив печи кусочек сала, завернутый в тряпицу.

— Ну, как живете, соседи? — спросила, немного помолчав.

— Живем, хлеб жуем, — бодро откликнулся Василий. На столе лежала краюха, только что принесла Вера, жена Семена.

— Оно, конечно, конечно, но как же дальше? — посочувствовала старуха. А не поехать ли тебе, Василька, по деревням на чьем-нибудь коне? Погорельцу каждый подаст.

— Спасибо, соседка, за совет. Вот попрошу твоего Лаврена запрячь мне коня, — сказал Василий.

Халимониха не ждала такого поворота.

— Оно, конечно, ведерко овса всыпать можно, а вот с конем… На коне батрак из леса дрова возит.

Она еще немного потопталась у порога и покинула дом.

Василинка на мгновение представила, как отчим ездит по деревням, останавливает коня возле каждого дома и низко кланяется: «Помогите, люди добрые, погорельцу!»

В ту ночь вся семья долго не могла уснуть. А на рассвете Василий поднялся и стал одеваться. Сказал тихо, чтобы не разбудить детей:

— Пойду подымать людей. Поедем лес валить.

Мать обхватила Василия за шею.

— Школа у тебя в мыслях сейчас, когда у нас нет крыши над головой? — Из глаз снова покатились слезы.

— Да успокойся ты, не плачь, слезами горю не поможешь. Враги хотят, чтобы я отступился от всего, бросил начатое дело! Но пусть не радуются, не сдамся! Пока стоит санный путь, вывезем бревна, а то целая неделя впустую прошла. Весной парни очешут их и напилят досок, а я на некоторое время отлучусь в заработки. Не горюй, Анисьюшка!

Мать тихонько всхлипывала. На словах — как по маслу все пойдет, а как же теперь быть? Тоня лежит больная: простудилась на пожаре, бегая босиком по снегу. Остались без куска хлеба, без одежды, в чужом доме…

Ленинские слова

Широко распахнув двери, Ананий неподвижно застыл на пороге и не мог произнести ни слова.

— Холода напустишь в дом! Закрой двери! — прикрикнула мать.

— Ленин умер! — с трудом разжал непослушные губы Ананий и заплакал.

— Неправда! — бросилась к нему Василинка. — Откуда ты знаешь?

— В газете написано. Учитель нам читал…

Между высоких сугробов была протоптана тропинка: не она одна, Василинка, торопилась в школу, чтобы узнать обо всем.

Сжав за спиной руки, учитель взволнованно ходил по классу.

Заходили один за другим люди. На столе лежала развернутая газета. Знакомый портрет вождя в черной траурной рамке.

Значит, правда…

Словно издалека доносятся слова учителя:

— Пойдем, товарищи, завтра все вместе в местечко на траурный митинг…

Если бы кто мог тогда глянуть сверху на дороги, которые сходились со всех сторон в местечко, так подумал бы, — стремительно текут невидимые реки. Из Заболотья и Задвинья, из Криниц и Равченок, из Березовой Рощи — отовсюду шли люди. Шли взрослые и старики, молодежь и подростки. Шли сосредоточенные, молчаливые, — спешили. Несли в своих сердцах маленькую искорку надежды: а может, неправда, а может, сейчас скажут, что Ильич живой…

Небольшой клуб не мог вместить такой огромной толпы. Траурный митинг начался под открытым небом. Мужчины в армяках, кожушках и свитках, закутанные в теплые платки женщины, подростки в отцовских шапках стояли на морозе, который леденил руки и ноги, серебрил ресницы и брови.

С портрета смотрел, как живой, Владимир Ильич. Тяжелыми складками падал с древка красный флаг с черной полосой, неподвижный в сизом морозном воздухе. На мгновение показалось, будто огромная черная тень укрыла занесенные снегом окрестности. Василинка невольно закрыла глаза, а когда открыла, то увидела себя в самой середине толпы, тесно обступившей ее со всех сторон. Рядом с ней в шинели и буденовке стоял отчим.

Громкий голос прорезал морозный воздух.

— Товарищи! — сказал секретарь волостной партячейки, входя на крыльцо.

Все затихло, люди замерли на месте.

— Товарищи! — повторил секретарь, — сегодня вся наша страна провожает в последний путь вождя мировой пролетарской революции — Владимира Ильича Ленина…

Василинка не замечала, как по ее щекам катились слезы и застывали на морозе. А с крыльца-трибуны доносились слова о ленинской мечте дать деревне сто тысяч тракторов. И это обязательно совершит рабочий класс. Так думал Ильич, и так оно будет. Только не опускать руки, надо всеми силами укреплять союз серпа и молота, рабочего и крестьянина. Настанет время, и по всей стране поднимутся фабрики, заводы, электростанции, и в каждой хате загорится лампочка Ильича…

От этих слов светлело в глазах, теплее становилось на душе. Люди стояли плечом к плечу, сердца полнились великой скорбью и горячей любовью. Каждый думал о Ленине. А Василинка вспомнила о том, как Василий рассказывал о прочитанной в газете речи Ленина на третьем Всесоюзном комсомольском съезде. Ильич горячо призывал юношей и девушек учиться. Здесь, на траурном митинге, Василинка шепотом клялась Владимиру Ильичу свято исполнить его заветы.

Внезапно в глубокую тишину ворвался протяжный гудок паровоза на железнодорожной станции. Пять минут звучал он, оповещая о похоронах Ленина на Красной площади в Москве. Не стыдясь слез, люди плакали.

Гудок затих. Митинг продолжался.

— Успокойтесь, товарищи! — сказал секретарь партячейки. — Не надо плакать! Пусть всегда каждый носит в сердце своем образ Владимира Ильича и чувствует большую ответственность за дело, которому отдал свою жизнь Ленин. Ленинская партия поведет нас вперед, к светлой жизни. А сейчас беритесь, товарищи, за работу. Товарищи комсомольцы, идите по деревням, создавайте комсомольские ячейки. Коммунисты, рассказывайте на собраниях об Ильиче, о жизни и делах его, о борьбе за народное счастье. Сознательные крестьяне, вступайте в ряды ленинской партии!

Василинка видела, как после этих слов Василий стал решительно протискиваться к крыльцу.

— Пиши меня! — сказал он секретарю. — Пиши… в партию!

— Пиши и меня!

— И меня! — повторяли за ним люди.

За лучшей долей

Тоня больная, все кашляет, никак не поправится. А Василинка уже наслужилась по чужим людям в своей деревне и теперь собирается в другую.

— Иди за лучшей долей, мой цветик! — виновато вздохнула мать.

Поднявшись с лавки, Анета трижды перекрестила Василинку на дорогу.

В грусти и печали оставляла Василинка добрую бабушку, маму, Тоню и Михаську. Жаль, что нельзя проститься с отчимом, — пошел на заработки, с Митькой — тот батрачил в Криницах.

Двадцать верст по узенькой тропинке вдоль железнодорожных путей надо идти Василинке. Двоюродная сестра Фруза посоветовала наняться служанкой к нэпману, которому она ежедневно носит молоко. Ей что, сбегает семь верст туда и семь обратно и вернется в теплую хату. Василинка не то чтобы завидует, нет, она радуется за Фрузу. Добрая у нее душа.

Уже в сумерках уставшая Василинка нашла неподалеку от белого красивого собора тот дом, который искала. Дородная чернявая хозяйка в теплой шерстяной кофте со всех сторон оглядела ее.

— Ой, какая же ты тощая! А что ты умеешь делать?

— Она умеет ртом мух ловить, — крикнула девочка в синей матроске и хихикнула.

— Вон муха в рот залетела! — добавил маленький мальчик и спрятался за мамину спину.

Василинка опустила глаза и чуть не заплакала. В Березовой Роще дразнили городской барышней. А тут она словно из другого мира. Деревенская им не ровня.

Ни жать, ни молотить, ни прясть кудель тут не требовалось. Но работы хватит. У хозяев были две шерстечесалки. С утра до вечера у дома толклись люди, привязанные к забору лошади хрупали сено. За день столько насыпят мусора, что только успевай убирать. Того и гляди, милиционер оштрафует. Хозяева приказали чисто подметать улицу против их дома, а также большой двор. Накормить, напоить скотину, почистить щеткой, чтобы блестела, два раза на день подоить корову, протопить печь в доме, наносить воды с Полоты, помочь тем, кто придет чесать шерсть, крутить шерстечесалку — да мало ли что еще — все это входило в обязанности Василинки.

С полными ведрами воды карабкалась она по крутому склону. Напрягая силы, колола дрова. Если попадется суковатое полено — хоть плачь. На морозе стыли ноги в старых растоптанных хозяйских сандалиях, саднили руки. Василинка терла до боли ладони, дышала на них — отогревала.

Чуть свет она должна была поставить самовар, навести блеск на обуви для всего семейства, сбегать в лавку за свежим хлебом. Затем подымалась хозяйка и первым делом спрашивала, сколько сегодня дала молока корова, не забыла ли служанка напоить лошадь. Василинка все успевала сделать. Только никак не могла понять, почему каждый день на полу лежат рассыпанные копейки, а то и гривенники. Она собирала эти деньги и отдавала хозяйке. Та старательно пересчитывала монетки и, ни слова не сказав, опускала в карман. Василинка не догадывалась, что таким образом проверяют, возьмет ли она себе хотя бы копейку.

День был — как год. Даже у ворчливой и неряшливой тетки Параски было полегче: разрешалось в воскресенье навестить своих.

А отсюда разве добежишь за двадцать верст? А так хотелось повидать маму, Тоню, маленького Михаську, отчима. Хотелось услышать деревенские новости: кто поставил кросны, кто сколько шпуль пряжи за день напрял, кто справил обнову, а главное — о молодежи, о комсомольцах, как там они, начали ли строить школу. А здесь только и новостей, когда сбегаешь в лавку.

Каких только товаров нет там! А Василинке не за что купить. Все ее заработки — два рубля в месяц.

Как-то на Полоте, когда ходила по воду, одна девушка — должно быть, тоже служанка — спросила:

— Сколько ты берешь в месяц?

— Договорились по два рубля, — робко ответила Василинка.

— Да за твою работу не меньше пяти рублей надо брать. Сходи ты, подруга, в профсоюз. Хватит нэпманам потакать. Берут, кровопийцы, молоденьких из деревень и договора с ними не заключают!..

Василинка долго не могла осмелиться пойти в профсоюз. Сама того не замечая, она отупела от постоянных упреков и насмешек. Даже бесноватой, крикливой, лохматой Халимонихи она не боялась так, как этой изящно одетой, полной, розовощекой женщины с пронзительным хитрым взглядом. Но наконец Василинка набралась смелости.

Профсоюз помещался в подвале каменного трехэтажного дома. В тесной, но чисто побеленной комнатке Василинку встретила девушка, одетая в белую ситцевую блузу и черную юбку.

— Чего ты стала на пороге? — спросила девушка. — Заходи, рассказывай.

Василинка растерянно глянула на свои мокрые сандалии, которые нахально ощерили пасти, быстро сбросила их и босиком прошла по чисто вымытому полу.

— Сколько же тебе лет? — спросила девушка, с жалостью глядя на щуплую Василинку. — У кого служишь? Как фамилия хозяина?

Василинка робко ответила на все вопросы.

— Сергей! — обернулась девушка к юноше, зашедшему в комнату. — Не справляемся мы со своей работой, не защищаем, как надо, права подростков. Вот эту девушку, совсем дитя, хозяева заставляют делать тяжелую работу, без отдыха, без выходных, без нормальной платы. Завтра пойдем в обход. Вот с нее, Василисы Савчук, и начнем.

— Ладно, Лена. По мне — так хоть сегодня! — улыбнулся Сергей. — Не тушуйся, Вася-Василинка, найдем управу на твоих кощеев!

В воскресенье Василинка сидела на лавке и щипала перья: это занятие придумала хозяйка, чтобы служанка не теряла понапрасну время. Неожиданно в дом вошли Сергей в зеленоватой гимнастерке и Лена в красной косынке. Хозяйка повела их в другую комнату, и вскоре оттуда долетели крики:

— И что она у нас делает, что? Она же совсем ребенок, ничего не умеет. Видите, перья щиплет. С нее пользы как с козла молока!

Ну как было стерпеть такое оскорбление! Василинка сунула в пух голые колючки: пусть поспит нэпманша на них — и выбежала из дому. А когда вернулась, Сергея и Лены уже не было.

— Так ты ходишь по профсоюзам, а? — кричала разозленная хозяйка. — Так ты жаловаться на нас? Тогда иди куда хочешь, нам такие не нужны!

Василинка глянула на рассерженную хозяйку и чуть не засмеялась: та от злости сделалась красной, как свекла. Не только щеки-булочки, но и глаза налились кровью. Если б могла, если б не боялась, то вцепилась бы в косы своей служанки да отхлестала, век бы та помнила. Но дудки! Тут уже не мать, не бабушка Анета, а сам профсоюз стоит за Василинку горой!

Назавтра принесли бумажку из профсоюза. Несовершеннолетнюю Василису Савчук запрещалось перегружать тяжелой работой, она должна была по закону получать по три рубля семьдесят копеек в месяц. Хозяйка снова ругалась, но Василинка не обращала внимания, страх куда-то исчез. «Через два месяца можно будет справить ботинки!» — радовалась она.

Но справить ботинки так и не удалось. Спустя несколько дней Василинку навестила мама: она приходила в город по своим делам. Хозяйка не преминула поднять шум, ругала Василинку почем зря.

Мама побелела от обиды:

— Собирайся, доченька, бери расчет и пойдем домой. Нечего тебе тут делать. Будем жить в тесноте, да не в обиде. Бабушка Анета не прогонит, хватит всем места. Издеваться над тобой никто не станет…

Василинка тут же позабыла о всех неприятностях городской жизни. Правда, и жалеть было нечего. Города она так и не увидела, даже на площадь, которую называли тарелочкой, не сходила, не во что было одеться.

Хозяйка протянула Василинке четыре рублевки.

— Где мое не пропадало! На, возьми еще на блузочку!

На столе лежал кусок мятой желтой марли.

— А вы посчитайте как следует, Фаня Львовна! — дерзко ответила Василинка. — С вас еще три рубля пятьдесят копеек! И не дергай меня, мама! Профсоюз так приказал платить!

— Ах, какое нахальство! Вы только послушайте! — кричала хозяйка, повернувшись к закрытым дверям. — Где ты, мой муж? У меня нет мужа, нет защитника. Ибо если бы он был, он бы палкой выгнал из дома эту мерзавку и гнал ее через весь город. Ты слышишь или нет? Нет, не слышит, и я вынуждена отбирать хлеб у моих голодных детей, чтобы озолотить эту бесстыдницу! На, бери, пей мою кровь!

— Пойдем, мама! — улыбнулась Василинка, пересчитав деньги. — А марлю пусть оставит себе вытирать слезы!

Купив в лавке кусок мыла, несколько фунтов соли и бутылку керосина, Василинка с мамой шли по шпалам домой. Всю дорогу говорили, говорили, не могли наговориться.

Сваты едут

Тоня с каждым днем хорошела. Коротко постриженные каштановые волосы вились крупными кольцами. Ни весенний холодный ветер, ни палящее солнце не портили нежного, с тонким румянцем лица. Всем бросалась в глаза красивая, стройная девушка, добрая и участливая к людям.

— Вот будет кому-нибудь невестка, — судачили женщины. — Тише воды, ниже травы!

— Жди, Аниська, сватов к Тоне!

— Что вы, соседушки! — смущалась мать. — Не с чем мне отдавать дочку замуж.

— Найдутся такие, что и без приданого возьмут, — утешали женщины.

Как ни старайся, сколько в руках не держи иголку, а приданым для девчат не разживешься. Даже подушки и кожуха нет у Тони, да и живности никакой в приданое ей не будет. Правда, Тонечка совсем еще молоденькая, о замужестве не думает. Но все ли знают матери про своих дочерей?

Однажды, еще до службы в городе, Тоня сказала Василинке:

— Побожись, что никому ни слова!

— Ей-богу, никому! — охотно повторила Василинка, гордая доверием старшей сестры.

— Ты знаешь, кто меня вчера с вечеринки провожал? Володя из Подлипок! Ну тот, высокий, чернявый. Ой, Василинка, какой же он славный! Сим-па-тич-ный, — мечтательно протянула Тоня. — Ах, какой симпатичный! Только смотри — никому ни-ни!

Сейчас эти слова всплыли в памяти Василинки. За столом сидел дядя Семен и задавал один за другим вопросы:

— Скажи, Тонечка, что тебе сегодня ночью приснилось?

— Ничего, — тихо ответила Тоня.

— А все же вспомни!

Тоня отрицательно покачала головой.

— А волков во сне не видела?

— Нет.

— Так скажите вы мне, — продолжал Семен, — кто в вашей семье такой счастливый? Отец? Или мать? А может, ты сама, Тонька, в рубашке родилась? Я Свириду — о девчатах из нашей и соседних деревень, о Левонишке, которая имеет приданое. «Нет, — говорит, — не хочу». За Матреной Косовой семь одежек дают и шкаф дубовый. Слышать не хочет. Евсей царские золотые монеты дочке приберег. Не беда, говорю, что девка ростом не вышла. А Свирид разозлился: «Брось ты, дядя Семен, меня уговаривать. К Медведишке иди! Как увидел ее на вечеринке — сразу сказал сам себе, что будет она моей женой. Сказал — и все тут!» Так что ты скажешь на это, девушка? — заглядывая в синие, как васильки, Тонины глаза, спросил дядя Семен. — Видно, правду люди говорят. Дай бог бедняку красивую дочку, а богатому — сына, как лапоть. Чаровница ты, Тонька, и все тут.

Оцепенелая Тоня прислонилась к стене, чтобы не упасть.

— Скажите, что не согласна, — вымолвила наконец она.

Василинка с любовью поглядела на сестру.

— Да ты подумай, девушка. Такие женихи не часто попадаются. Одной землицы больше пятнадцати десятин имеет. Не пьет, не буянит. Не очень красив — так с лица воду не пить. Немного староват. Это для мужика не порок. Старый конь борозды не портит.

— Не пойду, не пойду за немилого! — воскликнула Тоня, заливаясь слезами.

— Ну что ж, Антонина, не ты, так другая найдется. Но послушай, что скажу. Коли ты Свирида не можешь видеть, как жабу в супе, — тогда не о чем говорить. А если он не настолько противен, иди за него замуж! С годами все оботрется, стерпится — слюбится. По крайней мере, в богатом доме хозяйкой станешь. В заботах да когда дети пойдут и о любви забудешь. Советую тебе, девушка, подумать не торопясь, чтобы потом не жалела.

Дядя Семен тяжело поднялся с лавки, пригладил обеими руками волосы и недовольный подался из дома.

Слова о богатстве Свирида больше всех тронули мать.

— Бедный человек будто глупее делается, — доказывала она Василию. Нужда сгибает его, превращает в бессловесное существо. Может, Тонечка человеком себя почувствовала бы, когда избавилась бы от бедности, нам же после пожара никак не выкарабкаться.

— Не то говоришь, Анисья, — не соглашался Василий. — В песне поется: «Владыкой мира станет труд…» Так выходит, что наша семья будет самая богатая, ведь руки у всех работящие. И Тоня честный человек, к работе охочая. Наконец поймут же люди, в чем их счастье! Послушай, мать, не выдавай Тоню за немилого! Пусть дождется своего дня!

— Мечтатель ты, Василий, — улыбнулась сквозь слезы мать. — Знала я одного такого — Самсонова из железнодорожного депо. Тот все говорил о мировой революции, о счастье для всех. Да погиб, не дождался. Замучили коммуниста Самсонова врангелевцы. Давай лучше о сегодняшнем дне подумаем.

Мама упрямо стояла на своем: пусть лучше Тоня будет женой зажиточного человека, чем прозябает в бедности. Василинка тоже попыталась отговорить маму, но та как отрезала:

— Не тебе решать дела взрослых.

В воскресенье утром Свирид со старшим братом осадили на скаку вороную лошадь, вылезли из брички. Увидев их через окно, Тоня хотела спрятаться в боковушке, но мать ее остановила.

Свирид, коренастый, приземистый, с широким обветренным лицом, как вошел молча, так и просидел все время, не проронив ни слова. Зато много говорил его брат Прокоп, оглядывая с ног до головы Тоню. А та, залившись краской, не подымала глаз.

Глубоко вздыхала мама, потом спохватилась, быстро поджарила яичницу (ради сватов выпросила у соседей кусочек сала).

Начался разговор о свадьбе. Поборов робость, мама призналась:

— Никакого приданого за Тоней не будет. Даже шкафа не успели заиметь. А сейчас, после пожара… — И тут она смутилась, опустила глаза: — Не мог бы жених купить для молодой туфли и подвенечное платье?

Переглянувшись, братья согласились.

— Ну что ж, коли нужно, то Свирид запряжет лошадь и съездит с молодой за обновами. Для нашей семьи такое не впервой. Сестру замуж выдавали, так ее нареченному костюм и сапоги справили. — Прокоп раскатисто захохотал.

Назначили день свадьбы, договорились обо всем: сколько гостей будет от жениха и сколько приедет от молодой.

Наконец Прокоп вспомнил о самом главном:

— Оно, конечно, не очень удобно, но пусть все будет сказано. Прежде всего ты, невесточка, должна почитать свекра и свекровь. Стариков мы в обиду не дадим. Что наша мать скажет, то и делай. С моей бабы, Анны, будешь брать пример. Вот работница, вот хозяйка!

Разговор прервали девчата, которые звонкой стайкой вбежали в дом. Весело поздоровались и запели:

Прилетела сорока — чи, чи, чи!

Села девоньке на плечи.

Скажу тебе добрую весть — чи, чи, чи,

Что у тебя во дворе сваты — чи, чи, чи…

Тоня была очень благодарна подружкам: прекратился неприятный разговор о приданом, о свадьбе.

И зашумела, загудела вся деревня. Медведишка замуж выходит! Женщины обсуждали подробности: какое полотенце молодая повяжет свату и что за приданое принесет свекрам.

— А что она принесет? То, что на себя оденет, — подвела итог старая Халимониха. — Пускай, пускай поживет. Еще сумеет ли угодить свекрови, навряд ли той понравится городская паненка. — Всю свою злобу и презрение вкладывала Халимониха в слово «городская». Кажется, если б могла, отравила бы всех городских голодранцев — фабричных и железнодорожных, ибо это они, а никто иной, посеяли смуту в Березовой Роще. — Моя Тэкля одних кожухов да армяков семь штук имела. Полный сундук полотна да еще корову, овец в приданое!

Халимониха долго бы хвалилась приданым дочери, если бы не остановила ее бабушка Анета.

— Брось ты молоть чепуху, — вмешалась она в разговор. — Не то богатство, что молодуха принесет, а то, что наживет. Тоня девушка работящая, приветливая, хорошенькая, точно малинка спелая. Дай бог каждой свекрови такую невестку взять в дом. Одно удовольствие на нее глядеть.

Все эти разговоры слышала и Василинка.

Свадьба

Молча покорилась Тоня своей судьбе. Она уже не плакала. Только где-то в самой глубине души теплилась надежда: вот приедет Володя и скажет: «Не выходи за угрюмого Свирида, я буду твоим мужем». А он не шел, не подавал знака. До самой свадьбы ждала Тоня, все еще надеялась на чудо. Но чуда не произошло. Испугался ее любимый связывать свою судьбу с дочкой бедняка.

Василинка смотрела на Тоню, как на больную, исполняла каждую ее просьбу. Она бы никогда ни за что не пошла за Свирида: рябой, угрюмый, молчаливый, как тень. Теперь Тоня, болезненная, слабая, будет жить в чужом доме, угождать нелюбимому мужу и свекру со свекровью. Будет угождать и никак не угодит, как Алена, жена Лаврена, старой Халимонихе.

Василинка тайком плакала, но изменить Тонину судьбу не могла.

Будто темная туча из-за леса, надвигался день свадьбы. Мама, озабоченная, чем накормить гостей, выбивалась из сил. Ославят сваты, что плохо приняли, насмешек хватит тогда на всю жизнь.

— Может, Тоне улыбнется счастье, и она избавится от нужды, успокаивает свою совесть мама.

Всю ночь с субботы на воскресенье играли музыканты — скрипач и цимбалист. Без удержу танцевали девчата и парни. А утром, как и на каждой деревенской свадьбе, людей, званых и незваных, набился полный дом.

Утро выдалось солнечное. Говорят, что это к добру и на радость невесте, быть ей замужем счастливой. Но Тоня совсем не напоминала счастливую. Бледная, молчаливая, сидела она под иконами в прозрачной вуали, одолженной у соседей. Веночек из белых цветов прикреплен к кудрявым волосам. Тонина печаль охватила и ее подружек.

Тетя Агафья ставит на стол каравай, нарезанный маленькими кусками, рядом пустую тарелку и громко приглашает гостей — молодую невесту одаривать. Один за другим подходят люди к столу, кладут деньги и отщипывают от каравая по кусочку. Протянула руку и Василинка, положив в общую копилку два медных пятака. Но каравай не стала пробовать. Хоть бы другим хватило.

— Едут! Едут! — раздался громкий голос. Все бросились к двери, одна Тоня сидела неподвижно.

— Теща, теща, выверни кожух и беги зятя встречать! — подала команду одна из женщин.

Но где тот кожух! Нет его и в помине.

Мать быстро вышла на крыльцо с тарелкой в руках.

Все расступаются перед молодым, он подходит к столу и молча садится возле Тони. Та опустила голову в глубокой задумчивости. Она все еще надеется, а вдруг придет Володя… Если бы сказал хоть слово, если бы только позвал — на край света бы за ним…

Она сейчас ничего не видит и ничего не слышит.

— Тонечка, — шепчет ей на ухо бабушка Анета, — не забудь под венцом наступить на ногу Свириду. И стой так, пока не окончится венчание. Вот тогда твоя власть будет над ним.

Однако на что ей власть, коли белый свет не мил…

Василинка тихонько гладит Тоню по плечу, понимает…

Окаменелую благословляла Тоню мать. Та машинально делала все, что ей велели. Подружки помогли сесть в линейку. Не обращая внимания на невесту, Свирид хохотал с парнями, потом неожиданно качнулся и плюхнулся в дорожную пыль. С трудом взобравшись на линейку, снова весело захохотал, взял вожжи в руки и хлестнул коня. Вслед за ним покатили и другие подводы.

Свадебный кортеж скрылся в туче пыли. Мать бросилась готовить новое застолье: надо же будет встретить молодых из-под венца. Василинка усердно хлопотала, помогала маме…

Женщины и девушки, которые недавно так хорошо пели, на некоторое время разошлись, а потом снова пришли — встречать молодых из-под венца.

Синяя реченька волной бьет,

Антонину мамонька из-под венца ждет…

Едва успевали закончить одну песню, тут же заводили другую. Голос Ликуты звенел, как колокольчик, выделялся в общем хоре.

Вот и не стало Тони. Опустел дом. Всем не доставало ее ласкового слова, заботы. Особенно скучал, искал и звал сестру маленький Михаська. Отец сажал его на шею, гладил по стриженой голове и обещал, что Тоня скоро приедет к ним в гости.

Митька

Свадьба Тони еще больше увеличила нужду семьи. Пришлось занять деньги: нельзя же было перед сватами ударить лицом в грязь. Да и Василинке справили голубое ситцевое платье. Это была ее первая обнова за несколько лет жизни в Березовой Роще…

Митька на свадьбе не был: таких мальчишек даже на свадьбу сестры не приглашают. Он батрачил верст за десять от дома. Как увезли его после рождества, так домой он и не наведывался. Парень оказался несговорчивым, с норовом, никак не мог ужиться с отчимом.

Особенно испортились отношения после одного досадного случая, Василинка тогда служила еще у Халимона. Мальчишки не выдержали искушения, натаскали из чужого огорода сочной брючки и полакомились вволю. Когда отчим узнал, что заводилой был Митька, снял ремешок и стеганул несколько раз пасынка по мягкому месту.

Василинка тогда прибежала домой и долго утешала брата, хотя тот молча, без слез переносил свой позор.

— Ты, мама, скажи ему: пусть не трогает Митьку, не имеет права! — храбро заявила Василинка.

Мать поговорила с отчимом:

— Василий, не тронь ты моих детей, я сама с ними управлюсь. Тогда и по деревне никто не станет болтать, и детям не будет так больно.

— «Твоих детей», — повторил отчим. — А я думал — наших детей. Ну, ладно, больше это не повторится.

Василинка не все поняла в их разговоре, но рада была, что защитила Митьку, своего любимого брата. Ему сейчас так не хватало ласки и заботы: все отдавалось Михаське, тот рос на поцелуях, все забавлялись с малышом, радовались каждому его словечку, первому шагу, улыбке. Никто из старших не осмеливался взять каплю молока в рот, оно было только для Михаськи.

А Митька вскоре пошел на свой хлеб.

И вот как-то под осень, после Тониной свадьбы, возле их дома остановилась телега, запряженная гнедым конем. С телеги спрыгнул Митькин хозяин. Василинка выбежала из хаты и замерла: на возу, вытянувшись во весь рост, лежал бледный, неподвижный Митька. Василинка бросилась к нему. Митька не мог пошевелить даже рукой. Отчаяние сжало сердце. Девочка подсунула руки под негнущееся тело, подняла брата и понесла в дом.

— Отслужил малец, — сказали соседи. — Заболел, значит, больше хозяину не нужен. Привез, сдал родителям — и до свидания…

Что случилось с Митькой, таким резвым и озорным? Может, застудился в ночном: ночи под осень холодные, земля после дождя мокрая, настылая. Иль, может, надорвался; попробовал поднять тяжелый жерновой камень — и не смог разогнуться. Скорчившись, пролежал дня три у хозяина, а встать на ноги так и не сумел. Кому нужен больной пастух? Вот и привез хозяин Митьку домой. Не подымая глаз, говорил:

— Не дослужил Митька до конца года, так получите вместо шести, как договорились, только три пуда зерна.

Вскочил на телегу, хлестнул коня и поехал.

Лежит Митька целую неделю, нисколечко ему не становится лучше. От боли не может пошевелиться. Заплаканная мать пошла просить у соседей лошадь, чтобы отвезти сына в больницу к фельдшеру. Прежде всегда выручал дядя Николай, а нынче и сам без коня мыкается. Как сдохла кобыла, так и живет безлошадным. Хорошо, что Семен уважил, не отказал.

Еще на рассвете мать половила на шестке молодых петушков, посадила в большую корзину: гостинец фельдшеру.

Домой вернулась поздно вечером, опечаленная, почерневшая. Фельдшер с сожалением покачал головой — суставной ревматизм. Дал бутылочку вонючей мази, велел делать натирания и через месяц привезти больного вновь.

Чужую беду, как свою, приняла бабушка Анета. Митька лежал на полатях выпрямившись, будто доска. Михаська все время крутился возле него. А бабушка Анета подавала команды:

— Ты, Василинка, возьми мешок и беги в лес. Найди муравейник, ссыпь его в мешок и скорей неси сюда. А ты, Анисья, грей воду.

Большие коричневые пузатые муравьи шевелились в сухой хвое, их ссыпали в большую кадку, залили кипятком и накрыли постилкой. Спустя некоторое время настой разбавили холодной водой, осторожно подняли негнущееся тело Митьки и опустили в кадку. Держали там, пока Митьке не стало дурно.

— Не могу больше! — плакал мальчик. — Спасите меня, вытащите из этого пекла!

Но мама уговаривала:

— Ну, еще немножечко, сыночек!

Так делали изо дня в день. И случилось чудо: недели через две Митька пошевельнул ногами! Стоя у полатей, Василинка с мамой плакали. Но это уже были слезы надежды, а не отчаяния. Словно что-то понимая, маленький Михаська хлопал в ладоши и не отходил от брата.

Лечение продолжалось дальше, постепенно стала сгибаться спина. Однажды, придя со двора в дом, Василинка заметила, что Митька безо всякой помощи сел на кровати. И объявил свое твердое, выстраданное за время долгой болезни решение:

— Хочу учиться!

Какая мать не посочувствует своему ребенку. Но у Митьки нет ни одежды, ни обувки, а до школы четыре версты. Свою еще в деревне не успели построить. В доме, кроме картошки и корки хлеба, — никакой еды. Но Митька твердо стоял на своем.

И мама начала готовить сына в школу. Распорола порванный кожушок, слепила из кусочков по росту Митьки новый, а из белого посконного полотна сшила армячок, который надевался поверх меха. Да такой славный вышел армячок, с двумя карманами! Василинка сплела веревочные лапти. Учитель разрешил мальчику жить на кухне при школе. В воскресенье набирали корзину картошки, пекли лепешку, и Василинка относила эти «лакомства» в школу для Митьки.

Однажды учитель пригласил Василинку остаться в школе: вечером будет собрание, а потом ученики покажут концерт.

Надо ли было уговаривать Василинку остаться!

Долго собирались на сходку крестьяне, долго обсуждали, кого выбрать в сельсовет и комитет взаимопомощи. Но вот в небольшом школьном зале потушили свет. На помост вышел мальчик, меньше Митьки, и звонким голосом, без запиночки, стал читать стихотворение о том, как маленького коммунара поймали вражеские солдаты, а он попросил, чтобы его отпустили проститься с матерью. «Я вернусь, — гордо говорил мальчик, — я не боюсь смерти!» Мать умоляла его: «Сынок, останься, ты же маленький, солдаты уже забыли о тебе!» Но маленький коммунар дал слово и не мог его нарушить.

Я не могу остаться, нет,

Там братья умирают!

Взгляни в окно: уже рассвет.

Ты слышишь — там стреляют! —

как колокольчик, звучал детский голосок, и Василинке показалось, что она видит, как подался назад взбешенный офицер с тонкогубым и остроносым, как у Лаврена, лицом и отвел глаза в сторону, не мог выдержать ясного взгляда мальчика…

И вдруг на сцену выбежал Митька. Сердце у Василинки громко забилось. А тот, словно каждый день выступал перед людьми, громким голосом начал:

Призадумались вдовушки,

Опустили вниз головушки.

От родной земли вдали

Их кормильцы полегли

В чужедальной стороне,

На проклятой той войне.

Слезы льют сиротки-дети

Нету хлеба, пусто в клети.

Вновь пришла весна-красна,

Людям стало не до сна,

Пашут, засевают поле,

Кто поможет им, бездольным?

Комитет их услыхал

И семян отборных дал…

Люди слушали со вниманием, а Митька, прочитав длинное стихотворение, трижды поклонился и скрылся за сценой. В зале шумно захлопали в ладоши.

— Ей-богу, все правда, чистая правда, — вслух говорила какая-то женщина. — Мне и семян дали, и лес бесплатно на хату отпустили, спасибо, спасибо Советской власти.

Тетя так расчувствовалась, что, наверное, еще бы долго говорила, если бы на сцену не вышли две девочки и два мальчика и не начали петь.

Дома Василинка с восхищением рассказала обо всем, что услышала о Митьке, о его успехах в учебе и смелом выступлении перед людьми. А смогла ли бы так Василинка? Раньше, когда в городе жили, и она в спектакле выступала…

Равнодушных не было

Венец за венцом строили школу в Березовой Роще. Немного поодаль от деревни, на пригорке, каждый день, и даже в воскресенье, работали взрослые и подростки. Управившись с хозяйством, спешили на стройку и некоторые женщины. Работали дружно, горячо, со смехом и шутками. А из-за высокого забора старая Халимониха приглядывалась и прислушивалась к веселому говору, удивлялась, что так быстро движется дело.

— И откуда только черти этого Василия принесли? Сколько людей на войне убило, а его и пули миновали. Того и гляди, под нас подкоп ведет. Надо ж, и моего Лавренку принудили гонт возить из города. Чтоб его взяло да не отпустило, этого закоперщика.

Но крестьяне, в том числе и Василинка, не очень прислушивались к этим разговорам. Хватало у людей забот и без того.

Зима в том году наступила дружная и ранняя. Снегу намело под самые окна. Казалось, что деревня спит в сугробах. Но это только на первый взгляд. В хатах не смолкали споры. Вместе собирались то у одного, то у другого соседа. В небольшой Анетин домишко набивалось народу, что не повернуться. Кто приходил пораньше, садился на лавку, а остальные стояли, подпирая стену или притолоку. Мужчины дымили самосадом, Василинка внимательно ко всему прислушивалась. Она понимала, что-то переменилось, что-то новое через леса и болота докатилось до Березовой Рощи.

Василий вдохновенно втолковывал людям, какой путь открывает перед трудящимися Ленин, партия. Только сообща, объединив свои полоски в одно поле, в коллективном труде завоюют крестьяне лучшее житье.

— Помните старую сказку, — говорил он, — нельзя березовый веник переломить на колене, а развязав, даже ребенок переломит его по одному прутику.

Все соглашались с Василием, но браться за дело не спешили. Не хватало смелости. Всю жизнь и деды и прадеды за свое держались.

— Даже в одной семье дети с родителями согласия не находят, а тут всей деревней вместе работать собираетесь, — словно жалея крестьян, тревожилась старая Халимониха.

Василинка чувствовала, что эти ехидные словечки вызывали недоверие к Василию. Но тот не сдавался.

— Был я в соседнем уезде, в Задвинье — и там зажиточные хозяева богатеют, а беднота страдает, как и в Березовой Роще. Кулаки приобретают жатки и конные косилки, у них на токах работают молотилки, а бедняки пекут хлеб, как и у нас, пополам с мякиной. Но там они уже договорились, что будут вместе обрабатывать землю. Друзья, попробуем и мы так сделать!

— Ей-богу, мои родненькие, правду говорит Василий, — подала голос Агата.

— Ты, может, первая свою лошадь и корову отдашь? — подпустила шпильку Халимониха.

— И чего ты встреваешь в разговор на каждом слове? Ни одного собрания без тебя не обойдется, — Агата вскочила на ноги.

Раскрасневшись от жары и возмущения, женщина сбросила серый платок, и Василинка ойкнула от удивления: какая же она, оказывается, красавица, эта вечно согбенная от тяжелой работы и забот Агата.

Все с удивлением глядели на нее.

— Спасибо, тетя Агата! — произнес Василий. — Никого неволить не будем. Давайте сейчас разойдемся по домам, а через несколько дней вновь встретимся и подробно все обсудим.

Школа еще не была закончена, но желтые стены под гонтовой крышей высоко подымались на пригорке. Пол и потолок уже настелены. Осталось окна застеклить и печи побелить. Василий на току у Николая строгал доски для ученических столов и лавок. Петр и Ананий помогали ему. В холодном помещении коченели руки, стыли ноги, но Василий не отступал. Не обращал внимания и на то, что Анисья каждый день затевала разговор о своем доме:

— Что ж, нам век вековать у бабушки Анеты?

Василий и слушать не хотел:

— Не время нынче заниматься своим домом. Не гонит же бабушка Анета!

Василинке тоже хотелось бы перебраться в свой дом, но сейчас она горячо поддерживала отчима: в школе будет учиться и Митька.

Неожиданное известие

Весной, едва успели отсеяться, обобщив на первых порах только землю, приехала лесоустроительная партия из Гомеля, в которой было много студентов. Руководитель партии, инженер-таксатор, поселился с молодой женой в соседней хате. Василинкина мать варила им еду.

Теперь Василинка работает в лесу, вместе с Ниной валит деревья. Сперва подрубают с одной стороны сосну, елку или березу, а потом, ухватившись за ручки пилы, таскают ее взад-вперед до полного изнеможения. Особенно трудно валить сосны. Чуток попилишь — и смола заливает пилу. Девушки носили с собой бутылочку с керосином. Смажут пилу, соскребут смолу — и снова стараются. Подпилив дерево почти до конца, вынимали пилу, брали жерди, изо всех сил упирались их концами поближе к вершине и толкали в сторону подрубки. Дерево неторопливо трогалось с места, подпрыгивало, с шумом и треском падало на землю. Повалив дерево, девушки чувствовали себя победителями.

Немного отдохнув, брали в руки топоры, тюкали по сучьям, отрубали вершину. Сучья складывали в кучу, чтобы потом сжечь. Дерево пилили на куски, а потом брали пробу на смолистость. Маленький буравчик медленно впивался в твердое тело, надо было приложить немало сил, чтобы пробирка наполнилась желтоватой жидкостью.

Но Василинке удалось поработать всего пару недель.

— Не могу глядеть, как эта девчушка надрывается! — говорил Евгений Петрович, таксатор.

— Да вы не обращайте внимания, она ко всякой работе привычная, уверяла мать. — Может, она плохо работает или ленится?

— Что вы, наоборот! Девчата стараются изо всех сил!

— Евгений Петрович! — взмолилась мать. — Пусть Василинка поработает.

— Нет, нет, и не просите, не могу. Советские законы не разрешают, чтобы подростки трудились на тяжелых работах. Пусть подождет, найдется работа полегче, тогда позову.

Василинка очень жалела, что так случилось. Она давно считала себя взрослой, никто до сих пор не делал ей скидки на возраст.

Иногда таксатор поручал Василинке сбегать в штаб лесоустроителей, отнести пакет. Разве это работа? За такие поручения и деньги получать стыдно. Но недели через две Василинке с Ниной и вправду нашлась работа. Они металлической лентой измеряли длину проложенных в лесу просек. Одна стояла на месте, пока другая шла и тянула за собой ленту, а там, где кончалась лента, ставили металлический прутик. Студент-практикант записывал в блокнотик, и девчата шли дальше.

Но удивительно: на этой легкой работе Василинка очень уставала. Целый день ходит по болоту, по кустам, а еще проклятые комары донимают. Студенты тоже уставали, но все равно ухаживали за деревенскими девушками и до поздней ночи засиживались под окнами в палисадниках. На Василинку с Ниной они не заглядывались, хотя те меж собой обсуждали, кто из практикантов самый красивый.

Мама не спускала глаз с Василинки, не разрешала ей ходить на гулянья. Да и сама Василинка не рвалась на вечеринки. Одно-единственное ситцевое голубое платье, которое сшили ей перед Тониной свадьбой, выгорело пятнами от солнца. Показываться в таком наряде перед парнями — неудобно.

И все же что-то тревожило и волновало сердце, особенно после того незабываемого купальского праздника.

На Ивана Купалу

Удивительно солнечным и теплым выдался этот день. Управившись с хозяйством, девушки пошли собирать цветы.

Сенокосы стояли неубранными — до Петрова дня их не трогали. Собирать тут цветы не разрешалось, чтобы не помять траву. И девчата разбрелись по лесу. Ликута заводила:

Купала, Купала,

Не говори, что ночка мала-а!..

Далеко по лесу разносило эхо песню. С охапками цветов девчата вышли из леса и остановились на маленькой полянке.

— Хорошо вы пели! — послышался веселый голос. — Здорово, девчата!

— Аркадий!

Он тоже работал с лесоустроителями, только в другой бригаде.

У Василинки екнуло сердце. А он подошел прямо к ней:

— Дай цветочек, Василинка!

— Выбирай какой хочешь…

Под его пристальным взглядом у Василинки зарумянились щеки.

— Сегодня на Старице гулянье, — сказал парень. — Так вы приходите. И ты, Василинка, приходи непременно.

Она молчала. Не знала, отпустит ли ее мама.

В тот вечер Василинка каждое мамино распоряжение исполняла с особенной старательностью. А сама все приглядывалась, не идет ли на гулянье молодежь. Наконец осмелилась попроситься у мамы.

— Лучше бы ты дома посидела, доченька…

Но тут же мама отменила свой запрет. Разве ж она сама не была молодой, не помнит, как трудно усидеть дома, когда все идут на гулянье?

К Старице (так называлось место подле ручья) подходили в сумерках. Парни, подоспевшие первыми, облюбовали зеленую полянку на пригорке и натаскали хвороста из леса. Кто-то вскарабкался на самую высокую елку, прикрепил к ее вершине кадушку с дегтем, которым смазывают колеса, и зажег. Пламя поднималось вверх, клонилось на ветру в сторону. На его свет собирались парни и девушки из соседних деревень. Пришли и студенты-практиканты.

Ярко пылал разложенный на земле костер, смех и шутки неслись со всех сторон. Вскоре все взялись за руки и принялись водить хоровод вокруг костра, а потом побежали гурьбой к ручью. Девчата снимали с головы венки и бросали в воду, зорко следили, чей уплывет дальше всех. Венки медленно удалялись вниз по течению, но некоторые из них быстро прибивало к берегу.

А тем временем костер успел догореть и осесть, лишь обдавало жаром от красных угольев. Кто-то из парней решился перепрыгнуть через костер, за ним устремились и другие. Не удержалась и Василинка, прыгнула, но не очень удачно: уголек обжег босую ногу. Она едва не плакала от боли, а парни весело хохотали. Им только палец покажи — сразу же засмеются. А Василинке было не до смеха, хотя острая боль постепенно затихала, становилось легче, когда ступала по росной холодной траве.

Не заметила, как очутился рядом Аркадий и участливо спросил:

— Что, очень болит?

Василинка покачала головой и улыбнулась.

— Давай провожу тебя домой, — предложил Аркадий. — А если идти не сможешь, то на руках донесу.

Василинке было смешно и радостно от этих слов. Аркадий всю дорогу шутил и смеялся. Он говорил самые обычные слова, а Василинке казалось, что они наполнены огромным особенным смыслом. На прощание парень крепко пожал руку Василинке:

— Прощай, золотая фея!

— Еще чего выдумаешь! Будто в сказке живешь.

— Да в какой еще чудесной! Оглянись вокруг, какая красота!

Василинка лишь теперь заметила, что край леса пламенеет ярким заревом и вот-вот из-за вершин белых берез выкатится золотистое солнце.

Аркадий еще раз на прощание пожал ей руку. Как завороженная стояла Василинка на месте и глядела ему вслед, пока он не исчез из глаз. Так сладко щемило в груди, так хорошо было на душе, как не было еще никогда до сих пор…

Короткий, как и купальская ночь, сон прервался словами матери:

— Вставай, доченька, вон как высоко поднялось солнце. Скоро девчата в церковь пойдут.

— Пусть себе идут, — сонно протянула Василинка и сильней зажмурила глаза. — Я лучше к Тоне сбегаю.

Тоня теперь нигде не бывает: как вышла замуж, словно за стеной очутилась. Малыш привязал ее, с места не сдвинешься. Свекровь отпускает Тоню только на работу, а так куда, в праздничный день — и не думай. Попросится к своим съездить — в ответ услышит: «Нечего понапрасну мучить коня. Пусть лучше от работы отдохнет».

Тоня жалеет маму, жалеет Василинку. Не все им рассказывает о жизни за богатым мужем. В доме есть хлеб и к хлебу, но так наработаешься, что еда в горло не лезет. А еще…

— С немилым мужем жить, — со страданием в голосе говорила Тоня, — все равно что несоленый суп хлебать!..

Исполненная мечта

Быстро проходили дни и недели. Школа достраивалась. По поручению сельсовета Василинка переписывала в своей и соседних деревнях детей школьного возраста. С нетерпением ждали приезда учителя. Наверное, он будет добрым и сердечным человеком, приветливым и умным, потому что как же он станет учить детей!

И вот уже новая и довольно просторная школа глядела чистыми окнами на окрестности. Петр принес большой портрет Владимира Ильича Ленина и прикрепил его к стене, а Василинка украсила портрет густыми еловыми лапками.

Через несколько дней произошли сразу два события: уезжали в Гомель студенты-практиканты и таксатор с женой, а вечером встречали учителя, за которым дядя Семен ездил на станцию. Еще заранее крестьяне обсудили, где устроить его жить. Наверное, лучше всего у Агаты. Она женщина хозяйственная, приветливая и чистоту любит. Сама с двумя детьми в тристене поживет. На том и порешили.

И вот Семен привез невысокого худощавого парня. Тот легко спрыгнул с телеги, снял две связки книг, сунул под мышку дощатый ящик и осторожно понес в дом. А назавтра Василинка узнала, что учитель привез ящик, который говорит человеческим голосом. Самого человека не видно, а голос его передается, может, из самой Москвы.

С помощью Василия учитель установил на крыше длинный шест-антенну и пригласил молодежь в школу.

Со всей деревни собрались девушки и парни поглазеть на такое чудо. Ящичек стоял на столе в классной комнате и время от времени издавал непонятные звуки. То что-то в нем шипело, то тренькало и шуршало. Учитель покручивал винты, ящик хрипел и всхлипывал, и, наконец, сквозь шум и треск пробился человеческий голос:

— Внимание, говорит радиостанция имени Коминтерна…

В ящике вновь что-то завыло и затрещало.

— Где-то поблизости гроза, — объяснил учитель. — Атмосферные помехи.

Но все были поражены. Это же не шуточки: Москву услышали!

С того дня каждый вечер в школу собирались крестьяне, хотели послушать о том, что делается на свете. А дети по утрам весело бежали на занятия.

Теперь и Митька живет в своей семье, ведь школа совсем близко. Он поправился, повеселел, больше не глядит на отчима искоса и до позднего вечера пропадает в школе. С наступлением сумерек учительский ящик не так шипел и трещал, часто можно было послушать музыку и пение.

Похолодев от волнения, стоит Василинка у покрытого кумачом стола. Стучит, едва не выпрыгивает из груди сердце. Учитель Иван Николаевич ведет комсомольское собрание.

— А сейчас ты, Василинка, расскажи свою биографию. Надо же и мне все знать о тебе.

«С чего бы начать?» — мучительно думает она, переминаясь с ноги на ногу.

— Смелей, смелей, — подбадривает Иван Николаевич.

— Ну, родилась я в семье железнодорожника. Ну, жила в городе… Ну, а после смерти отца несколько лет батрачила. Нынче живу дома…

— Хорошо, Василинка, только не надо начинать каждое предложение со слова «ну».

Василинкино лицо краснеет. Стыдно ей, хоть сквозь землю провались. А комсомольцы задают один за другим вопросы: и что она читает, и какую общественную работу ведет?

— Книжек нету в нашей деревне, — пытается хоть немного оправдаться Василинка, — а если бы и были, то хозяева ни за что не разрешили бы читать. А вот теперь, как вернулась домой, прочитала очень интересную книжку. Мне дал ее Федор и посоветовал читать вслух девушкам и парням. Я так и сделала. И все, кто был у нас в доме, внимательно слушали.

— А как называется книжка? — спросил учитель.

— Про Овода, — ответила Василинка.

— А кто написал эту интересную книжку?

Василинка не знала. Она не задумывалась о тех, кто пишет книги.

— Авторов книжек надо знать и почитать, они заслуживают этого, потому что отдают нам свой ум, знания и сердце, — сказал Иван Николаевич. — А ты, Василинка, продолжай читать своим друзьям интересные книжки. Это и будет твоей общественной обязанностью.

— Она это с радостью. Очень уж охоча до книжек, — воскликнул Петрок.

— Лучше нее никто в деревне читать не умеет.

От такой похвалы щеки у Василинки зарделись алым маком.

— Ну что ж, очень хорошо, — улыбнувшись, говорит учитель и протягивает Василинке книжку в серой обложке. — Будешь ее читать вслух комсомольцам.

Василинка внимательно разглядывает книжку. На обложке читает: «Политграмота». А учитель спрашивает:

— Скажи, Василинка, как будешь дальше жить?

— Хочу учиться.

Она не знала, где и как она будет учиться, но это было самое сердечное, самое заветное желание.

Больше всех, наверное, радуется приезду учителя Петрок. Наконец ему есть с кем посоветоваться, поговорить, есть кому показать свои заметки. Недавно удалось узнать о новых уловках Халимона: старик утаивает, сколько десятин земли засеял, сколько скосил сена. Уменьшает себе налоги, обворовывает государство. Кажется, лихо написал, надо лишь, чтоб посмотрел Иван Николаевич.

— Хорошо, Петрок, почитаем непременно твои стихи и заметки, — обещает учитель.

С шумом и смехом расходятся комсомольцы.

Весть из дальнего далека

Женщина в красной косынке и поношенном пальто вошла в деревню, когда солнце уже клонилось к закату. Встретив прохожего на улице, спросила, где найти кого-нибудь из комсомольцев.

Каждый новый человек в Березовой Роще вызывал к себе всеобщий интерес. А тут женщина, да не по-здешнему одетая…

Мальчишки бегали по деревне, стучали в окна каждой хаты и звали на собрание.

Василинка с Ниной и Ликутой прибежали самыми первыми. Присев к столу, женщина вполголоса говорила с Иваном Николаевичем. Рядом на лавке лежало серое, должно быть, перешитое из шинели, пальто. Будто горячий уголь, пламенела кумачовая косынка.

— Садитесь, девушки! — приветливо улыбнулась женщина. — Да поближе, вот сюда. Вам интересно будет послушать…

Василинке показался знакомым этот немного хрипловатый грудной голос… А комната тем временем заполнилась людьми, вот уже нет свободного места на лавках. Женщина пригладила круглым гребешком густые темные волосы и встала.

— Здравствуйте, товарищи! — сказала она.

И Василинка вспомнила.

— Это же Лена! Та, из профсоюза, — горячо зашептала она на ухо Нине. Там в городе ее все нэпманы боялись. На что моя хозяйка была горластая, и та остерегалась наперекор идти…

— Товарищи! — говорила между тем Лена. — Мы в своей республике рабочих и крестьян живем свободно, без помещиков и буржуев. Руководит государством, заботится о всех нас рабоче-крестьянская Советская власть, наша с вами родная власть. А совсем неподалеку от нашей деревни страдают в тюрьмах наши братья и сестры, которые боролись за освобождение трудящихся от угнетения. Наш с вами долг, товарищи, — не дать погибнуть жертвам белого террора, поддержать узников, помогая их семьям, не оставить в беде сирот и вдов замученных революционеров. Миллионы людей в нашей стране и за рубежом объединяются в Международную организацию помощи борцам революции, или сокращенно — МОПР…

Люди вздыхали, слушая девушку, женщины украдкой вытирали глаза уголками платков, наверное, вспоминали, кто мужа, не вернувшегося с войны, кто погибшего брата или отца.

— Надо помогать друг другу, на то мы и люди, — высказала то, что было у всех на душе, тетя Агата и заплакала.

— Белорусская организация МОПРа взяла шефство над политзаключенными белостокской тюрьмы, — продолжала Лена. — Пилсудчики жестоко издеваются над ними, пытают, калечат.

До глубины души доходили эти слова, обращенные к памяти и совести людей. Все громче всхлипывала тетя Агата: наверное, вновь вспомнила, как при отступлении схватили белополяки ее сыночка Егорку — еще и пятнадцати ему не было. Ни с того ни с сего избили его и забрали в обоз вместе с лошадью и телегой. Поехал Егорка — и пропал.

Те, кому посчастливилось вернуться, сказывали, что застрелил Егорку польский легионер на дороге за Волковыском, потому что заболел парень тифом и не мог идти за возом…

Вот такие звери и тянут жилы из людей в тюремных подземельях…

Василинка с грустью в сердце слушала, как Лена читала письмо, написанное в мрачном застенке. К ней и ко всем, кто собрался в этой комнате, обращалась узница белостокской тюрьмы, западнобелорусская комсомолка.

«Я сижу в каменном мешке, — писала девушка. — Из маленького окошка за решеткой высоко под потолком своей одиночки я вижу кусочек синего-синего неба, а в долгую бессонную ночь мне иногда светит далекая ясная звезда. Число арестованных все время увеличивается, среди них много больных, истощенных и искалеченных, которые прошли через голодовки, издевательства. Но никакие мучения нас не испугают. В день Первого мая узники прикрепили на окнах красные ленты или листы бумаги, разрисованные красными карандашами, в условленное время все вместе громко запели „Интернационал“. Надзиратели стучали в двери прикладами, стреляли по окнам. А пролетарский гимн звучал еще громче, проникал за тюремные стены, разносился по притихшему городу…»

— Как же помогает МОПР узникам? — спросила Василинка.

— Маленькие ручейки взносов сливаются в довольно большие реки. На эти деньги мопровская организация отправляет посылки заключенным. И это еще не все. Организации МОПРа морально поддерживают борцов, устраивают демонстрации протеста против террора.

Вместе со всеми Василинка голосовала за создание в Березовой Роще ячейки МОПРа.

Взволнованные, растревоженные услышанным на собрании, они с Ниной и Ликутой медленно шагали темной улицей.

— Как бы мне хотелось увидеть ту девушку… — задумчиво произнесла Василинка.

— Наверное, красивая она, — откликнулась Ликута, — так хорошо написано, словно все наяву видишь.

— Слушайте, девочки, давайте напишем ей письмо. Расскажем, как школу строили…

— И как люди объединили свою землю и все вместе ее засевали. Весело, с песнями. Напишем, это ей будет интересно! — подхватила Ликута.

— Вот если бы послать ей подарок, — предложила Нина. — Чтобы знала, что есть на свете Березовая Роща и что живут там добрые девчата…

— А что же мы подарим? — задумалась Василинка.

— Кофточку вышитую! — воскликнула Нина. — Замечательный будет подарок.

Присев на завалинке Анетиной хаты, девушки так увлеклись разговором, что не сразу заметили, когда подошел Аркадий.

— О чем разговор? — полюбопытствовал он.

— Письмо сочиняем, — сказала Василинка.

— Ого! И кому же вы вздумали написать? Уж не Федору ли в армию?

— Хотим ответить той девушке из белостокской тюрьмы, — откликнулась Нина. — Все описать, как мы живем. Им же там буржуи не дают читать советских газет. Напишем о самом интересном, что есть в Березовой Роще.

— И о концертах тоже, которые скоро устроим, — подала голос Ликута. Девчата столько новых песен разучивают.

— У тебя одни песни в голове, — засмеялась Василинка, хотя очень любила, когда Ликута поет.

— Пишите, девчата, что люди новые дома построили. Один лишь Василий остался на подселении.

— Построим и мы, — уточнила Василинка. — Ведь Советская власть беднейшим крестьянам лес отпускает бесплатно или по дешевой цене. И отчиму дадут…

— А еще не забудьте написать о комитете взаимопомощи, который семенами и инвентарем бедноте помогает. Расскажите, что крестьяне работают дружно, не ссорятся, даже молотилку решили купить. В кредит. Понемногу освобождаются от кулацкой кабалы.

— О тете Агате надо рассказать, — напомнила Василинка. — Вдову, беднячку — и депутатом в сельсовет избрали.

— Что там Агата! Рабфак открылся в городе — вот это новость! — перебил Аркадий. — Эх, мне бы туда! Да чтобы отец каждую неделю торбу сала присылал… Но это я так, девчата, шучу, вы не обращайте внимания. Пишите, что новую дорогу прокладывают, и что в лесу порядок наводят, и что кулаков немного прижали…

— Хватит на сегодня, — остановила Василинка. — Завтра окончим.

— Ладно, — послушно согласилась Ликута. — Нинка, бежим домой.

Она поняла, что Василинке захотелось побыть с Аркадием. А у Василинки словно язык отняло. Хоть бы Аркадий сказал слово. Но он, всегда такой разговорчивый, неловко молчал, лишь поближе подвинулся.

— Какая умная женщина — та, что на собрании выступала, — выжала из себя Василинка. — Молодая, а столько знает!

— Знает, потому что училась, — объяснил Аркадий. — Это мы тут, в лесу живя, скоро мохом обрастем. Эх, Василинка! Что я надумал — махнуть в город на рабфак. Но мать… Не пускает, и все тут: хозяйство надо, говорит, налаживать. Чтобы было не хуже, чем у людей. В городе не заботились о хозяйстве: пришел отец с работы и деньги принес. А тут деньги только исправное хозяйство может дать. Петру легче: что задумает, то и сделает. Его никто не задержит.

Василинке что-то не нравилось в словах Аркадия, но что — она и сама не могла понять. Может, его слепое подчинение матери. Но разве он своей головы не имеет? Вот Петр своему слову хозяин и никого не боится.

— Пойдем, Василинка, погуляем?

— Пойдем…

На улице ни души, погасли огни в домах, спит деревня крепким сном. Из-за тучи, словно только для них двоих, выплыла круглая желтая луна. Взявшись за руки, парень с девушкой медленно бредут по сонной улице. Светло у них на душе, будто нет на свете тюремных застенков, где полицейские пытают и убивают борцов за народное дело, нет жадных, бессердечных врагов, которые недавно едва не сожгли живьем Василинку и ее родных…

— Кажется, пошел бы с тобой на край света…

Голос Аркадия взволнованно дрожит, слова кажутся такими искренними.

Василинка не хочет думать, что он мог сказать не «пошел бы», а «пойду». Ей так хорошо…

Внезапно его слова заглушает эхо двух выстрелов.

Как будто и не было покоя, который только что царил на земле…

Последняя заметка

Никогда прежде в Березовой Роще не видели столько народа. Пришли парни и девушки, мужчины, женщины, дети. Все были хмуры и молчаливы. Василинка с Лику-той несли большой венок из темно-зеленых еловых лапок и красных, как кровь, георгин.

Чем ближе подходили к школе, тем больнее сжималось сердце. Люди все шли и шли. Многие стояли в сенях и на крыльце. Василинка едва пробилась к гробу, чтобы положить свой венок.

Наклонившись над гробом, горько плакал дядя Николай, вытирала глаза мачеха Петрока. В черном платке, вся в слезах, ломала руки Анна. Бесстрашный и веселый, остроумный и добрый Петр неподвижно лежал в сосновом гробу. Голова его была забинтована, и от этого еще темнее казалось восково-желтое лицо. Один Ананий не плакал. Он не сводил глаз с брата и беззвучно шептал что-то побелевшими губами.

На стене висела газета «Беларуская вёска». Черным карандашом была обведена последняя заметка Петра «Мы с вами, друзья!». Петр писал, что ячейки МОПРа есть уже почти во всех деревнях уезда. Крестьяне засеяли весной полоски пшеницы и картошки, чтобы урожай с них сдать в фонд помощи борцам-революционерам. Только за последние дни для этой цели собрано 21 рубль денег и 35 пудов ржи. И крестьяне Березовой Рощи обязательно внесут свой вклад.

— Смерть убийцам! — раздавались голоса.

— Друзья мои, поклянемся, что будем продолжать его дело, — сказал секретарь местечковой комсомольской ячейки.

— Клянемся! — ответили люди.

Над гробом покойника звучали взволнованные, полные печали слова.

Соседи слышали, как во дворе у Евсея выл, не утихая, пес.

— Лыска, чтоб ты сдох, пошел в будку! На, поешь! — уговаривала хозяйка.

А Лыска не брал ни пить, ни есть и, стоя у пустого хлевушка, задирал голову, выл хрипло и тревожно.

— Покойника чует, — шептались женщины.

— А что ты думаешь?

Едва приоткрылись дощатые двери хлевушка, Лыска кубарем влетел туда и через мгновение выбежал, держа в зубах присыпанную сеном кожанку. На тужурке спереди и сзади, где облезла от времени черная краска, хорошо были видны красно-коричневые подтеки.

— Петра… Его… — испуганно выдохнули дети, прилипшие к забору.

Евсея нашли в бане Халимона. А под сеном в его сарае без долгих поисков отыскали обрез.

— Твой? — в упор спросил Василий.

— Не-а, — замотал головой Евсей. — У Лаврена еще такой есть… У него много чего есть, у Лаврена… И для тебя пуля… И еще для таких гадов, как ты…

Лаврена нигде на нашли. За два дня до убийства Петра он поехал, не сказав куда. Халимониха голосила и рвала на себе волосы, кляла милиционеров, которые в чем-то подозревают ее сына. А жена Лаврена, успокаивая испуганных детей, сказала с отчаянной смелостью:

— Он в город укатил. У вокзала, на Трубной улице, живет его любовница. Там и ищите…

— Девушка, я буду диктовать, а ты записывай, — попросил милиционер Василинку, не отходившую от него в усадьбе Халимона. — Понимаешь, товарищ мой… не совсем здоров.

Гордая таким доверием, Василинка старательно вытерла лапти о еловые лапки, села на крыльцо и ровными круглыми буквами вывела: «Протокол обыска».

— Эй, понятые, сюда! — позвал милиционер, устанавливая на телеге тяжелый, не поднять, ящик, обнаруженный в клети за кадушкой с салом. Понятые, дядя Семен и отчим, подошли поближе.

— Ого, сколько пуль и патронов запас! — ойкнули крестьяне.

— Где-то и моя тут лежит пуля! — невесело улыбнулся Василий, перебирая блестящие от смазки патроны…

Ты очень любишь его?

Каждое утро Аркадий шел мимо Анетиной хаты, где еще жила семья Василинки, — он снова работал в лесничестве. Тайком от матери Василинка поглядывала в окно, а сама хлопотала, наводила порядок, подметала пол. Ждала. Сама себе гадала: «Зайдет — не зайдет?» Понимала — негоже парню часто бывать у них, что подумают люди! По деревне и так уже шли пересуды. Но маковым цветом расцветала всякий раз, когда замечала, что Аркадий свернул к их порогу.

А тот заходил, здоровался, иногда просил воды напиться или просто так о чем-нибудь спрашивал отчима, незаметно улыбался Василинке. Постояв минутку, прощался и уходил.

Отчиму не нравились эти визиты.

— Вот поговорю я один на один с этим кавалером…

— Мамочка, родная, не надо ссориться! — взмолилась Василинка, когда отчим вышел из дома. — Аркадий хороший парень, ничего плохого мне не говорит.

— Может, он и хороший парень, — вздохнула мама. — А вот что ему родители на его ухаживания скажут?

Невидимая стена, казалось, отделяла Василинку от Аркадия. Его мать из Питера, хотя одевается по-деревенски. Женщина неразговорчивая, ни с кем в деревне не дружит. Никогда не выйдет на завалинку, не посидит, не поговорит. И в дом никого не звала. Сказывали, что там роскошное убранство, вся мебель городская. Вот и бережет Амиля, свое богатство от чужого глаза.

Отец Аркадия был полной противоположностью. С неизменной кроткой улыбкой на лице он каждому старался помочь чем мог, никогда ни с кем не ссорился. Но большой дружбы с ним никто не заводил: должно быть, побаивались его Амили.

И мама печально опускала голову: нет, не позволит спесивая Амиля дружить ее сыну с бедной Василинкой…

— Сходи, доченька, к Тоне! — ласково обратилась она к Василинке. Давно ты у нее не была. Если захочешь, то и заночуй там. Иди, иди, ишь ты, как задрала нос! А еще говорила, что любишь Тоню!

Василинка по-прежнему любила и жалела свою милую и добрую сестру. Но сегодня в школе вечеринка, там она встретит Аркадия. Но и маму не послушаться нельзя.

Василинка быстро бежала по знакомой дороге. Семь верст — это совсем недалеко, скоро она увидится со своей сестрой. И в душе обругала сама себя, что пошла не по своей воле.

Бледная, измученная Тоня вся расцвела от радости, увидев Василинку. И маленькому Алесику передалась ее радость, он счастливо смеялся, широко открывая беззубый ротик.

— Как же мне без вас тоскливо, Василиночка, — проговорила Тоня, боязливо оглядываясь. Там, в другой половине, Свирид ремонтировал рамы. Ну, мы с тобой чуток поговорим, а потом сбегай на вечеринку: тут близко, в соседней хате. И я минутку постою на пороге, на тебя порадуюсь, на людей погляжу. Сходим, Василиночка, а то одной неудобно, съест меня Свирид, горячо шептала Тоня.

Василинка пошла на вечеринку безо всякого желания. Музыкант старательно растягивал меха гармони, несколько пар танцевали в темной хате залихватскую полечку. Парни пристукивали в такт каблуками. У одного из них на козырьке фуражки болтался розовый бумажный цветок, широкое лицо блестело, как блин, смазанный маслом. Его девушка махала белым платочком, который она держала за самый кончик. Василинка так загляделась на эту пару, что едва услышала, как кто-то тихо назвал ее имя. Обернулась и глазам своим не поверила. Перед ней стоял Аркадий.

— Откуда ты взялся? — испуганно спросила Василинка, машинально положив ему на плечо руку: гармонист опять заиграл полечку. — В такую даль забрел. Семь верст!

— Ради тебя я и сто верст прошел бы!

Василинка не чуяла под собой ног. Не видела, как Тоня, постояв с Алесиком у порога, пошла домой.

Устав, музыкант перестал играть, и девчата завели песню. К их звонким голосам присоединились и голоса парней.

— Давай выйдем из дома, — предложил Аркадий. — Тут слишком жарко.

Тьма окутала их, позади осталась полоска слабого света, падавшего из маленького окошка. На горизонте горела одинокая белая звезда.

— Как ее зовут, ты знаешь? — беззаботно спросила Василинка.

— Кого? — не понял Аркадий. — А-а, ты вот о чем! А кто ее знает. Ты лучше спроси, зачем я пришел сюда?

— Зачем же ты пришел? — словно эхо, повторила Василинка.

— Чтобы сказать тебе… Ну, что я не могу больше без тебя жить. Сегодня зашел к вам и как услышал, что тебя нету, — помчался сюда, точно сумасшедший. Не веришь? Ей-богу! Мы должны быть вместе! На всю жизнь. Ведь ты лучше всех на свете.

Долго стояли они у Тониной хаты.

— Любишь ли ты меня? — спрашивал Аркадий. — Почему ты молчишь, Василинка? Почему не отвечаешь?

Василинка не знала, что ответить. Неужели это правда? Неужели и он ее любит?! Ах, какая она счастливая! Как прекрасно жить на свете!

Белая яркая звезда медленно плыла по темному небосводу…

Тоня ни о чем не расспрашивала, но Василинка не вытерпела, утром все рассказала, а сама пристально всматривалась в лицо сестры. Растерянная и взволнованная, втайне ждала совета.

— А любишь ли ты его? — вдруг спросила Тоня.

— Конечно, люблю, — вся вспыхнула Василинка.

— Подумай еще, может, кажется тебе. Надоело по чужим людям жить? А свекрови угодить — как по ниточке ходить, это ты мне можешь поверить. Иногда бывает так тошно, бросила бы все и пошла куда глаза глядят.

— А Аркадий разве не защитит? — спросила Василинка.

— Кабы оно так было, — вздохнула Тоня. — Да так ли он тебя любит, как тебе кажется? Ой, Василиночка, мало вы друг дружку знаете. Чтобы связать с человеком свою судьбу на всю жизнь, надо хорошенько подумать, как следует приглядеться. А что, если родители найдут ему невесту получше тебя? Сумеет ли Аркадий поставить на своем?

Последние слова смутили Василинку. Что-то сдавило в груди. Она заплакала.

— Вот видишь, уже и слезу пустила. Не спеши, сестричка. Учиться тебе нужно. Это мне тут век вековать, куда я денусь от ребенка?

Василинка долго не могла успокоиться. Вскоре она простилась с Тоней.

Медленно брела по укатанной санной дороге и перебирала в памяти каждое слово Аркадия. Вокруг стояла тишина, словно лес замер, прислушиваясь к ее тревожным думам. Вдруг поблизости хрустнула ветка, с молодой елки посыпался снег.

— Здравствуй, Василинка! Ах, какие у тебя холодные руки! Давай согрею! Вот, надень мои рукавицы!

Взявшись за руки, они быстро шагают по дороге. С хмурого низкого неба падают редкие снежинки-звездочки и сверкают в золотистых волосах Василинки, выбившихся из-под платка…

— Я сказал своим, слышишь? — шепнул Аркадий. — В эту субботу придем с отцом к тебе в сваты! Жди!

В субботу Василинка встала рано и стала наводить порядок в доме. Выскребла березовым голиком с песочком лавки так, что они заблестели. Постлала на столе льняную скатерть, чисто подмела двор. Но тоска сжимала сердце. «Почему не радостно, а грустно на душе? Неужто на беду?»

Под вечер неожиданно прибежал Аркадий.

— Анисья Петровна и Василий Павлович! — сказал он, не подымая глаз. Папа и мама просят вас зайти к нам… А сейчас простите, мне сказали сейчас же вернуться…

Василинку не позвали…

Долго отчим с матерью гадали, что означает такое приглашение. Наконец согласились на том, что Амиля женщина не здешняя и живет по своим обычаям. Может, там, откуда она родом, порядки не такие, как у нас.

— Надо идти, — вздохнула мама.

Она долго приглаживала гребешком волосы, поглядывая в зеркальце, висевшее на стене, потом одела праздничное ситцевое платье и в сумерках вместе с отчимом вышла из дому.

Крутой поворот

Поздно вечером мать с отчимом вернулись домой. И тут же все выложили по порядку — и чем угощали, и о чем говорили.

Вот что сказала мать Аркадия: «Василинка хорошая девушка, я против нее ничего не имею, только сыну моему рано еще жениться. Ему надо отслужить в армии. Кроме того, у меня скверный характер, я не хочу, чтобы невестка жила со мной».

— А что он, что Аркадий? — не вытерпела Василинка.

— А что Аркадий… Только рот раскрыл, да Амиля как рявкнет на него, он и сел. А она долдонит одно и то же: «О женитьбе, сынок, и думать нечего, выбрось это из головы». Отец хотел что-то сказать наперекор, она глянула, цыкнула, вынужден был смолчать. По всему видно, что она командует в доме.

Ах, Аркадий, Аркадий! Василинка вспомнила одну прочитанную книжку: смелого мужественного юношу в его сильной любви не останавливали никакие препятствия, он вырывался из каменного острога, дрался на шпагах, рисковал жизнью ради своей любимой.

Наверное, так бывает только в книжках.

Откуда-то издалека доносились слова матери:

— Что мне было ей ответить? Пойти, ровно мыла наелась? Спасибо, говорю, за угощение. Моей дочке женихов и без вашего сына хватит… А сейчас ложись, доченька, спать. Утро вечера мудренее…

Но и утро не принесло облегчения. Сердце разрывалось на части от обиды и стыда. Прощай, Аркадий, навсегда! Любила ли я тебя? Да, любила. А ты? Говорил, пойдешь со мной на край света, а сам побоялся отойти от маминого порога.

Прощай!

Я постараюсь забыть тебя и никогда-никогда не вспоминать, хотя, может, спустя годы и заноет сердце по тебе.

Назавтра она поднялась чуть свет с припухшими веками, словно повзрослев сразу на несколько лет. Сейчас уже никто и ничто не заставит ее отказаться от принятого решения…

— …Василинке необходимо учиться, — говорил, уезжая, инженер-таксатор. — Весьма смышленая девушка. Грех, Анисья Петровна, оставлять ее без образования.

Мама тогда соглашалась. Но где деньги взять?

— Что-нибудь придумаем, — утешал жену Василий. — А как сама Василинка, хочет ли она учиться?

Василинка тогда не знала, что ответить. Расставаться на несколько лет со своими, покинуть Березовую Рощу, ставшую все равно что родной?

Несколько раз садилась за стол, чтобы написать заявление на рабфак, и все никак не осмеливалась. А может, она уже неспособная к учебе? Сколько времени книжки не держала в руках.

Сейчас она уже ничего не боялась.

Мама стремилась отвлечь внимание дочери от грустных мыслей.

— Сбегай, доченька, к Тоне, погости у нее…

— Не хочу, мамочка.

— Ну, может, в местечко с тобой сходим, на рынок?

— Ты иди, а я побуду дома…

— Ну тогда сходи к тете Агафье, — наконец решила мама. — Повидайся с двоюродными сестрами, разгони грусть-печаль!

К удивлению матери, Василинка сразу же согласилась. Отчим открыл сундук, достал оттуда несколько рублей и предложил их на дорогу.

— Может, себе чего-нибудь купишь.

— Мама, скажи девчатам, пускай без меня пошлют наш подарок той девушке в тюрьму. — Она развернула вышитую кофточку, полюбовалась ею, аккуратно сложила и протянула матери.

Василий видел, как Василинка достала заявление на рабфак, которое недавно при нем написала, сложила вместе с рекомендацией комсомольской ячейки и втиснула в свою котомку. Но отчим ничего не сказал, ни о чем не спросил. Может, и хорошо, что так повернулось дело.

Мама разрешила погостить у тети сколько захочет.

Василинка завязала красный цветастый платок, взяла в руки котомку, простилась с мамой и отчимом, обцеловала маленького Михаську и отправилась в путь.

Чем ближе она подходила к дому Аркадия, тем тяжелее становилось на душе, не хватало воздуха в груди. Ей хотелось, чтобы Аркадий вышел навстречу.

Никто не вышел…

Дорога налево — к тете Агафье. Направо — к железной дороге. Девушка повернула направо.

На синем небе ни облачка. Пламенеет небосвод. Вот-вот взойдет солнце. С какой любовью встречала это привычное чудо Василинка. Теплые лучи солнца вливали в сердце надежду.

В глубокой задумчивости стоит Василинка на железнодорожной станции, держит бумажку-билет до города на Двине. Города ее детства. За поворотом послышался гудок паровоза. Стремительно поплыли облака белого пара, застилая лес. А за лесом — Березовая Роща.

Авторизованный перевод с белорусского В. Г. Машкова

Content

Александра Павловна Ус
За лесом — Березовая Роща

Похороны

Живым — живое

В Березовой Роще

Люди не обидят

Дедушкин колодец

День — как год

Испытание

Лесные тайны

Как гром среди ясного неба

Короткая передышка

За высоким забором

Ночной гость

Тревожное утро

Идти и не останавливаться!

Скоро прилетят скворцы

Заботы дяди Николая

Искры подымаются в небо

Тучи сгущаются

Снова под чужой крышей

Ее пятнадцатая весна

Радуница

Диво-дивное

Встреча

И отчим приехал

За летом осень спешила

Ждать и надеяться

Все начинать сначала

Ленинские слова

За лучшей долей

Сваты едут

Свадьба

Митька

Равнодушных не было

Неожиданное известие

На Ивана Купалу

Исполненная мечта

Весть из дальнего далека

Последняя заметка

Ты очень любишь его?

Крутой поворот