Александр Рубан

Пыль под ветром

(Сны инженера Тенина)

Посвящается памяти Веры Игнатьевны Букреевой (Коряк)

«…потому что в созвездии Псов живут очень злобные гуманоиды, и они…»

Из откровений бабуси в белом платочке (поезд «Карасук — Новосибирск», плацкартный вагон)

«Стихия власти — огонь; он может обогревать домочадцев, он же способен уничтожить весь дом.

Стихия рабства — вода; она легко принимает форму любого сосуда, она же, влекомая ветром, выходит из берегов.

В каждом человеке сосуществуют раб и властитель; каждый равно опасен для каждого.

Но что человек без воли и без покорности? Разве не то же, что земля и воздух без огня и воды? Разве не пыль под ветром?..»

«Вопль усомнившихся» (из пятой книги Устава Чистильщиков)

1

Илье было двенадцать, когда это приснилось ему впервые. Впоследствии сон повторялся неоднократно. Он рос, укоренялся в действительность и ветвился различными смыслами.

Имя вещи и вещь явились ему во сне: «куманга». Ударение на последнем слоге. Нечто прямое, прочное, ясное, пронзившее холодным серым блеском влажное пламя кошмара.

Он прятал кумангу в тёмные складки плаща, но она изнутри озаряла его подбородок и скулы. Встречные резво шарахались в ниши и закоулки, вжимались в сырые горячие стены и опускали взор: от Ильи исходили ужас и обаяние. Если бы он сказал: «Делай то-то и то-то!» — никто б не посмел перечить. Поэтому он сам шарахался от встречных, прятал лицо и крался вдоль мокрого жара стен, чтобы в его глазах не прочли приказа. Поэтому путь его был извилист и долог, а цель не ясна.

Страх, обожание, зависть, покорность и злоба сопровождали его на бесцельном пути. Вся жажда власти, вся сила власти, вся роковая гордыня власти были спрессованы в кумангу, как Вселенная в точку. Куманга обжигала ему ладонь и просилась на волю, она шептала Илье высокие цели и низкие вожделения, рвалась осчастливить и погубить.

Но бесконечных путей не бывает ни наяву, ни во сне: путники смертны, а сны обрываются явью.

2

Даже эротические подростковые сны Ильи были мучительной разновидностью всё того же кошмара. Холмы, ущелья и заросли женского тела призывали попирать и владеть. Они отказывались принять и растворить в себе — они жаждали возвеличить. Любовь оборачивалась потным единоборством рабов за право не быть властелином.

Лишь когда ему снилась одноклассница Аля Гриневич, сны его были покойны и благостны. Она ничего никогда не воспринимала всерьёз. Серый мертвенный свет куманги без следа пропадал в глубине её серых насмешливых глаз.

Тискаться с одноклассницами почему-то считалось особенно интересным на уроках физики. Наверное, потому, что деликатный Зям Самуилович, при всей своей подслеповатости и рассеянности, всегда точно знал, кого из парней можно вызвать к доске, чтобы не случилось конфуза. А не выучившие урок всегда старались сесть рядом с Алей.

Аля была очень раскованной девочкой и считалась идеальным партнёром в петтинге — перещупывании под партой. Торчок она умела вызывать изумительный, ничего при этом особенно не позволяя, осадить же могла одним лишь насмешливым, искоса, взглядом. (В их тогдашнем обиходе, разумеется, не было слова «петтинг». В обиходе были скабрезные игральные карты, двадцать раз переснятые, да самодельные частушки Васьки Мудрых про деда и бабу…)

Демократично доступная до твёрдых пределов, Аля и во сне оставалась доступной до твёрдых пределов. Но во сне эти пределы располагались не на узких полосках кожи между чулками и трусиками, а где-то в другом измерении. По сути, это были платонические сны: в них было очень много Алиного тела, но тело очень мало значило в этих снах. Граница была на невидимой линии, соединяющей взгляды, и эту границу между «рядом» и «вместе», между «я с тобой» и «мы» было невозможно переступить.

И не нужно. И слава Богу, что она была — эта граница, дарующая Илье покой и благость НЕ-слияния. Не унижаясь до владычества и не унижая до покорности, он мог раствориться. Он мог подарить себя и остаться собой. Куманга бесполезно и ровно сияла своим серым блеском, а тяжесть ответного дара (удара!) ощущал лишь барьер таможни.

Просыпаясь, он был благодарен своей однокласснице Але Гриневич и знал, что сможет смотреть на неё без малейшей неловкости за то, что было во сне.

В обыкновенных кошмарах — когда он трусливо топтался по исходящей п`отом брусчатке горячего города, или когда, избегая встречаться глазами, нависал над грудями и ляжками очередных вожделений, или когда, изрекая правильные слова, вдруг до мертвящего страха сомневался в их правильности, — в обыкновенных кошмарах не было ни границ, ни барьеров между ним и другими. Потому что при столкновении взглядов любой барьер истончался и таял в устрашающих высверках серого блеска. Полоска зловещего света в ладони Ильи, вдруг отвердев, обрастала холодным венчиком искр. Одна за другой они отрывались от куманги, устремлялись по взгляду Ильи, мечась вместе с ним, натыкались на стены и разочарованно гасли.

Лишь когда угасала последняя, можно было перевести дух, исподтишка оглядеться и продолжить бессмысленный путь.

Или глупую речь.

Или стыдное наслаждение…

До восемнадцати лет это было с ним только в кошмарах. И лишь одноклассница Аля Гриневич — сероглазая егоза и насмешница в немыслимо коротенькой юбочке — обладала барьером, не таявшим даже во сне.

Алевтина Мудрых, вдова хвастуна и похабника Васьки, лейтенанта спецназа, в последние годы всё чаще снилась Илье, когда он засыпал рядом с Неллечкой Дутовой, матерью-одиночкой.

Наверное, потому, что Неллечка была похожа на Алю.

Внешне. Разумеется, только внешне.

А внутри это было строгое и печальное существо, больше всего на свете желавшее любить и подчиняться и меньше всего на свете склонное потакать своим желаниям. Потому что, однажды побывав замужем, Неллечка узнала о мужчинах если не всё, то достаточно много, чтобы уже никогда не иметь с ними никакого дела. Инженер по снабжению Илья Борисович Тенин оказался единственным исключением из этой жизненной стратегии. Весьма продолжительным исключением…

Но до знакомства с Неллечкой Дутовой — да и до начала инженерно-снабженческой деятельности — Илье было ещё далеко.

3

Будучи уже студентом инженерно-строительного института, Илья изредка видел абстрактные сны — тоже, как правило, кошмароподобные. Но, в отличие от настоящих кошмаров, они казались ему более содержательными и как бы с намёком.

Например, снились глаголы — все как один в безличной форме.

Моросило. Сквозило. Дождило. Порывами шквалило с ливнем. Вдруг почти без перехода жарило с неба, густо парило от земли и отчётливо несло откуда-то гарью. Когда уже становилось не продохнуть и казалось, что вот сейчас не хватит воздуха, небо опять затягивало тучами. До неприятности резко свежело. Сверкало и погромыхивало над головой, а под ногами раскисало и хлюпало.

То смеркалось, то, наоборот, рассветало.

Тянуло чесноком и сероводородом.

Дуло в шею…

От мельтешения безличных обстоятельств (мельтешения монотонного в своей беспорядочности) закладывало уши, кружилось перед глазами и путалось в мыслях.

А потом в самой гуще этой свихнувшейся грамматики обнаруживалось неуклюже косолапившее одинокое Я. Словно какой-то материальной силой, его неудержимо влекло терминатором между стемнело и развиднелось.

При этом бедное Я лихорадило и трясло, ненадолго отпускало и снова схватывало. Его качало из стороны в сторону, мотало, как жесть на ветру, и слегка подташнивало. Было видно, что ему давно и основательно не везёт. Так давно и так основательно, что уже ничего не хотелось и ни во что не верилось. Некогда гордому Я обречённо думалось о бесконечности пути и недостижимости цели. Представлялось бессмысленным уходить из одной западни, чтобы немедленно угодить в другую.

Нездоровилось, тянуло ко сну и как о величайшем счастьи мечталось покориться ближайшему обстоятельству: пусть, как говорится, несёт, авось куда-нибудь да вынесет!

Но полагалось идти…

— Кем? Кем полагалось? — возмущённо кричал Илья и просыпался из одного кошмара в другой, который почему-то назывался реальностью.

4

Со второго курса дорожно-строительного факультета Илью чуть не отчислили за академическую неуспеваемость, но он вовремя взял меры. Принёс в деканат повестку и получил справку для военкомата о том, что деканат-де не возражает. Было обидно, что не возражает, — зато возникала реальная возможность восстановиться на втором курсе через два года.

«Не надо противиться обстоятельствам: пусть думают, что ты ими управляешь!..» Там, куда попал Илья, такая стратегия оказалась несостоятельной.

Это был дюралевый посёлок в третьем, самом дальнем, поясе охранения какого-то объекта, возле русла «реки», пересохшей лет пятнадцать тому назад и с тех пор нигде поблизости не появлявшейся. Это был участок границы внутри государства. Границы, которую никому не взбрело бы в голову нарушать. Потому что нечего делать человеку на этой голой, твёрдой, ровной, как антикварный стол, давным-давно отполированной и ещё немножко блестевшей, но уже покрывшейся трещинами от старости, безводной солончаковой поверхности… Если бы Земля была плоской, то край Земли следовало бы искать где-то неподалёку от этого места.

Раз в день со стороны объекта приходил тягач с двумя бочками воды для кухни и умывальника, а каждую субботу — с тремя бочками. Если к концу недели удавалось сэкономить ещё одну бочку воды, баня была не только для дедов. В умывальнике воду не удавалось сэкономить никогда: салаги, несмотря на строжайший запрет, её пили, а мудрые деды лили себе за шиворот и смачивали панамы.

Но к безводью можно было привыкнуть, и к нему привыкали. Единственным реальным противником оставалась скука — для дедов, разумеется. Поэтому салагам некогда было не только скучать, но и спать. Эта кошмарная явь затянулась на два или три месяца (сколько точно, Илья не помнит) и была оборвана сном. В бане. В первой за всё это время бане, когда деды, повинуясь какому-то своему капризу (не то из жалости, не то в поощрение за безропотность) сформировали очередь так, что Илья оказался во второй двадцатке, для которой воды ещё хватало.

Шайка была большая, глубокая и не круглая, а продолговатая. В неё можно было забраться с ногами, как в ванну, обхватить руками колени и сидеть, отмокая. Илья так и сделал. Первую — чёрную — воду вылил, снова наполнил шайку, экономно ополоснулся и сел. Воды было по самый пуп, хотя до края шайки оставалось ещё сантиметра полтора, а то и два.

Сначала это был не сон, а просто обморок — от чистоты, свежести, влаги, ошеломивших тело. Сон включился потом, когда Илью стали будить. Он долго не понимал, чего хотят от него эти голые люди, почему не спешат отвести глаза и спрятаться, ведь куманга уже вовсю потрескивает и вот-вот выпустит направленные пучки разрядов, гасящих волю. И сам старательно отводил взгляд — потому что нельзя же так сразу, потому что куманга на пределе, потому что он не сможет вычистить всех, и остальным придётся ждать, пока ему привезут новую кумангу. Илью, потеряв терпение, стали выволакивать из шайки, и тогда он понял, что это — нападение на Чистильщика, бунт, возмутительно-явный отказ от Великой цели! — и он стал драться ногами и левой рукой, зажав кумангу в согнутой правой и всё ещё не решаясь применить её. А когда деды всё-таки скрутили его, перегнули через скамью и послали салаг за ремнями, он отчаянным усилием повернул голову и встретил недоумевающе-злобный взгляд одного из бунтовщиков. Куманга разразилась отчётливым резким шелестом, по лицу державшего Илью деда заплясали холодные серые блики, и на какое-то мгновение оно потеряло осмысленность.

Всего лишь на мгновение.

Новый, святой и высокий, смысл зажёгся в его глазах. Он сразу отпустил плечи Ильи и вырубил стоявшего рядом коротким ударом в челюсть. В начавшейся свалке ещё двое дедов неосторожно встретились глазами с Ильёй и немедленно перешли на сторону первого. К тому времени, когда Илья окончательно проснулся, все трое заняли круговую оборону на подступах к его скамье, умело, яростно и молча отмахиваясь ремнями от набежавшей на грохот полуодетой старични.

Через неделю, когда все двадцать (включая троих ни в чём не повинных салаг) были отпущены с гауптвахты, началась новая жизнь. Илье уже не приходилось ни «мыть» полы сухой тряпкой, ни подражать звукам спускаемой из бачка воды (для утешения истосковавшихся по цивилизованному сортиру дедов), ни тем более самому изобретать новые развлечения. А на его тумбочке появился персональный, неприкосновенный для прочих графин, какие были только у дембелей и передавались по наследству. Вода в графине была неизменно свежей…

И всё было бы хорошо — но вскоре Илья обнаружил, что не следует слишком часто смотреть людям в глаза. Граница между сном и явью, однажды нарушенная, стремительно размывалась, и нечто весьма неприятное вползало в действительность. Поведение окружающих становилось всё более немотивированным и алогичным. Всё чаще Илье приходилось подсказывать им элементарные вещи, в правильности которых он сам вдруг стал сомневаться. Следует ли отдавать честь лейтенанту, если рядом стоит Илья? А капитану? А замполит — дурак или обязан притворяться таким по службе? Зачем мы делаем ракеты? Что будет, если нажать вот сюда?..

На грохот автоматной очереди прискакал лейтенант, сходу накостылял по шее перепуганному, отбросившему оружие недоумку и, ещё не остывший, вознамерился было то же самое проделать с Ильёй. Но моментально остыл, увидев с десяток направленных на себя стволов «калашниковых».

— Э! — сказал он, рефлекторно хватаясь за кобуру и вполне осознанно пятясь к двери.

Да нет же, это не могло быть действительностью! Это был дурной сон… Стоя посреди застывшей, как во сне, мизансцены, Илья медленно переводил взгляд с пробитого автоматной очередью окна оружейки на оторопело вертевшего головой придурка (это был один из тех троих, в бане), на рассыпанные по полу гильзы, на спины окруживших его ребят и, наконец, на маячившее за спинами белое лицо лейтенанта. Ему даже стало интересно: проснётся он или нет?

Проснуться он, по всей видимости, так и не смог, потому что вдруг длинно защелкали передёргиваемые затворы, а рука лейтенанта судорожно зашарила по кобуре, тщась расстегнуть. И тогда Илья неуверенно забормотал, хватая своих рабов за плечи:

— Вы что, ребята? Перестаньте, вы что? Бросьте!

Ребята выполнили его требование буквально, побросав автоматы на пол. Лейтенант, не будь дурак, выскочил из оружейки, захлопнул за собой дверь и уже оттуда, севшим от волнения голосом, прокаркал:

— Рядовой Тенин! Ко мне в караульное, мухой! — хотя были тут и сержанты, и даже один старший сержант…

Лейтенант Латкин быстро и, как он полагал, верно разобрался в ситуации. Во всяком случае, дальнейшего развития инцидент не получил и за пределы части не вышел. Патроны, расстрелянные недоумком, были списаны на проведенные в ту же неделю стрельбы, а сам он был вчистую комиссован — по причине психического сдвига на почве жаркой погоды.

Илья же провёл оставшиеся полтора года писарем при штабе под личным и неусыпным надзором замначштаба капитана Коптева. Капитан Коптев тоже быстро и ещё более верно, чем лейтенант Латкин, разобрался в ситуации: за все полтора года он ни разу не посмотрел в глаза своему подопечному.

Первые несколько лет на гражданке Илья частенько тосковал по этой сугубо армейской толковости: умению на лету схватывать возникающие обстоятельства, сколь бы фантастичными они ни казались, и действовать в соответствии. Потому что на гражданке реальность окончательно вышла из-под его контроля.

Объективная реальность, мнящая себя первичной, легко и сразу переставала быть таковой, едва в неё вторгались тенинские сновидения. Путаница получалась изрядная — Илья не всегда мог разобрать, где что, и в конце концов перестал пытаться. «Не беда, если мир покажется тебе странным, — так решил он однажды. — Беда, если ты покажешься странным миру».

5

…Было (а может быть, снилось) раннее утро в том самом городе — ясное и непривычно сухое. Над плоскими крышами знакомых приземистых зданий бились на ветру пёстрые полосатые флаги, нежно подсвеченные восходом. Высохшая брусчатка подёрнулась белой корочкой соли. Дворники в ярких кожаных фартуках деловито сметали её к обочине мостовой. Завидев Илью, дворники брали мётлы на караул, выпячивали груди и дурашливо закатывали глаза к зениту. Они всё ещё немножко боялись, просто по инерции, и таким вот образом подтрунивали над своими беспричинными страхами.

Откинув назад капюшон, распахнув плащ и заложив руки за спину, Илья вразвалку, слегка приволакивая ноги, брёл по самой середине мостовой, щурился навстречу восходящему светилу и корчил зверские рожи весёлым дворникам. Сегодня можно было никуда не спешить, не прятаться и не выслеживать. Можно было войти в любой дом и оставаться там хоть до полудня, никого не ввергая в состояние угодливости и злобы. Можно было задать любой вопрос любому встречному и с удовольствием выслушать самый неожиданный ответ на него. Можно было дать в ухо и получить сдачи — если вдруг возникнет такая фантазия.

И много чего ещё можно сегодня до полудня. Потому что правая ладонь непривычно пуста — нечего прятать в складки плаща и незачем отводить взгляд. Потому что вся власть и всё повиновение города надёжно упрятаны в двухфутовую толщу свинца — и уже, наверное, прибыл на главную площадь фургон в сопровождении конников Ордена.

Но всё это, разумеется, ещё не причина вывешивать флаги над крышами города.

Сегодня был пречудный день — День первого позыва. И как это удачно, что Илья завершил свою двенадцатую миссию именно к этому дню! Завтра Ильи здесь уже не будет. Завтра он будет где-нибудь в другом месте или не будет нигде — и до самого полудня можно не спешить с выбором.

Отныне и навсегда выбор будет за ним. Двенадцатый город очищен от скверны повиновения. Двенадцатый город свободен и готов распахнуть ворота светлому будущему. Уже сегодня вечером горожане ринутся на приступ собственных твердынь: ровнять с землёй городские стены, засыпать рвы и переплавлять мечи во что взбредёт в голову. Оружие ни к чему не умеющим повиноваться — не оружием сильны их города и крепки не стенами. Будет весёлая пьяная ночь, озаряемая кострами на крепостном валу и оглашаемая грохотом рушащихся донжонов… Правда, Илья этого уже не увидит. Может быть, даже (но это зависит лишь от него) и не узнает. Жаль: о предыдущих одиннадцати он хотя бы узнавал. Но, в конце концов, это единственное, о чём стоит жалеть, а выбор, в конце концов, он сделает сам.

В центре обширной городской площади, куда упирались три главных улицы и два проулка, было не по-утреннему оживлённо. Конники Ордена Чистильщиков с наглухо зачехлёнными алебардами наизготовку старались держать толпу на расстоянии от подъёмника и от помоста с виселицей и плахой. Арки подъёмника, собранные из толстенных брусьев, вздымались высоко над толпой и отчётливо поскрипывали: под ними, в паутине туго натянутых тройных канатов, уже покачивался массивный свинцовый цилиндр.

Скорчив особенно зверскую рожу последнему дворнику, Илья поспешно запахнул плащ, надвинул на глаза капюшон, пересёк, привычно сутулясь, открытое пространство и бочком ввинтился в толпу ранних зевак. На него досадливо оглядывались, не спеша расступиться, а самые любопытные даже пытались заглянуть под капюшон.

Илья привычно отворачивался, блюдя ритуал.

Четырёхосный, на сдвоенных рессорах фургон с откинутым верхом уже стоял под арками подъёмника, и преподобный Дракон лично руководил погрузкой, выразительно помавая сухими костлявыми ручками. Как и положено, он делал вид, что не заметил Илью, хотя с помоста под виселицей ему было видно всё. Впрочем, погрузка саркофага — очень ответственная операция. Мог и действительно не заметить… Когда конники, преувеличенно громко ругаясь, начали древками алебард заталкивать Илью обратно в хохочущую толпу, Дракон с хорошо разыгранной досадой обернулся на шум.

— Пропустить! — скомандовал он через плечо, чуть задыхаясь. Скрестил поднятые над головой руки, прерывая работу, не спеша оправил сутану и величаво спустился с помоста навстречу Илье.

Илья ждал внизу, запахнув на груди плащ и смиренно опустив голову под капюшоном. Предстояла долгая скучная процедура, двенадцатая по счёту. Никому не нужный ритуал, освящённый смертью Первого Чистильщика.

Дракон оказался на целую голову ниже Ильи, и некоторое время они молча всматривались друг в друга. По изборождённому глубокими морщинами лицу старика текли крупные капли пота. Одни из них повисали на кончике носа, и преподобный то и дело стряхивал их мизинцем, другие скапливались на выступающем вперёд подбородке, вдруг изливаясь ручейком на чёрную с золотом сутану.

— Кто ты, незнакомец, и что тебе нужно? — вопросил Дракон, уже не сомневавшийся, что перед ним тот, кого он ждал.

Илья молча протянул ему из-под плаща правую ладонь, грубую и лоснящуюся от постоянных ожогов, демонстрируя татуировку на внутренней стороне средних фаланг: четыре буквы Забытого Алфавита.

— Прости, я не узнал тебя, Чистильщик, — ритуально солгал Дракон и, склонившись перед Ильёй, поцеловал ему кончики пальцев. Илья с ритуальной поспешностью отдёрнул руку, снова пряча её под плащ.

«Надоело, — подумал он вдруг. — Двенадцатый раз одно и то же! Ритуал, конечно, священен, но ведь и пречудный День первого позыва — тоже священен. А мне надоело…»

— Мы прибыли, чтобы забрать твою кумангу, Чистильщик, — сообщил Дракон, выпрямившись. — Через несколько дней она будет низвергнута в бездну за краем земного диска. Но мы привезли тебе новую кумангу, дабы ни на день не прерывалась великая миссия. В этом городе ещё так много работы для тебя!

Дракон умолк в ожидании первой ответной реплики и, скосив глаза, терпеливо наблюдал, как опять набухает капля пота на кончике его носа. Он был неважным актёром, но очень старался и роль свою знал назубок.

«Пречудный день сегодня», — подумал Илья.

— Город чист, преподобный, — сказал он, дерзко нарушая ритуал, и откинул назад капюшон. — Зачем так много слов? Тебе отлично известно, что я завершил свою миссию и что никто не сможет это засвидетельствовать, кроме меня самого.

— Не хочешь ли ты сказать, что миссия завершена? — спросил Дракон, старательно изобразив удивление. Он невозмутимо продолжал ритуал, строго поблёскивая на Илью мелкими лужицами выцветших глаз.

— Я уже сказал это, преподобный. А теперь ты скажи мне, что я свободен до полудня. Скажи прямо сейчас — ведь мы оба знаем, что свидетели ничего не засвидетельствуют. Именно потому, что город чист. Зато у меня будет лишних полчаса… Не отнимай у меня этого времени, преподобный!

— Что тебе эти полчаса? — возразил Дракон, тем самым соглашаясь с нарушением ритуала. Он снял с головы свою мягкую чёрную шапочку, под которой обнаружилась обширная морщинистая плешь с редкими седыми кустиками по краям, извлёк из-за пазухи большой носовой платок и с облегчением вытер лицо. — Что тебе эти полчаса? — повторил он. — Лишних полчаса бродить по знакомым до тошноты улицам и наталкиваться на равнодушие тех, кого ты облагодетельствовал? Лишних полчаса заглядывать им в глаза и пытаться постичь непостижимое? Насмешка над тобой — вот лучшая благодарность тебе, Чистильщик! Но эти люди уже настолько совершеннее тебя, что ты будешь им даже не смешон… Лишних полчаса одиночества и сомнений ничего не изменят в твоей судьбе. Ибо ты уже сделал свой выбор — и я знаю, какой.

— А я нет, — солгал Илья. — Сегодня — День первого позыва, — напомнил он.

— Не для тебя, — сурово и скорбно ответствовал преподобный, заталкивая измятый платок обратно за пазуху. — А, впрочем, иди, если хочешь. Пытайся… Ты свободен до полудня!

Произнеся-таки последнюю формулу священного ритуала, старик удовлетворённо вздохнул, надел свою шапочку и отвернулся от Ильи. Надо было заканчивать погрузку, прерванную не вполне своевременным приходом Чистильщика. Подхватив сутану, как женщины подхватывают юбки, преподобный Дракон неожиданно легко взбежал по высоким дощатым ступеням помоста, промелькав грязными розовыми чулками.

Проводив его глазами, Илья начал замедленными движениями снимать и сворачивать плащ. Попутно он скользнул взглядом по виселице и мысленно усмехнулся: ЭТО он в любом случае выбирать не станет. Он выберет кумангу. Тринадцатый город.

Хотя, разумеется, ЭТО не ограничивалось виселицей. Оно вообще ничем не ограничивалось… Отсюда, снизу, Илья не мог видеть, что именно разложено и расставлено на дубовом канцелярском столе между виселицей и плахой. Но, кроме намыленной крепкой петли и широкой секиры, там наверняка было множество разнообразных орудий и средств умерщвления. Гранёный серебряный кубок, почерневший от времени и различных ядов. Арбалет и колчан со стрелами — простыми и отравленными. Стальная гаррота. Метательные ножи и нож для харакири. Дыба для подвешивания над чаном с кипящей смолой (сам чан, равно как и достаточное количество смолы и дров, предоставит город). Черпак для расплавленного свинца и воронка…

Новая куманга в тонкостенном свинцовом футляре, разумеется, тоже лежит среди этих вещей. Причём, лежит на самом виду и так, что к ней легче всего протянуть руку. Так говорят. Но вот почему-то она, говорят, совершенно теряется среди давно известных и новейших изобретений… А выбор Чистильщика после двенадцатой миссии отнюдь не ограничен ими. Либо новая куманга — либо всё что угодно, кроме, сам понимаешь…

А ещё говорят, что выставка на дубовом столе нередко пополнялась разгорячённым воображением самих Чистильщиков — но почти никогда исполнение выбора не откладывалось больше, чем на сутки. Говорят, что такое случилось только однажды, когда один большой оригинал изъявил желание кануть в бездну в обнимку со своей последней кумангой. Путь до края земного диска в те времена был ещё очень далёк. Но поскольку формальные условия выбора были соблюдены (кануть в бездну — необратимая и сравнительно быстрая смерть), оригинал не меньше месяца мог обниматься со свинцовым саркофагом… Между прочим, он был единственным, выполнившмим тринадцать миссий. Всем остальным хватало двенадцати обязательных. Их первый же выбор оказывался последним. Если они доживали до выбора. Если они ещё раньше, после третьей или четвёртой миссии, не принимали из рук своего Дракона серебряный кубок.

Такая работа, подумал Илья, нагнулся и положил аккуратно свёрнутый плащ на ступени помоста. Такая у нас работа, подумал он, проталкиваясь через толпу зевак и уже ничем не отличаясь от них. Страх, обожание, зависть, покорность и злоба двенадцати городов способны изуродовать сколь угодно крепкую психику, подумал он, сворачивая в один из пяти проулков, и оглянулся через плечо. Там всё шло своим чередом, и все были заняты делом. Зеваки зевали. Конники деликатно, но твёрдо держали их на расстоянии. Такелажники, слаженно суетясь, заканчивали погрузку. Преподобный руководил… Натужно ахнул всеми восемью рессорами фургон, принимая тяжесть, и протяжно вздохнули, заметно выпрямившись, арки подъёмника.

И всё же — плешивый Дракон заблуждался, утверждая, что знает выбор Ильи. Он полагается на свой опыт и уверен, что Илья выберет смерть — по возможности долгую и мучительную. (Что ТЕЛЕСНЫЕ муки после двенадцати миссий? — признак жизни, не более.) Но Илья не настолько слаб, как полагает Дракон. Илья выберет кумангу или…

Никаких или. Он выберет кумангу!

Илье хотелось думать об этом гордо и отрешённо. А для начала — поймать себя на жалости к себе и подавить эту жалость могучим усилием воли. Чтобы до сладкого комка в горле, до слёз. Но не было в нём жалости к себе и не было комка в горле… А вот слёзы, кажется, получились: всё поплыло перед глазами. И когда он ещё раз оглянулся через плечо, он уже не увидел площади, хотя проулок был прям. Углы крайних зданий текли сквозь слёзную пелену, сдвигались и раздвигались, таяли размытыми контурами, словно что-то неприятное происходило с пространством. Илья отвернулся и твёрдо, чуть оскальзываясь, зашагал по брусчатке. Белая корочка соли протяжно поскрипывала под его каблуками.

Город ещё не проснулся — а в этих, восточных, кварталах даже дворников не было видно. Здесь всегда просыпались поздно, потому что засыпали далеко за полночь, а то и под утро. Здесь жили поэты, актёры и проститутки, и не было ни одного добропорядочного горожанина, создающего непосредственные материальные ценности. Илья понял, что не случайно свернул сюда: его не тянуло встречаться с теми, кого он облагодетельствовал. Он вспомнил, что даже дворникам — ни одному из них — не посмотрел в глаза, а зверские рожи корчил им по возможности в профиль… Он даже на лица конников избегал смотреть, когда ритуально проталкивался сквозь их ритуально грубый заслон к своему Дракону, — и лицо Дракона было единственным лицом, которое он сегодня видел в упор. Обильно потеющее, обезображенное предельным возрастом и дыханием запредельной бездны, это лицо отнюдь не казалось ему безобразным. Илья забыл, как выглядят красивые лица. И не хотел вспоминать.

Проулки между тем становились всё уже и, как ни странно, светлее, а белая пыль под ногами перестала поскрипывать на каждом шагу, она была мягкая, как просыпанная мука или как слой мела на полу возле классной доски к концу шестого урока, но это было очень давно и в другом мире… Илья зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза. «Это город! — сказал он себе настойчиво и проникновенно. — Мой двенадцатый город, и я только что завершил в нём свою миссию. В полдень я покину его, а до полудня я должен хоть кому-нибудь в этом городе посмотреть в глаза, впервые не пряча ничего под плащом. Посмотреть в глаза и попытаться понять: что изменяется в этих людях, когда мы завершаем миссию? Почему эти люди отныне и навсегда счастливы? И как выглядит счастье людей, очищенных от скверны повиновения?..»

И он-таки уговорил себя. Знакомые стены и знакомая брусчатка мостовой восстановились перед его взором, и белая корочка соли опять заскрипела у него под каблуками. Но некое сомнение уже проснулось и было настороже: силуэт бредущего ему навстречу сонного дворника никак не хотел становиться дворником. Метла, которую встречный держал в оттянутой книзу руке, была слишком тяжела для метлы и громыхала вслед за ним по брусчатке каким-то металлическим грохотом, а сам человек был тоненький, стройный, он брёл, опустив голову, и волосы его были схвачены пучком на затылке. «Мы называли это „конский хвост“, — вспомнил Илья, — и вплоть до восьмого класса нам нравилось дёргать девчонок за эти хвосты, а потом мы обнаружили, что в них (девчонках, а не хвостах) есть ещё и другие возможности…»

Он снова зажмурился и снова потряс головой. А когда открыл наконец глаза, оказалось, что это действительно девчонка из его класса — Аля Гриневич, егоза и насмешница в немыслимо коротенькой юбочке. Она подняла голову и улыбнулась Илье, и тогда он почти поверил, что всё предыдущее было сном, а вот теперь он наконец проснулся.

Аля приближалась к нему, волоча за ствол тяжёлую снайперскую винтовку, а та грохотала прикладом по брусчатке, оставляя за собой тёмный извилистый след.

— Выстрелит же, — предупредил Илья. — Разве так можно с оружием?

— Я что, совсем, что ли? — возразила Аля. — Вот они все! — и достала из кармашка передника горсть патронов. Один из них упал и покатился, глухо побрякивая. — Фу ты… — сказала Аля. — Какие скользкие, весь карман испачкала. — Она прислонила винтовку к классной доске и заоглядывалась, ища укатившийся патрон.

— Да вон же он, — показал Илья. — Сзади.

Надо бы, конечно, поднять самому, но ему хотелось посмотреть, как Аля будет нагибаться. А она взяла и нагнулась. Илья увидел полоски кожи у неё над чулками и опять ощутил, до чего неудобно скроены эти школьные брюки, и что трусы под брюками опять перекрутились и режут…

Аля подняла наконец патрон, подошла к Илье и высыпала всю гость на подоконник. Патронов было штук десять, они угрюмо поблёскивали остатками смазки. Самый кончик пули у каждого был закрашен чёрным. Илья не знал, что это означает, и подумал, что надо будет спросить у Васьки Мудрых, потому что Васька знает про оружие всё. Во всяком случае, побольше, чем военрук.

Некоторое время они вместе молча смотрели на патроны, а потом одновременно повернулись друг к дружке. Было ясно, что и патроны, и винтовка предназначались Илье, только непонятно — зачем. Не стрелять же.

— А ты возмужал, — сказала Аля. Почти без насмешки сказала, но потом всё-таки усмехнулась и добавила: — Вот только потеешь по-прежнему. — Провела пальцем по носу Ильи, собирая капельки пота, и продемонстрировала ему мокрый палец. — Ты почему всегда потеешь, когда на меня смотришь? — осведомилась она, вытирая палец о свой передник.

— Зачем ты мне это приволокла? — спросил Илья, игнорируя провокационный вопрос. — Я и стрелять-то почти не умею, а она снайперская. Видишь трубу?

— Стрелять не надо, — серьёзно сказала Аля. — Ты её просто забери отсюда.

— Куда? — удивился Илья.

— Сам знаешь… — Аля отвернулась и стала смотреть в окно. — Забери и забрось. Далеко-далеко забрось. В бездну…

— За краем земного диска, — продолжил Илья, пытаясь быть ироничным.

— Хотя бы. — Аля посмотрела ему в глаза, и он понял, что она знает о бездне. — Хотя бы! — с ударением повторила она. — Если дальше не сможешь.

— Я и этого не смогу, — сказал Илья. — Забрать-то я её заберу, но чтобы в бездну… Нет, не получится.

— Боишься?

— Да при чём тут боюсь? Не пустят меня! И вообще — дурацкая затея: винтовку… в бездну… Зачем?

— Жаль, — сказала Аля. — Я думала, ты сумеешь.

— Но зачем?

Она опять отвернулась и опять стала смотреть в окно. Вот сейчас она скажет, зачем, подумал Илья. Она скажет, и станет ясно, что это действительно необходимо.

— Из неё Васю убьют, — сказала Аля и забарабанила пальцами по стеклу. — Теперь ты понимаешь?

— Да, — сказал Илья. Он снова посмотрел на патроны, один из которых, оказывается, убил… убьёт лейтенанта спецназа Ваську Мудрых и сделает Алю вдовой… Интересно, что творит с человеческим телом пуля, кончик которой закрашен чёрным? Ведь её же кто-то зачем-то выдумывал, изобретал, ночами не спал, наверное… — Послушай, — сказал Илья, — хочешь, я положу винтовку на стол?

Аля не удивилась и не стала уточнять, о каком столе он говорит.

— Нет, — сказала она, не глядя на Илью. — Только не это. А то вдруг ты его сам убьёшь.

— Вот уж этого никак не случится!

— Всё равно. Надо, чтобы совсем. С концами. Чтобы даже оттуда, из кошмарного сна — никто!.. Понимаешь?

— Я попробую, — пообещал Илья.

— Попробуешь? — переспросила Аля и с сомнением покачала головой. — Тогда лучше не надо. Тогда, значит, и правда — дурацкая затея. А ты не дурак, Илюшенька. Это Вася дурак — его ведь туда никто не звал… не позовёт…

— Ничего-ничего, — сказал Илья поспешно и бодро. — Я тоже дурак, ты не думай. Мы все дураки! — и он решительно сгрёб с подоконника все патроны.

— Ну, может, и не обязательно забрасывать, — нерешительно проговорила Аля и посмотрела на него виноватыми глазами. — Может, хоть спрячешь там где-нибудь… понадёжнее…

— Не беспокойся, — уверенно заявил Илья. — Я же тебе сказал: попробую!

Он ссыпал патроны в карман, подошёл к классной доске и взял винтовку. Держа её стволом вниз, как учил военрук, передёрнул затвор. Ещё один патрон, который, конечно же, был в стволе, прыгнул далеко в сторону и звякнул о мусорное ведро в углу класса. Илья хмыкнул и выразительно посмотрел на Алю. Она уже отвернулась от окна и наблюдала за ним, опираясь ладошками и попкой о подоконник и привычно выставив на обозрение ноги. Маленький чёрный передник с маленьким кармашком сбоку был даже немного длиннее, чем юбка…

— Я пошёл, — сообщил Илья. Браво закинул снайперскую винтовку на плечо, подмигнул ободряюще и, не удержавшись, ещё раз посмотрел на Алины ноги.

— Подожди, — сказала она, отрываясь от подоконника. Подошла к Илье и, вынув из маленького кармашка маленький носовой платок, вытерла ему лоб, виски и переносицу. — Ты когда-нибудь перестанешь потеть от смущения? — Она затолкала платочек ему в карман — туда, где уже лежали патроны, повернула его спиной к себе и не то боднула, не то ткнула кулачком между лопаток.

Илья, не оглядываясь, пошёл вон из класса, по дороге задев прикладом мусорное ведро (понаставили тут!), взвизгнула, о чём-то напоминая, створка двери, которую он небрежно толкнул плечом, но Илья уже проскочил мимо, и белая корочка соли на чёрной брусчатке опять заскрипела у него под ногами — то ли дворники всё ещё не проснулись, то ли в этих кварталах вообще не принято подметать мостовые. Когда он оглянулся, он увидел всё тот же проулок своего двенадцатого города, полосатые пёстрые флаги над крышами одинаковых зданий да цепочку собственных следов, которая, нигде не обрываясь, исчезала за поворотом в конце квартала.

Илья поправил сползавший с плеча ремень винтовки и зашагал дальше, сворачивая почти наугад, но стараясь не выходить за пределы восточных кварталов — и обычно-то спавших до полудня, а уж в День первого позыва и подавно…

А вот если бы кто-то смотрел на Илью со стороны, что бы он смог увидеть? Что Илья, исчезнув на какое-то время, опять возник на том же самом месте?.. Или: шёл себе человек просто так — и вдруг идёт с винтовкой? Впрочем, здесь никто не знает, что такое винтовка. Она здесь по меньшей мере неуместно выглядит… Илья попытался взглянуть на себя со стороны. Жёлтые круглоносые башмаки на деревянной подошве и с пряжками по бокам, белые гетры, широкие бархатные штаны в красно-белую вертикальную полоску, зелёный камзол с большими накладными карманами и с кружевами на отворотах — обычный праздничный наряд горожанина со средним достатком. И — снайперская винтовка через плечо… А, собственно, кому какое дело? Пречудный день сегодня. Заказал заранее кузнецу штуковину подиковиннее и таскаю с утра. Мол, все будут удивляться, а я отвечать, что взбредёт в голову — то-то повеселюсь!

Вот только удивляться никто не станет. Некому уже удивляться в этом городе, ибо отныне и навсегда он чист. Отныне и навсегда. Даже процедура выбора в полдень вряд ли привлечёт больше ста зрителей.

Илья остановился и посмотрел на светило: до полудня оставалось чуть более двух часов. За это время он успеет разве что спрятать винтовку, да и то не очень надёжно. И не винтовку надо прятать, а прятаться самому — если он намерен выполнить обещание… Илья вдруг отчётливо осознал, что выбирать он должен прямо сейчас, немедленно, и что никогда ещё ни один из Чистильщиков не стоял перед таким выбором. Чистильщик становится Чистильщиком навсегда; одна только смерть может вырвать его из объятий ордена, освободив от высокого долга и от смысла жизни.

Значит, Илья будет первым.

Надолго ли?

Через полчаса после полудня Дракон начнёт беспокоиться, а ещё через полчаса конники ордена станут прочёсывать город, не пропуская ни одного здания и ни одного человека, бесцеремонно хватая каждого за правую руку и заглядывая в ладонь. Четыре буквы Забытого Алфавита — вот всё, что держит Илью в ордене. Но держит крепко.

Можно, конечно, отрубить пальцы, но пальцы будут ему нужны…

Илья непроизвольно сжал кулак на ремне винтовки, огляделся и побежал к центру города — прочь из неметённых восточных кварталов, где так черны и отчётливы были следы его каблуков на брусчатке. Приклад то и дело поддавал ему под правую коленку, а в левом кармане глухо побрякивали патроны.

Недалеко от площади Илья врезался в толпу праздно фланирующих горожан и побежал медленнее, лавируя и уклоняясь.

Никто не пугался его, не шарахался к стенам, не отводил взгляд — все чинно, молча, сосредоточенно, почти что в ногу прогуливались. А один вдруг отделился от прогулочного строя, гикнул, поплевал на ладони и, сделав полусальто назад, продолжил моцион на руках. На него поглядывали — но без интереса, как и на бегущего Илью. Пречудный день…

Увидев наконец вывеску цирюльни над распахнутой дверью, Илья забежал внутрь, на бегу снимая с плеча винтовку, и вышвырнул из единственного кресла недобритого клиента. Тот, поднявшись с пола, ринулся было к Илье, но вдруг передумал, пожал плечами, ухмыльнулся и вышел, полунамыленный.

— Вы не будете на меня в претензии, если я вам перережу горло? — спросил, добродушно улыбаясь, цирюльник. Сегодня ему было всё равно, и он не боялся пугать клиентуру неумной шуткой: пречудный день.

— Приготовь бинты, — озабоченно бросил Илья, усаживаясь в кресло и кладя винтовку себе на колени.

— Я, разумеется, пошутил, — на всякий случай сообщил мастер. Обтёр мыльную пену с большого пальца левой руки и стал править бритву.

— А я нет, — нетерпеливо сказал Илья. — Приготовь бинты!

Цирюльник покивал, невозмутимо доправил бритву, положил её на дубовый резной подзеркальник и лишь после этого неспешно направился к шкафчику возле окна, где у него было всё необходимое для перевязки.

Когда он наконец отвернулся, Илья выдернул затвор, опустил его в правый карман камзола и приставил винтовку к стене. Потом ухватил левой рукой бритву, а правую положил на подлокотник ладонью вверх, изо всех сил выпрямив пальцы. Примерился и — быстро, чтобы не передумать, — дважды с оттяжкой полоснул бритвой по мякоти средних фаланг. От себя и к себе.

Прежде, чем хлынула кровь, он успел заметить, что порез на мизинце получился выше, чем следует. Превозмогая дурноту, Илья аккуратным взмахом срезал остаток буквы. Тряхнул рукой, сбрасывая на пол кусочки татуированного мяса и длинные капли крови, сжал пальцы в кулак и откинулся в кресле.

Боли не было: бритва оказалась очень острой. Справная бритва, как и всё в этом городе. Больно будет потом, когда начнёт заживать…

До вечера Илья отсиделся (отлежался) на крыше магистратуры, под самым флагштоком, глухо постанывая и нянча забинтованную кисть. Никто его не искал ни сразу после полудня, ни потом, но до наступления темноты он не рисковал спуститься.

Процедура выбора началась ровно в полдень, без малейшей задержки. Илья наблюдал её, чуть высунув голову из-за парапета.

Ничего не понимающий горожанин (не понимающий даже, что он изображает Илью) был возведён на помост, равнодушно выслушал ритуальные вопросы Дракона, покивал и поулыбался знакомым в толпе и, когда его подвели к столу, заинтересовался гарротой. Двое конников тотчас ухватили беднягу за плечи, а преподобный быстро сунул ему что-то под нос (надо полагать, усыпил), после чего, накинув на шею стальную петлю, деловито и без всякой торжественности скрутил ему голову. Третий конник, стоявший рядом, подхватил её, не дав упасть на помост, и сунул в мешок. Потом туда же сунули гарроту и обезглавленное тело, завязали и швырнули в фургон. Всё это заняло не больше двадцати минут.

Сразу после завершения процедуры послушники ордена стали разбирать помост и подъёмник, загружая брусья и доски в ещё один фургон. К двум часам пополудни оба фургона, влекомые двумя дюжинами запряжённых цугом волов, медленно двинулись по главной улице прочь из города. Зеваки, ещё немного позевав и потоптавшись возле кровавой лужи в центре площади, разошлись по домам — отсыпаться.

Конники тоже покинули город, но Илья имел основания полагать, что не все. Два-три офицера могли и остаться, переодевшись, — поэтому Илья решил, что безопаснее будет не покидать убежище до темноты. Полезно было также попытаться уснуть, и это ему в конце концов удалось.

6

Сон был неспокойным: снилась какая-то чепуха об утерянном партбилете, который (Илья это отчётливо помнил!) остался в поезде, в пятом купе четвёртого вагона, под стопкой постельного белья, потому что в этом фирменном поезде не нужно было самому относить бельё проводнику, и, вернувшись в купе, Илья швырнул стопку прямо на документы. Причём, самым ужасным было не то, что вместе с партбилетом пропали паспорт и водительские права, а то, что командировочное удостоверение, авансовый отчёт, счета из гостиницы и даже проездные билеты, включая троллейбусные, Илья-таки сохранил (они лежали отдельно — не в бумажнике, а в дипломате) и честь по чести представил их в бухгалтерию для оплаты. Именно это ставили ему в вину на собрании и продолжали ставить на заседании парткомиссии: имел-де наглость проявить гораздо большую заботу о ста семнадцати рублях с копейками, чем о самых святых и бесценных для каждого коммуниста корочках! Больше всего возмущались копейками, которых было восемьдесят шесть и которые составляли примерно треть той суммы, что набежала за время автобусных и троллейбусных поездок по городу Казани. Любые попытки коммуниста («Пока ещё коммуниста!») Тенина объяснить и оправдаться были справедливо обзываемы демагогией и пресекались путём потрясания в воздухе двойным тетрадным листочком с наклеенными на нём троллейбусными билетиками, аккуратно прокомпостированными.

При этом Илья Борисович Тенин отчётливо понимал, что всего-то и требуется от него: склонить покаянно голову и признать отсутствие для себя каких бы то ни было оправданий. И вот тогда он непременно будет прощён и, может быть, даже отделается строгим без занесения — ибо есть ещё надежда, что проводница в четвёртом вагоне найдёт его документы и вышлет ему по почте. Но не склонялась глупая упрямая голова, пёр на рожон пока ещё коммунист Тенин, покрываясь холодным потом от недобрых предчувствий, гневно шелестел потрясаемый в воздухе злосчастный листочек, выдранный с корнем из бухгалтерского отчёта для приобщения к персональному делу, и дробно гремели по дощечкам паркета стулья, двигаемые возбуждёнными членами парткомиссии. А когда председательствующий (выяснив для полноты картины, что за истекшие три года коммунист Тенин не имел ни одного партийного поручения) громко откашлялся и скорбно-непримиримым голосом осведомился, будут ли ещё какие-нибудь предложения, кроме поступившего, и когда стало ясно, что никаких иных предложений и быть не может, — Илья Борисович схватился за то место, где у него должен был лежать партбилет, и впервые за тридцать пять лет своей жизни хлопнулся в обморок.

Очнулся он в темноте, озаряемой сполохами далёких пожаров и близких факелов. Дробный грохот передвигаемых стульев, доносившийся до него почему-то снизу, не сразу превратился в дробный грохот катящихся по брусчатке бочек с вином. И лишь когда он попытался встать, опираясь на правую руку, острая боль в искалеченных фалангах окончательно вернула его к действительности.

Горожане шли на приступ собственных твердынь.

Горели деревянные внутренности оборонительных башен, горели казармы и арсенал, рушились, уже догорая, в конце главной улицы гигантские, составленные шалашом, створы городских ворот. Впервые Илья мог воочию наблюдать радостный результат своей миссии и даже принять участие насколько это возможно с одной рукой. Укоротив ремень, он приладил винтовку за спину, спустился, оберегая правую руку, по пожарной лестнице во внутренний дворик магистратуры (он же малый перипатетический зал для разрешения крупных имущественных споров) и вышел на площадь.

И вовремя, потому что в окна магистратуры уже летели булыжники и смоляные факелы. Занялось на удивление быстро.

Когда Илья подошёл, небольшая толпа горожан уже сгрудилась вокруг откупоренной винной бочки, а рядом кого-то качали. Оказалось — лучшего факеломётчика, коим был признан бывший глава бывшей городской судейской коллегии. И не мудрено: кому как не ему знать, в какое окно и с какой силой надлежит метнуть факел, чтобы наверняка загорелось!.. Налицо было использование служебного положения в личных целях — но Илья, помня предупреждение своего Дракона, не стал высказывать это предположение вслух. Его бы просто не поняли. Над ним бы даже не засмеялись. Его бы в лучшем случае пожалели — да и сам он показался бы себе пигмеем. Завистливым злобным пигмеем среди веселящихся освобождённых титанов…

К тому же, следовало помнить о тех двух или трёх офицерах ордена, что могли ещё находиться в городе. Поэтому Илья напустил на себя по возможности беззаботный вид и танцующей походкой направился в обход пирующей толпы. Но один из титанов (со сломанной, видимо, левой рукой на перевязи) ухватил его за рукав, а другой титан сунул ему глиняный кубок с густо-красным до черноты вином. Уже и третий был рядом — с ароматно дымящимся куском прожаренного мяса, и четвёртый поспешал навстречу, неся в каждой руке по ломтю яблочного пирога, и все они похлопывали Илью по спине, теснились вокруг, тискали и целовали его, стараясь не задеть и не сделать больно его правой руке, — и не отстали, пока он не выцедил кубок до дна. Илья было подумал, что его узнали и благодарят, но скоро увидел, что так же относятся ко всем вновь прибывающим.

Один из перепивших титанов подобрался почти вплотную к догорающему зданию магистратуры и весело стравил на крыльцо. Его изумительно остроумный подвиг был встречен ликующими хоровыми выкриками: «Не судите, да не судимы будете!» — и послужил сигналом к завершению промежуточного пиршества, далеко не последнего в эту ночь.

Ещё наполовину полная бочка была водружена на раздобытую где-то тележку с колёсами в человеческий рост, побросали туда же ломы, кувалды и кирки, сверх того аккуратно сложили кубки и корзины со снедью и там же умудрились разместить пятерых или шестерых особенно увечных. Дружно впряглись и покатили всё это к восточному бастиону, где, как выяснилось, нужна подмога.

И была весёлая пьяная ночь, и горели костры на крепостном валу, и рушились в глубокий ров камни с донжонов и равелинов, и даже целые куски толстых зубчатых стен. Те, кто уже не мог работать от усталости или случайных увечий, становились виночерпиями, а танцовщицы и проститутки из восточных кварталов проявили незаурядные способности в качестве сестёр милосердия, проституток и танцовщиц… Поэты слагали небывало задорные гимны, а художники — все как один — рисовали картины на одну и ту же, подсказанную вдохновением, тему: «Свобода приходит нагая». Благо не было недостатка в бескорыстных натурщицах, как не было нужды в холстах и красках: рисовали углём и вином на ещё уцелевших стенах, ничуть не заботясь о дальнейшей судьбе мимолётных шедевров…

Рассвет застал Илью посреди голой безводной равнины, на третьей миле к востоку от города, а к полудню он рассчитывал отшагать ещё пять или шесть миль. Титаны щедро и ни о чём не расспрашивая снабдили его в дорогу. Справа и слева были привязаны к поясу по две литровые фляги с вином, а в заплечной котомке лежал подсушенный хлеб. От копчёностей же, пирогов и сластей Илья отказался: лишний вес. И коня, которого ему тоже предлагали, здесь нечем было бы напоить.

Сразу после восхода начало припекать, и пришлось ненадолго остановиться. Он снял плащ (тоже подаренный — отданный прямо с плеча, как и пояс), тесно скатал его в длинный рулон и, связав концы, перекинул через плечо под винтовку. В каком-то из давних полузабытых кошмаров он вот так же после холодной ночи в пустыне скатывал тяжёлую вонючую шинель, чтобы до полудня снова шагать по раскалённым пескам, в строю одинаково серых послушников ордена… А ещё говорят, что вещих снов не бывает!

Не меньше двух недель пешего хода отделяли двенадцатый город Ильи от запредельной бездны. По торной дороге для орденских фургонов — все три недели. Правда, по торной дороге можно верхом: там и колодцы, и навесы для отдыха через каждый десяток миль. Но Илья не случайно выбрал кратчайший, хотя и безводный, путь. Ему следовало избегать даже случайных встреч с отрядами орденской конницы. Если его узнают — схватят и убьют, как отступника. А если не узнают — схватят и заключат в ближайший из не очищенных городов. Последнее было бы даже интересно, да и против первого Илья не имел серьёзных возражений, — но лучше на обратном пути. Когда ему уже некуда будет возвращаться.

«Вот странно! — думал он, тупо, как в том вещем кошмаре, переставляя ноги. — Любимая женщина скажет тебе: „Умри!“ — и ты с радостью выполнишь просьбу. Но женщина никогда не попросит этого. Она попросит о каком-нибудь пустяке, который отнюдь не лишит тебя жизни, но всего лишь отнимет у неё смысл… Ведь это же пустяк: забросить снайперскую винтовку в бездну. Для этого нужно всего лишь уйти из ордена».

К вечеру он потерял даже приблизительный счёт пройденным милям. Ночью он завернулся в плащ и спал без сновидений, а весь следующий день снова тупо шагал, стараясь лишь не терять направление да экономить вино. Рука почти не беспокоила, но, когда на закате второго дня он решил перебинтовать её, пришлось долго отмачивать присохшие к ранам бинты, израсходовав на это два или три глотка. Растревоженные перевязкой раны саднили, и заснул он не сразу.

Утром следующего дня Илья изменил направление, свернув круто на юг, потому что ночью видел костры далеко на востоке. Это могли быть костры орденских карантинных заслонов, блокирующих нечистый город. Ориентируясь по светилу, Илья стал обходить их по безопасно широкой дуге. Часов через пять он решил, что достиг вершины дуги, и по растрескавшемуся глинистому склону взобрался на невысокий курган, чтобы проверить своё предположение. Северный горизонт был чист, но сквозь оптический прицел винтовки Илья разглядел неподвижное облако потного смрада — это был действительно город, и работа Чистильщика в нём была в самом разгаре.

Припомнив карту земного диска, Илья понял, что к концу дня одолеет едва ли пятую часть пути. А между тем первая из четырёх фляг пуста, и вряд ли хоть один из трёх оставшихся на его пути городов окажется уже чист или ещё не блокирован. Освобождение Земли на её Восточных Пределах близилось к завершению, но как раз теперь у Ильи не было оснований радоваться успехам ордена.

Он не стал выбрасывать пустую флягу, а вечером, вместо того, чтобы опять завернуться в плащ, расстелил его на песке рядом с собой. Утром он выжмет из него росу и сэкономит вино. Вторую флягу он запретил себе трогать до полудня четвёртого дня и спал плохо.

Во сне ему тоже хотелось пить и было до озноба холодно, а потом появился врач и сказал:

— С ума сошли! — и захлопнул форточку.

— Ему что, своя вонь не вонючая, — заворчала нянечка, но врач только посмотрел на неё, и она заткнулась.

— Что ж это вы, голубчик, стулья ломаете? — спросил врач, увидев, что Илья Борисович открыл глаза. Илья Борисович изобразил глазами непонимание, потому что никаких стульев он не ломал, но врач смотрел уже не на него, а куда-то рядом, где часто попискивало и мигало зелёным. И быстро черкал у себя в блокноте, не переставая говорить: — Да ещё головой, а? Нехорошо-о… Не-о-сто-рожно… Партия — она, конечно, ум, честь и совесть, но зачем же стулья ломать?

Произнеся эту загадочную фразу, он перестал писать, исчез из поля зрения Ильи Борисовича и вдруг чем-то сильно трахнул его по голове.

— Так больно? — спросил он из-за спины.

Илья Борисович ошеломлённо кивнул глазами — крикнуть он почему-то не мог.

— Это хорошо, — сказал врач, опять появляясь, но уже без блокнота. — Не всё потеряно, если больно. Между прочим, не самый рядовой случай в моей практике: инфаркт, осложнённый черепно-мозговой травмой…

Он удобно расположился на высоком табурете рядом с высокой койкой Ильи Борисовича и продолжал разглагольствовать, отпуская неуместные шуточки. Он был напряжённо-весел, словно сам себя взвинчивал, заставляя радоваться не самому рядовому случаю в своей практике.

— Вы же перепугали всю парткомиссию! — говорил он. — Коммунисты, знаете ли, так не поступают. Даже я, человек сугубо безыдейный, отказываюсь вас понимать. Их, разумеется, тоже, но горком всегда прав — во всём, что не касается медицины… Только не надо мне возражать, это у вас не скоро получится. В результате травмы у вас перепутались многие двигательные функции мозга, лишь глотательные движения вы можете совершать вполне определённо. Мне это что-то напоминает, а вам?.. Словом, недельки две-три понемотствуете — а там и остальная путаница пройдёт. Постарайтесь воспринимать её с юмором, это помогает…

Ну, теперь, по крайней мере, стала понятна его ненатуральная весёлость… А сон всё равно глупый. И пить по-прежнему хочется. И плечи почему-то сильно вывернуты назад и болят…

— Кстати, я могу вас поздравить, — насмешливо продолжил ненатурально снящийся врач. — Решение партийного собрания вашего треста отменено. Завтра, во время первого свидания, вам вручат новенький партбилет. Радуйтесь и выздоравливайте!

Он встал наконец, как бы разрешая проснуться, — но Илье Борисовичу и во сне было что возразить и о чём спросить. Например: почему он связан? Это что, новый метод лечения: связывать больных по рукам и ногам, да ещё заломив руки за спину?.. Но ни возразить, ни спросить, действительно, не получалось. Илья Борисович попытался издать хотя бы неопределённо-протестующий звук и напрягся — да, видимо, не там, где надо.

— Так! — произнёс врач, комически покрутив носом. — Странно иногда радуется человек… Ну да ничего, уточку вам сейчас сменят.

Но вместо того, чтобы позвать нянечку, он ухватил обеими руками спинку кровати и стал её равномерно и мощно встряхивать, словно пытался вытрясти уточку из-под Ильи Борисовича. Тогда Илья снова напрягся, теперь уже изо всех сил, выплюнул наконец кляп и заорал.

— Цыть, — хрипло сказали ему откуда-то сверху. — А то зарежу.

Илья решил на всякий случай поверить и примолк. Да он и орал-то скорее от неожиданности, чем от протеста, ошеломлённый резкой сменой декораций. В следующую минуту он осознал, что схвачен, связан, перекинут через круп лошади за спиной всадника, и что его куда-то быстро везут. Может быть, в ставку Восточно-Предельного Дракониата — а может быть, и нет… Скорее всего, нет, не в ставку: угроза, произнесённая тоном усталым и равнодушным, прозвучала весьма убедительно. Разговоры конников (их было трое, и тот, что вёз Илью, скакал в центре и чуть впереди) подтвердили это предположение.

— Исхалтурились Чистильщики, — угрюмо заметил скакавший справа. — Тяп-ляп, абы как, побыстрее, отрапортует — и на помост. А мы после него дочищай…

— Да и ты бы исхалтурился, — рассудительно возразил тот, что слева. — Двенадцатый город у парня!

«Это они про меня? — мысленно возмутился Илья. — Это — я исхалтурился?.. Впрочем, да. Они же не знают, кого везут. Они подобрали сбежавшего горожанина и по следам поняли, что он бежал из моего города…»

— Ты кумангу-то хоть единожды в руках подержал? — спросил рассудительный.

— А что?

— А то! Ты бы на другой день свинца запросил, кабы подержал.

— Я не Чистильщик, — возразил угрюмый. — Моё дело маленькое.

— Вот и сполняй своё дело.

— А я сполняю. И без халтуры.

— Языки! — хрипло сказал вёзший Илью.

— Ничо, — возразил рассудительный. — Без памяти он — ишь, болтается.

— Остановись-ка, я его тресну, — предложил угрюмый. — Болтаться-то он болтается, да мало ли.

— Не убей, — предупредил хриплый, останавливаясь. — Единица человеческого счастья, как-никак, хоть и недоделанная.

— Я аккуратно, — пообещал угрюмый. — Без халтуры.

Илью треснули, и очнулся он уже на мокрой горячей брусчатке посреди незнакомой улицы. Исходящие влагой камни обжигали правую щёку и — сквозь разодранный рукав камзола — плечо. Хотелось пить. И не столько рассеивал тьму, сколько трещал и чадил возле чьих-то высоких дверей одинокий факел.

Ни пояса, подаренного ему титанами, ни тем более фляг с вином Илья на себе не ощутил, да и руки были всё ещё связаны за спиной и онемели. Ноги, впрочем, были уже свободны. Илья перекатился на живот, упёрся подбородком в мостовую и подтянул под себя колени. Усилие опустошило его. На какое-то время он остался лежать в неудобной позе, прислушиваясь к просыпающимся болям в избитом теле. Особенно сильно ломило в пояснице и в вывернутых плечах. И хотелось пить. Страшно хотелось пить. Разбухший от сухости язык не помещался во рту.

Зная, что этого не следует делать, он всё-таки не удержался и лизнул влажную мостовую, после чего долго бессильно отплёвывался. Влага, разумеется, оказалась тёплой и горько-солёной. Пот. Горячий пот покорности и власти, который здесь ещё не скоро высохнет в белую корочку соли.

— Недочисток? — услышал он над собой удивлённый голос и, чуть повернув голову, увидел ветикальные складки тёмного плаща, едва не метущие мостовую. Сквозь дюймовый просвет между брусчаткой и нижним краем ткани пробивался мертвенно-серый отблеск. Свет куманги. Чистильщик.

«Ну, вот и всё, — подумал Илья. — Из этого города я никуда не уйду. Я стану свободен и счастлив, как птица-пингвин: она не летает, но лишь потому, что не хочет летать. Экая, право, глупость — летать. Ни к чему это птице-пингвину… Да что же он медлит?»

— Недочисток! — теперь уже утвердительно произнёс молодой сильный голос. Тёмные складки плаща легли на тёмную брусчатку: Чистильщик не то присел над Ильёй, не то просто нагнулся. — Хо! А я по одежде вижу, откуда ты! Вот уж никогда бы не подумал, что мне придётся исправлять огрехи Ильи. Самого Ильи!

В этом его восклицании прозвучала странная смесь пиетета, разочарования в кумире и удовлетворённого честолюбия. Последнее явно преобладало, из чего Илья заключил, что Чистильщик юн и малоопытен. Вторая миссия — может быть, даже первая. С чужими недочистками вряд ли имел дело, а соответствующий параграф Устава, конечно, не помнит…

Повеселев, Илья поочерёдно напряг и расслабил все мышцы ног, стараясь проделать это быстро и незаметно. Больно, даже очень, однако сработать он их заставит. Теперь бы ещё — руки.

— Почему ты не встаёшь? — спросил Чистильщик. Он уже выпрямился и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. — Молишься? Так это бесполезно: Бога нет!

— Руки… — выговорил Илья слабым голосом (и порадовался тому, как легко казаться избитым и обессиленным, если ты избит и обессилен). — Я не могу встать со связанными руками…

Чистильщик недоверчиво хмыкнул, но всё-таки нагнулся и стал разрезать верёвки. Большой ошибки в этом не было — если бы он действительно имел дело с недочистком.

«Левой рукой режет, — определил Илья. — Кумангу из правой не выпускает, молодец!..» Тут он вспомнил о СВОЕЙ правой руке и снова порадовался: на сей раз тому, что ладонь забинтована и юнцу не видны специфические ожоги, по которым он признал бы коллегу и насторожился бы.

С отчётливым хрустом в плечах руки Ильи упали на мостовую. Издавая очень натуральный протяжный стон, Илья стал выпрямляться, перенося вес тела на правое колено, потом на левую стопу. Краем глаза он видел шевеление тёмных складок наверху, но следил в основном за положением ног Чистильщика…

Дальнейшее было делом техники, юнцу не знакомой. Он не успел распахнуть плащ. Он переломился в поясе и всё ещё медленно падал, когда Илья, кряхтя, опять поднялся на ноги.

Руки его болтались тяжёлыми бесчувственными придатками, а между тем надо было торопиться. Ногой откатив кумангу от скрюченного ворочающегося тела, Илья предусмотрительно уселся между ними и уронил правую ладонь на полоску серого света. Бинты мешали, блокировали контакт… Левая рука отходила быстрее, и, шевеля не столько плечом, сколько всем корпусом, Илья стал хлестать ею о мостовую.

Чистильщик ворочался всё активнее, но пока не дышал. Не мог…

Когда наконец и предплечье, и пальцы обрели чувствительность, Илья ухватил себя за правое запястье и подволок его к зубам. Отгрызая узел, он одновременно массировал полуживой левой неживую правую… Наконец рванул, закричал от боли (бинты опять присохли, и короста отдиралась по живому, пульсирующему), наспех мазнул по камзолу, стирая кровь, и ухватил кумангу.

Вовремя. Успел.

Юнец уже кое-как перевалился из положения «лёжа» на колени. Вжав руки в живот, он сумел наконец вдохнуть (с гулким обратным криком), разжмурился и уставился на Илью выпученными слезящимися глазами. Куманга немедленно зашелестела, испуская веер холодных искр — и те устремились юнцу в переносье, потом охватили лоб, темя, виски. Озорно и нежно расталкивали спутанные волосы, вползали в мозг…

— Извини, малыш, — сказал Илья, глядя в его яснеющие глаза. — Извини, так надо.

— Я понимаю! — воскликнул тот всё ещё перехваченным голосом, в котором звенели, пульсируя, переплетаясь, перебивая друг друга, восторг и страх. — Это ты извини меня! Ты! Я был дурак! Я…

— Ну-ну, не так страстно, малыш, — предупреждающе бормотнул Илья. — Возьми-ка тоном пониже.

И не слушая больше восторженный лепет своего раба (путь к абсолютной свободе ведёт подземельями рабства; свет, как известно, в конце туннеля), он весь сосредоточился на том, чтобы смять, задавить нестерпимую боль в пальцах. В кровоточащих и обжигаемых ледяным пламенем ранках. Боль затаилась, готовая к новой атаке. Он отчаянно стиснул потяжелевший цилиндрик света и приказал Чистильщику (как не однажды приказывал многим, всем):

— Нагни голову. Ниже, ниже. Ещё ниже!.. Вот так.

Поднял свою не вполне послушную руку и прижал кумангу — будто клеймо выжигал — к подзатылочной ямке.

«Вот и всё, — готов был сказать он спустя минуту, — и лети, куда хочешь, птица-пингвин, если хочешь!»

Но не сказал.

Потому что рука-то была послушна вполне, а вот полосочка света была и впрямь тяжела и обжигала чрезмерно…

— Когда тебе привезут новую кумангу? — спросил, обмирая, Илья. — Да поднимись ты наконец и голову подними!.. Когда?

— Утром… Я сбегаю потороплю?

— Сидеть!

— Но что я могу сделать для тебя, сидя?

— Ты можешь немножко помолчать для меня, малыш…

7

Малыша звали Архад… Нет, пожалуй, точнее так: Аргад, — но с глухим фрикативным «г», какое бывает в родственных русскому языках и в слове «ага». Впрочем, давайте плюнем и будем писать его имя так: Аргхад — просто чтобы не забыть, как оно произносится. Потому что — а вдруг это важно?

Так вот: Чистильщик Аргхад мог значительно больше, чем помолчать, сидя. Илья убедился в этом, доковыляв до его резиденции.

Начать хотя бы с того, что резиденция Аргхада размещалась в большом трёхэтажном здании (почти небоскрёбе, по меркам Восточных Пределов), занимая все три этажа плюс два подземных. Илья вспомнил свои двенадцать хижин, развалюх, угловых мансард и полуподвальных келий (протекавшая мансарда в пятом городе была его самым роскошным жильём) и впервые оценил масштабы своего неумения жить.

Прежде всего они спустились в нижний подвал, потому что именно там хранился малый саркофаг Чистильщика — неподъёмный свинцовый кубик со стальной оболочкой и сложной системой запоров, каких никогда не было у Ильи. Новенькие запоры были, несомненно, сработаны местным кузнецом-недочистком… Словом, это был абсолютно пижонский сейф, ключи от которого Аргхад немедленно передал Илье. Кроме запоров, саркофаг — даже пустой! — днём и ночью охранялся двумя дюжими недочистками; попросту говоря — рабами. Переподчинив их себе, Илья с облегчением избавился от куманги.

Освободить рабов он, увы, не мог, хотя и полагал их излишеством. Придётся им подождать до утра: утром он наденет плащ Аргхада, получит его новую кумангу и наведёт здесь порядок… Конечно, не его это дело, но он чувствовал себя виноватым перед малышом, которому предстоял суд орденского трибунала, и он решил хоть немного смягчить грядущий приговор. За профнепригодность Аргхада могут разве что разжаловать в послушники, но вот если его обвинят в злорадстве… Решено: завтра Илья этих недоделанных дочистит. И, надо полагать, не только этих.

Всё-таки орден переоценил свои силы: в Чистильщики уже лезет всякая немочь. Ведь знают, что их ждёт впереди, не могут не знать! А всё равно лезут…

Затем Аргхад вывел Илью из подвалов наверх, в бельэтаж, где поднятый пинками домашний лекарь (лучший в городе, разумеется, и тоже недочисток) остановил кровь и обработал ранки целебными мазями, моментально успокоившими боль. Но не удовлетворился этим, раздел Илью до пояса (Илья вспомнил о патронах, ухватил левой рукой камзол и держал, не выпуская), уложил на диван и быстро, ловко, методично, почти не причиняя боли, занялся его синяками и ссадинами, промывая, смазывая, обкладывая компрессами. Наконец накрыл Илью одеялом, сказал: «Двадцать минут покоя» — и исчез.

Аргхад между тем носился по всему дому, поминутно оказываясь рядом и заглядывая в глаза. Казалось, он будил пинками все комнаты на всех трёх этажах своей резиденции, как только что разбудил лекаря. Илья то хмурился, то усмехался, но любое выражение на его лице (неважно — одобрения или, наоборот, неудовольствия) лишь подстёгивало усердную суету Аргхада. В конце концов Илья просто закрыл глаза и расслабился, полупогружаясь в полусон, помимо воли наслаждаясь уютной какофонией звуков и запахов.

…Гудели каминные трубы; аппетитно скворчало и попыхивало внизу на кухне; зазывно звенели столовое серебро и хрусталь; журчала вода (прозрачная даже на слух); прохладно шелестели шелка, и глухо бухали взбиваемые перины; с лёгким быстрым беспорядочно-множественным топотком босых ног вползали откуда-то тревожаще-нежные благоухания. «Не спать! Не спать! Не спать!» — приказывал себе Илья и сам себя убаюкивал монотонным повтором.

И почти уже видел во сне Неллечку Дутову, мать-одиночку, её однокомнатную квартирку в блочной пятиэтажке, где в единственной комнате ровно сопит Неллечкино пятнадцатилетнее чадо, пуская слюни на смятую щекой двенадцатую страницу Корана (сорок рублей на чёрном рынке), а Неллечка, забыв о кипящем чайнике, в сто двадцать пятый, наверное, раз вспоминает тот день, когда они с Ильёй познакомились. Десять (Боже мой, почти уже одиннадцать!) лет назад; значит, в августе у них был День Роз, а вот с Толиком они едва догрызлись до деревянной, и спасибо хоть квартиру не отобрал. Да, это случилось именно в августе — Илья, как и теперь, вернулся из командировки и, сдавая отчёт в бухгалтерию треста, впервые обратил внимание на секретаршу-машинистку с коровьими, как он тогда же выразился, глазами. Но это оказалось ничуть не обидно, потому что Неллечка знала, что глаза у коров добрые, и поняла, что Илья имеет в виду именно это. Как много, оказывается, произошло в тот единственный день! Какой-то кинофильм в «Нефтянике» (они зашли со скандалом в середине сеанса и вышли, не досмотрев, а что смотрели, не помнят); и закат над палаточным городком, которого Неллечка никогда раньше не замечала; и ресторан «Белые ночи», где был, как назло, рыбный день; и несостоявшаяся драка с её записным ухажёром (Неллечка до сих пор не понимает, что с ним произошло: он и теперь, десять лет спустя, какой-то пришибленный); и ночь в гараже сослуживца, на откидных сиденьях «жигулей», с глупыми страхами задохнуться, как это, говорят, не раз бывало с другими…

— А где ж тогда было чадо? — спросил Илья в сто двадцать пятый раз.

— А Сержик был в квартире, с бабушкой, потому и гараж, — в сто двадцать пятый раз ответила Неллечка и поскучнела. — У него опять двойка по географии, ты бы с ним позанимался.

— Я никогда не знал географии, — соврал Илья. — И вообще, мне до сих пор иногда снится, что Земля плоская.

— Почему? — равнодушно удивилась Неллечка.

— Наверное, потому, что так удобнее.

— Да. Так удобнее… — согласилась она, имея в виду вовсе не географию.

Илья ждал, что теперь она заговорит о садовом участке, о том, что пора бы уже привезти навоз и неплохо бы огородить, но она не заговорила.

Она встала, выключила наконец плитку и заварила чай в термосе — а всё остальное было уже готово, и машина ждала их возле подъезда. Инженеру Тенину оказалось проще купить машину, чем получить квартиру, — и лучше всё-таки так, чем совать пятёрку комендантше общежития и заранее договариваться с соседями по комнате. Брак на колёсах. День Роз. Странно, почему она за него держится, и ещё более странно, почему она не настаивает на официальном браке, раз уж так за него держится, но она молодец, что не настаивает. А про садовый участок — это они хорошо придумали: можно будет поставить домик. С мансардой, и получится две комнаты. Это дело надо как следует обмозговать. Он подхватил сумку, вышел на лестничную площадку, и, пока Неллечка бесшумно запирала квартиру, он в который уже раз за последние два года пообещал себе как следует обмозговать это дело.

А потом оказалось, что уже приготовлена горячая ванна, уже внесена в бельэтаж, и юные пухлые феи, исходящие жарким сиянием неги и наготы, уже раздели его, уже погрузили в невесомую (даже на ощупь прозрачную) воду, укрытую хлопьями пара и клубами пены. Счастливый и гордый Аргхад суетился меж фей и то поодиночке, то всех сразу демонстрировал, предлагал, дарил их своему повелителю. Он поворачивал их так и эдак, значительным шёпотом называя их имена и имена их родителей… В какой-то момент, полупроснувшись, Илья пересчитал Аргхадовых наложниц и удивился, что их всего четверо. «Почему-то всегда кажется, что их гораздо больше…» — подумал он, опять разнеженно прижмурясь и уже осознанно отдавая почти отмытое тело во власть ласковых феиных рук. А потом с интересом отметил, что из всех четверых Аргхад особенно выделял (для себя выделял, а от Ильи неуклюже и виновато прятал) одну — не самую красивую, но самую ласковую, имя которой Илья наконец расслышал: Рогхана. И окончательно проснулся, едва до него дошло, что это дочь бургомистра.

Согнав с лица разнеженность, Илья решительно полез вон из ванны. Его поспешно окатили тёплой водой и подсунули коврик. Отряхнувшись, как пёс от ушата помоев, он принял (вырвал) из рук самой ласковой феи полотенце, обмотал чресла и, брезгливо зыркнув на малыша, успел выхватить из груды уносимой одежды свой изодранный грязный камзол. С патронами в левом кармане и затвором — в правом. Выгреб и то, и другое, сунул, почти не глядя, Аргхаду и приказал:

— Эти вещи для меня сохранить! Сегодня утром я ухожу и возьму их с собой.

«Я не стану спасать тебя от трибунала», — добавил он про себя. Не вслух; про себя. Но эмоции, видимо, отразились в лице и в жестах — Аргхад снова взвинтил суету своего усердия.

Пока Илья одевался (в чистое, прочное, необычайно удобное), ванны не стало, и пухлые феи исчезли тоже. Похоже, малыш правильно истолковал его настроение — или почти правильно. Пропав с глаз долой, он дирижировал прислугой откуда-то из-за спины.

В этом же зале, на вощёной паркетной мозаике пола, были расставлены и накрыты столы… Столы, а не стол — для одного Ильи! В этом доме ничто не соответствовало требованиям орденской аскезы. Ужин (или завтрак?) Ильи не будет соответствовать тоже.

Ну и не надо.

Илья с каменным лицом уселся на единственный стул. Сам, отведя услужливую руку, налил себе вина и выпил залпом. Только потом поднял глаза. Прислуживала дочь бургомистра — одна. Единственная из четверых… Уже одетая, но от этого не менее соблазнительная. Илья снова наполнил кубок, пригубил и, обозрев необозримое изобилие на столах, стал набивать желудок тем, что поближе. Ближе всего оказывалось то, что подкладывала Рогхана. Илья признался себе, что это было не так уж и неприятно — если бы не волна удовольствия, которую излучал Аргхад, а Илья почти физически ощущал затылком. Малыш заглаживал свою вину и неуклюжесть, поспешно отдавай своё последнее, самое дорогое. Разумеется, во имя ещё более дорогого благосклонности повелителя.

«Удовольствие отнимать и владеть — для властителей;

удовольствие отдавать и жертвовать — для рабов;

а счастье не замечать ни того, ни другого — лишь для воистину вольных;

ибо властитель и раб одинаково несвободны.»

Это «Знаки свободы» — последняя, Пятая книга Устава Чистильщиков, начальная Песнь. Вряд ли она знакома Аргхаду.

«Знаки» были нужны на заре новой эры, когда ещё не было куманги — овеществлённого алгоритма свободы. Кузнецу не обязательно зубрить сопромат и заучивать матрицы Гука; достаточно навыков и таланта. В поваренных книгах не излагаются рефлексология и химизм вкусовых ощущений: там лишь рецепты, алгоритмы кулинарии. Так и Чистильщики — кузнецы свободы и кулинары счастья — могут не знать своей Пятой книги, но обязаны виртуозно владеть кумангой.

Погасить в человеке власть, сделав его недочистком, рабом, — это может каждый. Сожми кумангу в правой ладони и посмотри человеку в глаза… Дочистить его — выдавить, высосать, выжать раба из коры и подкорки, из мозжечка и спинного мозга — для этого нужен талант.

Рабы — это брак, недоделки в работе Чистильщика.

Не слишком ли много брака в твоей работе, Аргхад?

Впрочем, ты уже не Чистильщик. Ты уже сам — брак в работе Ильи. Недочисток. Огрех. Результат вынужденной поспешности, когда не было времени осознать, что куманга использована до предела…

«А ведь он всё равно собирался её применить! — вдруг подумал Илья и оглянулся на своего раба. — Зачем? Ведь он знал, что не сможет дочистить меня, пока не получит новую кумангу. Ведь знал?..» — но не было и не могло уже быть ответов на эти вопросы в преданных глазах малыша.

А рабыня Рогхана, дочь бургомистра, успела долить вина в кубок Ильи и сменить перед ним блюда, пока он отворачивался.

— Давно ты в этом доме? — спросил Илья.

— Сколько помню себя, я жила здесь и считала себя счастливой, но только теперь, когда ты…

— Ясно.

Рогхана вполне равнодушна к Илье, но не равнодушен Аргхад. «Сосуд, в котором пустота». Таким ровным голосом не говорят о любви.

И ещё: может быть, это и есть бывший дом бургомистра, а может быть, она уже не помнит, не хочет помнить о своей прежней жизни. И то, и другое выглядит вполне омерзительно, Чистильщик Аргхад!.. И эта его неуклюжая гордость, когда он предлагал Илье своих именитых наложниц — она же не вдруг появилась в нём, она из чего-то должна была произрасти.

Из гумуса.

Из гнили и мертвечины духа.

Злорадство — вот как называется этот гумус. Удовольствие порабощать властителей, пытать палачей, убивать убийц. И вообще мстить. Не стыд, не боль, не долг — удовольствие…

К чёрту. Хватит корчить из себя орденского инспектора и преподобного Дракона в одном лице. Сыт? Чист? Одет? Тогда — еды и питья в дорогу, плащ малыша на плечи — и вон отсюда!

И не забыть патроны.

Он встал, отодвинув от себя кубок, и отдал распоряжения. Поднялась суета. Патроны в мягком замшевом кисете и затвор в таком же чехольчике ему принесли, а за кумангой он спустился сам, пока ему готовили котомку.

Илья старался ни на кого не смотреть, но это не получалось, и куманга то и дело потрескивала, переподчиняя рабов. А больше всех досталось Рогхане — пока она суетилась вокруг Ильи, подгоняя ремни котомки, и пришивала ещё один, внутренний, карман к его камзолу. Право же, стоило положить кисет с патронами и затвор в боковые карманы. Не потеряются — проверено. Зато теперь не было бы так больно от осознания ещё одной зависимости.

Если бы — одной…

— Ты вернёшься? — тихо спросила Рогхана, откусив нитку и глядя на него снизу вверх. «Огонь, мерцающий в сосуде». Мертвенно-серый огонь абсолютной преданности. Многим нравится.

— Да, — солгал Илья. — Вернусь.

— Я буду ждать.

«Знаю», — подумал он, испепеляя взглядом Аргхада, и сказал ей:

— Жди.

Она будет ждать и дождётся — но не Илью, а другого Чистильщика, и станет свободна. Свободна и счастлива — навсегда. А эта боль останется с ним — тоже навсегда.

И не только эта.

Те двое в подвале, охраняющие пустой саркофаг, — ещё две боли. Лекарь, проявивший ненужное усердие и лишний раз осмотревший Илью. (В зрачки-то зачем было заглядывать? Оставался бы домашним лекарем Аргхада. Раб моего раба — не мой раб…) И все остальные, случайно задетые веером искр… О Господи — три этажа боли, которая теперь потащится вслед за Ильёй!

Так, может быть, стоит вернуться, получив новую кумангу? Остаться ненадолго в этом доме — на день, на два — и дочистить?

Ты сволочь, Аргхад, но и ты будешь часть этой боли.

— Пойдёшь со мной, малыш, — сказал ему Илья.

Аргхад задохнулся от невыразимого счастья.

— Да! — выдохнул он. — До края бездны и в бездну!

— Сначала к большому саркофагу.

— А потом?

— Потом видно будет. Где он у тебя установлен? На главной площади?

— Нет, на приворотной! У южных ворот…

— Всё не как у людей. Ладно, показывай дорогу. И захвати факел — ещё темно.

Уже рассвело, но в плотном горячем тумане нечистого города было видно едва на десять шагов. Стены противоположных зданий казались бесформенными колеблющимися глыбами. Аргхад шёл впереди, высоко и торжественно неся факел над головой, то и дело оглядывался.

Илья привычно кутался в плащ, пряча кумангу. Плащ оказался необычайно тяжёлым, а складки на груди — жёсткими. Ощупав их изнутри, он понял, что ткань просвинцована. Ещё одно удобство, которое ему никогда не пришло бы в голову, и которое он вскорости оценил.

Изредка навстречу попадались прохожие. Не каждый спешил отвести взор, убежать или вжаться в стены. Многие кланялись. Некоторые салютовали, с лязгом выхватывая из ножен мечи. Надо полагать — офицеры гарнизона, превращённого в личную гвардию Аргхада… На одном из перекрёстков небольшая толпа горожан окружила Илью, отрезав от поводыря, и вдруг все они повалились ниц, вытянув к нему руки. И стало невозможно пройти, не наступив хоть на кого-нибудь.

— Аргхад! — рыкнул Илья.

Тот обернулся, ахнул и налетел коршуном. Размахивая горящим факелом и тыча огнём в склонённые шеи, расчистил дорогу. Люди расползались, приглушённо всхлипывая, украдкой потирая ожоги. Хорошо хоть, что куманга под просвинцованной тканью ни разу не зашелестела…

Всё не так было в этом городе, всё было чересчур мерзко, и, шагая вслед за Аргхадом, Илья вдруг усомнился: а стоит ли винить во всём этом малыша? И вообще кого бы то ни было? Может быть, Илья просто чего-то не знает. Может быть, это какой-то особенный город. Например, город-концлагерь для провинившихся послушников ордена — говорят, есть такие города… А Рогхана? А лекарь?.. Ну, пусть не концлагерь, пусть что-то другое, неизвестное Илье, но вполне объяснимое. Потому что ведь это же дико и непредставимо, чтобы Чистильщик…

Додумать Илья не успел.

Но он успел выхватить кумангу и посмотреть в глаза нападавшему. Сработал рефлекс, не однажды выручавший Илью почти в каждом городе. Потому что почти в каждом городе находились безумцы, мечтавшие завладеть кумангой. Как правило, они прыгали с крыш.

И в этот раз нападение было произведено сверху. Но не с крыши. Это был конник. Алебарда его была, вопреки Уставу, расчехлена, и широкое лезвие продолжало падать на Илью, когда голову конника наконец охватил серый мерцающий ореол.

— Аааааай! — закричал он, отчаянным усилием разворачивая алебарду плашмя и одновременно пытаясь отвести удар в сторону. Вряд ли бы это ему удалось, но в самый последний момент Илья уклонился сам.

Перекалённое лезвие жахнуло о камни, звонко лопнуло и брызнуло осколками по брусчатке. А конник, запутавшись от поспешности в стременах, с грохотом ссыпался под ноги Илье.

— Я тебя не задел? Я не задел тебя? — бормотал он, пытаясь подняться и не обращая при этом никакого внимания на факел — Аргхад наконец примчался спасать и карать и колошматил его этим факелом по чему попало и почём зря.

Какое-то время Илья молча смотрел на них. Лошадь конника шумно вздохнула. Илья тоже.

— Аргхад! — наконец позвал он. Тот немедленно прекратил избиение и повернулся внимать. — Отойди в сторонку и затуши факел, — приказал Илья. — Нет, погоди! Сначала покажи мне твою правую руку. Раскрой ладонь… Посвети…

Татуировка у него была. Настоящая. И ожоги тоже.

Заманчиво простая версия отпадала.

— Затуши факел, — повторил Илья. — Стань возле стеночки и стой тихо.

Затем он повернулся к коннику, уже стоявшему перед ним навытяжку, и допросил его. Ответы были по-военному кратки, исчерпывающе точны и покаянны.

Конника звали Баргха, он был легатом при командире дюжины дюжин, и вся эта дюжина дюжин сейчас находилась в городе, имея целью поимку Ильи. Рейдовая тройка, которая, приняв Илью за недочистка, доставила его в этот город, была на обратном пути перехвачена вестовым из Дракониата. Однако на том месте, где они бросили недочистка, его уже не оказалось. Спустя четыре часа город был окружён усиленным заслоном. Сейчас дюжина дюжин конников прочёсывает его, медленно двигаясь от южных окраин к центру, а он, легат Баргха, был послан вперёд, чтобы предупредить Чистильщика Аргхада, которого случайно знал в лицо. Увидев его без плаща и без куманги, Баргха понял, что произошло то, чего опасались преподобные: Чистильщик Илья, якобы спятивший после двенадцати миссий, сумел завладеть кумангой и теперь представляет реальную угрозу для достижения Великой цели. Разумеется, величие цели ничто перед величием самого Ильи, но тогда Баргха не понимал этого. Спрятавшись в проулке, он пропустил обоих вперёд, расчехлил алебарду, бесшумно выехал на мостовую, догнал и привстал в стременах, намереваясь отрубить Илье правую руку. К счастью, в последний миг он осознал чудовищную преступность своего замысла, в котором искренне раскаивается. Но никакого снисхождения к себе он не ждёт, к смерти готов и умрёт с именем Ильи на устах…

— Не сразу, — сказал ему Илья. — Мне нужна твоя жизнь, а не твоя смерть.

Баргха будет жить, если так нужно Илье. Баргха готов на всё!

«Знаю, — подумал Илья. — Не ты первый…»

— Где сейчас те трое из рейдовой группы? — спросил он.

Эти мерзавцы находятся здесь, в расположении ближайшего заслона возле южных ворот города. Они должны будут опознать «недочистка»… Убить их?

— Ни в коем случае, — возразил Илья. — Они тоже нужны мне живыми. Это хорошо, что они здесь.

Это действительно было хорошо: ситуация заметно упрощалась, и задача Баргхи определялась вполне. Илья поинструктировал его. Баргха дёрнулся было выполнять, но Илья остановил его и заставил повторить инструкции. Хорошо иметь дело с военным человеком: Баргха повторил слово в слово. Но Илья не успокоился и велел ему своими словами выделить самое главное. Баргха выделил. Он всё понял правильно. Ровно в полдень вся дюжина дюжин во главе с командиром и те трое будут возле дома Чистильщика Аргхада, под балконом, в двадцати шагах от стены. Рейдовики нужны Илье живыми; они останутся жить, чего бы это ни стоило Баргхе…

— И помни, — на всякий случай ещё раз предупредил Илья. — Помни, что излишние усердие и поспешность, если они будут замечены, только повредят делу. Моему делу! — добавил он. Легат напрягся (так напрягаются, вообразив нечто ужасное) и кивнул. — Действуй, мой Баргха, — сказал Илья.

Легат поднял свою алебарду (Илья о ней забыл, но Баргха не забыл и учёл), тщательно зачехлил остаток сломанного лезвия, взлетел в седло и ускакал на юг подчёркнуто неторопливым аллюром.

Теперь настала очередь Аргхада. Его задача была намного проще, но Аргхад был Чистильщиком, а не военным, поэтому инструктаж отнял почти полчаса. Спешить, впрочем, было некуда и незачем — до полудня малыш вполне успеет поднять весь свой недочищенный гарнизон.

В резиденцию Илья вернулся один. Шёл, не пряча кумангу и не шарахаясь. Дюжина дюжин конников была ещё далеко в южной части города, а десятком рабов меньше или десятком больше — это уже не играло никакой роли. Он всё равно уже преступил важнейшие запреты Устава и даже готов был пролить кровь.

Много крови.

И всё это ради… чего? Женщины, которая приснилась?

Неужели он действительно спятил, пропустив через себя власть и покорность двенадцати городов? И значит, там, в пустыне, далеко на востоке или юго-востоке от города, нет никакой винтовки, которую нужно забросить в запредельную бездну, потому что она убьёт Ваську Мудрых. Просто он, Илья, один из лучших Чистильщиков ордена, всё-таки не выдержал взятой на себя боли. Его Дракон ошибся, не умертвив Илью двумя-тремя городами раньше, переоценил его силы. А теперь Илья таким вот странным образом ищет смерти для себя и других. Воображение, захлёбываясь в боли, рисует ему эти неправдоподобно реалистические сны, кошмарно пародирующие действительность.

Ведь нет же (и не может быть!) в реальной жизни соответствий всем этим странным вещам: винтовка, патроны, партбилет, гараж… Да что там соответствия — и слов таких не существует в человеческом языке! «Оптический прицел»… Что это такое? Как Илья может понимать, что это такое, если это невозможно ни рассказать, ни показать, ни сделать? «Патроны»…

Но патроны лежали во внутреннем кармане камзола, аккуратно пришитом Рогханой. Они были тяжёлые и промасленные, а потом грязные, а потом их снова отмыли. И как ни крути, а Илья знал, что такое патроны и зачем. Объяснить — да, не смог бы никому на всём земном диске, но знал. А значит, и винтовка лежит где-то на востоке или юго-востоке от города — там, где его, спящего, скрутили рейдовики. И они должны точно знать — где. Значит, её действительно надо забросить в бездну.

Что ж, если это безумие, то в нём есть система.

В резиденции Илья, уже не раздумывая, переподчинил всех и занялся приготовлениями. Побольше вина и побольше еды — на трёхсуточный рейд для трёхсот человек. В живых останется гораздо меньше, но неизвестно, кому повезёт, поэтому готовить на всех…

Через час после полудня Илья, в окружении дюжины дюжин конников ордена и более чем двухсот солдат и офицеров гарнизона, прорвал первый, усиленный, заслон, потеряв при этом около ста человек. Сквозь внешние карантинные заслоны отряд прошёл играючи, но ещё двести бойцов Илья оставил погибать в арьергардном бою.

С ним осталось около четырёх дюжин конников (в том числе раненый в плечо Баргха), Аргхад, лекарь и двое рейдовиков. Одного из них (это был Рассудительный) убили в первом прорыве, Хриплого успел заслонить Баргха, а Угрюмый сам бился отчаянно, веско и без халтуры и не нуждался в помощи. Компактной, ощетиненной пиками и алебардами группой они вырвались на оперативный простор и скакали точно на юг до тех пор, пока город Аргхада не остался за пределами видимости.

Лишь после этого, ведомые Угрюмым и Хриплым, свернули на восток-юго-восток и продолжали движение тем же бешеным аллюром, пока одна за другой не пали четыре лошади под тяжеловооружёнными конниками. Короткий отдых (для лошадей: люди были готовы на большее, на всё!) — и снова несколько часов изнурительной скачки.

Теперь их было тридцать девять. Дюжина (в том числе четверо пеших) была оставлена позади для ещё одного, пусть маловероятного, арьергардного боя.

За полчаса до заката Угрюмый и Хриплый выразили наконец единодушную уверенность, что «где-то здесь». До утра не было смысла начинать поиски, поэтому Илья приказал выставить дозоры и отдыхать. Лошадей напоили (первый и последний раз) водой, которую каждый вёз с собой.

Почти все, кроме дозорных, попадали, где стояли, но сначала был раскинут шатёр для Ильи. А лекарь, тоже падавший от усталости, всё бродил между спящими, осматривая раны и перевязывая. Да ещё Аргхад, заставивший лекаря вколоть ему пару ампул бензедрина и отмахнувшийся от перевязки («Царапина!»), был радостен, горд, возбуждён и бодро занял пост возле входа в шатёр. С алебардой наголо, уже побывавшей в деле, и с заскорузлой от подсохшей крови тряпкой вокруг лба.

Бесценного Баргху, потерявшего слишком много крови, Илья, прежде чем удалиться и уснуть, поручил особым заботам лекаря.

8

Снилась Аля.

Она была в белом свадебном платье, при сбитой набок фате и с ненатурально взрослой причёской, уже слегка растрепавшейся. Всё это ей удивительно шло. Они с Ильёй на спор плясали вальс под «Облади-обладу», и выяснялось, что это вполне осуществимо, если не очень обращать внимание на музыку. А младший лейтенант Василий Мудрых, затянутый по случаю собственной свадьбы в парадный, «цвета морской волны» мундир, был непривычно угрюм, прихлёбывал шампанское, как воду, и косил на невесту ревнивым глазом. В нём просыпался домостроевец. Ему начинало не нравиться, как взмётывается в танце белый подол с высоким, выше середины бедра, разрезом, то и дело открывая Алины загорелые ноги.

Ну и чёрт с ним.

Зато это нравилось Але.

К тому же, ведь это, наверное, был их последний танец, и пускай Васька потерпит.

Все свадебные благоглупости были уже позади. Дрых, растянувшись под гардеробной стойкой, шафер, мужественно выхлебавший полную туфлю коньяка. Наливался хмельной нетворческой тоской институтский поэт, шевелил губами и досадливо мотал головой — видимо, его программа была ещё не исчерпана, а может быть, он остро переживал слишком вольную редактуру своих эпиталам и мадригалов. Валялись под ногами бумажные мальчики и девочки, в невыполнимом количестве извлечённые Васькой из капустного кочана. Кое-где, под ногами же, похрустывало стекло. В одном тёмном углу целовались («У вас своя свадьба — у нас своя свадьба!»), а в другом то затухал, то с новой силой разгорался генеалогический спор: кто кому теперь шурин и деверь, а кто просто свояк…

И почти никому, кроме притомившихся музыкантов да возревновавшего мужа, не было дела до чудных Алиных ног.

— Давай больше не будем его дразнить, — шепнул Илья.

— Ещё чего! — возразила Аля. — Наоборот! — И тряхнула головой так, что фата наконец оторвалась и мягко спланировала прямо в тарелку поэта.

Музыканты, словно того и ждали, сопроводили полёт фаты заливистыми фиоритурами и выдули в саксофон жирную коду.

— Судьба! — сказал Илья, останавливаясь и останавливая Алю.

— Случайность, — возразила она и положила голову ему на плечо.

— Закономерная случайность, — сказал Илья, мягко отстраняя от себя чужую жену. — То есть, судьба.

Потому что он уже слышал, как шумно сопит над своим фужером Васька. (Но, видимо, всё-таки, понимает, что это глупо, и не встаёт, боясь потерять лицо.) Илья покивал ему сочувственно и успокаивающе, а Васька пренебрежительно дёрнул погоном: да знаю, мол, и сам, что ерунда, а вот…

Поэт между тем обнаружил нечто белое и воздушное у себя в тарелке, перестал шевелить губами, поднял ЭТО двумя пальцами и огляделся: откуда оно прилетело? Увидел Алю без фаты, поморщил чело, соображая, и вдруг возрадовался.

— Горь!.. — возопил было, но Аля погрозила ему кулаком, и поэт снова задумался. Аля кивнула ему глазами на Ваську и пошевелила пальчиками: «мани-мани» — выкуп, мол, требуй!

— Не разоришь мужа? — спросил Илья.

— Бутылкой откупится — Ванюша не жадный… Выйдем? — не спросила, а приказала она вдруг и двинула Илью к дверям.

— Подышать? — спросил Илья, подчиняясь (не очень охотно, потому что Васька-таки не вытерпел и стал подниматься из-за стола).

— Ну, и подышать, — согласилась Аля. Тут она тоже увидела движение мужа и крикнула ему: — Вася, ты посиди, мы на минутку! — и Васька с очень равнодушным видом повиновался.

Сквозь прозрачную стену кафе-стекляшки Илья заметил, что идёт снег, падает и, наверное, тает, не долетев до земли, но всё-таки снег, — и, проходя мимо гардероба, захватил чей-то пиджак, набросил на Алины плечи. Они прошлись под снегом вдоль стены, глядя, как внутри поэт Ванюша, преодолевая неожиданные препятствия в виде столов и стульев, двигается параллельным курсом за своим выкупом.

— Ну и как? — спросила она, не глядя на Илью.

— Стопроцентное поражение! — весело признался Илья. — Оказывается, это возможно!

— Не понимаю, — она остановилась и посмотрела на Илью. — Если возможно, то почему поражение?

— Но ведь я утверждал, что у нас ничего не получится! А у нас очень здорово получилось. Жаль, что почти никто не смотрел… — Он увидел Алино лицо и осёкся. — Погоди… Ты, собственно, о чём?..

— А ты?

— О вальсе. Под шейк.

— А я о другом. Или ты уже забыл?

— Понял, — сказал Илья. — Нет, я не забыл.

— Ну и как? — снова спросила она. — Там — тоже поражение?

— Там пока неопределённость. Я пробую.

— Ты пробуешь… — повторила Аля и отвернулась.

— Послушай, — сказал Илья. — Это совсем не так просто, как тебе хотелось бы… Да и мне тоже… Это три недели шагать — и то, если никто мешать не будет! А я всего пятый день в пути.

— И тебе уже мешают?

— Да.

Илья решил не вдаваться в подробности. Незачем Але знать эти подробности.

— Кто мешает?.. — Она по-прежнему не смотрела на него, а смотрела в кафе, сквозь стекло.

— Люди мешают, — сказал Илья, закипая.

— А ты с ним справишься?

Илья взял её за плечи и развернул к себе.

— Я попробую, — сказал он, глядя в её глаза.

Он вдруг с болезненной остротой ощутил, до чего же это приятно и замечательно — смотреть в глаза человеку. Например, Але… А кому ещё он может смотреть в глаза? Только ей. Он вынужден был наконец осознать, что Васька приобретает гораздо меньше, чем теряет он, Илья, и что нет в этом обиды и несправедливости. Это судьба.

Глупо было бы ждать справедливости от судьбы и глупо было бы на неё обижаться.

Они смотрели друг другу в глаза и не произносили больше ни слова. Только взгляд Алин становился всё мягче — и одновременно твёрже, уверенней. Она почти верила Илье. А если и сомневалась, то не в нём самом, а в его способностях. В его силе (физической), быстроте, изворотливости. Но не в твёрдости его духа и не в чистоте намерений. Это была ещё не вера, но уже надежда и благодарность.

А Илья, видя, понимая и принимая её надежду и её благодарность, ничуть не старался усилить и укрепить их. Он просто смотрел. Потому что смотреть было приятно и замечательно. Потому что в последний, наверное, раз.

Он заставил себя первым отвести взгляд и попытался заинтересоваться происходящим в кафе. Правда, он забыл, что всё ещё держит Алины плечи…

Поэт Ванюша наконец добрался до жениха, обратив-таки на себя его угрюмое внимание. Торг начался. Из-за столов и из укромных уголков подтягивались зрители.

Васька пошарил под столом и выставил перед поэтом нераспечатанную бутылку шампанского. Ванюша отступил на шаг и отрицательно покачал головой, дразня Ваську фатой. Появилась ещё одна бутылка. Поэт отступил ещё на один шаг. Васька подумал, решительно мотнул «нет» и протянул руку. Поэт опять отступил и начал пританцовывать, размахивая фатой, как платочком.

Славный парень поэт Ванюша, — подумал Илья, — но любит выпендриваться, как все поэты. И делает это всегда не вовремя. И не к месту. Васька, пожалуй, долго терпеть не станет — отнимет, и вся недолга.

— Знаешь, что? — он опять посмотрел на Алю. — Пойдём-ка поэта спасать! А то его сейчас обидят.

— Кто? — Аля выскользнула из его рук и тоже посмотрела в кафе. — Вася? Тогда наоборот — отсюда посмотрим! — и она с очень оживлённым видом прильнула к стеклу.

Илья хмыкнул, но таки вынужден был остаться. В конце концов, поэты народ обидчивый, но отходчивый. Проспится и всё забудет…

Он тоже прильнул к стеклу и увидел, что поэт Ванюша медленно озирается и каменеет лицом, а Васька, довольно ухмыляясь, заталкивает фату в карман кителя. На столе же перед Ванюшей как стояли две бутылки шампанского, так ни одной и не прибавилось.

Не стерпел-таки Васька, отнял. Ну что ж, пеняй на себя, женишок!

Чтобы отнять у поэта фату и не порвать её, с фатой надо было обходиться нежно. Значит, с поэтом — созданием не менее воздушным, но Ваське-то откуда знать? — пришлось обойтись грубо. А на грубость поэты всегда реагируют однозначно и очертя голову: Ваня ухватил шампанское за горлышко и обрушил бутылку на Васину маковку.

То есть, это ему, разумеется, только показалось, что обрушил. Васька сделал три моментальных движения (сливающихся для непрофессионального взгляда в одно), и в следующий миг бутылка была у него в руке, а поэт очень прямо сидел за столом и пытался дёргаться. Когда перестал пытаться, Васька его отпустил и поставил перед ним бутылку. Поэт обиженно смахнул её на пол и упал лицом в руки.

То есть, это ему опять показалось: что на пол. А на самом деле — в подставленную Васькину ладонь. Васька опять поставил перед ним бутылку, и поэт опять её смахнул, не глядя.

Этот процесс повторился несколько раз и в конце концов заинтересовал поэта. Спустя полминуты они с Васькой хохотали, обнявшись, а спустя еще полминуты чокались наполненными фужерами…

— Вот какой у меня замечательный муж, Илюшенька! — сказала Аля. И посмотрела на Илью с нежностью, адресованной не ему, а Ваське. — Ведь ты рад за меня, правда?

Илья кивнул.

— И я рада. — Она провела пальчиком по носу Ильи, взглянула, покачала головой и хотела было вытереть пальчик о его рубашку. Но почему-то передумала и вытерла о подол своего белого свадебного платья. — Илю-юшенька! — просительно сказала она. — Я очень-очень люблю Васю. Понимаешь?

— Это запрещённый приём, Аля, — хрипло сказал Илья. — И, поверь мне, совершенно не нужный.

— Верю, — сказала она. — Верю, Илюшенька! Но мне всё равно. Я сейчас ещё один запрещённый приём проведу.

«Какой?» — хотел спросить Илья, но спросил одними глазами и сразу отвёл глаза.

— Нет, ты не отворачивайся, не надо! — сказала Аля, ухватила его лицо горячими ладошками и повернула к себе. — Хочешь поцеловать меня? — спросила губы в губы.

— Да, — сказал Илья, зажмурившись и пытаясь задрать подбородок. — Хочу. Но не буду.

Она не стала его упрашивать — она поднялась на цыпочки, прижалась к нему и прильнула губами к его губам. Надолго-надолго. И губы Ильи не смогли не ответить, потому что так хотела Аля.

Соскользнул с её плеч и упал позаимствованный у кого-то пиджак, звякнув о мокрый асфальт многочисленными значками и орденскими планками. Снежинки падали и падали — Аля чуть заметно поёжилась, повела обнажённым плечом; и пришлось обхватить её спину и плечи руками: укрыть, защитить, согреть… А поцелуй всё не кончался — неприличный, невозможный, скандальный. Но не это в нём было самое горькое, а то, что он был «запрещённым приёмом» Али. Очень плотно (почти что в единую плоть) соединяя их губы, их руки, их плечи, он разъединял их самих навсегда. Навсегда — так хотела Аля.

Можно забыть о достигнутом и пренебречь достижимым — но как уничтожить память о несостоявшемся? Разве что — перестав дышать. Потому что с тех пор каждый вдох Ильи стал напоминанием о том, как она наконец отстранилась, позволяя ему вдохнуть. Дышал — и помнил. Так хотела Аля…

— Ты не меня целуешь, — отдышавшись, говорила Илье проницательная Неллечка Дутова. И, склоняясь над ним, пыталась губами разжмурить его зажмуренные веки. — Скажи мне, кого ты целуешь? — просила она. — Посмотри на меня!

Но Илья только ещё крепче зажмуривался, делая вид, что не слышит, — и в конце концов она перестала задавать ему эти вопросы. Потому что вряд ли хотела услышать правдивый ответ. Потому что совсем не хотела услышать ложь. И получалось, что молчание Ильи устраивает обоих. Не потому ли и стал он единственным исключением из её унылой жизненной стратегии? Ведь, как известно, все мужчины лжецы, — Илья же Борисович почему-то не лгал… Но всё это, конечно, только домыслы — а разгадка, наверное, очень поста. Например: не только Неллечка внешне похожа на Алю, но и сам Илья Борисович внешне похож на негодяя Толика. Вульгарнейшее замещение по Фрейду и ничего больше… Все мужчины, как известно, циники.

— Ты меня проводишь или отвезёшь? — спросила Неллечка и, склонившись над ним, коснулась губами его закрытых век. Она уже оделась и даже, наверное, причесалась, потому что волосы не упали ему на лицо, а брошка уколола подбородок.

— Провожу, — не открывая глаз, ответил Илья и пошарил рукой на переднем сиденьи. — Нет, пожалуй, давай отвезу, — поправился он, обнаружив, что брюки опять завалились куда-то под баранку и опять, наверное, помялись.

— Завтра не приезжай, ладно? — попросила вдруг Неллечка.

Это на неё иногда находило. И это следовало пресекать.

— Конечно, не приеду, — равнодушным тоном сказал Илья.

— А почему? — непоследовательно спросила она.

— Завтра я буду очень далеко отсюда.

— Опять?

Илья промолчал, на ощупь воюя с пуговицами сорочки.

— Дай помогу… — сказала Неллечка. — И открой, пожалуйста, глаза: я уже давно поняла, что нам не следует смотреть друг на друга.

Это на неё тоже иногда находило, но реже. Поначалу Илья и эти разговоры пресекал, но, нарвавшись несколько раз на истерику, научился отмалчиваться. Он молча, не слушая Неллечку, обулся, молча завязал галстук, молча помог ей собрать сумку и, продолжая молчать, стал поднимать спинки сидений.

Неллечка вздохнула и покорно переменила тему.

— Не надоела тебе такая работа? — спросила она.

— Надоела, — охотно ответил Илья. — А что делать? Не увольняться же. Грядёт безработица — как во всех цивилизованных странах. А я уже давно даже не инженер. Я узкоспециализированный доставала, так и не научившийся жить…

Не важно, что она это уже слышала и не раз. Зато — почти правда и, что главное, помогает ей отвлечься и успокоиться. Не о футболе же с ней говорить.

— Опять в Казань? — вклинилась Неллечка в очередной пассаж Ильи о его житейской тупости.

— В виде исключения — в Таджикистан. Подожди, я открою ворота…

— Там неспокойно! — крикнула она ему в спину.

«А где нынче спокойно? — подумал Илья, со скрежетом выволакивая засов из перекосившейся створки. — Разве что у нас в Шуркино. Всего-навсего четыре бытовых убийства и две разборки со стрельбой за полгода, да на прошлой неделе, говорят, случился юбилейный, сотый угон автомобиля. Покатались и бросили — без магнитофона и с проколотыми шинами». Он управился наконец с воротами гаража, глубоко вдохнул резкий, с примесью ржавого железа и гарью лесных пожаров, предутренний туман, дважды с большим удовольствием чихнул и вернулся к машине, выключив по дороге свет. Неллечка уже расположилась на переднем сиденьи, на коленях у неё лежала раскрытая косметичка.

— Там, куда еду я, всегда спокойно! — объявил Илья, тоже усаживаясь и включая зажигание. — Там самое спокойное место в Советском Союзе, спокойнее, чем у нас. Поехали?

— Подожди, я ещё не намазалась.

— Жду. — Он включил потолочный светильник и откинулся на спинку, фиксируя в боковом зрении её склонившийся профиль.

— А что за место? — спросила Неллечка. Она уткнулась глазом в миниатюрное зеркальце и вершила своё будничное колдовство миниатюрной щёточкой.

— Пустыня, — объяснил Илья, закрывая глаза. — Пески, солончаки и снова пески. Пересохшие русла. Миражи. Колючая проволока от горизонта до горизонта. Ни одного человека, только солдаты.

— А зачем? — удивилась Неллечка.

— Чтобы охранять спокойствие.

— Да нет — тебе зачем туда ехать?

— А… Очередная дурацкая затея нашего руководства. А я намерен её провалить. Вот провалю и вскорости разбогатею.

— Загадками говорите, Илья Борисович.

— Мне нравится, когда ты называешь меня Илюшенькой, — сказал он, не открывая глаз.

— Загадками говоришь, Илюшенька.

Вот теперь у неё получилось, почти как у Али. И получилось бы совсем как у Али, если бы она сказала это сама, а не откликнулась покорно на просьбу.

— Загадки никакой нет, — возразил Илья. — Только не разгласи раньше времени. Знаешь, что такое пьезокристаллы?

— Это что-то в проигрывателе, где иголочка?

— Вот-вот. Но они не только в проигрывателях, они ещё и в ракетах… Некий лейтенант, а может быть, капитан, самовольно расширяя конверсию, приспособил их к системе зажигания своих «жигулей». Некий полковник засадил лейтенанта на гауптвахту и, присвоив идею, двинул её наверх, как свою. А некий генерал соизволил подмахнуть, не глядя. Армия приспосабливается.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Ниоткуда не знаю. Это просто трёп… Но я треплюсь на основе фактов и логики, отталкиваясь от известных каждому обстоятельств. Нужен был мозговитый лейтенант, чтобы не просто взорвать ракету, а сначала с пользой раскурочив её. Нужен был энергичный полковник, чтобы сделать из этого воровства экономические выводы. И нужен был рассеянный генерал, чтобы дозволить распродажу оборонной техники, подлежащей уничтожению. Объявление о продаже систем зажигания на пьезокристаллах было напечатано в «Коммерсанте» — без адреса, но с телефоном для связи. И оказалось, что я этот телефон помню.

— А при чём тут наш «Нефтедорстрой»?

— То есть, как при чём? Для «уазиков» нашего руководства крайне нужны современные безотказные системы зажигания на пьезокристаллах!

— Тогда почему затея дурацкая?

— Потому что дорого и не окупится. И ещё потому, что из одной системы зажигания получается штук пятьдесят зажигалок. Шоферня это быстренько расчухает — с моей подачи… Двадцать лет назад мы делали такие зажигалки без всякой конверсии, и наш старшина загонял их на рынке по рублю штука. Теперь же, при талонах на спички и при дефиците кремней, за каждую можно взять по червонцу, а то и по два.

— Ну, наконец-то я поняла, как ты разбогатеешь, — сказала Неллечка. Она уже почти совсем успокоилась и шутила. — Ты украдёшь у родного треста систему зажигания и наделаешь зажигалок, да?

— Ни боже мой! — улыбнулся Илья. — Зачем же красть? Рано или поздно она сломается, я куплю её у шофёра за четвертной и только потом объясню, что из неё можно сделать. И вот тогда быстренько сломаются все остальные.

— Это снова трёп?

— Нет, милая, не совсем. Это, скорее, мечта… Гм… То есть, выходит, что трёп! — Илья приоткрыл один глаз и уставил его в потолок машины, фиксируя Неллечку периферией сетчатки. Но, обнаружив, что она смотрит на него, снова поспешно зажмурился. — Я не умею делать такие вещи — я их умею только выдумывать, — ровно продолжил он. — А то бы и вправду давно уволился… Ты уже намазалась?

— Заканчиваю… А в Ташкент ты действительно едешь, или это тоже трёп?

— Не в Ташкент. Рядом. Или мимо. Как получится.

— Завтра?

— Уже сегодня. Но вечером.

— Поцелуй меня.

Это значит — она уже совсем успокоилась, без «почти», и стала привычно непоследовательной. Илья с облегчением разжмурился, выпрямился и повернулся к ней. Она ждала, подставив ненакрашенные губы, и улыбалась с закрытыми глазами, а когда ощутила прикосновение губ Ильи — впилась в них с невероятной страстью, цепко ухватила его руками за шею и опрокинула на себя. Он испугался, что Неллечка сейчас разобьёт голову о дверцу машины, и успел подставить ладонь — но никакой дверцы не оказалось. Оказалось, что Илья лежит навзничь на жёстком походном тюфячке, что первые лучи светила пробивают плохо задёрнутый полог шатра, и что его, Илью, опять целуют взасос. Но это была наконец-то явь, а не диковинный сон.

Илья мягко отстранил Рогхану и сел, сразу включаясь в действительность. Винтовка. Пора начинать поиски.

— Оденься, — сказал он Рогхане и стал одеваться сам.

Не имело смысла выспрашивать, как она здесь оказалась и чего это ей стоило. Они способны и не на такое. Они идут за своим схалтурившим Чистильщиком до края бездны и в бездну, и это выражение перестаёт быть метафорой, когда Чистильщик делает свой последний выбор. Даже рейдовики, специально обучаемые задерживать недочистков, не всегда справляются с этой задачей. Правда, их легко мог бы задержать любой Чистильщик, но Чистильщиков всегда не хватает, а кумангу можно доверить не каждому. Из трёх рейдовиков, скрутивших Илью, только Рассудительный и только «единожды» подержал её в руках…

— Я совсем не нужна тебе? — осторожно спросила Рогхана. Она уже выполнила повеление — оделась и теперь сидела, поджав под себя ноги, на тюфячке и смотрела на Илью снизу вверх.

— Потом, — солгал Илья, застёгивая камзол, и отвернулся. — Оставайся здесь.

— Ты придёшь?

— Да.

— Скоро?

— Да.

Не слишком ли часто приходится лгать? — подумал он, выходя из шатра. И сразу увидел винтовку. Хриплый, радостно улыбаясь, держал её двумя руками и протягивал Илье, а Угрюмый застенчиво выглядывал из-за его спины. И Аргхад суетился рядом, всем своим видом давая понять, что и без его усердия не обошлось.

— Мы сразу узнали это место, когда рассвело! — сообщил Хриплый. — Твоя вещь лежала всего в полумиле отсюда…

— Вон там! — показал Аргхад, а Угрюмый повторил его жест.

— Молодцы, — сказал Илья, принимая винтовку.

Ствол и казённик были забиты песком — даже в наглазнике прицела были слипшиеся и ссохшиеся песчинки. Но это не имело никакого значения. Илья не собирался стрелять из этой винтовки, он собирался забросить её далеко-далеко. В бездну. Теперь он сделает это легко и быстро. Он потерял сутки, но выиграл несколько, и в его распоряжении — конный отряд из тридцати восьми человек. С ними он уже к вечеру выберется на тракт и достигнет края земного диска не через две недели, а через два-три дня. Для ордена такой маршрут Ильи будет большой неожиданностью, и преподобные не успеют ему помешать. А мелкие группы конвоя при орденских фургонах его не остановят.

Илья улыбнулся и закинул винтовку на плечо.

Рогхана! — вспомнил он. Рогхана не выдержит бешеной скачки вдоль тракта. И стычки с конвоем наверняка будут… Ищите женщину — найдёте хлопоты! Как она отыскала его лагерь в пустыне? Какого чёрта её пустили в шатёр? Как она вообще сумела выбраться из блокированного города в одиночку? Илья положил триста человек, чтобы уйти!

Своё раздражение Илья обрушил на Аргхада, подвернувшегося под горячую руку — и незамедлительно получил ответы на все вопросы. Аргхад сам послал её к Илье… Как зачем? Ночи в пустыне холодны, а Рогхана — горячая женщина… Нет, она прибыла не одна. С кем? Её привели враги… Какие ещё враги, откуда, где они? Пусть Илья не беспокоится: враги убиты, Аргхад лично убил двоих. А всего их было пятеро — четыре конника и Дракон. Их трупы сволокли вон туда на предмет бесчестного захоронения. Уже, наверное, захоронили. В сумке Дракона Аргхад нашёл вот это…

«Вот это» оказалось тонкостенным свинцовым футляром от куманги. Раскрыв его, Илья обнаружил внутри свёрнутый в трубку пергамент, испещрённый мелко выписанными буквами Забытого Алфавита. А из пергамента, когда Илья развернул его, выскользнула и повисла в воздухе, а потом стала медленно падать к его ногам куманга. Новенькая, тусклая, лёгкая — чуть тяжелее воздуха. Илья подхватил её у самой земли и привычно сжал в кулаке… Она ещё совсем не обжигала — лишь там, где была срезана татуировка, сквозь тонкую, едва успевшую нарасти кожицу на мякоти средних фаланг он ощутил слабое ритмичное покалывание.

Илья почувствовал что-то вроде отчаяния: орден не отпускал его! Он избавился от татуировки почти неделю назад и счёл свой двенадцатый город последним, а себя свободным. Вчера ему опять пришлось воспользоваться кумангой — но в полдень, перед тем как покинуть город Аргхада, он успел захоронить её в одном из семи гнёзд большого саркофага на приворотной площади. И вновь решил, что это — навсегда… И вот, куманга опять у него в ладони и опять просится в дело.

— Зачем… — Илья откашлялся. — Зачем вы их убили? — спросил он. — Они напали на вас?

— Они хотели нарушить твой сон! — твёрдо сказал Аргхад.

Вот и поговори с ним.

— Ты слишком верный раб, малыш… — сказал Илья. — Где вы их похоронили? Веди меня туда!

Идти туда было недалеко. Они даже не потрудились вырыть могилу: сволокли трупы «врагов» в кучу и кое-как присыпали песком. Илья сразу увидел торчавшие из-под чёрной с золотом сутаны тощие старческие икры, обтянутые грязными розовыми чулками.

…Наверное, старый Дракон всего лишь хотел спасти своего Чистильщика. Не от смерти, разумеется, — от позора. И не Чистильщика, а его славу. Быть может, он не верил, что Илья безумен. Быть может, хотел объяснить что-то, уговорить, предложить тринадцатый город — иначе зачем куманга?

Илья вспомнил о пергаменте, который всё ещё держал в левой руке, и опять развернул его. Поверх мелкобуквенного древнего текста была грубо и наспех нарисована крошащимся синим стилом карта Восточных Пределов, и что-то в ней было не так. Илья не сразу понял, что именно, а когда понял, не сразу поверил. Карта была как бы двойная. Линия, обозначавшая тракт, не обрывалась на краю земного диска, да и сам край был обозначен почему-то пунктиром. За ним была примерно двадцатимильная пустота без единого топографического значка, а после пустоты и еще одного пунктира — опять города, города, города… И, судя по расположению городов, эти запредельные земли были зеркальным отражением Восточных Пределов. Очень точным отражением, но с одним, если верить безумному топографу, отличием: там, в гипотетических запредельных территориях, не было тракта. Тракт обрывался в пустоте (или над пустотой?), в десяти милях от края земли, точно посередине бездны… А под картой тем же стилом, крупно, коряво и наспех было написано:

«Пройдёт отчаявшийся».

Илья слышал о существовании подобной ереси, но никак не ожидал, что его Дракон эту ересь исповедует… исповедовал. Бедный старый безумец…

Теперь древний текст на пергаменте тоже показался Илье знакомым, но не время было его разбирать. Илья аккуратно сложил пергамент и затолкал во внутренний карман, туда, где были затвор и патроны. Кумангу он сунул обратно в футляр и уже нагнулся положить её к ногам убитого, но вдруг передумал.

И получилось, что он ему поклонился.

Пусть…

— Они прибыли верхом? — спросил он у Аргхада, почтительно молчавшего рядом.

— Да… Я сейчас велю перезахоронить их с честью!

— Оставь для этого полдюжины человек, и пусть они потом догоняют нас, если смогут. Ехать будем долго и быстро до первого колодца на тракте. Надеюсь, лошади выдержат. А за Рогхану отвечаете ты и Баргха. Он здоров?

— О да, лекарь сумел…

— Тогда вперёд. Полчаса на сборы.

9

«…бика и по долгу службы обозревал окрестности, когда псоголовые стали выползать из-под складок пространства-времени, как тараканы выползают из-под обоев. Они там спали и вот проснулись и захотели играть.

492. Едва они приблизились к полосатому столбику, прапрапрапрапрапрапрапрапрапрадедушка закричал: Стой! Стой, кто идёт? Стой, трещать буду! — потому что у него была совсем другая игра. Псоголовые хотели играть по-своему, но прапрапрапрапрапрапрапрапрапрадедушка сказал: Чики-дрики, я молодец, а кто не спрятался, тому звездец! — и отпустил пружину своей трещотки. И вот пришлось псоголовым играть в его игру, а правил они не знали.

493. Пока они приноравливались да переглядывались, пружина в трещотке вся раскрутилась, и завод кончился. Тогда прапрапрапрапрапрапрапрапрадедушка попросил своё начальство доставить ему упреждающий мутагенный фактор. Что? Что? — переспросило начальство, потому что упреждающий мутагенный фактор был штука дорогая и спрашивался не часто. Откровенно говоря, его еще ни разу не просили, но раз уж попросили, значит, разыгрались на славу, а начальству того и надо. Поэтому одной губой оно ещё переспрашивало: Что? Что? — а другой губой уже отдавало соответствующие распоряжения. И мутагенный фактор был спешно, со сверхнормативным упреждением доставлен, куда запрошено.

494. И вот на глазах у прапрапрапрапрапрапрапрапрапрадедушки высокие горы сплющились и потекли, пустыня вспухла пузырями и закипела, небо свернулось, как свиток, и с реактивным свистом унеслось прочь, а потом земной шарик лопнул, как будто к нему поднесли сигарету, и затрепетал на солнечном ветру влажной серо-буро-малиновой тряпочкой.

495. Псоголовые огорчились и быстренько свернули время в кольцо, чтобы, пробежав по кругу, выползти с другой стороны от полосатого столбика и растолковать прапрапрапрапрапрапрапрапрапрадедушке правила своей игры, быть может, не такой бессмысленной. И всё ещё бегут.

496. Гхрымза Пачкун записал со слов Одноглазого Хряка в день, когда Могучему Охотнику Жигхану Беспалому отгрызло четвёртый палец в кротовой норе:

497. Давным-давно, так давно, что никто не помнит, земля была круглой, как череп лысого идиота, и лишь на самой макушке было несколько вмятин, почти как у Могучего Охотника. Не вся дождевая вода скатывалась по лбу и затылку или текла по ушам, кое-что оставалось на дне этих вмятин. Люди называли их морями.

498. Изредка идиот задумывался о смысле жизни, или о любви к ближнему, или о том, как бы половчее добро отделить от зла. Единственным итогом этих умственных усилий было то, что голова начинала потеть — совсем как у нашего Гхрымзы. Пот идиотских размышлений тоже скапливался во вмятинах на макушке, поэтому вода была солёной. Она и до сих пор солёная, хотя давно уже эти мысли не возникают в нашей земле.

499. Когда идиоту случалось заподозрить тщету своих интеллектуальных поисков, он, приходя в отчаяние, начинал морщиться и гримасничать, да так, что кожа у него на черепе ходила ходуном. Люди называли это землетрясением.

500. Словом, жизнь наших предков была трудной и небезопасной. Особенно несладко приходилось тем, кто обитал далеко от макушки — того и гляди скатишься вниз, и хорошо, если повезёт зацепиться за ухо!

501. И вот, представьте и ужаснитесь: каково было бы нам, если бы идиот жил да жил, время от времени размышляя?

502. К счастью для нас, даже идиоты живут не вечно. То ли он подался к дикарям с проповедью своего идиотизма, то ли сам был недостаточно цивилизован — а только однажды его убили и по дикарской привычке оскальпировали.

503. Никто никогда не узнает, зачем убийце понадобился безволосый скальп. К счастью для нас — не затем, чтобы повесить на гвоздик в своём вигваме. Победитель аккуратно растянул свой трофей на колышках и оставил сушиться. Быть может, он о нём забыл — и значит, всем нам крупно повезло. А может быть, однажды вспомнит и вернётся — но об этом лучше не думать, правда?

504. Пока же суть да тело, люди, некогда теснившиеся к макушке, расселились по всем необъятным просторам земли — от левого виска на западе до правого виска на востоке и от затылка на юге до самых бровей на севере. А ну-ка, плесни мне, Пачкун, своих полгорсти за красивую байку, да завалюсь-ка (зачёркнуто).

505. Гхрымза Пачкун записал со слов Горехлёба Вислогубого в день, когда Могучий Охотник Жигхан Беспалый сунул в кротовью нору смоляной факел и устроил великое пиршество на восемнадцать персон:

506. Давным-давно, так давно, что никто не помнит, мой прямой предок по материнской линии был принят в сообщество Гхороскоперов имени супругов Гхлоба. Конкурс на одно человеко-место был более чем порядочный, и конкурсная комиссия заседала лишних полтора месяца против обыкновенного. И вот, мой прямой предок по материнской линии получил радостное известие всего лишь за две недели до собственного зачатия.

507. Времени на то, чтобы выбрать родителей, сами понимаете, было в обрез, а появиться на свет охота. И не как-нибудь появиться, а именно и только под предсказанной звездой, которая сулила удачу и благоденствие. Предок же мой по материнской линии был непозволительно переборчив. Ему, видите ли, мало было хорошего гхороскопа — ему ещё подавай бездефектный хромосомный набор и классическое воспитание в семье со старыми культурными традициями.

508. Парочку, отвечавшую всем его запросам, предок-таки отыскал. Но оказалось, что обитает эта парочка не в подмосковном колхозе имени Посмертной Реабилитации, а в пригороде, грызли б его кроты, Оксфорда. Существенная разница — особенно, если учесть, что в нужный момент над Оксфордом будут совсем другие звёзды!

509. И вы знаете, что тогда делает мой подлый предок? А вот что: за два часа тридцать шесть минут до момента зачатия (астрономическая разница во времени между Оксфордом и Подмосковьем) он разворачивает старый шарик в меркаторскую проекцию и, призвав на помощь субкосмические силы зла, овеществляет свой абстрактный бред.

510. И вот, с тех самых пор и до сего дня над любым захолустным ошмётком плоской земли висят и висят те же самые звёзды, вечно сулящие всем нам удачу и благоденствие. Слушай, Хряк, если тебе так нравится это пойло, допей и мою порцию, а то у меня от него живот пучит, а выплёскивать жа… (зачёркнуто).

511. Гхрымза Пачкун записал со слов Могучего Охотника Жигхана Беспалого в день, когда Могучий Охотник Жигхан Беспалый лично разверз уста:

512. Какая мне разница, что было давным-давно, так давно, что никто не помнит! Меня вот гораздо больше заботит, что кроты измельчали и стали хитрые, как я не знаю кто.

513. Мне нет никакого дела до твоих писулек, Гхрымза Пачкун, и мне плевать, что ночами ты жжёшь над ними свою пайку жира вместо того, чтобы её съесть. Но если ты завтра опять будешь спать на охоте, я возьму тебя за ноги и суну головой вперёд в самую большую нору.

514. И либо ты — слушай сюда, Пачкун, когда к тебе обращаются! — Либо ты успеешь проснуться, либо своими глазами узришь изнанку земли до того, как я выну тебя оттуда на полголовы коро…»

Страничка древнего манускрипта обрывалась на полуслове. Илья машинально перевернул её, но обратная сторона пергамента была не обработана и непригодна для записей, а потому чиста.

Вряд ли это был оригинал первоисточника — против такого вывода свидетельствовали и тщательность выделки пергамента, и то, что он был изготовлен из свиной кожи. Считается доказанным, что Первые Хронисты — а Гхрымза Пачкун был, несомненно, одним из Первых Хронистов — делали свои записи на изнанке кротовьих шкур. Разумеется, это была поздняя копия оригинала — но всё же достаточно древняя, судя по той же тщательности выделки. Оставалось лишь поражаться кропотливости и мастерству безвестного переписчика, сумевшего без единой ошибки срисовать непонятный для него текст.

Впрочем, никто кроме Ильи не мог бы засвидетельствовать правильность написания таких терминов, как: «мутагенный фактор», «Подмосковье», «гхороскоп», «меркаторская проекция», «посмертная реабилитация». Считалось, что эти слова не имеют смысла и являются плодом воображения Первых Хронистов, которых никто, строго говоря, не считал хронистами. Как никто не счёл бы свидетельством свидетельство Ильи, основанное на сновидениях.

Всплыл и заиграл несуществующим в этом мире смыслом ещё один термин: «генетическая память». Как и положено порядочному термину, он ничего не объяснял Илье — он лишь привносил свою толику стройности в систему его безумия.

Или — знания?

Потому что теперь Илья знал и почти что видел, как это было. Гхрымза Пачкун как живой стоял перед его глазами: пария, чудак, зануда, хилый и почти бесполезный член первобытного общества, без которого, впрочем, первобытному обществу было бы скучновато. Он постоянно выклянчивал чужие пайки жира, потому что ему всегда не хватало своей, которую он тоже не съедал. Он постоянно ходил в обносках, потому что свою долю шкур, исчеркав мелкими буквами Забытого Алфавита, складывал в самом сухом и тёмном углу пещеры. Он отчаянно визжал и смешно скалил зубы, когда соплеменники делали вид, что хотят отобрать их. Иногда, наверное, не делали вид, а действительно отбирали.

Наверное, он мог бы стать вполне уважаемым человеком, если бы он и вправду был хронистом. Если бы он записывал события. Если бы он собирал и систематизировал факты и сведения об окружающем мире, необходимые для того, чтобы выжить в этом мире. Если бы он описывал повадки хищных кротов, способы выделки шкур (для одежды, а не для своих дурацких писулек) или хотя бы воспевал подвиги Могучего Охотника — в назидание потомству…

Но Гхрымзу Пачкуна не интересовали события и факты реального мира. Он записывал анекдоты. Доисторические байки у костра после удачной или не очень удачной охоты на доисторических чудовищ — кротов. И в особенности такие байки, в которых чаще встречались ничего не значащие слова.

Гхрымза Пачкун записывал сны своих соплеменников.

Теперь это было так же ясно Илье (и так же бездоказательно), как и смысл только что всплывшего загадочного термина «генетическая память».

Какое-то время Илья привычно и безрезультатно поразмышлял над прочитанным, снова изучил карту, ещё и ещё раз перечёл странную надпись, впрочем, не более странную, чем древний текст, — и, пожав плечами, уронил пергамент на пол шатра. Осторожно задул светильник и, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, стал прислушиваться к сонным звукам внутри и снаружи своего походного жилища.

Ровное, чуть слышное дыхание Рогханы рядом. Беспокойное бормотанье Аргхада, тоже уснувшего наконец на своём добровольном посту у входа в шатёр. Храпы, ворочанье, вскрики смертельно уставших людей, впервые за несколько дней насытившихся. Изредка шумно вздыхали, словно шёпотом переговаривались, жалуясь друг другу, не вполне сытые кони… И почти беспрерывно, с гулким горловым свистом, дышала совсем уже близкая запредельная бездна.

Различив наконец на западной стенке спектрально-чистые пятна света, пробивающиеся сквозь ветхую ткань, Илья бесшумно встал, бесшумно откинул полог и, оглянувшись на Рогхану (Спит? Спит…), вышел наружу, бесшумно подхватив по пути винтовку, заранее поставленную у входа. Конь его был с вечера осёдлан, как он и велел.

Не оглядываясь на радугу (она вот-вот должна была коснуться земли своими опорами и включить рассвет, но Илья ещё успеет насладиться этим зрелищем), он в поводу отвёл коня подальше от лагеря, благополучно миновав спящие дозоры. (Баргха становится слишком самостоятельным. Говорил же ему: никаких дозоров сегодня, пускай все спят!..) Вскочив наконец в седло и отъехав неспешной рысью полмили, позволил себе оглянуться на запад.

Ни генетическая, ни историческая, ни просто память ничего никому не объясняет. Она лишь по-новому (или, наоборот, по-старому) организует восприятие фактов. Она строго, хотя и вполне произвольно, разделяет их на бесспорные и сомнительные, на привычные и причудливые, на важные и не очень.

Бесспорным, причудливым, но, по всей вероятности, вздорным фактом оказались вот эти рассветы у самого края плоской земли. И чем ближе к запредельной бездне — тем причудливей и бесспорней.

Часа через три после полуночи возле зенита вдруг зажигалось полукольцо радуги, центр которого постепенно смещался к западу, а ровно обрезанные края висели в небе, не опираясь на твердь. Изумительно чистые краски привораживали взгляд, делая всё, что под ними, серым и неразличимым. А едва эта яркая арка, спускаемая на невидимых канатах, касалась земли, восточный горизонт за спиной Ильи вспыхивал, озаряя вершины курганов и оставляя в совсем уже непроглядной тени их подножия. Ставший до нереальности контрастным, пейзаж на мгновение словно бы застывал в неподвижности, а потом чёрные тени, как чёрные покрывала, падали и пропадали. Не сползали по склонам, не таяли — а падали и пропадали клубящимися складками… И в тот же миг беззвучно рвалась и разлеталась гаснущими осколками рассветная радуга.

Трижды за последние три ночи Илья наблюдал это зрелище, но ни разу не смог уловить начало падения чёрных теней. Как ни разу не смог уловить миг появления светила из-за края земного диска. Вот и теперь — едва погасла приворожившая взгляд радуга и Илья отвернулся, оказалось, что светило уже поднимается над горизонтом, выпрыгнув из бездны, — так полузатопленный и внезапно отпущенный мячик выпрыгивает из воды.

Илья улыбнулся висящему над бездной огню, ещё раз оглянулся на запад, туда, где уже не сияла радуга над спящим лагерем, поправил на плече винтовку и пришпорил коня, бросая его в галоп. Вчера он велел не выставлять дозоров и спать до полудня. Они будут спать до полудня. Вечером он либо найдёт их на этом же месте, либо встретит на обратном пути. И вычистит всех.

Бездна была уже совсем близко — полдня пути неспешной рысью. Так выходило по карте (синим стилом на древнем пергаменте). И это же утверждал пленённый вчера погонщик фургона (с лицом, неоднократно обветренным дыханием запредельной бездны, — красным, растрескавшимся, беспрерывно сочащимся потом и сукровицей).

Это был единственный фургон, встреченный отрядом Ильи, и погонщик фургона был единственным человеком, уцелевшим в схватке. Когда Илья подоспел на шум побоища, его авангард уже расправился с вооружённым конвоем, скрутил Дракона и четверых человек обслуги, бросив их на колени вдоль тракта, и Аргхад, сладострастно хакая, рубил четвёртую голову. Начав, разумеется, с Дракона, потому что полагал преподобных злейшими врагами своего повелителя. Баргха безучастно стоял в стороне и, лишь увидев скачущего во весь опор Илью, воспрепятствовал свершению пятой казни, вырвал алебарду из рук ретивого, но не очень умелого палача.

Погонщика Илья подчинил, допросил и дочистил, рассудив, что одним лишь пережитым страхом он сполна оплатил свободу и счастье. Орденской фургон с новеньким пустым саркофагом, освободив от фуража и продовольствия, загрузили трупами, отвели на полмили в сторону от тракта и сожгли. Это было быстрее, чем рыть могилу. Двух волов из упряжки Илья отдал погонщику, отныне и навсегда свободному и счастливому, — а десяток оставшихся велел вести до ближайшего колодца. Это было мясо, и его должно было хватить надолго. А на дрова он решил пустить навес.

Потому что последний хлеб съели утром третьего дня, вино выпили ещё раньше, продовольствия же, захваченного с фургоном, всё равно было мало. Третьи сутки люди жевали проросший ячмень, остатки которого были обнаружены в яслях под одним из навесов, и запивали водой. Лошади ничего не ели четвёртые сутки, и половина их пала. Поэтому двигались медленно — гораздо медленнее, чем предполагал Илья. Со скоростью пешехода. Вечером пешие валились с ног и засыпали, где падали — как в первый день пути, после бешеной скачки. А конные, разбив шатёр для Ильи, отправлялись в дозор. Наутро менялись.

Самому же Илье, всегда ехавшему верхом и не валившемуся вечерами от усталости, времени хватало на всё. Он успел расшифровать и неоднократно прочесть пергамент, поразмышлял над странным смыслом странно знакомых терминов и над удивительной причудой древних, полагавших, что когда-то («давным-давно, так давно, что никто не помнит») земля была круглой. Он даже, непонятно зачем, привёл в порядок винтовку, подлежащую уничтожению… Ну, и как же было её не опробовать, раз уж она приведена в порядок? Издревле оружие было любимой игрушкой мужчин.

И он её, конечно же, опробовал.

Два пристрелочных выстрела по вершине кургана, отстоявшего на четверть мили от тракта, показали, что и прицел не сбит, и руки Ильи сохранили навык, обретённый некогда в полузабытых уже сновидениях. После второго выстрела Илья пересчитал патроны. Их оказалось семь. Плюс два только что израсходованных. Итого девять… А магазин винтовки был рассчитан на десять. Впрочем, десятый Илья мог потерять в пустыне, когда шёл один или когда его везли в нечистый город Аргхада. А может быть, его и вовсе не было, десятого патрона…

Словом, Илья изнывал от вынужденного безделья и уже подумывал, не дочистить ли всех пеших прямо здесь, посреди пустынного тракта. Разумеется, это означало бы обречь их на голодную смерть. И, хотя им, свободным и счастливым, было бы всё равно, Илье становилось не по себе от этой мысли.

И это тоже было странно, как древний текст.

Всё было странно или почти всё. Привычный мир то и дело казался причудливым. Илья то и дело обнаруживал несоответствия мира своим навыкам, опыту, знаниям. И своему незнанию тоже. Потому что возникали вопросы — от безделья, наверное.

«Где растёт ячмень?» — это когда Илья увидел проросшие зёрна в яслях, а потом в горсти у Рогханы, которая пыталась накормить его этой гадостью (почему — гадостью?), и вообразил, что ячмень должен где-то РАСТИ.

«Откуда столько свинца?» — это когда горящий фургон просел и рухнул под тяжестью свинцового саркофага, и чёрный от копоти полутораобхватный цилиндр, плющась, выкатился из пламени, подмяв под себя обгоревший труп конвоира.

«Почему чистые счастливы?» — это когда погонщик, скользнув равнодушным взглядом по паре подаренных ему волов, потрепал одного по морде и пошёл себе, насвистывая, вдоль тракта на запад, а волы потащились следом.

И много других вопросов, не менее глупых. Некоторые даже не следует вспоминать.

Кстати, вопрос о счастье чистых возник у Ильи давно. Не он ли стал причиной сновидений, заставив Илью подсознательно конструировать новый причудливый мир? Непротиворечивый мир, где либо есть ответ, либо нет вопроса… Но если «генетическая память» — всего лишь тупиковый бред сознания, то попытка оказалась несостоятельной. Хотя бы потому, что в приснившемся мире тоже возникали вопросы, принципиально безответные.

«Зачем мы делаем ракеты?»

«Кем положено?»

«Что делать, если никто не виноват?»

…Впереди показался ещё один, последний на тракте, колодец. Илья натянул поводья, переходя с галопа на рысь. Пусть конь остынет, прежде чем напиться. И вообще, спешить уже не надо. Остался час, много — два на рысях. Бездна уже слышна отчётливо — свистящим простуженным гулом. И почти что видна — отсутствием чего бы то ни было за ровной грядой курганов, разрезанной посередине трактом.

10

Конь пятился, всхрапывал, закидывал голову, косил на Илью влажным испуганным глазом. Ни шпоры, ни понукания так и не смогли заставить его ступить на узкое, в пять шагов шириной, висящее над бездной полотно, незнакомо и страшно поблёскивавшее металлом. Винтовку можно было бросить и отсюда: всё равно она сгинет в этом багрово-чёрном вареве внизу, клубящемся, гулко ревущем, пышущем жаром, изрыгающем запахи перегретого металла, серы, почему-то мочи на морозе и ещё чего-то неуловимо тонкого, пронизывающего насквозь, убийственного… Винтовку можно бросить и отсюда но, уже подъезжая к бездне и увидев эту полоску, Илья вспомнил случайную реплику Али (случайную ли?):

— …если дальше не можешь. — И решил, что сможет.

Карта не врала даже здесь, не соврёт и дальше. Но десяток миль пешком, над вонью и грохотом, было бы слишком долго и утомительно. А конь (боевой конь!) боялся. Только один раз он коснулся копытом туго зазвеневшего полотна — и сразу отпрянул, присев на задние ноги и по-собачьи прижимая уши.

Илья, потеряв терпение, отъехал шагов на сорок назад по тракту и развернулся. Не мытьём, так катаньем… Он успокоил коня, привстал в стременах, локтями обнял его шею, потом ладонями, как шорами, закрыл ему глаза и вонзил шпоры в бока.

Конь ржанул и рванулся вперёд, к полоске над бездной.

Но уже предпоследний прыжок оказался каким-то вялым, а последний просто не состоялся. На последних пядях тракта конь, как подстреленный, грохнулся грудью в пыль, а Илью вынесло из седла, перевернуло в воздухе и шмякнуло спиной на полосу заметно правее осевой линии.

Чёртов путепровод оказался ровным и скользким — может быть, даже смазанным. Илью тащило по нему, как по ледяной дорожке, и он тщетно пытался затормозить ладонями и каблуками, то и дело подпрыгивая на каких-то не то заклёпках, не то просто выпуклостях. Винтовка, зацепившись ремнём за правую руку, болталась где-то внизу и стаскивала его всё ближе к краю. Когда Илья сообразил наконец перевернуться со спины на живот (авось металлические пуговицы камзола помогут ему притормозить!), было уже поздно.

Илья висел над ревущей и клокочущей бездной, зацепившись локтями и подбородком за гладкий металлический край. Оказалось, что он умудрился поменяться местами с винтовкой — теперь она смирнёхонько лежала на полосе, и рука Ильи была по-прежнему продета в ремень. В принципе, можно было спрыгнуть и уволочь её за собой. В бездну. Если уж действительно не смог дальше…

Ну, так что — прыгать? Или ещё немножко повисеть?

Хотелось жить — и это была ещё одна странность…

Шагах в пятидесяти от Ильи (насколько он мог оценить, глядя лишь уголком левого глаза) бегал по краю обрыва и неслышно ржал, закидывая голову, его трусливый боевой конь.

Илья осторожно подвигал в пустоте ногами, но ни до чего не дотянулся. У чёртова путепровода не было никаких опор. Или они были слишком далеко друг от друга… Досчитаю до ста — и спрыгну, решил Илья. Вытянул руки подальше вперёд, отвернулся от обрыва и лёг левой щекой на ровно подрагивающий металл. «Одна куманга», — начал он отсчёт, закрывая глаза. «Две куманги… А вот интересно, когда я дойду до пяти, как нужно будет сказать? Грамматические вопросы — самые заковыристые… Четыре куманги… Наверное, собственно бездна, бездна как таковая, начинается там — в десяти милях от края обрыва. А всё это грохочущее клокотание — просто прелюдия для слабонервных. Чтобы не совались, куда не надо… Пятая куманга, неожиданно легко обошёл он грамматическую каверзу. — Шестая куманга. Город…»

Правда, на первый свой город Илья израсходовал аж девять… этих самых. Не семь, как положено («Кем?»), а девять. Помнится, Дракон был весьма недоволен — хотя и хвалил сквозь зубы за тщательность.

«Восьмая куманга…»

На второй город Илье хватило восьми. Во всех остальных он обходился положенными семью («Кем положенными?»).

«Девятая куманга…»

Семь гнёзд — полностью заряженный саркофаг, и ни одной кумангой больше. Двенадцать идеально чистых городов плюс три лишних куманги в первых двух — итого… Стоп. Почему «заряженный»?

«Девятая куманга…»

Никто никогда не употреблял это слово по отношению к саркофагу: «заряженный». Это же не винтовка… Кстати, в ней сейчас ровно семь патронов — но это, разумеется, не более чем совпадение.

«Десятая куманга… или уже одиннадцатая?»

Считать стало неинтересно. И висеть было неинтересно, и руки устали, особенно почему-то в локтях и подмышках, и мышцы живота тоже. Хотелось расслабиться и поразмышлять над смыслом термина «заряженный» по отношению к саркофагу. Но расслабляться было нельзя, а смысла, скорее всего, никакого не было. И лучшее, что можно было сделать — это попытаться уснуть, чтобы свалиться во сне и ничего не почувствовать.

И он уснул.

Ему приснилось, будто он проснулся на полу плацкартного вагона, в суматохе, давке, стонах и проклятиях, перемежаемых неумелым молитвами. Пошевелиться Илья Борисович не мог, потому что лежал (или висел?) в неудобной и крайне болезненной позе, будучи крепко заклинен между нижней полкой и столиком. Плюс ко всему, на нём (на Илье, а не на столике) кто-то расположился и ёрзал. Не то коленками, не то очень острым задом. А ещё кто-то, настойчивый и равнодушный, время от времени поддавал ему носком сапога в подрёберье справа.

Словом, сон был ещё тот, и ничего не понять.

Всё это происходило в темноте, под ненормально неравномерный перестук колёс, и темнота эта озарялась частыми красноватыми вспышками, синхронными с неравномерным перестуком. Когда Илье перестали наконец поддавать сапогом в подрёберье и остались только ёрзавшие коленки на позвоночнике, он ощутил, что вагон не движется. Не было ни рывков, ни покачиваний, обязательных при таком неравномерном перестуке. Не было уже и суматохи, остались одни молитвы и приглушённые стоны, да ещё кто-то с монотонной безнадёжностью матерился за перегородкой слева, в купе проводника. Наверное, сам проводник.

Изворачиваясь и дёргаясь, Илья попятился из-под столика в проход между полками. Наверху чем-то особенно громко стукнули и матюкнулись (голос был знакомый), колени на спине перестали ёрзать и пропали. Кое-как, держась за перегородку и кривясь от боли в боку, Илья Борисович поднялся и разглядел наконец в неверном красноватом свете вспышек силуэт обладателя острых коленок.

Это был тот самый жизнерадостный молодой человек с неопрятной клочковатой бородкой и по-медвежьи вислыми плечами, с которым они вчера обсуждали сексуальные возможности вагонного тамбура (они были признаны весьма ограниченными) и купе (здесь, по мнению молодого человека, годилось всё, вплоть до багажной полки, но особенно хорош и разнообразен был столик). Когда же Илья, не желая оставаться по преимуществу слушателем, заговорил о сексуальных возможностях «жигулей», молодой человек бесцеремонно отмёл эту тему. Как самоочевидную и как лично для него, молодого человека, ненасущную. Разговор, само собой, перешёл на политику, и молодой человек — несколько раз, но всё как бы между прочим, — сообщил Илье, что в созвездии Павлина содержится ровно пять звёзд. Маленькое такое созвездьице из пяти аккуратных звёздочек… Осталось неясным, какое отношение к политике имеет этот астрономический факт, но молодого человека он приводил в неизменный и неизъяснимый восторг.

Сейчас этот знаток астрономии и вагонных тамбуров стоял правой ногой на полке, а левым коленом на столике, пригнувшись и положив запястья сведённых рук на полуопущенную раму. И стрелял куда-то в темноту за окном, вниз и влево, сопровождая почти каждый выстрел кратким удовлетворённым хмыканьем. Из темноты ему отвечали.

Илья, всё так же придерживаясь за перегородку, сел на нижнюю полку справа. Оказалось — кому-то на колени. Потревоженный, впрочем, никак не отреагировал. Илья поспешно извинился и пересел ближе к окну, почти к самому столику. Лопнуло, брызнув осколками, стекло, молодой человек шарахнулся и негромко выругался. Потом, тщательно прицелившись, ответил и опять удовлетворённо хмыкнул.

— Мазилы! — сообщил он Илье, чуть отвернувшись от окна.

Ещё одна пуля взвизгнула рикошетом от стенки вагона — и молодой человек опять прицелился. Но выстрела на этот раз не последовало.

— Всё! — сказал он с каким-то даже облегчением.

Перелез через столик, уселся напротив Ильи, выковырял из пистолета обойму, ощупал и вставил обратно. И швырнул пистолет на колени тому, кто неподвижно сидел рядом с Ильёй.

— Вот теперь уже окончательно всё, — проговорил молодой человек. Голос его был удивительно спокоен и не соответствовал обстановке. — С добрым утром! — сказал он Илье. — Как спалось? Я вас немножко потоптал, извините.

— Ничего… — машинально ответил Илья и огляделся.

Глаза постепенно привыкали к темноте, но увидел он немного — а за окном и вовсе была чернота. Два рикошета подряд проверещали за стенкой, и молившийся (судя по голосу — сухой коричневолицый старик на нижней боковой полке через проход) на секунду умолк, а потом забормотал быстрее.

Молодой человек вздохнул и сел в свою излюбленную позу: набычился, свесил и без того обвислые плечи и, сцепив пальцы рук, зажал их между коленями. (В этой позе он грустил, хохотал, размышлял и даже заигрывал с девушками. Небезуспешно.)

— Когда вломятся, — негромко сказал он Илье, — имейте в виду: это не я стрелял. Это вот он стрелял, — и кивнул на молчаливого соседа Ильи. — И ты, папаша, тоже имей в виду! — обратился он к молившемуся. — А остальные всё равно ничего не видели и не помнят.

— А в кого вы стреляли? — спросил Илья.

— В людей, — со странной интонацией ответил молодой человек.

— Это-то я понял, — сказал Илья. — А…

— А большего я сам не понимаю, — отрезал молодой человек. Но, подумав, снизошёл до объяснения: — В меня стреляли, вы же видели. Я отвечал. А потом отвечалки кончились — это вы тоже видели. Вот и всё… Выкарабкаемся! — пообещал он Илье и, кажется, улыбнулся. — Если он, — (снова кивок на молчавшего), — не врал, через полчаса тут будет рота спецназа. На бэтээрах.

— Так, значит, он… — Илья дотронулся до плеча соседа и сразу отдёрнул руку.

— Ну да, из них, — сказал молодой человек. — Был… Вы бы пересели, а то испачкаетесь. Ага!..

— Что «ага»? — спросил Илья, поспешно пересаживаясь.

— Тихо!.. Лезут, слышите?

Илья слышал. Лезли (ломились) через тамбур возле купе проводника. Не хотелось сидеть спиной к ломившимся, но и садиться обратно, рядом с мертвецом, тоже не хотелось.

— Сообразили, что отвечалок больше нет, — шёпотом объяснил молодой человек. — Всё! Тихо сидим полчаса и всего боимся!

— Как они остановили поезд? — успел спросить Илья, а молодой человек успел ответить:

— Поезд ушёл. Они вагон отцепили — мы же в последнем. Я как раз на толчке сижу, и тут свет… Всё! — оборвал он себя. — Сидим и дрожим за свои шкуры.

— А что им нужно? — всё-таки спросил Илья.

— Сейчас нам нужен тот, кто стрелял из вашего окна, — ответил ему из прохода молодой сильный голос уверенного в себе человека, привыкшего к беспрекословному повиновению, и электрический луч фонарика осветил купе. — Надеюсь, это были не вы? — спросил обладатель голоса, переводя луч с молодого человека на Илью и обратно. — Впрочем, я уже вижу, кто это был. Мир праху его, он хорошо стрелял. — Фонарик погас.

Молодой человек скромно промолчал. Илья, покосившись на него, тоже. Молившийся опять ускорил бормотанье, и сильноголосый благодушно бросил ему через плечо:

— Зря стараетесь, уважаемый. Бога нет… Анаша! — воззвал он в темноту тамбура. — Долго будешь копаться?

Кто-то невидимый (надо полагать, Анаша) подошёл, звякнув оружием.

— По два человека в каждый тамбур, — вполголоса распорядился вожак. — Остальных распредели по вагону, а одно купе освободи для раненых… Да повежливее, понял? Это не враги, это заложники. От обращения с ними зависит судьба моего дела.

— Дэвять чэловэк! — яростно прошипел Анаша. — Дэвять!

Молодой человек вздохнул.

— Девять жизней на твоей совести, — спокойно ответил вожак. — Ты плохо учил их стрелять, Анаша.

— У мэня ымя есть, — угрюмо буркнул Анаша.

— И тебе не терпится его обнародовать?

Анаша промолчал и шагнул к тамбуру.

— Ещё не всё, — остановил его вожак. — Говоря о раненых, я имел в виду и пассажиров тоже. Нам не следует выглядеть извергами. И последнее. Проводника — к пассажирам. Я займу его купе. Выполняй. Да! Антошу ко мне.

Вожак сел рядом с Ильёй, освобождая проход, и по проходу потянулись молчаливые вооружённые люди, посвечивая фонариками под ноги и время от времени вполголоса извиняясь. Очень вежливые террористы. Или очень хорошо выдрессированные. Наверное, это была не первая их акция…

В одном из проходивших мимо силуэтов Илья уловил что-то знакомое и вздрогнул. Снайперская винтовка — длинная, с толстой трубой оптического прицела… Но какого чёрта, ведь это было во сне!

— Антоша! — позвал вожак, и владелец винтовки, оглянувшись, стал пробираться назад.

— Я думал, что вы дальше, — извиняющимся голосом сказал он, блеснув очками, и аккуратно уселся на краешек скамьи рядом с убитым. Винтовку он поставил между колен. Она ему явно мешала. Он абсолютно не умел с нею обращаться и носил, надо полагать, для самоутверждения.

— Понимаешь, Антоша… — как бы в некотором затруднении проговорил вожак. — Люди обозлены… А ты у нас самый интеллигентный — после меня, конечно. Но мне что-то опять нездоровится, и вообще… Поэтому, пройдись-ка ты по вагону и объясни пассажирам их положение. Я буду в купе проводника, если возникнут жалобы, направляй ко мне. Но постарайся, чтобы жалоб не возникало.

— Хорошо, я постараюсь, — серьёзно ответил Антоша и поправил мизинцем очки, неловко отведя винтовку в сторону.

— Вот оружие тебе не понадобится, — сказал вожак. — И даже помешает. — Он протянул руку, и Антоша неохотно отдал ему винтовку.

— А откуда начнём? — спросил он, вставая.

— Пассажиры с детьми, похоже, в последних купе. Значит, начнём отсюда. Если придётся начать… Иди.

Когда они снова остались вдвоём (не считая мертвеца и всё ещё молившегося напротив), молодой человек вплотную придвинулся к Илье и прошептал в самое ухо, щекоча бородой:

— Шестнадцать.

— Что? — переспросил Илья, от неожиданности вслух. У него из головы не шла винтовка, которую вожак унёс в купе проводника.

Молодой человек откашлялся и проговорил вполголоса:

— Да просила меня баба: лети самолётом! — Он ткнул Илью локтем в бок. — Сэкономил, называется… — Потом сова сунулся бородой в ухо и зашептал: — Четырнадцать прошли. Двоих пронесли. Двое в тамбуре. Главарь девятнадцатый. Раненые не в счёт, очкарик тоже. Итого шестнадцать. Понял?

— Не совсем, — шепнул Илья.

— Начнут с нас, — шёпотом объяснил молодой человек. — Значит, начинать надо нам.

— Как? — усмехнулся Илья. Но, кажется, он уже знал, как. Молодой человек, впрочем, тоже.

— Я сейчас придумаю жалобу и пристану к очкарику, — горячо зашептал знаток астрономии. — Он пошлёт меня к главарю. Там — по обстановке… Твоё дело — говорить, что главарь пока ещё жив и диктовать условия от моего имени.

— Глупо, — шепнул Илья. — Там дети. И красивые девушки.

— Придумай чего поумнее, — обиделся молодой человек.

— Ладно, — шепнул Илья.

— Только думай быстро: вон он уже идёт. Очкарик. А если…

— Ладно, — повторил Илья. — А вы молчите и ничему не удивляйтесь. Договорились?

За окнами вагона уже слегка посветлело — и вся надежда была на этой слабый, неверный, сероватый, но всё-таки свет.

— Антоша! — позвал Илья, когда очкарик поравнялся с ними. — Можно вас на пару слов?

— Для вас я Антон Ибрагимович, — сухо ответил Антоша, останавливаясь напротив купе, и поправил очки. Он очень старался выглядеть интеллигентным и, в общем, преуспевал. Вот только смотрел он в сторону, а это сейчас никак не устраивало Илью.

— Это ваше настоящее имя? — спросил Илья, надеясь вывести Антошу из себя или хотя бы немного сбить с толку.

— Разумеется, — отвечал не сбитый с толку Антоша, опять поправляя очки. Как будто именно они удостоверяли подлинность его имени.

— И вы не боитесь называть его мне?

— Вам — нет.

Вот чёрт, он опять смотрит в сторону!

— Значит, меня… действительно..?

— Возможно, и даже очень. Судите сами: во-первых, именно из вашего окна стреляли в наших людей, а вы не помешали стрелявшему. И, во-вторых, именно вы сидите с краю.

— Выходит, мне и надеяться не на что? — жалобно спросил Илья.

Молодой человек кашлянул. Ему не нравился такой поворот беседы с очкариком, и он готов был внести коррективы… Илья незаметно ткнул его локтем в бок.

— Надейтесь на Бога, — посоветовал интеллигентный Антоша. — А ещё лучше — на благоразумие российских властей. Я буду надеяться вместе с вами. — Он тонко, как ему наверное, казалось, улыбнулся, глядя поверх головы Ильи. И это уже было лучше, чем в сторону.

Ну — ещё один шажок. Маленький.

— Вы очень плохой актёр! — заявил Илья.

— Что? — удивился Антоша, и взгляды их наконец-то встретились. На мгновение. Этого было достаточно.

— Ух ты! — выдохнул знаток астрономии, глядя на серо-стальные языки пламени над обессмыслившимся лицом очкарика.

— Пройди в купе. Быстро! — шёпотом приказал Илья, дождавшись, пока в глазах Антоши за толстыми линзами очков не загорелся уже знакомый святой и высокий смысл. — Сядь! — он указал на скамью напротив, и Антоша поспешно сел рядом с убитым. — И слушай меня внимательно, Антон Ибрагимович, а отвечай только шёпотом.

— Вы экстрасенс? — восхищённо шепнул слева молодой человек, но Илья только досадливо отмахнулся. Объяснять ему, что всё это только снится Илье? Что на самом деле Илья сейчас висит на краю чего-то непонятного и вот-вот свалится в клокочущую вонючую бездну? Не поверит, и вообще некогда…

Спустя полминуты они уже знали численность и диспозицию террористов в вагоне. О целях акции Илья не стал спрашивать, не сочтя это важным. Достаточно и того, что ему не нравились средства… Молодой человек оказался прав: террористов было девятнадцать, в том числе шестнадцать боеспособных — теперь уже действительно не считая Антоши. Раньше знаток астрономии зря не принимал его в расчёт. Антоша, оказывается, блестяще владел кун-фу, а винтовку действительно носил «для понту» (интеллигентность с него как сквозняком сдуло).

— Кун-фу — дело стоящее. Может, и пригодится, — шёпотом похвалил Илья. Антоша залучился преданностью и счастьем. — Но сейчас мне нужен Анаша, — продолжил Илья. — Живым. Ты сделаешь вот что…

Через две минуты опасный Анаша тоже принадлежал им (точнее, Илье) душой и телом. Человеком он оказался недалёким и кровожадным и рвался на страшные подвиги во славу Ильи, втолковать ему разумную программу действий оказалось делом нелёгким. Ладно хоть говорил шёпотом, как было ему велено сразу же.

Илью, старательно прячущего глаза от пассажиров, и хитро озирающегося молодого человека подконвойно провели в последнее купе, где можно было разговаривать уже без опаски. Там он и подчинил почти всю остальную банду, кроме двух тяжелораненых и главаря.

Что-то подсказывало Илье, что с ним не следует торопиться, а следует оставить его на потом. Быть может, Илье не понравилась подозрительная нечувствительность главаря к происходящему в двух шагах от него, за тонкой перегородкой. А может быть, насторожил невнятный рассказ Антоши (точнее сама невнятность его рассказа) о неких «электрических» мигренях, часто и сильно досаждавших его недавнему хозяину, и о том, что глаза вожака во время приступов становились «глубоки и ужасны». На молодого же человека эта информация произвела обратное действие, преисполнив решимости «брать, пока не поздно — ведь пластом же лежит!». Но лишь когда до появления спецназа оставалось, по расчётам молодого человека, минут десять, Илья наконец решился.

Всё так же подконвойно (надо же было, чёрт возьми, создать себе алиби, исключить путаницу в предстоящих показаниях пассажиров!) их провели обратно. Отстранив Анашу, вознамерившегося уже ломать дверь прикладом «калашника», Илья вежливо постучал. Всё в нём противилось этой встрече, и пришлось ещё раз напомнить себе, что это всего лишь сон.

— Заходите, я жду, — отозвался спокойный уверенный голос.

Действительно, дверь оказалась открытой. Илья откатил её и вошёл. Анаша, предостерегающе и грозно рыча, протиснулся справа и выставил перед собой дуло «калашника». Вожак стоял возле окна, спиной к вошедшим, скрестив руки на груди и неудобно скособочившись из-за мешавшего ему столика.

— Говорите, — предложил он, не оборачиваясь.

— Я привык смотреть в глаза собеседнику, — сказал Илья.

— Ложь! — немедленно возразил вожак.

— Что? — растерялся Илья.

— Извините, — сказал вожак, всё также глядя в окно и не опуская скрещёных на груди рук. — Я выразился неточно. Разумеется, это не ложь, а военная хитрость. Не так ли? — Он чуть повернул ухо к Илье, ожидая ответа.

— Я же вам говорил… — отчаянно прошипел за спиной Антоша. — Пустите лучше меня! — и он стал ужом ввинчиваться между Ильёй и глухо взрыкивающим Анашой. Илья ухватил Антошу за волосы и толкнул назад и вниз. — Очки!.. пискнул тот, забарахтавшись внизу, но очки всё же упали и сразу хрустнули у кого-то под каблуком.

Илье было не до того, потому что вожак наконец поворачивался к нему, опуская руки и поднимая глаза, — вот уже повернулся, уже смотрит… Ну!

Их взгляды скрестились на долю мгновения, высекая в пространство холодные серые искры. Это было почти физическое ощущение: взгляд Ильи был отбит, как клинком отбивают клинок, а новый, моментально сделанный им выпад ушёл в пустоту. Вожак смотрел уже не на него, а рядом. Краем глаза Илья увидел холодное свечение справа от себя, но не успел до конца понять, что оно означает.

Лязгнул, выпав из рук Анаши, автомат.

— Задуши его, — услышал Илья спокойный голос вожака (таким голосом говорят: «Закрой дверь» или: «Задуй свечу»), и пальцы Анаши сомкнулись на его горле.

11

Илья проснулся, ощутив, что висеть стало удобнее.

Плоский путепровод вибрировал и прогибался, превращаясь в округлый жёлоб. Винтовка мелкими рывками сползала к его середине, а поднявшийся край давил на подмышки. Зловоние усилилось, обнаруживая новые компоненты, и Илья закашлялся.

Вдруг всё это нелепое сооружение плавно пошло вниз.

Слева, совсем близко, раздался отчаянный женский вопль, но, скосив глаза, Илья увидел лишь горб гигантской синусоиды. Скорость падения достигла максимума и стала замедляться, после чего Илью опять потащило вверх, давя на подмышки. Это было как на волне прибоя, и волна эта шла вдоль вогнутой жёлобом металлической полосы с востока. Из бездны.

Оказавшись на гребне волны, Илья увидел слева, во впадине, того, кто кричал. Это была Рогхана. Она сидела на полосе, у самого края. Одной рукой цепляясь за уже высоко поднявшийся борт жёлоба и сопротивляясь стаскивавшей её назад, к обрыву, волне, она отчаянно махала другой рукой. Не то привлекая внимание Ильи, не то указывая ему куда-то вперёд.

Илья посмотрел направо. Ничего там не было, справа, кроме длинной серии таких же округлых горбов, стремительно приближавшихся. Когда он снова оглянулся на Рогхану, их уже разделил очередной гребень волны.

Он увидел её, опять оказавшись внизу. Едва горб синусоиды прошёл под ней дальше к обрыву, она отпустила край жёлоба и заскользила к Илье широким слаломным зигзагом. Преодолев этим рискованным способом более половины пути, уцепилась за край, переждала новый гребень и повторила маневр. На склоне следующей волны их разделяла уже только ширина жёлоба — Илья висел на его южной кромке, а Рогхана сидела, цепляясь за северную.

— Какого чёрта! — крикнул Илья, когда их опять вознесло над гулом и вонью бездны. — Что ты здесь делаешь?

— Там! — непонятно крикнула она, махнув рукой на восток, отпустила край жёлоба и заскользила мимо. Но в последний миг сумела ухватиться за винтовку, подтянулась, ухватилась за ремень, потом за руку Ильи. Платье её было изодрано в клочья, локти и колени исцарапаны, большая продольная ссадина украшала заголившееся бедро, а глаза были пустые и бешеные от непонятного возбуждения. Или страха.

Она отдышалась, подтянулась ещё ближе и ухватила Илью за шею. Он подумал, что она собирается вытаскивать его на полосу, и приготовился помочь. Но Рогхана мимоходом чмокнула его в небритую щеку, отпустила и вдруг полезла к нему через край полосы.

— С ума сошла! — крикнул он. — Зачем? Тебе-то зачем? — Но это была уже нижняя точка волны, и голос Ильи утонул в голосе бездны.

Остановить Рогхану он не мог — он мог лишь, повиснув на одной только правой руке и подбородке, левой рукой обхватить её щуплую спину и прижать к себе, а своим подбородком подпереть её правый локоть. Пародия на страховку. Новый взмах амплитуды потащил их наверх, висящих рядом в почти одинаковых позах. И оглянувшись направо с этого нового гребня, Илья понял: зачем ей это. Рогхана либо увидела их с обрыва, либо заранее знала об их приближении.

Оттуда, с востока, во впадинах волнового пакета, бегущего вдоль полосы, тяжело катились на запад, к земле над обрывом, знакомые полутораобхватные свинцовые чушки. Илья увидел две: ту, что вот сейчас прокатится мимо, и следующую. Но их наверняка было больше.

Он не успел убрать винтовку, и первый же саркофаг раздробил в щепки приклад, лишь слегка покачнувшись. Второй, почти не заметив препятствия, со скрипом растёр щепки в древесную пыль. Третий, а за ним и четвёртый прокатились как по ровному месту, даже без скрипа. Следующая впадина оказалась пустой, но потом прокатился последний, пятый цилиндр, зевнув на Илью семёркой круглых чёрных гнёзд, расположенных цветочком. Такие цветочки рисуют дети.

То есть, рисовали когда-то.

Или где-то…

Илье только сейчас почему-то пришло в голову, что в городах над обрывом он не встречал детей. Равно как и цветочков. Это была ещё одна странность в перечень странностей привычного мира — и, надо полагать, последняя, если им с Рогханой не удастся выбраться на полосу. Амплитуда волны уже заметно уменьшилась, и, взлетая на гребень, Илья видел на востоке, совсем близко, ровное неподвижное полотно. Плоское. Если выбираться — то сейчас, пока оно ещё выгнуто жёлобом, и за его приподнятые края легче цепляться.

Опустив локоть поглубже внутрь жёлоба, Илья упёрся правой ладонью в край, подёргался: прочно ли? — остался доволен, похлопал девушку по спине и, когда она обернулась к нему, мотнул головой: давай, мол! Левой рукой понадёжнее ухватил её пониже спины и приготовился подтолкнуть наверх, едва синусоида замрёт в верхней точке и снова начнёт падение, облегчая маневр.

Маневр удался не вполне: они не успели согласовать усилия, и в последний миг руки Рогханы соскользнули. Илья успел подхватить её на левое предплечье, застонав от боли в подмышке: край полосы немилосердно давил на сухожилия, и давление усиливалось по мере того, как чёртовы качели несли их вниз. Сидя на его руке, Рогхана сумела наконец прочно ухватиться за край. Илья несколько видоизменил маневр: поймал её левую ногу чуть выше колена и, когда их опять качнуло вверх, невероятным усилием перебросил через край жёлоба. Порядок…

А вот она его уже вряд ли сумеет вытащить — это теперь всё равно что куль с песком вытаскивать, настолько он уже ничего не мог. И даже не куль с песком, а бурдюк с… грязью.

Значит, пора.

Он дождался, пока Рогхана окажется в полной уже безопасности на дне жёлоба, и улыбнулся в ответ на её слабую улыбку. Продолжая улыбаться, дёрнул за ремень винтовку (то, что от неё осталось) и левой рукой оттолкнулся от края.

Ох, и долго придётся лететь! — успел он подумать, закрывая глаза, а в следующий миг чьи-то надёжные руки подхватили его под рёбра, встряхнули, две-три секунды подержали на весу и опустили в нечто мягкое, просторное, скрипучее, уютно пахнущее холёной синтетикой сквозь бархат чехла.

И был последний сон Илье.

Уведомление

Поменяв местами две последних главы, вы сможете прочесть ещё одну повесть — но не ту, которую хотел написать (и написал) автор, а совсем другую.

12

— А разве не кощунственно использовать нефть как источник энергии? — спросил Хам.

— Но мы давно не используем нефть, — возразил Илья.

— Да! Потому что её не осталось. Потому что она давным-давно использована — вся, сколько её было. И вот я спрашиваю тебя: разве ЭТО не кощунственно? Разве не бесчеловечно?

— Аналогия, — усмехнулся Илья.

— И всё-таки, давай её разовьём. — Хам легко поднялся с воленергетической кушетки, пробежался по кабинету и остановился перед Ильёй. Он был великий спорщик и заранее предвкушал победу. — Что есть нефть? — вопросил он, становясь в позу. И сам же себе ответил: — Она есть то, что когда-то было или могло стать жизнью. Не исключено, что разумной жизнью. И вот люди, превосходно зная об этом или по крайней мере догадываясь, тем не менее сжигали в своих примитивных реакторах и выпускали на ветер — что? Волю, разум, энергию, власть величайших гениев этой несостоявшейся, но вполне вероятной реальности! Тысячи тысяч ярких судеб и событий! Миллионы страстей, вдохновений, гордынь!.. Да как это было можно? Да разве никому никогда не взбредало в голову, что с каждым чихом его допотопного автокара уходит в окончательное, в бесповоротное небытие чья-то, пусть незаметная, пусть несчастливая, пусть даже недостойная и стыдная, а, может быть, и вовсе не прожитая…

— Перестань паясничать, — попросил Илья. — Это всего лишь аналогия, и не очень удачная. Люди ещё и не то сжигали.

— Вот именно, — согласился Хам, охотно прерываясь и вновь валясь на кушетку в позу обленившегося патриция. — И если мы будем следовать твоей логике, то что гуманно в этой жизни? Что не кощунственно?

— Всё, — покорно сказал Илья, глядя, как маленькое ладное тело Хама лениво покачивается в мягких волнах воленергетического поля кушетки, и размышляя о том, чьи именно воля, разум и власть расходуются на это ленивое покачивание. Безвестного погонщика? Записного ухажёра Неллечки? Террориста Антоши? Казнённого вместо Ильи горожанина? Лейтенанта Латкина?..

— Что — «всё»? — не успокоился Хам.

— Всё кощунственно.

— Если мы будем следовать твоей логике!

— Если мы будем следовать моей логике. Давай мы не будем ей следовать. Давай будем считать, что ты меня убедил.

— В чём?

— В том, что это тупиковые реальности, — вздохнул Илья. — Несостоявшиеся. Неполноценные. Несамодостаточные.

— И вообще нереальности, если на то пошло.

— На то пошло… И хватит об этом. Я же говорю: ты меня убедил.

— Ты просто устал! — объявил Хам. — За эти полмесяца ты сделал невероятно много и очень устал.

— Да, — опять согласился Илья. — За эти две недели я прожил две никчёмных жизни. И очень устал. Ты даже не представляешь, как.

— Представляю, — возразил Хам. — Я внимательно изучил твой отчёт, а сейчас его изучают специалисты. Они утверждают, что это блестящий отчёт. И это действительно блестящий отчёт — за исключением некоторых страниц. Ты догадываешься, каких.

— Ты их изъял, — утвердительно сказал Илья.

— Конечно. Вот они. — Хам ткнул пальчиком по направлению к столу. Стоявший на нём серебристый цилиндрик покачнулся и вспыхнул. Оболочка ещё не успела истаять в холодном сером свечении, а свёрнутые в трубку листы, исписанные мелким почерком Ильи, уже разворачивались и падали на стол аккуратной стопкой. Хам всегда страстно любил технические новинки, связанные с использованием воленергетики. Особенно оргтехнические…

— Можешь забрать их себе, — разрешил Хам. — На память.

Илья дотянулся из кресла и взял верхний листок. «Стихия рабства огонь, — прочёл он. — Он может обогревать домочадцев, он же способен уничтожить весь дом…» Это было начало главы, которую Илья самонадеянно полагал центральной в своём отчёте. Он даже предпослал ей эпиграф из Пятой книги Устава Чистильщиков…

— На память? — переспросил он.

Хам благодушно кивнул.

— О чём?

— Об очень удачной командировке.

— Ну, разве что на память… — небрежно сказал Илья, забирая всю стопку и прикидывая, в какой журнал может её предложить. Не было таких журналов. По крайней мере, научных.

— Я даже не стану возражать против публикации, — понимающе усмехнулся Хам. — Хотя успеха не гарантирую. Ты, несомненно, лучший инженер-воленергетик системы, но писатель ты никакой.

Хам тоже не имел в виду научных журналов, говоря о возможной публикации.

Ну и ладно.

— И что причитается лучшему инженеру-воленергетику системы за проделанную работу? — осведомился Илья.

— За сделанное открытие! — с энтузиазмом поправил Хам. — За него тебе причитается семьсот терабайт.

Илья присвистнул. Семьсот терабайт — это полнёхонький, до предела заряженный воленергией, накопитель. Свинцово-иридиевая полутораобхватная чушка с маленькими солнцами в каждом из семи гнёзд.

— Хоть сейчас в круиз на Альфу Центавра, а?.. — улыбнулся Хам. — Усиленно рекомендую!

— Пожалуй, — согласился Илья. — Но яхта, наверное, стоит не меньше.

— Даже больше. Но тебе и яхта будет вполне по средствам.

— После ещё одной такой командировки?

— Раньше! Ведь я же сказал: твой отчёт изучается. Семьсот терабайт это лишь начало. Аванс… И скажу больше: поспеши с покупкой яхты! С началом эксплуатации нового источника воленергия обесценится.

— Уже есть рекомендации?

— Предварительные. Но уже теперь ясно, что работа предстоит минимальная, а результаты ожидаются просто фантастические. «Плоский мир», как ты его называешь, — это готовый плацдарм для проникновения в новый источник. Почти готовый — по крайней мере, в Восточных Пределах.

— А моральная переориентация?

— К чему? Ведь ты был там. Ты всё видел своими глазами. И более того: всё, что ты видел, ты подробно и глубоко изложил в отчёте. Прочти свой отчёт без той самой слюнявой главы, и ты убедишься, что нам не придётся привносить ничего нового. Они сами всё изобрели, не догадываясь, зачем. И любое их изобретение можно использовать: ислам, коммунизм, расовые теории… Всё, что объединяет одних аборигенов против других. Всё, что взывает к жертвенности и бездумному подчинению. Всё, вплоть до армейских уставов и воровских законов.

— Да, — сказал Илья, поднимаясь. — Я действительно устал, Хам. Это тупиковая реальность. Извини за неурочный визит.

— Я всегда рад тебя видеть, — возразил Хам.

Но он сказал ещё не всё, что хотел сказать, и не отпускал Илью. В числе прочих своих достоинств Хам славился деликатностью, поэтому Илья догадывался, что именно ещё не сказано. И опустил глаза, чтобы помочь Хаму.

— Тебя сбило с толку то, что у них есть любовь, — осторожно проговорил Хам.

— Меня сбило с толку то, что у них есть неразделённая любовь, — уточнил Илья. — Что, оказавшись неразделённой, она всё-таки продолжает быть.

— Но становится в чём-то сродни исламу, — с облегчением закончил Хам. — Взывает к жертвенности и до бездумия подчиняет.

— Этого я не заметил.

— Ещё бы! Это заметно только со стороны.

При такой постановке вопроса спорить было бессмысленно.

13

— Анашу он зарубил сразу, как только ты захрипел, — рассказывал знаток астрономии. — Двумя пальцами зарубил. А вот до главаря не успел добраться. Может, без очков плохо видел, а может, я помешал. Автоматная очередь в упор — это, я тебе скажу… Словом, стошнило меня, да так, что еще неизвестно, от кого было больше вони — от меня или от Антоши…

Они сидели в пыльном скверике армейского госпиталя. На круглых плечах молодого человека (звали его, кстати, Лев, а фамилия была и вовсе неподходящей — Тихоня) топорщился крахмальными складками белый халат, ставший от частых стирок и южного солнца жёлтым. Илья был в застиранной и тоже жёлтой гимнастёрке образца сорок пятого, в таких же галифе без тесёмочек на манжетах и в шлёпанцах.

Излюбленной позе Льва не хватало завершённости: только левую руку он держал между колен. Правая же, кисть которой была забинтована до самых кончиков пальцев, висела на перевязи.

А всего скверика было — три чахлых кустика, но в плоском мире не было и таких. И не было ни у кого в плоском мире таких живых и подвижных ореховых глазок, как у Льва Сергеевича Тихони. Смотреть в эти глазки было одно удовольствие.

— …и получается теперь, что главарь — никакой не главарь, а самая главная жертва полоумных бандитов, не знавших, чего хотят. И в лейтенанта не он стрелял, и вагон не он отцеплял, зато из всех пассажиров только он да мы с тобой подверглись прямому насилию со стороны банды. Ехал зайцем — вот и все его прегрешения перед законом.

— Погоди-погоди, — сказал Илья. — Или я что-то пропустил, или… Почему жертва?

— Ну, я же тебе говорю! Антошу он расстрелял в клочья в порядке самозащиты. Я от них не отстреливался, потому что, если бы и отстреливался, то в темноте не видел, от кого, и опознать всё равно не смогу. В вагоне главаря никто не видел. Он ведь Антошу послал — Антоша теперь и есть главарь банды. Поди проверь.

— А остальные что говорят?

— Кто «остальные»? Пассажиры только и видели, как нас с тобой под конвоем водили — сначала туда, потом обратно. А бандиты на святого Илью молятся, и кроме этих молитв ничего из них вытянуть не удаётся… Словом, спецназ прибыл вовремя, аккуратно вмешался и прекратил безобразие. Жертв среди гражданского населения нет. Слава Советской Армии.

— Ну и ладно, — сказал Илья.

— Ладно так ладно, — разочарованно протянул Лев.

— А что, ещё не всё?

— Всё, всё, не бойся. О твоих фокусах я не стал рассказывать. Во-первых, всё равно бы никто не поверил, а во-вторых, каждый человек имеет полное право зарыть свой талант в землю. Но если хочешь знать моё мнение, то твоей способности цены нет.

— Это смотря на каком рынке, — усмехнулся Илья.

— Тоже верно.

— Да и самой способности уже нет, — добавил Илья.

— Хм, — сказал Лев.

— Правда, нет. Вот я смотрю тебе в глаза — и ничегошеньки не происходит.

— А что должно?

— А должен ты пасть передо мной на колени и восславить меня, святого Илью, великого и непогрешимого. Знать, что пути мои неисповедимы, что истина только на этих путях, и что свет её близок… Примерно так.

— Поня-атно. То-то ты глаза прятал… И что — все падали?

— За одним исключением. Кстати, ты говоришь, в лейтенанта стреляли. А…

— Дважды. Но попали только один раз, и то не очень. Прицел помешал. Ты пробовал стрелять из снайперской винтовки в вагонном тамбуре?.. И, если вопрос о лейтенанте кстати, то я знаю, как зовут твоё исключение. Она мне утром бюллетень выписывала. И подробно расспрашивала, при каких обстоятельствах её муж получил сквозное ранение в мышцу левой руки. А узнав, что из снайперской винтовки, вздохнула так, будто с этим лейтенантом спецназа уже ничего не случится. И для меня эта её уверенность — самая большая загадка!

— Для меня тоже, — улыбнулся Илья.

Content

Александр Рубан
Пыль под ветром
(Сны инженера Тенина)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Уведомление

12

13