Генри Лайон Олди

Дикари Ойкумены

Книга вторая

Волк

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Мы привыкли к решительным, принципиальным оппозициям. Материя-антиматерия, энергия-антиэнергия… Кто не с нами, тот против нас. Но ведь болезнь — не оппозиция здоровью. В болезни есть много здорового; например, сопротивление организма вирусу.

Я не боюсь, что однажды, прогуливаясь по космосу, как девственница — в портовых трущобах, мы встретим какое-нибудь ужасное «анти». С «анти» мы в конце концов договоримся. Я боюсь, что мы встретимся с кем-нибудь, почти таким же, как мы. Мелкое, несущественное на первый взгляд отличие — если бы вы знали, как я его боюсь!

Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии

— Тихо, тихо, — шептал Пак. — Вот, еще ложечку…

Ложка звякала о зубы старика. Чай проливался на байковую пижаму, на грудь, покрытую редкими седыми волосами. Пахло мёдом и лимоном.

— Всё будет хорошо…

Маленький акробат не врал. Он знал, что всё будет хорошо. Он даже врача вызывать не стал. Сколько раз на гастролях они с Луцием отпаивали друг друга при простудах? Ночью наступит кризис, старик проснется мокрым, хоть выкручивай, слабым и здоровым. Вот такая, значит, клоунада.

В окно заглядывала желтушная луна.

Интересовалась.

— Борго, — тихо, но отчетливо сказал Луций. От него тянуло жаром. — Ты помнишь Борго, Пак? Сампан-чох, полосатый шапито. Билетер с пышными усами. Буфетчица — его жена. Мы делали по три представления в день. Случалось, что четыре, с шефским на выезде. Я чуть не сдох… Я купил там аэромоб. Мой первый аэромоб. Мы хорошо зарабатывали, Пак. Я увидел моб и влюбился. Нет, ты помнишь?

— Ага, — кивнул Пак.

Еще бы он не помнил. Серебристый аэромобиль, «Бренни» класса «люкс». Хозяин салона подарил Луцию громадный бак с краской. На всю жизнь хватит, сказал хозяин. Типун тебе, дураку, на язык, ответил Луций. Краску, правда, взял.

— Космопорт. Мы ехали по трассе. Я хотел лететь, но у меня не было прав. На Борго беда с разрешением на полеты… Помнишь? Нас предупредили, что бандиты по дороге отбирают машины у таких лопухов, как мы. Прижимают к обочине на глухих участках трассы…

— Ты пей. Тебе надо много пить…

— Наши фуры вели брамайны. Фуры с реквизитом, с животными… Ты помнишь их? — кажется, старика повело на навязчивом «помнишь?». Он повторял это раз за разом, с лихорадочным блеском в глазах. — Не фуры, нет. Брамайнов? Здоровенные парни, плечи как у борцов… Я спросил их: что, правда? Они кивнули и показали пушки. Автоматические пушки, такие, с кургузыми стволами. Они хранили их в кабинах.

С огромным трудом старик поднял руку. Вытянул указательный палец, наставил в окно, на пористый, будто сыр, диск Лукреции. Прицелился: ба-бах! Выстрел получился жалким: губы Луция шевельнулись без звука, чистым выдохом. Воспользовавшись моментом, Пак сунул в рот больному ложечку с чаем. Это был уже второй стакан. В первый карлик подмешал изрядную толику бальзама: лекарства от всех недугов, кроме смерти. И тщательно проследил, чтобы Луций выпил, не проливая.

— Ты бы помолчал, — недовольно буркнул Пак. — Лучше спи…

— Вечером мы сидели с Настасьей. Ну, с Рябушинской… Помнишь Настю? Шикарная женщина, ходячий инфаркт. Ты напоил нас до синих поросят. Ревновал, да? Хотел, чтобы я ничего не смог? Я и не смог…

— А я смог, — пожал плечами акробат. — Я очень даже смог.

— Я ее спрашиваю: Настя, что ты будешь делать? Она берется за пуговку… Нет, говорю, если бандиты? Что, а? Она смеется: Машку выпущу. Пусть Машка с бандитами целуется, она у меня ласковая. Помнишь Машку, Пак? Как встанет, это же кошмар…

— Кошмар, — согласился Пак. — Ну, еще ложечку…

Когда Машка, медведица Анастасии Рябушинской, издохла, вся труппа вытаскивала дрессировщицу из глухого запоя. Медведи в неволе живут долго, с Машкой работал еще Павел Рябушинский, отец Насти.

— Я и тебя спросил. А ты наутро повел меня в магазин… Где ты нашел этот магазин? Я и не знал, что там есть такой…

Пак отставил пустой стакан. Тронул ладонью горячий лоб старика, нахмурился. Больной Луций ему не нравился. Нравился здоровый. Ничего, проспится, пропотеет — очухается.

— Оружейная лавка, — сказал Пак. — Антиквариат. Никаких лучевиков, никаких игольников. Импульсники — ни-ни. Только пулевики, в лучшем виде. Раритеты. Цены — зашибись…

Старик осклабился:

— Я взял себе «Барни». И три запасные обоймы.

— И кобуру, — уточнил акробат. — Наплечную кобуру из натуральной кожи. С тиснением. С перламутровой кнопкой. Ты пижон, Луций. Ты родился пижоном, пижоном и помрешь. Хочешь гроб с тиснением, с перламутром?

— И кобуру, да. Ты всё помнишь, ты умница…

Старик замолчал. Раздумывая о том, что надо заставить Луция помочиться перед сном, и прикидывая, как уговорить вредного клоуна сходить на горшок, а не тащиться в туалет, Пак словно вживую видел шоссе на Борго. Цирковой караван, головными — две фуры, длинные как сроки заключения за убийство с отягощающими. Новенький моб Луция, серебристый красавец. Луций за рулем, Пак рядом. Между ними и второй фурой — красная «Старрена» Рябушинской, фургон с запертой беспокойной Машкой.

— Они догнали нас, — заплетающимся языком бормотал старик. Луций задремывал, но боролся со сном, не желая отказываться от воспоминаний. — Догнали, поехали рядом. Два кабриолета с битками. Рукава трещат от бицепсов… Смеялись, показывали: сворачивайте! Руками размахивали…

— Ты достал пистолет, — кивнул Пак. — Достал и помахал им, как флагом.

— Да…

— Ты смеялся. Я до сих пор помню твою смеющуюся рожу.

— Да…

— Обычно смеялись над тобой. А тут смеялся ты. Битки полчаса ехали рядом с нами. А потом свернули налево, и больше мы их не видели. Ты напугал их, старый хрен. Пистолетом? Нет, своей клоунской, своей хохочущей рожей. Что, за машину геройствовал? За новую машину?

Старик внезапно сел. В глазах Луция отразилась луна.

— Ненавижу оружие, — сказал клоун. — Ненавижу.

Часть первая

Астлантида

Глава первая

Вы псих, унтер-центурион Кнут!

I

— …Три… два… один… Старт!

Плотно сжатые губы термосиловых плит разошлись. Распахнулся зев десантного отсека, и катапульта мягким толчком языка отправила косточку бота в открытый космос. Включив маневровые движки, бот камнем ухнул на добрую сотню метров вниз, к планете, освобождая «Дикарю» сектор обстрела. Компенсаторы инерции работали исправно, но от вида борта либурны, уносящегося ввысь, у Марка засосало под ложечкой. «Мы падаем! Мы разобьемся!» — вопило зрение. «Все в порядке, мы не двигаемся», — меланхолично констатировал вестибулярный аппарат, спокойный, как сытый удав.

Конфликт ощущений, вспомнил Марк. Чтобы он притупился, нужно, как минимум, пятьдесят боевых десантирований. Имитаторы тут не помогут. До конца конфликт ощущений не исчезнет никогда: так устроен человеческий организм. Просто с какого-то момента ты перестаешь обращать на него внимание.

Он поймал взглядом «гробик» туземного корыта, зависший в километре от либурны. Вид лайбы, как ни странно, примирил зрение с вестибулярным аппаратом. Сосущее чувство в груди исчезло. Марк расслабился, улыбнулся, и тут зловредная лайба плюнула в «Дикаря» рыжим пламенем.

Верхний край обзорника пожрала слепящая вспышка. Марка пронзил электрический разряд тревоги. Что-то случилось! У «Дикаря» отказала защита? В то, что примитивный снаряд туземцев смог ее пробить, Марк не верил ни секунды.

Командир абордажников, центурион Скок, среагировал без промедления. Вдавлен в кресло навалившейся перегрузкой, Марк на собственной шкуре выяснил, за что центурион получил свое прозвище. Бот буквально прыгнул прочь от либурны, уходя к бело-голубому шару планеты. Компенсаторы не сумели до конца погасить чудовищное ускорение. «Куда?! — забывшись, хотел крикнуть Марк. — У нас боевая задача!»

И замер с открытым ртом.

Левый обзорник выдал картинку задней полусферы. За кормой бота, пожрав «Дикаря» целиком, блестел огромный пузырь — пурпур с золотом. Казалось, защитное поле либурны сошло с ума, вдруг став видимым. Это было красиво. Это было страшно. Но главное, это было невозможно. Миг, и Марк разглядел в боку пузыря черную воронку: торнадо из бешено крутящегося мрака. Жадный хобот присосался к борту корабля, концом уходя в уродливый пролом, исчезая в недрах либурны.

Червь вгрызался в спелое яблоко.

«Там же термосил! — молоточками ударило в мозг. — Обшивка выдерживает прямое попадание из плазматора!»

— Т-твою когорту! — прохрипел декурион Жгун.

Чернота расползалась от воронки, уродуя пузырь тонкими прожилками трещин. Яйцо, готовое расколоться, выпускало в Космос чудовищного птенца. Но мрак растворял птичье тело, струйками яда вливался в пурпур и золото, и яйцо превращалось в лиловый волдырь. Вот-вот он извергнет наружу не птенца, а зловонный гной. Отрава затопит орбиту планеты, всю систему без остатка — и выплеснется дальше, в Космос, захлестнет Ойкумену от края до края…

«У меня шок. Это от перегрузки. Нет! У меня сорвало шелуху, как во время дуэли с Катилиной. То, что я вижу — галлюцинативный комплекс, вторичный эффект Вейса…»

Из пролома в борту «Дикаря» вырвался столб ослепительно-белого света. Марк рефлекторно зажмурился, уже понимая, что сейчас произойдет — неважно, галлюцинация это или нет. Веки не спасли. На орбите четвертой планеты системы AP-738412 вспыхнула миниатюрная сверхновая, затмив центральное светило. Скок принял единственно верное решение, уводя бот на форсаже. Бросив всю энергию на двигун, центурион спешил уйти подальше и включил защитное поле лишь в последний момент. Без него световолновой удар смял бы бот в оплавленную лепешку. Но боту все равно досталось. Защита надрывалась, внутри силового кокона металлопластовую «жабу» трясло, как в лихорадке. Что-то горело, искрило, трещало. Багряными сполохами мигали алармы, кричали ослепшие люди — ярчайший бич хлестнул по сферам обзорников, врываясь в бот, и автоматика опоздала с затемнением.

Марк отчаянно старался проморгаться. Перед глазами расплывались, бледнея и угасая, пятна: белые, алые, золотистые. Между ними радостно вспыхивал звездопад, словно через голову унтер-центуриона Кнута проходил блуждающий метеорный поток.

«Это на самом деле, — сообразил Марк. — Это проводка искрит».

Он вытер глаза рукавом. Шипящие искры сыпались с потолка, из малого технического лючка. Крышку сорвало с креплений, теперь она болталась над головой Марка, чудом удерживаясь не пойми на чем. В ноздри ударила едкая вонь паленой изоляции. Марк закашлялся. Вытянув шею, он глянул на пульт — через плечо командира, сгорбившегося в ложементе первого пилота. Два обзорника из трех и управляющая голосфера погасли, контрольные индикаторы пылали алым. Из-под решетки охлаждения ползла сизая змейка дыма. Зато пульт напротив пустого кресла второго пилота играл веселой россыпью зеленых огоньков. Вся военно-космическая техника Помпилии имела двойные, а случалось, что и тройные контуры управления.

Вокруг матерились, приходя в чувство, либурнарии. Все живы, хвала Космосу! О погибшем «Дикаре» Марк запретил себе думать. Главное сейчас — выжить самим.

Впереди зашевелился центурион Скок. Оценив повреждения, он хотел подогнать свое кресло по дуговой направляющей к уцелевшему дубль-пульту. Сервопривод беспомощно подвывал, скуля и жалуясь на судьбу. Скок чертыхнулся, отстегнул ремни безопасности, выбираясь из кресла. Ему оставался шаг до выбранной цели, когда бот догнала, стремительно расширяясь и редея по пути, волна раскаленной плазмы. Она должна была достигнуть бота много раньше, но сейчас никто не задумался о причинах задержки.

Огненный прилив подхватил утлую скорлупку. Завертел, швырнул к планете; с явным разочарованием схлынул, успокаиваясь. Скорлупка, к счастью, выдержала — не развалилась на пылающие обломки, даже не треснула.

Зато внутри…

Предыдущий удар показался либурнариям шутливым подзатыльником, за которым последовал нокаутирующий хук с правой. Марк потерял сознание. Очнувшись, он ощутил себя на тренировочной центрифуге, с гудящим колоколом вместо черепа. Все тело ломило так, словно по Марку пробежалось стадо кутхийских мамонтов. На единственном уцелевшем обзорнике звёзды и бело-голубой бок планеты, вырастая на глазах, слились в одну безумную карусель. Система искусственной гравитации худо-бедно работала, но болтало машину так, что желудок едва не вывернулся наизнанку.

Где командир? Почему за пультом никого нет?!

II

Марк отстегнулся. Его качнуло, он едва не грохнулся в проход. В последний момент он все же успел уцепиться за спинку пилотского кресла. Тело отозвалось ноющей болью, но Марк подтянулся на немеющих руках и выглянул из-за ложемента. Командир абордажной группы скорчился в узком пространстве между пультами, неестественно вывернув за спину левую руку. Вокруг головы Скока по полу расползалась глянцевая темно-багровая клякса.

«— Какие военные специальности успел освоить?

— Навигатор либурны, второй пилот…»

— Принимаю управление на себя!

Голос сорвался на мальчишеский взвизг. Плевать. Не важно.

— Обер-декурион Ведьма, окажите помощь командиру!

— Есть оказать помощь, — прохрипели сзади.

Марк не слушал. Он застегивал на животе и груди страховочные ремни. Идентификация, доступ… Активировать дубль-пульт. Смена приоритета систем… Сфера мигнула, пробуждаясь, и окутала Марка виртуальным коконом. Пошли данные: координаты, параметры курса, скорость, расчетная траектория, сообщения о повреждениях и состоянии систем бота…

Бот, кувыркаясь, падал на планету. Маневровые двигатели отозвались с неохотой. Кораблик, норовистый жеребец, не спешил подчиниться новому седоку. «Запаздывание — до четверти секунды», — оценил Марк. Плохо, но не смертельно. С третьей попытки ему удалось остановить вращение. Картинки в сфере и на обзорнике замерли, едва заметно подрагивая. Рядом, втиснувшись в узкий зазор, Ливия Метелла возилась с бесчувственным командиром. Марк запустил коррекцию траектории и позволил себе на минуту отвлечься:

— Жив?

— Без сознания. Открытая черепно-мозговая, перелом руки…

В голосфере, видимая только Марку, замигала красная надпись: «До входа в атмосферу осталось 2 минуты!» Поползли цифры обратного отсчета.

— Зафиксировать командира в кресле!

— Есть зафиксировать!

— Минута пятьдесят до входа в атмосферу. Всем пристегнуться! Спуск будет жестким…

— Есть пристегнуться!

Включился основной двигун. Объемные столбики диаграммы мощностей уверенно поползли вверх. Индикатор защитного поля перестал нервно мигать, загорелся ровным зеленым светом. Живем! Все, оказывается, не так плохо…

Надвигающаяся планета окуталась пурпурной дымкой. Дымка очерчивала условную границу стратосферы — для наглядности, как в компьютерной модели. Что за ерунда?! Цветопередача сбоит? Местный оптический феномен?

…защитное поле «Дикаря». Пурпурно-золотистый пузырь в космосе. Чернильный мрак воронки, уходящей внутрь, выбрасывает аспидные побеги. Вспышка, на месте либурны возникает шар бушующей плазмы…

…Пурпур, багрянец, киноварь. Оттенки красного. Цвет тревоги. Предупреждение. Опасность. От опасности нужна защита. У «Дикаря» была защита. Она не спасла…

Остаточные явления, подумал Марк. Все-таки меня сильно приложило. Мысль о психотравме была правильной, логичной. Марк отбросил ее, как несущественную. Опалесцирующий пурпур заливал уже всю сферу. Потянувшись к вирт-сенсору, Марк отключил защитное поле за миг до того, как бот нырнул в пурпур.

Он сам не знал, зачем это сделал.

Машину тряхнуло так, что у людей лязгнули зубы. Двигун взвыл на пределе, выходя на форсаж. Марк толкнул рукоятку тяги от себя, сбрасывая мощность. Двигун не послушался. Вой нарастал, переходя в рев: хриплый, надсадный. Марка вдавило в кресло. Еще немного, понял он, и бот развалится или взорвется. Тело налилось свинцом. Рыча, срывая связки, Марк протолкнул неподъемную руку сквозь воздух, загустевший, как смола, и кулак кувалдой рухнул на пульт.

Отключение энергии.

Тишина. Тело легкое, пустое. Длинное, бесконечное мгновение блаженства. В небе над головой — росчерки перистых облаков. На них можно смотреть без конца…

— Кнут! Ты рехнулся!

— Молчать!

— Мы разобьемся!

— Не мешать! — рявкнул Марк, возвращаясь в реальность.

И обер-декурион Метелла заткнулась.

Легкость в теле осталась. Невесомость. Он отключил двигун. Бот падает. Почему исчезла искусственная гравитация? Индикаторы на пульте мигают вразнобой. По крайней мере, пульт работает. Это главное. Не все системы вырубились. Высота. Скорость падения. Траектория…

Разогрев корпуса близок к критическому…

Пора!

Вновь запустить основной двигун Марк не отважился. Если реактор пойдет в разнос — во второй раз он может и не успеть. Маневровые движки отозвались со знакомым запаздыванием. Рывком вернулась тяжесть, началась болтанка. Бот рухнул в слой облаков, и умная аппаратура переключилась с оптического на другие диапазоны. Марк тормозил маневровыми, без жалости выжигая ресурс маломощных химических движков. Они, по крайней мере, слушались пилота, в отличие от безотказного, мать его, двигуна — универсального двигателя, гордости энергетических технологий Ойкумены.

Пурпурная завеса исчезла. Наверное, следовало все-таки запустить двигун, но Марк не хотел рисковать. Он не знал, что происходит. Анализировать ситуацию не было времени. Когда техника отказывает, энергия выходит из-под контроля, а незримое становится видимым, грозя испепелить тебя взрывом — остается действовать по наитию, полагаясь на первобытные инстинкты и столь же первобытные химические реакции, которые, оказывается, исправно работают в предательской дыре за границей Ойкумены.

Бот вывалился из облачной пелены. Внизу, быстро приближаясь, замелькали горбы старых, выветренных гор. За горами распахнулась широкая долина. Сквозь ядовитую зелень джунглей местами проблескивала водная глядь. Озера? Болота? Скверное место для посадки, но выбирать не приходится: ресурс маневровых на исходе.

— Держитесь!

Бот постепенно терял скорость, но она еще была слишком высока. Марк вывел машину на пологую глиссаду, и тут один из четырех движков заглох: кончилось топливо. Бот повело, Марк врос в сферу управления, корректируя траекторию и тратя последние литры горючего в оставшихся движках. Глиссада превратилась в ломаную линию. Машину мотало из стороны в сторону. Слишком быстро, подумал Марк. Проклятье, мы падаем слишком быстро…

Верхушки деревьев были уже рядом.

Когда раздался треск сучьев и дикий визг металлопласта, Марк рывком дал полную мощность на все движки, в режиме обратной тяги. Остатки топлива сгорели в пару секунд, но, похоже, именно это спасло бот и его экипаж. Снося кроны, валя гибкие, пружинящие стволы, бот взломал стену джунглей, оставив за собой двухсотметровую просеку, и ткнулся носом в топкий берег болотца.

Днище машины на полтора метра зарылось в зловонный ил.

* * *

Тишина.

Лишь со слабым треском искрит оборванная проводка — в кормовой части и здесь, под потолком. В воздухе плавают сизые клочья дыма.

Першит в горле. Глаза полны слез.

— Эй, Кнут! — спрашивает Метелла из-за спины. — Ты в курсе, что ты полный псих?

— В курсе, — соглашается Марк, не оборачиваясь. Он все еще пристегнут к пилотскому ложементу. — И на «вы», пожалуйста.

— Вы псих, унтер-центурион Кнут.

— Вот, уже лучше.

— Вы нас спасли. Я не знаю, как вам это удалось…

Марк молчит. Он и сам хотел бы это знать.

III

Десантная аппарель открылась со второй попытки. Поначалу автоматика ответила отказом, и Марк едва не запаниковал. Вряд ли они сумели бы вытащить Скока через аварийный люк, а оставаться внутри бота было нельзя. Система вентиляции сдохла; в кормовом отсеке что-то тлело, оттуда полз удушливый, едкий дым. Еще несколько минут, и чудом выжившие либурнарии попросту угорят. Повторная команда прошла. Алый огонек сменился зеленым, в недрах запорного устройства раздался щелчок. Тяжелая аппарель ухнула в топкую грязь, впуская в бот лучи чужого светила и влажный, наполненный тухлыми миазмами воздух.

Сдохла не только вентиляция: отказало больше половины всех систем. Атмосферные анализаторы, к счастью, действовали: их алармы молчали. Это означало: атмосфера пригодна для дыхания, биологической опасности не выявлено. Никаких зловредных вирусов и бактерий, с которыми бы не справилась стандартная биоблокада.

Единственная хорошая новость за сегодня.

Марк шагнул наружу. «Универсал» снят с предохранителя, режим непрерывного огня, палец на спуске. Падение бота распугало все зверье на километр вокруг, но осторожность никогда не бывает лишней. Да и зверей ли стоит опасаться в первую очередь?

Широкая просека уходила в глубь джунглей. По краям ее укоризненно стояли искалеченные деревья, тряся сломанными ветками. Со стволов, как полосы содранной кожи, свисали ленты свежей коры. Просека упиралась в корму бота; нос машины уткнулся в мелкое болотце. Там натужно булькала вода, исходя вонючим паром. Раскалившийся во время спуска корпус остывал с неохотой.

Марк огляделся. В двух десятках метров взгляд увязал в пятнистой зелени. Рассмотреть что-либо в этой мешанине не представлялось возможным. Болотные испарения ползли над бурой жижей, над лопающимися пузырями: морочили, притворялись хищными рептилиями. Тепловой сканер, дрянь этакая, артачился: температура была за тридцать. Горячая туша бота давала такой мощный инфракрасный фон, что на нем не удалось бы зафиксировать и стадо бегемотов. Марк пощелкал диапазонами сканера: вроде, чисто. Решившись, он махнул рукой остальным:

— Выходим!

Обер-декурион Ведьма и опцион Змей вынесли на носилках беспамятного командира. Последним выбрался декурион Жгун. Он заметно прихрамывал, держа «Универсал» левой рукой. Правая рука Жгуна, прижатая к груди, покоилась на самодельной повязке. При каждом шаге декурион морщился — как он ни старался ступать мягко, любое движение отдавалось в сломанной кости резкой вспышкой боли.

Присмотрев бугорок посуше, на открытом пространстве, Марк указал на него:

— Туда.

Носилки с командиром осторожно опустили на землю. Жгун окинул взглядом безрадостный пейзаж и поделился выводом:

— Мы в жопе.

Сплюнув под ноги, он внес коррективы:

— В полной жопе.

— Отставить! Разговорчики…

Марк ответил на рефлексе, не задумываясь, и обнаружил, что находится в центре внимания. Вдоль позвоночника метнулась стая мурашек. Заломило шею, тупая боль поднялась выше, к затылку. «Я старший по званию после Скока, — запоздало осознал Марк. — Командир. Великий Космос, лучше бы я сдох…»

Он обождал, пока схлынет нервная дрожь.

— Становимся лагерем…

Надо говорить очевидные вещи. Надо, чтобы в словах звучала уверенность. Никаких сомнений! Унтер-центурион Кнут знает, что делать. При этой мысли дрожь вернулась и усилилась. Очевидные вещи, шепнул страх. Очевидные глупости, господин унтер-центурион. Говорите, не стесняйтесь. Здесь все свои.

— Прогоняем диагностику. Выясняем степень повреждений. Далее — по обстановке. Кто-то имеет медицинскую подготовку?

Щелкнув каблуками, Ливия Метелла вытянулась по стойке «смирно» — так, словно находилась на плацу, а не посреди джунглей на чужой планете:

— Помощник медикус-контролера 2-го ранга!

— Возьмите из бота аптечку и займитесь ранеными. Декурион Жгун! Выберите позицию и ведите наблюдение. О любом изменении обстановки докладывать немедленно.

— Есть докладывать немедленно!

— Опцион Змей — со мной. Выносим из бота все необходимое для обустройства лагеря. Выполнять!

Следующие три часа слились для Марка в дикую, изматывающую круговерть. Из духоты болота он нырял в угарный чад, царивший в боте. Они со Змеем взваливали на себя контейнеры с НЗ, канистры с питьевой водой, связки телескопических вешек с датчиками для ограждения периметра — и, перхая горлом, рыдая от рези под веками, спотыкаясь на каждом шагу, спешили наружу. Сгружали добычу, переводили дух, возвращались в бот. Оружие, боеприпасы, спальники, противомоскитные сетки, сухпайки, биофильтры, сканеры наблюдения, портативный терминал, блоки питания, аккумуляторы…

Влажность леса и болотные испарения быстро дали себя знать. Марк взмок хуже, чем в бане. Влагопоглощающее белье, надетое под защитный комбинезон, не справлялось; по лицу текли ручьи пота. Марк едва успевал утирать пот рукавом, чтоб не затекал в глаза, изъеденные гарью. Он даже решил было включить климатизатор, встроенный в одежду, но передумал: следовало беречь заряд батарей.

Поблизости мелькала Ведьма, занятая делом. Она уже успела вытащить из бота коробки с индивидуальными аптечками, контейнеры с лекарствами, стимуляторами и дезинфицирующими средствами, перевязочные пакеты, набор полевых хирургических инструментов — и теперь, облепив Скока датчиками, налаживала переносной диагностический блок.

В стандартную комплектацию десантного бота входило все необходимое для экстремального выживания экипажа при непредвиденной посадке. Но не до всего удалось добраться. Дверь в кормовой отсек заклинило намертво. Дым из-за нее исправно просачивался, но открываться проклятая дверь отказалась наотрез. В кормовом отсеке осталась регенерационная капсула, так необходимая центуриону Скоку, два тяжелых излучателя «Тайфун» с боекомплектами, резерв аккумуляторов, запчасти для ремонта, дубль-блок дальней связи…

Главное, корма до сих пор горела или, как минимум, тлела. «Только бы не рвануло! — как заклинание, твердил Марк. — Только бы…» С каждым повтором заклинание все больше становилось похожим на молитву. Марк надеялся на чудо, потому что больше надеяться было не на что.

Наконец он в изнеможении рухнул возле груды спасенного добра. Затылок пульсировал, подобно созревшему нарыву. С минуту Марк лежал, раскинув руки, бездумно глядя в небо — блекло-голубое, с прозеленью. Косматый диск солнца клонился к закату. Па́рить стало меньше, корпус бота частично остыл. От машины больше не несло жаром, вода вокруг носа прекратила булькать.

С трудом сдержав стон, Марк поднялся на ноги.

— Опцион Змей!

— Я!

— Займитесь установкой периметра. Обер-декурион Ведьма!

— Здесь!

— Как закончите с ранеными, поможете Змею в обустройстве лагеря. Я иду в бот. Запущу диагностику и присоединюсь к вам.

Едва ли не на ощупь Марк добрался до бокса со скафандрами. Загерметизировал шлем, включил подачу кислорода. Кислород, как и энергию, следовало экономить. Но кто знает, сколько придется провозиться с диагностикой? Угореть в боте можно за пять минут. Несмотря на десантный люк, распахнутый настежь, Марк не хотел рисковать.

Первичный тест системы прошел со скрипом. Две трети секторов в сфере горели красным, но неисправности по крайней мере определялись. Значит, центральный компьютер в порядке. Марк вздохнул с облегчением и, разумеется, «сглазил». Программа генеральной диагностики спала, как убитая. С полчаса Марк уговаривал ее, грозил кнутом, манил пряником — и потерпел сокрушительное поражение. Пришлось гнать диагностику по отдельным модулям и системам: долго, муторно, через задницу. Параллельно он расконсервировал «жуков». Без программного наведения и подробных инструкций оператора «жуки» могли устранять лишь самые простые поломки: сращивать порванные кабели, заваривать пробоины, чинить элементарную механику.

Он взглянул на цифры обратного отсчета в контрольной сфере. До окончания диагностики систем и сведения результатов в интегральную картину оставалось шесть часов сорок две минуты. Марк выставил таймер на коммуникаторе и полез наружу.

IV

— Идите спать, Кнут.

— Не хочу.

— Напрасно. До смены еще два часа.

Марк глянул на светящиеся цифры таймера:

— Через час будет готова диагностика. Все равно уже не засну…

Ведьма промолчала.

Ночь легла на плечи сырым одеялом, придавила к земле. Край болота — скверное место для лагеря. К сожалению, выбирать не приходилось. Хорошо хоть, зной чуточку спал. Марк смотрел в небо, борясь с легкой тошнотой. Мгла, неприятная, как дурной вестник, сгустилась над головами. Ни звезды, ни лучика, но и черноты ночного неба тоже нет. Безвидная тьма объяла мир. Запрокинешь голову, и к горлу подкатывается комок. По левую руку тяжко вздыхало болото: в его глубинах что-то без лишней спешки перемещалось и смешивалось. Время от времени на поверхности глухо лопались пузыри газа. К их всхлипам Марк успел привыкнуть. Близкие джунгли тоже не молчали: шорох, шелест, писк. С размеренностью метронома раздавался монотонный скрип. Дерево? Птица? Зверь? Гигантская, судя по звуку, цикада?

К людям не суется, и ладно.

Во тьме теплилась россыпь огоньков: зеленых, красных, желтых. Индикаторы диагностического блока. Марк встал, сделал шаг, другой, постоял с минуту возле облепленного датчиками Скока. Командира, так и не пришедшего в сознание, накрывал стандартный полевой «гробик» противомоскитной сетки. Под нее от диагност-блока уползали тоненькие корешки проводов. С одной стороны «гробик» вспучивала бесформенная опухоль, нарушая симметрию конструкции. Там в сетку изнутри ткнулся бок капельницы с питательным раствором. Ведьма сделала, что могла, но командиру требовался квалифицированный врач, а не помощник медикус-контролера. Врач плюс регенерационная капсула, до которой не удалось добраться.

«Состояние стабильно-тяжелое, — доложила Ливия. — Помереть я ему не дам. Во всяком случае, до утра. В остальном…»

И развела руками.

У Жгуна диагностировали двойную травму левой руки: закрытый перелом локтя и вывих плеча. Завершал диагноз сильный ушиб левого бедра и растяжение коленных связок. Жгуну тоже не помешал бы регенератор, но тут хватило навыков Ведьмы. Плечо Ливия вправила, удостоверилась, что сломанные кости не сместились, и зафиксировала локоть. Под аккомпанемент брани, изрыгаемой Жгуном, она накачала сквернослова всем, что имелось в ее распоряжении: стимуляторы, витамины, обезболивающее, биопрепараты кальция… Запрограммировав аптечку на дальнейший цикл инъекций, Ливия прилепила выносной модуль к пострадавшему плечу и отправила Жгуна спать.

Рядом с «гробиком» мерцала сфера портативного терминала. Защитное поле Марк приказал не ставить: уйму энергии жрет, не напасешься. Ограничились контрольными датчиками и миниатюрными камерами наблюдения по периметру. Все данные от датчиков и камер поступали на терминал, за которым сейчас дежурила Ведьма. До сих пор попыток нарушить периметр не было.

Марк присел рядом с Ливией, на ящик с саморазогревающимися консервами. Заглянул в сферу: ничего подозрительного. Он ждал, но Ведьма как воды в рот набрала.

— Не понимаю, — сказал Марк.

Голос прозвучал сипло, утренним карканьем вороны. Марк откашлялся, сглотнул и повторил:

— Не понимаю.

— Что именно?

— Все. От начала до конца. Как эта лайба сумела уничтожить «Дикаря»? Почему двигун пошел в разнос? А главное, почему мы здесь?!

Ливия обернулась:

— Мы совершили вынужденную посадку, — раздельно, как ребенку, объяснила она. — Вынужденную посадку на планету.

Марк с досадой поморщился. Похоже, Ведьма решила, что у командира вот-вот начнется истерика.

— Это как раз понятно. Непонятно, почему нас вообще сюда отправили.

Кажется, ему удалось удивить Ведьму.

— У нас спасательная миссия, — брови Ливии поползли на лоб. — Плюс разведка на месте. Пропала «Игла» с тремя членами экипажа…

— Пропали люди, — Марк изо всех сил сдерживал себя. Хотелось кричать, тыкать Ведьму носом в очевидное. — Не погибли, не потерпели аварию. Не в плен угодили, в конце концов! Пропали, и все. Почему командование не выяснило, что конкретно с ними случилось, прежде чем посылать сюда «Дикаря»?!

— Как вы себе это представляете, Кнут?

— Элементарно!

Все-таки кричу, подумал он. Надо спокойнее.

— Да, я в курсе: гиперсвязь тут не работает. Но мы же помпилианцы! Помпилианцы, Ведьма! У всех членов экипажа «Иглы» есть рабы. Неужели ни у кого из пропавшей троицы не нашлось почтового раба, через которого он передал бы сообщение?! Даже если так, через обычного раба тоже можно связаться без проблем. Если разведчики погибли, то их рабы должны были освободиться! Это же проще простого! Почему никто из командования не удосужился проверить…

Ливия смотрела на него: печально, с сочувствием.

— Это ваш первый дальний рейд, Кнут. Вы не могли знать…

Она умолкла. Марк не торопил ее, ожидая продолжения.

— Рабы… Вы чувствуете своих рабов, Кнут?

— Конечно!

Марк ответил, не задумываясь. Дурацкий вопрос! Конечно, он чувствует своих рабов. Как может быть иначе?!

— Не спешите с ответом. Попробуйте потянуть за поводок. Любого раба, на ваш выбор. Прикажите подойти к ближайшему сервус-контролеру и сообщить, что с нами случилось. Пусть контролер срочно свяжется с разведуправлением сектора. Уведомит, что мы нуждаемся в помощи. Давайте, командир!

В словах Ведьмы ощущался подвох.

— А как же секретность миссии?

— Не смешите, Кнут! Вы хотите отсюда выбраться? Хотите вытащить всех нас? Действуйте! Никаких секретов ваш раб не разгласит. Пусть доложит, что выжили хозяин, и четверо с ним. Совершили вынужденную посадку на целевую планету. Срочно нужна помощь. Никаких имен, названий, координат. В управлении всё поймут и вышлют спасателей.

Логично, согласился Марк. Возразить Ведьме было нечего. Хочешь спасти своих людей, Кнут? Спастись сам? Вперед! Ты командир, тебе решать. Или ты предпочитаешь сопли жевать?! Он чувствовал десятки ментальных поводков, уходивших от него в бескрайние дали Ойкумены. Потянуть за любой из них, отдать приказ живой батарейке на другом конце Галактики… Хорошо, когда у батареек есть языки. Марк сформулировал приказ: короткий, ясный, без лишних подробностей — и отправил по поводку волевой импульс.

Тишина.

Отклика не было.

Его воля ухнула во вселенскую пустоту, в мировое пространство, и канула в ней без следа. Раб прилежно трудился, отдавая энергию на благо Великой Помпилии. Приказ хозяина он проигнорировал.

«Не проигнорировал, — мысленно поправил себя Марк. — Раб не в состоянии игнорировать приказы. Не услышал, не воспринял…» Он попробовал еще раз. Он вложил в посыл весь ресурс помпилианского клейма, всего себя без остатка. И едва не упал в обморок — ослеп, оглох, тело сделалось ватным. Мир исчез, провалившись в тартарары…

— Кнут! С вами все в порядке?!

— Я…

Реальность возвращалась медленно, с неохотой. Марк помотал головой, восстанавливая ясность мышления. Перед глазами роились буйные искры.

— У меня не получилось. Нет отклика… Почему?!

— Наверное, мне следует попросить у вас прощения. Я не думала, что вы так переусердствуете. Но вы должны были сами убедиться. Мы за пределами Ойкумены, Кнут.

— Поясните.

Тошнота усилилась. Он едва не выблевал ужин под ноги Ведьме.

— Вот. Сделайте глоток…

В губы ткнулось теплое металлическое горлышко. Марк ухватился за флягу, как утопающий — за спасательный круг. Запрокинув голову, судорожно хлебнул и закашлялся. Крепчайший кизиловый бренди обжег горло. Градусов семьдесят, не меньше!

— Полегчало?

В голосе Ливии сквозило искреннее участие.

— Спасибо.

Марк вернул Ведьме флягу. Обер-декурион тоже приложилась к горлышку: деловито, словно лекарство приняла. Завинтила крышку, убрала флягу, покосилась на контрольную сферу. Там царило спокойствие.

— Мы за пределами Ойкумены, — вздохнула Ливия. На Марка она старалась не глядеть. — Здесь все другое. Пространство, время, энергетика. В какой-то степени, другие законы мироздания. Чем ближе к окраинам Ойкумены, тем хуже работает гиперсвязь. Труднее рассчитывать РПТ-маневры. Есть разные феномены…

Последнее слово Ведьма выплюнула с открытой ненавистью.

— Наши пытались связываться через рабов с окраин. Много раз. Иногда получалось, если разведчики забирались не слишком далеко. Но были случаи, — Ливию передернуло. Она поёжилась, и это не укрылось от Марка, — когда разведчики погибали за границей обжитой Ойкумены. Их рабы продолжали работать, как ни в чем не бывало. А потом вдруг освобождались. Через год, через два… Хозяин к этому времени был давно мертв. Случалось, раб начинал говорить голосом умершего хозяина. Передавать сообщение, которое хозяин отправил пять, семь, десять лет назад! — за минуту до гибели. Представляете, Кнут? Это как свет угасшей звезды. Нет, это гораздо хуже, потому что не складывается в систему.

Марк вздрогнул. Ему стало холодно.

— Мы сейчас забрались дальше всех. В такой глуши не бывал никто, кроме сгинувшей «Иглы». Разве что антисы… Но антисы не спешат рассказывать, где они побывали.

В тишине Ливия подвела итог:

— Тут со всеми творится черт знает что. Не только с нами, помпилианцами. Вехдены, брамайны, гематры… Я не знаю подробностей. Это уже не Ойкумена, Кнут. Иной космос, иные правила игры. В противном случае внешняя разведка для уроженцев Великой Помпилии была бы легкой прогулкой. Я не физик, я — солдат. Излагаю, как могу. Вы бы знали то же самое, закончи вы училище. На последнем курсе есть факультатив по отклонениям. Я не училась на Тренге, у меня — спецуха, декурионская двухлетка. Но я знаю…

— Значит, связаться через рабов нельзя? Нельзя определить, что случилось с пропавшими? Хотя бы живы они или нет?

— Нельзя, — глухо отозвалась Ведьма. — Потому нас и послали.

Пискнул уником. На табло таймера горел ровный ряд нулей. Диагностика была закончена.

Марк встал:

— Значит, мы найдем другой способ.

И направился к боту.

V

— Центральный компьютер в порядке. Полетела часть периферийных модулей, но это не критично. Вскроем кормовой отсек — заменим блоки. Поврежденные коммуникации и интерфейсы большей частью восстановлены «жуками». Обшивка местами помята, но герметичность корпуса не нарушена. Двигун, как ни странно, цел. Маневровые тоже целы, но топлива в них — по нулям.

Змей ухмыльнулся:

— Хорошие новости. А что у нас плохого, командир?

— Все остальное, — проворчал Жгун, кусая губы.

Марк не стал его одергивать.

Косые лучи солнца, встающего над горами, золотыми бритвами рассекли туман. Мириады искорок вспыхнули в каплях росы, усыпавшей глянцевую листву деревьев. Подали голоса дневные птицы, спросонья прочищая горло. Над болотом, то зависнув в воздухе, то совершая резкие броски, кишели крупные, иссиня-фиолетовые стрекозы.

— Система пожаротушения сдохла. Тесты проходят нормально, но система не включается. Вентиляция сдохла за компанию, вместе с рекуператорами воздуха. Тут хотя бы ясно, в чем дело: накрылась электрика. «Жуки» уже чинят, вентиляция у нас будет. Бортовое вооружение в порядке. Защита — глухо. Полетел весь контур, мы его не восстановим. Компенсаторы инерции сломаны. Удастся ли починить, неясно. Пятьдесят на пятьдесят.

— Энергозапас?

— Базовый выработан на 77 %…

— Откуда?! У бота запас — семь циклов «взлет-посадка» на планету в экстрим-режиме!

— У меня нет ответа на ваш вопрос, декурион Жгун.

Голос Марка сделался сух и официален. Слова, казалось, царапали воздух, оставляя на нем следы, как от когтей хищника на коре дерева. Поперхнувшись, Жгун счел за благо промолчать.

— Могу лишь предположить, — продолжил Марк после паузы, — что при входе в атмосферу произошла серьезная утечка энергии. Других объяснений у меня нет. Кстати, я еще не закончил. И вряд ли закончу, если вы будете меня перебивать. Вам ясно?

— Есть не перебивать, — угрюмо буркнул Жгун.

И встал по стойке «смирно», насколько позволяла сломанная рука:

— Виноват! Больше не повторится!

Марк кивнул, принимая извинения.

— В кормовом отсеке есть запас аккумуляторов. Вскроем дверь — выясним, что у нас с энергией.

— Связь?

Змея Марк осаживать не стал: опцион задал вопрос по делу.

— Мелкие поломки. Устранимо.

— Навигация? Системы управления?

— Навигация в порядке. В системах управления — разбалансировка контуров. Нужна отладка. По состоянию бота — всё.

— То есть, взлететь мы сейчас не можем?

— Нет.

— Как будем выбираться, командир?

— Нам нужна связь с зондом на орбите. Параметры орбиты зонда есть в компьютере бота. Поймать зонд направленным лучом не так уж сложно.

— Хотите послать сигнал через гипер?

Ведьма соображала быстро.

— Да. На зонде есть гиперпередатчик.

— Здесь не проходит сигнал. Мы слишком далеко.

— Сигнал проходит, но с искажениями, — уточнил Марк. — Пакеты бьются, часть информации теряется. Я читал вводную перед вылетом. Нам не нужен полноценный инфо-пакет, мы отправим примитивный «SOS» в открытой кодировке. Поставим на бесконечный повтор, пока у зонда хватит энергии. Сигнал сверхкороткий, затрат — минимум, даже через гипер. Зонда хватит на две-три тысячи импульсов. Даже если шесть из десяти сигналов пропадут… Да хоть девяносто из ста! Это шанс, и шанс неплохой.

Стрекоза в палец длиной села на плечо Ливии. Выпуклые глаза насекомого переливались всеми цветами радуги. Ливия подмигнула большеглазой:

— А что? Хороший план. Наши действия, командир?

Стрекоза в испуге метнулась прочь.

— Чиним систему связи? Поломки устранимые?

— Да. Надо будет командовать «жуками»: без оператора они не справятся. Техники есть?

— Разрешите доложить! — рявкнул Жгун благим матом. — Оператор ремонтных механизмов! Третья специальность.

— С одной рукой справитесь?

— Так точно! Там мультиинтерфейс, с ним и безрукий управится.

— Типун вам на язык! — настроение Марка стремительно улучшалось. — Ваша задача: восстановление систем связи в полном объеме. Наведение, захват цели, автослежение и прием-передача во всех диапазонах. По исполнении доложить. Выполнять!

— Есть!

Жгун сорвался с места и захромал к боту.

— Змей, остаетесь наблюдателем. Ведьма, за мной!

Ливия придержала его за локоть:

— Местные могли засечь, как мы садились.

Я дурак, выругал себя Марк. Чугунный болван на цепях. Я совершенно забыл, что наш остров обитаем. Спутники у них уже есть. Значит, должны быть наземные системы слежения. Вопрос в плотности покрытия и надежности этих систем. С одной стороны — ранняя технологическая стадия. Считай, варвары. С другой…

— Мы практически падали. Траектория, как у метеорита, — он размышлял вслух. — Могли и не отследить. Мы мало что о них знаем. Они уничтожили «Дикаря»! Как им это удалось?!

Усилием воли он подавил вспышку ярости. Капитан, Кий, Тарара, Крыса — все сгорели заживо в плазменном аду! Туземцы, жалкие дикари с орбитальным корытом…

— Будем исходить из худшего. Допустим, нас засекли. Ставить оптический камуфляж и радиощит? Энергии в обрез, системы маскировки разлажены. Надо связаться с зондом, пока нас не обнаружили. Передать «SOS». Дальше — по ситуации.

Скулы Ведьмы отвердели:

— Хорошо бы посмотреть записи. Записи гибели «Дикаря».

— Записями займемся позже. Сейчас главное — связь. Жгун справится без нас, а мы займемся дверью в кормовой отсек.

VI

Плазменный резак нашелся в боксе с ремонтными инструментами. Марк проверил индикатор заряда: норма. Гарь из бота выветрилась, дым перестал сочиться из-за заклинившей двери. «Когда заработает вентиляция, — отметил он, — переберемся в бот. Всяко лучше, чем ночевать под открытым небом, каждую минуту ожидая нападения».

— Если срежем запорный механизм, — предупредила Ливия, — потом замучаемся герметичность отсека восстанавливать.

— Герметичность и так накрылась. Помните, как оттуда дым валил? В крайнем случае, обойдемся без этой двери. То, что за ней — важнее. Прогоните тест еще раз.

Тест не прошел. Запорный механизм игнорировал команды. Марк извлек из бокса два комплекта защитных очков, отрегулировал светопоглощение и включил резак. Даже сквозь очки плазменная струя полыхала миниатюрным протуберанцем. Марк почти ничего не видел.

— Позвольте, командир…

У Ведьмы дело пошло быстрее. Они провозились больше получаса, сменяя друг друга, чтобы восстановить зрение. Наконец внутри запорного механизма — раскалившегося, пышущего адским жаром — что-то треснуло. Дверь едва заметно просела, покосившись.

— Есть!

— Подождем, пока остынет.

Можно ускорить процесс, подумал Марк. Окатить дверь водой из болота? Он представил себе последствия — и счел за благо воздержаться.

В кармане комбинезона запищал уником:

— На связи Жгун. Докладываю: все системы связи полностью восстановлены.

В голосе декуриона звенело могучее самодовольство. Марк готов был расцеловать Жгуна, но опасался, что тот неправильно поймет командира. Ладно, пусть задирает нос сколько угодно.

— Объявляю вам благодарность! — гаркнул Марк в уником.

— Служу Великой Помпилии! — откликнулся Жгун.

Его было хорошо слышно живьем, из недр бота.

Добравшись до ложемента второго пилота, Марк активировал пульт. Извлек параметры орбиты зонда из оперативной базы компьютера, ввел их в систему обнаружения и запустил поиск. Не прошло и пяти минут, как в сфере возникла зеленая точка. Рядом побежали колонки цифр — уточненные параметры орбиты.

— У нас есть коды доступа, командир?

Жгун и Ведьма нависли сзади, заглядывая в сферу из-за спины Марка. В тусклом освещении кабины унтер-центурион Кнут, если смотреть анфас, напоминал сейчас жуткого трехголового мутанта.

— Есть! — средняя голова чудовища расплылась в улыбке до ушей.

Марк поднял руку в предупреждающем жесте: «Не мешать!». Так, поймать зонд направленным радиолучом. Запустить программу автоматического сопровождения… Одиннадцать томительных секунд, и система сообщила: луч зафиксировал зонд. Сопровождение включено, зонд будет находиться в зоне устойчивого радиоконтакта в течение одного часа сорока девяти минут. Марк глубоко вздохнул, словно перед погружением, и отправил контрольный позывной.

Почти сразу пришел стандарт-отзыв зонда.

— Связь установлена, — Марк не знал, зачем он говорит это вслух. Декурионы и так все прекрасно видели. Нервозность, угнездившись в сердце, властно требовала, чтобы он комментировал свои действия. Угрожала: промолчишь, не сбудется. — Передаю коды доступа к системам управления зонда.

Пакет кодов улетел на орбиту.

Молчание давалось такой кровью, что Марк закусил губу. Ему чудилось, что наверху, в космической пустоте, сидит чиновник, тупой бюрократ. Вот чиновник берет в руки письмо — древнее, бумажное, в конверте с марками; вскрывает конверт, поплевав на пальцы, разворачивает лист бумаги, шевелит отвислыми губами…

Вспыхнула багровая надпись: «Неверный код. В доступе отказано».

— Т-твою когорту! — взорвался Жгун.

Чудом сохраняя спокойствие, Марк перепроверил всю последовательность действий. Заново скопировал коды в буфер системы связи, удостоверился, что связь по лучу идет устойчивая, без сбоев, и вновь отправил кодовый пакет.

«Неверный код, — ответил сволочной бюрократ. — В доступе отказано».

— Какие-то сбои, — у Марка горели уши. Замечательный план с треском проваливался, хоронил под обломками возомнившего о себе щенка. — Попробую увеличить мощность луча и точнее отъюстировать наведение.

Третья попытка. Пятая.

Юстировка. Мощность луча на пределе.

…семнадцатая… двадцать девятая…

«Неверный код. В доступе отказано».

— Зонд вышел из зоны устойчивого радиоконтакта. Следующий сеанс связи будет возможен через девять часов восемнадцать минут.

КОНТРАПУНКТ

ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ

(На днях)

Мне говорили, что внука я буду любить больше, чем сыновей. Знающие люди, они подмигивали мне, намекая на нечто, чего я не знаю сейчас, что придет со временем. Они ошиблись. К любви они относились так же, как регистратор багажа в космопорте — к баулам и чемоданам. Больше-меньше, длиннее-короче, легче-тяжелее. За лишний вес надо доплатить. Длинномерную кладь оформляем по специальному тарифу.

Вот и вся любовь.

Мальчик, кого ты больше любишь: папу или маму? Старичок, кого ты больше любишь: сына или внука? Ни один клоун не позволит себе такого вопроса. Вы спросите: потому что это глупо?

Нет, отвечу я.

Потому что это даже не смешно.

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

Белая тросточка ударила по плечу:

— Эй! Что ты делаешь у дома моей дочери?

Полковник обернулся. Перед ним приплясывал карлик в круглых, совиных очках. Тросточка слепца мелькала в опасной близости от лица Тумидуса. Складывалось впечатление, что карлик хочет ощупать лицо полковника — так знакомятся слепые — но прикасаться руками брезгует.

— Здравствуй, Папа, — сказал Тумидус.

— Не увиливай! — трость хлестнула по второму плечу: сильнее, резче. — Что ты здесь забыл?!

Полковник лихорадочно соображал, что ответить карлику. Он проклинал тот миг, когда ноги принесли его к дому Н’доли Шанвури. Недопустимая оплошность! Словно убийца, которого тянет на место преступления… Прав Лентулл: десантура, тупая десантура.

— Гуляю, Папа. Дышу воздухом.

— Врешь!

— Воздух, Папа. В моем возрасте врачи рекомендуют пешие прогулки. Профессор Мваунгве так и сказал: гуляйте, полковник. Ты не веришь профессору?

— Врешь! Влюбился, да?

— Папа, ты сошел с ума.

— Влюбился! — Папа Лусэро подпрыгнул на высоту собственного роста. Очки опасно съехали ему на кончик носа, открыв глаза, похожие на сваренные вкрутую яйца. — Наконец-то! Н’доли — отличная девчонка, вся в меня. Да и ты парень хоть куда. Сильный, глупый…

Трость уколола в подреберье:

— Ты меня устраиваешь, как зять. Идем, я вас поженю!

Пропал, отчетливо понял Тумидус. Пропал с концами. Цепкая лапка ухватила полковника за запястье, поволокла в счастливое будущее. Муха, подумал Тумидус. Я — муха во власти паука. Ему и в голову не пришло вырваться. Он помнил, как выглядит Папа Лусэро в большом теле. Не сгусток волн и лучей, пронизывающий космос, будто игла — ткань, но гигант-паук, способный разнести в щепки боевую галеру. Когда, став коллантарием, полковник впервые увидел киттянского антиса особым образом, из-под шелухи — он узнал, что такое арахнофобия, помноженная на детский ужас.

— Ты выбьешь из нее дурь! — вопил Папа пронзительным дискантом, ускоряя шаг. — Как пыль из ковра! Наука? Прогресс? Ха! Раздвигать ноги — вот женская наука!

Шарахались в стороны случайные прохожие.

— Рожать — вот бабий прогресс! Н’доли родит тебе уйму детей! Девочек, одних девочек! Все будут похожи на дедушку! Красавицы…

Где-то сработала сигнализация.

— Ты научишься пить, как мужчина! Жди меня в гости по вечерам. Мы будем пить и драться, драться и пить! В тюрьме у меня отдельная камера, с баром и холодильником. Там хватит места двоим…

У Тумидуса заболела голова. Висок словно шилом проткнули. Который день полковник жил на нервах: страдал бессонницей, мучился дурными предчувствиями. Вестей от брюнета с блондином не было. Родина не спешила откликнуться на призыв изгнанников. Юлия, Лентулл, Антоний — все ждали с равнодушием мраморных статуй, соревнуясь друг с другом в бесчувственности. Говорили: куда спешить? Улыбались: всему свое время. Тумидус усмехался в ответ, выдавливая улыбку, как зубную пасту из тюбика. Он совершенно не умел ждать.

Фитиль, подумал полковник. Фитиль, вставленный в мою задницу, сгорает быстрей быстрого. Нет, не фитиль — запальный шнур бомбы. Взрыв, и осколки секут все вокруг. Или, сумей я сдержаться, превращают мою печень в паштет.

— Куда ты меня ведешь, Папа?

— Жениться!

— Папа, оставь свои глупости. Мы давно прошли мимо дома твоей дочери. Ты хочешь выпить? Хочешь, чтобы я составил тебе компанию? Я же вижу, что ты трезв…

Карлик остановился. Над головой антиса с веток дерева, неизвестного Тумидусу, свисали гроздья цветов, похожих на мелкие тигровые лилии. Шесть лепестков темно-кирпичного цвета, испещренных черными крапинками. Упругий глянец тычинок. От волн аромата головная боль усилилась, стала невыносимой — и вдруг исчезла. Папа Лусэро взмахнул тростью, желая сшибить ближайшую гроздь, и промахнулся. Еще один взмах; еще один промах.

— Коснись цветка! — властно потребовал слепец.

Тумидус протянул руку. На ощупь цветы были неприятны — влажные, скользкие. Он едва успел отдернуть пальцы: третий удар тросточки, и благоухающая гроздь упала под ноги полковнику. Тумидус не удивился. Он привык к странностям Папы Лусэро.

— Ты идешь в гости, — сказал Папа.

— К тебе?

— Ко мне. Ты еще не забыл, где я живу?

Полковник вздохнул: из огня да в полымя.

— Я сделаю тебе татуировку, — предложил Папа. — Красивую.

— Нет!

— Почему?

— Я не люблю татуировки.

— Ну и дурак. У тебя столько пустого места, — карлик хлопнул себя по макушке, намекая то ли на голову Тумидуса, бритую наголо, то ли на беспросветную тупость полковника. — Идем, чего встал!

* * *

— Бвана! Белый бвана!

— Он даст нам денег!

— Кучу денег!

— Он откроет нам счет в банке!

— Нет, он принес наличные!

— Наличные!

— Давай, бвана! Скорее давай!

У Папы Лусэро было много жен. У жен были луженые глотки. У Папы Лусэро было много детей. Дети визжали, как недорезанные поросята. Этот хор слышали на небесах.

— Деньги!

— Бвана принес их нам!

К Тумидусу тянулись руки: в браслетах, в цыпках. Младшие жены целовали пыль у ног полковника. Старшие без церемоний лезли в карманы. Дети копировали поведение матерей.

— Цыц! — скомандовал Папа Лусэро. — Назад, дерьма кусок!

— Бвана даст нам денег!

— Ты не даешь, а бвана добрый!

Карлик хмыкнул:

— Бвана не даст вам ни гроша. Слышали, толстозадые?

— Почему?!

— Бвана жадный.

— Добрый!

— Жадный, говорю. Хуже меня.

— Не бывает!

— Бвана за грош удавится. Кыш с дороги…

Щедро одаряя семью зуботычинами и оплеухами, Папа Лусэро зашагал к дому. Тумидус шел следом. Он уже имел честь видеть это представление. В прошлый раз женщины предлагали ему секс: с молодками, старухами, с детьми, с дойной козой. В позапрошлый раз его умоляли сводить Папиных жен на танцы — вернее, раздобыть дюжину пригласительных билетов на выпускной бал Имперской военно-космической школы, размещенной на Китте. Однажды Тумидуса встретил град проклятий — его сочли дурным вестником. Полковник не знал, почему, и знать не хотел.

— Бвана жадный, — с уважением шептались за спиной.

— Бвана очень жадный!

— Жаднее Папы…

— О, великий белый бвана…

В доме царила прохлада. Полковник ощутил, как липнет к телу мокрая рубашка. Он разулся, не дожидаясь, пока карлик сбросит сандалии, и все равно не успел — босой, Папа Лусэро обогнал его и зашлепал по лестнице вверх. Если по улице слепец шел с уверенностью зрячего, скорее поигрывая тростью, нежели проверяя ей дорогу, то в доме Папа утратил легкость походки. Карлик двигался медленно, с осторожностью путника в ночи. Трость стучала по резным балясинам, по ступенькам впереди; свободной рукой Папа держался за перила.

— Иди за мной, — велел он.

Тумидус кивнул. «А что? — внезапно подумал он с бесшабашностью, изумившей самого полковника. — Возьму и напьюсь. До чертиков, в хлам. Хоть высплюсь по-человечески…» Цена попойки — необходимость терпеть странные игры Папы Лусэро — показалась Тумидусу сносной.

Он поднялся на второй этаж, зашел в просторную комнату, которую Папа звал своим похмельным кабинетом, и понял, что сегодня напиться не удастся.

В кабинете ждали трое. Смуглый, атлетически сложенный блондин чистил ногти кривым ножичком. В отличие от памятного Тумидусу блондина-контра, едва не задушенного Антонием Гракхом, волосы атлета были не льняные, а скорее цвета слоновой кости. Рядом с ним, барабаня пальцами по столу, сидела женщина — очень полная, с обвисшей грудью. Ритм, который выбивала толстуха, не имел ничего общего с нервозностью или раздражением. Так постукивают шестеренки отлаженного механизма, свидетельствуя: все в норме, работа движется. За женщиной, прямо на полу, разлегся тощий, как узник лагеря смерти, великан. Голый, в одной набедренной повязке, он время от времени приподнимался и мотал головой, словно что-то отрицая.

— Мы рады вас видеть, легат, — приятным баритоном сказал великан.

— Я не легат, — возразил Тумидус.

Он сделал шаг вперед:

— Если хотите, зовите меня полковником. Я привык.

Великан сел, улыбаясь:

— Мы рады вас видеть, полковник.

— Я пропустил сегодняшний выпуск новостей? — спросил Тумидус. — Правительственное сообщение? Почему у дома не крутится орда репортеров?!

— Репортеры? — атлет пожал плечами. — Ненавижу репортеров.

— Мы частным порядком, — разъяснила женщина. Голос ее был скучным и блеклым, словно небо поздней осенью. — Без лишней шумихи. Вас это огорчает, полковник? Садитесь, вот стул.

Тумидус остался на месте. Он знал, кто собрался в доме Папы Лусэро. Смуглый блондин — Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден. Толстуха — Рахиль Коэн, лидер-антис расы Гематр, сестра-близнец антиса Самсона Коэна. Великан в набедренной повязке — Кешаб Чайтанья, лидер-антис расы Брамайн, известный как Злюка Кешаб. И хозяин дома, слепой карлик — Лусэро Шанвури, с весны прошлого года лидер-антис расы Вудун. Каждый из четверки мог «горячим стартом» сжечь город и в одиночку выйти на военный флот.

Сокол, ангел, восьмирукий танцор, паук.

Полковник не знал главного: зачем здесь он, Гай Октавиан Тумидус?

— Вам неловко? — с сочувствием поинтересовался великан. — Вы смущены? Что бы вы хотели выяснить? Спрашивайте, мы ответим.

— Вы чего-то хотите от меня, — Тумидус нахмурился. — Чего?

Улыбка великана стала шире:

— Это слишком очевидный вопрос, полковник. И ответ на него будет самый простой.

— Нам нужен командир, — сказала гематрийка. — Вы подходите.

Атлет кивнул.

— Садитесь, — напомнил великан, широким жестом подкрепляя свои слова. — Боюсь, полковник, вы нетвердо держитесь на ногах. Хотите чаю?

* * *

Принесли чай.

На этот раз Папины жены вели себя тише мыши. Словно по волшебству, на столе возник чайник в виде горы со снежной вершиной, пять вместительных чашек, сахарница с тростниковым, светло-коричневым сахаром, стайка розеток с вареньем из айвы, блюдце с тонко порезанным лимоном…

— Командир? — Тумидус дождался, когда жены сгинут, и взял лимон. Кинул блестящий ломтик в рот, прожевал, не морщась. — Это шутка? К сожалению, у меня плохо с чувством юмора.

— У меня тоже, — согласилась Рахиль. — Как у всех гематров.

— Вы собираетесь воевать? Единым отрядом?

— В определенной степени, — согласился великан.

— С кем?

«С Помпилией, — подсказал Тумидусу внутренний голос. — С кем еще? С единственной расой, у которой нет своих антисов. Сначала киттяне ищут способ заменить помпилианца в составе колланта. Неудача — естественный этап экспериментов. За ней последуют удачи, и наконец — решение проблемы. Параллельно готовится война на уничтожение. С привлечением антисов, вернее, лидер-антисов. Иначе война затянется… Радуйся, изгнаннник! Если все это не глупый розыгрыш, у тебя появится шанс отомстить неблагодарному отечеству. Лишенный расового статуса лишает всю расу права на существование. За такую месть кое-кто отдал бы правую руку…»

— Вы их не знаете, — вздохнул Кешаб. — Скажу прямо, мы их тоже не знаем. Мы только предполагаем, что война неизбежна.

Врет, уверился Тумидус. Я не знаю собственных соотечественников? Он врет, хочет поглубже втянуть меня в их замысел — так, чтобы не выбраться. Гард-легат десанта, штурмовик, малый триумфатор — да я для них просто кладезь знаний о помпилианской армии и флоте…

Полковник сделал глоток чаю. Слишком крепкий, слишком горький. У чая был вкус измены. Тумидус поднял голову и встретился взглядом с гематрийкой. Рахиль смотрела на него с равнодушием, которое у гематров можно было бы назвать сочувствием.

— Он не верит, — сказала Рахиль антисам. — Он полагает, что мы вербуем его для войны с Помпилией. С такими, как он, нельзя начинать разговор с конца. Даже с середины нельзя. Если мы хотим, чтобы он понял, надо начинать с начала. Или еще раньше.

— Что может быть раньше начала? — спросил Тумидус.

Великан наклонился вперед:

— Антисы не участвуют в ваших войнах, полковник. Верите?

Полковник рассмеялся. Он хохотал так, что в горле забегали щекотные мурашки, а из глаз потекли слезы. Все молча ждали, пока он закончит смеяться.

— Верите? — повторил Кешаб.

— Не участвуют? — прохрипел Тумидус. — Господин Саманган, напомните мне: не вы ли жгли наши эскадры у Хордада? Шестой Квинтилианский галерный флот под командованием военного трибуна Марцелла!

Нейрам Саманган вертел ножичек в пальцах. Судя по лицу атлета, напоминание о Хордадской баталии было ему неприятно.

— Ну конечно же, я верю! — Тумидус чувствовал, что близок к истерике. — Верю! Хордада не было! Шестой флот — выдумка! Мираж, сплетня…

Нейрам взмахнул рукой. Пролетев над столом, нож вонзился в стену.

— Я жег ваши корабли у Хордада, — сказал антис вехденов. — Кешаб сказал правду: мы не участвуем в ваших войнах. Вы видите в этом противоречие? Парадокс? Хорошо, сформулирую иначе. Мы не участвуем в ваших войнах, за одним-единственным исключением: если война влечет за собой геноцид или грозит целостности государства. Тогда наше участие — не война, а сохранение равновесия Ойкумены. Если вы — коллантарий, полковник, вы поймете.

Это шизофрения, подумал Тумидус. Двое сцепились в его сознании не на жизнь, а на смерть. «Нейрам Саманган уничтожал наши эскадры, — надрываясь, кричал гард-легат Тумидус, кавалер ордена Цепи. — Живая звезда, он бесновался в строю галер, а за его спиной в боевой готовности ждал 2-й Гвардейский флот Хозяев Огня! Вехдены готовились добивать раненых…» «Это правда, — хладнокровно отвечал коллантарий Тумидус, с недавних пор — изменник родины. — Оккупировав Хордад, мы бы превратили планету в большую грядку ботвы. Богатства Хордада? Территория? Нет, мы шли за рабами. За миллиардами рабов, способных обеспечить экономический прорыв Империи…»

Заткнитесь, велел полковник обоим крикунам. Разговорчики в строю!

— Вы способны контролировать антисов? — спросил он. — Всех антисов? Вы, четверо — имеете ли вы такую власть?! Допустим, кому-то из ваших…

— Из наших, — поправил Папа Лусэро.

Тумидус ударил кулаком по столу. Задребезжала посуда, подпрыгнули чашки. Из сахарницы вывалился бурый кубик. Тумидус ударил еще раз, сильнее:

— Допустим, кому-то из наших захотелось развлечься. Отомстить, поддержать соплеменников в трудную минуту… Великий Космос! Да просто испытать себя! Вы сможете удержать его, не позволить вступить в бой?

— Сможем, — кивнул Нейрам. Светлые волосы упали вехдену на лицо, смягчив пронзительный блеск глаз. — В противном случае мы уничтожим его после первого же инцидента. А если удастся — до инцидента. Без суда и следствия, полковник. Решением Совета антисов.

— Совета? Еще есть и Совет?

— Он здесь, — Злюка Кешаб развел длинными руками, словно желая обнять комнату. — Да, не весь, но у нас есть право говорить от имени всех. Добро пожаловать в славную компанию! Мы предлагаем вам стать одним из нас, членом Совета. Если вы согласитесь, дополнительного голосования не понадобится. Вопрос обсужден, решение принято.

— Вам не хватает председателя? Если не ошибаюсь, вы нуждались в командире.

Рахиль взяла ложечку варенья:

— В Совете вы будете одним из девяти. Равным среди равных, лидером коллантов. Что же до командира, то в нем мы нуждаемся лично, как одиночки. Антисы — всегда одиночки, полковник. Такова наша природа. Не знали?

— Я коллантарий, — хрипло ответил Тумидус. — Природа коллантов — сотрудничество. Не знали, госпожа Коэн?

Рахиль пожала плечами:

— Знала. Конечно же, знала. Просто не учла.

В устах гематрийки это звучало потрясением основ.

* * *

Рахиль нашла Кровь первой.

В эти дни у нее — разумеется, в малом теле — были месячные. Критический период проходил болезненно для Рахиль Коэн, болезненно и муторно, еще с самого первого раза, когда девочка превратилась в девушку. Чуя приближение крови, она старалась уйти в волну, избавив себя от проблем уязвимой плоти. Впрочем, преимущества климакса не манили Рахиль. Она родила мужу шестерых детей, все — мальчики, и задумывалась над тем, что седьмой будет кстати. Седьмая — Рахиль хотела девочку. Кровь женщины, Кровь космоса: это было бы смешно, обладай гематры чувством юмора.

Рахиль еще не знала, что это не смешно для кого угодно.

Здешний край Ойкумены из-под шелухи виделся ей пустыней. Барханы песка, колючие шары перекати-поля, редкая зелень оазисов. Ангел, сотканный из чисел, которые свет, Рахиль шла дальше и дальше — слушая разговоры песчинок, минуя редкие ручьи, колонны пальм, вставшие на берегах рукотворных озер. Овечьи стада блеяли вслед удивительной гостье. Пастухи падали ниц при виде Рахили, а она шла, держа ветер на ладони. Вскоре ручьи остались за спиной, и стада, и люди. Только ветер да песок, песок да ветер.

И время: вечность, нарезанная ломтями.

Она уже собиралась возвращаться, когда вступила в Кровь. Взгляд Рахили был прикован к пылающему горизонту, под ноги она не смотрела. Там, за небокраем, рождая смутную тревогу, вставало зарево: пурпур с золотом. Антисы время от времени — чаще, чем подсказывал здравый смысл — забирались за границы Ойкумены, приглядываясь к необжитому, полному грозных знамений пространству. Даже им, исполинам из лучей и волн, здесь могла грозить опасность — хотя бы потому, что местные опасности еще никто не успел назвать по имени.

Зачем антисы это делали? Расширяли фронтир своих рас? Служили разведчиками? Защитниками рубежей? Искали силу, к которой сумели бы приложить свою?!

Пожалуй, все сразу.

В песке — Рахиль увидела это так ясно, что удивилась, почему не заметила ничего раньше — сквозили темно-красные струйки. Редкие, тонкие, они разрастались гуще и обильнее за десять шагов от женщины-антиса. За сто шагов пустыня превращалась в кровавую кашу, за тысячу песок был пропитан кровью настолько, что напоминал рдеющие угли. Казалось, отсюда к горизонту текут мириады багряных ручейков, чтобы слиться в море. Рахиль видела его: золотое море, пурпурное море — драгоценный металл, сок вишни, взметнувшийся огромной волной.

Ангел, сотканный из формул, которые истина, присел на корточки. Ладонь стряхнула ветер, и тот в испуге убрался назад, в знакомые пределы. Длинные, мерцающие голубым пальцы коснулись песка. Красная струйка потекла к Рахили: робко, смелее, неудержимо. Молчаливый ангел смотрел, как кровь впитывается — всасывается — в поры света, служившего телом Рахили Коэн. Свет дрогнул, изменил оттенок. От кончика ногтя до первой фаланги указательного пальца в голубизне мелькнули нотки пурпура.

Рахиль сосредоточилась, и пурпур исчез.

Десять шагов дались ей легко. На одиннадцатом Рахиль споткнулась. Ангел опустил взгляд и увидел, что ноги до колен испещрены пятнами: золото и пурпур. Мелкие, чуть набухшие пятнышки напоминали ягоды — или «берлогу» клеща, когда он, упав с древесного листа, вгрызается в человека. Вне шелухи — в реальности Ойкумены, в темных водах космоса — лучи и волны, составлявшие женщину-антиса, также претерпевали странные изменения. Рахиль чувствовала, что ускоряет движение против своей воли. Кванты, фотоны, кварки — слова, костыли, придуманные физиками, чтобы оправдать свое бессилие перед равнодушным колоссом мироздания. Они не могли объяснить происходящее с Рахилью.

Проанализировав ощущения, Рахиль пришла к выводу, что ей хочется двигаться дальше. Очень хочется, на грани страсти, не свойственной природе гематрийки. Чувство было приятным — в первую очередь, из-за новизны. Детализировав анализ, Рахиль выяснила, что ей не просто хочется продолжить путь.

Ей хотелось встать на четвереньки.

Борясь с желанием, привнесенным Кровью, Рахиль отступила. С каждой пядью, какую она выигрывала при отступлении, пурпурные грозди на теле блекли, растворялись в голубом свете, который числа, формулы, истина. Гасла необъяснимая тяга идти к зареву, окунуться в него. Гасли эмоции, отравившие ледяной разум дочери расы гематров. Встать на четвереньки? О, сейчас Рахиль понимала, что дело не в желании уподобиться зверю или рабу, ползущему к господину. Дело в стремлении погрузить в кровавый песок не только ноги, но и руки.

За горизонтом пылал вызов. Манил, насмехался. В силе антисов, будь они гематрами или, скажем, брамайнами, кроется предательская слабость — сила не терпит вызовов. Перчатка хлещет по щеке, и вот — глаза застилает пелена, красная, словно песок на подходах к чужому золоту и пурпуру.

— Я вернусь, — пообещала Рахиль.

Хорошо, согласилась Кровь. Я буду ждать.

— Я вернусь, — повторила Рахиль. — Возможно, не одна.

Последние слова дались ей с трудом. Антисы — одиночки, такова их природа. Идти против самого себя — трудно, если не безнадежно. Кроме того, в обещании вернуться Рахиль Коэн услышала отзвук страсти, толкавшей ее вперед, страсти чуждой и желанной для гематрийского племени.

Размышляя над случившимся, ангел повернулся к зареву спиной. Свет, оформленный в человеческую фигуру, хлынул прочь: домой, в обратную дорогу. Ветер да песок, песок да ветер. Время: черствый хлеб вечности, рассыпанный крошками. Позже — барханы, оазисы. Пальмы, овцы, пастухи. Ойкумена, какой она виделась Рахили из-под шелухи.

Когда ангел вернулся в малое тело, Рахиль все еще размышляла. Ей казалось, она до сих пор что-то чувствует.

Глава вторая

Обратная сторона клейма

I

— Итак, плохая новость: зонд не принимает коды доступа. Сигнал искажается при прохождении через ионосферу. Природа искажений неясна, но главное: мы не можем отправить «SOS». Конечно, мы продолжим попытки. Я запрограммировал бортовой компьютер: как только зонд снова окажется в зоне радиоконтакта, система автоматически установит связь и будет слать кодовые пакеты, пока зонд не выйдет из зоны. Предупреждаю заранее: шансов на успех мало.

Марк оглядел хмурых либурнариев. Ведьма и Жгун были в курсе, а Змей воспринял известие стоически. Маленький отряд был готов к дурному повороту событий. Все с самого начала пошло наперекосяк. С чего бы местной фортуне переменить свое отношение к пришельцам?

— Хорошая новость: нам удалось вскрыть дверь в кормовой отсек. Плохая новость: регенератор накрылся с концами. Начинка сгорела полностью. Это он чадил из-за двери, когда мы чуть не угорели. Новость удовлетворительная: оба «Тайфуна» целы. Боекомплекты — тоже; а вот с аккумуляторами проблема. Четыре уцелели, остальные разрядились по неизвестной мне причине. У нас есть НЗ — две малые гематрицы. Этого хватит для выхода на орбиту, маневрирования и возвращения на планету.

— Новый план, командир?

— Целых два.

Солнце било прямо в глаза. Надо какой-нибудь тент соорудить, запоздало подумал Марк. Он вытер со лба испарину. Проморгался, сморщил нос: к болотным миазмам он притерпелся, но вдруг потянуло особым зловонием, как из нужника.

Отряд ждал.

— План номер раз. Чиним системы управления бота, поднимаемся на орбиту и передаем пакет оттуда, где ионосфера не будет искажать сигнал. Если это не сработает, стыкуемся с зондом и вводим коды через контактный интерфейс. Отправляем «SOS» на базу, после чего спускаемся обратно на планету. На орбите нам жизнеобеспечения надолго не хватит. Кто его знает, сколько придется здесь куковать…

На лицах либурнариев читалось молчаливое одобрение. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы додуматься до такого решения. Наверняка оно пришло в голову не только Марку. Но командир озвучил его первым и четко сформулировал.

Ведьма сделала шаг вперед:

— Разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Как насчет второго плана? Я так понимаю, он на тот случай, если мы не сумеем поднять бот на орбиту?

— Верно понимаете. Если мы не поднимем бот, мы воспользуемся местным корытом.

— Угоним? — обрадовался Жгун.

«Командир, вы псих, — сверкнуло во взгляде декуриона. — Я вас уважаю!»

— Если не удастся договориться по-хорошему.

— С варварами? По-хорошему?! Они уничтожили «Дикаря»! Я скорее пойду договариваться с бешеной собакой…

— Разговорчики! — осадил Марк кипящего от возмущения Жгуна.

Он хорошо понимал чувства декуриона. После гибели «Дикаря» у него самого чесались руки пристрелить десяток-другой местных красавцев. Попадись туземцы на глаза Марку сразу после аварийной посадки, он так бы и сделал. Но бешеный норов Жгуна нуждался в узде и кнуте. Иначе рванет, понесет по ухабам — всем головы расшибет.

«Alles!» — щелкнул далекий шамберьер.

— Если понадобится, будем искать общий язык с собакой. С флуктуацией! А пока приступаем к срочному ремонту бота!

Ливия осталась караулить: среди специальностей Ведьмы не нашлось тех, что могли бы пригодиться. Жгун погрузился в пучины управления ремонтными механизмами, терроризируя «жуков» новыми заданиями. Оправдывая прозвище, Змей уполз в технический тоннель — вручную перекоммутировать силовую периферию. Топливо в маневровых движках иссякло, резерва химического горючего на боте не было. В задачу Змея входило подать на маневровые часть мощности основного двигуна. Марк же взял на себя главную головную боль: отладку разбалансированных контуров управления.

Теоретически он знал, как это делается. Увы, на практике…

Полчаса, и Марк уверился: работая через удаленный интерфейс, он провозится неделю. Пришлось лезть в систему напрямую. Шлем вирт-погружения Марк ненавидел, но выбора не было. Ливия права: бот могли засечь. В любой момент к болоту нагрянет поисковая команда, а с ней и группа захвата.

«Сюда бы Пробуса! — с тоской думал Марк, вспоминая болтуна-попутчика с „Протея“. — Он, небось, в этих контурах, как рыба в воде. За час бы наладил…» Себя Марк ощущал настройщиком-неумехой, тугоухим и косоруким, который завяз в недрах гигантского орга́на. Голова гудела от какофонии отладочных сигналов. Вокруг, рождая большие и малые диссонансы, вибрировали десятки цепей. Марк содрогался от мучительных аккордов, обжигался о «горячие линии» волноводов, сквозь зубы шипел от боли — и подтягивал, гасил паразитные обратные связи, заставлял сигналы звучать в унисон…

Хорошо, что он догадался выставить таймер. Уловив зуммер всем виртуальным телом, Марк поначалу не сообразил, что это. Новый сбой?! Пара секунд, и до него дошло. Неужели минуло целых четыре часа? Время в вирте текло иначе. Марк был уверен, что провозился минут сорок, не больше.

Вынырнув наружу, он сохранил промежуточные настройки и отключил шлем. Неплохо! Четверть контуров, ранее горевших красным, сменила цвет на зеленый или желтый. Такими темпами управимся за пару дней.

Есть ли у них эти два дня?

«Война войной, а обед по расписанию!» — говаривал обер-декурион Гораций. После виртуальной работы Марка терзал вполне реальный голод. Он выбрался из бота последним. Остальные уже рассаживались под самодельным тентом. Импровизированный стол из пустых контейнеров, вместо табуретов — ящики с припасами. На «столе» — консервы-самогрейки, канистра с водой, кружки. Рядом — контрольный терминал. Обед, не обед — наблюдения за периметром никто не отменял.

Здесь же, в тени, лежал облепленный датчиками центурион Скок.

— Без изменений, — хмуро доложила Ливия.

И уведомила:

— Питательного раствора осталось на трое суток.

Вкуснющая свиная тушёнка из спецпайка либурнариев — жирная, горячая, с лавровым листом и черным перцем — встала Марку поперек горла. Он судорожно проглотил волокнистый кусок мяса и дальше ел по инерции, не чувствуя вкуса.

— На сколько дней у нас продуктов?

— При питании по норме — на одиннадцать суток. При усеченной норме — на шестнадцать.

— Что с силовыми контурами?

— Трое суток работы, — доложил Змей.

— Вентиляция? Рекуператоры?

Жгун растянул в ухмылке лоснящиеся губы:

— К вечеру закончу.

— Змей, «жуки» ускорят вашу работу?

Опцион задумался, выскребая из банки остатки тушёнки.

— Пожалуй…

— Жгун, как закончите, поступаете в распоряжение Змея.

— Есть поступить в распоряжение!

— Если Скок за три дня не придет в себя… Ведьма, как вы собираетесь поддерживать его жизнь?

— Принудительное кормление через зонд. Мясной бульон, фруктовые соки, молочные смеси…

— Пищевые анализаторы у нас есть?

— Так точно.

— Значит, отраву от съедобного отличим. С завтрашнего дня начинаем охотиться. Заодно поищем какие-нибудь местные фрукты. Нам еда тоже будет кстати. Пока отправим «SOS», пока прибудет спасатели…

Тревожно вспыхнула сфера контрольного терминала. Стаей комарья зазвенел оживший зуммер. Мерзкий звук ударил по нервам. Секунда, и все были на ногах. «Универсалы» — наизготовку. Бросив короткий взгляд на сферу, Ведьма рукой указала направление. Марк припал на одно колено, повел стволом, выискивая цель. Глянцевые листья кустарника на границе болота и джунглей едва заметно шевельнулись. Прикипев к прицелу, Марк предупредил:

— Без команды не стрелять!

— Есть без команды не стрелять, — шепотом ответил Жгун.

Кусты вновь шевельнулись, уже явственно. Меж листьев мелькнула бронзовая маска. Нет, не маска — смуглое лицо, покрытое вязью цветных узоров. Из джунглей выходили люди: жилистые, темнокожие. Всей одежды — набедренные повязки из птичьих перьев. В руках туземцы держали луки, духовые трубки и короткие копья.

II

— Анех! — сказал предводитель.

Улыбнувшись, он воздел левую руку ладонью к небу. В первый миг Марку почудилось: у туземца нет зубов. Но дикарь продолжал улыбаться, и Марк разглядел: зубы у предводителя имеются. Глянцево-черные, словно покрытые смолой, и острые, как у хищного зверя.

Спохватившись, Марк выступил вперед. Приложил ладонь к груди:

— Аве!

Острозубый удивился. Он ждал другого ответа. Разумеется, Марк легко бы повторил приветствие туземца, но «Уложением по контактам с первобытными племенами» это категорически не рекомендовалось. Повтор туземного обращения мог быть воспринят как заискивание, что сразу ставило пришельцев в подчиненное положение.

Почесав в затылке, острозубый разразился длинным щелкающим монологом. Включив коммуникатор на запись, Марк развел руками, переходя с помпилианского на унилингву:

— Извини, вождь. Не понимаю.

Дикарь по-птичьи склонил голову к плечу. Вслушиваясь в звуки чужой речи, он наморщил лоб, отчего белые полосы на лбу сложились в оскаленную пасть. И вдруг просиял, да так, что даже «пасть» расцвела стилизованной улыбкой. Указав на бот, увязший в болоте, затем на небо, острозубый начертил в воздухе плавную дугу, связывая небеса с землей.

— Патлана акалли — буммтчль?

— Буммтчль, — тяжко вздохнул Марк. — Еще как буммтчль. Прямиком в болото. Встречайте гостей, парни. Мы пришли к вам с миром.

Если не с миром, подумал он, так уж точно с интересом. Есть у нас такой интерес: выяснить, как создатели космических кораблей и дикари с копьями уживаются бок о бок. Ведь не вы же, ребята, угробили «Дикаря» из духовой трубки?

— Патлана акалли! — приплясывая, возопили охотники.

И принялись выкладывать перед опешившими пришельцами добычу: трех клювастых птиц с радужным оперением, тощую черно-рыжую свинью, пару зверьков с непропорционально длинными задними лапами…

— Это все нам?

«Вам, гости дорогие!» — не замедлили подтвердить туземцы добродушными ухмылками. Марк отметил, что у всех, кроме предводителя, зубы нормальные: белые и вполне человеческие. Похоже, чернение и «заточка» зубов были отличительными знаками вождя.

— Надо чем-то отдариться, — шепнула Ливия.

В беседу с туземцами Ведьма не вмешивалась, боясь подорвать авторитет командира в глазах дикарей.

Марк кивнул. Бусы, зеркальца и прочая меновая дребедень в комплектации абордажного бота отсутствовали. Зато унтер-центурион Кнут имел под рукой гораздо лучший подарок для вождя. Марк снял с пояса ножны. Жаль, конечно, но расположение туземцев сейчас жизненно необходимо. С легким поклоном он протянул подарок острозубому. Тот сперва не поверил своему счастью, но под завистливыми взглядами соплеменников быстро опомнился и, поклонившись вдвое ниже Марка, принял дар. С застежкой-фиксатором дикарь справился на удивление быстро. Тридцатисантиметровый клинок из легированной керамостали сверкнул в лучах солнца бледным золотом, чем привел вождя в неописуемый восторг. Острозубый опробовал лезвие на собственном ногте — и едва не отрезал себе палец. Без малейшего усилия искромсав в щепу пару веток, на которых охотники принесли добычу, вождь проникся к подарку мистическим благоговением. Когда острозубый успокоился. Марк помог ему приладить ножны к веревке и повесить на шею, после чего сделал приглашающий жест:

«Располагайтесь, чувствуйте себя как дома!»

Ведьма тем временем успела потыкать щупом анализатора в тушки, разложенные на земле. Она молча показала Марку большой палец: все в порядке. Охотники уже спешили развести костер: им не терпелось угостить пришельцев. Марк подумал, что дым от костра может демаскировать лагерь, и мысленно махнул рукой. Препятствовать дружбе народов — себе дороже. Как пить дать, неправильно поймут, и тогда проблем не оберешься.

Авось, пронесет.

Туземцы всюду совали свой нос. Им были интересны ящики, контейнеры, контрольный терминал, самодельный тент, пластиковые канистры с водой… Марк отметил, что за дикарями нужен глаз да глаз — как бы не сперли чего! И с удовлетворением обнаружил, что с глазами полный порядок: Змей и Жгун ни на миг не выпускали гостей из поля зрения. Опасения оказались напрасны: любопытные туземцы ничего не трогали руками и не пытались стащить. Проходя мимо беспамятного Скока, они на минуту останавливались, смотрели — и лица их омрачала печаль. Даже не будучи великим физиономистом, Марк уверился: дикари искренне сочувствуют раненому. Похоже, варвары совершенно не умели скрывать свои эмоции.

— Всем включить коммуникаторы в режим аудиозаписи! Настроить канал передачи данных в центральный компьютер бота.

Приказ был отдан вполголоса, но командира услышали.

— Змей?

— Я!

— Бегом в бот, настроить приемный канал! Запустить программу языкового анализа в интерактивном режиме. Да, и прихватите четыре комплекта ИВР…

— Есть!

Индивидуальный видеорегистратор представлял собой тонкую заколку, почти невидимую в волосах и малозаметную на одежде, с мощной голокамерой, замаскированной под шарик бирюзы. Любой варвар примет ИВР за дешевое украшение. Зато анализ языка пойдет быстрее, если аудиозапись будет сопровождаться изображением. Программы, разработанные ксенолингвистами, совмещали чужую речь с мимикой и жестами, вычленяя типовые схемы и соответствия. Как все это работало на уровне программных кодов и семантических блоков, Марк понятия не имел.

Вокруг кипела бурная деятельность. Весело трещал костер, обещая в скором времени вдосталь жарких углей, на которых запекут мясо. Туземцы, с оживлением переговариваясь, разделывали добычу. К поварам присоединился Змей: вернувшись из бота, он ловко орудовал десантным ножом. Подобревший Жгун презентовал охотникам шесть пустых консервных банок, вызвав у дикарей приступ бешеного восторга. Седьмую банку спасла от разбазаривания Ведьма. Сейчас она прилаживала импровизированную посуду над костром, желая сварить порцию бульона для Скока.

Марк и острозубый в суматохе участия не принимали. Оба с важным видом отдавали распоряжения, блюдя статус предводителей. В какой-то момент, не сговариваясь, они переглянулись — и в мудрые головы вождей пришла одна и та же мысль.

— Ачкохтли, — ткнул себя пальцем в грудь острозубый.

— Марк.

Незнакомые имена обоим дались с трудом. Они повторили их раз за разом, смеясь и поправляя друг друга. Когда Марк понял, что имя острозубого надо произносить так, словно ты чихаешь, держа рот открытым, дело пошло на лад. Острозубому повезло меньше. У него на чих наслаивался хриплый грудной кашель: «Марчкх!». В конце концов Марк оставил попытки исправления: сойдет!

Поспело мясо. Марка и Ачкохтли пропустили к костру, где каждый придирчиво выбрал по лучшему куску. Вожди впились зубами в жаркое, обгорелое по краям. Местная свинина оказалась жестковатой, но аромат, заглушивший болотные миазмы, компенсировал этот мелкий недостаток с лихвой.

«Жизнь налаживается, — Марк ухмыльнулся от уха до уха. Жир стекал по губам на подбородок, вытирать его было лень. — С местными подружились, едой мы теперь обеспечены. Починим бот, выйдем на орбиту…»

Со стороны гор, окаймлявших долину, долетел едва слышный гул. Улыбка застыла на лоснящихся губах унтер-центуриона Кнута. Вдалеке, на пределе видимости, над горбатым кряжем ползла по небу темная черточка — летательный аппарат.

III

Галдеж смолк. В наступившей тишине басовитое гудение сделалось отчетливее. Марк вскинул «Универсал». Нет, он не собирался стрелять. Просто прицел офицерской модели «Универсала» давал увеличение не хуже, чем у полевого оптического сканера.

Четырехвинтовая атмосферная машина напоминала беременного жука. Ни намека на привычные обтекаемые обводы, аэродинамика — на нуле. Толстые плоскости крыльев треугольного сечения, скошенный хвост. Угловатый фюзеляж похож на гроб, над корпусом выпирает странная пирамида: фонарь пилотской кабины. Цвет грязно-бурый, словно чудо туземной техники проржавело насквозь.

Марк искренне недоумевал, как подобная конструкция вообще держится в воздухе без антигравов. Тем не менее, летающий гроб упорно карабкался по небу, натужно гудя четырьмя огромными винтами.

Костер, подумал Марк. Дыма практически нет, угли едва рдеют. Вряд ли у местных есть столь мощная оптика, чтобы на таком расстоянии отличить дикарей, собравшихся у костра, от пришельцев. С другой стороны — просека в джунглях и бот, уткнувшийся носом в болото…

Самолет шел медленно. Еще минут десять он будет оставаться в пределах прямой видимости. За это время можно трижды извлечь из бота «Тайфун» и превратить летучий гроб в груду пылающих обломков. Но пропавшего самолета хватятся. Пока есть шанс, что их не заметили…

Если сменят курс, решил Марк, если пойдут на нас — сожгу. Сожгу к той самой матери. Он ждал, готов в любую секунду кинуться за «Тайфуном». Но спустя десять минут, бесконечно долгих для унтер-центуриона Кнута, самолет скрылся за горами, не изменив курса.

— Марчкх!

Ачкохтли осторожно тронул его за плечо, и Марк опустил «Универсал». Оказывается, все это время туземцы ждали, затаив дыхание, не решаясь потревожить вождя пришельцев, занятого удивительным, несомненно очень важным делом.

Завладев вниманием Марка, Ачкохтли быстро заговорил, но хлопнул себя ладонью по лбу, оборвав тираду на полуслове. Выхватив из костра обгорелую ветку, он принялся что-то рисовать на земле. Кособокие прямоугольники на ножках, накрытые сверху треугольными крышами. Хижины? К скоплению построек шагала вереница стилизованных человечков. Закончив рисунок, Ачкохтли указал на хижины — и махнул веткой в ту сторону, откуда явились охотники.

— Там их деревня, — озвучил Марк очевидное.

Острозубый ткнул веткой в человечков, спешащих к поселению, обвел свободной рукой либурнариев, включая лежащего Скока, и улыбнулся — не губами, а, казалось, всем лицом. Белые полосы на лбу вождя сложились в дублирующую улыбку.

— Приглашают нас к себе.

Ачкохтли ждал ответа. Марк приложил пальцы к виску: «Мне надо подумать». Вождь кивнул и отошел в сторонку, дабы не мешать мыслительному процессу коллеги. Еще полчаса назад Марк бы однозначно отказался. Наизнанку бы вывернулся, нашел нужные слова, жесты, рисунки, чтобы не обидеть дикарей. Меновая торговля, совместная охота, дружеские пирушки у костра — сколько угодно! Если туземцы будут поставлять либурнариям еду — замечательно. Но главное — бот. Его надо вывести на орбиту и подать «SOS».

Чем скорее, тем лучше.

Самолет над горами не изменил ситуацию. Но один вид угловатой машины встряхнул Марка, напомнив: их ищут. Завтра летающий гроб может пройти над долиной. Не успеем починить бот — возьмут тепленькими. А в деревне есть шанс отсидеться. Бот станут изучать, и можно будет подобраться к более развитым туземцам, заклеймить кое-кого в рабы. Дальше — по обстоятельствам. Договоримся или прорвемся на орбиту, захватив местное корыто. С другой стороны, приняв предложение Ачкохтли, либурнарии потеряют время. Что делать: остаться и спешно ремонтировать бот, рискуя быть обнаруженными в любой момент? Отсиживаться в деревне, по очереди возвращаясь к боту — и опять же рискуя затянуть ремонт до момента, когда их обнаружат?

Решение зависит от расстояния, внезапно понял Марк.

Знаком подозвав Ачкохтли, он активировал голосферу коммуникатора, вызвав изображение местности, зафиксированное камерами бота. У вождя вырвался вздох изумления. Острозубый со страхом прикоснулся к объемной картинке и, не ощутив под пальцами ничего, кроме воздуха, вскричал:

— Итлачиаякуе!

Марк с досадой поморщился. Сделал вид, что сгребает в охапку весь лагерь, топнул ногой: «Мы здесь!» — и ткнул пальцем в сферу, отметив соответствующую точку. Затем указал на хижины, нарисованные вождем, на сферу и изобразил вопрос: «Покажи, где твоя деревня?» Ачкохтли не понял. Он переводил завороженный взгляд с Марка на сферу и обратно. Пришлось «объяснения» повторить, пробуя разные жесты и отчаянно гримасничая.

Марк дивился собственному терпению.

Наконец до вождя дошло. Он внимательней вгляделся в изображение, цокая языком. Судя по реакции, острозубый начал узнавать местность. Все еще с заметной опаской он сунул палец в сферу и, постепенно обретая уверенность, повел им вдоль кромки джунглей, мимо болота, через ниточки ручьев. Остановился — и с силой вдавил палец в глубину карты:

— Ятль!

Рассмеявшись, Марк включил масштабирующую сетку. По прямой — чуть больше пяти километров. Но прямых путей через джунгли и болота не бывает. Плюс пересеченная местность, топкая почва… Два с половиной часа, если отметить маршрут в навигаторе и приноровиться к рельефу. До пяти часов на дорогу туда и обратно. Если выходить на заре и возвращаться на закате, наскоро перекусывая консервами прямо в боте… Нормально! За трое суток управимся.

— Идем в деревню! — скомандовал Марк. — Подъем!

IV

Картинка шла рваная, дерганая. В голосфере рябило от помех — словно в открытом космосе, вопреки всем физическим законам, шел снег. Борт «Дикаря» провалился назад и вверх, вокруг распахнулась голодная тьма. Звезд не было видно из-за помех, лишь отблескивал корпус проклятой лайбы, да наплывал снизу бок негостеприимной планеты — бело-голубой с прозеленью.

— Командир?

Марк был уверен, что выбрался из хижины без единого звука. Ночь, объявшую деревню, можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам, как паюсную черную икру с Сеченя. Тем не менее, Жгун ощутил чужое присутствие — и безошибочно определил, кто именно решил составить ему компанию.

— Я, — шепотом отозвался Марк. — Откуда у вас эта запись?

— С бортового компа в боте скачал. Вот, пересматриваю, чтоб не забыть. Они тут такие приветливые, мать их, такие добренькие, что забываешь… Не беспокойтесь, командир, я вполглаза. По периметру все чисто. Один тузик в кустах прячется.

— Тузик?

— Ну, туземец. Шагах в двадцати, без оружия. Наблюдает, значит. Думает, его не видно!

Жгун ухмыльнулся, для ясности чиркнув ногтем под левой бровью. Имплантант, понял Марк. Фасеточный глазной имплантант с инфракрасным режимом. «Вполглаза» в устах Жгуна было не фигурой речи.

— Красную пакость видите, командир?

Планету в сфере окутывала пурпурная дымка — слабая, едва различимая. Оптический феномен? Поле? Не из-за него ли пошел вразнос двигун бота?!

— Куда вы смотрите, командир?

— На планету.

— Вообще-то я про ихнее корыто…

Жгун дал увеличение. Лайба рывком приблизилась, частично утратив резкость. Стало видно: туземный корабль окружен пурпурным ореолом, как и планета. Марк попытался вспомнить, не было ли ореола вокруг местного самолета.

Вроде, нет.

Ненависть, подумал Марк. Теперь я знаю, какого ты цвета, ненависть. Пурпур и чуть-чуть золота. Он вспомнил другую, невероятно далекую отсюда ночь: пряный воздух Ломбеджи, разговор с Белым Страусом, маркизом этнодицеи. «Почему бы вам не изнасиловать одну из пленниц? — спросил Якоб Ван дер Меер. И минутой позже развил мысль: — Свобода делает меня равным вам. Плен превращает ломбеджийку в ботву. Клеймение превратит ее в раба. Во всех трех случаях ваше отношение к объекту будет принципиально разным. Вы не в силах это изменить. Эволюция научила вас видеть в человеке раба, но лишила возможности видеть в рабе человека…»

Нет, ответил Марк. Нет, господин Ван дер Меер, не думаю. Вождь Ачкохтли радушен, его соплеменники лучатся гостеприимством. Я вижу их дружелюбие, радуюсь этому, ценю удачно подвернувшийся случай. И все равно вокруг каждого туземца я вижу пурпурный ореол ненависти. Моей ненависти к ним. Да, они — дикари, не имеющие отношения к убийственной лайбе. Ну и что?! На орбите кружатся обломки «Дикаря». Плывут в безвоздушном, безводном море трупы экипажа — обугленные, смерзшиеся в ледышки. Для меня виноваты все, кого я встречу здесь. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Человек, ботва, раб — я буду его ненавидеть в любой форме существования, что бы ни говорила наша эволюция и ваша теория, господин Ван дер Меер…

Вы слышите меня, маркиз?

Лагерь свернули за полчаса. Взяли с собой лишь самое необходимое: запас воды и продуктов на три дня, медикаменты, оружие, боеприпасы, пищевые анализаторы, диагностический блок. Остальное загрузили в бот. Туземцы с готовностью вызвались помочь. Вместе с либурнариями таскали ящики и контейнеры, сгорая от любопытства, рассматривали внутренности «патлана акалли». Руками, слава Космосу, ничего не трогали.

Все бы дикари так себя вели!

Марк проверил исправность запорных механизмов, переключился на дистанционное управление с коммуникатора, и десантная аппарель встала на место, превратившись в одно целое с корпусом бота. Либурнарии по очереди приложили ладони к внешнему идентификатору. Марк зафиксировал допуск каждого. Теперь кроме них четверых никто внутрь не войдет. «Рука мертвеца» тоже не сработает — папиллярный идентификатор бота оснащен системой биометрии. Чтобы попасть в бот, либурнарий должен быть жив.

— Мы готовы, — сказал Марк острозубому. — Веди.

Ачкохтли понял: не слова — интонацию.

Тускнея и раздуваясь — огненная жаба в брачный период — солнце валилось за горы, изнемогая под собственным весом. Небо, как и вчера, затянуло мутное марево. Казалось, оно целиком состоит из кусачей мошкары. Репелленты на здешних кровососов не действовали. Лишь дешевая вудунская «черута», которую с молчаливого согласия Марка закурил на ходу Змей, заставила отпрянуть зудящее облако гнуса.

Беспамятного Скока несли впереди, как короля. Рядом с носильщиками вприпрыжку бежал молоденький туземец, усердно орудуя веткой-опахалом. Чувствовалось, что парень горд доверенной ему честью, что он переполнен этой гордостью до краев и теперь знает, о чем будет рассказывать внукам в старости.

В деревню вошли уже в сумерках.

— Это не оптический феномен. Космос. Вакуум. Ни преломления, ни рассеяния…

— Защитное поле?

— Похоже.

— Бред! Тузики едва вышли в космос! Откуда у них защитное поле?!

— А что тут не бред?

— Тоже верно. Крутим дальше, командир?

— На замедленной.

В корпусе лайбы открылся провал бойницы. Из него выползла фаллическая пушка. И вот из этого антиквариата они уничтожили «Дикаря»?! Пушка лениво изрыгнула рыжее пламя, совсем не страшное на вид.

— Сейчас…

Ненависть, думал Марк. Теперь я знаю, какой ты температуры, ненависть. Холодная, выстуженная насквозь, как сеченская казарма в ноябре. Это удивительно. Раньше я считал, что ты горячая. Я помню Катилину, его издевки, помню дуэль. Ты ведь была горячей, да?

А может, это просто была еще не ты, ненависть.

«Знаете, как вы орудуете кнутом? — спросил из прошлого Якоб Ван дер Меер. Голос ларгитасца звучал так, словно маркиз уже похоронил Марка и сейчас разговаривал с обелиском на могиле. — Деловито, умело; равнодушно. Вы работаете с ботвой, а не издеваетесь над людьми. Увидь вы ботву во мне, и я не сумею вас обидеть самыми дикими предложениями…»

Я научусь, пообещал Марк. Вот увидите, маркиз, я стану орудовать кнутом иначе. Я вложу в каждый удар душу и сердце. Ботва, не ботва, дикий охотник с голым задом, техник из космической лаборатории — кто бы здесь ни жил, кем бы он ни стал в будущем для нас, помпилианцев, он заслуживает, чтобы к нему отнеслись с соответствующим чувством.

Имя которому — ненависть.

Как выяснилось, Ачкохтли успел отправить вперед гонца. Либурнариев встречала вся деревня — больше сотни туземцев. В охристом свете факелов сверкали белозубые улыбки. Блики пламени скользили по смуглым обнаженным телам, создавая иллюзию текучего движения — казалось, гостей приветствуют танцем. Большинство и впрямь приплясывало от возбуждения. Со всех сторон слышались приветственные возгласы; кто-то от избытка чувств колотил в барабан.

Хижины в деревне оказались именно такие, как нарисовал Ачкохтли: плетеные кубы на толстых сваях, увенчанные пирамидами-крышами из вязанок тростника. Либурнариям выделили самую просторную, расположенную не в центре, а на краю деревни. Скорее всего, это был специальный «гостевой дом». Праздничное пиршество в честь гостей затянулось до полуночи. Угощения туземцы не жалели: Ведьма едва успевала проверять анализатором блюда, подносимые на пальмовых листьях. Жареное мясо, печеные овощи, свежие фрукты, густая, очень жирная похлебка, пресные лепешки… Все было съедобно. К манипуляциям Ливии дикари отнеслись с уважением — видимо, сочли их особым ритуалом. В местном пойле, которое разливали в глиняные миски из огромного горшка, анализатор показал шесть с половиной процентов алкоголя. Вкус у мутной бражки был странноватый, но приятный. Марк шепотом предупредил своих, чтоб не увлекались хмельным — дружелюбие дружелюбием, а бдительность терять не следовало.

Спать гостей отпустили поздно.

— Вот…

Закончив возиться с настройками уникома, Жгун запустил компилятор изображения. Пошла картинка с другой камеры. Декурион дал еще большее замедление. В момент, когда снаряд ударил в защитное поле либурны, поле сделалось видимым. «Дикаря» окутал золотистый пузырь; он на глазах проминался, словно воздушный шарик, в который ткнули пальцем. На боку пузыря образовалась воронка, от нее по пленке защитного поля во все стороны ползли пурпурные разводы.

Это напоминало химическую реакцию.

Коснувшись корпуса либурны, снаряд легко прошел насквозь — раскаленный гвоздь вонзился в брикет сливочного масла. В обшивке осталась дыра: темная, оплавленная. Во чреве «Дикаря» что-то полыхнуло; воронка, уходящая в недра либурны, начала чернеть, закрутилась аспидным смерчем. Тьма растеклась по пузырю, мешаясь с золотом и пурпуром…

Я ошибался, потрясенно осознал Марк. Снаряд не пробил защиту «Дикаря». Оружие туземцев вступило в реакцию с силовым полем, а затем с чем-то внутри корабля. Ракетное топливо и окислитель? Любой аналог сомнителен, но это лучше, чем ничего.

— Там энергоотсек, — прошептал он. — Рабов убрали. Работал термоядерный реактор…

— Вы поняли, что случилось?

Жгун отключил коммуникатор.

— Искажение сигнала, посланного на зонд, — Марк размышлял вслух. — Проблемы с двигуном при входе в атмосферу. Снаряд и либурна. Боюсь, это проблемы одного порядка. Какое-то энергетическое взаимодействие? Я в этом не специалист.

— Ничего, сами расскажут, — зло процедил Жгун. — Доберемся до их спецов, заклеймим… Кстати, командир! Нам ведь нужен переводчик? Надоело, знаете ли, рожи корчить да руками размахивать…

— Переводчик? Не помешал бы…

— Так в чем проблема? Возьмем тузика в рабы — никто и не заметит. Будем через него общаться. Разузнаем, что к чему, выясним, как добраться до тех, кто здешние лоханки строит…

«Осел ты, а не командир! — укорил себя Марк. — Мог бы и первым додуматься».

Унтер-центуриону Кнуту было очень стыдно.

V

— Я возьму того, в кустах.

Жгун жаждал действия. Стрелять, клеймить — что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки! Марк прекрасно понимал декуриона, в особенности после просмотра записи.

— Действуйте. Только быстро: скоро рассвет. Дикари проснутся…

— Обижаете, командир! Что ж я, совсем тупой…

Хищно прищурившись, Жгун впился взглядом в темноту. По счастью, для глазного имплантанта ночь не была помехой. Двадцать шагов, прямой визуальный контакт. Деревня спит, пушками не поднимешь. Условия, считай, идеальные.

Ненависть, вспомнил Марк. И похолодел, потому что ничего не ощутил. Ненависть ушла, сгинула, растворилась. Верней, Марк по-прежнему ненавидел людей, живущих на здешней планете, винил их в гибели «Дикаря», мечтал отомстить любым способом, любой ценой… Ушла ненависть к конкретному туземцу, который сейчас должен был стать рабом. Всем сердцем Марк бился в это безразличие — ничего.

Хоть бы трещинка!

«Отношения помпилианцев и их рабов, — процитировал из далекого далека маркиз Ван дер Меер, — разговор отдельный, и всегда болезненный. Нам, знающим из собственной истории, что рабство — это боль и насилие, кнут и плеть, трудно понять, а главное, принять ледяное равнодушие помпилианцев к своим рабам. Это не маска, не поза…»

Правота маркиза хлестнула больней кнута. Марк сам не заметил, как припал к земле, оскалился, будто волк — загнанный в угол, готовый для последнего броска. Дыхание хрипло клокотало в глотке. Еще, умолял Марк. Господин Ван дер Меер, скажите что-нибудь еще! Обвините меня в черной неблагодарности! Вождь Ачкохтли принял нас, как родных, и вот чем мы платим вождю… Вспомните волчью природу помпилианцев. Подарите мне вашу брезгливость, возмущение, презрение, потому что я не чувствую ничего к ботве в кустах. Взять в рабство, использовать в качестве переводчика, оставив прежнюю, привычную схему поведения без изменений; никто из инорасцев не заподозрит, что дикарь действует под клеймом, под полным контролем хозяина… Наверное, так размышлял бы гематр, решая абстрактную логическую задачу.

Впрочем, кто их, гематров, знает?

Рядом, статуей из мрамора, замер декурион Жгун, сосредоточен до предела. Жгун уже был под шелухой, на время, необходимое для клеймения, перестав воспринимать реальный мир. В кустах зашелестело. Что происходит? У Марка не было глазного имплантанта. Опомнившись, он прильнул к прицелу «Универсала», включил ИК-режим. Фигуру наблюдателя он разглядел сразу. Дикарь отчаянно дергался, лежа на земле — казалось, туземец отбивается от противника-невидимки. Реакция нормальная: Марку доводилось видеть, как его соотечественники клеймят рабов. Когда под шелухой пси-ипостаси Жгуна крепко-накрепко привяжут объект клеймения к деревянному щиту — туземец перестанет содрогаться и в физической реальности.

Некстати Марк вспомнил, чем закончился памятный разговор с Белым Страусом — ночным налетом ломбеджийцев, побоищем, в котором отряду либурнариев пришлось туго.

Он повел «Универсалом» вправо-влево, изучая местность. Чувствительный прицел давал возможность фиксировать не только людей и теплокровную живность. В темноте просматривались блекло-серые силуэты ближайших деревьев, переливались мягкой фосфорической зеленью плетеные кубы хижин, «подсвеченные» изнутри теплом спящих туземцев. Время от времени на периферии мелькали яркие пятнышки ночных зверьков.

Мелочь, ничего опасного.

Шелест в кустах прекратился. Марк поймал дикаря в прицел: туземец «звездой» распластался на земле, широко раскинув руки и ноги. Объект клеймения весь дрожал, словно в лихорадке. Странный эффект, отметил Марк. Никогда раньше такого не видел. Оторвавшись от прицела, он повернулся к Жгуну — и вздрогнул от мгновенного приступа озноба, несмотря на теплую ночь. Декуриона трясло еще хуже, чем дикаря. Незрячими бельмами Жгун уставился во тьму. По лицу его стекали крупные капли пота, губы жалко прыгали. Жилы на шее вздулись черными канатами, грозя лопнуть и забрызгать Марка кровью. Дрожь, сотрясавшая могучее тело декуриона, усиливалась, словно Жгун сдуру схватился за оголенный электрический провод, и теперь оператор подстанции увеличивал напряжение в линии, следя за мучениями бедняги со злорадной ухмылкой.

— Жгун!

Декурион не реагировал.

— Отставить клеймение!

Марк ухватил декуриона за плечо, тряхнул. Никакого эффекта. Жгун продолжал таращиться в ночь — сосредоточенно и жутко. Пальцы Марка, сжимавшие чужое плечо — камень, грозивший вот-вот пойти трещинами — свела судорога. Он ощущал дрожь, бьющую декуриона, как свою собственную. Проклятая планета! Здесь всё наперекосяк, всё не как у людей!

— Жгун!

«Мы за пределами Ойкумены, — подсказала Ведьма. — Здесь всё другое. Пространство, время, энергетика… Другие законы мироздания». Бред, возразил Марк. «А что тут не бред?» — согласился Жгун, выглянув на миг из получасового прошлого. Нет, тогда это сказал не Жгун — он сам. Отставить, приказал Марк: на сей раз самому себе. Отставить панику, унтер-центурион Кнут! Ставлю задачу: как вытащить человека из бреда, в котором он тонет? Не просто человека — профессионального солдата, бойца абордажной пехоты? Как помочь ему из-под шелухи, если ты — его командир?!

Надо войти в чужой бред, кинуться на глубину — и протянуть тонущему руку.

VI

Подсознательно Марк ждал подвоха. Но хотя бы в этом ему повезло — корсетный контакт, против ожидания, дался легко, как никогда. Связь установилась практически мгновенно. Опасно вибрируя, поводок натянулся тетивой лука. Марк послал легкий волевой импульс: не приказ, но побуждение. Не услышав отклика, усилил давление: тщетно. Точно так же он пытался достучаться до своего раба на другом краю Ойкумены: передать приказ, заставить действовать…

Сравнение покоробило.

«Осторожно! В тот раз ты едва не потерял сознание…»

Поводок сделался толще, натяжение его возросло. С большим трудом Марку удалось погасить вибрацию, отдававшуюся в мозгу неприятным басовым гудением. Он перевел дух, собираясь с силами — и усилил контакт, подбираясь к опасному пределу. К границе, из-за которой цивилы Квинтилиса и Октуберана с презрением звали военнослужащих «десятинщиками». Десять процентов от полной мощности клейма. Форсаж координирующей сетки.

Смутный отклик.

Там, в чудовищной дали, на другом конце поводка — в полуметре от Марка — что-то заворочалось, реагируя на его усилия. Ну же, давай, Жгун! Выныривай! Выбирайся… Фаг с ним, с рабом-переводчиком! Отпусти его! Обойдемся… Слова и мысли переплавлялись в эмоции, в побудительный толчок. Мощным электроразрядом он устремился по поводку, достигая Жгуна, погребенного под шелухой. Связь укрепилась, Марк улавливал беспокойство декуриона, растерянность — и страх!

Страх?

Чего может испугаться помпилианец, клеймящий раба?!

С сильными энергетами приходилось возиться дольше обычного. Брамайны, вехдены, гематры, чей ресурс свободы превосходил норму, давали бой, сопротивлялись до последнего. Сладить с ними было непросто. Но при чем тут страх?! Тяжелая работа, и хватит об этом. Господин Ван дер Меер, подтвердите: уроженец Великой Помпилии не способен бояться ботвы! Вы — ученый с просвещенного Ларгитаса, вы знаете всё на свете! Это так же невозможно, как нельзя заморозить материю ниже абсолютного нуля.

Нелепица, нонсенс!..

Взывая к авторитету маркиза этнодицеи, Марк сам не заметил, как дошел до опасной грани. Десять процентов. Форсаж! Еще чуть-чуть, и начнется «конфликтная зона», где нужно разрывать контакт — или вступать в открытую схватку с психикой ведомого.

Дуэль на клеймах.

Нет, только не это! Хватит с него одного Катилины! Но унтер-центурион Кнут, считай, видел, слышал, почти сумел понять, что творится с декурионом Жгуном… Ненависть, напомнил себе Марк. Царская ненависть: пурпур с золотом. Ради этого стоит жить. Стоит рисковать.

Держись, боец!

В мозгу щелкнул древний переключатель. Лопнула сдерживающая мембрана, поток образов хлынул в сознание Марка, увлекая под шелуху. Мироздание раскололось. Вцепившись в страховочный фал собственного рассудка, Марк пытался удержаться на краю трещины. Миг, другой, и сквозь бледнеющую ночь перед ним — зыбкой голограммой, миражом в пустыне — проступила иная реальность. Галлюцинативный комплекс, вторичный эффект Вейса.

Шелуха.

Впервые в жизни Марк Кай Тумидус видел обе реальности одновременно, запредельным усилием воли оставаясь на грани. Он не знал, что такое возможно. Он не знал, почему под шелухой царит лето, как и в физической реальности. Лето?! Насколько Марку было известно, во время клеймения здесь обычно стояла зима, реже — поздняя осень. Стылый ветер, колючая снежная крупа сечет лицо; белая, монохромная степь от горизонта до горизонта; над головой — небо, затянутое тучами, низкое и серое…

Вопреки традициям, декурион Жгун клеймил тузика летом.

Ясный полдень звенел от зноя. Огненно-рыжее, косматое солнце вскарабкалось в зенит, где и встало в почетный караул. Вокруг раскинулась благоухающая долина: всюду пестрели бесчисленные цветы, трепеща нежными крылышками лепестков. Бирюза и рубин, золото и аквамарин, кармин и перламутр; и все оттенки зелени — от малахита до изумруда. Звенели прозрачные ручьи, низвергаясь миниатюрными водопадами в ладони крошечных озер. Сотни радуг играли в водяной пыли. А посреди буйства природы, центром здешнего великолепия возвышалась пирамида.

Высокая — до небес. Древней времени; казалось, она была здесь всегда. Лианы и вьюнки оплетали ее выщербленные и растрескавшиеся ступени. Из щелей росла молодая трава. Под шелковым ковром не сразу можно было различить знаки и барельефы, глубоко выбитые в камне, покрывавшие пирамиду снизу доверху.

Царицу-пирамиду венчало загадочное строение: плоское, квадратное, с темными провалами окон. На крыше его, на совсем уж крохотном возвышении, в двух шагах от близкого солнца, был распят человек. Человек счастливо улыбался. Над голым дикарем, лучащимся от радости, стоял декурион Жгун: одна из вторичных ипостасей либурнария. Остальные четыре ипостаси ждали у четырех углов возвышения, обратившись в каменные статуи.

Лицо Жгуна было искажено от чудовищного напряжения. Как и в реальности, по нему стекали крупные капли пота. Впору поверить, что декурион сражается с врагом-невидимкой не на жизнь, а на смерть. Железный прут с докрасна раскаленным клеймом завис над грудью дикаря.

«Клейми! Клейми его скорее!» — хотел крикнуть Марк. Он не понимал, почему Жгун медлит.

Прут в руке декуриона потек, словно плавясь, изменил форму и цвет. Теперь Жгун сжимал в руке нож из обсидиана — кривой, черный, жутко острый даже на вид. Лезвие ножа неумолимо приближалось к груди дикаря. Распятый засмеялся, подбадривая своего палача:

«Ну же, убей меня!»

— Брось! Брось нож! — что есть силы заорал Марк. — Это приказ!

Кажется, он кричал и там, в реальности туземной деревни, на краю подступающего рассвета, чудом удерживая себя на грани между двумя мирами, силясь окончательно не скатиться под шелуху.

Жгун обернулся через плечо. Ссутулился, став похожим на калеку, до хруста стиснул зубы. Медленно, с неохотой нож вновь начал превращаться в сизый железный прут. Багровым кругом вспыхнуло раскаленное клеймо. Декурион победно оскалился, зарычал, обернувшись к дикарю; рука его пошла вниз — и когда в ней опять возник обсидиановый нож, Жгун не сумел остановить движение.

Черное острие с хрустом вошло в грудь туземца.

По рукоять.

В сердце.

КОНТРАПУНКТ

ГАЙ ОКТАВИАН ТУМИДУС, ИЗМЕННИК РОДИНЫ

(На днях)

Я знал много циркачей, чей номер публика принимала с неизменным восторгом. Хохотали дети, ужасались женщины, рукоплескали мужчины. Билеты раскупались задолго до начала представлений. Как правило, эти номера получали самую низкую оценку у экспертов.

Я знал много циркачей, обласканных вниманием специалистов. Их трюки собирали гран-при на фестивалях, о них писали в учебниках по акробатике или эквилибру. За рюмкой бренди старики-шпрехшталмейстеры вспоминали гениев трапеции и мэтров жонглирования, роняя скупую — случалось, что и щедрую — мужскую слезу. Как правило, публика засыпала на этих номерах, и мне стоило большого труда разбудить зрителя наипошлейшей репризой.

Я не знал никого, кто собрал бы эти противоречия воедино.

Полагаю, что это невозможно.

Иногда мне снится, что я выступаю перед Творцом. И не знаю, как работать: для эксперта — или для мальчишки в первому ряду? Кто оценит старину Луция аплодисментами или зевотой? А теперь представьте, что приговор окончателен и обжалованию не подлежит…

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Вы вернулись, — сказал Тумидус.

Он старался не показать, до какой степени потрясла его история гематрийки. Холодней ледышки, сухая, как ветка мертвого дерева, повесть о страстях и чудесах. Тумидус не столько слышал ровный голос женщины-антиса, сколько видел, чувствовал, жил воспоминаниями Рахили. Брел по пустыне, с каждым шагом покрывая расстояние полета стрелы. Был светом, который числа. Выходил за пределы Ойкумены, смотрел на зарево, пожирающее горизонт, стоял на крови.

Отступал назад, по колено в пурпуре и золоте.

Прагматик, скептик, боевой офицер — десантура! — за пять лет жизни изгнанника-коллантария полковник научился встречать невозможное. Смирился с этим, как с рельефом местности, где надо принимать бой. В частности, Тумидус не сумел бы внятно объяснить, по каким признакам он узнает антиса с первого взгляда. Из всей четверки он лично знал двоих — Папу и Нейрама Самангана. Лица Кешаба и Рахили ему встречались в новостях. Но правда оставалась правдой — встреть полковник четверку лидер-антисов случайно, на улице, он ни на миг бы не усомнился, кто перед ним.

Чутье, подумал он. Зверею, ориентируюсь по запаху.

— Мы вернулись, — согласился Кешаб.

— Вернулись, — Папа Лусэро снял темные очки.

Глаза слепого карлика были плотно зажмурены. Тумидус мог поклясться, что капля на левой щеке Папы — слеза, а не пот. Капля стекла к уголку рта, и Папа облизнулся длинным, неприятно узким языком. Была слеза, и нет.

— Я зашел дальше всех. На пять шагов дальше…

В реплике киттянского антиса звучала ирония. Никто не поддержал Папу, развив насмешку. На лицах остальных читалось уважение: целых пять шагов, надо же! Здесь каждый знал цену своему шагу.

— Пауки — живучие твари. Впрочем, мне все равно пришлось возвращаться. Помнишь, Нейрам?

Нейрам кивнул:

— Я думал, ты погибнешь. Глупая бравада, Папа. Ты рисковал, забираясь так далеко. Твое брюхо стало позолоченным, как дешевый медальон. Пурпур вскарабкался выше, на бока. Мы были вынуждены ждать шесть часов, пока ты соберешься с силами. Иначе ты бы не выдержал обратного пути.

— Зарево, — Папа вернул очки на место. — Знаешь, на что оно похоже? На сердце. Бейся живое сердце не в грудной клетке, а снаружи, имей мы возможность видеть, как оно пульсирует, кровоточит, содрогается… Проклятье! Меня ни к чему не тянуло так сильно, как к этому сердцу.

Он кинул в рот кусочек сахару:

— Хотя… Когда мамаша Н’доли была молоденькой сучкой с острыми титьками, я хотел ее не меньше, чем какое-то сраное сердце! О, я бы рванул к ее заднице, тряся золотым брюхом! Где ты, моя молодость? Рахиль, крошка, закрой уши ладонями. Женщине не пристало выслушивать сальности вонючего козла, вроде меня.

— Ты проболел две недели, — сказала Рахиль. Похотливый монолог карлика не произвел на гематрийку впечатления. — Возвратившись в малое тело, ты свалился с лихорадкой. Кризис миновал быстро, но еще десять дней ты был похож на кусок говна.

Карлик подпрыгнул:

— Рахиль! Ты что, шутишь?!

— Нет, — лицо женщины осталось бесстрастным. — Я никогда не шучу. Про кусок говна говорил профессор Штильнер. Я всего лишь повторила его диагноз. Если быть точным, Штильнер сказал так: «говна кусок». Но мне кажется, это грамматически неверно.

Она налила себе чаю:

— Я по возвращении болела пять дней. У меня никак не прекращались месячные. Я опасалась, что это дисфункциональное маточное кровотечение. Собиралась к гинекологу, но буквально перед визитом в клинику все пришло в норму. Врач сказал, что я здорова.

— Я остался в большом теле, — вздохнул Кешаб.

Он привалился боком к стене, словно путник, измученный до последнего предела. Темная кожа брамайна, похожая на обожженную глину, приобрела оттенок пепла. Чувствовалось, что воспоминания даются великану с трудом.

— Вышел в малое, почувствовал недомогание и сразу выскочил обратно в волну. Думал, так легче будет справиться с заразой. Какой же я был дурак! В волне все обострилось, я еле держался на орбите Шраваны. Мы, брамайны, обучены терпеть. Нет, иначе: мы рождены для терпения. От страданий у нас прибывает сил. Я рассчитывал… Какая разница, на что я рассчитывал? От этих страданий у меня сил не прибавилось.

— Ты нам об этом не рассказывал, — заметил Нейрам.

Кешаб криво улыбнулся:

— Стеснялся. Гордыня, знаешь ли… У ядовитого пурпура — энергетическая природа. Когда я вернулся в малое тело, выздоровление пошло гораздо быстрее. Помнишь, я еще настаивал, чтобы все мы после визитов в Кровь сразу выходили из волны? Говорил: так легче, быстрее, безопаснее? Хорошо, что вы согласились без возражений. Я бы в жизни не признался, что мои доводы — личный опыт. Боялся выглядеть слабаком. Веришь? Я, Кешаб Чайтанья, Злюка Кешаб, опасался, что вы сочтете меня жалким ничтожеством! Позже я уверял себя, что это последствия заражения Кровью. Иначе мне было стыдно глядеть на себя в зеркало.

— А сейчас?

— Сейчас я думаю иначе. Лучше быть живым зайцем, чем дохлым львом. Ты же помнишь, я первым предложил найти нам командира. Человека, знающего толк и в осаде, и в штурме. Иначе мы, сильные, будем раз за разом заходить в Кровь и возвращаться для лечения. Биться в вызов головой — не лучшая стратегия. Нам нужна слабость с хрупким черепом, чтобы возглавить крепколобых богатырей. Извините, полковник, но я говорю правду: коллант намного слабее обычного, перворожденного антиса. Еще одно преимущество, добавленное к вашему военному опыту. Сила кружит нам голову, мешает искать решения. Сила толкает нас на подвиги, будь они неладны…

— Я была против, — сказала Рахиль. — Против любого командира надо мной.

— Я тоже, — кивнул Нейрам.

— И я, — добавил Папа Лусэро.

Тумидус наклонился вперед:

— А теперь?

— Мы согласились с Кешабом, — за всех ответила Рахиль. — Полагаю, это первый шаг к укрощению силы. Если вы примете командование, полковник, мы сделаем второй шаг. Шаг за шагом, мы пройдем Кровь и доберемся до горизонта.

— И вы станете подчиняться? Подчиняться моим приказам?!

— Мы попробуем, — ответила Рахиль. — Еще один вызов нашей силе… Мы будем стараться изо всех сил.

Каламбур остался незамеченным.

— Коллантарии не выходят в космос по одиночке, — полковник вытер платком вспотевшую голову. — Если я приму ваше предложение, мне потребуется уговорить всех членов моего колланта. Или собрать новый коллант, готовый идти в эту вашу Кровь. Я — военный, рисковать жизнью — моя профессия. Не знаю, кто еще захочет рискнуть… Учитывая, что цель похода слишком абстрактна даже для вас, будет трудно подбить людей на такую авантюру. Феномен, опасный для антисов? Расположенный за краем Ойкумены, в необжитом пространстве? Положа руку на сердце, мне и самому кажется, что вызов, брошенный вашей силе, затуманил ваш рассудок.

Его слушали, не перебивая. Когда Тумидус замолчал, Рахиль коснулась его плеча кончиками пальцев. Для гематрийки это был признак высшего волнения. Впрочем, голос женщины по-прежнему звучал механически:

— Мы не все вам рассказали, полковник.

* * *

Зонд первым увидел Нейрам.

Гигантским соколом он парил над границей Крови. Вехденский антис уже знал, что здесь, под шелухой, высота ничего не решает. Воздух на пути к зареву был густо пронизан багровыми жилками, словно глаз, воспаленный от недосыпа. Взмах крыльев равнялся шагу — самоубийственному движению в пурпур и золото. Нейрам хорошо помнил, как, прилетев сюда впервые, ринулся вперед, радуясь возможности пронестись над предательскими песками, и едва сумел вернуться. Сейчас он вел себя осторожнее, весь содрогаясь от этой бессильной, омерзительной, вынужденной осторожности.

Зонд напомнил ему медный кувшин, покрытый замысловатой вязью. Кувшин летел низко, между соколом и песком. Крышка откинулась, из пузатого брюшка вился дымок, сизый, как оперение дикого голубя. За кувшином тянулась зыбкая, быстро исчезающая полоса. Его легко можно было сбить: хищное пике, удар кривого клюва. Далеко-далеко, над шелухой, в реальности, знающей себя, как единственную, живой сгусток полей и волн по имени Нейрам Саманган смотрел на творение инженеров Великой Помпилии — стандартный автоматический прыжковый зонд модели SAS-437 «Стилус» — и размышлял: пропустить или уничтожить? Совесть меньше всего терзала Нейрама: беспилотник-исследователь шел без экипажа. Груда железа исчезнет, не оставив и следа. Помпилианцы решат, что разведчик погиб при невыясненных обстоятельствах, и вряд ли станут в обозримом будущем соваться в область Крови, иначе — систему AP-738412.

Пропустить или уничтожить?

Он принял решение. Когда зонд вошел в систему, Нейрам проводил его внимательным взглядом. Кувшин ли над песками, творение ли инженерного гения в открытом космосе — «Стилус» с легкостью пронесся над пустыней, убийственной для антисов, и нырнул за горизонт, в полыхание зарева. На секунду Нейрам Саманган пожалел, что не сбил зонд. Слишком уж злая, бритвенно-острая зависть полоснула по сердцу. Сила завидовала слабости, не в силах — болезненный каламбур! — проследовать за ней.

«Ты этого хотел, — напомнил антис себе. — Хотел выяснить, открыт ли путь в Кровь? Вот, любуйся: открыт. Любуйся издали, если не хочешь сдохнуть по-царски: в золоте и пурпуре…»

Зонд не вернулся. Впрочем, Нейрам и так знал, что «Стилус» уцелел. Он слышал его передачи по гиперсвязи. Лишен возможности декодировать пакетные сообщения зонда, антис улавливал само движение информации, когда луч, насыщенный собранными данными, входил в гипер, чтобы умчаться в Ойкумену. Под шелухой это выглядело смешно: далекое бряцание металла о металл.

Там, в зареве, крышка ритмично билась о горловину кувшина. Нейрам вслушивался в ритм: осмысленный, ясный рисунок быстро превратился в нервный диссонанс, надолго умолк, чтобы возникнуть снова. Внятные цепочки звуков перемежались дурным грохотом, от которого хотелось сбежать подальше.

Нейрам так и сделал.

Совпадение или гримаса судьбы, но Нейрам Саманган оказался здесь и в тот день, когда в Кровь явились люди. Прячась за облаком, одинокий сокол с интересом наблюдал, как по пескам тащится убогий отряд: верблюд, груженый припасами, и трое усталых помпилианцев. В космосе верблюда звали «Иглой», малым пилотируемым разведчиком, а людей — экипажем «Иглы». Визит был ожидаемым: похоже, зонд транслировал ценные сведения. Сокол напрягся, готов ринуться вниз. Внезапное появление антиса заставило бы гостей остановиться, повернуть назад, выйти из среды, инфицированной не пойми чем. К помпилианцам Нейрам не питал особой любви. Он прекрасно понимал, чего — верней, кого — ищет Великая Помпилия, ненасытная прорва, за краем Ойкумены. Но антис знал: мир — не райский сад. Его надо принимать таким, какой он есть: можешь спасать — спасай. Не в первый раз исполину космоса вытаскивать людей из беды на межзвездных трассах, к какой бы расе бедняги ни относились…

…если бы сокол умел смеяться…

…если бы сгусток полей и волн умел смеяться…

…много позже, вернувшись в малое тело, Нейрам все же рассмеялся — над собой, над своим дурацким пафосом. Верблюд и трое путников беспрепятственно вошли в кровоточащие пески, а позже — в зарево. Туда, куда был заказан путь исполину космоса, лидер-антису расы Вехден: силе, вынужденной смотреть вслед слабости, дрожа от прилива чувств, похожего на ледяной душ.

Кровь стала навязчивой идеей Нейрама. Он прилетал сюда в одиночку, отдельно от Рахили, Кешаба и Папы Лусэро. Парил в небе, дурея от бешенства, искал способы приблизиться к зареву, будь оно проклято, хотя бы на один взмах крыльев ближе, чем раньше. Боролся с заразой, проникающей в его большое тело, пробовал вариант за вариантом. Вспыльчивость — вторая натура вехденов, вспыльчивость и гордыня. Так хищная птица бьет свою жертву в полете вместо того, чтобы выковыривать личинки из трухлявого пня. «Беги! — подсказывал Нейраму рассудок. — Беги прочь и не возвращайся! Иначе погибнешь…» Сердце, если у существа, сотканного из волн и полей, есть сердце, кричало: «Борись! Не сдавайся…»

Победи сердце, и Нейрам, скорее всего, погиб бы. Одержи победу рассудок, и Нейрам погиб бы, как антис: надломленная сила — не сила, не слабость. Страх, вгрызшийся в душу, свивший гнездо; вечный реквием по себе-былому.

Он не застал вход в систему «Дикаря». Был слишком занят: выводил из себя пурпур и золото, отлеживаясь дома, на Тире, в малом теле. О «Дикаре» он узнал от Кешаба: антис брамайнов видел либурну собственными глазами. Парусный корабль на шести дюжинах колес малого диаметра — либурна шла по пескам, гонимая попутным ветром, прямиком в Кровь. Вдоль правого борта красовалось название, выжженное в древесине: «Дикарь».

— Удивительно, — сказал Нейрам. — Так не должно быть.

— Что тебя удивляет? — не понял Злюка Кешаб. — Ты думал, они не пройдут? Если прошла «Игла» с экипажем…

Нейрам отмахнулся:

— Я о другом. Почему они шли под парусами?

— Под шелухой, — начал Кешаб, прищелкивая пальцами в такт сказанному, — образы первичной реальности трансформируются…

— Оставь. Я не хуже тебя знаком с исследованиями Вейса. Это же помпилианцы, Злюка! Они ходят на рабах. Значит, корабль по пескам должны были тянуть рабы: сотня, две, сколько есть на борту. В море рабы сидят на веслах, в пустыне они служат вместо лошадей или верблюдов. И тянули бы они не корабль, а повозку. А ты говоришь: корабль. Паруса — это термояд. С чего бы рабовладельцам идти на термояде? Или они собирались загрузиться рабами в Крови?

— Это не наше дело, — твердо сказал брамайн. — Нарушением законов Лиги пусть занимаются комиссары и судьи. Я знаю, Помпилия — твое больное место. После Хордада, а в особенности — после Михра, когда ты разнес в щепки Первый галерный…

Нейрам сел на кровати:

— Не говори со мной, как с ребенком! Рабы? Пусть либурна заберет всех, кто там есть в Крови! Я и пальцем не пошевелю… Я говорю о другом: Кровь стала проходным двором. Скоро туда зачастят все, кому не лень, включая туристические яхты. Одни мы так и будем болтаться на границе, как дерьмо в проруби. Могучие антисы, надежда Ойкумены! Мне хочется бить посуду, когда я думаю об этом.

— Посуду? — брови Кешаба поползли на лоб.

— Да, посуду! Я же не антис, я — истеричная дамочка. Что делает такая дура, когда у нее сносит крышу? Бьет посуду…

Брамайн привалился спиной к стене. Как обычно, великан Кешаб сидел на полу, скрестив ноги: так он занимал меньше места. Чувствовалось, что шутить он расположен еще меньше, чем успокаивать нервы собеседнику.

— Думаю, они взорвались, — сказал он.

— Либурна?

— Да. Я видел вспышку. Даже на фоне зарева это было хорошо заметно. Словно в костер бросили кусок магния… Радуйся!

— Чему?

— Ты не любишь помпилианцев. Их стало меньше. Разве это не повод для радости?

Нейрам молчал. Он знал, за что Кешаба, воплощение обходительной вежливости, прозвали Злюкой — за редкие, жестокие выпады, которые били точно в цель. Если ты возмущался или лез на рожон, ты получал вдвое, втрое — пока, весь в дырках, не прекращал злить брамайна.

В антической среде бытовал некий комплекс перед уроженцами Великой Помпилии. Вернее, два комплекса — с обеих сторон. Помпилианцы испокон веку жили без антисов: мечта о том, что когда-нибудь и среди них появится свой обладатель большого тела, оставалась несбыточной. Все попытки воплотить ее в действительность провалились, один за другим. Идея коллантов проблемы не решала, особенно после того, как сенат Помпилии объявил коллантариев изменниками, лишив последних расового статуса.

Знакомый психир, специалист по удалению застарелых неврозов, однажды сказал Нейраму: «Вы относитесь к помпилианцам, как здоровый, сильный человек — к калеке с врожденным дефектом. Стесняетесь собственного здоровья в его присутствии. Делаетесь услужливы сверх всякой меры. Испытываете иррациональное чувство вины. Даже если калека — не слишком приятный господин, склонный к насилию и извращениям, это дела не меняет». Нейрам кивнул в ответ. Он знал, что он — единственный в Ойкумене антис, который вступил в открытый бой с галерными флотами Помпилии. Никто, никогда… Воспоминания о баталиях мучили Нейрама Самангана по ночам, лишая сна. Если под Хордадом он бился сознательно, то уже под Михром — так, что и вспоминать не хотелось…

— Взорвались, — повторил Кешаб после долгой паузы. — Погибли. Наверное… Это не все, друг мой. Я задержался возле Крови. Не знаю, сколько прошло времени по обычным меркам. Два дня? Три? Вряд ли больше… Была еще одна вспышка.

— Зонд? — предположил Нейрам. — Разведчик?

— Вряд ли. Она напоминала цветок. Ты можешь представить себе распускающийся цветок? Только очень быстро, почти мгновенно. Я видел, как в зареве распустился белый лотос. Сердцевина его была желтой, в ней что-то шевелилось.

— Что?

— Я не успел рассмотреть. Оттуда ударили нити или, скорее, очень тонкие щупальца. Лепестки лотоса стали багровыми, словно налились кровью. Они растворились в зареве, сделались невидимыми, а щупальца просвистели возле меня. Я пытался схватить хотя бы одно… Ничего не вышло. Я, Восьмирукий Танцор, хватал пустоту! Щупальца умчались мне за спину, в глубины Ойкумены. Белые, гладкие, блестящие, как снег…

Кешаб содрогнулся, вспоминая.

— Они сокращались. Волна мелких, едва заметных сокращений, на манер перистальтики. Я готов был поклясться, что щупальца всасывают какую-то жидкость. Или, если угодно, впрыскивают ее куда-то. Впрочем, они так быстро втянулись обратно, что любая моя клятва — сомнительна. Тебе не кажется, что Кровь растет? Что ее граница придвигается ближе к Ойкумене?

— Кажется, — мрачно кивнул Нейрам.

— После вспышки, родившей щупальца, я сам видел, как граница сдвинулась на шесть-семь шагов. Там, где прежде был чистый песок, сейчас ветвятся прожилки крови. Да, робкие, тоньше волоса, но они есть.

— Что ты предлагаешь?

— Тебе не понравится мое предложение.

Кешаб как в воду глядел.

* * *

Ты пешком ходишь по Космосу, щелкая метеоры, как семечки? Сплевываешь шелуху в хвосты кометам? Это значит, что ты могуч. Теперь ответь: любой ли, чья мощь велика, всеведущ? Злюка Кешаб, Нейрам Саманган — оба они знать не знали о существовании какого-то помпилианского декуриона по кличке Жгун. Но этой ночью, после рассказа Кешаба о цветке со щупальцами, антисам приснился странный сон, один на двоих. Долина, похожая на сокровищницу, пирамида, подобная древней старухе. Знаки и барельефы, заросшие травой. И двое людей на вершине пирамиды; двое, которых соединял нож из черного обсидиана.

Когда нож опустился, антисы закричали.

Позже они молчали об удивительном видении, стесняясь признаться в собственной слабости. Разве исполины кричат во сне? Молчали, не подозревая, что скажи они хоть слово — и Рахиль с Папой Лусэро сознаются в той же самой слабости. Четверо, заходившие в Кровь по колено, запомнили на всю жизнь: ночь, нож, крик.

Ничего не знал о декурионе Жгуне и полковник Тумидус, изменник родины. Впрочем, он и не видел снов с пирамидой. Полковник редко видел сны. Он спал, что называется, без задних ног, засыпая и просыпаясь так быстро, как только мог — привычка солдата, ценящего каждую минуту отдыха.

* * *

Тумидус вертел чашку в руках.

— Я бы на вашем месте сообщил о Крови в Совет Лиги, — сказал полковник. — Не думаю, что здесь нужны военные. Ученые — полезней. Феномен надо исследовать…

— Вы слышали о Шадруване? — спросила Рахиль.

— Очень мало.

— Неважно. Поверьте мне на слово, Шадруван и Кровь — два сходных феномена. Шадруван исследовали. Дело закончилось термоядерными бомбами.

— Уничтожили? — заинтересовался полковник.

— Нет. В том-то и дело, что нет. Объект закрылся и стал недоступен.

— Даже для вас, антисов?

— Для нас — в первую очередь. Шадруван — опухоль, которую Ойкумена не в силах вырезать. Эта опухоль растет. Если мы сообщим Совету Лиги про Кровь, в итоге мы придем к бомбам. Вероятность 78,7 %, я считала.

Рахиль пожала плечами. Жест вышел искусственным. Целый ряд жестов Рахиль Коэн просто заучила, как заучивают идиомы чужого языка, чтобы пользоваться в общении с не-гематрами. Там, где у актера — или ребенка — тысяча оттенков, у нее был один.

— Я не против бомб, полковник. В конце концов, Шадруван бомбила моя раса. Но перед бомбардировкой я хочу две вещи. Во-первых, удовлетворить свою антическую потребность в свободе перемещения. Если Кровь меня не пускает, я должна войти. Войти и выйти, по своему желанию, — голос женщины зазвучал громче, не став выразительней, — в удобное мне время, в избранном мною месте. У меня плохо с эмоциями, но эта страсть мне доступна. Она ярче, чем хотелось бы. Мне достаточно одного Шадрувана — вызова, на который я не смогла ответить.

— Мы не смогли, — поправил ее Папа Лусэро.

Рахиль проигнорировала реплику карлика:

— В Кровь вошли помпилианцы. Слабые люди в жестяных гробах. Погибли они там или остались живы, речь о другом. Куда вошли люди, войдем и мы, антисы. Вы проведете нас туда, полковник. Тайком, как диверсионную группу. С грохотом и треском, как штурмовую группу десанта. Найдите способ, и мы отплатим вам сторицей. И помните: пока мы вас уговариваем, ваши соотечественники шлют в Кровь свои корабли. Гибнут в зареве, где мы не в силах им помочь. Ваша родина отказалась от вас? Хорошо. Откажетесь ли вы от родины, легат Тумидус?

— Вы точно гематрийка? — спросил Тумидус. — Очень уж пафосно.

На губах его играла ледяная усмешка.

— Я гематрийка, — Рахиль встала. — Я умею считать. Вы согласитесь, я уверена. Вероятность вашего согласия — 87,3 %. Если вы сейчас пошлете меня в задницу, вероятность вырастет до 89,6 %.

— Я соглашусь из чувства долга перед далекой родиной?

— Нет. Вернее, не только. Родина — 43,9 %. Азарт, тяга к авантюрам, желание участвовать в таком деле, как наше — еще 20,5 %. И более 20 % — у вас есть какие-то личные цели, которые недостижимы без нашего участия. Цели были и раньше. Но теперь они сделались достижимей. Вы это поняли час назад, полковник, когда узнали про Совет антисов.

— Идите в задницу, — сказал Тумидус.

Глава третья

Облава

I

Из-за горного кряжа выползал огненный змей — рассвет. Вил кольца, шелестел чешуей на камнях. Небо вокруг змея светлело, странно близкий горизонт дрожал, как воздух над костром, и вдруг оформился контуром древнего хребта. Седловину меж двух вершин, выкрошившихся от времени, стремительно заполнял ядовитый пурпур. Вот он перелился через край, раздвоенным языком скользнул в долину, растекся по джунглям. Лизнул деревню, проснувшуюся в водовороте суматохи…

Деревню разбудил не рассвет — крик. Так кричит человек, сгорая заживо. Рвет глотку, выплескивая в мир боль, отчаяние, ужас. Вопль катится к горам, чтобы эхом отразиться от склонов, если повезет, родить лавину, как протест против мерзавки-судьбы — и смерть, вечная сестра милосердия, обрывает звук на высшей ноте.

Крик Жгуна все еще стоял в ушах Марка. Перед взором меркло иное бытие, где счастливо улыбался туземец, умирая на алтаре, а из разверстой груди дикаря бил в небеса столб пламени, свет, лучистая энергия, уходя к солнцу. Увы, путь свету перекрыл декурион Жгун. Он навис над умирающим, и поток всей своей бешеной мощью ударил в помпилианца. Жгун вспыхнул: пух, обласканный язычком зажигалки. Он горел ослепительно-белым пламенем, которое выжигало глаза случайному зрителю. Казалось, тело Жгуна под шелухой отлили из чистого магния. Горели и кричали все пять «изнаночных» ипостасей декуриона. И вторил им реальный Жгун — здесь и сейчас, содрогаясь в конвульсиях.

Рассвет, деревня, смерть.

Тело Марка пронзил электрический разряд. Ментальный поводок превратился в провод высокого напряжения. Часть энергии, сжигавшей декуриона изнутри, ринулась по соединительным нитям корсета, стремясь достичь командира. Марк едва удержался на краю обморока. Обрывая убийственную связь, он в последний момент успел увидеть, как сквозь горящую фигуру Жгуна в небеса бьет сияющий луч, как рыжее солнце впитывает пурпур, словно губка — воду…

Видения галлюцинативного комплекса истаяли туманом. Но Марку всё мнилось: он вдыхает смрад горелой плоти.

— Что случилось?! Нападение?

Борясь с тошнотой, он пропустил момент, когда рядом возникли Змей и Ведьма. Припали на колено справа и слева: «Универсалы» сняты с предохранителей, стволы ищут цель.

— Нет, — Марк закашлялся. — Жгун…

— Что Жгун?

— Он пытался заклеймить туземца. Он погиб.

— Туземец?

Змей и Ведьма знали ответ. Видели неподвижное тело декуриона. Но рассудок обоих отказывался верить очевидному, хватался за соломинку. Чтобы принять смерть Жгуна, они должны были услышать об этом от командира.

— Декурион Жгун погиб.

Дернув кадыком, Марк проглотил ком, застрявший в горле. Сплюнул под ноги, рукавом вытер пот со лба. Щеку пронзила раскаленная игла: король здешнего гнуса хлебнул сладкой инопланетной крови. Марк раздавил гадину, выругался, как еще ни разу не позволял себе, и подвел итог:

— Туземец, полагаю, тоже.

Ведьма склонилась над Жгуном, проверяя пульс.

— Мёртв, — подтвердила она.

Глядя в прицел «Универсала», Змей отыскал тело дикаря. Не дожидаясь приказа, коротким броском добрался до кустов, осторожно раздвинул ветки.

— Тоже мёртв, — доложил он через уником. — Его убили.

— Убили? Кто?!

— Вам лучше знать, командир. Дикарь весь в крови. Грудь разворочена, сердце вытащено наружу… Ему что, вскрытие делали? Твою мать! Он улыбается! Его резали, а он радовался! Так и сдох — с улыбочкой…

— Мы к нему даже не подходили. Ни я, ни Жгун…

— Кто-то из местных?

— Здесь никого не было. Я бы заметил…

— У нас проблемы, командир, — вмешалась Ливия.

Марк и сам слышал дробный топот босых ног. Похоже, сюда спешила вся деревня. Вопль Жгуна перебудил людей Ачкохтли. Встав из-за гор, заря подсветила джунгли, словно далекий пожар. Над землей стлался туман, тени — длинные, зыбкие — расчертили пространство камуфляжными полосами. Они двигались, сливались и вновь распадались. Впору было поверить, что на либурнариев надвигается гигантская многоножка.

— Змей, назад! Занять оборону! Без команды не стрелять…

Как убедить туземцев, что произошло ужасное недоразумение? Что гости не убивали их сородича? Или все-таки убили? Как, не зная языка, объяснить дикарям то, чего сам не понимаешь?

Отставить панику!

Марк слабо верил, что дело удастся решить миром. Он, конечно, сделает все возможное. Но если разговор сложится наихудшим образом… Я приму этот размен, подумал он. Жизнь деревни на жизнь Ведьмы, Змея и Скока. На мою собственную жизнь. Жгуну бы понравилось такое решение. Как тебя звали на самом деле, декурион? Было же у тебя имя и фамилия…

— Змей! Возьмите оружие и боекомплект Жгуна.

— Есть!

Они возникли из тумана: большой толпой, шумной и возбужденной. Впереди — охотники во главе с Ачкохтли. Из-за спин мужчин выглядывали женщины, дети. Приковылял, опираясь на кривую палку, старец — согбенный, плешивый, с жидкой бороденкой. Подслеповато сощурился, вертя головой по-птичьи, и вдруг с безошибочностью провидца указал клюкой на кусты, где лежал дикарь-мертвец.

Приложив ладонь к сердцу, Марк картинно развел руками. Он очень жалел, что не обладает клоунским талантом деда, и искренне надеялся, что лицо его выражает недоуменную скорбь. Мол, сами теряемся в догадках, что здесь случилось. Очень сожалеем, готовы откупиться. Вряд ли это проймет туземцев, но ничего лучшего унтер-центурион Кнут придумать не смог. Игнорируя жалкое актерство Марка, четверка молодых охотников устремилась к кустам. «Приготовиться!» — шепнул Марк в коммуникатор. Палец закостенел на спусковом крючке. Если кинутся — жечь всех без жалости, без разбора, не щадя боекомплекта.

Единственный шанс выжить.

Пауза тянулась, и когда она сделалась невыносимой, грозя лопнуть, взорваться градом выстрелов, охотники вернулись. Марк охнул от изумления. Парни ухмылялись так, словно получили груду подарков на день рождения!

— Ицмин Астлан-ин мочипа! — с восторгом возвестили они.

Не иначе, покойник был их злейшим врагом!

— Астлан-ин! Мочипа! — взревела толпа.

Марк едва не выстрелил, приняв рев дикарей за боевой клич. Но нет, никто не потрясал копьями, не натягивал тетиву лука. Меньше всего туземцы собирались атаковать чужаков, жмущихся друг к другу. Толпа рванула к кустам, где при виде бездыханного тела все разразились воплями радости. Враг народа, предположил Марк. Допустим, покойный успел так достать родную деревню, что население празднует его смерть. Почему соплеменники раньше не прикончили любимца публики?

— Они сошли с ума? — спросила Ведьма.

— Разговорчики! — осадил ее Марк. — Остаемся на месте. Наблюдаем.

Кусты раздались. Затрещали ломающиеся ветки. Один из дикарей оступился, пятясь задом, и едва не упал, но двое сородичей поддержали беднягу. Туземцы выносили труп: с почтением, осторожно, можно сказать — торжественно. Вряд ли вору или смутьяну стали бы оказывать царские почести. Мертвеца уложили на пальмовые листья: на таких же, только меньше размером, подавали кушанья на вчерашнем пиру. Марка передернуло. Здешние добряки — каннибалы? Они собираются съесть покойника?

Женщины принесли глиняные горшки с водой. Под строгим надзором вождя, к которому присоединился плешивый старец, они принялись обмывать тело. Дождавшись конца обмывания, Ачкохтли обернулся к чужакам, широко улыбнулся — и направился к ним.

— Не стрелять, — предупредил Марк.

За три шага до либурнариев Ачкохтли бухнулся на колени. Ткнулся лбом в землю, замер без движения. Вслед за ним преклонили колени остальные туземцы.

— Вы чего, парни? — опешил Марк.

Туземцы простерлись ниц.

— Ачкохтли, вставай. Мы тут вообще ни при чем…

Вождь, как ни странно, внял — похоже, уловил интонацию. Он медленно разогнулся, продолжая стоять на коленях, и с благоговением указал сперва на мертвого Жгуна, а затем — на труп туземца. Выставив в ряд горшочки с цветной глиной, старец уже покрывал дикаря праздничными узорами. Ачкохтли обеими руками сделал умоляющий жест.

— Просит, чтобы мы положили Жгуна рядом, — первой сообразила Ведьма. — Хочет, чтобы Жгуну тоже оказали почести. Может, он считает, что они убили друг друга в поединке? Погибли, как воины?

— Может быть, — пожал плечами Марк.

Он колебался. Отказаться? Неизвестно, как отреагируют дикари. Отнести Жгуна к убитому туземцу? Пусть обмывают, разрисовывают, хоронят по местному обычаю? А вдруг это дикарская хитрость? Чтобы напасть, когда либурнарии будут нести тело, отложив в сторону оружие…

Марк жестами показал Ачкохтли: «Да, разрешаем. Пусть твои люди забирают тело!» В последний момент, когда четверка охотников, ритуально оглаживая ладонями лица, с благоговением приблизилась к Жгуну, он вспомнил кое-что важное.

— Змей, Ведьма! Контролируйте ситуацию!

Опередив носильщиков, Марк шагнул к трупу. Змей успел забрать «Универсал» Жгуна и подсумок с запасными батареями. Будучи опытным солдатом, Змей выдернул из набедренной кобуры мощный короткоствол «Шанс» — «оружие последнего боя». Однако на Жгуне еще оставался жилет-«разгрузка» с набором смертоносных «спецсредств», ремень с кармашками, набитыми всякой полезной мелочевкой…

И заколка ИВР.

О видеорегистраторе Марк вспомнил, уже сняв с декуриона жилет и ремень. Вдруг техника сумела запечатлеть то, что проглядел унтер-центурион Кнут — знатный эквилибрист, балансировавший на канате между реальностью и галлюцинациями? На лицо Жгуна, искаженное предсмертной судорогой, Марк старался не смотреть.

Он вновь занял место между Змеем и Ведьмой. Борясь с волнением, проследил, как туземцы бережно поднимают тело декуриона, укладывают на листья рядом с мертвым соплеменником, путаясь в застежках, снимают со Жгуна комбинезон. Те дикари, кто не участвовал в церемонии, были целиком поглощены зрелищем. Лишь изредка они бросали на гостей восхищенные, полные благодарности взгляды. Как Марк ни старался, он не мог разглядеть и малейшего намека на враждебность.

Деревня клоунов?

Способна ли сотня человек притворяться столь безупречно?!

Держа людей Ачкохтли в поле зрения, Марк нащупал на уникоме гнездо универсального микро-входа. Вогнал в него острие заколки ИВР, вслепую пробежался пальцами по сенсорам коммуникатора, списывая данные из оперативного буфера. Данные с ИВР транслировались напрямую в компьютер бота, но последний час записи висел в буфере, постоянно обновляясь. Перезапись заняла десять секунд. Запустив воспроизведение, Марк задал голосфере, всплывшей над коммуникатором, пятидесятипроцентную прозрачность — так, чтобы сквозь нее можно было продолжить наблюдение за туземцами.

Назад, еще чуть-чуть…

Вот!

Судя по всему, Жгун синхронизировал ИВР с фасеточным имплантантом в глазу. Это подтверждалось фиксацией объектов и режимом съемки. Регистратор работал в инфракрасном режиме. Зеленоватая фигура соглядатая, засевшего в кустах, была видна, как на ладони. Жгун приступил к клеймению: взгляд декуриона и камера ИВР прочно захватили дикаря. Ботва явственно вздрогнула, завертела головой, не понимая, что происходит — и, теряя равновесие, опрокинулась на спину. Как раз в этот миг рассудок будущего раба рухнул под шелуху. Ботва дергалась, отбиваясь от врагов-невидимок — Марк застал это зрелище, когда поймал туземца в прицел «Универсала». Вскоре ботва замерла, покорившись судьбе: ипостаси Жгуна прочно зафиксировали чужой разум.

Деревянный щит, вспомнил Марк. Нет, вершина пирамиды!

Сперва он решил, что сознание вновь раздвоилось, воспринимая физическую реальность и галлюцинативный комплекс одновременно. И быстро понял свою ошибку: сквозь голосферу Марк видел туземцев, обмывающих тело декуриона. Откуда же этот свет? Почему он так быстро разгорается?! Грудь ботвы на записи отчетливо излучала в инфракрасном спектре. Свечение становилось ярче, насыщенней. Казалось, под слоем кожи, мышц и ребер выходил на штатную мощность реактор, заменявший ботве сердце. Марк дал увеличение. Ботва улыбалась, словно всю жизнь мечтала стать рабом декуриона Жгуна — и теперь, хвала небесам, мечта осуществлялась.

На груди туземца возник аккуратный светящийся разрез. Марк отказывался верить своим глазам, но запись не умела врать. Никто в ботву не стрелял, не всаживал копье или нож. Просто в мире галлюцинаций декурион Жгун опустил руку, и обсидиановый нож с хрустом взломал грудную клетку счастливой ботвы.

Стигматы, подумал Марк. Это называется «стигматы». Они появляются у религиозных фанатиков, у аномально внушаемых людей. Раны и ожоги без видимой причины. Но от стигматов не умирают! Разве что раны загноятся, человек подхватит заражение крови… Разрез увеличивался, делаясь глубже и шире. Ломались ребра, края раны расходились в стороны, будто их раздвигали хирургическими зажимами. Обнажилось ритмично бьющееся сердце…

Поглощен ужасным зрелищем, Марк не сразу сообразил: гомон туземцев смолк. В наступившей тишине стал отчетливо слышен звук, который нельзя было спутать ни с чем другим.

Рокот лопастей тяжелого вертолета.

II

— Астлан! Астлан патлана!

По верхушкам деревьев ударил ветер. Он быстро набирал силу урагана. Кроны акаций, самшита и голубиных слив гнулись к земле, ветер срывал с них листья и нес над деревней. В свете зари, полыхающей над горами, листья казались хлопьями черного пепла. Грохот винтов усилился. Из-за деревьев вынырнули две тупоносые машины, похожие на летающие сундуки: каждая — размером с половину десантного бота. Вооружения на вертолетах заметно не было, но на этой проклятой планете лгало все на свете!

Даже собственные глаза.

Дикари что-то возбужденно кричали либурнариям. Грохот винтов заглушал их голоса. «В укрытие!» — скомандовал Марк, первым ныряя между сваями. Трое помпилианцев распластались на земле под гостевой хижиной, включив комбинезоны в режим «хамелеон». Если бы не Скок, подумал Марк. Проклятье! Если бы не центурион Скок, по-прежнему валявшийся без сознания, мы исчезли бы в джунглях еще до того, как вертолеты возникли из-за кромки леса. Бросить раненого на произвол судьбы?! Скрепя сердце, Марк отдал бы такой приказ, когда бы от этого зависела жизнь остальных. Но коль скоро местные вертолетчики обнаружат Скока, они тут же начнут искать других. Допросят дикарей, привлекут к делу следопытов…

«Помалкиваем и наблюдаем. Пролетят мимо — отлично. Сядут, найдут Скока — попытаюсь вступить в контакт. Змей и Ведьма прикроют. Если мирные переговоры не заладятся — положим, сколько сможем. Хоть душу отведу напоследок…»

— Никого не клеймить! — приказал он. — Хватит нам одного Жгуна…

У Змея на языке вертелся вопрос, но вертолеты уже опустились над широкой прогалиной, отделявшей деревню от джунглей, зависли в четырех метрах от земли. Синхронно отъехали вбок широкие двери, и вниз живой волной хлынули кошки! Полсотни, не меньше: рыжие, черные, пятнистые…

Ягуары, леопарды, пумы.

Пространство перед гостевой хижиной опустело в мгновение ока: не дожидаясь кошачьего десанта, дикари бросились наутек. Лишь плешивый старик остался возле покойников, плюясь и тряся головой. Бросили дедушку, сукины дети! Охотники, называется! Не договоримся, уверился Марк. Если у местных цивилизаторов такие развлечения: травить дикарей леопардами, стрелять во все, что увидят на орбите… Секунду он колебался: открывать огонь или затаиться? Дед говорил: у кошачьих обоняние неважное. Если хищники рванут за туземцами…

Вертолеты вновь набрали высоту, уходя за лес.

«Болван! Надо было сразу валить машины…» Марк проклял себя за медлительность. Сладкое видение — сундуки взрываются в воздухе, горят вместе с зубастой начинкой — растаяло, едва родившись. Кошки приближались, растекались лавой, выстраивались облавным полумесяцем. Больше дюжины повернули к гостевой хижине. В ноздри ударил густой звериный дух. Вместе с ним пришла паника. Сейчас, сказала она, ухмыляясь. Сейчас груда мускулистых тел накроет Марка Кая Тумидуса! Острые клыки вонзятся в горло, когти разорвут живот. Ты видишь это? Предвкушаешь?! Хищники примутся заживо пожирать вожделенную добычу. Твои дымящиеся потроха придутся им по вкусу. Вряд ли кошки дадут себе труд прекратить мучения жертвы, бьющейся в агонии…

— Огонь! — Марк до упора вдавил спусковой крючок. — Огонь!

Залп «Универсалов» смел трех леопардов и оцелота. До сих пор звери атаковали молча, теперь же воздух наполнился яростным ревом и рычанием. Взлетел в небеса и оборвался жалобный скулёж. Ему ответил дальний хор: племя Ачкохтли лишь сейчас подало голос.

— Огонь!

Кровь. Дым. Вспышки выстрелов.

— Огонь!

Тела падают, кувыркаются. Когти скребут землю.

— Огонь!

Ноздри выедает смрад паленой шерсти.

— Огонь!!!

Марк давил на спуск, ничего не видя перед собой. Паника выжигала мозг. «Ягуар, — издалека напомнил дед. — На манеж Вальтер выходил с ягуаром на плечах…» Уйди, прохрипел Марк. Провались ты в тартарары! Окажись старый Луций здесь, в деревне, внук пристрелил бы деда без колебаний. Глаза стекленели, их заливал пот, застили дым и пыль. Откуда столько пыли? Звери нарочно подняли?! Откуда дым? Хижина горит, что ли? В буром облаке, в удушливом чаду мелькали тела: гибкие, смертоносные. Марк бил по расплывчатым силуэтам, больше промахиваясь, чем попадая, пока не иссякла батарея. Он успел достать из подсумка запасную, но перезарядить оружие ему не позволили. Оглушительный рык, щеку и ухо обдало жарким, вонючим дыханием, брызгами слюны. Вслепую Марк отмахнулся прикладом, и в предплечье, ближе к локтю, впились клыки ягуара.

«Между прочим, тот еще рюкзачок, — в голосе деда появились чужие, визгливые нотки. Злой клоун-убийца, персонаж кошмаров, дед насмехался над обреченным внуком. — Сто десять килограммов живого веса…»

Заорав, Марк выхватил из кобуры «Шанс». На второй руке, грозно рыча, повисла пума. Пистолет выпал из онемевших пальцев, утонул в пыли. Две кошки распяли Марка на земле, словно будущего раба перед клеймением. От такого сравнения унтер-центурион Кнут взвыл волком. Чувствуя, что безумный рывок грозит оставить его одноруким, он подтащил сопротивляющуюся пуму ближе на полметра. Извернувшись, слыша, как хрустят позвонки, вцепился зубами в ухо ягуара: хрящи, шерсть, медный вкус крови. Огромный кот рванулся так, что едва не вывихнул Марку челюсть, и пыль сожрала ягуара без остатка. Зато пума — дрянь, тварь драная! — словно взбесилась, выволакивая дерзкую добычу из-под свай.

— Змей! Ведьма! Огонь на меня!

Поздно, осознал он. Рядом ворочались, рыча и матерясь, два живых клубка. Они состояли из одних звериных тел. Людей не осталось, люди катились вниз, назад по лестнице эволюции. «Пилоты? — расхохоталась паника. — Навигаторы? Абордажная пехота?! Держи карман шире…» Дикие кошки погребли дикарей, когда-то бывших офицерами флота Великой Помпилии, навалились могильным курганом.

«Alles!» — кнут щелкал ближе и ближе.

Щелчки не возвращали ясность рассудку, но, к счастью, понуждали действовать без раздумий. Марк вскинулся рыбой, бьющейся на берегу. Подобно хвосту, взлетели и опустились две ноги. Каблуки десантных ботинок парой молотков угодили верткой пуме по хребту. Не сразу заметив, что свободен, Марк вскочил, ударился головой о плетеный пол хижины, упал на колени. Пол мягко прогибался над ним: звери проникли в хижину, добравшись до беспамятного Скока. Кубарем Марк выкатился между свай, чудом разминулся с опорным столбом; вскочил снова, сделал шаг, другой. Еще шаг, и он бы врезался в плешивого старца. Брошенный соплеменниками, тот сидел на прежнем месте. Печален и сосредоточен, старец занимался делом — заканчивал обмывать тело Жгуна.

— Жрите меня, сволочи! — крикнул Марк кошкам. — Жрите!

Оружие!

Пума, скалясь, припала к земле. «Шанс» лежал между ее передними лапами. Никаких шансов, мрачно съязвила паника. Куда делся «Универсал»? Потеря личного оружия — это трибунал, унтер-центурион Кнут!

Не разбирая дороги, Марк кинулся в джунгли. Ветки тысячей шамберьеров хлестали по лицу: дрессировали, заворачивали по кругу. Узловатые корни хватали за щиколотки. Кочки и рытвины норовили подвернуться под ноги. «Почему ты не падаешь?» — удивилась паника. Потому что, ответил Марк на бегу. Дыхания не хватало, ответ приходилось рубить на части, на куски, пахнущие кровью. Так разделывают тушу убитого кабана. «Падай! Ложись, дурачок…» Если я упаду, хищники настигнут меня. Они идут по пятам. Они только и ждут! Вцепятся в загривок, ломая позвонки, разорвут клыками сонную артерию…

«Они и так тебя настигнут! — сказал кто-то, кого Марк не узнал. В глотке незнакомца клокотало, как у волка, загнанного в угол. — Способен ли человек убежать от пумы? Леопарда? Они двигаются намного быстрее!»

Да, согласился Марк. Это правда.

«Тогда почему ты до сих пор бежишь?!»

Змей, вспомнил Марк. Ведьма.

«Они остались там. Ты их бросил. Ты бросил всех, спасая свою шкуру. Разве ты командир, унтер-центурион Кнут? — голос незнакомца изменился, стал узнаваем. Ледяной, презрительный голос дисциплинар-легата Гракха: — Трус! Ты заслуживаешь расстрела!»

Раньше, сто жизней назад, Гракх говорил с Марком «на вы».

Я не трус, возмутился Марк. Я вернусь за ними! Он хотел остановиться, повернуть к деревне, но предатели-ноги несли его дальше. Казалось, Марк угодил под удар инфразвукового «паникёра». Накатила звериная вонь, за деревьями мелькнули пятнистые тела. Марк взял правее, леопарды отстали. Это правильно, подсказал страх. Беги быстрее! — и плевать на всех Гракхов в Ойкумене… Чудовищным усилием воли Марк вынудил себя замедлить бег. Воздух джунглей, влажный и плотный, с сипением врывался в легкие. Воздух? — вода, болотная вода, напоенная миазмами. Отрасти жабры, Кнут, нырни в болото, заройся в ил: глядишь, и уцелеешь!

Я должен, твердил Марк. Должен вернуться…

«Ты — герой! Мой герой!» — с глумливым восторгом ухмыльнулся Игги Добс. От ухмылки стилиста Марк зарычал и сделал невозможное: остановился. Джунгли кончились, перейдя в редколесье. Склон холма, поросший густым разнотравьем, колючим кустарником и редкими фисташковыми деревьями, уходил вверх, ограничивая обзор. Позади кто-то с треском ломился сквозь лес. Кошки передвигаются бесшумно. Значит…

Марк обернулся, изо всех сил сдерживая себя, чтобы вновь не побежать. Они выскочили из джунглей одновременно: Ведьма и Змей. «Хамелеон» Змея отключился, комбинезон был изорван в клочья. Лицо в крови, оружие исчезло. Фигура Ведьмы мерцала, проявляясь и вновь растекаясь камуфляжным маревом. «Шанс» Ливия ухитрилась сохранить.

— Ко мне! — прохрипел Марк.

Трое помпилианцев встали бок-о-бок, тяжело дыша. В двадцати шагах от них из джунглей выходили кошки. Хищники не торопились, прекрасно зная: добыча никуда не денется. Зевали, вывалив красные языки, пугая, припадали к земле, словно для прыжка. Медленно, стараясь избегать резких движений, Ведьма потянула из кобуры «Шанс». Змей, неприятно оскалившись, извлек нож. Марк зашарил по карманам жилета-«разгрузки» и нащупал тяжелый шарик. Светошумовая граната?

Хищники сорвались с места, как по команде.

— Огонь!

Чувствуя, что паника вновь накрывает его, словно артналет — спящий город, Марк швырнул гранату в атакующих зверей. Зажмурился, помня занятия на Тренге, но сказалось отсутствие опыта — он опоздал на долю секунды. Вспышка превратила Марка в слепца; к счастью, не навсегда. Грохот забил уши ватными тампонами. Слепой, глухой, шестым чувством он догадался, что хищники шарахнулись от взрыва, замешкались, подставляясь под огонь Ведьмы, и вновь рассыпались облавной подковой, охватывая либурнариев с флангов. Радужные круги плавали перед глазами. В прорехи между кругами вплыла смутная тень, метнувшаяся сбоку. Никогда в жизни Марка не учили драться с крупными кошками. Он сомневался, что даже декурион Гораций, способный выйти с зубочисткой против десятка копейщиков, имел опыт рукопашной с пантерой. Не понимая, что делает, Марк ударил, как бил бы атакующего человека — прямым в челюсть. В удар он вложил остатки, поскрёбыши, то немногое, что у него осталось. Отчаяние? Желание выжить? — пожалуй, что и все. Без видимых результатов кулак ткнулся в мохнатое и упругое. Марка сбило с ног, в плечо впились кривые острия — зубы? когти?! — сверху навалился ужас: горячий, мускулистый, беспощадный…

Что было дальше, Марк не помнил. Бежал? Да, наверное. Бежал, спотыкаясь, не в силах остановиться. Слева, под ребрами, бился зверь, стремясь на свободу. Хотелось стигматов. Хотелось, чтоб этот, который под ребрами — наружу. И со счастливой улыбкой. Хотелось так, что мозг превращался в сгусток крови. Пурпур заливал сознание, пурпур с лужицами расплавленного золота. «Alles, унтер-центурион Кнут! — щелчок за щелчком, и каждый, как выстрел. — Валяй по кругу! Смертельный номер, слабонервных просим удалиться! Шоу должно продолжаться, малыш. В любом случае, любой ценой…»

Рядом, храпя, как загнанные лошади, мчались Ведьма и Змей.

III

Внизу, у подножья холма, изгибалась дугой разбитая грунтовка. Широкие колеи отчетливо просматривались с любого расстояния. На дороге ждали четыре тяжелых грузовика: угловатые и несуразные, как вся здешняя техника. Кузова были покрыты тентами из желтой материи, задние борта откинуты. Внутрь, покорные как рабы, забирались дикари. Пять-шесть десятков, не больше; остальным, видимо, удалось скрыться в джунглях — или погибнуть у родных хижин.

Туземцы строго соблюдали очередность, подсаживая тех, кто обессилел от бега.

Поодаль, изредка перебрасываясь парой слов, ждали люди в форме. Рубашки буро-кирпичного цвета, с бахромой по краю коротких, выше локтя, рукавов; широкие шорты, тоже с бахромой. Торсы людей перекрещивали ременные портупеи и патронные ленты. За спиной висели длинноствольные винтовки с прикладами из темного дерева. Один, судя по поведению — старший, носил на поясе кобуру с пистолетом. Все оружие находилось в походном положении. На сопротивление дикарей местные вояки явно не рассчитывали. Старший чихнул, и сослуживцы что-то рявкнули, смеясь: наверное, пожелали доброго здоровья.

Минутой раньше Марк вылетел на гребень холма.

Паника отпустила. Голоса в мозгу исчезли, никто не пытался заговорить с Марком, воззвать к его совести или укорить насмешкой. Кошки отстали, затаились, но ноги по инерции несли Марка вперед, к грузовикам и вооруженным людям. Ведьма и Змей сопровождали командира, отстав на пару шагов. При виде помпилианцев старший отряда скользнул по ним равнодушным взглядом и отвернулся. Зато дикари, среди которых Марк узнал вождя Ачкохтли, замахали пришельцам руками: давайте к нам! Уныния или расстройства по поводу своего пленения на лицах туземцев не наблюдалось. Напротив, все, кого видел Марк, сияли как детвора, которую везут в парк аттракционов.

Точно так же, припомнил Марк, они реагировали и на смерть соплеменника. Может, дикари в принципе лишены способности огорчаться? Может, они радуются всему на свете?

Племя счастливых идиотов?!

На голозадых туземцев унтер-центуриону Кнуту было, по большому счету, наплевать. С вывертами дикарской психики пусть разбираются специалисты. Сейчас он видел перед собой тех, кому принадлежали самолеты, спутники и орбитальные лайбы. Оказывается, дикарей травили кошками не для развлечения, а вполне целенаправленно. Налет на деревню был четко спланированной операцией — облавой, которая, похоже, обошлась без жертв.

Старец, подумал Марк. Старец, обмывавший Жгуна в эпицентре кошачьего ада. Кошки знали, что плешивый патриарх не выдержит гона, и не трогали его. В свою очередь, старец тоже понимал, что находится в безопасности. Здесь все действуют рационально: старик, ягуар, техноварвар с пистолетом. Все, кроме нас… Значит, есть шанс вступить с местным «рацио» в контакт и объясниться.

Тем более, сказал он себе, что никаких других вариантов не остается.

— Ждите здесь. Я переговорю с военными.

Сейчас уже не было разницы — идти на переговоры одному или втроем. Ни прикрыть командира в случае опасности, ни спастись бегством Змей с Ведьмой не смогли бы. В сотне метров от дороги лениво разлеглись кошки-загонщики, восстанавливая силы. Дикари их больше не интересовали. Сдав добычу хозяевам, кошки наслаждались заслуженным отдыхом. Но Марк не сомневался: стоит кому-либо из пленников попытаться улизнуть, и интерес хищников мигом вернется.

Приказ ждать он отдал на рефлексе. После позорного бегства Марк жизненно нуждался в главном: вновь ощутить себя командиром.

— Есть ждать!

Он успокоил дыхание. Вспомнил фразу, которую произнес Ачкохтли при виде бота, потерпевшего аварию. Мысленно повторил ее трижды — и направился к грузовикам. Никто не обратил внимания на его приближение. Марк остановился в трех шагах от старшего. Тот продолжал болтать с приятелем, жуя жвачку и время от времени сплевывая черную слюну. Пожалуй, прикинул Марк, я бы сумел обезоружить его и завалить из пистолета двоих-троих, пока эти горе-вояки опомнятся.

Кошки, напомнила паника. Милые кошечки.

— Эй! — окликнул Марк старшего.

Никакой реакции.

— Анех!

Марк выкрикнул приветствие, которым встретил либурнариев острозубый вождь Ачкохтли. Плевать, что написано в «Уложении по контактам»! Сейчас особый случай, не предусмотренный никакими «Уложениями».

— Анех, говорю!

Старший обернулся. Вблизи, если вынести за скобки форму черепа, удлиненного чуть больше, чем привык видеть Марк у народов Ойкумены, он был очень похож на обер-манипулярия Назона. Ни роста, ни стати; бровки-тучки, лоб без морщин. От Назона его отличал разве что густой оливковый загар. Надеясь, что умом старший тоже не слишком уступает обер-манипулярию, Марк похлопал себя по груди, обращая внимание на комбинезон. Указал на Змея с Ведьмой: смотри, они одеты так же! Помахал в воздухе чудом уцелевшим коммуникатором: видел такую штуку у дикарей? То-то же!

Мы — не они.

Старший одарил Марка взглядом, полным отменного безразличия, и зевнул, отворачиваясь. Чувствуя, что инициатива уходит из рук, Марк скороговоркой выпалил:

— Патлана акалли! Патлана акалли — буммтчль!

И изобразил траекторию падения с небес на землю, как сделал это вождь дикарей. В глазах старшего мелькнула слабая тень любопытства. Его приятель, лениво наблюдавший за развитием событий, хохотнул. Старший повернул голову к весельчаку, яйцеголовому, как и он сам:

— Буммтчль?

— Буммтчль! — подтвердил приятель.

Он с ухмылкой постучал себя костяшками пальцем по лбу. Оба заржали и вернулись к прерванной беседе, потеряв к Марку всякий интерес.

— Вы что, совсем охренели?! — с огромным трудом Марк поборол желание заехать старшему в глаз. — К вам гости из Космоса прибыли, в контакт вступают, а вы и ухом не ведете?! Службу забыли?! Нюх потеряли, дармоеды?!

Спиной унтер-центурион Кнут ощутил, как Ведьма со Змеем подтягиваются ближе, и махнул им рукой: не вмешивайтесь! Вояки отреагировали — не на слова, на тон. Чужой язык их не впечатлил, зато интонации озадачили. Оба прекратили болтать и уставились на Марка, как на говорящую обезьяну. С видимым усилием лже-Назон собрался с мыслями. Челюсти его перестали двигаться, он выплюнул жвачку, похожую на комок смолы, и указал Марку на грузовик:

— Ненеми. Ненеми тепозмалацатль.

Перевод не требовался. Все предельно ясно: «Лезь в кузов». От того, как это было сказано, Марка пробил холодный пот. Я смотрю в зеркало, понял он. «Ботва — переходная стадия между человеком и рабом. Живое, как дерево, и не более того», — с готовностью подтвердил Белый Страус, маркиз этнодицеи, из бесконечно далеких джунглей Ломбеджи. «Что бы сделал на месте загонщика я? — ответил ученому Марк. — Обратись ко мне кто-то из ботвы, начни размахивать руками, тараторить на птичьем языке, демонстрировать странную одежду и загадочные приспособления — я бы отреагировал точно так же. Пожал плечами и равнодушно отвернулся. Нет, я бы даже плечами пожимать не стал…»

Ботва, произнес Якоб Ван дер Меер без тени насмешки. Иди грузись, ботва.

— Ненавижу, — сказал Марк Кай Тумидус, унтер-центурион ВКС Помпилии, обращаясь к воплощенному безразличию, стоявшему перед ним. Шею обожгло холодом, словно злой шутник сунул Марку за шиворот комок снега. Зябкие струйки потекли вниз, вдоль позвоночника. Расти там шерсть, серая, колючая шерсть, она наверняка встала бы дыбом. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу. Всех вас. Еще никого, никогда…

Змей и Ведьма дышали ему в затылок. Марк и не заметил, когда они подошли. Еще не до конца сообразив, что происходит, почуяв угрозу, что называется, задницей, абордажная пехота подтянулась ближе: прикрыть, помочь, вступить в безнадежный, последний бой «Дикаря».

«А я их бросил, — с тоской подумал Марк, сжимая кулаки. — Там, в деревне. Я их бросил, а они меня — нет. Давай, командир, твоя очередь лезть на рожон…»

Подчиниться? Забраться в кузов вместе с тузиками? Ледяное бешенство копилось в груди. Похрустывало, шло трещинами, искало выхода. И когда ледник уже был готов сойти вниз, круша все на своем пути, тишину — кокон вокруг трех помпилианцев — разорвал требовательный сигнал.

Он длился и длился.

Марк разжал кулаки. Шея занемела, как от анестезии. С огромным трудом он заставил себя повернуться на звук — по-волчьи, всем телом. Загонщики тоже обернулись. Похоже, они так и не поняли, что стояли — стоят до сих пор! — на волосок от смерти. Из-за поворота дороги, визжа тормозами, вывернула приземистая машина: параллелепипед на шести колесах, со скошенным передом. По лаково-черному борту тянулись две цепочки ярко-желтых символов. Разглядеть, кто сидит в машине, мешали тонированные стекла с зеркальным отливом.

Автомобиль умолк, остановился, просигналил еще раз. В резком электрическом звуке явственно сквозило раздражение. Скривившись, как от оскомины, старший выругался; во всяком случае, так понял Марк его реплику. Вояки, считай, провоцировали нападение: кинуться, пока не ждут, завладеть оружием, укрыться за грузовиками…

Марк медлил.

Обе передние дверцы машины распахнулись. Секундой позже открылась третья, задняя. Наружу выбрались двое мужчин и женщина. Вся троица — в одеждах ярко-охристого цвета: линии строгие, прямые, без украшений. На груди у каждого — слева, где сердце — было вышито изображение круга со сложным орнаментом внутри. Следом за людьми из салона выпрыгнули два оцелота и мелкий ягуар-самка. Мужчины с оцелотами остались возле машины, а женщина направилась к загонщикам. Ягуар неотступно следовал за ней, держась у левого бедра хозяйки.

Женщина сразу привлекала к себе внимание. Таких воспевают поэты; такие снятся по ночам курсантам военных училищ. Кожа, покрытая бархатистым пушком, словно зрелый персик. Точеные, высоко расположенные скулы. Чуть раскосый разрез миндалевидных глаз под тонкими, выгнутыми аркой бровями. Темные до синевы волосы, уложенные в замысловатую прическу, стягивала тончайшая золотая сетка, скрадывая непривычную форму головы. Из-под сетки выбивалась пара упрямых локонов, свисая вдоль ушей.

Фигуру царицы не могла скрыть даже строгая форменная одежда.

Двигалась женщина подстать своему ягуару: с вкрадчивой мягкостью, таившей угрозу. Или это ягуар двигался подстать хозяйке? Марк мимо воли залюбовался, несмотря на отчаянное положение. Воспоминание о Н'доли, черной пантере расы Вудун — и то померкло в его памяти. Словно почувствовав его восхищение, женщина, игнорируя загонщиков, прикипела взглядом к молодому пришельцу. Лицо красавицы озарилось радостью; да что там радостью — восторгом! Казалось, она нашла редкую драгоценность, которую уже считала потерянной.

«Очнись! — Марк мысленно наградил себя пощечиной. — Ты бредишь наяву! Ты для нее — ботва, говорящая обезьяна. Она смотрит на кого-то за твоей спиной…»

За моей спиной, ответил другой Марк — тот, кто едва не отгрыз ухо ягуару — стоят Змей и Ведьма. Больше никого. Вот и старший загонщик со мной согласен. Нечего так пялиться на ботву, считает он. Нечего мешать чужой работе. Слышишь? Он брюзжит, упрекает, противоречит. Надо ли знать язык, чтобы понять: красотка старшему не по нутру?

Лицо женщины исказила дикая гримаса. Казалось, вот-вот хозяйка ягуарихи вцепится дерзкому в глотку. Но нет, почти сразу черты ее застыли маской яростного высокомерия. Начался монолог, подобный буре в пустыне. Это был не просто разнос. Гроза, ураган, самум, громы и молнии обрушились на голову старшего. Марк ждал, что пятнистая кошка растерзает беднягу в клочья после первой же тирады хозяйки, но ягуариха зевала во всю пасть.

Урагана старшему показалось мало. Вклинившись в краткую паузу, вояка что-то вякнул в ответ. Остальные загонщики прикидывались деталями пейзажа, не желая угодить под раздачу. Молча черноволосая фурия ткнула в физиономию наглецу жетон, сверкнувший на солнце. Старший увял окончательно. В последний раз глаза женщины метнули молнии, испепеляя собеседника, и старший превратился для нее в пустое место.

В ботву, с надеждой предположил Марк.

Грозный лик вновь обратился к пришельцам. На губах женщины словно по волшебству расцвела улыбка. Черноволосая сделала недвусмысленный жест: прошу за мной, в машину. «Что бы здесь ни происходило, — решил Марк, — от этого приглашения лучше не отказываться». Глядя женщине в лицо, он приложил руку к сердцу и кивнул: «Спасибо, оценили. Согласны следовать за вами».

Дождавшись ответного кивка, Марк обернулся к своим:

— За мной! Есть контакт.

Ненависть никуда не делась. Бывают чувства, которые навсегда, хоть тресни. Загонщик, жующий жвачку, красавица, улыбающаяся тебе — без разницы. Унтер-центурион Кнут разобрал ненависть на части, как сборной шамберьер, сложил в футляр и спрятал до поры.

— Alles! — приказал он.

— Что? — не поняла Ведьма.

IV

За поворотом ждала еще одна машина. С виду автомобили казались родными братьями: шесть колес, черный лак, желтые символы по борту. Задняя часть второго представляла собой тентованный кузов, превращая машину в гибридный минигрузовик. Кузов, судя по всему, не пустовал. Заметив любопытство Марка, красавица поманила либурнариев за собой и плавным движением отдернула полог тента.

Внутри обнаружилась замысловатая конструкция из пружин и рессор. Она служила амортизатором для композитного ложа, занимавшего две трети кузова. На ложе, аккуратно пристегнут широкими ремнями, лежал центурион Скок. Рядом скучал охранник в комбинезоне цвета яичного желтка, с кургузым автоматом на коленях. При виде госпожи начальницы он попытался вскочить, ткнулся макушкой в упругий тент — и, сконфузясь, вернулся обратно на сиденье.

— Наше оборудование, — сказала Ведьма. — Они забрали его.

Ливия была права. В глубине кузова тускло отблескивал диагност-блок. Вокруг блока громоздились контейнеры с медикаментами, пайками и инструментарием. Практически все, что либурнарии принесли в деревню, за исключением оружия.

— Я должна осмотреть раненого.

Ведьма указала на центуриона, обращаясь к Марку и черноволосой. Марк кивнул. Втайне он был уверен, что красотка-фурия категорически запретит Ливии приближаться к бесчувственному пленнику. Но нет, черноволосая не колебалась и секунды. Освободив дорогу, она жестом велела охраннику спрыгнуть вниз и пропустить Ведьму к Скоку.

С интересом проследив, как Ливия включает диагност-блок и облепляет центуриона датчиками, красавица шагнула к Марку:

— Изэль.

Острый ноготь коснулся ямочки между ключицами: мол, Изэль — это я.

— Унтер-центурион Кнут!

Марк хлопнул себя по груди, затем — по лбу, и упростил ситуацию до минимума:

— Марк.

— Марчкх?

Изэль произнесла его имя в точности, как Ачкохтли. Марк не стал ее поправлять. К счастью, красавицу звали проще простого, и Марк освоил произношение с первого раза. Вот и познакомились, подумал он. Можно приглашать на свидание. Где тут ближайший приличный ресторан?

Ирония оказалась действенным лекарством. Чудовищное напряжение последних часов начало отпускать: чуть-чуть, самую малость.

— Без изменений, — доложила Ведьма, выбираясь из кузова. — Поездку, думаю, выдержит. У них неплохая амортизация. А дальше…

Она развела руками.

Убедившись, что осмотр окончен, Изэль махнула рукой охраннику. Тот поспешил задернуть полог тента. Черноволосая окликнула сопровождающих, что скучали возле первого автомобиля, и мужчины нырнули в салон машины. Оцелоты последовали за хозяевами. Утробно заурчал, пробуждаясь, двигатель. Надсадно кашлянул — и смолк. Вторая попытка завести машину также не дала результата. В недрах шестиколесного механизма раздался стук, рык — и все затихло без видимых последствий.

— Колымага, — презрительно хмыкнул Змей. — Варварская техника.

Уловив интонацию, Изэль сверкнула на Змея очами:

«Насмехаешься, чужак?!»

Сменив гнев на милость, она с обезоруживающей улыбкой развела руками: «Извините, накладочка!». Эмоции и, как следствие, выражение лица черноволосой менялись со скоростью мигающего стробоскопа. Мимике Изэли позавидовала бы и профессиональная актриса. Марк вспомнил деда: вот кто был бы красотке достойным партнером!

Властный окрик, и мужчины, выскочив из автомобиля, быстрым шагом пошли к грузовикам загонщиков. «Велят поделиться горючим? — прикинул Марк варианты. — Прикажут взять машину на буксир?». В том, что Изэль имеет полное право требовать что угодно, он ни на секунду не сомневался. Загонщики могут брюзжать и кривить рты, но в итоге выполнят все распоряжения фурии. Из какого ты ведомства, царица Изэль? Служба безопасности? Контрразведка? Департамент космических исследований?

Хорошо бы последнее — легче будет договориться.

Помощники вернулись. Вместо канистры с бензином или буксировочного троса они вели с собой дикаря. Дикарь, в котором Марк узнал вождя Ачкохтли, смеялся и приплясывал на ходу. Из кузова ближайшего грузовика за счастливчиком, не скрывая зависти, следили другие тузики. Изэль что-то сказала Ачкохтли. Тот бухнулся перед красавицей на колени, а затем, обуреваемый чувствами, пал ниц, как падали его соплеменники перед либурнариями, умоляя позволить им воздать почести трупу декуриона Жгуна.

Присев на корточки, Изэль ласково потрепала Ачкохтли по волосам — словно собаку погладила! — и взяла у помощника чемоданчик, сделанный из полупрозрачного пластика. На крышке Марк разглядел знакомую эмблему: круг с орнаментом внутри. Из чемоданчика Изэль достала квадратное зеркальце и косметический карандаш, после чего отработанными движениями нанесла на лоб три синие горизонтальные полосы. Длинную — над бровями, выше — короткую, и еще выше — совсем коротенькую.

Полосы образовали правильную трапецию.

Дурацкий макияж, подумал Марк. Ей он ни капельки не идет. От комментариев он воздержался: тон любого высказывания Изэль ловила с полуслова.

Тем временем помощники, стуча молотками, вогнали в землю четыре металлических штыря с кольцами на верхушках. Завершив работу, мужчины продели в кольца ременные петли — и расчертили пространство меж штырями уймой символов и знаков, похожих на части орнамента в круге. Изэль тронула Ачкохтли за плечо. Вождь вскочил, кинулся к штырям и улегся прямо на рисунки — лицом вверх, широко раскинув руки и ноги. Помощники деловито зафиксировали запястья и лодыжки дикаря ременными петлями. Вождь не сопротивлялся, тихонько распевая песню — судя по улыбке, благодарственный гимн судьбе.

— Она хочет его трахнуть? — предположила Ведьма.

Радость Ачкохтли свидетельствовала, что Ливия Метелла, циничная обер-декурионша, близка к истине. Марк с неудовольствием отметил, что испытывает возбуждение. Он вгляделся в вождя — и обнаружил, что его собственная похоть не идет ни в какое сравнение со страстью, охватившей Ачкохтли. Неужели красотка Изэль сейчас у всех на глазах совокупится с вождем дикарей? Ну и варварство!

Из чемоданчика явился нож, длинный и черный. Вулканическое стекло тускло блеснуло на солнце. И очень скоро унтер-центурион Кнут узнал, что сожгло мозг декуриону Жгуну.

КОНТРАПУНКТ

БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА

(На днях)

Помню анекдот — древний, как мир, с бородой до пола. К психотерапевту является пациент, жалующийся на мизантропию, депрессию, вялость чувств. «В наш город приехал цирк, — рекомендует ему врач. — Говорят, тамошний клоун — просто чудо! Он способен рассмешить мертвого. Сходите на представление, и вам сразу полегчает!» Пациент вздыхает: «Доктор, я и есть тот клоун…»

Когда я вижу, как люди публично депрессируют — в жизни, в вирте, без разницы — я вспоминаю этот анекдот. Клоуны ли они? Разумеется, клоуны. Только скверные, не смешные, профессионально непригодные. Я бы сказал «антиклоуны», но это будет для них слишком большой честью.

Донни Фуцельбаум однажды сочинил такой лимерик:

Жил да был безымянный андроид,

Обожавший делиться хандрою —

Как сойдется с людьми,

Так давай их кормить

И на первое, и на второе…

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Как вы узнали про гибель «Дикаря»?!

— Птичка напела.

— Не считайте меня идиотом! Откуда у вас эта информация?

— У нас, коллантариев, свои источники.

Тумидус ударил по мешку с левой:

— Вас это удивляет?

Не надо было злить контра. Контакт с брюнетом едва-едва стал налаживаться. Дерни за ниточку — порвешь. Но полковник не мог отказать себе в скромном удовольствии. Он вспомнил, как кувырком летел через эту вертлявую сволочь, приземляясь на капот машины. Если бы не Лентулл с его пальчиками… Тумидус посмотрел на брюнета, красного как рак. Контр проглотил и высокомерное «нас, коллантариев», и наглое «свои источники» с видом человека, чье превосходство внезапно обернулось ущербностью — и встало колом от гланд до задницы.

Приятно, оценил Тумидус. Как-нибудь повторим.

— Вы не должны знать про «Дикаря», — уныло сообщил брюнет.

Он сделал шаг в сторону, поднял левую ногу и выпрямил ее в колене. Подъем стопы натянулся, словно у балерины. Пальцы, отогнутые на себя, торчали под неприятным углом: живое противоречие анатомии. В целом, нога напоминала инструмент хирурга.

— От слова «ничего». От слова «совсем». Кто еще, кроме вас, в курсе?

— Не ваше дело.

— Проклятье! Извините, если я нагрубил вам. Нервы…

Брюнет по-прежнему стоял на одной ноге: дорожный указатель с виноватым лицом. Даже смотреть на него, и то было утомительно. Тумидус вернулся к мешку: прямой встречный с левой, повторить, нырок, правый хук. Эту встречу брюнет назначил в частном спортивном зале, тесном и безлюдном. Половину зала занимал ринг, вторую половину застелили борцовскими матами. Мешок висел в углу; раскачиваясь под натиском полковника, он глухо стучал о стену.

«Прослушка, — Тумидус выровнял дыхание. Майка взмокла, липла к телу. Хотелось в душ. — Наверняка мы шифруемся. И зал прикормлен заранее, и народ отсутствует неспроста. Иначе он не был бы так откровенен. Возьмись кто-нибудь писать наш разговор, в записи сохранятся одни шумы. Тресь-ляп-шмяк. Где он прячет блокиратор?» Полковник глянул на брюнета, голого по пояс, в шелковых трусах-боксерках, и решил, что о блокираторе лучше не думать. В прошлый раз — первый после драки-знакомства — Тумидус с брюнетом встречались в бассейне.

Левый встречный. Крюк с вложением.

Закрыться.

— Мне велено оказывать вам всяческое содействие, — брюнет встал на обе ноги. Заплясал, то и дело приподнимаясь на цыпочки. Руки его чертили в воздухе однообразные закорючки. — Подчеркиваю: всяческое. Я уже говорил вам, что наверху полагают…

— Говорили, — перебил его Тумидус. — Если не ошибаюсь, мы плыли стометровку. Туда-обратно, десять раз подряд, лягушачьим брассом, и вы говорили без перерыва. Я еще удивился, как вы не захлебнулись. Потом мы встали у бортика, а вы все говорили. Родина не забудет моего рвения. Родина полагает, что ошиблась в отношении коллантариев. Родина подумывает, как бы ловчее исправить и загладить. Я стану сенатором и первым консулом. Мои погоны «зашьют» листьями дуба…

— Этого я не говорил! — возмутился брюнет.

Тумидус отмахнулся:

— Какая разница? Главное, что вы поступаете в мое распоряжение.

— Содействие, — руки брюнета запорхали в опасной близости от головы полковника. — Я оказываю вам содействие. Остальное — ваши бредни, помноженные на дурной характер. Итак, чем могу быть полезен?

— У вас есть доступ к составу экипажа «Дикаря»?

— Получу.

— Вы можете проверить рабов, принадлежащих членам экипажа?

— Проверить? На предмет чего?

— На предмет всего. Всего, что выходит за рамки обычного. Странности поведения. Разговоры, на которые не обратили внимания. Попытки связаться с сервус-контролером. Сыпь по телу. Бессонница. Жидкий стул, в конце концов!

— Рабы, — лицо брюнета исказила быстрая гримаса. Если раньше он двигался с плавной грацией, то сейчас Тумидус едва успел отступить в сторону: три удара, два прямых и один боковой, врезались в мешок на манер барабанной дроби. — Я должен проверять стул у рабов. У целой орды рабов. Вы представлете себе, сколько человек служит на боевой галере?

Тумидус кивнул, не вдаваясь в подробности.

— Если это шутка…

— Содействие, — напомнил Тумидус. — Всяческое.

— Хорошо, я свяжусь с энергетиками. Сколько у меня времени?

— Минимум. Я тороплюсь в сенаторы.

Брюнет кувыркнулся, приближаясь к рингу. Еще кувырок, и он рыбкой нырнул под канаты. Заплясал, боксируя с тенью, ушел в угол, закрылся наглухо. И вдруг сел, вытянул длинные ноги, закрыл глаза.

— Это нужно для выяснения ситуации с недопомпилианцами? — спросил он. — Скажите мне «да», умоляю. Успокойте мою гордость.

— Нет, — ответил Тумидус.

— Тогда зачем это нужно, прах вас побери?!

— Для того, чтобы я вошел в Совет антисов. Сенатора мне мало.

— Сукин ты сын, — без выражения сказал брюнет. — Десантура хренова. Ты начинаешь мне нравиться, легат. Береги здоровье, пей кефир. Те, кто мне нравятся, долго не живут.

Полковник обнял мешок, жестко работая коленями. Ударил лбом в переносицу врага, созданного его воображением, сместился вправо и добавил ребром ладони. С завтрашнего дня возобновляю утреннюю гимнастику, напомнил он себе. Пробежки — ну их к драной матери, а гимнастику — обязательно. Час минимум. Плюс индивидуальные уроки у Лентулла. Старая ты перечница, гвардеец…

— Я не легат, — напомнил он, охаживая мешок. — Я будущий первый консул.

* * *

— У вас отсроченный вызов, — казенным тоном напомнила информателла. — Абонент на связи. Установить соединение?

— Ждать, — приказал Юлий Тумидус.

Он размышлял и не хотел отвлекаться.

Между планетами — огромное расстояние, которое все-таки можно измерить. От Китты, расположенной в системе Альфы Паука, до Октуберана, вращающегося вокруг Тулла, пятой вершины в созвездии Семи Холмов… Впрочем, не важно. Куда важней то, что к расстоянию между людьми, будь они хоть родными братьями, нельзя приложить линейку. Сидишь, допустим, за одним столом и смотришь друг на друга так, что и через гипер не дотянуться.

Юлий понятия не имел, почему он сейчас вспомнил Гая. Бравый офицер много лет подряд служил предметом зависти для педантичного энергетика. Зависти тайной, похожей на стыдную зависимость. После отречения от брата, вслух декларируя презрение к изгнаннику, Юлий втайне признавался себе, что зависть никуда не делась. Такие корни не выкорчевать. Жутковатый мутант, зависть переродилась в мечту. Иногда Юлию хотелось резким поворотом сломать собственную жизнь. Совершить что-то непоправимое, о чем будешь жалеть до конца своих дней — и все-таки помнить, гордиться, как ветеран-инвалид гордится войной, искалечившей его тело.

Он мотнул головой, гоня прочь глупые мысли.

— Соединить. Я на связи.

— Доброе утро, Юл.

— Нума? Какие-то проблемы?

— Еще не знаю, — сказал Нума.

Коммерческий директор компании «Нумэрг», давний приятель Юлия говорил медленно, словно сомневался: надо ли говорить вообще?

— Проблемы? — повторил Юлий. — С рабами Марка?

— Почему ты спрашиваешь?

— А что я должен спросить? У меня нет других дел с «Нумэргом». Или ты хочешь пригласить меня на рыбалку? До выходных еще три дня.

Нума молчал.

— Я угадал, да? — настаивал Юлий. — Вы сняли льготную процентовку?

— Льготы сохранены. Я…

— Кто-то из рабов умер?

— Все живы. Юл, я о другом… У меня запросили сведения о рабах твоего сына. Состояние здоровья, уровень энергоемкости. Особенности поведения. Отклонения от нормы. Все, что могло бы вызвать беспокойство.

— Это коммерческая тайна. Откуда запрос?

Он выслушал ответ, думая о своем. Юлий знал, откуда запрос. Он хотел бы знать, случайность это, совпадение или целенаправленная проверка по списку.

— Зря ты сообщил мне о запросе, — сказал он Нуме. — Ты рискуешь.

Нума расхохотался:

— Чем? С меня что, взяли подписку о неразглашении? Предупредили, чтобы я помалкивал? Я звоню тебе по открытой линии. У тебя генеральная доверенность на ведение дел Марка. Я уведомляю тебя о запросе. Докладываю, что рабы твоего сына в полном порядке. Если меня прослушивают, пусть будут в курсе. В следующий раз возьмут подписку.

— Спасибо, — поблагодарил Юлий. — Нума, я ценю твою дружбу.

Оборвав соединение, он сообразил, что впервые — в первый раз за много лет! — помянул дружбу вслух в разговоре с Нумой. И пожалел, что не совершил глупость. Юлий Тумидус был в шаге от того, чтобы рассказать Нуме о запросе, пришедшем самому Юлию. Вернее, в окружной энергокомплекс, где Юлий уже седьмой год имел честь возглавлять наблюдательный совет. Кое-кто, чье право спрашивать не обсуждалось, интересовался рабами, принадлежавшими К. Р. Салонию, обер-центуриону ВКС Помпилии. Состояние здоровья, уровень энергоемкости. Особенности поведения. Отклонения от нормы.

Все, что могло бы вызвать беспокойство.

Ответ, подготовленный сервус-контролером и завизированный Юлием, содержал в себе следующую информацию. Из шестидесяти трех рабов обер-центуриона Салония, закрепленных за 4-м окружным энергокомплексом, пятьдесят семь функционируют в рамках общих нормативов. Четверо рабов освободились. От их хозяина — или доверенного лица, уполномоченного хозяином — никаких сведений об освобождении не поступало. Связаться с обер-центурионом Салонием на предмет разъяснения ситуации не удалось. Командование части, где служит Салоний, на присланный запрос сообщило, что обер-центурион Салоний числится пропавшим без вести на Халори.

Освободившиеся рабы были повторно заклеймены штатным тавроматом согласно договору между энергокомплексом и обер-центурионом Салонием, пункт 7.41. Все доходы от их использования, за вычетом сбора повторного клеймения, составляющего 9,5 %, будут гарантированно поступать на личный счет господина Салония в строгом соответствии с графиком выплат.

Еще двое рабов функционируют с незначительными отклонениями. Это выражается в циклическом речевом спазме. Звуки невнятны, громкость колеблется от шепота до крика. Удалось разобрать следующие реплики: «Ну и лайба! Умора!» — и «Есть уравнивание скоростей!». Спазм взаимосвязан: когда один раб упоминает «лайбу», другой откликается «уравниванием скоростей». Обследование показало, что на энергоресурсе рабов отмеченные отклонения не сказываются.

«Марк, — одними губами шепнул Юлий. — Где ты?»

Человек холодной логики, он относился к интуиции, как к болезни. Связь между сыном и обер-центурионом Салонием выглядела безумной, шаткой — мыльный пузырь, готовый лопнуть в любой миг. И все же Юлий Тумидус не мог отделаться от ощущения, что Марк сейчас находится рядом с пропавшим без вести Салонием. Если, конечно, центурион жив…

О том, жив ли Марк, Юлий старался не думать. Отец звонил Юлию трижды на день — старый клоун беспокоился судьбой внука, ему снились дурные сны. Луций требовал, чтобы Юлий, а лучше — Валерия, связались с Прециллом, с начальством Марка. Узнали, как дела, всё ли в порядке. Юлий успокаивал отца, едва сдерживая раздражение. Если бабушки и дедушки, говорил он, если отцы и матери станут терроризировать командование воинских частей на том основании, что ночью их мучили кошмары…

Отец злился, отключал связь.

Неужели он прав?

«Идиот, — вынес Юлий приговор самому себе. — Кретин. Пустое место, а не энергетик. Рабы освобождаются в момент смерти хозяина. Все рабы! Все, а не четверо из шестидесяти трех, или сколько их есть у офицера Салония. О чем это свидетельствует? Марк жив-здоров, его рабы функционируют нормально. Салоний живехонек, львиная доля его рабов функционирует нормально. Четверо освободились, двое несут околесицу. Ну и что? Откуда тебе знать, почему Салоний решил освободить именно эту четверку? Он что, должен тебе докладывать, зачем вбил в мозги паре рабов „лайбу“ и „уравнивание скоростей“?! Сходи к невропатологу, пусть выпишет тебе горсть пилюль…»

— Сервус-контролер Пирус, — доложила информателла.

— Соедините.

— Я н-н-н… насчет запроса, — задребезжал в акуст-линзе тенорок контролера. Пирус сильно заикался, превращая любой разговор в пытку для собеседника. — К-к-к… который про С-Салония. Н-надо внести из-з-з…

— Изменения?

— Д-д-да. Вы с-с-с… сами?..

— Сам! — рявкнул Юлий.

Пирус ему осточертел.

— Или лучше й-я-я, — не сдавался контролер, — оф-ф-ф… оформлю?

— Какие изменения?

— Еще од-дин раб осв-в-в… освободился. Пятый. Я в-в-велел отвести его на п-п-п… повторное к-клеймение.

* * *

— Вы должны дать подписку, — напомнил брюнет.

Тумидус отмахнулся:

— Я не умею писать. Так и передайте.

— Подписку. О неразглашении. Сию минуту. Иначе я не имею права давать вам эту информацию.

— Вы уже дали.

— К моему глубочайшему сожалению, — брюнет нахохлился, заскучал. — У вас харизма, полковник. У вас такая харизма, черт вас дери, что я совершаю глупости. Меня расстреляют по вашей вине. Мои дети осиротеют.

— Вас сделают шефом контрразведки. Вы иссохнете от забот, обзаведетесь язвой желудка — и я наконец-то смогу набить вам морду. А что? Первый консул лупит контр-шефа на заседании сената! Отцы отечества рукоплещут. Теперь помолчите, я буду думать.

Воцарилась тишина.

Эту встречу брюнет, как ни странно, назначил не в спортзале. Парк Ботатака, разбитый на северной окраине Китты, сразу за озерами с лечебной грязью, был малолюден. Сюда захаживали для медитаций члены вудунской секты Мамбито — древней, непопулярной, на грани исчезновения. В беседках, увитых плющом, они вели беседы друг с другом, пили минеральную воду из краников с венчиками в форме лилий — такие краны имелись в каждой беседке — и на пятой-шестой минуте разговора впадали в транс. Редкие туристы, проходя мимо, имели счастье видеть оцепеневшие фигуры мамбито, наклонившихся к собеседнику или откинувшихся на спинку скамьи, с рукой, замершей на середине жеста. Зрелище выходило скучным, наподобие музея восковых фигур, только без особого разнообразия персонажей. Туристы покидали парк, злые как собаки, содрогались, вспоминая цену входного билета, и на виртуальных «пятачках» советовали приятелям никогда не ездить в Ботатаку.

Антиреклама давала превосходные результаты.

Тумидус из любопытства — а может быть, из чувства противоречия — однажды посетил парк. Он был удивлен тем, что из беседок к случайному посетителю Ботатаки не доносилось ни звука. Мамбито, судя по их типично вудунскому поведению, до входа в транс дискутировали с оживлением, в полный голос, на грани скандала, но реплики сектантов надежно глохли за пределами беседки. Эмиттеров конфидент-поля Тумидус не обнаружил. Природа, свежий воздух, мерный стук калебасиков, растущих тут во множестве, и всё. Охранник на входе просветил полковника: в свободные беседки заходить можно, в занятые — нельзя, штраф за нарушение приватности — шестьсот экю. «Транс?» — спросил Тумидус. Улыбнувшись, охранник завершил инструктаж: разговаривать со спутником (спутницей) не возбраняется, транс только для мамбито, для всех прочих, включая вудунов, не являющихся членами секты — поболтали, выпили водички и топаем дальше, наслаждаемся красотами.

Судя по месту встречи, брюнет был в курсе загадок Ботатаки.

— Вот, — спустя двадцать минут, показавшихся брюнету вечностью, сказал полковник. — Центурион Д. Ф. Пасиенна, унтер-центурион М. К. Тумидус, обер-декурион Л. С. Метелла, опцион Г. А. Тапсенна. Возможно, кто-то еще. Но я бы не стал на это рассчитывать. Остальные, полагаю, мертвы. Погибли при исполнении…

— Ваш племянник, — брюнет наклонился вперед. На лице его застыла гримаса хирурга, режущего по живому без анестезии. — Выдаете желаемое за действительное? Он уцелел, потому что вам так хочется?

Тумидус сжал кулаки:

— Не злите мою харизму. У рабов, принадлежащих либурнариям, которых я упомянул, не зафиксировано отклонений от нормы. Рабы всех остальных, так или иначе, демонстрируют нам сюрпризы. Часть освободилась, часть продолжает освобождаться…

— Часть, полковник. При гибели хозяина освобождаются все. Вы держите меня за идиота?

— Когда я буду вас держать, вы об этом узнаете первым. Скажите, вам когда-нибудь доводилось летать за край Ойкумены? Туда, где водятся драконы?

— Какие еще драконы? — опешил брюнет.

— Так писали на древних картах. Если не знали, кто живет за горами или морем, писали наобум: «Здесь водятся драконы». Не увиливайте от ответа. Летали за край?

— За край летают внешники. Контрам там делать нечего. Наша работа — тут, в этой миске с супом.

Полковник взял чашку: простую, глиняную. Отвернул кран, дождался, пока из лилейного венчика потечет вода.

— Я летал, — сказал он, наполнив чашку. — Каперствовал в отставке. Еле выкрутился: на обратном пути мою галеру перехватила стая фагов. «Змеи», «кракен» и «дэв»; от 1C-13+ до полного 3D по реестру Шмеера-Полански. Нас спас Папа Лусэро. Вы боитесь крупных пауков?

Брюнет пожал плечами.

— А я боюсь. Иногда кричу во сне, когда вижу, как паук рвет «дэва» на части. Ладно, оставим лирику. Поверьте на слово: законы зависят от людей. В том числе и законы природы. Расширяя Ойкумену, присоединяя к Лиге один обитаемый мир за другим, мы не просто заставляем варваров жить по нашим правилам. Мы вынуждаем яблоки на их планетах падать вниз, и только вниз. Пока эти миры не стали полноценной частью Ойкумены, мы должны с подозрением относиться к чужим яблокам. Вдруг да рванут к небесам? Меня, тупую десантуру, учили этому — в имперской академии, на случай, если придется воевать за краем миски с супом. Вы запомнили имена?

Брюнет смотрел, как Тумидус пьет.

— Пасиенна, ваш племянник, — перечислил он, когда опустевшая чашка вернулась на место. — Тапсенна, Метелла. У меня абсолютная память. Что теперь?

Ответить Тумидусу помешал уником. Оборвав трель вызова, полковник активировал сферу — и, хмурясь, долго смотрел на текст личного сообщения, видимый только ему. Брюнет ждал. Брюнету было зябко, хотя температура воздуха в беседке не упала ни на градус.

— В Крови… — начал Тумидус и опять замолчал.

Брюнет ждал.

— Список, который я вам продиктовал…

Чувствовалось, что полковнику трудно говорить.

— Звонил Нейрам Саманган, — Тумидус кивнул на коммуникатор. — Там, где погиб «Дикарь», наблюдалось еще одно явление, сходное с…

— С чем?!

Рассудок брюнета отказывался принять очевидное. Нейрам Саманган, лидер-антис расы Вехден, связывается с Гаем Октавианом Тумидусом, расовым лишенцем Помпилии, через коммуникационную сеть — вместо того, чтобы молнией рухнуть с небес в «большом теле», усмирив в последний момент свою богатырскую мощь ради спасения Ботатаки? Как это прикажете понимать, господа хорошие?!

— С предыдущим явлением.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Просто нервничаю. Дурные новости, знаете ли. Речь о происшествии, после которого я запросил у вас сведения о рабах, принадлежащих экипажу «Дикаря». Список выживших либурнариев… Боюсь, он уменьшился еще на одного человека. Если мы продолжим контроль состояния рабов, мы скоро узнаем имя покойника.

— Ваш племянник?!

— Это, — Тумидус набрал в ладони воду, предназначенную для транса мамбито, и сполоснул лицо, — я выясню лично. В самом скором времени.

Вторая пригоршня воды выплеснулась на бритую голову. Капли потекли на лоб, виски, впалые щеки, запутались в бровях, тесно сдвинутых у переносицы. Луч солнца, прорвавшись сквозь завесу плюща, поселил в каждой капле искорку света. Лицо полковника не было иссиня-черным, как у части вудунов, оно даже не было особенно смуглым, как у вехденов. Обычный загар, не больше. Но мрачность, с какой Тумидус уставился на безвинную лилию крана, могла соперничать с мраком открытого космоса. Она намекала на грядущие, а главное, близкие неприятности. Лицо? — нет, тьма и звезды, и ворох проблем.

— Десантура, — вздохнул брюнет.

В голосе его не крылась насмешка или осуждение.

Скорее зависть.

Глава четвертая

Кто менее свободен, чем мертвец?

I

Внизу, за квадратным окном-иллюминатором, тянулось бескрайнее серо-зеленое море джунглей. Его рассекали блестящие змейки ручьев и мелких речушек. Ртутью растекались цепочки озер, слепя глаза отраженным солнцем. На горизонте, частично скрыт туманной дымкой, проступал горный хребет. Хребет мнился древним, выветренным, хотя подробно рассмотреть его на таком расстоянии не представлялось возможным.

Вертолет шел ровно, словно на автопилоте, держа постоянную высоту, скорость и направление. Машину едва заметно покачивало, как корабль на пологой зыби. Эта убаюкивающая качка, усталость и давно приевшийся пейзаж внизу делали свое дело: Марк впал в тупое, сонное оцепенение. Если бы не грохот винтов, плотно забивший уши, и не ужас, которому либурнарии стали свидетелями, унтер-центурион Кнут наверняка заснул бы.

«Не спать!» — мысленно приказал себе Марк. Он напряг и расслабил мышцы, возвращая им тонус. Когда сознание прояснилось, Марк прильнул к иллюминатору, силясь разглядеть второй вертолет. Машина охристо-ржавого цвета никуда не делась. Как привязанная, она следовала за ведущим, держась метрах в двухстах позади.

До вертолетов шестиколесные машины добирались четыре часа по раздолбанной грунтовке. Кто и зачем проложил эту дорогу через девственные джунгли, оставалось загадкой. На утоптанной площадке ждали два геликоптера — одновинтовых, меньше тех, что вывалили на деревню стаю кошек. В первом вертолете, кроме пилота, разместились либурнарии, Изэль и ее помощники со своими кошками. Беспамятного Скока погрузили во второй. Хотелось верить, что среди людей, сопровождающих центуриона, есть хоть один медик…

В соседнем кресле заворочалась Ведьма. Марк искоса глянул на нее. Удостоверившись, что завладела вниманием командира, Ливия продемонстрировала коммуникатор и коснулась мочки уха. Марк понял. Разговаривать, перекрикивая грохот винтов, было проблематично. Но у них сохранились уникомы. Сунув в ухо горошину миниатюрного наушника, Марк приклеил к нижней губе микрофон-липучку и перевел коммуникатор в режим локальной аудио-связи.

— Мы ошибались, — голос Ведьмы прорвался сквозь давящий, пульсирующий шум. — Они не варвары и не техноложцы. Они — энергеты.

Марк кивнул. В салоне царила жаркая духота, пропитанная вонью перегретого машинного масла. Но пот, выступивший на лбу Марка, был холодным. Вот Изэль опускается на колени меж раскинутых ног вождя, будто и впрямь хочет с ним совокупиться. Торжественно, двумя руками, возносит над головой черный нож. Безумная радость, нетерпеливое ожидание, вожделение, не имеющее связи с телесной похотью — все это написано на лице Ачкохтли. Если раньше Марк заставлял себя смотреть, то сейчас он заставил себя вспоминать. Ненависть, сказал он госпоже Брезгливости и господину Страху. Вы хотели увидеть, как они умирают? Нет, иначе: я хотел. Думал: пусть они сами делают нашу работу, пусть убивают друг друга…

— Они используют энергию смерти, — возник в ухе голос Змея.

— Энергию жизни, — возразила Ведьма.

— Энергию свободы, — подвел итог Марк. — Они делают то же, что и мы. Просто они отбирают всю энергию за один раз. Мы так не умеем. Общий принцип, разница в скорости и концентрированности процесса…

— Но…

Марк не дал Ведьме договорить.

— Наши рабы, когда их ресурс исчерпан, превращаются в «роботов». Безвольные овощи, они топчутся за шаг до смерти, не способные без чужой помощи даже переступить черту. Местные поступают проще. Они убивают пленников — ботву! — отбирая весь ресурс целиком. Кто менее свободен, чем мертвец?!

Ответом Марку было угрюмое молчание. Змей и Ведьма пытались переварить услышанное. Марк и сам еще не оправился от потрясения, которым сопровождалось осознание «энергобратства» со здешними убийцами. Увы, другого объяснения он не видел. Все встало на свои места. Раз местные — энергеты, тогда понятно, что за пурпурная дымка окружала лайбу, да и всю планету. Энергетическое поле. Вот только с планетой пока неясно…

— Дымка? Поле? О чем вы, командир?

Похоже, финал внутреннего монолога Марк произнес вслух. Ну да, конечно, Змей с Ведьмой не видели записей Жгуна, земля ему пухом. Они ничего не знают.

— Декурион Жгун скачал из бортового компьютера видеоматериалы. На них вокруг орбитального корабля, уничтожившего «Дикаря», видна пурпурная дымка. Такая же окружает планету.

— Энергополе вокруг целой планеты? — в словах Змея звучало глубочайшее сомнение. — Ладно еще, вокруг лайбы…

— Запись осталась в коммуникаторе Жгуна. У меня нет доказательств.

— У меня есть, — Змей пошарил в лохмотьях, в которые превратился его комбинезон, и достал уником. — Это Жгуна. Вместе с оружием забрал.

Марк требовательно протянул руку, и коммуникатор перекочевал к нему.

— Может, не стоит, командир?

Ведьма едва заметно качнула головой в сторону Изэли. Красавица с интересом следила за разговором чужаков, не пытаясь вмешаться. Ну да, одно дело — разговор на языке, которого Изэль не понимает, и совсем другое — демонстрация видеозаписи. Хотя… Что она там увидит? Как их корыто первым атаковало корабль пришельцев, в результате чего все погибли?! Судя по тому, как ведет себя черноволосая с либурнариями — распоряжайся на лайбе она, по «Дикарю» не стали бы открывать огонь. А значит…

— Пусть смотрит! — с вызовом заявил Марк. Он не успел достроить до конца логическую цепочку, но чувствовал, что поступает правильно. — Я хочу видеть ее реакцию.

И сделал приглашающий жест.

Пока Изэль подсаживалась ближе, Марк отыскал в уникоме Жгуна нужный файл и активировал сферу в режиме общедоступного обзора. Когда в воздухе над коммуникатором возникло объемное изображение, брови красавицы изумленно взлетели вверх — и Изэль прикипела взглядом к сфере.

— Видите дымку вокруг лайбы? Вокруг планеты? — комментировал Марк в микрофон для своих. — От этого пурпура наш двигун при посадке и пошел вразнос. Если это не поле, тогда я уж и не знаю, что это!

— Вот дерьмо…

Запись шла в замедленном режиме. Все успели как следует рассмотреть происходящее. Марк дождался выстрела лайбы и, нахмурив брови, картинно развел руками:

«Как прикажете это понимать?!»

Однако Изэль не обратила внимания на его красноречивый жест. Ее целиком увлекло сражение в сфере. Когда полыхнула вспышка, женщина вскрикнула и отшатнулась, прикрыв ладонями глаза. Марк обождал, пока Изэль проморгается, вернув назад изображение снаряда, пробивающего обшивку «Дикаря». Запись он поставил на паузу, после чего повторил пантомиму, сопроводив ее пафосно-гневной тирадой. Общий смысл сводился к следующему: «Мы пришли к вам с миром, как друзья! А вы без всякой причины уничтожили наш исследовательский корабль!» Зная, что актер он плохой, не чета деду, Марк очень старался не фальшивить. Да, Изэль не понимает языка, но интонации-то она ловит отлично!

В другой ситуации Змей с Ведьмой с трудом сдержали бы ухмылки, слушая вдохновенное враньё командира. Но сейчас либурнариям было не до смеха. Пронаблюдав за реакцией черноволосой, унтер-центурион Кнут постарался не подать виду, насколько он доволен результатом. На Изэль было больно смотреть. Она столь искренне переживала гибель чужого корабля, что Марк на миг пожалел ее. Но тут же стиснул зубы, давя в себе предательскую слабость. Пусть чувствуют себя виноватыми! Пусть будут в долгу перед чужаками. На тех, кто мучится комплексом вины, проще надавить, добиться своего. Реакция черноволосой была именно такой, на какую он втайне надеялся. Правда, неизвестно, удастся ли пронять остальных…

Изэль принялась что-то с жаром говорить, но быстро осеклась, сообразив, что ее не поймут. Из сумки, лежавшей в соседнем кресле, она извлекла серебристый планшет. Засветился плоский экран. Изэль поелозила по нему пальцем в поисках нужного файла; найдя, обернулась к либурнариям, привлекая их внимание.

Изображение было двумерным. Качество оставляло желать лучшего, однако разобрать происходящее не составило труда. Похоже, запись велась со спутника. Из черноты космоса выплыло узкое сигарообразное тело; сверкнуло мягким бликом. В следующую секунду остроносая сигара полыхнула огнем — Марк узнал выстрел плазматора — и по экрану расплылась слепящая белая клякса.

Изэль подняла на пришельцев скорбный взгляд. Развела руками, копируя жест Марка, и вновь заговорила. Интонировала она виртуозно. Даже не зная языка, Марк в целом понимал, о чем идет речь. «Фатальное недоразумение! Я очень сожалею. Теперь, когда все разъяснилось, я уверена, что мы придем к взаимопониманию…»

«Игла», подумал Марк. Малый пилотируемый разведчик, пропавший без вести. Выйдя на орбиту планеты, экипаж «Иглы» поставил стандартный радиощит и этим ограничился. Преступная халатность! Им и в голову не пришло, что туземный спутник может оказаться в радиусе прямой видимости и заснять «Иглу». Как разведчики проморгали спутник, оставалось загадкой. Должно быть, ослепли от презрения к местной примитивной технике, уверенные, что на орбитальных жестянках нет средств видеонаблюдения. Когда же прозрели, решили уничтожить соглядатая — на всякий случай.

Они опоздали на пару секунд: спутник успел передать видеозапись в центр. И тогда разведчики совершили вторую, фатальную ошибку: атаковали объект со слишком близкого расстояния.

Заряд плазматора, попав в спутник, подействовал так же, как снаряд лайбы, угодивший в «Дикаря». Конфликт разных типов энергии? Какая разница, если эффект превзошел все ожидания: спутник полыхнул гигантским костром, спалив «Иглу» дотла.

Марк молча помянул экипаж разведчика. Что еще он мог сделать?

II

— Капитан лайбы видел эту запись. Потому и открыл огонь первым.

На месте капитана Марк выстрелил бы еще раньше. Чужаки уничтожили спутник. Чужаки объявились снова, на более мощном корабле. Вряд ли за это время они стали миролюбивее. Значит, остается бить на опережение и молиться всем известным богам, чтобы выстрел жалкой пушчонки оказался достаточно разрушительным.

Понимание мотивов капитана ничего не меняло. Новое знание падало топливом в костер ненависти. Гибель либурны, смерть Жгуна, немыслимое унижение, которое испытал Марк, оказавшись в роли ботвы… Унтер-центурион Кнут надеялся, что эти мысли не отразились на его лице. Хвала Космосу, свою мимику помпилианцы контролируют куда лучше туземцев. Изэль в возбуждении продолжала монолог, красочно жестикулируя. Каждый ее жест выражал надежду на мир и взаимопонимание. Будет вам мир, думал Марк, улыбаясь. Будет взаимопонимание. Сколько угодно. Пока мы не отобьем «SOS», и сюда не явится усиленная эскадра ВКС Помпилии.

Изэль умолкла, бросила взгляд в иллюминатор. Лицо ее озарилось гордостью, и Марк в очередной раз подивился: сколь быстро меняется настроение этой женщины! Величественным жестом черноволосая предложила гостям полюбоваться пейзажем.

Джунгли закончились. Под вертолетом проплывало лоскутное одеяло: прямоугольники возделанных полей. Их расчерчивала сетка шоссейных дорог, по которым ползли разноцветные букашки автомобилей. Аккуратные поселки, выстроенные по строгому геометрическому плану, с высоты казались игрушечными, напоминая макеты архитекторов. Узкие пирамидальные башенки линий связи и энергопередачи несли пучки толстых черных проводов. Выстроились, как по линейке, деревья защитных лесополос. А впереди, на горизонте, вырастал город, еще плохо различимый, сливающийся в единый урбанистический конгломерат. Небо над городом густо исчеркали меловые полосы — инверсионные следы реактивных самолетов.

— Астлантида! — торжественно возвестила Изэль.

Змей еле удержался от презрительного хмыканья. Марк и сам с трудом сохранил серьезную мину. Он кивнул со значением: да, мол, понимаю. На деле же он понял немного. Что имела в виду Изэль под словом «Астлантида»: планету? Страну? Местность?

Ведьма молчала, выразительностью соперничая с камнем.

— Астлантида, — повторила Изэль.

Она указала вниз, затем на себя, пилота и своих помощников. После чего обвела рукой троицу либурнариев и указала вверх, на небо, придав лицу вопросительное выражение: «А вы откуда?».

«Помпилия», — хотел ответить Марк. Но вместо этого с губ его сорвалось:

— Ойкумена!

Ведьма кивнула, одобряя: ни к чему туземцам знать истинное название нашей родины. Мало ли, кто заявится сюда со временем? Пусть гадают, чей корабль успел набедокурить в гостеприимной Астлантиде. Ливия была права, но причина оговорки крылась в ином. Я за пределами Ойкумены, с убийственной ясностью осознал Марк. Мне улыбается красавица Изэль, меня кормят-поят дикари в деревне, мне надо вести переговоры и налаживать контакт. И все равно, гематр или вудун — да что там! — людоед с Ломбеджи навсегда останутся мне понятнее и ближе, чем самый доброжелательный, самый цивилизованный обитатель Астлантиды.

Город приближался. Вскоре вертолеты прошли над домами окраины: два-три этажа, не выше. На темно-вишневой черепице крыш играли светлые блики. Дальше, квартал за кварталом, здания росли, как на дрожжах, поднимаясь до пятнадцати и более этажей. Город, судя по всему, возводили из арбузной мякоти, яичного желтка и свежей крови. Кармин, терракота, киноварь, красноватая охра — кирпич или блочные конструкции, но отклонений от базовой цветовой гаммы местная архитектура себе не позволяла. Тем большим контрастом смотрелась буйная зелень деревьев, высаженных вдоль улиц.

Шеренги платанов и магнолий разделяли проезжую часть и тротуары.

Сочетание улиц, переулков и проспектов представляло собой странный лабиринт, напоминая орнамент знаков, украшавших одежду Изэли. Балконы и окна домов вопреки разумной, а главное, привычной симметрии располагались на разных уровнях. В этом обманчивом хаосе чувствовался тайный порядок, цепочка геометрических символов. Складывалось впечатление, что каждый дом несет зашифрованное послание-головоломку. В крыши зданий уходили десятки блестящих труб. Они тянулись над всем городом: гигантская паутина из металла. Казалось, механический паук-гигант накрыл мегаполис своей сетью.

Предназначение трубчатой сети оставалось загадкой. Кроме нее, пауки меньших размеров опутали город второй, более тонкой паутиной — сплетением проводов и кабелей.

Над центральной частью вертолеты поднялись выше, дабы не задеть коммуникации. Марк разглядел ряд строений, резко выделявшихся на фоне остальных зданий. Усеченные пирамиды высотой в добрых полсотни метров стояли посреди квадратных площадей — сердец районов. Мысленно соединив пирамиды воображаемыми линиями, Марк получил правильный многоугольник.

Еще одна пирамида красовалась в центре города.

В памяти всплыло видение под шелухой: Жгун и туземец на вершине древней рукотворной горы. Под ребрами закопошился гадкий холодок. Здесь, в реальности, пирамиды были новенькие, что называется, с иголочки. Они напоминали скорее башни ретрансляции, чем культовые сооружения. Ближайшую как раз заканчивали возводить: громоздились строительные леса, по ним сновали люди-муравьи. Над ступенями нависли решетчатые стрелы примитивных башенных кранов. У подножья, тяжко громыхая, вращалась дюжина бетономешалок. Разительный контраст с замшелой древностью, но совпадение форм не могло быть случайным. Марку померещилось, что он различает знакомые элементы орнамента на свежей облицовке. Он попытался разглядеть, не распинают ли кого-нибудь на вершинах уже готовых пирамид. Увы, расстояние было слишком велико.

Вертолет пошел на снижение.

При всей интенсивности трафика пробок на дорогах, насколько мог заметить Марк, не возникало. Многие астлане предпочитали передвигаться пешком; большинство — в сопровождении крупных кошек. Неужели у каждого есть свой ягуар или пума?! В городе не меньше трех миллионов жителей. И столько же хищных зверюг? Да пусть хоть вдвое меньше! Это уже не город, а зверинец. Корми их, выгуливай… А ну как парочка красавцев выйдет из-под контроля хозяев? Тут ведь такое начнется…

Машину тряхнуло. Комплекс, к которому направлялся вертолет, располагался в отдалении от жилых кварталов. Группа корпусов, соединенных галереями, с внутренними дворами и пристройками была обнесена высоким забором, увенчанным клубами колючей проволоки. Узкие вышки с зеркальным остеклением стояли по периметру — там дежурили посты наблюдения. Коммуникаций в комплекс вело минимум: две блестящие трубы и один толстый пучок проводов и кабелей. Они веером разбегались к корпусам с распределительной башни.

— Прибыли, — тихо произнес Марк, зная, что Змей с Ведьмой прекрасно слышат его через коммуникатор. — Надеюсь, это космический центр, а не штаб-квартира местной контрразведки.

III

Вертолет опустился на плоскую крышу шестиэтажки с неожиданной мягкостью. Легкий упругий толчок, и шум винтов начал стихать. Изэль в сопровождении ягуарихи первой выбралась из кабины. Пригибаясь, она махнула либурнариям рукой. Ветер от лопастей силился разметать вороные кудри женщины, но золотая сетка справлялась, храня прическу.

Их ждали. Двое мужчин в охристой одежде безуспешно пытались скрыть свое волнение. Двое охранников в темной форме поглаживали автоматы, висящие на груди. Рядом с охраной на покрытии, нагревшемся за день, разлеглась пара матерых леопардов. Кошки лениво жмурились на солнце, клонящееся к закату. Гладить надо нас, читалось в желтых глазах зверей. Тоже придумали: автоматы…

Оживленный разговор Изэли с мужчинами прошел мимо внимания Марка. Языка он все равно не понимал, а подозрительные или тревожные интонации в голосах астлан, не умеющих скрывать эмоции, почуял бы сразу. Куда больше его интересовал второй геликоптер: тот садился на крышу соседнего корпуса. Распахнулась дверь надстройки в дальнем углу, из нее выкатили блестящую медицинскую каталку со сложным рессорно-пружинным механизмом. Такой Марк видел в автомобиле здешней «скорой помощи». Когда вертолет сел, компания санитаров, согнувшись в три погибели, с предельной осторожностью извлекла из летучей машины ложе со Скоком. Судя по аккуратности астлан, а также по металлическому штырю с капельницей, торчащему над ложем, Скок был жив. Марк вздохнул с облегчением. Если центурион успешно перенес транспортировку — есть шанс, что в условиях стационара его удастся поднять на ноги.

Не загадывай, одернул он себя. Сглазишь!

Ложе закрепили на каталке и увезли. Марк надеялся, что в здании есть лифт, и беспамятного центуриона не будут спускать на руках по лестничным пролетам.

— Командир, нас зовут, — уведомила Ведьма.

Оказывается, Изэль успела закончить разговор с коллегами, и теперь все ждали Марка. Никто его не окликнул, не поторопил — ни словом, ни жестом. Деликатные, подумал Марк. Вежливые. Аж зубы от оскомины сводит!

— Идем, — кивнул он.

В этом корпусе лифт имелся. Белая, обшитая пластиком кабина напоминала хирургический бокс и выглядела стерильной. Она вместила всех, включая кошек. В замкнутом пространстве, где отсутствовали любые другие запахи, ноздри Марка затрепетали, ловя острый звериный дух. От мускуса он едва не расчихался.

Как они тут живут, в эдаком львятнике?!

Спустившись на пару этажей, кабина остановилась. Выйдя раньше остальных, Изэль взмахнула ладонью, словно стряхивая капли воды. С секундным опозданием Марк понял значение жеста. Ягуариха, до того следовавшая за хозяйкой по пятам, без звука развернулась и убрела прочь по коридору. Молчаливые спутники Изэли повторили движение черноволосой, и оцелоты проследовали за пятнистой госпожой; в точности, как сами мужчины — за Изэлью. На ходу звери время от времени оборачивались друг к другу, будто обсуждая недавние события. Вскоре кошачья троица скрылась за поворотом.

Похоже, здесь никто не опасался, что в отсутствие хозяев звери натворят чудес. Глупость? Беспечность? Вряд ли. Скорее чудеса туземной дрессуры или селекции. Или генетической модификации…

«Отставить!» — мысленно оборвал Марк сам себя. Слишком многое свалилось на него в течение дня, казавшегося бесконечным. Избыток событий, потрясений, шокирующей информации. Вот сознание и цепляется за малозначащую ерунду, чтобы не думать о вещах действительно серьезных. Перегрузка мозга. Пару раз с Марком случалось подобное. Давно, еще в училище. Целую вечность назад. В другой жизни…

Мозгу требовался отдых, но сейчас это было нереально.

Длинный коридор без окон. Под потолком — лампы. Люминесцентные червяки свернулись угловатыми спиралями. «Слоновая кость» панелей покрыта едва различимым узором. Или это в глазах рябит? Покрытие пола — какой-то полимер с ворсом. Двери в обеих стенах, через каждые семь шагов, друг напротив друга. На дверях — геометрические символы. Надписи? Цифры? Двери раздвижные, непрозрачные, на вид прочные. Тип запорного механизма неясен. Коридор кольцевой; вернее, в виде замкнутого квадрата. Вот, опять повернули…

Изэль остановилась возле двери, неотличимой от других. В пальцах женщины возник лимонно-желтый квадрат из тонкого пластика. Магнитная карта? Изэль приложила карту к двери, и створки разъехались с тихим шелестом.

Приглашает, начальница. Входим.

Солнце — багровый ком — ослепило Марка. Окна трапециедальной формы занимали всю противоположную стену. Они шли в два ряда, несимметрично смещенные друг относительно друга. Когда глаза адаптировались, Марк разглядел, что пол расчерчен правильными шестиугольниками, на манер пчелиных сот. В одних «сотах» стояли столы — тоже шестиугольные, из полированного красного дерева; другие ячейки пустовали. На столах — плоские мониторы компьютеров, сильно вытянутые по вертикали. За столами…

— Анех!

Марк вовремя вспомнил местное приветствие. Или оно принято у дикарей, а дети цивилизации здороваются иначе? В помещении повисла тишина. Группа астлан уставилась на помпилианцев, как на говорящих обезьян. И вдруг местных словно прорвало. Они заговорили все разом, повскакали с мест, возбужденно жестикулируя, обращаясь к пришельцам, к Изэли, друг к другу. Однако властный окрик черноволосой мигом оборвал безудержное словоизвержение.

«Дамочка умеет наводить порядок», — оценил Марк.

Обмен короткими, деловыми репликами, и астлане вновь расселись по местам, а помпилианцы вместе с эскортом покинули «сотовую» комнату. «Что это было? — гадал Марк по пути. — Изэль представила нас своим сотрудникам? Сотрудников — нам? Или просто, как сказал бы дед, устроила представление? Для нас? Для них?..»

За очередной безликой дверью обнаружились душевые боксы, каждый из двух отделений: душ и раздевалка; плюс общий тамбур. Изэль продемонстрировала, как боксы запираются — простейшая механика, без магнитных карт — и астлане деликатно удалились.

— Душ нам не повредит, — удовлетворение в голосе Ведьмы мешалось с раздражением, образуя гремучую смесь.

Марк глянул на браслет-татуировку, засекая время.

— Пятнадцать минут на гигиенические процедуры. Сбор в тамбуре. Р-разойдись!

Он заперся в крайнем левом боксе. Быстро разделся догола, не найдя вешалок или крючков, сложил вещи в узкий шкафчик и нырнул в душ. Осмотрелся в поисках сенсорной панели или хотя бы приемника голосового интерфейса — и мысленно обругал себя. Тормозим, офицер? Забыли, где находитесь? Может, вам еще командную голосферу подать?

Нейронный вирт-адаптер?!

К счастью, управляться с механическими кранами Марку было не впервой. Краны здесь оказались такими же, как в учебке на Сечене, разве что не протекали. Покрутив их туда-сюда, Марк отрегулировал температуру и напор — и блаженно замер под упругими, горячими хлыстами струй. Пять минут, Кнут. Отставить сбор и переработку информации. Выводы, планы дальнейших действий — потом. Сейчас — наслаждение. Чистое, незамутненное, плотское.

Ты, дружок, вынул свой мозг из черепной коробки. Ты положил его в шкаф рядом с одеждой. Мойся, овощ.

Когда отведенное время истекло, Марк зашевелился. Вслепую нащупал флакон — один из пяти, подмеченных им еще при входе в кабинку. Шампунь? Гель? Жидкое мыло? Лишь бы кошками не воняло… Кошачий запах, в той или иной концентрации, витал в здании повсюду. И как его местные терпят? Небось, привыкли, не замечают…

Содержимое флакона пахло земляникой. Гель хорошо пенился, и Марк с наслаждением натерся им с головы до ног, изведя весь флакон. Смыв ароматную пену вместе с пылью и по́том, он снова взглянул на браслет-татуировку. До контрольного звонка оставалось четыре с половиной минуты.

С примитивным устройством, гнавшим поток горячего воздуха без тоников, ароматизаторов и даже без регулировки температуры, Марк разобрался быстро. Хорошо хоть, зеркало имелось. Как умел, он расчесал-пригладил влажные волосы пятерней. Сойдет. В зеркале — многоугольнике, похожем на тот, который образовывали пирамиды в городе — отражался тощий, поджарый бродяга. Судя по виду, бродяга остро нуждался в длительном отпуске. Вон, ребра торчат…

Ребра, подумал Марк.

Услужливая дура-память подкинула из недавнего: туземец, убитый Жгуном — убивший Жгуна! — разрез на груди дикаря, треск ломающихся ребер, края раны расходятся, обнажая бьющееся сердце… Стигматы, вспомнил Марк. Он уже понимал, что сожгло мозг Жгуна. Если энергия гибнущего туземца хлынула не в аккумулятор, а в мозг лихого декуриона, стоит ли удивляться, что мозг был выжжен дотла? Но стигматы?! Дикарь фактически заставил Жгуна прикончить себя, да еще и на физическом уровне воспроизвел процесс вспарывания груди и извлечения сердца. Он что, так сильно хотел откинуть копыта?! Попытка заклеймить туземца обернулась трагедией для помпилианца. Марк полагал, что и для туземцев, гори они огнем, смерть должна быть трагедией. Для любого разумного существа, в конце концов! Но улыбка мертвеца, а главное, стигматы, мешали в это поверить.

Забыв обо всем, он уставился в зеркало. Почему дикари ликуют на пороге гибели? Допустим, астлане обладают неким подобием клейма. Взяв пленников, они берут их под контроль, вызывая у ботвы эйфорию. Что объясняет поведение дикаря в столкновении со Жгуном: природная реакция на клеймо. Это разумно: снимает момент сопротивления, облегчает хранение ботвы и выкачку энергии. Так проще везти, содержать, убивать…

Но стигматы?

Дикарь сопротивлялся Жгуну. Сопротивлялся честно и искренне. Точно так же племя Ачкохтли удирало от кошек: честно и искренне. Улыбаться и радоваться они стали только у грузовиков. Заклейменный Жгуном туземец тоже возрадовался лишь тогда, когда понял: борьба окончена, он проиграл. Возрадовался в такой степени, что силой мысли взломал себе ребра…

Отставить, унтер-центурион Кнут!

Минутная готовность!

В шкафчике с одеждой Марка поджидал сюрприз. Изорванный комбинезон исчез вместе с полезным добром, что еще оставалось в карманах «разгрузки» и подсумках поясного ремня. Исчезли десантные ботинки и даже нательное бельё. Вместо прежних вещей в шкафчике обнаружились подштанники из мягкой ткани, пара просторных оранжевых штанов на резинке и рубашка, а может, куртка — апельсинового цвета, со знакомой эмблемой на груди. В качестве обуви — кожаные сандалии, регулируемые по ноге с помощью замысловатой системы ремешков.

— Вашу мать! — вскипел Марк. — Ур-р-роды…

На месте астлан он обыскал бы пришельцев еще раньше, отобрав все сколько-нибудь подозрительные предметы. Да вообще всё! Но мало ли, что сделал бы Марк?! Без привычного обмундирования, а главное, хотя бы минимального, куцего арсенала, унтер-центурион Кнут чувствовал себя голым.

— Твою когорту! — эхом громыхнуло из соседнего бокса.

Марк понуро оделся и с изумлением обнаружил под курткой-рубашкой свой коммуникатор. Связь оставили, и то хлеб. Сам Марк нипочем не оставил бы пленным подобное устройство. Или местные не считают их пленниками? Если так, то жить можно… Разобравшись с матерчатыми застежками и ремешками сандалий, он подогнал под себя одежду и обувь — и шагнул в тамбур.

— Командир! Они…

— Знаю. Коммуникатор вам оставили?

— Так точно!

— А вам, Змей?

— Так точно. Но коммуникатор Жгуна забрали.

— Ясно.

— Разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Командир, вы потребуете от них вернуть наши вещи?

— Как минимум, настоятельно попрошу, — криво усмехнулся Марк. — Ссориться нельзя, но и позволять им наглеть я не намерен. Выскажу претензии, а там видно будет.

Ливия угрюмо кивнула. Ведьма понимала: они не в том положении, чтобы чего-то требовать от местных. Но обозначить свою позицию необходимо. Иначе…

Внешние двери тамбура разъехались.

IV

Увидев лицо Изэли, Марк понял, что сейчас не время для претензий. Торжественная, строгая, Изэль даже не пыталась скрыть волнение.

— Что-то случилось? — машинально спросил Марк.

Мы — не ботва, подумал он. Ботва — это безразличие. Пока Изэль волнуется, переживает, пока чего-то хочет от нас — нет, мы не ботва…

Нервным жестом Изэль велела следовать за собой. Шла она быстро, с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на бег. Лишь осознание важности происходящего давало женщине шанс остаться в рамках приличий. Часто оборачиваясь, она вновь и вновь напоминала: поторопитесь! Марк недоумевал. То ли они мылись дольше положенного, то ли их ждало событие, на которое помпилианцы не имели права опоздать. Минута, другая, и они оказались в компактном зале. Марк мысленно обозвал его «зрительным». Дальняя стена зала была идеально прозрачной. Напротив нее выстроился ряд мягких кресел с золотистой обивкой. Когда все расселись по местам, Изэль обратилась к пришельцам с речью, встав у прозрачной стены. Красавица очень старалась донести до гостей нечто важное. Увы, на сей раз мимика и жестикуляция не помогали. Прочувствованный голос, руки, приложенные к сердцу, пафос, граничащий с экстазом…

— Ни хрена не понял, — буркнул Змей. — А вы, командир?

Марк лишь головой покачал. Он видел, как за спиной Изэли что-то происходило. Движение во второй комнате за стеклом… Нет, фигура черноволосой заслоняла обзор. На всякий случай Марк кивнул Изэли: да, мол, слушаем. Женщина умолкла и опустилась в свободное кресло. Ее помощники разнесли собравшимся бокалы алого стекла — широкие, восьмигранные. В бокалах колыхался темно-коричневый, почти черный напиток. Запах показался знакомым. Марк осторожно пригубил: это был горячий, необыкновенно вкусный шоколад.

Подняв глаза от бокала, он сумел рассмотреть, что творится за стеклом — в первую очередь потому, что там зажгли более мягкий, приглушенный свет. Комната напомнила Марку гибрид медицинской лаборатории и оперблока. Светло-бежевые стены, пластиковые столы; на столах — штативы с гранеными колбами и пробирками. На стойках громоздились угловатые приборы, мигая созвездиями индикаторов. Под потолком горели пучки бестеневых ламп; это их частично притушили минуту назад. Люди в светлых хламидах — под цвет стен — беззвучно переговаривались, занятые делом.

Каталку на рессорах он заметил не сразу. Она стояла между двумя угловыми столами. Над каталкой склонился пожилой астланин, прилаживая какие-то датчики. Когда врач отошел, Марк невольно подался вперед, привстав с кресла. Его догадка была верна: на каталке, пристегнут широкими мягкими ремнями, лежал центурион Скок.

— Как думаете, Ведьма… Они сумеют ему помочь?

— Не знаю, командир.

— А кто знает?

— Они, конечно, не чета дикарям. Наверняка пригнали сюда ведущих специалистов. Но аппаратура у них примитивная. Опять же, отличия организмов… Скажу так: пятьдесят на пятьдесят.

— Может, попробовать объясниться? Попросить, чтобы вас пустили к Скоку? Притащат наш диагност-блок, оставшиеся препараты…

— Сначала посмотрим, что они станут делать. Похоже, проводят диагностику. Лучше не мешать…

Врачи оживленно совещались. Пара ассистентов барабанила по антикварным доскам-клавиатурам, внося в компьютеры поступающую информацию. Ведьма права, вздохнул Марк. Примитив, древность. Почему бы не гнать данные в компьютер напрямую с датчиков? Словно прочтя его мысли и насмерть обидевшись, врачи замолчали, замерли, как по команде. Пожилой астланин поднял руку, призывая всех к вниманию. Когда он огласил вердикт — или отдал распоряжение? — Скока освободили от паутины датчиков и даже отстегнули часть фиксирующих ремней.

— Мне это не нравится, командир, — процедила Ведьма.

— Что именно?

— У них на лбу… У главного, и еще у вон той…

Ливия указала на миниатюрную женщину, которую Марк поначалу принял за ребенка, не пойми как затесавшегося в лабораторию.

— И у молодого тоже, — отозвался Змей с тревогой в голосе.

Проклятье! Как он сам не обратил внимания? Лбы астлан украшал знакомый рисунок: синие полосы складывались в правильную трапецию. Такой макияж нанесла себе Изэль, прежде чем…

Ложе с центурионом покатили к центру комнаты. Змей пружинисто поднялся из кресла, сжал кулаки. Краем глаза Марк заметил, как подобрались оба помощника Изэли: точь-в-точь леопарды, почуявшие опасность. Змей шагнул ближе к стеклу, высматривая что-то на полу лаборатории.

— Что там?

— Орнамент, — прохрипел опцион. — Символы…

— Дикаря резали на таких же?

— Не знаю. Кажется…

Марк не хотел, не мог поверить. Это ошибка, гибельное совпадение! Мало ли, что у них на полу нарисовано? Отмыть гостей, переодеть в чистое, напоить шоколадом и пригласить полюбоваться, как их соотечественнику — раненому, бесчувственному! — всадят в грудь кусок обсидиана? Чушь, бред, бессмыслица!

В любом случае, бездействовать он не имел права.

— Изэль!

Черноволосая вздрогнула от окрика. Обернулась к Марку — сама доброжелательность во плоти. «Чего изволите, дорогие гости из Космоса?»

— Нам нужно туда! Немедленно!

Марк жестом обвел себя и Змея с Ведьмой — и решительно указал на комнату за стеклом. Судя по лицу Изэли, она все поняла, но лишь с искренней печалью развела руками, извиняясь:

«Нельзя. Ничем не могу помочь…»

Каталку со Скоком установили на орнамент, подмеченный Змеем. Впрочем, никто из астлан не спешил к центуриону с каменным ножом. Тело Скока вновь облепили бесчисленными датчиками, провода от них тянулись к другим приборам, нежели в первый раз. Марк выдохнул с облегчением. Ошиблись, бывает. Диагностика продолжается. Просто астланские врачи решили сделать дополнительные анализы и замеры. Но всё равно, либурнарии должны присутствовать в лаборатории. Хотя бы Ведьма. Мало ли что? У Ливии хоть какая-то медподготовка…

— Только она, — Марк указал на Ведьму. — Она, и хватит.

Как объяснить черноволосой, что помощь Ливии может пригодиться? Жестов катастрофически не хватало.

— Только я, — повторила обер-декурион Ливия Метелла.

И похлопала себя по груди.

На лице Изэли отразилось уважение, граничащее с восхищением. Переполнена чувствами, женщина смотрела на Ливию глазами, блестящими от слез восторга. Марк не слишком понимал, что такого особенного в желании Ведьмы присутствовать при лечении Скока. Зато он прекрасно понял жест Изэли: «Нельзя!»

— Да поймите же, чтоб вас!..

— Командир!

Пожилой астланин раскрыл узкий футляр, похожий на те, в каких носят кларнеты. Со всей торжественностью лже-врач извлек из футляра нож, черный и блестящий. Отсветы ламп играли на гладкой поверхности обсидиана.

— За мной!

Без раздумий Марк прыгнул к прозрачной стене. Кресло с золотой обивкой оказалось чертовски тяжелым. Рыча от боли в мышцах, готовых лопнуть от напряжения, он мощным рывком вскинул сволочное кресло над головой, ухватив за подлокотники. И, вписываясь в дугу, с разворота швырнул импровизированный таран в стекло. Стена, будь она проклята, выдержала, спружинив и чуточку прогнувшись. Помощники Изэли бросились к Марку, но опоздали. Похоже, оба мужчины совершенно не ожидали такого поворота событий. Тот, что был ближе, рухнул, как подкошенный, от удара в висок. Второго удара не потребовалось. Казалось, ноги у бедняги превратились в тоненькие ниточки, неспособные удержать вес тела. Марк хорошо знал, как умеет бить Ведьма. Змей провозился на секунду дольше: опцион пнул набегающего противника ногой в пах и, когда астланин начал с хрипом складываться пополам, воткнул резкий апперкот в кадык. Змей бил не по правилам бокса — на убой, ребром ладони.

— Оружие!

Обыск валявшихся на полу мужчин занял считанные мгновения. Увы, оружия у астлан не оказалось. Марк затравленно огляделся. В комнате не было ничего, что позволило бы проломить стекло — бронепластик! — обзорной стены. К счастью, удар кресла не прошел незамеченным. Люди в оперблоке, по злой иронии судьбы обернувшимся местом казни, замешкались. Лже-врач остолбенел, изумленно моргая. «Что это? — читалось в его глазах. — Землетрясение?» Нож он держал на отлете, острием вверх. Коллеги убийцы в растерянности переговаривались, глядя на стену: не повторится ли странный эффект? Похоже, прозрачность была односторонней, и астлане не видели, что творится в «зрительном зале».

Это давало Скоку краткую отсрочку.

— Дверь!

Змей указал в дальний конец «оперблока». Марк благословил наблюдательность опциона — и талант обер-манипулярия Флавия, преподававшего в училище ориентирование в незнакомых зданиях и кораблях. Схема возникла сама собой, как будто ее кто-то начертил в голове Марка. Надо попасть в квадратно-кольцевой коридор. Два поворота налево. Дверь по левую руку, напротив входа в «зрительный зал». Главное, выиграть время.

— Змей! Бейте креслом в стену. Отвлеките их!

— Есть отвлечь!

— Мы пойдем в обход. Через сорок пять секунд присоединяйтесь к нам.

— Есть!

Когда бронепластик прогнулся вновь, астлане за стеной вздрогнули.

— Ведьма, за мной!

Кинувшись к выходу, Марк увидел бледную Изэль, стоящую у двери. Ступор, оценил он. Шок. Не ожидала, красавица?

— Ключ! Быстро!

Черноволосая не реагировала. Шок, вспомнил Марк. Только время зря теряю. Руки оказались умнее рассудка, а удар — быстрее слов, бесполезных в данной ситуации. Если шок лишил Изэль возможности соображать, то кулак, угодив в челюсть, опрокинул женщину в полное беспамятство. Подхватив тело у самого пола, Ведьма занялась обыском.

— Есть!

В пальцах Ливии блестел желтый квадратик.

— Открывай!

Двери с шипением разъехались. Ведьма первой рванулась в проем — и влетела обратно в зал спиной вперед. За ней ввалились астлане: много, слишком много! Кто-то успел оповестить охрану комплекса. В воздухе мелькнуло кресло, сбив охранника с ног. Метнуть второе Змей не успел: на него навалились сразу трое. Еще двое заламывали руки Ведьме, оглушенной падением. Из носа Ливии текла кровь, пачкая ковровое покрытие пола. Всего этого Марк не видел: живой вихрь окружил его, завертел, вобрал в себя. С минуту он держался, отмахиваясь вслепую, круша чужие колени и ребра, пока не оказался на полу с головой, гудящей как колокол. Сопящая гора сидела на пояснице, подтаскивая Марково запястье ближе к затылку.

От боли в вывернутом плече хотелось выть.

Он и взвыл: с трудом приподняв голову, выворачивая шею до хруста. В «оперблоке» все было кончено. Центурион Скок лежал на каталке мертвый, с развороченной грудной клеткой. Пожилой астланин держал в руке сердце помпилианца: багровое, еще содрогающееся. Лже-врач шагнул к стойке с аппаратурой, и Марк увидел раскрытый приемник. Внутренность кубического контейнера покрывали глянцевые присоски — такие же, как в энергоприемнике автомобиля, куда Изэль поместила сердце, вырезанное из груди Ачкохтли. Когда убийца вложил сердце Скока в приемник, Марку почудилось, что он слышит влажное, жадное чмоканье этих присосок.

Огоньки приборов вспыхнули ярче. Бешено дернулись стрелки, уходя до упора вправо. Что-то заискрило, ближайший измеритель окутался дымом. Часть экранов погасла. Астлане в «оперблоке» будто сошли с ума: они воздевали руки к потолку, приплясывали от возбуждения, обнимали друг друга, словно поздравляя с великой удачей.

В глазах у Марка потемнело от ненависти. Он зарычал, рванулся, и на затылок опустилась кувалда, делая темноту абсолютной.

КОНТРАПУНКТ

ЮЛИЙ ТУМИДУС, ИНЖЕНЕР-ЭНЕРГЕТИК

(На днях)

Когда мы заявляем почтенной публике — так сказать, городу и миру — что научились не обижаться на выпады в наш адрес, освоили искусство различать голос мироздания, забыли прошлую любовь, освободились от депрессии, безразличны к злословию, плевать хотели на оскорбления, вот-вот похудеем, стоим на пороге просветления, наверное, бросим пить…

Врем ли мы? Ни в коем случае.

Мы просто разыгрываем вечную буффонаду. Предлагаем зрителю элементарный трюк: чтение между строк. Ведь на самом деле мы говорим — городу и миру, как было отмечено раньше — что мы обидчивы, уязвимы, глухи к намекам, сентиментальны, раздражительны, терзаемы пороками, отрастили живот, полны неврозов, не знаем меры в выпивке… Пожалейте нас, кричим мы. Ну что вам стоит? Пожалейте, потому что мы так жалуемся! А выходит иное: позавидуйте нам! Мы достигли того и этого, и еще вон того!

«Когда же смеяться?» — спросите вы.

«В конце, — отвечу я. — В финале, когда мы откричались. Мы хрипим, сорвали голос, а нас никто не жалеет».

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Я оставлю вас, — сказал военком.

Юлий Тумидус с трудом дождался, пока хозяин выйдет из кабинета. Хмурый, топором рубленый, военком — казенная косточка — раздражал Юлия. При нем Юлий не произнес бы ни слова.

Хлопнула дверь.

— Я так и предполагал, — Юлий шагнул к столу, взялся обеими руками за жесткую спинку стула. — С моим сыном беда. Вы сами только что подтвердили это.

— Я? — удивился человек за столом.

Он был лыс, как колено. Юлий вспомнил брата, имевшего привычку брить голову.

— Вы.

— Я не произнес ни слова. Вы видите меня впервые. Из чего же вы сделали вывод о беде, постигшей вашего сына?

— Из ухода военного комиссара. Командование части на Прецилле, где служит Марк, игнорирует мои письма. Я отправил три, с интервалом в один день, прося разрешения на свидание с сыном. Я уведомил командование, что готов вылететь в любой момент. В ответ — тишина. Я обратился в военкомат с требованием предоставить мне сведения о состоянии здоровья обер-декуриона М. К. Тумидуса. Мне назначили встречу. Если бы со мной разговаривал военком, это значило бы, что с Марком все в порядке. Но военком ушел, а вас я не знаю. Вывод очевиден: нам предстоит неприятный разговор.

— Разумно, — кивнул лысый. — Присаживайтесь.

— Благодарю вас.

«Орел, — подумал Юлий, опускаясь на стул. — Имперский орел на правой стене. Он расположен так, что ты уже чувствуешь себя в его когтях. Уверен, это специально…» Встав, Юлий придвинул стул вплотную к столу — и снова сел, упершись локтями в столешницу. Теперь орел целился в пустое место.

— Разумно, — повторил лысый. — Мы найдем общий язык.

— Вряд ли.

— Не надо, прошу вас. Взрослый человек, логик, патриот, а ведете себя хуже вздорного мальчишки. Поговорим, как мужчина с мужчиной. Вы хотите получить информацию о вашем сыне?

— Да.

— Хорошо, — раскрыв папку, лысый подал Юлию лист распечатки. — Читайте. Если желаете, я могу послать вам это заказным письмом. Пусть ваша жена прочтет, и отец…

Юлий сосредоточился. Буквы плясали перед глазами:

«…во время разведоперации в джунглях Каутли обер-декурион М. К. Тумидус был укушен ядовитой змеёй неизвестного вида. Штатная сыворотка оказалась недейственной. В состоянии тяжелого общего паралича организма обер-декурион Тумидус доставлен на базу ВКС Помпилии в низовьях Формизары. Врачи предпринимают все возможные меры по нейтрализации яда, но воздерживаются от каких-либо прогнозов…»

С правой стены смотрели портреты консулов. Заглядывали через плечо, кривили узкие рты. Ордена, медали, звезды на погонах. Сочувствия в глазах консулов не было.

— Ваш сын жив, — уточнил лысый. — Во всяком случае, был жив на момент последнего сеанса связи с Каутли. Состояние характеризуется как стабильно-тяжелое. Но, скажу прямо, я бы не стал слишком надеяться…

— Ерунда, — Юлий свернул лист в трубочку. — Враньё.

— Хотите доказательств?

— Нет. Вы уже предоставили мне доказательства, что змея на Каутли — чистое враньё.

Лысый отъехал назад: кресло оказалось на колесиках. Чувствовалось, что ему комфортнее быть подальше от собеседника. Даже если ради комфорта надо отказаться от массивного стола, как первой линии обороны.

— Это становится интересным, — он закинул ногу за ногу. — Озвучьте вашу логическую цепочку.

— На днях я обрабатывал запрос на состояние рабов обер-центуриона Салония. Запрос, как я понимаю, поступил, — Юлий указал пальцем на потолок, — из ваших сфер. Рабы офицера Салония ведут себя нестандартно. Они освобождаются в произвольном порядке, их приходится клеймить повторно. При этом личных распоряжений от офицера Салония не поступало. Мне неизвестна ситуация, при которой происходит такое выборочное освобождение рабов. За исключением, разумеется, прихоти их хозяина. Но в последнем случае офицер Салоний обязан согласно контракту уведомить энергокомплекс заранее в устном или письменном виде…

— Вам неизвестна, — повторил лысый со странной гримасой. — Ну конечно же, вам неизвестна.

— Вам, как я вижу, известна, — парировал Юлий. — Что еще больше укрепляет меня в моих выводах.

— Хорошо. Я вник в проблему обер-центуриона Салония. При чем здесь ваш сын?

— На рабов Марка поступил точно такой же запрос.

— С рабами вашего сына все в порядке, — перебил Юлия лысый. — Никаких выборочных освобождений.

— Я знаю.

— Откуда? Откуда вам вообще известно про запрос на рабов офицера Тумидуса?

— У меня генеральная доверенность на ведение финансовых дел Марка. О запросе мне сообщил Нума Сальвус, коммерческий директор компании «Нумэрг». Он же доложил мне о состоянии Марковых рабов.

— Вы понимаете, что подставили господина Сальвуса?

— В смысле?

Вместо ответа лысый повторил жест Юлия: ткнул пальцем в потолок. Консулы с портретов перемигнулись, одобряя. Орел беззвучно щелкнул клювом.

— Перед визитом в военкомат, — Юлий пожал плечами, — я еще раз связался с Нумой Сальвусом. Он просил передать вам, чтобы вы поцеловали его в задницу. Подавайте в суд, если Нума нарушил закон. В любом другом случае… Поверьте, мы сумеем поднять такой шум, что у вас земля загорится под ногами. Спросите кого угодно, и вам скажут: у Юлия Тумидуса скверный характер. А упрямства хватит на дюжину ослов.

— Верю, — кусая губы, согласился лысый. — И все равно не вижу связи.

— А я вижу. Более того, я уверен, что мой сын находится неподалеку от обер-центуриона Салония, и это место — не джунгли Каутли. Я навел справки: сходные запросы поступали насчет рабов унтер-центуриона Фуринфа, центуриона Пасиенны, обер-декуриона Метеллы, опциона Тапсенны. Это лишь часть картины, но она дает мне общее представление. В случае с Фуринфом также наблюдается цепочка выборочных освобождений. Их всех укусила змея?

Лысый вздохнул:

— В юности я хотел идти в энергетики. Надо было слушаться зова сердца. Вы случаем не метили в сыщики? Не надо, не отвечайте. Я полагал, наша беседа сложится иначе. Учитывая ваше отречение от изменника-брата, принимая во внимание, что вы — истинный патриот…

Юлий встал:

— Единственное, о чем я жалею — это отречение от брата. Нет, не единственное: позже я едва не отрекся от сына. Больше такого не повторится.

— Я ошибся? — ухмыльнулся лысый. — Вы не патриот?

— Патриот. Не вам учить меня родину любить. Но если я отрекусь от семьи, куда денется моя любовь к родине? Туда, куда вам было велено поцеловать Нуму Сальвуса. На этом разговор о патриотизме предлагаю считать закрытым. Перейдем к делу. Я требую, чтобы мне…

— Требуете?!

Настойчивая трель уникома вмешалась в назревающий конфликт. Юлий попытался отключить коммуникатор, но тот не сдавался, сигнализируя в аларм-режиме. Вспыхнула тревожная сфера, настоятельно требуя связи.

— Прошу прощения… Да! Я занят!

Лысый терпеливо ждал, пока Юлий выслушает невидимого собеседника. Разговор шел в конфидент-режиме, до лысого не доносилось ни слова.

Наконец сфера погасла.

— Вам известен центурион Пасиенна? — спросил Юлий. Лицо его блестело от пота, словно отец Марка минутой ранее взбежал по лестнице на двадцатый этаж. — Извините, нервы. Разумеется, известен: я только что упоминал его имя. Часть рабов офицера Пасиенны размещена на станциях нашего энергокомплекса. Мне только что доложили: все они впали в кому.

— Что?! — ахнул лысый.

— Повторяю: все. Согласно тестировке…

Юлий наклонился вперед и еле слышно произнес четыре слова. Обождал, желая удостовериться, что смысл сказанного дошел до лысого. Похоже, результат не удовлетворил Юлия, потому что он спросил:

— Вы поняли меня?

Лысый стал бледней мела:

— Какая-то ошибка?

— Я не знаю ошибки, способной в один момент провернуть такую операцию. Имейте в виду, аппаратура не зафиксировала ход процесса и наличие постороннего вмешательства. Надо проверить остальных рабов Пасиенны. Но я и без проверки берусь предсказать: с ними та же история. Вам не кажется, что здесь нужен хороший эксперт? Энергетик-практик с большим опытом? Да еще такой, кого не понадобится вводить в курс дела с самого начала?

— Кажется, — медленно проговорил лысый. Он разглядывал Юлия так, словно впервые увидел. — Что вы потребуете взамен?

— Информацию о сыне. Честную и правдивую.

— Это секретная информация.

— Но ведь я же патриот! — неприятно рассмеялся Юлий Тумидус.

* * *

Мертвец лежал в медицинской капсуле.

Нет, живой. Впрочем, он мало чем отличался от мертвеца. Нос заострился, кожа приобрела синюшный оттенок. Пиявки датчиков присосались к телу, набухли, мигая багровыми глазками индикаторов. Внешнюю панель капсулы украшала наклейка: «№ 21. Принадл. Д. Ф. Пасиенне».

— Арефлексия, — сказал сервус-врач. Он нервничал в присутствии посторонних, и потому говорил резко, отрывисто, словно гвозди забивал. — Реакция зрачков на свет отсутствует. Дыхание поверхностное, мышечная атония. Угнетение ЦНС. Скоро наступит смерть мозга.

— Уверены? — спросил Юлий.

Врач пожал плечами:

— В чем тут можно быть уверенным? Это даже не робот. Это овощ.

— Энергоресурс?

— Ноль.

— Великий Космос… — пробормотал лысый.

Он стоял от капсулы дальше всех. Казалось, лысый боится подхватить смертельно опасную заразу.

— Ноль, — повторил Юлий Тумидус.

Черный костюм, белая сорочка, узкий галстук в темных тонах — отец Марка напоминал гробовщика, явившегося снять мерку с трупа. Сходство усиливалось абсолютной бесстрастностью лица.

— Чистое зеро. Итак, количество степеней свободы объекта № 21 «ушло в ноль». Энергоресурс исчерпан полностью, объект для дальнейшей эксплуатации непригоден. При исходном, замечу, уровне энергоресурса в 62 %. За пять, максимум десять миллисекунд. Это период, который аппаратура не фиксирует. Будь я суеверен, я бы предположил, что среди рабов завелся вампир. Очень быстрый, надо сказать, вампир. И очень голодный. Рабы выкачаны досуха…

— Среди работников станции, — поправил врач.

— Что? Нет, именно среди рабов. Работнику станции лишняя энергия ни к чему, он не аккумулятор. Хозяин? Мы, помпилианцы, пользуемся энергией рабов опосредованно, через систему распределения. Даже захоти господин Пасиенна, где бы он ни был, извлечь из своих рабов все остатки энергии — в его распоряжении нет таких возможностей. Что остается? Предположим, кто-то из рабов Пасиенны оказался свободен в достаточной степени, чтобы озаботиться восполнением собственного тающего ресурса. Предположим, этот раб — обладатель своеобразных способностей, неизвестных современной науке… Нет, это фантастика.

— Это бред, — уточнил лысый.

— У вас есть версия получше? Если нет, позвольте мне подвести итог. Рабы господина Пасиенны превратились в грядку овощей. Превращение совершилось мгновенно, за уникально краткий отрезок времени. Каким бы ни был энергоресурс каждого раба вначале, он упал до нуля. В систему через преобразователи их энергия не поступила. Она вообще делась не пойми куда. Поднять рабов из комы для допроса мы не можем — сами видите, это фактически трупы.

Лысый содрогнулся:

— Вижу.

— Умри господин Пасиенна, где бы он ни был, — Юлий видел, что, повторяя намек про местоположение Пасиенны, он злит лысого, и с удовольствием пользовался моментом, — его рабы освободились бы. Все сразу, по обычной схеме, или отдельными порциями, как мы имели счастье наблюдать в случае с рабами обер-центуриона Салония. Пребывай господин Пасиенна, где бы он…

— Где бы он ни был, — огрызнулся лысый. — Доктор, вы курите?

— Нет, — удивился врач.

— Вам не хочется в туалет?

— Нет.

— В таком случае, не могли бы вы оставить нас на пять минут? Причину найдите сами.

Врач подчинился с видимой радостью.

— Я гарантировал вам информацию о сыне, — лысый дождался, пока за врачом закроется дверь, и подступил к Юлию вплотную. — Я не обещал вам сведений о центурионе Пасиенне или обер-центурионе Салонии. Их местонахождение, характер задания… Перестаньте играть у меня на нервах. Марк Тумидус — да. Остальные — нет, и не надейтесь.

— Вы понимаете, как глупо это звучит? — с отменным хладнокровием поинтересовался Юлий. — Учитывая, что Марк и упомянутые вами офицеры сейчас находятся где-то рядом, бок о бок? Успокойтесь, я не из болтливых. Вам придется довериться мне, иного варианта я не вижу. Итак, продолжим.

Он легонько стукнул кулаком в панель капсулы:

— Пребывай господин Пасиенна в добром здравии — его рабы освобождались бы только по воле хозяина. Повторюсь: сам Пасиенна без помощи соответствующей технологии не сумел бы вывести в ноль все степени свободы своих рабов единоразово. Кроме того, мне неизвестна технология, позволяющая это сделать. Мой первый вывод: центурион Пасиенна мертв.

— Его рабы несвободны, — возразил лысый.

— Увы, свободны. Вот, — Юлий указал на крайний слева столбик диаграмм, — здесь данные с остальных капсул. Все поводки, связывающие Пасиенну с рабами, разорваны. Связь исчезла, как после смерти хозяина. Мы с вами просто не видим, что рабы свободны. Но мы это чувствуем. Скажите, что вы ощущаете при виде человека в капсуле?

Лысый отступил на шаг:

— Омерзение.

— И страх. Не стесняйтесь признаться: конечно же, страх. Я испытываю то же самое. А теперь поразмыслите на досуге: оставайся объект № 21 полноценным рабом, смог бы он вызвать у нас такие яркие чувства? Вижу, вы поняли меня. Теперь я продолжу анализировать ситуацию, а вы просто слушайте. Если не хотите, можете не комментировать. Будем лояльны к государственным тайнам…

Юлий отбарабанил на сенсорах панели резкую дробь. Дождавшись изменения графиков, он продолжил, стоя спиной к лысому:

— Где бы ни находился господин Пасиенна… Погодите, не злитесь! Я говорю серьезно, без намерения уколоть вас. Где бы ни находились офицеры Пасиенна, Салоний, Тумидус и другие, они находятся очень далеко. Там, где затруднена всякая связь, включая связь помпилианца с его рабами. Это стало мне ясно, едва я увидел, как рабы Салония — вне сомнений, мертвого — освобождаются порциями. Но наша связь с рабами делится на две категории: информационная и на уровне обменных процессов. Аналоги: вирт и обычная электросеть. Вторая связь — самая простая и надежная. Она меньше всего зависит от расстояний и наличия помех.

— Вывод? — хрипло спросил лысый.

— Допустим, там, очень далеко, кто-то взял в рабы господина Пасиенну…

— Это невозможно!

— Я и говорю: допустим. Допустим, господина Пасиенну подключили к аппаратуре, имеющей сходство с той, какая стоит у нас на станции. Когда степени свободы господина Пасиенны стали преобразовываться в чистую энергию, первым делом в ход пошли степени свободы рабов господина Пасиенны, как частей единого симбиотического организма. Нам осталось допустить последнее: аппаратура существ, поработивших господина Пасиенну, позволяет дистанционно выкачивать всю энергию из сложноорганизованного объекта за пять-десять миллисекунд.

— Господин Пасиенна, — пробормотал лысый. — Господин…

— Да. Теперь вы понимаете, почему мне страшно?

— Потому что это оружие. Оружие против Великой Помпилии. Я не в силах представить оружия страшнее.

— Нет, — сказал Юлий Тумидус. — Вы ошибаетесь. Мне страшно, потому что там мой сын. Вытащите Марка из этого ада — и я ваш, ваш с потрохами.

Вошел врач.

— Смерть мозга, — он кивнул на капсулу. — Извините, если помешал.

* * *

— Прямо так? — спросил Луций Тумидус. — Без звонка?

Старик нервничал. Улыбка от уха до уха, радушие в каждом жесте. Мимика и жестикуляция противоречили сказанному. Клоун, подумал Юлий. И удивился, потому что подумал это с любовью. Возможно, впервые с того дня, когда отец перешел из наездников в коверные. Юлий, что бы ни считали по этому поводу окружающие, часто думал об отце с любовью. Стесняясь выразить чувство на деле, он ограничивался мыслями. Сейчас любовь, хитрая бестия, включила в себя раздражающее слово «клоун».

— А что? — Юлий пожал плечами. — Я не могу навестить отца?

— В будний день?

— Я взял отгул. Ты же знаешь, я часто работаю сверхурочно. У меня отгулов накопилось — тьма. Вот, подумываю слетать куда-нибудь с Валерией на месяц. Скажем, на Китту…

Луций вздрогнул, но быстро справился с волнением. Улыбка превратилась в понимающую гримасу:

— Китта? Это рай. Хорошая идея…

Ну да, вспомнил Юлий. На Китте — Гай. Изменник и все такое. Отец боится, что мы встретимся, что я сорвусь, наговорю оскорблений, а Гай набьет мне морду. В детстве я никогда не умел промолчать там, где следовало бы держать язык за зубами. А Гай, с его-то вспыльчивостью, всякий раз прибегал к кулакам — верному средству, лучшим в мире аргументам. Позже отец задавал трепку нам обоим, прекрасно зная, что не поможет.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Юлий.

Подозрительный взгляд Луция был ему ответом. Старик нахмурился:

— Что-то с Марком?

— Нет. С чего ты взял?

— Будний день. Внезапный прилет. Интерес к моему здоровью. Тут два варианта: что-то случилось с тобой — или с Марком. Второй вариант мне кажется более вероятным.

— Служит, — Юлий еще раз пожал плечами. — Все нормально.

— Ты уверен?

Змея, подумал Юлий. Ядовитая змея, госпиталь в низовьях Формизары. Изложить отцу версию лысого? Ложную версию, которая едва ли не предпочтительней, чем правда. Лысый с пеной у рта доказывал, что это — наилучший вариант. Старику так будет проще: он сумеет подготовиться к худшему. Если внук вернется, это для деда станет вдвое большей радостью. Надеждой, переплавленной в счастье. Если же нет… Беду легче встретить, когда ты ждешь ее визита.

— Уверен? — повторил Луций.

Лысый, размышлял Юлий. В случае чего, лысый их всех похоронит. Марка, Салония, Пасиенну, остальных. Змея, боевые действия в глуши, корабль не вышел из гипера… Похоронки разлетятся по семьям. Рабов переоформят на наследников. Что с того, что некий Юлий Тумидус в курсе о рейдах кораблей внешней разведки за край Ойкумены? Лысый сдержал слово: Юлию объяснили, где сейчас находится Марк. Координат системы, разумеется, не дали, но это ерунда. Неужели за краем Ойкумены действительно творится такая бесовщина? Юлий представил себе Ойкумену — тарелку с супом — и темный, прожорливый мир за границами тарелки. Представил и испугался. Он редко покидал Октуберан, предпочитая отдыхать на местных курортах.

— Да, — ответил Юлий. — Уверен.

И крикнул, салютуя рукой:

— Привет, Пак! Ждешь гостей?

Не поверил, решил он, стоя спиной к отцу. Ложь — не моя территория. В смысле лжи старый клоун даст сто очков форы инженеру-энергетику средних лет.

— Ага! — откликнулся карлик. — Хочешь водки?

— Ты поздоровался с Паком, — тихо сказал отец.

Злюсь, отметил Юлий. Надо спокойней.

— Да, поздоровался. А что?

— Ты поздоровался первым. Ты никогда раньше этого не делал. Ты точно уверен, что с Марком все в порядке?

Не отвечая, Юлий следил за карликом. Пак колдовал над мангалом, распределяя пышущие жаром угли в железной утробе. Впрочем, предлог «над» в данном случае служил фигурой речи. Они были, считай, одного роста: карлик и мангал. Смешной цирковой трюк: Пак, подпрыгивая, шевелит угли кочергой. Юлий знал, что позже, когда придет время закладывать шампуры, Пак присядет на корточки, подкрутит суставчатые, будто у насекомого, ножки мангала, раздастся щелчок — и раскаленный короб опустится на уровень пояса карлика.

Он не в первый раз видел, как Пак стряпает.

— Водки, — напомнил Юлий. — Хочу.

Луций взял бутылку и стаканчик:

— Айвовой?

— Отлично.

— Пятьдесят один градус.

— Боишься, что я напьюсь? Начну буянить, испугаю твоих гостей?

Старик молча налил водки на два пальца.

— Мне уехать? — спросил Юлий.

— Твое такси улетело.

— Я вызову другое.

— Не надо. Оставайся. Мы рады тебе.

— Ты беспокоишься, папа, — Юлий сделал глоток. Водка обожгла горло. — Я же вижу, ты весь на нервах. В твоем возрасте… Извини, я говорю глупости. Ты не хочешь, чтобы я встречался с твоими гостями? Скажи правду, и через десять минут меня здесь не будет. Без обид, честное слово.

Луций улыбнулся. Это была улыбка человека, принявшего решение.

— Оставайся, — кивнул старик. — Я прокляну тот день, когда выгоню сына из дома. Я не родина, у меня в семье изгнанников нет.

Клоун, подумал Юлий. Это не он, это я клоун.

И окаменел, глядя в небо.

Над холмом, медленней тополиного пуха опускаясь к земле, плыла молния — белая, изломанная, с зубчатыми подпалинами. За молнией, ближе к реке, двигалось облако, похожее на орхидею. Юлий даже не предполагал, что существуют черные, насквозь прошитые серебром облака. Миг, и облако ускорило движение, выбралось на первый план, затмив свет молнии, похожий на первый снег. Они легли на траву, огонь и тьма. Распались на числа, знаки, образы, силуэты.

— Гости, — тихо произнес Луций. — Ты же хотел знать…

Люди шли к веранде. Четыре женщины, одна из которых была молнией, состоящей из чисел и знаков. Четверо мужчин, бывших облаком: черное с серебром. Юлий смотрел на того, кто шел первым. Глоток, еще глоток — водка помогала слабо, верней, не помогала вовсе. Стакан опустел. Трезвей трезвого, Юлий спрашивал себя, правильно ли он поступил, оставшись с отцом, и не находил ответа.

Гай Октавиан Тумидус поравнялся с братом.

— Давно не виделись, — бросил полковник.

— Давно.

— Ты изменился.

— Вряд ли. Ты забыл, как я выгляжу.

— Валерия с тобой?

— Валерия на работе. Я взял отгул.

— Это отец предупредил тебя, что я прилетаю?

Юлий Сергий Тумидус сделал шаг навстречу:

— Нет. Я просто так.

Правильно, уверился Юлий. Я поступил правильно.

— Обнимитесь, идиоты, — подсказал старый клоун.

Часть вторая

Остров Цапель

Глава пятая

Змея в норе

I

За трое суток пейзаж за окном опостылел, вызывая глухое раздражение. Квадратный двор, выложенный тёмно-розовой плиткой, пустовал. Лишь в дальнем углу безвыездно скучала пара автомобилей, накрытых грязно-желтым брезентом. Справа, на уровне третьего этажа, тянулся терракотовый отросток галереи, упираясь в соседний корпус. Сквозь трапеции-окна можно было видеть темные силуэты идущих астлан. Над крышей здания торчала сторожевая вышка. По утрам солнце отчаянно слепило глаза, полыхая в ее зеркальных стеклах. Но и в другое время не представлялось возможным рассмотреть, что творится внутри.

Смены караулов Марк вычислил с полной определенностью. Трижды в сутки — 8:23 утра, 16:49 пополудни и 01:03 ночи — четверка охранников проходила по галерее к вышке. Все не как у людей! Даже длительность смен у них разная…

Сдав дежурство, караул покидал вышку каким-то иным путем, не появляясь в галерее.

Двор ограждала пятиметровая гладкая стена с хаотической путаницей «колючки» поверху. За стеной простирался широкий пустырь с чахлыми клочками пыльно-зеленой растительности. Дальше виднелось шоссе, по которому изредка проносились одиночные машины. Километрах в полутора начинались городские окраины; дальше высились многоэтажки — мрачное нагромождение красных и коричневых утесов-параллелепипедов. На горизонте темнел, окутан вечной дымкой, горный хребет. За его горб по вечерам пряталось местное светило.

Больше смотреть было не на что.

Ах, да, еще под окнами располагался просторный вольер для кошек. Он не запирался. Пумы и ягуары, леопарды и оцелоты приходили и уходили, когда им вздумается. Спали или просто валялись на трехъярусных полках-нарах, точили когти о колоды, установленные специально для этого, лениво бродили из угла в угол, время от времени затевая специфические кошачьи игры. Увидев подобную забаву в первый раз, Марк уверился, что питомцы астлан передрались между собой. И подивился, как звери еще не порвали друг друга в клочья. Но вскоре он заметил, что кошки не пускали в ход когти и клыки, да и лапами били не в полную силу.

Звери развлекались.

«Почему пума и ягуар так ненавидят друг друга? — вспомнил Марк любимую пословицу деда. — Потому что они похожи». В Астлантиде пословица не срабатывала, как и многое другое. Часть потасовок заканчивались совокуплением, после чего удовлетворенные партнеры укладывались рядом и засыпали, либо принимались вылизывать друг друга. Зато в отношении самого Марка народная мудрость действовала на все сто. После страшной, бессмысленной смерти Скока былая ненависть к туземцам виделась ему легким раздражением, не стоящим внимания. Временами желание вцепиться в глотку первому же вошедшему астланину, переломать все кости, свернуть голыми руками шею, делалось непреодолимым. Марк сдерживался, хоть это стоило ему чудовищных усилий. Прятать свои истинные чувства, уподобясь каменной статуе — о, в этом унтер-центурион Кнут преуспел за последнее время!

Статус пришельцев более не вызывал сомнений: они были пленниками. Две смежные комнаты с единственным внешним входом; совмещенный санузел — один на троих. Никаких острых, тяжелых и твердых предметов. Кровати и стулья накрепко привинчены к полу. Светильники вмонтированы в стены. Под потолком — черные зрачки видеокамер. Объективы внимательно следили за каждым шагом чужаков. В туалете камер вроде бы не было, и Марк машинально отметил это упущение местных. Как им воспользоваться, он пока не придумал.

Внешние двери были надежно заблокированы. Снаружи дежурила охрана. Когда являлись сотрудники центра, желая наладить контакт с пленниками, их сопровождал эскорт бойцов: двое мужчин и две женщины. Женщины выглядели родными сестрами обер-декуриона Ведьмы: комплекция, повадки, строгий взгляд из-под бровей. Желания связываться с ними, а тем паче с их коллегами-мужчинами, не возникало. Впрочем, даже если бы либурнариям удалось завалить могучую четверку, за дверью ждали еще четверо.

Окна выходили на кошачий вольер не случайно. Выбей бронестекло, изыщи способ — сверзишься с третьего этажа прямиком в гостеприимные когтистые объятия. Рвать беглецов в клочья кошки не станут, как не делали этого во время облавы в деревне, но и уйти не дадут. Придержат до подхода хозяев, дыша смрадом в лицо.

Да и куда бежать, если ты на чужой планете за пределами Ойкумены?

Тем не менее, Марк старательно подмечал, сопоставлял и запоминал всё: расписание караулов, время кормления кошек, когда разношерстная стая живой волной выхлестывала из вольера и текла куда-то за пределы видимости, график прихода астлан в изолированные апартаменты пленников, количество охраны, отсутствие у нее оружия, пустующий по ночам вольер, скудное освещение двора, «мертвые зоны», не просматривающиеся с дозорной вышки…

Он помнил о трех других постах наблюдения.

Зашипели, открываясь, двери. Марк не обернулся, даже позы не изменил, безучастно глядя на пейзаж за окном. Лишь скосил взгляд на браслет-татуировку: 9:27, минута в минуту. Пунктуальные, сволочи! И, значит, хоть в чем-то предсказуемые.

Первыми вошли охранники. Замерли у дверей, подпирая спинами стену: двое справа, двое слева. Следом объявился субтильный живчик в очках — Ксочипеп, заместитель Изэли. За ним шла Изэль: голова обмотана бинтами, нижняя часть лица украшена фиксирующей повязкой.

Фиксатор смахивал на подбородник гипсового шлема.

Чтобы видеть все это, Марку не нужно было оборачиваться. Он лишь усилил корсетную связь с обер-декурионом Ливией Метеллой, следя за вошедшими глазами Ведьмы.

* * *

— Анех! — Ксочипеп широко улыбнулся.

У Изэль дрогнул уголок рта: она тоже улыбнулась. Более дружелюбная улыбка была красавице противопоказана: удар Марка сломал ей нижнюю челюсть. Проволочная шина и бинты повязки кого другого сделали бы уродом, как минимум, на время. Макияж не мог скрыть отечности, лицо испещрили красные пятна, но Изэль даже сейчас умудрялась сохранять обаяние. Учитывая полномочия, которыми обладала черноволосая, Марк ожидал, что его отправят вслед за центурионом Скоком. Однако он до сих пор был жив. Похоже, Изэль не знала, что такое злопамятность или мстительность. Говорить она не могла, лишь изредка шептала, почти не разжимая губ. Ее устами служил Ксочипеп.

— Анех! — Змей с готовностью поднялся навстречу.

Ведьма буркнула что-то маловразумительное. При достаточной доле воображения можно было счесть это приветствием. Марк остался у окна, недвижим и безмолвен. Ксочипеп принялся раскладывать на столе привычный реквизит: демонстрационный планшет, альбом для рисунков, маркеры, картонные карточки с символами, диктофон. Змей, в свою очередь, включил уником и задал всплывшей голосфере интерактивный режим. Ведьма хмуро наблюдала за этой возней. Участия в ней Ливия не принимала, но и не отворачивалась, демонстративно игнорируя астлан.

Изэль встала у окна рядом с Марком, тихонько вздохнула. Черноволосая молчала не только по причине сломанной челюсти. Знала: заговаривать с угрюмым пришельцем, объясняться знаками, изображениями — бесполезно.

Все равно не ответит.

II

Марк плохо помнил, что было после удара по затылку. Его куда-то несли. Яркий, режущий свет — прямо в глаза. Смутные силуэты. Металлический звон: тихий, но отчетливый. Эхо долго отдавалось в голове. Темнота. Провал. Кажется, его вновь несли…

Очнулся он в двухкомнатных апартаментах. Врачи — к счастью, настоящие врачи! — проявили неожиданную заботу о буйных чужаках. Промыли ссадины, сделали перевязки, смазали гематомы вонючей жёлто-зеленой мазью. Змею обработали глубокие борозды от когтей, которые опцион получил еще в деревне.

— Я думал, резать ведут, — ворчал Змей, демонстрируя Марку и Ливии свежие швы. — Отбивался: куда там! Скрутили, к креслу привязали… Анализы потом взяли. Твою когорту! Теперь шрамы останутся…

— Это ненадолго, — утешила его Ведьма.

— Маньяки хреновы! — Змей скрипнул зубами. — Зарезать пленного, без сознания… Ладно, у них энергетика такая, для них это норма. Но заставить нас смотреть? Устроить шоу?! Видели, как они радовались?!

Марк кивнул:

— Видели. Меня больше интересует, чему радовался вождь, когда его резали? А остальные тузики? Помните, как они восприняли смерть сородича? В ноги нам падали…

— Есть идеи, командир?

— Возможно, аналог нашего клейма. Подчиняет, вызывает эйфорию…

— Почему же мы ничего не почувствовали?

— У нас свое клеймо. Ментальный иммунитет?

— Складно выходит… А тузики?

— Что — тузики?

— В деревне. Когда Жгун погиб, и тузик с ним… Они тоже радовались. Никого из этих рядом не было, никто тузиков под здешнее клеймо не брал…

— Культ? — предположил Марк. — Религия? Кому сердце вырежут — попадает в Края Счастливой Охоты?

Змей нахмурился:

— Чтобы так радоваться, надо до усрачки верить…

— Фанатики, — согласился Марк. — Стигматы у них…

— И что теперь? Будем ждать, пока нас вслед за Скоком отправят?

— Они могли нас зарезать уже десять раз. Мы им еще нужны.

— Думаете, командир?

«Отставить панику!» — вот о чем думал унтер-центурион Кнут в первую очередь. Все остальное было вторично.

— Скок был в тяжелом состоянии. Они опасались, что он вот-вот испустит дух. Умрет без всякой, с их точки зрения, пользы. Астланам следовало торопиться. Местные не просто убили Скока — они ставили эксперимент. Делали замер: сколько энергии отдаст пришелец, умирая под ножом. Скок их не разочаровал…

В темени угнездилась тупая, давящая боль. Как ниточка, она тянулась вверх, привязывая Марка к небу, и дальше — через пурпур и золото, к астланскому, будь оно проклято, солнцу.

— Сукины дети откопали себе новые аккумуляторы? Мощнее голожопых тузиков? — Змей рычал. Еще миг, и опцион сорвет голос. — Это не мы их, значит, нашли? Это они нашли нас, помпилианцев?!

— Выходит, что так. Наш шанс в другом: они нуждаются в информации. Технологии. Звездные карты. Устройство бота, энергоустановка. Оружие, системы связи, навигационное оборудование…

— Сперва они вырежут нам сердца!

— Астлане что, идиоты? Сердце не отвечает на вопросы.

Марк старался говорить со всей возможной уверенностью. Дед, подумал он. Ты был прав. Мне не в военные следовало идти. В клоуны… Сейчас коверный унтер-центурион Кнут разыгрывал самую опасную репризу в своей жизни. И очень надеялся, что опцион Змей подыграет, как надо.

— Придется сотрудничать с ублюдками, — Змей понурился. — Если хотим жить, надо сотрудничать. Много от нас они не узнают…

Изэль, сказал Марк черноволосой астланке. Тебя здесь нет, но это ничего не значит. Я помню, как ты смотрела на Ливию. Так не смотрят на живой аккумулятор.

— Нам необходимо добиться статуса, — оборвал он Змея. — Если астлане хотят сотрудничества, они должны считаться с нами. Дать гарантии неприкосновенности. Уважать нас, в конце концов! Это — залог того, что в нас не видят ботву.

Он повернулся к Метелле, но Ведьма молчала.

— Гарантии? — у Змея имелось свое мнение. — Уважение? Какие, к бесу, гарантии, командир? Мне их уважение и на штырь не упало. Пусть думают, что хотят. Сдадим им зонд, убедим взять нас на орбиту для стыковки — типа, система «свой-чужой». Введем код, отобьем «SOS»…

— И отправимся под нож. У них свои правила, свои приоритеты. Нас могут прирезать в любую минуту, без объяснений. Значит, надо сформировать новые правила. Иначе…

— Пока мы будем артачиться, выбивая гарантии…

— Им нужна информация. Ради нее они пойдут на уступки. А мне нужно их отношение ко мне. Я — не ботва.

— Хотите рискнуть, командир? Ваше дело. Лично я пойду на сотрудничество, — Змей глянул на Ведьму, поддержки не нашел и закончил с кривой ухмылкой: — Так я прикрою наши драгоценные задницы.

— Свою задницу я прикрою сама, — процедила Ливия сквозь зубы.

«Отставить сотрудничество, опцион Змей! Это приказ!» Слова эти явственно читались у Марка на лице, готовые сорваться с губ. Марк перевел дыхание, сосчитал до десяти и произнес совсем другое:

— Я беру вас обоих в корсет.

* * *

— …чилавецк. Тлацатль.

Ксочипеп жутко коверкал слова на унилингве.

— Тлатсатл. Человек.

Астланское произношение Змея было ничуть не лучше.

«Сеансы контакта» проводились дважды в день. Картинки, пиктограммы, анимированные ролики; слова и их сочетания, обозначающие конкретные предметы и действия. На уровень абстрактных понятий переходить было рано. Змей и Ксочипеп освоили «малый походный словарь»: дом, комната, еда, вода (соответственно, «есть» и «пить»), идти, смотреть, автомобиль, вертолет, космический корабль… В общей сложности, почти сотню слов. Оба уже пытались составлять простейшие фразы, дополняя их рисунками и жестами.

Ведьма участия в происходящем не принимала. После настойчивых просьб она, случалось, повторяла какое-нибудь слово или выводила из уникома в голосферу картинку-пояснение. При этом Ливия внимательно следила за происходящим, в отличие от Марка, который демонстративно пялился в окно во время каждого сеанса. В начале контакта он жестами и мимикой выразил свой гнев по поводу убийства Скока, после чего в общение более не вступал. Наблюдая за происходящим глазами Ливии, Марк уверился: астлане его поняли и были заметно смущены.

Любые гарантии от энергетов-убийц стоят дешевле грязи. Тем не менее, Марк собирался добиться этих гарантий, навязать астланам новые правила игры. Зачем? Чтобы нарушить их в подходящий момент. Спасибо тебе, обер-декурион Гораций: ты учил курсантов драться всем, что попадет в руки. Раз за разом Марк перебирал оружие, имевшееся в его распоряжении. В первую очередь, он сам, его упрямый отказ выходить на контакт. Затем опцион Змей, рискнувший пойти на конфликт с командиром. И наконец, Ведьма — угрюмый, все подмечающий нейтралитет.

Что еще?

Зонд на орбите. Запечатанный бот. Знания, необходимые астланам. Постоянно включенные уникомы — коммуникаторы продолжали транслировать в компьютер бота речевую информацию. Данные круглосуточно обрабатывались аналитической программой. Судя по показателям интерфейса обратной связи, в ближайшие дни программа обещала выдать первый результат.

И последнее — корсет.

Я вооружен до зубов, горько усмехнулся Марк.

III

Ксочипеп запустил на планшете новый ролик. Изображение десантного бота Марк узнал сразу. Возле бота располагались схематичные фигурки людей. Они беспомощно разводили руками, затем обратились к трем другим, стоявшим особняком. В троице легко узнавались либурнарии. Анимированные Марк, Змей и Ведьма закивали, соглашаясь, Змей подошел к боту, произвел некую плохо понятную манипуляцию — и десантная аппарель начала медленно открываться. Именно так, как должна была, а не подобно раздвижным дверям астлан. Кое-чего местные специалисты стоили, раз сумели это определить.

Обломились, подумал Марк. Вскрыть бот не сумели, теперь просят помощи.

— Отставить, Змей!

Это были первые слова, произнесенные им во время «сеансов контакта». Ролик закончился, экран потемнел; казалось, планшет исполнил приказ. Изэль вздрогнула от неожиданности. Несмотря на языковый барьер, тон высказывания не оставлял ни малейших сомнений. Черноволосая что-то спросила, стараясь не шевелить губами, но Марк остался глух и нем.

Опцион, подражая анимации, с готовностью кивнул:

— Змей чихуа!

«Змей сделает!» — перевел Марк. Астланам Змей представился кличкой, даже не подумав разъяснить ее смысл. Марк тоже не знал, как на самом деле зовут Змея. Но разве сейчас это имело значение?

— Отставить, я сказал!

Змей сделал вид, что оглох.

Ксочипеп разразился восторженной тирадой, приветствуя столь похвальную готовность к сотрудничеству. С поспешностью, выдающей желание быстрее перейти от слов к делу, астланин оживил планшет. На плоском дисплее возник следующий ролик: фигурки садились в вертолет. Машина взлетела и опустилась возле десантного бота. Ксочипеп сделал приглашающий жест:

— Патлана? Змейль льететль?

Змей вытянулся по стойке «смирно»:

— Патлана!

И указал на своих товарищей, старательно, по слогам, выговорив:

— Змей ночи тла-це-ти… лиз-тли…

— Змейль льететль… э-э… Вместль?

Боясь ошибиться, Ксочипеп в свою очередь обвел рукой Марка и Ливию.

— Да, вместе! Ночи тлаце… Все вместе!

— Теякапан Изэль-цин?

Ксочипеп уставился на начальницу. После долгих размышлений Изэль кивнула: осторожно, едва шевельнув головой. Лишь пару секунд спустя до Марка дошла причина этой сдержанности: черноволосая берегла пострадавшую челюсть.

* * *

На сей раз геликоптеры летели заметно быстрее. До пункта назначения добрались за три с половиной часа. Еще на подлёте стало видно: астлане расчистили вокруг бота площадку, на которой вырос целый палаточный городок. Багровые прыщи шатров покрывали вырубку, как сыпь — воспалённую кожу больного. Белые пупырышки наверший усиливали сходство.

Исследователи были предупреждены: гостей встречала настоящая делегация. Остальные наблюдали издали: всем не терпелось увидеть живых пришельцев. Цирк, мрачно усмехнулся Марк. На арене — знаменитые клоуны из труппы «Ойкумена»! Смертельный номер! Слабонервных просим удалиться…

Пока Ксочипеп объяснялся с руководством лагеря, отчаянно жестикулируя и апеллируя к молчаливой Изэли, он успел внимательно осмотреть бот. Машину пытались вскрыть, но не преуспели. Об этом говорила добрая дюжина борозд на корпусе бота. До высокотемпературных плазменных резаков, резонансных деструкторов и лучевых пробойников астланским технологиям было далеко. В итоге, с трудом проковыряв внешний слой обшивки, астлане уперлись в термосил второго слоя и обломали об него зубы. Задействовать аналог снаряда орбитальной лайбы исследователи поостереглись — и правильно сделали. Вместо вскрытого бота они получили бы плазменную вспышку мощностью в пару сотен мегатонн.

«Всадить бы в пурпурный гадюшник, — мечтательно представил Марк, — с двух световых часов ПКТ-12, планетарную кварковую торпеду! И выяснить: полыхнет сверхновой или распылится в облако субэлементарных?»

— Змейль! — с торжественностью в голосе произнес Ксочипеп, завершив переговоры. Лучезарно улыбаясь, он указал на бот: «Прошу!»

Змей на миг заколебался, и Марк воспользовался заминкой:

— Не сметь открывать бот, опцион Змей!

Трое охранников подтянулись ближе, но вмешиваться без приказа не спешили. На жаре от них резко несло по́том. Медлительные, будто во сне, движения: так колеблются водоросли в речной глубине. Рассеянность взглядов: так смотрят люди, поглощенные важными размышлениями. Кого это могло обмануть? Все профессионалы ведут себя одинаково.

— Простите, командир, — Змей вздохнул, избегая смотреть Марку в глаза. Лицо его покрылось красными пятнами. — Вы совершаете ошибку. Большую ошибку…

Он шагнул к боту.

— Стоять! Еще шаг, и я расценю это, как предательство!

Могучие плечи опциона поникли. Змей виновато оглянулся:

— Я спасаю всех нас, командир. Уверен, вы понимаете…

— Трус! Предатель!

Охрана была начеку. Двое повисли на Марке, как собаки на кабане, завернули руки за спину, вынудив согнуться в три погибели. Еще один заступил дорогу, встал между Марком и Змеем. В руках охранник держал ружье с ребристым магазином. Похоже, там ждали капсулы снотворного. Марк дернулся раз, другой, чувствуя себя пытуемым на дыбе, и сдался, понимая безнадежность своих усилий.

Оставалось последнее средство. Ощутят ли астлане, что сейчас произойдет? Как-никак, энергеты. Почти такие же…

«Почему пума и ягуар ненавидят друг друга?»

Марк потянул за поводок корсета, усиливая ментальную связь, выводя ее на режим форсажа, на опасный десятипроцентный рубеж. Опцион Змей споткнулся, чудом не упав. Качнулся назад, словно незримая сила оттолкнула его от летающей машины. Собственно, так оно и было. С усилием Змей обернулся; казалось, у него заржавела шея. При определенной доле воображения можно было услышать металлический скрежет трущихся друг о друга позвонков.

— Это лишнее, командир…

— Прочь от бота! — прохрипел Марк.

Змей вздохнул, отворачиваясь. Крепко уперся ногами в землю, с натугой сделал шаг. Он как будто преодолевал сопротивление ураганного ветра. Ураган по имени Марк Кай Тумидус усилил натиск. Корсетный поводок опасно натянулся, гудя в басовом регистре. Еще чуть-чуть, понял Марк, и мы соскользнем под шелуху. На горячий песок арены, сойдясь со Змеем под восторженные крики рабов на трибунах. Или здесь, за краем Ойкумены, все будет иначе? Мы встретимся на вершине древней пирамиды, оплетенной сетью ползучих лиан? А внизу будут ликовать астлане, дожидаясь часа, когда у побежденного вырежут сердце…

«Alles!» — щелкнул в мозгу револьверный выстрел шамберьера.

Дуэль на клеймах, рассмеялся издалека курсант Катилина. Ты помнишь, приятель? С дуэли-то все и началось. Я помню, согласился Марк. Реальность плыла перед глазами, окутываясь туманом. Конечно же, я помню. Отставить, унтер-центурион Кнут! Достаточно. Я сделал все, что мог.

Пусть другой сделает лучше.

Змей едва не упал во второй раз, когда сопротивление внезапно исчезло. Тончайшая, едва ощутимая ментальная нить, десятая доля процента — не в счет. Опциона бросило вперед, он с трудом успел подставить руки, чтобы не удариться лицом об обшивку бота.

— Я знаю, что делаю, командир, — прошептал Змей.

О да, Змей знал.

Он помотал головой, стряхивая остатки ментального принуждения, и приложил ладонь к папиллярному идентификатору. Внутри бота раздался отчетливый щелчок. Уныло завыли сервоприводы. Десантная аппарель начала опускаться, открывая темный зев входа.

IV

— Змей, твою мать! Закрыл! Быстро!

И никаких «вы» при обращении к старшему по званию. Ведьма подалась вперед, сжав кулаки — твердые, тяжелые булыжники. Ксочипеп в сопровождении четырех охранников был уже на подходе. Но шанс оставался: один-единственный шлепок по идентификатору, и Змей мог закрыть вход, заслонив аппарель собой. Сдержать натиск астлан в течение нескольких секунд опцион, пожалуй, сумел бы.

Змей не двинулся с места.

Крик заставил Ксочипепа вздрогнуть. Заместитель Изэли обернулся, с удивлением глядя на разъяренную, кипящую от бешенства Ведьму, и поспешил махнуть рукой, отдав распоряжение охране. Двое сопровождающих, оставив Ксочипепа, устремились навстречу Ливии, отсекая Ведьму от Змея. Сбоку подскочил еще кто-то, вооруженный резиновой дубинкой. Отметив расторопность подчиненных улыбкой, Ксочипеп успокоил Змея: «Все в порядке, продолжайте». Опцион в ответ кивнул, выдавив из себя кислую гримасу. Он глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и пригласил: «Следуйте за мной!».

Темное нутро бота поглотило всех.

Марк понял, что свободен. Невольно скривившись, он повел плечами, разминая мышцы и связки, ноющие после болевого захвата. Покрутил головой; шея громко захрустела. Охранники отошли в сторону, продолжая бдительно следить за пришельцем. Они напоминали собак, работающих в номере с крупными хищниками; сравнение усиливалось появлением дрессировщицы, рискнувшей сунуть голову в пасть льва.

— Ты хотел взять его в плен? — спросила Изэль.

Она говорила руками и мимикой. Травмированная челюсть, бинты повязки, отечность — казалось чудом, что лицо черноволосой в стесненных обстоятельствах обладает такой выразительностью. Жест в сторону бота — Змей уже скрылся, сопровождаемый охраной и Ксочипепом, но впору было поверить, что палец Изэли безошибочно ткнул в спину опциона. Сложные движения пальцев: воображаемого Змея обмотали веревками. Финальная петля легла на горло: Изэль изобразила, как Змей задыхается, забыв о сопротивлении. Плавное движение — свободный конец веревки протянулся от бота к Марку, ткнулся в ладони.

— В плен, да?

Марк молчал.

— Зачем?

Марк отвернулся. Ты видела, сказал он женщине, не произнеся ни слова. Ты поняла. Значит, видели и поняли твои люди. Я поступил правильно. Хорошо, что ты не умеешь читать мои мысли. Изэль могла видеть только внешнюю сторону конфликта, возразил второй Марк, Марк-скептик. Вы спорили со Змеем, он вышел из подчинения. Вполне достаточно для вопроса про плен. Или плен для Изэли значит нечто большее, чем петля на шее?

Кстати, о петлях.

С максимальной осторожностью Марк подтянул поводок корсета, укрепляя ментальный контакт. Два-три процента мощности клейма, и командир получает возможность видеть глазами подчиненного, слышать его ушами. Да, не в полной мере. Да, с ограничениями. Ничего, обойдемся. Есть! Второй слой восприятия проступил в сознании, как изображение в голосфере, выставленной на частичную прозрачность. Контрольная панель у входа в командную рубку. Зеленых огоньков на ней заметно прибавилось: все эти дни «жуки», запрограммированные покойным Жгуном, не сидели без дела. Системы принудительной вентиляции в норме, рекуперация воздуха работает.

— Ты хотел накормить солнце?

Рука Изэли была поднята в зенит, указывая на ком пламени в небе. Ладонь собрана в пригоршню, на манер ковшика или ложки. Изэль пару раз опрокинула ковшик себе в рот: еда, пища. Рука снова поднялась вверх, ковшик забросил порцию еды в огненную пасть солнца. Свободная рука на всякий случай повторила историю пленения Змея: веревки, петля. Время от времени руки встречались, палец тыкал в пригоршню-кормилицу: еда — Змей. И наконец Изэль указала на Марка, а потом — на солнце: ты, приятель, именно ты кормишь солнце нашим драгоценным, нашим питательным опционом Змеем!

И не вздумай увиливать!

— Идиотка, — с чувством сказал Марк. — Маньячка.

— Зачем?

— Поцелуй меня в задницу…

Предложение вышло двусмысленным. Учитывая, что Марк продублировал сказанное жестами, краска на лице Изэли была оправданной. Воспользовавшись паузой, унтер-центурион Кнут переключился на Змея: ага, контрольная сфера. Данные с камер внешнего наблюдения. Панорамный обзор; камер уцелело мало, картинка медленно вращается. Волдыри палаток, астлане замерли в ожидании. Ведьма, сам Марк рядом со смущенной Изэлью… Возле открытого входа в бот — никого. Что-то противно верещит. Взгляд Змея смещается вправо. Ксочипеп с явным раздражением извлекает из кармана примитивный аудио-коммуникатор, выдвигает антенну.

— Зачем? Ты хотел зарядить аккумулятор двигателя?

В пригоршне Изэли билось сердце. Живое, вырванное из груди сердце. Пульсировало, опускалось во вторую ладонь: бокс с присосками. Ладонь сжалась в кулак. Сердце продолжило биться там, внутри, отдавая энергию.

— Ты хотел улететь на боте?

Рука взяла Марка, забросила в бот. Ладонь сгребла бот целиком. Подпрыгнула, словно бот готовился ко взлету. И описала крутую дугу: машина исчезла в небе, бледном от жары.

— Ты бы не смог…

Жест: охранники. Еще жест: охранники. Они бы не дали тебе зарезать Змея, говорила Изэль. Не позволили бы вырвать сердце. Поместить в энергоприемник: нет, ни за что. И не надейся. Если так, тогда почему?

— Больная на голову, — Марк пожал плечами. — Вы тут все психи.

Руки порхали. Ткали узор беседы. На лице одна гримаса сменялась другой. Это бред, думал Марк. С ее точки зрения, Змей разочарован. Змей огорчен, чуть не плачет. Отдать мне свое сердце, сдохнуть в крови, под запертым ботом — счастье, такое счастье! И вот, кайф обломился: Змей жив, водит Ксочипепа по отсекам, втайне проклиная меня. Командир не довел дело до конца, командир не вспорол опциону Змею грудную клетку! Гнать в три шеи такого командира…

Болотистая почва утробно чавкнула.

Вздрогнув, десантная аппарель начала подниматься. Изэль отвернулась от Марка. «Что происходит?» — читалось на ее лице. В этом черноволосая была не одинока: никто из астлан не мог взять в толк, почему успех вдруг обернулся провалом. У охранников, следивших за Ведьмой, оказалась самая быстрая реакция: они бросились к боту, но опоздали. Вход закрылся, аппарель встала на место, превратившись в единое целое с корпусом. Исследовательский лагерь забурлил, стремительно превращаясь в растревоженный муравейник. Кто-то, по всей видимости, начальник лагеря, орал в микрофон портативной рации, пытаясь связаться с Ксочипепом. Осознав бесплодность своих попыток, он принялся срывающимся голосом выкрикивать приказы, силясь навести порядок. Из-за багровых шатров выбежала группа солдат в форме цвета толченого кирпича. Они выстроились цепью шагах в семидесяти от бота и замерли, взяв оружие на изготовку.

Ученых, а также Марка с Ливией, оттеснили назад, за оцепление.

В последний момент Марк успел поймать взгляд Изэли. Под левым глазом женщины билась жилка, нижнее веко дергал нервный тик. Если минутой раньше лицо черноволосой было открытой книгой, позволяя читать все, что угодно, то сейчас Марк с трудом понимал, чего хочет астланка. Похоже, она приняла какое-то решение, пугающее саму Изэль.

Шесть солдат, пунцовые от натуги, принялись устанавливать напротив бота двухметровую трубу на треноге. Реактивный гранатомет, предположил Марк. Чтобы продолбить броню из этой штуки, потребуется пару месяцев. Столько времени у вас, кровопийц, нет. Змея долго выжидала нужного момента. Когда момент настал — змея ужалила без колебаний и укрылась в норе.

Попробуйте, извлеките Змея из его норы.

Начальник лагеря вышел за оцепление. Он поднес к губам рупор и разразился бурной тирадой, обращаясь к безмолвному боту, после чего замер в ожидании ответа. Не дождавшись, начальник повторил монолог с угрозой в голосе — и недвусмысленно указал на трехногую пушку.

Лайба на орбите, вспомнил Марк. Рыжее пламя из ствола. «Дикарь» превращается в облако раскаленной плазмы. Великий Космос! Они что, самоубийцы?

Из корпуса бота с лязгом выдвинулась боевая башня. С завораживающей плавностью опустился ствол тяжелого когерентного излучателя, заняв горизонтальное положение. Начальник поперхнулся, отступил за живую цепь. По лицу его текли крупные капли пота.

— Нет, Змей! — хотел крикнуть Марк.

Из жерла ударил ослепительный луч, пройдя над головами людей. Джунгли вспыхнули. Посыпались горящие верхушки деревьев. «Бортовой стрелок, — эхом отдалось в гуле пламени и треске падающих сучьев. — Третья специальность…» Змей прекратил огонь, лишь когда выжег сектор в тридцать градусов, на полкилометра в глубину леса. Дымящийся ствол уставился на туземный гранатомет, и расчет в мгновение ока оказался далеко от своего орудия. Ствол излучателя с намеком качнулся вверх-вниз, трижды оставляя и вновь беря гранатомет в прицел.

Пушку утащили быстрее, чем принесли.

От джунглей тянуло жаром и гарью. Ветер вздымал в небо тучи горячего пепла. Язык пожара медленно уползал прочь, в сторону гор. Две-три минуты, до краев полные ожидания, и вновь раздался металлический лязг. На корме бота раскрылись створки грузового люка. Мелькнула блестящая лапа манипулятора, безвольная оранжевая кукла взлетела вверх, пронеслась по дуге, взмахивая тряпичными руками, и рухнула на солдат оцепления. Один не успел отскочить, его сшибло с ног, придавив к земле. Остальные бросились врассыпную. Кто-то залег, опасаясь взрыва…

Это была не бомба. Это был труп Ксочипепа.

Солдат, придавленный телом заместителя Изэли — совсем молодой, наверное, первогодок — жалобно стонал, копошился, будто раздавленный червяк. Он даже не пытался столкнуть мертвеца с себя. Ужас лишил беднягу рассудка. Ксочипеп подпрыгивал на парне, как во время противоестественного соития. Голова покойника моталась из стороны в сторону; казалось, она привязана на веревке. Когда сослуживцы, опомнившись, бросились на помощь товарищу, в люке опять мелькнул манипулятор — и на солдат с небес рухнули еще два трупа: охрана Ксочипепа.

Створки сомкнулись парой челюстей.

— Я боялась, — тихо сказала Ведьма, — что они не рискнут делить сопровождение. Четверо — слишком много даже для Змея. Нам повезло: двое оттянулись на меня…

В глазах обер-декуриона Метеллы полыхал отсвет пожара. Пальцы Ливия сцепила за спиной. Никто, даже командир, не должен был видеть, что пальцы Ведьмы дрожат.

— Я ни разу не упомянул слово «приказ», — ответил Марк. — Требуя от Змея повиновения, я никогда не приказывал. Надеялся, что он все поймет правильно. Мне ведь стоило только приказать…

Унтер-центурион Кнут замолчал. Он не мог слышать собственный голос: ломкий, как у подростка. В боку ёкало, отдавалось глухой болью, словно после длительного марш-броска. Где-то далеко, на краю Ойкумены, затихали хлесткие щелчки шамберьера: «Alles!» Лошади бежали по кругу арены: планеты, звезды, галактики.

Ведьма кивнула:

— Он понял, командир.

— Один против троих…

Марк поежился. Справился бы он сам на месте Змея?

— Он сломал шею Ксочипепу, — мимо Ведьмы пронесли тела охранников, убитых Змеем. Синеватый цвет лиц, вспухшие губы, вылезшие из орбит глаза мертвецов — все это не укрылось от внимательного взгляда Ливии. — Прорвался в центральный отсек управления, загерметизировал за собой дверь. А потом откачал воздух из тамбура, где оставались астлане. Обождал, пока они задохнутся… Система вентиляции исправна, командир.

— Это хорошо.

— Вы правильно делали, что не обсуждали с нами операцию вслух. Видеокамеры… Уверена, они круглосуточно анализировали наше поведение. Да, астлане не знают языка. Но психологи могли бы усмотреть сговор по косвенным признакам…

Марк хранил молчание. Даже Ливии он не признался бы, как мучился ночами, часами пролеживая без сна. Верно ли он поступил? Подыгрывает ему Змей, или он выдает желаемое за действительное, ища оправдание предателю? Утром в висках колотилась тупая боль. Изображать угрюмого строптивца легко, куда трудней сидеть сиднем у окна: хотелось бегать из угла в угол…

— Марчкх!

Перед ними стояла Изэль в сопровождении незнакомого коротышки. Брызжа слюной, коротышка что-то доказывал черноволосой. Морщины на его лбу складывались в неприятную трапецию, похожую на макияж врачей-убийц. Только эта трапеция была перевернутой. Складка на переносице странным образом вписывалась в общий контур, наводя на мысли о выхлопе ракетного двигателя.

Изэль отмахнулась:

— Марчкх говорли астлан?

Она задала вопрос шёпотом, практически без артикуляции. Тем не менее, произношение у Изэли было заметно лучше, чем у Ксочипепа.

— Говорить? Смотря о чем.

Марк не слишком заботился, поймут ли его.

— Змейль, — Изэль указала на бот. — Еда?

— Еда? — ухмыльнувшись, Марк оттопырил большой палец. — Навалом!

— Атль… Волда?

Марк провел ребром ладони себе по горлу, показывая уровень воды:

— Хоть залейся!

Изэль что-то прошептала коротышке. Мгновенно успокоившись, тот кивнул. К Марку и Ливии подступили солдаты и, крепко прихватив за плечи, повели к вертолетам.

V

Темно-багровое солнце клонилось к закату, готовясь скатиться за горный хребет. Вертолет миновал первые дома окраины. До исследовательского центра оставалось пять минут лёту, когда машина заложила плавный вираж, беря правее. В квадратный иллюминатор было хорошо видно: второй геликоптер, где везли Ливию, продолжает следовать прежним курсом.

В чём дело?

Марк воззрился на Изэль. Лицо черноволосой застыло в торжественной сосредоточенности, не позволяя выяснить, что происходит. Вертолет уже шел над центром города. В свете заката металлическая паутина над крышами отливала зловещей киноварью. Складывалось впечатление, что по трубам, вдруг обретшим прозрачность, струится темная венозная кровь. Глубокие тени залегли в ущельях улиц, превращая город в мрачный лабиринт, наполненный жизнью: смутной и тревожной.

Впрочем, в скором времени город остался позади. Косые лучи солнца превращали колосья на полях в языки пламени. Казалось, вызванный Змеем пожар добрался и сюда. Когда впереди возникла громада пирамиды, Марк не слишком удивился. С того момента, как вертолет сменил курс, он подспудно ожидал чего-то подобного.

Это был не новодел. Родную сестру этой старухи-пирамиды Марк видел под шелухой, вломившись в галлюцинативный комплекс Жгуна. Растрескавшийся древний камень, тяжкие плети лиан и вьюнков, скрывающие под собой полустертую резьбу… Свет солнца бил точно в прямоугольник входного проема, с неправдоподобной отчетливостью высвечивая мельчайшие неровности на шершавой поверхности стен. Шагах в десяти от входа тьма сгущалась, становясь почти осязаемой. Плотный клубок мрака закупоривал проход, преградив незваным гостям путь в недра пирамиды.

Марк рефлекторно дёрнулся, когда охранники завели ему руки за спину. Вырываться было бесполезно, но тело реагировало само, не желая внимать доводам конформиста-рассудка. Запястья стянула грубая веревка. Без лишних церемоний Марка толкнули в спину:

«Давай, пошел!»

Изэль осталась в вертолете. Отсутствие черноволосой вынуждало Марка нервничать больше обычного. Сулланский синдром, подумал он. Заложники влюбляются в террористов, заключенные испытывают болезненную тягу к надзирателям. Отставить! Украдкой он покосился на конвоиров — и обнаружил на лицах громил знакомое выражение: строгая торжественность. И то хлеб: по крайней мере, ботва не вызывает таких эмоций. Вырезать сердце унтер-центуриону Кнуту можно было и в центре, как это проделали с центурионом Скоком.

У входа конвоиры — в первый миг Марк не поверил своим глазам! — зажгли смоляные факелы. Вот вам, господа, и цивилизованные энергеты, строители орбитальных лайб! Не дикость ли? Рваное пламя факелов гудело и потрескивало, быстро разгораясь. Его будто нарочно раздувал зябкий сквозняк: возникнув в глубинах пирамиды, ветер с терпеливым упорством дул навстречу пришельцам. Отсветы факелов плясали по стенам, заставляя клубящуюся тьму с неохотой отступать. Мрак подземелья корчился в конвульсиях, рождая движение теней. Шаги гулко отдавались под древними сводами, эхо дробилось и множилось, превращая людей в призрачную центурию, идущую «не в ногу».

Впереди возникла развилка. Марк замешкался, и его подтолкнули вправо — конвоирам, в отличие от пленника, путь был известен. Коридор пошел под уклон. Шаги зазвучали глуше, эхо исчезло. На стенах начали попадаться грубые барельефы, но Марк не успевал их рассмотреть. Он старался запомнить дорогу, привычно выстраивая в голове схему. Это помогало отвлечься от дурных мыслей.

Проход опасно сузился. Не будь запястья связаны за спиной, Марк мог бы, раскинув руки, легко коснуться пальцами стен. Потолок опустился ниже. Марк едва не задевал его макушкой. Двое особо рослых стражей горбились, втягивали затылки в плечи. Учитывая странноватую форму астланских черепов, это выглядело комично: страусиное яйцо, вросшее в могучий постамент. Минута, другая, и стены внезапно расступились. Взгляду открылась пятиугольная камера семи шагов в поперечнике.

Тупик. Конец путешествия.

Вставив факелы в бронзовые, покрытые зеленым налетом кольца, конвоиры обступили пленника. Один зашел сзади. Марк вывернул шею, желая посмотреть, что он там делает, и ощутил, что руки свободны. Точным движением ножа охранник перерезал веревки на запястьях. Свобода пьянила, мешала рассуждать трезво. Марк подавил инстинктивный порыв: броситься врукопашную, а там будь, что будет! Он трезво оценивал свои силы. С конвоем ему не справиться.

«Раздевайся!» — жестами показал охранник.

Помедлив, Марк подчинился. Стащил с себя оранжевую куртку, с подчеркнутой аккуратностью сложил у стены.

«Штаны тоже…»

Когда сукин сын потребовал снять и подштанники, Марк озверел. Извращенцы грёбаные! Обезьяны! Удар в пах охранник проморгал. С натужным сипением детина сложился пополам, но развить успех Марку не дали. Навалились, скрутили, притиснули к стене. Очень скоро руки и ноги пленника оказались привязаны к таким же кольцам из бронзы, как те, в которые вставили факелы, только расположенным ниже.

Отдышавшись, битый конвоир что-то сказал остальным — и скрылся в узком проходе. Вернулся он с плетеным коробом и коротким копьем подмышкой. Наконечник копья отблескивал черными сколами. «Почему не нож? — борясь с паникой, подступающей к горлу, удивился Марк. — Или нож в коробе?» Нет, из короба, вместо ножа, конвоир извлек дюжину каменных флаконов и примитивную кисть.

Краски?

Это действительно оказались краски. В колеблющемся свете факелов цвета различались с трудом. Со старательностью маляра-подмастерья, взявшегося за ответственный заказ, конвоир начал покрывать тело Марка замысловатыми узорами. Прикосновения кисти, холодной и влажной, были омерзительны. Казалось, по груди ползает скользкая тварь, примериваясь, как бы ловчее ужалить. Марка передернуло, и конвоир рявкнул:

«Стой смирно!».

Извиваться и дергаться, мешая процедуре, было глупо, а главное, мелко. Марк замер, скосив глаза на собственную грудь. Напротив сердца красовался знакомый круг с орнаментом. Мишень? Чтоб не промахнуться?

Черная ирония помогала слабо.

Когда работа была закончена, Марк напоминал разрисованного дикаря из племени Ачкохтли. Конвоир сложил в короб флаконы и кисть, извлек граненую бутыль с узким горлом, оставшуюся ранее незамеченной. С усилием выдернув пробку, он вновь подступил к Марку. По камере распространился сладковато-пряный аромат.

— Отраву я пить не стану! — предупредил Марк. — И не надейся!

Однако пришлось. Марк пытался отбиваться, но ему зажали нос и, едва он начал задыхаться, волей-неволей раскрыв рот, влили в глотку целое море терпкой обжигающей дряни. Камера поплыла перед глазами. Марка отвязали, а потом он решил, что у него начались галлюцинации.

Стена напротив со скрежетом поползла вверх.

КОНТРАПУНКТ

БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА

(На днях)

Пак однажды рассказал мне притчу о лошадях. Он даже назвал автора этой притчи — какого-то варварского гуру, но я забыл имя. Я бы и притчу не слушал, но речь зашла о лошадях.

Есть прекрасная лошадь, начал Пак. Она вынослива и легка на ногу. Едва ты возьмешься за кнут, она уже знает, бежать ей или остановиться. Малейший знак, и она уже поняла твой приказ.

Есть хорошая лошадь, продолжил он. Сильная, быстрая на ногу, но, к сожалению, тугоумная. Ей мало, чтобы ты взялся за кнут. Ты должен ударить ее, чтобы она послушалась.

Есть обычная лошадь. Ее качества посредственны. Ты бьешь ее, но она не подчиняется. Тебе придется избить дуру до полусмерти, иначе она никогда не научится слушаться хозяина.

И есть скверная лошадь. Самые ужасные побои не заставят ее бежать тогда, когда этого хочется тебе, и останавливаться по приказу. Кнут здесь бессилен. Лишь серьезным ранением можно принудить ее к повиновению. Скажем, воткнуть в лошадь нож.

— Это правда, — сказал я. — Лошади, они такие.

— Разве я говорю о лошадях? — удивился Пак. — Давай с начала, вернее, с конца. Есть скверные люди. Самые ужасные побои не заставят их делать то, чего хочется тебе. Тебе остается лишь воткнуть в них нож. И все равно ты не будешь до конца уверен, что они подчинятся.

— Скверные? — спросил я.

— В какой-то степени, — расхохотался Пак. — Странно, что ты это понял.

— Я ничего не понял, — возразил я. — Люди подчиняются мне без кнута и ножа.

Пак вздохнул:

— Помпилианец… Вот и рассказывай тебе притчи!

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Ты очень рискуешь, — услышал полковник.

Он повернулся к брату. Юлий сидел на ступеньках веранды, принюхиваясь к стаканчику бренди. Это был уже пятый — шестой? — короче, полковник не помнил, какой по счету это был стаканчик. Главное, что далеко не первый. Брат выглядел трезвым и озабоченным, как на совещании. Присутствие алкоголя в крови Юлия Тумидуса выдавал лишь голос: в нем дребезжала подозрительная нотка. Так ночью под ветром дребезжит буковая планка, дергая расшатанный гвоздь.

— Ерунда, — отмахнулся полковник. — Забудь.

Луций увел гостей смотреть конюшню. Экскурсия грозила затянуться. Старый клоун понимал, что братьям полезно остаться наедине. Со школы помня древнюю легенду о блудном сыне, Луций знал, что второй слой притчи таков: возвращение одного брата — потенциальная забота другого.

— Ерунда? Ты лишен расового статуса.

— Так точно.

— Тебе запрещено посещение Октуберана.

— Так точно, командир.

— Проклятье! Октуберана — в первую очередь.

— Ты ругаешься? — изумился полковник. — Ну-ка, скажи еще раз: «Проклятье!»

— Не паясничай, — похоже, Юлий хотел добавить «не в цирке», вспомнил, где находится, и раздумал. — В любую минуту сюда может свалиться полицейский спецназ. Тебя арестуют.

— А вас с отцом? Наградят орденом?!

— Мы с отцом вряд ли пострадаем. Заявим, что ты явился без приглашения…

— Соврете? Великий Космос! Юлий, ты научился врать?

— …что родственные чувства помешали нам сообщить, куда следует. Но ты… Я даже не хочу думать, какой приговор ждет тебя. Ты самонадеянный, безответственный солдафон…

— Ты волнуешься за себя или за меня? — полковник тронул брата за колено. В вопросе Гая Тумидуса не было ехидства. — За кого?

— За себя.

— За меня, — вглядевшись, возразил полковник. — Не ждал…

Юлий залпом допил бренди:

— Я удивлен, что власти медлят. Почему?

— А ты как мыслишь?

— Дают тебе шанс улизнуть? Пытаются избежать скандала?

— Горячо, — полковник улыбнулся. — Скандал — неудачное слово, а в остальном близко к истине. Я видел, ты беседовал с Рахилью. О чем?

— С гематрийкой? О метрологии энергоизмерений. Ее интересовала кривая Люссона применительно к падению среднерабского потенциала в экстремальных…

— Достаточно, — перебил брата полковник. — Кривая Люссона? А я-то, солдафон, решил, что вы обсуждаете сорта зимних роз! Теперь ответь мне, гордость семьи: какой префект вышлет спецназ туда, где интересуется кривой Люссона госпожа Рахиль Коэн? Кого рискнут арестовывать в присутствии лидер-антиса расы Гематр?

— Рахиль Коэн, — повторил Юлий. Бренди не повлиял на его умственные способности, зато свел к нулю способность изумляться. — Да, ты прав. Спецназа не будет. Ах я, дурак… Ты взял ее с собой, как щит?

— Взял, — задумчиво произнес Гай Тумидус. — Полагаешь, Рахиль можно взять?

— Убедить, — исправился Юлий. — Логическая цепочка: ты нужен ей, ты хочешь повидать отца, тебя могут арестовать на Октуберане. Рахиль берется тебя сопровождать…

Полковник руками изобразил, что он намерен сделать с логической цепочкой. Вышло устрашающе. Жаль, зритель полковнику достался неблагодарный. Юлий пожал плечами, плеснул бренди себе, затем — брату, и вновь окаменел.

— Ты видел, — спросил Гай Тумидус, — как садился мой коллант?

Юлий кивнул.

— Мы можем сесть или взлететь иначе. Коллант слабее природного антиса, но и нашей компании хватит на батальон спецназа. Горячий старт, и…

— И от нас с отцом, — подвел Юлий итог, — остаются черные головешки. Перестань, Гай. Я уже все понял. Дело не в госпоже Коэн. Не в твоем «горячем старте». Ты прилетел к отцу — впервые за много лет. Власти делают вид, что визит изгнанника — обычное дело. С тобой — лидер-антис гематров. Вывод?

— Ну? — заинтересовался полковник.

— Вы летите туда, где Марк.

— Прах тебя дери! Откуда…

— Ты ругаешься? — вернул укол Юлий. — Между нами всегда царило соперничество, Гай. С самого детства. Кто быстрее, сильнее, опытней… Я забыл об этом, но ты напомнил мне. «Горячий старт», батальон спецназа… Что ты хотел доказать? Что, если ты знал заранее: спецназа не будет? Согласен, ты круче. В конфликте сил ты круче по-любому. Мне осталось немногое — мозги.

Он постучал пальцем по голове:

— Тут вертятся хорошо смазанные шестеренки. Ты после долгого перерыва встречаешься с отцом? Значит, ты летишь на опасное дело. Власти закрывают глаза на твой визит? Значит, властям известно, куда ты летишь, и у них есть свой интерес. Не исключаю, что тебе пообещали восстановление статуса. С тобой Рахиль Коэн? Значит, вы летите далеко. Туда, где за ваши шкуры, господа антисы, не дадут и ломаного гроша. Скорее всего, за край Ойкумены. Отец не захотел, чтобы я покинул ферму до вашего появления? Позволил нам свидеться? Значит, дело, на которое ты летишь, в какой-то мере семейное. И отец в курсе, что оно связано с Марком.

— Отец в курсе, — тихо ответил полковник. — Как ты догадался?

— Отец спрашивал меня о Марке. Вернее, допрашивал. Он был слишком настойчив. По-моему, он уже знал от тебя, что у Марка проблемы. И хотел выяснить, что известно мне. От этого зависело, согласится отец на нашу встречу — или отошлет меня домой.

Полковник пересел ближе:

— И что известно тебе?

— Я связан подпиской о неразглашении.

— Это тебя удержит?

— Нет. Но я все равно не знаю координат системы, где сейчас находится мой сын и твой племянник. Впрочем, координаты наверняка известны тебе — или Рахили.

— Что ты знаешь помимо координат?

— Марк жив. Еще жив. Ты выяснил, кто уцелел помимо Марка?

— Центурион Пасиенна, — перечислил Гай Тумидус, загибая пальцы, — обер-декурион Метелла и опцион Тапсенна.

— Вынужден тебя разочаровать. Центурион Пасиенна мертв.

— Говори, — полковник наклонился вперед. — Я слушаю.

Так, не меняя позы, он просидел все время, пока Юлий рассказывал ему о рабах в коме, рабах с нулевым энергоресурсом. Когда брат замолчал, полковник откинулся на перила, дав отдых затекшей спине, и кивнул:

— Спасибо. Это было важно для меня.

— Твоя очередь, — хмуро откликнулся Юлий.

Полковник и не подозревал, что может быть таким разговорчивым. Бренди, сказал он себе. Очень крепкий. Юлий пьет стакан за стаканом, но и мне сегодня далеко до трезвенника. На краю сознания бесновалась Госпожа Осторожность. Семафорила в открытую: что ты несешь, придурок? Кровь, Совет антисов, недопомпилианцы, служба в армии, как залог удачной связи колланта, брюнет в спортзале… Думаешь, Рахили понравится, что ты распустил язык? А Юлии, убийственной Юлии Руф, тезке твоего расчудесного брата? «Цыц! — гаркнул полковник, и Госпожа Осторожность заткнулась. — Молчи, женщина! Мужчины беседуют…»

Лишь эхом донеслось: «Приду-у-урок…»

— Кажется, — подвел итог Юлий, дождавшись конца монолога, — мы оба наболтали лишнего.

— Кажется? — возразил полковник. — Я в этом уверен.

Насколько же мне стало легче, подумал он. Десантура? Сентиментальный отставник, генерал Ойкумена с игрушечным плазматором…

— Брюнет, — Юлий в задумчивости играл пустым стаканчиком. — Брюнет за лысого. Рабы в коме за антисов в пурпуре. Как по мне, равноценный обмен. Мы квиты, Гай. Значит, Марк сейчас в Крови?

«Шутишь?» — хотел спросить полковник, услышав про лысого с брюнетом. И не спросил, услышав про Марка. Кусал губы, смотрел на брата; ждал продолжения.

— Валерии в косметическом салоне делали ионофорез. Я читал рекламный проспект. Слабый гальванический ток в сто раз увеличивает глубину поступления питательных веществ в кожу. Представляешь? В сто раз!

— Я очень рад, — сухо ответил полковник.

— У жены моего коллеги была депрессия. Ей стимулировали мозг слабым током.

— Депрессия прошла?

Полковник был сам не рад, что ввязался в эту беседу.

— Какая там депрессия… Просто истеричка. Я о другом: сильный ток сжег бы мозг и кожу. Умей кожа или мозг защищаться — они бы нашли средство против вторжения губительного агрессора. Слабый ток проходит дальше, стимулирует, взаимодействует…

— И что?

Юлий встал:

— Тебе надо пройти курс стимуляции мозга. Ты стал медленно соображать. Антисы ломятся в Кровь и отступают, больные пурпуром. Гроза космоса, могучие исполины сдают назад. Зонд «Стилус» заходит в Кровь на полную глубину. Разведчик-«Игла», либурна «Дикарь» — без проблем. Проблемы начинаются внутри системы, а так вход свободен. Хрупкие жестянки, слабые люди. В уязвимом «малом теле» антис быстрее излечивается от последствий заражения пурпуром. Я — энергетик, Гай. Ты — солдат. Раньше я часто не понимал тебя. Неужели ты не понял меня сейчас?

— Квиты? — спросил Гай Тумидус. — Нет, я твой должник.

— Тогда извини, я увеличу твой долг. Говоришь, вудуны делают недопомпилианца? Тот коллант, что погиб из-за этого недо… Он был первой неудачей?

— Первой. Действующих коллантариев мало, все на виду. Я бы знал, что собрали новый коллант. Мы бы все знали. А уж если бы новый коллант тоже погиб, вслед за коллантом Степана Оселкова…

— Допустим, ты прав. Допустим, вудуны боятся рисковать, прежде чем перепроверят всё по сто раз. Я бы на их месте так и сделал. Погибни два-три колланта, и на эксперименте можно ставить крест. А теперь слушай меня. Помнишь, я звал тебя «десятинщиком»? Я-штатский — тебя-офицера. Я и сына так звал, поначалу. Я не хотел, чтобы он стал военным. Так вот, о коллантах и недопомпилианцах…

Я должен был догадаться, думал полковник, слушая брата. Сам, без него. Это стыдно, когда инженер объясняет десантнику очевидное. Если он прав, мы ломимся в открытую дверь.

Над холмом взошла Лукреция: бледный серп.

* * *

Коммуникатор изобрели бесы.

Эти мелкие твари питают ненависть ко всем расам Ойкумены без исключения. Они так и мечтают подставить тебе ножку. Едва ты остался в одиночестве, едва напился прохладной тишины, задумавшись о вечном, или, скажем, встретился с братом, от которого отрекся много лет назад, как бес в коммуникаторе разражается мерзкой трелью.

— Да! — с раздражением рявкнул Юлий, хлопая ладонью по гадине.

Дешевая модель от такого удара разлетелась бы в хлам. Юлий жалел, что не отключил уником заранее, до прилета к отцу. В принципе, можно было бы не выходить на связь, но педантичность, ставшая второй натурой, не позволяла Юлию Тумидусу оставить звонок без ответа.

— Слушаю!

В сфере всплыл блестящий череп. Если Гай с молодости брил голову, то лысый, по мнению Юлия, родился без волос. Видна была только верхняя часть головы, от бровей и выше. Череп поерзал, сместился влево, вправо — и наконец явился целиком: бильярдный шар с пулевыми дырками глаз и узкой щелью рта. Помехи обесцвечивали кожу до меловой белизны.

— У нас проблемы, — сказал лысый. — Мы летим к вам.

И добавил, прежде чем отключиться:

— Мы на подлете. Будем через пару минут…

Сфера погасла. По нелепой прихоти эфира в акуст-линзе еще пять секунд звучала музыка: первые такты «Реквиема» Форе. Мощный вскрик оркестра, тихий плач хора — и наступила тишина. Ее нарушало лишь фырканье бегемотов у реки за холмом, да треск цикад. Здесь, в дельте Трамонта, цикады предпочитали сумерки.

— Они летят, — повторил Юлий, хотя Гай прекрасно слышал весь разговор. — Ты говорил, что они не рискнут?

Гай встал. Полковник исчез, перед Юлием стоял гвардейский легат, штурмовик, готовый к встрече незваных гостей. Минутная растерянность — Гай действительно полагал, что находится в безопасности — сменилась жаждой действий. Юлию даже показалось, что брат рад опасному повороту событий. Он слишком долго прозябал на Китте, подумал Юлий. Ходил по космосу пешком? Гай, малыш, тебе этого мало. Тебе хочется драться…

— Жди здесь, — велел Гай. — Мне надо собрать мой коллант.

В небе, со стороны излучины, объявился первый аэромобиль. Маленький, юркий, мобиль двигался очень быстро. В свете Лукреции он напоминал искорку, грозящую пожаром.

— Не надо, — сказал Юлий. — Вон твой коллант.

Коллантарии шли от конюшни быстрым шагом, встревоженно переговариваясь. Возглавляли отряд Рахиль и, как ни странно, Пак. Едва поспевая за женщиной-антисом, карлик что-то доказывал ей, тыча в небо пальцем. Рахиль кивнула и остановилась. Равнодушна к мобилю, заходящему на посадку — первому и последнему — она махнула спутникам рукой и двинулась обратно. Все еще в тревоге, коллантарии подчинились. Возвращаясь к конюшне, они то и дело оглядывались. Пак бежал вприпрыжку, смешно переваливаясь на коротеньких ножках. Даже с большого расстояния чувствовалось, что смешной акробат лучится от удовлетворения. Вот-вот перейдет в волновую форму — и, вставив фитиль законам природы, рванет в небеса.

— Гематрийка, — странным тоном произнес Юлий. Посторонний слушатель мог бы решить, что в голосе энергетика сквозит зависть. — Уверен, она еще у ворот просчитала, что спецназа не будет. Сто процентов, как с куста.

— Это Пак ей подсказал, — откликнулся полковник.

Снова полковник, оценил Юлий. Уже не легат.

— Вряд ли Пак. Карлик умен, но ему не тягаться с гематрами в расчетах вероятностей. Один малогабаритный мобиль. Два человека, максимум, три.

— Модификанты, — упорствовал Гай. Полковник видел, что брат прав, но мечта о хорошей драке не отпускала его. — Ты в курсе, на что способна троица модификантов из группы захвата? Да хоть пара! Я как-то видел…

Юлий взял брата за локоть:

— Остынь. Ты в курсе, и ладно. Надо ли быть гематрийкой, чтобы понять: воевать не с кем? Рахиль шла сюда не для встречи агрессора.

— А для чего?

— Она боялась, что ты наделаешь глупостей. Пак говорил с Рахилью не о спецназе. Он убеждал ее, что ты изменился. Что способен укротить свой бешеный норов. Рахиль выслушала аргументы Пака: исчислила, взвесила, измерила. Шестьдесят семь процентов за то, что Гай Тумидус, ужас врагов, удержится от опрометчивых поступков. Иначе она не повернула бы.

— Издеваешься? — спросил Гай.

— Шучу, — пояснил Юлий.

— Шутишь? — у полковника отвисла челюсть. — Великий Космос! Я держу себя в руках, у тебя прорезалось чувство юмора… Юлий, что с нами произошло? Мы умерли? Нам это снится?!

Юлий пожал плечами:

— Принеси из дома чистые стаканы. Сейчас мы все узнаем.

Протрезвел, думал Юлий, пока Гай, послушный как ягненок, ходил за стаканами. Оба мы трезвые, как стеклышко. Тюкни молоточком — рассыплемся осколками.

* * *

— Здравствуйте, господин Тумидус.

Кивнув Юлию, старуха повернулась к Гаю. Решив, что повторять приветствие слово в слово будет глупо, она внесла коррективы:

— Здравствуйте, легат.

— Я не легат, — поправил Гай. Чувствовалось, что он давно привык к этому комментарию. Сжился, сроднился, стал безразличен, да вот снова засаднило, дернуло острой болью. — Я лишен чинов, званий и расового статуса. Если хотите, зовите меня полковником. Садитесь, вот мой табурет.

Старуха осталась стоять.

— Поздно мне переучиваться, — возразила она неприятным, брюзгливым тоном. — И незачем. Полагаю, очень скоро вы забудете этого вашего дрянного «полковника». Забудете, как дурной сон.

— Большая шишка? — спросил Гай.

— Что?

— Большая шишка, говорю? В имперской безопасности?

И полковник для ясности ткнул в старуху пальцем.

Старуха улыбнулась. Улыбка ее была такой же неприятной, как и тон. Стройная, как девочка, маленького роста, в брючном костюме, с потешными седыми буклями, старуха походила на персонаж второго плана в семейном шоу. Похоже, она никогда не прибегала к омолаживающим процедурам. А может, прибегала, но была слишком стара, чтобы это дало видимые результаты. За ее спиной топтался лысый, всем своим видом показывая, что полковник, или легат, или как вас там, ходит по лезвию ножа. Юлия вид лысого забавлял. Впервые в жизни, наблюдая прежнего, с мальчишеских лет знакомого Гая — надменность, скорая на резкое слово — Юлий испытывал нескрываемое удовольствие.

— Шишка, — повторила старуха. — Вы наблюдательны. Но я бы перефразировала вашу мысль. Скажем так: имперская безопасность — это я.

Странное дело: Юлий поверил ей. Еще более странное дело: кажется, Гай тоже поверил. Полковник исчез. Легат еще не сформировался полностью, еще был только на подходе, но поза Гая Октавиана Тумидуса была родной матерью стойке «смирно».

— Не нравится? — старуха вбивала слово за словом, как гвозди в буковую доску. — Не нравлюсь? Вы думали, безопасность Помпилии — модельная девка? Сиськи, ляжки, ноги от ушей? Вы дураки, вы оба, если представляете себе имперскую безопасность подстилкой! Сиськи-ляжки с охотой лягут под имя или деньги! А старая кобыла вроде меня…

— Садитесь, — повторил Гай. — Прошу вас.

— Мне трудно сидеть, — голос старухи чуточку смягчился. — Спина, знаете ли. Я постою, если вы не возражаете. Извините, легат, у меня дело к вашему брату. И замечу, срочное дело.

— Я вас оставлю. Честь имею!

Он щелкнул каблуками, потрясенно оценил Юлий. Провалиться мне сквозь землю! Он и впрямь щелкнул каблуками…

— Ни в коем случае, — властным жестом старуха остановила Гая, готового уйти в дом. — У меня дело к вашему брату, но я рада, что вы здесь, легат. Уверена, вы с братом уже поделились друг с другом всей необходимой информацией.

— Секретной, — буркнул лысый. — Особо секретной информацией.

«Расстрельная статья, — читалось на его лице. — Разглашение государственной тайны. И да, я тоже не стану садиться. Пока стоит она, я не сяду, даже если мне разнесут коленные чашечки».

— Поделились, — старуха скрипуче рассмеялась. — В подробностях. Или я ничего не смыслю в людях. Мне будет интересно ваше мнение, легат.

Гай кивнул, как клюнул.

— Я в вашем распоряжении, — напомнил Юлий о себе.

Его сухой, деятельной натуре претили все эти фигуры речи, отдаляющие от главной темы разговора. Вряд ли имперская безопасность, кем бы она ни была, девкой с сиськами или старой зубастой клячей, летела на ферму ради вербальной пикировки.

— Вы энергетик, — почуяв раздражение Юлия, старуха без обиняков перешла к делу. — Вы эксперт. Вы в курсе наблюдений за рабами, принадлежащими членам экипажа «Дикаря». Я привезла вам новые данные.

— Лично? — не удержался Юлий. — Могли бы послать курьера.

— Не могла, — отрезала старуха. Обиженную гримасу лысого она предпочла не заметить. — Вы удивляете меня, господин Тумидус. Хотели, чтобы я оставила пустую, на ваш взгляд, болтовню? Тогда не перебивайте меня. Итак, к нам поступили сведения о рабах, принадлежавших декуриону С. М. Фабиусу, проходящему по ведомству внешней разведки под оперативной кличкой Жгун. И помните, Мамерк, — она повернулась к лысому, — если вы скажете мне, что это секретная информация, я сверну вам шею голыми руками.

— И в мыслях не было, — буркнул лысый.

— Рабы декуриона Фабиуса в недавнем времени начали частично освобождаться. Учитывая поправку на искажения, связанные с отдаленностью декуриона Фабиуса от его рабов, мы сделали вывод о его смерти. Освободившихся рабов подвергли вторичному клеймению и распределили по станциям. Перед тем, как поставить их к преобразователям, им замерили уровень энергоресурса.

— Проклятье! — вырвалось у Юлия. — Вы сравнили эти замеры с предыдущими? С тем уровнем ресурса, который фиксировался у рабов Фабиуса?! Я имею в виду период, когда они еще были на поводке у вашего Жгуна?

Старуха поглядела на него с уважением.

— Мамерк не ошибся, — сказала она. — Вы удивительно быстро соображаете. Да, такие замеры были произведены. Теперь порадуйте меня, догадайтесь о результатах.

Юлий налил себе бренди и выпил залпом.

— Если бы ресурс понизился, вас здесь бы не было, — инженер рассуждал вслух, постукивая кулаком в ступеньку. — Это обычное дело. Останься он прежним… Тоже ерунда. Значит, напрашивается единственный вывод. Ресурс вырос, и вырос в значимых масштабах. Это невозможно, и поэтому имперская безопасность без охраны летит к эксперту. К эксперту и изгнаннику, бывшему офицеру десанта, который отправляется за край Ойкумены…

Старуха пожевала сухими губами.

— Да, — согласилась она. — Если вы помните историю рабов центуриона Пасиенны, впавших в кому… Конечно, помните. Весь их ресурс ушел в никуда. Это оружие против Великой Помпилии. Но возможность дистанционно повысить энергоресурс, как это случилось с рабами декуриона Фабиуса…

— Подзарядка рабов, — задумчиво произнес Гай. — Это подарок судьбы.

Старуха вздохнула:

— Если бы, легат. Это бомба под фундамент империи. Бомба, стократ ужасней первой. Это подрыв основ, в том числе и биологических. Это угроза существованию расы. Легат, вы забыли о главном.

— О чем же?

— Подзарядка рабов, как и полное опустошение ресурса…

Помолчав, старуха подвела итог:

— И то, и другое происходит за счет гибели хозяина.

Мне страшно, подумал Юлий. Гаю тоже страшно. Я вижу его страх, и это меня ни капельки не утешает. Мир, где можно, убив хозяина, высосать всю энергию его рабов, я еще способен представить. Но мир, где можно убить хозяина, чтобы восстановить часть внутренней свободы раба…

…горит Октуберан. Горят Квинтилис и Май. Корчатся в пламени созвездия Волчицы и Семи Холмов. Объединенный флот Лиги крушит эскадры проклятых рабовладельцев. Антисы нарушили нейтралитет. Озверелая толпа вырезает поселения на других планетах. Танки утюжат кварталы компактного проживания в варварских городах. Мегаполисы техноложцев: массовая эвтаназия в помпилианских гетто. Сенат подал в отставку. Триумвиры покончили с собой. Гибнет Великая Помпилия. Превращается в страницу истории, обугленную по краям. В Ойкумене становится меньше на одну расу. Вечный конфликт волков и овец входит в заключительную стадию.

Умирают хозяева.

И с каждой смертью восстанавливается ресурс освободившихся рабов. Многие еще сумеют вернуться к нормальной жизни. Что ты такое сделал, декурион Жгун, что твои рабы получили не просто свободу, а много свободы? Столько, что ее фиксируют наши приборы?

Легче умереть, подумал Юлий. Легче умереть, чем жить в таком мире.

Глава шестая

Пирамида

I

Зал был круглым.

За короткое время пребывания среди астлан Марк успел привыкнуть: здешняя цивилизация с тщательностью параноика избегает плавных изгибов — кругов и овалов, шаров и цилиндров. Четырех— и пятиугольные комнаты, столы-шестигранники, граненые бокалы и чашки, квадратные в сечении бутыли и флаконы. Параллелепипеды зданий, трапеции окон. Угловатые, вопреки здравому смыслу, обводы автомобилей, самолетов и геликоптеров. Колеса машин имели нормальную, дисковидную форму, но это было, пожалуй, единственное исключение.

Да, еще эмблемы на одежде Изэли и ее подчиненных. Рисунок, красовавшийся сейчас на груди унтер-центуриона Кнута. И зал в глубине древней пирамиды. Точнее, зал представлял собой пустотелый приплюснутый цилиндр тридцати метров в диаметре и восьми в высоту. Пресс-форма для таблетки. Вот-вот сверху рухнет гидравлический пресс, и от человека, жалкой твари, копошащейся внизу, мокрого места не останется…

На стенах горели масляные лампады — в два ряда, расположенные в шахматном порядке. Света хватало, чтобы рассмотреть мозаичные панно и барельефы. От бликов на цветной смальте и нефритовых инкрустациях рябило в глазах. Изображения бунтовали, не желали складываться воедино, распадаясь на отдельные фигуры и фрагменты. Птицеголовые люди в длиннополых одеяниях. Цапли с головами носатых карликов. Из ванн, покрытых сложным орнаментом, выглядывают существа в замысловатых уборах. Оскаленную морду зверя окружают иглы, торчат во все стороны. Космы шерсти? Стилизованные лучи? Убийца занес нож над жертвой. Круг напротив сердца — такой же, как на груди Марка. Круг над теменем убийцы, в обрамлении игл-лучей; родной брат звериной башки.

Солнце?

Каменное солнце плотоядно ухмылялось, глядя с небес на пролитие крови. Марк отвернулся от солнца-хищника. Ага, воины с копьями. Сражаются. Ну, хоть что-то понятное. Рисунки «про войну» есть у любого народа. Усатый богатырь взобрался на постамент, мелкие злыдни подступают к нему, грозят оружием. Ясное дело: герой. Вождь? Этот убьет всех врагов, сколько бы их ни было. Марк повел взглядом в поисках следующего барельефа, который бы подтвердил его догадку. Позади раздался зловещий скрежет. Тело откликнулось само: еще не понимая, что делает, Марк прыгнул к стене. За спиной лязгнуло, зазвенело. Рывок, и твёрдая клешня больно вдавилась в тело под ребрами, удерживая добычу. Марк едва не упал. Монументальная плита опустилась, отрезав единственный выход. Проклятье! Как он мог так забыться?! Офицер ВКС Помпилии? Турист-ротозей на экскурсии! От резкого движения кружилась голова. Барельефы и огни лампад плыли перед глазами. Карусель, по счастью, замедляла ход, останавливалась. Это все астланское зелье! Из-за него он утратил контроль, принялся, как дурак, глазеть по сторонам…

Отставить самооправдания!

Талию охватывал металлический обруч. От обруча шла цепь длиной около четырех метров. Тонкие, выгнутые спиралью звенья, тусклый блеск металла. Конец цепи был наглухо вмонтирован в грубую колонну из красного гранита, возвышавшуюся в центре зала. Марк подошел ближе, без особой надежды подергал цепь. Порвать? Выдернуть из колонны? Пустая затея. Стащить обруч с себя через бёдра тоже не получилось: импровизированный пояс сидел плотно. В тщетных попытках освободиться Марк лишь расцарапал кожу на боках.

Рядом с колонной лежало копьё в рост человека, с бритвенно-острым наконечником из черного обсидиана. Марк не помнил, когда конвоиры, втолкнув его в зал, успели приковать пленника к колонне и подбросить ему дикарское оружие. Проклятая отрава! Подобрав копьё, он замер настороже. Оружием его снабдили неспроста. Сейчас сдвинется очередная плита, и в зал ворвется какая-нибудь тварь. Устроить поединок пришельца с чудовищем вполне в духе астлан.

И это — энергеты, строители космических кораблей…

Тварь задерживалась. Прихорашивалась, наводила марафет перед свиданием. Мертвая тишина нарушалась лишь дыханием Марка да едва слышным потрескиванием фитилей в масле. Осторожно, крадучись, то и дело оглядываясь, Марк двинулся вокруг колонны, стараясь не звенеть цепью. Когда цепь намоталась на полтора витка, он повернул обратно. Хорошо еще, что колонна стоит в центре зала. Здесь он, по крайней мере, вовремя заметит опасность, с какой бы стороны она ни возникла.

Колонна — укрытие.

Тело наливалось странным жаром. Температура при вирусной инфекции? Реакция на яд? Ощущение было непривычным, но назвать его болезненным или пугающим Марк не мог. Казалось, в животе разгорается костер. Камень плит приятно холодил разгоряченные ступни.

Ступни. Босые.

Ну да, его лишили одежды, включая сандалии и подштанники. Единственное «облачение» пленника составляла роспись по телу. «Труднее всего драться голышом, — всплыл в памяти хрипловатый голос обер-декуриона Горация. Вышагивая перед строем, как грач по стерне, Гораций повторял эту истину с назойливостью старого склеротика. — Надеюсь, вам не доведется проверить мои слова на собственной шкуре. Но на случай, если все-таки…» Обер-декурион взял тоном выше: «Центурия, слушай мою команду! Раздеться! Догола! Тридцать секунд…»

И, словно удар шамберьера:

«Время пошло!»

Плац голых желторотиков. Смешки, подначки. Смущение. Кое-кто прикрывался руками. Стек Горация быстро вразумлял самых стеснительных. Помнится, Катилина предложил Марку пройтись колесом. Мол, для клоуна — лучше не придумаешь. Марк мечтал, что их поставят в пару, но его поставили с Суллой. Первое, с чего начал Сулла — попытался ухватить противника за гениталии.

«Если вам подвернется хотя бы палка, считайте, вам повезло. Оружие заменит одежду. Вы сразу почувствуете себя увереннее. Почувствовали? А теперь выбросьте эту дурь из головы! Иначе будете надеяться не на себя, а на палку, что у вас в руках. Вспомните старика Горация, когда вашу надежду воткнут вам же в задницу! Вопросы есть? Начали!»

Я — везунчик, криво ухмыльнулся Марк. Расписали так, что сойдет за одежду. Плюс обруч, копьё — живём! Спасибо, господин обер-декурион, за науку. Она мне, сопляку, уже не раз пригодилась.

Бугорки и трещинки плит толкались в подошвы. Щекотали, мешали сосредоточиться. Пол в центре зала покрывала затейливая резьба, идущая концентрическими кругами, но рассматривать, что там изображено, Марк не стал. Вместо этого он вернулся на исходную позицию, напротив «дверной» плиты.

Когда камень заскрежетал вновь, Марк был готов.

Их оказалось пятеро. Тесная группа астлан: нагих, расписанных узорами, с кругами-«мишенями» напротив сердца. В руках — копья с наконечниками из обсидиана. Преодолев половину пути, астлане остановились. Замерли, выстроившись дугой, в десяти шагах от прикованного пленника.

«Если кинутся все разом, тебе конец, — подсказала Госпожа Обреченность, стерва с ледяным сердцем. — Никаких шансов, дурачок».

II

— Йолистли тетлаухитилли Тонатиух!

Это был подвиг: хором гаркнуть столь заковыристый клич. Марк понятия не имел, о чем идет речь. Умри, пришелец? Идущие на смерть приветствуют тебя?

— Астлан анех!

Надо ответить, подумал он. Убийцы ждут. Вряд ли они не сдвинутся с места, пока я буду хранить гордое молчание. Еще решат, что от страха я потерял дар речи!

— Чтоб вы сдохли, ублюдки! — Марк перехватил копье поудобнее.

Когда крайний слева астланин скользнул вперед, сокращая дистанцию, весь зал — стены, пол, воздух, неподвижный доселе — пронзила сладостная дрожь. Разряд предвкушения, особого электричества, движущего миром, не уловил бы и самый совершенный прибор. Едва заметно качнулись язычки пламени в лампадах. Ожили барельефы, с пристальным интересом следя за происходящим.

Сегодня у них был праздник.

Под внимательными взглядами птиц, карликов, зверей и героев творилось убийственное чудо. Раскрашенный, как подобает, чикчан — человек-змея — стелился, скользил, тёк над самым полом. Пядь за пядью чикчан приближался к прикованному пленнику. Тот оставался подобен статуе, но жало копья в его руках отслеживало все движения противника. Ни разу оно не отклонилось в сторону от линии, что соединяла черную смерть с грудью астланина.

Чикчан атаковал стремительным броском, не прекращая плавного, завораживающего движения. Тишину нарушил стук дерева о дерево: короткий, сухой. Без малейшей паузы последовал ответный выпад, но гибкое тело извернулось, уходя от удара. Аспидными росчерками заметались в воздухе два обсидиановых жала. Стук стал подобен граду, барабанящему по крыше дома. Пришелец наседал, тесня чикчана, рушился сверху меном, когтистым орлом-змееловом, распластавшим крылья от горизонта до горизонта.

С барельефа на бойца одобрительно взирал гигант с головой цапли. Щелкал длинным клювом, косил круглым ониксовым глазом. Казалось, еще миг, и зритель-цаплеглавец захлопает в ладоши:

«Браво!»

Чикчан оступился. Мизинец левой ноги воткнулся в глубокую борозду резьбы на каменном полу, не дав продолжить движение. Человек-змея взмахнул руками, восстанавливая равновесие. На миг он потерял образ и подобие, и этой ошибки чужаку хватило, чтобы…

Хватило бы, если б не обруч с цепью.

Зазвенел, натянувшись до отказа, металлический «хвост». Удержал плененного орла. Черный, глянцево-блестящий клюв копья вошел в грудь чикчана всего на два пальца. Пробил кожу и мышцу, скользнул по ребрам, не добравшись до сердца. Обливаясь кровью, человек-змея отшатнулся, и орел на привязи, видя, что добыча ускользнула, тоже отступил назад, позволил цепи провиснуть, лечь на плиты блестящим извивом чешуи.

Забыв о ране, змея метнулась к обидчику.

Клюв опоздал на жалкую долю мгновения, парируя ядовитое жало. Острый, как бритва, обсидиан чиркнул по ляжке пришельца, вспорол уязвимую плоть. Дернулся обратно, горя желанием ударить снова, насмерть, и пятка чужака — жесткая орлиная лапа — с хрустом врубилась в лицо низко присевшего чикчана, отшвырнула дерзкого прочь. Оставляя на камне влажный, темно-красный след, орел шагнул следом и остановился.

Нет, не достать.

С видимым усилием человек-змея поднялся с пола. С губ его стекала кровь, заливала подбородок и шею, смешивалась с клюквенным соком на груди. Чикчан плюнул. Вместе с плевком изо рта вылетел, блеснув в отсветах масляного пламени, выбитый зуб. Кособочась, чикчан заковылял к своим, где без сил опустился на плиты.

Кивнул, радуясь исходу, цаплеглавец на стене.

Чикчана сменил другой астланин: он шел с размеренностью механизма, опираясь на копье, как на посох — кими, смерть, странник, взбирающийся в гору. Цель восхождения приближалась с каждым шагом. Чужак отступил, морщась: порез на ляжке, сам по себе не опасный, оказался болезненным. Странник не задержался ни на миг, и на последнем шаге в лицо смерти метнулась смерть.

Качнулся посох, отводя удар. Заходил из стороны в сторону, словно кими прокладывал дорогу в зарослях тростника. Тростник послушно расступался, но лишь для того, чтобы снова возникнуть на пути: наклониться, выпрямиться, ткнуть в странника стеблями, жесткими и сухими.

Звон цепи.

Барабанная дробь копий.

Шуршание босых ног по камню.

Тревожная, кипящая от возбуждения музыка, космический марш. Вторя ему, шевельнулись тени на стенах, возрождая в зарослях орнаментов древнюю жизнь — лица людей, морды зверей, головы птиц, силуэты монстров, следящих за схваткой. Само время расселось в первых рядах цирка, день за днем, символ за символом: дом, кролик, трава, цветок, ящерица, гриф…

Кими отогнал чужака к колонне — гвоздю небес, центру мироздания. Сократил дистанцию до минимума, сошелся вплотную, не оставив пространства для манёвра, лишив возможности сделать полноценный выпад. Бой велся накоротке, лицом к лицу: копья сталкивались всё быстрее, били с обоих концов, и древком, и острием. В ход пошли босые ноги — подломить колено, отсушить бедро, сокрушить подъем стопы. Когда пришелец отпрыгнул назад и влево, уходя за колонну, кими — смерть во плоти — ловким движением прижал копье врага к гранитному столбу. Зрители, смотревшие на поединок со стен, знали, что сейчас произойдет. Давным-давно они видели подобное, и не раз. Пинок ниже пояса, по детородным органам. Пленник не успеет закрыться, а если успеет — потеряет равновесие, опустит руки, бросив копье, и лезвие обсидиана наискось полоснет по шее, отворяя яремную жилу, выпуская на волю поток горячей крови.

Странник ударил — и сдавленно охнул от резкой боли, едва не упав. Ноготь большого пальца на правой ноге треснул у основания, окрасился багрянцем: жалким, отдающим в синеву. В последний миг чужак топчущим движением подставил под удар стопу. Лишь дети, неразумные дети пинают жесткий тростник, разгуливая босиком. Того и гляди, налетишь на камень, скрытый в гуще, испортишь походку на неделю вперед.

Ну вот, пожалуйста.

А тростник уже распрямлялся, хлестал, орудовал десятком кнутов. Прихрамывая, странник отступал под бурей, шквалом, ураганным ветром. Сломанный ноготь — пустяк, ерунда, но дергающая боль висела на лодыжке ядром каторжника. Ловя момент, пришелец усилил натиск. Машинально сберегая пострадавшую ногу, кими промедлил с переносом веса — и опоздал убрать из-под удара здоровую. Режущий всплеск под коленом; визг, словно перерубленные сухожилия обрели собственный голос. Странник упал, откатился прочь, волоча тряпку, еще недавно служившую ему ногой. Копье догнало кими, глубоко вгрызлось в бок. Завершить бой, добить наверняка чужаку не дала цепь. По инерции странник продолжил отступление, оказавшись вне пределов досягаемости. Не оглядываясь, он полз к соплеменникам, оставляя за собой блестящую тёмно-багровую полосу.

Сейчас кими напоминал искалеченное насекомое.

Чужак прижался к колонне спиной, восстанавливая сбившееся дыхание. Грудь его ходила ходуном, воздух со свистом врывался в легкие. Когда он замер на месте, стало видно: пленник не избежал порезов. Грудь, плечо, предплечье… Впереди ждали еще три поединка. Три противника: здоровые, полные сил. И это если чикчан, отдохнув, не предложит уцелевшим пойти по второму кругу.

Добравшись до своих, странник замер на полу. Он старался дышать не слишком глубоко, зажимая ладонью рану в боку. Никто не пришёл на помощь раненым. Астлане делали общее дело, но каждый выходил навстречу судьбе в одиночку.

Третий приближался к пленнику смешной прыгающей походкой. Киб, гриф-стервятник, сутулился, вздыбив плечи, втягивая бритую голову с забавным хохолком на темени. Даже согбенный, астланин был на добрую голову выше противника.

«Помочь?» — оскалился с барельефа резной ягуар.

Гриф едва заметно покачал головой. Извини, мол, не получится. Слышал про кошку с собакой? Ягуар обиделся, отвернулся. Тени рядом с хищником зашевелились, из них проступила физиономия, смутно похожая на человеческую.

«Пак, — прошелестело под сводами зала. — Ты лучшая в мире обезьяна…»

Морда прислушалась к имени, примеряя его на себя. Хитрый глаз подмигнул чужаку, притворяясь огоньком лампады. Ладно уж, пробуй. Поглядим, что у тебя выйдет.

Черной молнией, взмахом крыла ударило копье. В звоне цепи прозвучала издевка: чужак кувырком ушел в сторону. Киб бил размашисто, мощно; он взлетал на локоть над полом — и возвращался всей пернатой мощью, норовя вонзить в сердце врага убийственный клюв. А вокруг грифа плясала юркая обезьяна с железным хвостом, уворачиваясь из последних сил. Заострённая палка в ее лапах вертелась вьюном, со свистом рассекала воздух, тщась подсечь, опрокинуть, целя в грудь киба, меж распахнутых крыльев.

Вперед. Назад. Два шага. Три. К колонне. Обратно. Найти брешь в чужой обороне. Воткнуть в дырку блестящее остриё. Назад. Вперед. Найти. Воткнуть. Два шага. Три…

Брешь нашли оба.

Крылья и клюв грифа слились в одно целое. Вихрь хлестнул обезьяне в морду. Пришелец успел отвернуться, завершая свой собственный, не менее стремительный круг. Стрела, несущаяся к цели — и обезумевшая стрелка гигантских часов, которая вдруг повела счёт на миллисекунды. Стрела и стрелка, копьё и копьё пришли к цели вместе, как сговорились. Удар киба был точен и страшен. Не поверни пришелец голову в последний миг, обсидиан вошел бы в левую глазницу, пронзив мозг насквозь, до затылочной кости.

Кровь плеснула из глаза и рассеченной брови.

Ответом малому всплеску был фонтан брызг, фейерверк, алая капель вперемешку с черными осколками. Наконечник второго копья с размаху, словно лезвие алебарды, врубился в висок киба, над самым ухом — и разлетелся вдребезги. Обеими лапами обезьяна держалась за дальний конец древка — так орудуют булыжником на веревке, раскручивая оружие над собой.

На миг противники застыли. Мнилось: сейчас оба рухнут замертво.

Так и случилось.

Астланин осел на пол бескостной грудой плоти. Стук копья, выпавшего из крыльев киба, прозвучал в тишине с неправдоподобной чёткостью. Чужак завалился набок — кукла, забытая наигравшимся ребенком. Он продолжал крепко сжимать палку, в которую превратилось сломанное оружие. Прошло немало времени, прежде чем пленник зашевелился. Оторвав щеку от плиты, он оперся на локоть, привстал и оттолкнул палку в сторону. Освободившейся рукой чужак зашарил вокруг, выворачивая шею, пытаясь что-то высмотреть уцелевшим глазом.

Копьё грифа.

Пальцы сомкнулись на древке, скользком от крови. Опираясь на копьё, как древний старик — на клюку, пленник попытался встать. Со второго раза ему удалось подняться на колени. Похоже, у недавней обезьяны было сотрясение мозга: чужака повело, он едва вновь не рухнул на пол. Спасло копьё — лишняя точка опоры. Борясь с головокружением, силясь подчинить себе предательское тело, пленник вставал минуту, если не больше, и всё-таки встал.

Это послужило немым сигналом.

Астланин, до сих пор не принимавший участия в схватке, вскочил. Что-то крича, он занёс оружие над головой, с места беря разгон — иик, ветер, весь изменчивость и порыв. На втором шаге копьё отправилось в полёт. Вряд ли пленник уклонился: ноги едва держали его, чужака просто качнуло, как молодое дерево в бурю. Копьё вскользь ударилось о колонну, выщербив наконечник, и откатилось к босым ступням пришельца.

Утробный рев отразился от стен зала. Вспомнив, что его костыль — оружие, чужак ответил противнику броском, сожравшим остаток сил, и промахнулся. Чудом обсидиановое жало всё же нашло цель, глубоко взрезав кожу на боку пятого астланина. Не изменившись в лице, тот кивнул, соглашаясь с чем-то, и без слов пересел спиной к колонне. Левая ступня пленника поехала по камню, скользкому от крови. Чужак рухнул, жестоко ударившись коленями. Набегавший иик был совсем рядом, когда пальцы нашарили чужое, щербатое копьё, но время вышло.

Ветер подхватил с пола древко, лишенное наконечника. Завертел, взметнул в воздух, словно пушинку. Тупой конец с маху врезался в левое подреберье…

* * *

Холодно.

В левом глазу поселилась ночь. Там, в сердцевине тьмы, бушевал пожар: глодал ветки деревьев, чавкал, отрыгивал жгучими сполохами. Правый глаз видел солнце: каменное, с лучами-иглами. Над солнцем ухмылялась голова цапли, насаженная на шею, длинную и тонкую, как на кол. Шея росла из плеч человека. Все, больше ничего в зрячем глазу не помещалось.

Очень холодно.

Под ребрами играл мерзкий котенок. Прятал когти, выпускал, щекотался жесткой шерсткой — и вдруг, при глубоком вдохе, принимался драть что ни попадя. От боли дыхание прерывалось, на лбу выступала липкая испарина. Надо было дышать тихо-тихо, притворяясь мертвецом, и ждать, пока котенок задремлет.

«Сердце. Он хочет вырвать мне сердце…»

Протестуя против ложного обвинения, котенок сползал ниже, в живот. Когтями, впрочем, орудовал, как прежде. Живот превращался в колесо, из которого спустили давление. Катился по ухабам, подпрыгивал, дребезжал. Звук, состоящий из диссонансных трещин, эхом отдавался в мозгу, грозя потерей сознания.

«Сердце…»

Марк сидел в густой, дурно пахнущей луже, шагах в трех от колонны. Он и думать-то боялся, что это за лужа. От одной мысли об этом его рвало желчью. Остатки проклятого зелья он сблевал раньше, когда подломились колени, а голова пошла кругом.

Человек-цапля приблизился, заслонив солнце. Шея урода сократилась, рывками втягиваясь в туловище. Та же метаморфоза произошла с клювом. Чикчан, узнал Марк. Не человек-цапля — человек-змея. Слово «чикчан», жонглируя смыслом, заплясало со ступеньки на ступеньку: чик-чан, чик-чан… Нижняя часть лица астланина напоминала кровавую маску. Грудь в свете лампад густо отливала черным. Блестящие потеки спускались ниже, до волос в паху. В руках человек-змея держал оружие. Чики-чики, беззвучно сказал он. Чан-чан. Плохо понимая, что делает, Марк потянулся, нашарил копье. Подтянул к себе, искренне надеясь умереть раньше, чем доведется сжать пальцы на древке.

Человек-змея протянул свое оружие Марку.

Это была курительная трубка. Длинный чубук, похожий на бас-кларнет, украшенный перьями и яркими тряпочками. Чашка, выдолбленная из мягкого красного камня. В чашке дымился табак. Нет, вряд ли табак. Ноздри Марка затрепетали, ловя странный, дурманящий запах. От него засыпал котенок. От него стихал пожар в ослепшем глазу. Колесо прекращало плясать на ухабах, ложилось в траву, успокаивалось.

— Нет, — прохрипел Марк. — Не дождешься.

Видя, что помпилианец отказывается от трубки, человек-змея справедливо предположил, что у Марка просто не хватает сил. Присев на корточки, чикчан протянул чубук ко рту пленника. До крови закусив губу — иначе он зарыдал бы от боли — Марк взмахнул копьем. Древко ударило по чубуку, дымящаяся пакость вылетела из чашки, рассыпалась тлеющими искрами. Чикчан не обиделся. Вялой походкой, нога за ногу, человек-змея вернулся к своим, где принялся сосредоточенно набивать чашку по-новой. Раскурив трубку от лампады, чикчан пустил курево по кругу.

Похоже, это у астлан происходило не в первый раз. Борясь с тошнотой, Марк упустил начало. Голова упала на грудь, силы кончились. Как со дна моря, он следил за астланами. Обруч врезался в талию, подбросив щепок в костер боли. Не сразу Марк понял, что его подтаскивают к колонне. Наверное, пришел в действие скрытый механизм: цепь, брякая, втягивалась в гранит звено за звеном. Борьба исключалась; оставалось терпеть и надеяться на обморок. Очень скоро Марка прижало к колонне спиной. Запах усилился; сперва Марк решил, что астлане злоупотребляют трубкой, но вскоре выяснил, что его голова и плечи целиком утонули в сизом облаке дурмана. Из отверстий, пронизывавших колонну, полз дым: струйка за струйкой.

Марк закашлялся.

Вот и все, подумал он. Представление окончено.

Слабонервных просим удалиться…

III

Жарко.

Нечем дышать.

Шершавым языком солнце вылизывало вершину пирамиды, срезанную мечом гиганта. Проникало в каждую трещинку, в каждый завиток орнамента. Тени, тонкие как волос, прятались в ничтожных укрытиях. Чудом проросшие травинки выгорели до хрупкой, невесомой желтизны. Солнце висело над пирамидой, а пирамида возвышалась над земным кругом.

Чикчан, кими, киб, иик, кан.

Змея, странник, гриф, ветер, ящерица.

Пятеро астлан стояли на краю площадки. За ними начиналась пропасть. Площадные бойцы, дерущиеся на потеху зевакам, сходились на помостах, выставленных в центре базарной площади. Тот, кто потерпел поражение, летел с помоста в толпу, на потеху черни. Полет с этого помоста, древнейшего из древних, означал смерть. Оступись, упади, хватая руками воздух — и клыки ступеней, этих бесчисленных челюстей, изгрызут тебя до костей.

Одетые лишь в узорчатую роспись, с копьями наперевес, астлане ждали. Здесь, под шелухой, все начиналось заново. Затянулись раны, мышцы налились прежней силой. Выбитый зуб вернулся в лунку, срослись сухожилия под коленом. Священный дым растормаживал инстинкты, придавленные цивилизацией: бой в двух мирах, тварном и тайном, близился к завершению.

Напротив астлан, глядя на блестящие жала копий, стоял Марк Кай Тумидус, целый и невредимый. Помпилианец, офицер абордажной пехоты, второй раз в жизни он выпал под шелуху не по собственной воле. Два пути были известны Марку: клеймение нового раба — и дуэль на клеймах. Два пути, и на пирамиду его привел третий.

Змея, странник, гриф, ветер, ящерица.

Либурнарий.

Шлем центуриона с посеребренным гребнем. Султан из черного конского волоса. Панцирь с чешуями в форме перьев цесарки. Кожаный понож на правой ноге. Выпуклый щит от плеча до колена. Деревянные, обитые жестью ножны на поясе. Меч с рукоятью в виде бараньей головы. Рядом с астланами помпилианец смотрелся бронированным монстром.

Марк сделал шаг влево, в то же время оставшись на месте. Марк шагнул вперед, образовав две шеренги по два человека в каждой. Марк вышел вперед, возглавив строй.

Пятеро против пяти.

Астлане качнулись назад, опасно балансируя над пропастью.

* * *

Строптивый контакт силового байпаса, щелкнув, встал на место. Металлические лапки фиксатора вошли в пазы. Змей с удовлетворением выдохнул: порядок. Питание от главного двигуна на левый маневровый — есть. Забывшись, он поднял руку, желая утереть пот со лба, и ладонь наткнулась на обзорный щиток шлема. В шлеме Змей работать не любил, но что поделаешь? Как без шлема, продолжая ремонт, следить за обстановкой вокруг бота?

Панорамная картинка вращалась, совершая полный оборот каждые пятьдесят секунд. Теоретически, вычислив периодичность сканирования, астлане могли подобраться к машине за те двадцать-тридцать секунд, что находились вне зоны видимости. На этот случай Змей активировал дистанционные датчики движения, подключив к ним бортовые алармы и закоммутировав сигналы от засечек с системой управления камер.

Джунгли погасли. Казалось, пожар уполз к горизонту — эту иллюзию создавали отсветы закатного солнца. Красные волдыри шатров поблекли, подернулись сизо-лиловым пеплом, словно угли костра. Меж ними неприкаянными тенями бродили астлане. Оцепление поредело: до начальства дошло, что солдаты физически не смогут сторожить машину всем личным составом круглосуточно. Караульных разбили на смены, отправив бо́льшую часть отдыхать.

Возобновить переговоры астлане не пытались.

«Прогнать тестовый сигнал через байпас, переключить камеры в ИК-режим, — наметил себе Змей план дальнейших действий, — и во второй техтоннель, подсоединять правый маневровый…»

Сейчас бот был в лучшем состоянии, чем после аварийной посадки. «Жуки», запрограммированные покойным Жгуном, свое дело делали. Перенастройка силовых контуров двигательных систем также продвигалась успешно. Жаль, взлететь он не может. Во-первых, Кнут не закончил отладку контуров управления. Во-вторых, Змей не был пилотом. Он не сумел бы вывести на орбиту даже полностью исправный бот. А коды с планеты зонд по-прежнему отказывался принимать — это Змей проверил первым делом.

Работая локтями, он полз по узкому тоннелю в сторону центрального поста. Изображение на обзорном щитке рябило, дергаясь, как в лихорадке. Камеры сбоят? Нет, это не камеры, понял Змей, когда стены тоннеля тоже подернулись рябью, истончаясь, истаивая туманом под лучами солнца. Теряя опору, Змей проваливался в трясину галлюцинативного комплекса. Так случалось при клеймении нового раба, но сейчас бравый опцион никого клеймить не собирался. При всем желании, клеймить в боте попросту некого.

«Жуков», что ли?!

Усилилось натяжение корсетного поводка. Змей уже испытал такое — днем, когда Кнут удерживал его, притворяясь, что мешает открыть бот. Опциона тащило под шелуху, на сопротивление не осталось сил. Сопротивление? Солдат идет туда, куда велят. Даже если солдату велят прыгнуть с обрыва…

Ну и пекло, подумал Змей за миг до того, как над ним воссияло адское солнце Астлантиды.

* * *

Жарко.

Доспех давит на плечи.

Марк медлил. Все его существо, вся природа коренного помпилианца звала: вперед! Вперед, пока никто из ботвы не упал вниз. От мертвеца мало проку. Мертвец не может быть рабом. Абсолютное, космическое равнодушие царило в душе Марка, когда он смотрел на нагих астлан. Так смотрят на ботву. Сбить щитами в кучу, отобрать копья, расколотить жалкий обсидиан.

Заклеймить одного за другим.

Бой под шелухой уже начался, просто астлане не знали об этом. До хруста стиснув зубы, белея лицом, Марк боролся с величайшим врагом — собственной природой. Он хорошо помнил, что случилось со Жгуном, рискнувшим заклеймить астланина. Он боялся, что не выдержит, когда клеймо превратится в черный нож. Ударит прямо в сердце, увлекаемый чужой волей, чужим стремлением, чужими законами эволюции. Щепка в водовороте, пушинка на ветру. И, может быть, успеет схватиться за голову, сдирая шлем, когда разряд энергии вскипятит ему мозг.

Марк собирал ненависть по крошке.

Как нищий в грязном переулке, он радовался каждой милостыне. Эти люди взорвали «Дикарь». Эти люди — оттаскивая себя от безразличия по имени «ботва», Марк звал астлан людьми — убили капитана Варена. На их совести экипаж либурны. Жгуна прикончили в деревне. Скока зарезали в пыточной камере, замаскированной под медблок. Меня, кричал себе унтер-центурион Кнут, меня бросили в пирамиду, на потеху целой компании.

«…alles!»

Останься он в подземелье, освещаемом лампадами, гляди на него цаплеглавец с барельефа, Марку было бы легче. В реальности он ненавидел астлан честно и яростно. Здесь же, в галлюцинативном комплексе, ненависть вымывалась добела. Ботва! Взорвали «Дикарь»? — ботва. Капитан Варен? — ботва. Экипаж, Жгун, Скок? — ботва. Презрение загонщиков, встретивших Марка у грузовиков?!

Ботва, ботва, ботва.

Проигрывая схватку — Марк против Марка — на волосок от клеймения, означавшего гибель, он вцепился в соломинку. Вторичный эффект Вейса? Если первый путь здесь — клеймение ботвы, то есть и второй — дуэль на клеймах. Поединок, схватка равных. Передо мной враг — как на дуэли. Мы одной крови — как на дуэли. Катилина, ты помнишь? Дуэлянта не делают рабом; в крайнем случае его убивают.

«…alles!»

Взгляд из-под налобника шлема уперся в астлан. Равные. Равные, будьте вы прокляты. Равные, чтоб вы сдохли. Ненависть прибывала, накатывала на иссохший берег. Пенилась, закручивалась бешеными водоворотами. Умножалась, подступала к горлу. Нет, не ботва. Такие же, как я. Мы смотрим в зеркало.

Нет, я не стану вас клеймить.

«…alles!»

Он едва не зарыдал от счастья, услышав щелчок шамберьера.

* * *

— Тепахатлани, — заявил коротышка.

Для ясности он ткнул пальцем Ведьме в грудь. Посмей астланин к ней прикоснуться, Ливия, наплевав на последствия, сломала бы дураку руку. Похоже, коротышка это понял и поспешил отдернуть шаловливый палец.

— Врач, — стараясь совладать с произношением, выговорил он, на всякий случай отступив на шаг и указав на обер-декуриона с безопасного расстояния.

Я не врач, хотела возразить Ведьма. Я — помощник медикус-контролёра 2-го ранга. Увы, объяснять подобные нюансы здешним балбесам — проще сделать пилота из обезьяны. В конце концов, минимальная медицинская подготовка у Ливии имелась. Раздумав спорить, Ведьма изобразила руками, в меру скромных актерских талантов:

«Ну, в некотором роде…»

Коротышка кивнул с удовлетворением и жестом приказал следовать за ним. Помещение, куда он привел Ливию, более всего смахивало на операционную. В душу Ведьмы закралось нехорошее предчувствие. Правда, опасных символов на полу она не обнаружила. Лбы всех присутствующих были девственно чисты: никаких синих полос. Но это еще ничего не значило.

— Тйицийотль чихуа…

Проследив за движением коротышки, Ведьма увидела знакомый диагност-блок. Рядом стояли контейнеры с лекарствами и пара индивидуальных аптечек. «Чихуа» значит «сделать», припомнила Ливия. Значение второго слова она даже не представляла. Кажется, ее просили провести ревизию оборудования и препаратов.

— Хорошо. Ведьма чихуа.

Изучив наличный запас препаратов и удостоверившись в работоспособности аптечек, Ливия обернулась к коротышке: «Что дальше?»

Тот указал на диагност-блок.

— Ладно, — пожала плечами Ведьма.

Не спросясь, она подкатила к столу тяжелое кресло на колёсиках, уселась и принялась тестировать блок. Время от времени Ливия ловила на себе заинтересованные взгляды астлан, гремевших хирургическим инструментарием в другом конце комнаты. Готовятся к операции? Решили её привлечь? Своих врачей не хватает? Считают инопланетную медицину более продвинутой? Доверить пришелице, не знающей языка, с неизвестной квалификацией, участвовать в операции…

Едва различимый комариный писк Ливия приняла за сбой тестового сигнала. Что-то разладилось в тонких настройках диагност-блока? Писк нарастал, уходя в ультразвук, туманя сознание. Он заставлял предметы расплываться перед глазами, подобно миражам в пустыне. Ливия тряхнула головой, гоня наваждение прочь, и ощутила, как натянулся поводок корсета, который она еще секунду назад практически не ощущала.

Да, командир, подумала Ливия.

Ведьма чихуа.

Зло оскалившись, она шагнула в пустоту, навстречу яростному солнцу Астлантиды.

* * *

На площадке стало тесно.

Марк вздрогнул, чувствуя, как вибрируют нити корсета. Ему никогда не доводилось пробовать координирующую сеть под шелухой; сказать по правде, Марк подозревал, что этого не пробовал никто. Но факт оставался фактом: уцепившись за поводки, в галлюцинативный комплекс выбирались последние бойцы его маленького отряда.

В пять глоток:

— Опцион Змей по вашему приказанию…

Пятью ртами:

— Обер-декурион Ведьма по вашему приказанию…

Астлане не должны знать, подумал Марк. Если они выяснят, что под шелухой каждый из нас, помпилианцев, не одинок… Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Жалкая кучка людей, раздетых догола, столпилась на краю пирамиды, выставила перед собой смешные копья. Полуторная декурия, пятнадцать либурнариев в полном вооружении заняли практически всю площадку.

— Слушай мою команду!

Равные, метнулось по нитям корсета. От командира к подчиненным: перед нами — равные. Видите? Поняли? Если не поняли, то примите, как приказ. Никаких клейм. Никакой ботвы. Никаких рабов. Все иначе: мы и они. А скоро будем мы — и пять нагих трупов у подножия пирамиды, гори она огнем.

Солнце блеснуло на клинке меча:

— Пленных не брать!

IV

Шар полыхал в пустоте. Он заполнил все вокруг, распростер руки протуберанцев, распахнул испепеляющие объятия. Шагнуть навстречу, с благодарностью принять жгучую ласку. Сгореть, возродиться пламенным фениксом, частицей великой цельности; жить вечно…

Смутные тени двигались на фоне огня:

— Глаз вытек полностью…

— Удалите остатки. Надо избежать нагноения…

— Разрыв капсулы селезенки…

— …лапароскопия или полостная?..

— Полостная надежнее…

— …он потерял много крови.

— Их группы отличаются от наших.

— Готовьте физраствор…

Голоса теней слились в неясный шелест, сухое шипение песка, текущего с бархана вниз. Из сияния соткался чикчан. Тело человека-змеи потрескивало от искр, голубых, белых и красных, словно где-то в мягкой плоти коротило электропроводку. Искры заменили чикчану узоры раскраски. Он казался бескостным, гибким как гадюка; падение с пирамиды обратило астланина в желе, мягкий студень.

Славный бой, сказал человек-змея. Один против пятерых. Пятеро против пятнадцати. Справедливо. Мы довольны. Мы счастливы. Мы — огонь и пламя. Думаешь, ты убил нас? Наша жизнь бесконечна. Твоя — тоже. Присоединяйся к нам, победитель. Идём.

Жестом чикчан пригласил следовать за собой. Его силуэт начал таять, истончаться. Человека-змею заслонили обеспокоенные тени:

— Нужен иммуностимулятор.

— …недостаточно знаем их иммунную систему.

— Наши препараты…

— …консультанта. Позовите…

— Она пришла в себя? Одиннадцать минут…

— …внезапной атонической комы…

— Ступор, отсутствие реакций на раздражители…

— …зрачкового рефлекса…

В пляске теней извивалась рука чикчана. Только рука, без тела. Звала, манила двинуться вверх по солнечному лучу. Концентрат змеиной природы: опасность, искус, яд, лекарство.

— Не знаю, что с ней было, но сейчас…

— …она в порядке!

— Прошу вас, госпожа Тлахуихпоччётль…

— …что подсказывает ваш диагностический аппарат?

— Говорите проще, доктор. Говорите жестами.

— …иначе она не понимает…

Тени растаяли в волнах могучего сияния. Прилив, отлив; пульс горящего сердца, вырванного из грудной клетки Вселенной. Этот ритм был первоосновой, огненным творцом Мироздания. Творение продолжалось, не останавливаясь ни на миг. Вернулась площадка на вершине пирамиды: полтора десятка доспешных теснили к краю пятерку голых. Рубили и кололи мечами, сбрасывали вниз, на клыки ступеней.

Вниз, а получалось — вверх, к солнцу.

Бессильный скрежет обсидиана по щитам. Чёрный фейерверк: осколки вулканического стекла. Алый фейерверк: брызги крови. И зыбким маревом, миражом в пустыне, проступали вокруг пирамиды, силясь обрести материальность, трибуны колоссального цирка. Бесновалась толпа рабов, требуя зрелищ. Со времен гордого курсанта Катилины, рискнувшего на дуэль, их не кормили такой изысканной потехой.

Вверх или вниз, но пятеро гибли один за другим.

— …травмы, раны?

— Ни одной летальной.

— Причины смертей определены?

— У всех разные. В то же время есть сходство.

— …именно?

— Геморрагический инфаркт головного мозга. Гипертензивный церебральный криз. Транзиторная ишемическая атака…

— …от ишемической атаки не умирают!

— У любого правила есть исключения…

— Что ещё?

— Гипертензивная энцефалопатия. Гемодинамический инсульт…

— Я понял. Во всех случаях…

— …имеют место внутренние поражения головного мозга.

— Погибшие были предрасположены? Артериальная гипотензия? Атеросклероз? Порок сердца? Диабет?

— Молодые, здоровые парни. Прекрасная физическая подготовка…

Они выходили из космического пламени: чикчан, кими, киб, иик, кан. Живые протуберанцы, части воплощенного величия: змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Они уже ничем не напоминали людей, но их еще можно было узнать.

Звали, приглашали от чистого сердца.

— Нет!

Да, кивали они. Ну конечно же, да.

— …мы его теряем. Он устал бороться.

— …не хочет больше жить.

— Он заслужил. Но, как ни жаль, мы не можем его отпустить.

— У них очень эффективные препараты. Даже они не справляются…

— Что вы предлагаете?

— Радикальные меры. Ждать опасно.

— Согласен…

Язык лизнул руку. Огненный? — нет, шершавый и влажный. Под боком заворочались, заурчали, устраиваясь поудобнее. В пальцы ткнулось пушистое, теплое. Свет, заполнивший весь мир, разжал хватку.

Сумерки.

Ночь.

КОНТРАПУНКТ

БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА

и

Н'ДОЛИ ШАНВУРИ, ДОЧЬ ПАПЫ ЛУСЭРО

(На днях)

У коверного клоуна есть одно принципиальное ограничение. Выступая в паузах между номерами, он должен завершить свой номер в тот момент, когда униформа закончит «стелить новый ковер» — монтировать реквизит. Даже если реприза далека от финала, клоун обязан стремительно «выйти на смех» и сгинуть, уступив место эквилибристу или жонглеру.

Донни Фуцельбаум говорил мне, что это сродни мастерству кулачного бойца, способного бить в любой момент из любого положения. Еще он говорил, что в старом цирке коверного звали Августом — божественным.

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Лучшей кандидатуры, чем вы, я бы не нашла, — сказала старуха, обращаясь к Гаю Тумидусу. — Не сочтите за лесть, я говорю правду. Когда вы собираетесь лететь?

— Завтра, — ответил легат. — Мы стартуем отсюда.

— Рахиль летит с вами?

— Да.

— Кто-то еще из антисов? Группа прикрытия?

— Извините, я не вправе…

— Хорошо. Вы коллантарий, господин Тумидус, один из коллектива. Мне этого мало. Когда вы стартуете, вы снова будете гард-легатом, старшим офицером ВКС Помпилии. Удивлены? Вы восстановлены в расовом статусе и прежнем звании. Полковник умер, да здравствует легат. Все документы подготовлены. Их подпишут до полуночи. Если желаете, можете афишировать восстановление хоть сейчас. Хотя я бы не рекомендовала…

— Почему? — спросил легат.

Вопрос прозвучал без малейших признаков издевки. Полковник умер, тут старуха попала в «яблочко». Возродившись из пепла, легат Тумидус желал обладать всей необходимой информацией: залог успеха перед боевым вылетом.

— Опасаетесь скандала?

Старуха подошла к ступенькам и без спросу налила себе бренди в чистый стакан. Выпила в три глотка, задумчиво пожевала бледными губами:

— Айва? Вкусно. Нет, скандала я не боюсь. Дело в том, что вы вернетесь…

— Если вернусь, — поправил легат.

— Когда вы вернетесь, — с нажимом повторила старуха, — вы вернетесь военным трибуном. Ваш жезл и погоны с семиконечной звездой хранятся у меня в сейфе. Я в курсе ваших шуточек насчет первого консула. Не дождетесь. Из полковников в генерал-полковники — слишком головокружительный прыжок даже для коллантария. Но военного трибуна я вам обещаю. Для начала, авансом. А дальше посмотрим на ваше поведение. Вы, главное, вернитесь.

Юлий хотел указать старухе на противоречие между убежденностью в начале ее монолога и сомнением в конце — и решил помалкивать. Он еще не отошел от потрясения, вызванного картиной гибели империи — последнего дня Помпилии — и восстановления вчерашних рабов. Зябко, подумал Юлий. Знобит. Сходить за пледом? У отца есть пледы: клетчатые, шерстяные…

— Покупаете? — легат дернул уголком рта. — Дешево вы меня цените, госпожа имперская безопасность…

— Вы забываетесь! — начал было лысый, но старуха остановила его жестом. Налив себе еще, она вдохнула запах бренди и, зажмурившись, внезапно сменила тему:

— Зовите меня госпожой Зеро, легат.

— Оперативная кличка? — не удержался Гай.

— Имя. Сокращение от Прозерпина. Просто Зеро — вам не по возрасту, молоды еще. Так что не забывайте про госпожу. Нет, легат, я вас не покупаю. Я даю вам вводную. Вы ведь уже согласились, не правда ли? Условия? Знаю я ваши условия. Официальные извинения всем помпилианцам-коллантариям. Признание ошибки сенатом. Расовый статус, чины и звания всем бывшим гражданам Великой Помпилии, участвующим в коллантах. Поощрение и финансовая поддержка тем, кто захочет стать коллантарием. Так?

Легат кивнул:

— Если вкратце, так. Вы даете гарантии?

— В полной мере. Скажу честно, у нас нет другого выхода. Мы сами загнали себя в тупик. Ваши условия — спасение, а не вынужденная мера. Мы полагали, что обезрабливание коллантариев — предательство интересов расы. Перспектива гибели расы все меняет, легат. Перед вами я извиняюсь сейчас. Перед остальными — после вашего возвращения. Публичное заявление сената не заставит себя ждать.

— А если я не вернусь? — упорствовал Гай.

— Значит, — отрезала госпожа Зеро, — эти извинения прозвучат на ваших похоронах. Сенат назначит вас отцом отечества посмертно. И я лично распоряжусь учредить благотворительный фонд помощи семьям погибших коллантариев, героев империи. Фонд имени военного трибуна Тумидуса. Вам нравится, легат?

Не дожидаясь ответа, старуха повернулась к Юлию:

— Теперь вы, господин Тумидус-второй. Вы, естественно, никуда не летите. Вы переходите в мое распоряжение в качестве эксперта по энергетике. Ваше начальство предупреждено. Вы по-прежнему будете числиться на основной работе и получать зарплату плюс премиальные. Жалованье эксперта — отдельно. Его станут зачислять на тот счет в банке, который вы укажете…

— Минуточку! — возразил Юлий.

Старуха наклонилась к нему:

— Отказа, молодой человек, я не приму.

— Лестно, — Юлий поклонился, не вставая. — Вы — учтивая собеседница, госпожа Зеро. Меня давно не называли молодым человеком. Но я имел в виду не отказ. Я говорил о премиальных. Если инженер Тумидус будет получать их на основной работе, почему бы эксперту Тумидусу не получать премиальные на новой работе? Надеюсь, одно другому не мешает?

— Разумно, — согласилась старуха. — Я распоряжусь. Но вы перебили меня на самом интересном. Если не ошибаюсь, вы — обер-центурион запаса?

— Манипулярий, — поправил Юлий. — Десять лет назад меня повысили до манипулярия, в аттестационном порядке. Нет, уже тринадцать… Как время летит, а?

Старуха улыбнулась, и Юлий понял, что она ошиблась нарочно.

— Вы возвращаетесь в строй, — улыбка госпожи Зеро стала шире, но не стала приятней. — Вам присваивается воинское звание обер-манипулярия энергетических войск. Вторые премиальные вы получите не на новой работе — на новом месте службы. Ну, что же вы? Надо отвечать: «Служу империи!»

Юлий закашлялся.

— Десятинщик, — с невыразимым презрением сказал легат Тумидус, в будущем — военный трибун, глядя на брата. — Позор семьи.

Клоуны выходят в паузах между номерами. Если угодно, между смертельными номерами. Пока униформисты готовят арену для выхода дрессировщика или воздушных гимнастов, коверные развлекают публику репризами и буффонадой. Классик, сравнивший мир с театром, вполне мог заменить театр на цирк. Вот и сейчас — в паузе объявился клоун.

— Становится прохладно, друзья мои, — сказал Луций Тумидус, выходя из-за угла дома. — Принести вам пледы? Или лучше бутылочку? У Пака есть дивная черешенка. Три года в дубовой бочке…

Терпение никогда не было сильной стороной старика. Когда Пак, вооружившись необходимым количеством спиртного, увел коллантариев и Рахиль к реке, чтобы развлечь одних гостей и не мешать беседе других — Луций остался на конюшне. Ему казалось: уйди он далеко от сыновей, и стрясется беда. Фырканье лошадей, запах сена, прогулка вдоль стойл — привычные вещи сегодня раздражали Луция. Он останавливался, прислушивался к себе: не началась ли тахикардия? — и вновь принимался мерить конюшню шагами. Потом он вышел на воздух, задрал голову, позволяя ветру охладить лицо, увидел млечный серп Лукреции и решился.

Сделав первый шаг, Луций включил свое клоунское обаяние на всю катушку. Сделав шаг второй, он прибавил еще капельку. Реплику про пледы старик заготовил заранее, реплику про «дивную черешенку» — тоже. Заготовки, произнесенные самым дружелюбным тоном, сработали, но Луцию не пришлось воспользоваться результатом. Забыв, кто он и чего хочет, старик во все глаза уставился на госпожу Зеро.

— Лёля? — неуверенно спросил клоун. — Ты?

— Ах ты, старый кобель, — ответила имперская безопасность.

— Нет, это правда ты?

— Китта, — напомнила безопасность. — Побережье Йала-Маку. Отель «Парадайз». Цирк-шапито «Кукабарра». Вернее, сперва цирк-шапито, а потом отель. Номер-люкс. Постель шире лётного поля. Тыщу лет назад.

— Лёля…

— Молодой наездник. Офицер среднего возраста. Дивная пара, не так ли?

— Тебе было…

— Мне было не скажу сколько. От тебя, сволочь, пахло конским потом. Ты не принял душ после выступления. Ты соизволил вымыться лишь потом, когда… Господа Тумидусы, этот похотливый козел не рассказывал вам, как он изменял вашей маме? Я готова ликвидировать сей досадный пробел.

— Я принесу выпить, — сказал клоун.

И сгинул.

* * *

— Если быть честной, я сама его спровоцировала, — старуха проводила Луция взглядом, который блестел чуть больше, чем следовало бы в ее годы. — Можно сказать, изнасиловала. Ваш папа… В те годы каждая лошадь мечтала, чтобы он на ней прокатился. Впрочем, оставим. Господин легат, вы уверены в членах вашего колланта?

Резкие смены темы были коньком госпожи Зеро.

— Нет, — ответил Гай.

— Почему?

— Я собрал этот коллант, что называется, на коленке. Коллантарии, с которыми я обычно работаю, отказались лететь в Кровь.

— В систему AP-738412, — поправил лысый.

Легат отмахнулся:

— В систему под любым номером полетит кто угодно. Номер — абстракция. Зато Кровь… Мой прежний коллант прошел собеседование с Советом антисов, — Гай обождал, но реакции не воспоследовало. Похоже, старуха и лысый были прекрасно осведомлены о Совете. — Все получили необходимые сведения о том, куда намечается поход. Все отказались.

— У вас, — спросила госпожа Зеро, — не нашлось рычагов, чтобы их заставить?

— Нет, — повторил легат. — Таких рычагов не существует. А даже если бы они и были… Коллант — не армейское подразделение. Я — не командир. Я — связующий центр, если угодно, ключевой узел корсета. Но я не диктатор. Коллективный антис не собирается на основе безусловного выполнения приказов.

— Жаль, — старуха нахмурилась. — Продолжайте.

— Получив отказ, я начал искать добровольцев среди коллантариев, имеющих опыт. С помощью Совета, естественно. Злюка Кешаб нашел мне двух брамайнов. Один меня устроил. Рахиль привела гематрийку. Папа Лусэро… Это отдельная история, но вудуни в моем колланте есть. Вехдена привел Нейрам Саманган. Я взял еще одну варварку, с Террафимы, и этим ограничился.

— Кто у вас идет невропастом?

— Вы не поверите, — сказал легат. — Я и сам, если честно, не верю.

Старуха мелко рассмеялась.

— Врете, — отмахнулась она. — Господин Борготта с вами не идет.

— Разумеется. Я еще не сошел с ума, чтобы брать в Кровь это ходячее бедствие. Хотя, замечу, он предлагал свои услуги. Мне пришлось попросить госпожу Руф, чтобы она запретила мужу ввязываться в нашу авантюру. Вы знакомы с госпожой Руф?

Лысый кивнул. Старуха поджала губы.

— Вот-вот, — легат все понял правильно. — Рядом с Юлией даже генерал Ойкумена станет подкаблучником. Лючано Борготта остался дома. Невропастом со мной идет Карл Эмерих. Три с половиной года назад он прошел курсы у Борготты. Двадцать шесть выходов в большое тело, индекс стимуляции — восемьдесят семь процентов. Замечу, что у самого Борготты индекс — восемьдесят два.

— Возраст, — буркнул лысый. — Ему бы мемуары писать…

И скис, пробуравленный насквозь взглядом госпожи Зеро.

— Маэстро в прекрасной физической форме, — возразил легат. — В большом теле возраст не имеет значения. А в малом… Не думаю, что Карлу Эмериху доведется совершать марш-бросок по пересеченной местности. Как бы то ни было, другого невропаста у меня нет. Никто не согласился.

— Вы тоже зовете Эмериха маэстро? — поинтересовалась старуха.

Легат задумался.

— Действительно, — он словно впервые это заметил. — Привязалось, да. От Борготты заразился. Вас это смущает?

— Ничуть. Я бы, конечно, предпочла, чтобы весь ваш коллант состоял из помпилианцев. Но я знаю, что это невозможно. Итак, состав колланта. Центр связи: легат Гай Октавиан Тумидус, невропаст Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих. Периферия: Карна Амогха, уроженец Чайтры, Эсфирь Цвергбаум, уроженка Шабата, Аделаида Лопес-Гонзало, баронесса д'Альгар, уроженка Террафимы…

Лицо легата Тумидуса стало пепельным.

— Если вам, — он задыхался. Голос превратился в свистящий шепот, — известен состав моего колланта, зачем надо было…

— Спрашивать вас? — перебила старуха. — Мне известны имена. Я хотела знать, как вы подбирали этих людей. Имена мне этого не расскажут. Кстати, мне известны не только имена. Вы в курсе, что Амогха, Цвергбаум и Эрдешир, о котором вы мне помешали упомянуть, служили в армии? Карна Амогха — морская пехота, прапорщик, медаль Белого Лотоса за отвагу. Эсфирь Цвергбаум — зенитные войска, старший лейтенант. Гий Эрдешир — пилот-истребитель, майор, кавалер ордена Чаши I степени. Сейчас все в отставке.

— Мне это известно, — Гай демонстративно отвернулся. — Меня это устраивает. Целиком и полностью. Вы знали состав моего колланта заранее? Еще до вылета с Китты?

Госпожа Зеро успокаивающе тронула его за рукав:

— Нет. Когда вы приземлились на Октуберане и вышли из большого тела в малое… Спутниковая съемка, легат. Большое увеличение. Фиксация лиц. Я сразу сбросила запрос группе поиска. Пока вы кушали жареное мясо, мои легавые шли по следу. Пока вы пили бренди, они пробили всю доступную информацию. Пока вы с братом вели светские беседы, они взломали секретку. Надеюсь, вы не в обиде? Я бы не хотела ссориться с будущим военным трибуном.

— Первым консулом, — поправил легат, остывая. — И правильно делаете.

Улыбка старухи стала убийственно дружелюбной.

— И наконец, — сказала она, — последний член вашего колланта. Н'доли Шанвури, дочь киттянского антиса. Что вы скажете о ней? По-моему, это ее дебютный вылет? И даже без предварительной стажировки? Если к остальным у меня вопросов нет, то в данном случае…

— Это особый разговор, — ответил легат Тумидус. — У меня не было выбора.

* * *

Позже Н'доли часто размышляла, какое событие в ее жизни послужило соломинкой, которая, как говорилось в древней пословице, сломала спину верблюду ее судьбы — и не могла прийти к однозначному решению. Беседа с госпожой Руф? Решение самостоятельно отправиться на Тренг, чтобы взять пробы у мальчика-курсанта? Нет, пожалуй, раньше, много раньше. Чаще всего ей казалось, что первым толчком была драка с Мбези, толстухой Мбези, скорой на руку второгодницей, грозой первоклашек. Именно тогда Н'доли осознала, что она — дочь антиса. Мбези ударила ее по лицу и разбила губу до крови. В ответ Н'доли пнула Мбези в живот. Охнув, Мбези схлопотала добавку: рюкзак Н'доли прилетел ей в лицо. Королева класса схватила вредную соплюху за патлы, вредная соплюха ответила тем же.

— А вот я папе скажу, — заорала Мбези, понимая, что непоправимо теряет лицо. — Он придет и тебе ноги выдернет!

Папа Мбези торговал сизой пыльцой на углу Восстания и Первопроходцев. Наркоманы, благословляя его вслух, проклинали втихомолку буйного толкача: папа Мбези в долг давал только оплеухи и зуботычины.

— Я тоже папе скажу! — не осталась Н'доли в долгу. — Он придет и твоему папе знаешь что сделает?

Тишина была ей ответом. Мертвая, вибрирующая от напряжения тишина. Ну да, подумала Н'доли. Это я зря. У Мбези папа вон какой слоняра. А у меня — карлик, да еще слепой. Если я ему пожалуюсь, он напьется в хлам, полезет с Мбезиным папашей в драку и схлопочет по морде. Мамы потом будут плакать. Может, у моего папы дружки есть? Ну, которые из тюрьмы. Папа говорил, что есть. Я ему пожалуюсь, он позовет дружков, а лучше, я вообще не буду ему жаловаться…

— Не надо Папу, — сказала Мбези. Голос ее дрожал. — Не зови Папу.

И гроза разревелась, хлюпая носом:

— Не зови! Я больше не буду…

Вокруг толпились старшеклассники. «Не зови, — попросил кто-то, и остальные дружно закивали. — Она не будет…» Хорошо, согласилась Н'доли. Маленькая, глупая, она скорее почувствовала, чем поняла: ее папа отличается от других пап. Чем? Наверное, тем, что начинается с большой буквы, вот так — Папа, Папа Лусэро.

И звать его по пустякам — глупей глупого.

Психоаналитик объяснил бы дальнейшее поведение Н'доли сотней умных способов. Психир, обратись Н'доли к нему, нашел бы центр проблемы — и даже сумел бы удалить его из разума пациентки. Но дочь Папы Лусэро не ходила в психиатрические клиники. Она поступила иначе — после драки с Мбези, выяснив, кто такие антисы, девочка стала всерьез заниматься лишь теми предметами, где могла быстро вырваться на первые роли. Химия, биология, лоаведение, история рас Ойкумены… «Рвала жопу», как уважительно говорила Мбези, лучшая подруга Н'доли. Следует заметить, что папаша малолетней хулиганки, узнав про ссору, отлупил Мбези ремнем — толкач пыльцы оказался одним из пресловутых тюремных дружков папы Лусэро.

Остальные науки интересовали Н'доли ровно в той степени, в какой это требовалось для перехода из класса в класс. Она занималась прыжками в воду, выиграла первенство города — и бросила, увидев, что достигла потолка. Играла на флейте, стала дипломанткой областного конкурса, услышала, как играет лауреатка Зума Чабалала — и больше никогда не брала флейту в руки. В университете, позднее — в аспирантуре, Н'доли с удовольствием обнаружила, что не одинока — здесь поощрялась узкая специализация. И все же дочь Папы Лусэро знала за собой тайный грех: рваться вперед, как бешеная, ввязываться в любую авантюру, если видишь седую от снега вершину и знаешь, что взойдешь на нее, но бросать все на полпути, если вместо вершины тебе подсовывают скромный холм.

Это заразно, иногда думала Н'доли. Мбези подхватила этот вирус от меня — двоечница Мбези, круглая дура Мбези, трехкратная чемпионка Секторальных игр по вольной борьбе, заслуженный тренер Китты.

Узнав о коллантах, Н'доли в числе первых добровольцев пошла в центр «Грядущее»: пробоваться. Отец, что удивительно, молчал. Трезвый, хмурый, он проводил дочь на тестирование, не стараясь отговорить или дать ценный совет. Трижды Н'доли пыталась выйти в большое тело — и трижды останавливалась на границе перехода, не в силах сделать последний шаг. Ей рекомендовали пробовать дальше. Уверяли, что все получится, рано или поздно. Н'доли поблагодарила участников тестового колланта и покинула «Грядущее», чтобы никогда не возвращаться.

Втайне она ждала, что отец что-нибудь скажет по этому поводу. Намекнет: верно она поступила — или следовало продолжать. Папа Лусэро разочаровал дочь, не обмолвившись ни словом на заветную тему. Он даже не захотел сделать Н'доли татуировку, когда Н'доли попросила отца об услуге. Молодая вудуни слышала, что татуировки, сделанные Папой, обладают особыми, плохо объяснимыми свойствами, и втайне надеялась на чудо.

В чуде ей отказали.

На Тренг она полетела из ненависти. Помпилианскую империю Н'доли ненавидела с юных лет. Острое болезненное чувство замешивалось на личной фобии. Одни боятся пауков, другие — высоты, третьи — замкнутого пространства. Н'доли Шанвури до озноба, до дрожи в коленках боялась рабства. Временами ей снилось, как ее клеймят, превращают в живую батарейку. Утром Н'доли одолевала мигрень, яркие цвета и звуки превращали жизнь в пытку. Ненависть проложила путь исследованиям Н'доли, ненависть привела ее под начало координатора Умслы. Проект по созданию недопомпилианца требовал притока новых специалистов. Секретность проекта требовала, чтобы специалистов посвящали далеко не во все детали. Уровень допуска позволял Н'доли лишь частичную осведомленность: она полагала, что работает над созданием препарата, позволяющего сопротивляться клейму помпилианцев.

Кстати, это тоже было правдой.

Империю она ненавидела; госпожой Руф восхищалась, называя зависть восхищением; к полковнику Тумидусу была доброжелательно равнодушна. Как это уживалось вместе, Н'доли не знала. Конкретные люди и государство не сливались в ее сознании воедино. Рабство ассоциировалось с Помпилией — далекой, злобной, могущественной. Помпилия заслуживала уничтожения.

Отдельные персоны — отдельная история.

Будь Н'доли персонажем дешевой мелодрамы, голос за кадром сказал бы: «Знакомство с Марком Тумидусом перевернуло всю жизнь нашей героини…» Ох уж этот голос! Как часто он изрекает пошлые истины, всякий раз попадая пальцем в небо. Знакомство с Марком мало что изменило в жизни и душе Н'доли Шанвури. Голос добавил бы: «Страсть, вспыхнувшая в сердце пылкой вудуни…» — и снова бы, черт его дери, промахнулся. Страсть? — ничего подобного. Страсть, любовь, чувство, объяснявшее все — нет, ерунда. Н'доли плохо понимала, как назвать это. Просто она чаще, чем следовало бы, вспоминала взрывного мальчишку: курсанта, исключенного из училища из-за нее.

Ненавидя Помпилию, она казнила себя за чужую сломанную судьбу. Тот факт, что в противном случае Марк Тумидус стал бы офицером абордажной пехоты, поставляя родине пленников — будущих рабов, никак не влиял на угрызения совести. Они жили отдельно: факт и угрызения, словно бездетные супруги после развода. Они никогда не встречались. Если кто-то хочет логики и безупречных мотиваций, то Н'доли Шанвури — неподходящий объект.

— Да, я волк. Хорошо, волчонок. Виноват ли я в этом?

— Перестань вертеться. Ты чуть не сбросил меня на пол. Между прочим, твой любимый дядя прекрасно нашел выход из положения…

— Потерять себя?! Всей расе отказаться от того, что является нашей сутью? Придется вам терпеть нас такими, какие мы есть. Если есть претензии — вперед, в суд!

— Лучше в гроб…

— Куда?!

— В твой гадский «гроб». Рискну помыться, даже если мне доведется свернуть шею. Уймись, волчонок! Ненавижу обобщения в постели. Мы, мы, мы — я словно с целой империей переспала…

А может быть, жизнь Н'доли рванула под откос тогда, когда отец напился, что нормально, и сболтнул лишнего, что ненормально и даже противоестественно.

— Твой-то, — сказал Папа Лусэро. — В Крови твой-то…

И добавил:

— Вытащим — привезу тебе в подарок. Сыграете в зверя с двумя спинками…

Сперва Н'доли не поняла. В крови? Кто? Но отец снял очки, подмигнул слепым глазом, и Н'доли вопреки всякой логике догадалась, о ком идет речь. Волчонок в крови?! Примерещилась красная, дурно пахнущая лужа, в которой лежал умирающий Марк. Это ты виновата, сказал голос за кадром. Он шел не из глубин подсознания, а из живота: низкая, утробная вибрация. Конечно, ты. Мальчишка на твоей совести. Чувство вины обострилось до бритвенной хищности, полоснуло крест-накрест, и лишь потом до Н'доли дошло, что Кровь — не поток плазмы и взвешенных в ней клеток, а некая малоприятная местность.

— Где он? — вудуни вцепилась в отца. — Что с ним?!

Вытрясти из Папы Лусэро удалось немногое. Карлик и сам был не рад, что развязал язык. О Марке он узнал от полковника Тумидуса: в числе предположительно выживших после гибели корабля, ушедшего в Кровь, фигурировал племянник полковника. Сам полковник о Крови узнал от Папы Лусэро, а Папа — от Рахили Коэн. Но если по правде, никто толком ничего не знает. Плюнув на причинно-следственную связь, утонувшую в сбивчивом, пьяном монологе отца, Н'доли терзала Папу Лусэро до тех пор, пока не выяснила: коллант полковника отправляется в спасательную экспедицию.

— Новый коллант, — сказал карлик, прежде чем заснуть. — С миру по нитке. Какой дурак туда полетит доброй волей…

Утром Папа заявил, что пошутил.

— Отведи меня к полковнику, — велела Н'доли.

— Пьяный бред, — возразил Папа Лусэро. — В первый раз, что ли?

— Буду пробоваться, — ответила дочь.

— Куда?

— Это я виновата.

Все сошлось. Судьба, комплекс вины, ненависть, фобии, совесть, память — дикий, оглушающий коктейль. Под ножом хирурга-модификатора рассудок превратился в безрассудство. Есть поступки, о которых потом будешь жалеть. Если, конечно, доживешь до какого-нибудь «потом». Зная, что жизнь коротка, начинай жалеть прямо сейчас.

— Я. Виновата. Понимаешь?

— Выпей чаю, детка. Чаю с малиной, и все пройдет.

— Ананси, — впервые за много лет Н'доли назвала отца семейным, вернее, родовым прозвищем, — брось свои дурацкие штучки. Ты что, не видишь, что я боюсь? Меня трясет от страха, а тут еще ты…

— Я ничего не вижу, — буркнул карлик. — Я слепой.

Он тронул дочь за рукав:

— Собирайся, пойдем.

Чудеса, как женщины, опаздывают на свидания. Это чудо опоздало на пять лет. Н'доли вышла в большое тело с первой попытки, словно и не было прошлых неудач. По возвращении с орбиты полковник Тумидус кивнул без особого энтузиазма: мол, сойдет. Полковнику для стабильности требовался седьмой член колланта, а добровольцы не спешили штурмовать Тумидуса, предлагая свои услуги. Тем же днем Н'доли уехала в «Грядущее», втайне опасаясь упрямства начальства. Меньше всего ей хотелось объясняться с координатором Умслой. От новых впечатлений кружилась голова, все вокруг казалось нереальным, плотским, слишком вещественным, чтобы быть правдой. Откровенно говоря, Н'доли подозревала, что начни она приводить доводы, искать аргументы — и страх победит. Превратится в панику, швырнет назад, в привычное, уютное, будто домашние тапки, существование. К ее радости, координатор Умсла без возражений подписал заявление на отпуск. Похоже, Умслу предупредили: сиди тихо! Н'доли попрощалась с координатором и вышла из кабинета. В холле ее ждал майомберо Зикимо. Н'доли не сразу узнала Зикимо: вместо знаменитого халата на «орангутане» был черный траурный костюм. Молчаливый, как на похоронах, Зикимо смотрел на вудуни слезящимся взглядом брошенной собаки.

— Всего доброго, коллега, — кивнула Н'доли.

Зикимо втянул голову в плечи.

— Я скоро вернусь. Не скучайте!

— Вернитесь, — попросил Зикимо. — Пожалуйста.

Если бы кто-то, имея определенный жизненный опыт, напомнил дочери Папы Лусэро ее властность в отношениях с Марком, желание играть первую роль, делать выбор и принимать решение, а потом сказал бы, что поведение молодой вудуни меньше всего похоже на порыв влюбленной женщины, что скорее это материнский инстинкт или действия командира, чей боец по вине командования угодил в ловушку…

Нет, Н'доли не поверила бы.

* * *

— Что там? — с раздражением спросила госпожа Зеро.

Все время, пока легат излагал те жалкие крохи информации, которые ему удалось выяснить у Папы Лусэро и взбалмошной дочери антиса, лысый разговаривал по коммуникатору. Разговор шел «в одни ворота»: лысый слушал и мрачнел с каждым услышанным словом.

— Рабы, — доложил он. — Рабы вашего сына, господин Тумидус.

Лысый вытер пот:

— Мне звонили из «Нумэрга». У них нештатная ситуация.

Глава седьмая

Астланин

I

…свет.

Опять свет? Прочь! Ненавижу! Спрятаться, забиться в нору, в логово, в любую дыру; отгородиться спасительной тьмой…

Он дернулся, желая отодвинуться прочь от убийственной ласки пламени. И выяснил, что у него есть тело. Телам положено состоять из мышц и костей, кожи и органов. Эта же плоть, казалось, складывалась из сплошных оголенных нервов. Болеть нервы устали, они лишь тягуче ныли при каждом движении, вибрируя перетянутыми струнами. Кто-то застонал. Под боком фыркнули, и тело расслабилось.

Нытье угасло.

«Это я стонал. Точно, я. А фырчал кто?»

Для ответа на вопрос требовалось открыть глаза. Накатила паника: он по-прежнему ощущал на лице тепло солнечных лучей. Сейчас в мозг ворвется сияние астланского солнца, выжигая человека изнутри. Останется легкая пустая оболочка — иссохшие покровы куколки, из которой вылупилась и упорхнула огненная бабочка.

«Отставить! У тебя был бред. Галлюцинации…» И сейчас бред, добавил Марк. Унтер-центурион Кнут, идите, пожалуйста, в задницу. «Теперь ты в порядке, — упорствовал Кнут. Пользуясь слабостью Марка, он усиливал свои позиции. — Ты жив и в сознании. Солнце светит тебе в лицо. Обычное солнце; пускай чужое…» Если чужое, решил Марк, пусть погаснет. Лично я не возражаю вернуться в темноту. «Ты откроешь глаза, — строевой дятел, Кнут долбил прямо в мозжечок, — и осмотришься. Ничего с тобой не сделается…»

Веки поднимались целую вечность. Левое как приморозило. Марк был уверен, что открыл оба глаза. Он готов был поклясться в этом самой страшной клятвой, но поле зрения все равно оставалось усеченным. Мир подернулся мутью, стал искусственным, грубой подделкой из пластмассы, словно Марк глядел на плоский туземный монитор, да еще и прикрыв левый глаз ладонью.

…левый глаз.

Битва в пирамиде. Глазница вспыхивает адским пожаром. Тьма. Багровые проблески. Шея вывернута до хруста: надо успеть, выхватить располовиненным взглядом…

Что?

Воспоминание отдалось в глазнице дергающим эхом. «Все верно, — кивнул Кнут, злой циник. — Ты кривой, братец. Помнишь, что это значит: кривой? Привыкай к новому миру: узкому, плоскому». Пытаясь сфокусировать зрение на окне с пластиковой рамой, Марк дивился собственному спокойствию. После гостеприимства красотки Астлантиды, вымотавшей душу без остатка, потеря глаза волновала мало. Вернется домой — вырастят новый. Или вставят фасеточный имплантант, как у Жгуна.

Не вернется — какая тогда разница?

«Отставить пораженческие настроения!» Ага, вяло согласился Марк. Уже отставил. «Вы отсюда выберетесь, все трое, — унтер-центурион Кнут чеканил слова, как монеты. С лязгом они падали на дно утомленного рассудка. — Без вариантов!» Ну да, без вариантов. Пешком на Октуберан. «Не сметь думать иначе!» Да хоть и вовсе не думать…

Внутренний диалог утомлял.

Рядом заворчали. Из последних сил Марк прижал подбородок к груди, скользнул щекой по хрустящей, идеально чистой наволочке подушки. Это была единственная возможность увидеть того, кто спит с тобой в одной постели. В ответ на Марка уставилась пара внимательных, пронзительно-желтых глаз. Зрячий изучил кривого, и результат ему не понравился. Пятнистый комок мышц и меха оскалился, распахнув розовую пасть с острыми, влажно отблёскивающими клыками.

Ягуар!

Забыв обо всем, Марк рванулся: вскочить, отпрыгнуть! В боку колыхнулась боль: вязкая, тупая. Навалилась штамповочным прессом, приковала к месту, не позволяя двинуться. Ягуар чихнул, как показалось Марку, с укоризной:

«Чего дёргаешься, парень?»

Облизнувшись, зверь плотнее прижался к Марку. Боль напомнила о себе мощным приливом, но сразу же пошла на спад. Ягуар нетерпеливо мотнул головой, задев безвольную руку соседа:

«Эй, ты! Давай, гладь!»

Плохо соображая, что делает, Марк со второй попытки приподнял руку. Опустил — считай, уронил — ладонь на загривок зверя. Осторожно, словно боясь обжечься, повел вдоль шерсти. В ладонь, согревая линии жизни, потекло умиротворяющее тепло. Ягуар заурчал, зажмурился от блаженства: ни дать ни взять, домашний кот пригрелся под боком хозяина.

С опозданием до Марка дошло: ягуар — еще детеныш. Заметно крупнее кота, но до взрослого зверя еще расти и расти. Сколько ему? Три месяца? Пять? Как хищник оказался в постели, оставалось загадкой. Наверное, сбежал от хозяина. Миролюбив, не кусается, и хорошо. Вздумай ягуарчик проявить норов, Марку пришлось бы туго. Сейчас унтер-центурион Кнут не справился бы даже с этим молокососом.

Оставив зверя в покое, Марк предпринял попытку изучить обстановку. Затекшая шея поворачивалась с трудом, а поле зрения, сузившееся таким радикальным образом, не позволяло окинуть помещение единым взглядом. Приходилось складывать картину из доступных фрагментов.

Комната. Прямоугольная. Четыре на шесть метров. В углу, под потолком — камера наблюдения на витом кронштейне. Окно. За окном — небо. Блекло-голубое с прозеленью. В небе — солнце. Хромированная спинка кровати. Штатив с капельницей. Стойка с приборами. По экранам ползут зубчатые линии. Россыпь индикаторов, тумблеры, кнопки…

Диагност-блок. Паутина проводов.

Провода тянулись к кровати, исчезая под тонким покрывалом. Марк представил десятки датчиков, стаей пиявок облепивших его тело, и услышал шипение открывающейся двери.

— Здравствуйте, Марчкх. Хвала солнцу, вы очнулись.

Перед ним стояла Изэль: светло-бежевый халат накинут на плечи поверх охристой формы. Участие было вторым именем Изэли, самое искреннее участие; радость, сдерживаемая с большим трудом, была ее третьим именем. Марк моргнул. Нет, ему не померещилось. Отёк и неприятные багровые пятна без следа исчезли с лица женщины. Бинты исчезли тоже. Повязку-фиксатор сменила ажурная конструкция из белого пластика. При некотором воображении она могла бы сойти за экзотическое украшение в стиле «модерн».

Медицина Астлантиды творит чудеса? Или… Сколько прошло времени?!

— Лежите-лежите! — его порыв, едва заметный из-за слабости, не укрылся от черноволосой. — Вам нельзя вставать! Мы боялись, что вообще вас не вытащим. Как вы себя чувствуете, Марчкх?

Похоже, травма до сих пор беспокоила астланку. Изэль старалась говорить шёпотом, слабо артикулируя. Впрочем, речь ее была внятной. От дружелюбия, декларируемого с нарочитой ясностью, Марка — верней, унтер-центуриона Кнута — едва не стошнило.

— Как я себя чувствую?

— Надеюсь, лучше?

— Выбей себе глаз — узнаешь!

На грубость черноволосая нисколько не обиделась. Улыбка Изэли вышла печальной — возможно, оттого, что ей было больно улыбаться. Интересно, ее можно хоть чем-то оскорбить? Разозлить? Вывести из равновесия?

— Полагаете, сломанной челюсти мне мало?

Великий Космос! Она ещё и шутит! У психопатов-сердцерезов есть чувство юмора! Веселые, жизнерадостные маньяки с шуточками и прибауточками вскрывают грудные клетки счастливо ухмыляющимся идиотам-дикарям…

— Я понимаю, через какой ужас вам пришлось пройти, Марчкх. Глаз, селезёнка… Вы просто не осознали: дело того стоило. Пройдет время, и вы скажете спасибо…

— Селезёнка?!

— Разрыв капсулы, — Изэль отвела взгляд. — Пришлось удалить. Поверьте, это более чем скромная плата за шанс стать астланином в земной жизни!

— Что?!

— Вы — астланин, Марчкх. Я вами восхищаюсь!

— Я? Астланин?

От хохота Марка согнуло пополам. Всё нутро сверху донизу откликнулось прострелами боли. В животе, проснувшись, взбунтовался здоровенный ёж. «Это истерика! Прекратить немедленно!» Да знаю, знаю… Сейчас… Ох, не могу… Больно-то как!.. Всё равно не могу! «Прекратить!!!» Слушаюсь… Всё, всё. Правда, всё…

В изнеможении он откинулся на подушку. Содрогаясь, поднял руку, утер испарину, выступившую на лбу. Рядом завозился ягуарчик: перебрался через ногу Марка, положил морду ему на бедро. Поёрзав на новом месте, хищник устроился с максимальным удобством и отвернулся, демонстрируя обиду: «Я тут, понимаешь, стараюсь, а ты, придурок…»

Ёж в животе угомонился, заснул.

— Вы прямо как ребёнок! — Изэль была солидарна со зверенышем. — А если бы у вас разошлись швы? И вообще, что такого смешного я сказала?

— Я — астланин!

Марк едва не расхохотался вновь.

— Не верите?

— А ты сама в это веришь? В твой бред?

— Бред? Ну да, конечно. У вас, пожалуй, давно забыли подобную процедуру. Мне даже не пришло в голову… Простите! Врач говорил, что вас нельзя волновать, а я, дура…

— Дура, — согласился Марк. — Набитая.

— Вам нужны доказательства?

Взгляд Марка был красноречив.

— Доказательств предостаточно, — в голосе Изэли звенело торжество. — Я приведу вам самое очевидное. На каком языке мы с вами говорим?

II

— Это ничего не доказывает!

Минута ступора. Осознание: Изэль права. Они свободно общаются на… На астланском! — на каком же ещё? Не на унилингве же? Хотя… Что с ним сделали?! Ускоренный гипнокурс, пока он лежал без сознания? Или…

Рабы, вспомнил Марк. Рабы любой расы после того, как их заклеймят, осваивают помпилианский язык за считанные дни.

Сердце замерло в груди, готовое остановиться навсегда — или взорваться ядерной бомбой. Глубинный, подсознательный, наижутчайший ужас коренного помпилианца — быть заклейменным. Из хозяина стать рабом. Только не это! Лучше вырежьте мне сердце! Засуньте содрогающийся комок в двигатель мобиля! Сожгите меня живьем в термоядерной топке!

Лишь бы не рабом…

«Отставить панику! — рявкнул унтер-центурион Кнут, поигрывая шамберьером. — Раб не может сказать хозяину: „Выбей себе глаз!“ С рабами не беседуют. Рабам не сочувствуют. Их не пытаются ни в чём убедить…» Всё верно, осознал Марк. Астлане не умеют клеймить — режут ножами, и делу конец… Такого облегчения он не испытывал ни разу в жизни. Боль ушла, сгинула без остатка — хоть сейчас в тренажёрный зал!

Гипноз? Гипнокурсы Марк проходил в училище — эффект был другой. И не клеймо. Что тогда? Факультатив «Пси-способности других рас». Телепатия. Уникальная планета Сякко. Центры по обучению особо одарённых телепатов. «Шестерёнки Сякко»…

Марк ухмыльнулся в лицо Изэли:

— Не морочь мне голову! У нас есть планета Сякко. Там обучают телепатов. Ты в курсе, кто такие телепаты?

Изэль неуверенно кивнула.

— На Сякко — особые методики. Если телепат сдает экзамен, он автоматом выучивает местный язык. От этого он не становится сякконцем! Да, мы с тобой понимаем друг друга. Но от этого я не стал астланином! Я…

С языка чуть не сорвалось: «Помпилианец!»

— …гражданин Ойкумены! Ясно?!

Пафос, оценил Марк. Глупый пафос. Ну и пусть!

Изэль вздохнула:

— Есть и другие доказательства. Но если вас не убедило это… Нет, я всё-таки попытаюсь! Вы добились того, к чему стремились всей душой, и теперь не верите, что у вас получилось! Синдром Нанауцина: последствия шока, отторжение достигнутой цели. Я просто обязана…

Марк поднял руку, останавливая поток пропагандистской чуши, который уже был готов излиться на него. От одного предчувствия, что́ ему сейчас придется выслушать, дико разболелась голова. Астланка осеклась, и Марк воспользовался заминкой, переводя беседу на другую тему. Что угодно, лишь бы не «доказательства» его чудесного перерождения!

— Тема закрыта, — предупредил он. — Цирк уехал, клоуны остались. Лучше скажи, откуда в моей постели взялся ягуар? Что он тут делает?

Звереныш чутко повел ухом: разговор зашёл о нём.

— Это ваш нагуаль, — Изэль пожала плечами. — Он вас спас.

На лице Марка отразилось всё, что он думает по поводу спасителя, и черноволосая поспешила продолжить:

— Вы умирали! Устали бороться за жизнь. У вас очень эффективные препараты, но даже они… Мы были вынуждены принять радикальные меры.

«…очень эффективные препараты… не справляются… Что вы предлагаете?.. Радикальные меры… Согласен…» Реплики из сна? Из бреда? Ослепительное сияние, куда Марка неодолимо тянуло. Тени, склонившиеся над ним…

— Радикальная мера? — взревел унтер-центурион Кнут. — Подсунуть умирающему в постель хищную зверюгу?! Вы что тут, с ума посходили?!

«Поговори мне!» — фыркнула хищная зверюга.

— В целом, да. Кстати, это еще один аргумент в пользу вашей успешной астланизации. Да, я знаю. Вы не хотите об этом слышать. Но факт остается фактом, верите вы в него или нет. У каждого взрослого астланина есть свой нагуаль…

В подтверждение сказанного, рядом с женщиной возникла знакомая ягуариха. С ленивой грацией пятнистая кошка потерлась о ноги хозяйки. Изэль продолжала говорить, но голос черноволосой долетал до Марка словно издалека, скользя по краю рассудка и уносясь прочь. Впервые программа перевода, внедренная ему в мозги, дала сбой. Нагуаль. Зверь? Да, зверь. Обратная грань значения: товарищ. Спутник. Покровитель. Разделитель судьбы. Нет, не так. Разделитель делит судьбу на две части. Режет, расчленяет. А нагуаль разделяет твою судьбу с тобой. Свои-чужие слова сплавлялись воедино; вступали в химическую реакцию, изменяя друг друга и изменяясь сами; рождали новое соединение, обладающее качествами всех исходных веществ, но сверх того — своими, уникальными свойствами…

Нагуаль.

След на песке твоей жизни — это тоже нагуаль.

— …когда мы тяжело больны или ранены. Биоэнергетика нагуаля вступает во взаимодействие с нашей: нормализует, поддерживает, восстанавливает нарушенный баланс…

— Личный доктор? — не удержался Марк. — С клыками и когтями?

— Не просто доктор. Не только доктор. Вы меня не слушали? Нагуаль связан с астланином до конца жизни. Он лизал вашу кровь…

«Психи! Натуральные! Не планета, а дурдом! Додуматься только: дать ягуару попробовать моей крови! Дед уверял: хищник, отведавший человеческой крови, смертельно опасен… Мою селезёнку они тоже ему скормили?!»

— …теперь вы — в некотором роде одно целое. Он — ваш друг и защитник. Он будет верен вам до конца жизни. Не бросит, не предаст. Защитит от болезни, от опасности. По крайней мере, попытается. Сам погибнет, но сделает всё…

Изэль шагнула ближе, желая присесть на край кровати. Ягуарчик вскинулся, зашипел, грозно топорща шерсть на загривке и оскалив клыки. Изэль отступила назад, но звереныш успокоился далеко не сразу. Показывал характер, сверкал злым янтарём кошачьих глаз. Чихать он хотел на ягуариху Изэли, способную разорвать его в клочья легким движением лапы. Впрочем, ягуариха тоже не делала ничего, что помешало бы щенку вызвериться на ее хозяйку.

— Ты начинаешь мне нравиться, — одними губами, чтоб не разобрала черноволосая, прошептал Марк. — Так её, молодец!

И зверь успокоился. Это произошло настолько естественно, что Марк даже не удивился: иначе и быть не могло.

— Ваш нагуаль молодой и глупый, — рассмеялась Изэль. Смех был скованным, но искренним. — От меня не исходило угрозы. Скоро он начнет различать: от кого вас действительно нужно защищать, а кто не представляет опасности. Мне кажется, Марчкх, что вы этого тоже пока не различаете. Будете учиться вместе, друг у друга. А теперь, увы, я вынуждена вас покинуть. Ваш лечащий врач делает мне знаки, чтоб я прекратила утомлять вас разговорами. Поправляйтесь! Я загляну к вам, как только разрешит доктор.

Марк отвернулся.

Дверь с шипением открылась и закрылась. Выждав пару минут, Марк уставился в окно. С ненавистью, разросшейся хуже злокачественной опухоли, он глядел, как багровое светило, перевалив зенит, клонится к горизонту. Ладонь поглаживала урчащего нагуаля, который вновь перебрался к Марку под бок. Врач, прогнавший Изэль из палаты, медлил войти. Лишь когда Марк вновь услышал шипение двери, до него с опозданием дошло: все это время он смотрел на астланское солнце, не моргая.

— Я буду звать тебя Катилиной, — сказал Марк ягуарчику. — Понял? Ты Катилина. Ты же не виноват, что здешние придурки…

Доводить мысль до логического конца он счел излишним.

III

Визит врача — сухопарого журавля в хламиде — прошел как в тумане. Деловитые вопросы: общее самочувствие? боли? головокружение? тошнота? чувство голода? жалобы? Скупые ответы Марка. После каждого ответа журавль педантично сверялся с показаниями приборов и клевал авторучкой раскрытый блокнот, делая пометку. Примите пилюльку. Выпейте порошочек. Сейчас вам принесут ужин. И сразу баиньки, без возражений. Вставать? Ходить? Зависит от динамики выздоровления…

Жидкий бульончик с редкими блестками жира. Вязкая кашица; на вкус — отруби. Диетический хлебец. В награду за насилие над организмом — фруктовый фреш с упоительным ароматом. На время трапезы Катилина куда-то исчез и вернулся, довольно облизываясь: тоже успел поужинать. Легко запрыгнул на кровать, умостился поверх одеяла. Мысли путались, ускользали и возвращались; Марк сам не заметил, как заснул.

…солнечный луч гладит щеку. Пальцы луча тёплые, охристые. Солнце! Ненавижу… Спокойно, без паники. Это уже было. Déjà vu. Всё в порядке…

— Доброе утро, командир. Почесать вам спинку?

— Ведьма?!

Злопамятное солнце отомстило, ударив в лицо. Силуэт гостьи расплылся, окутался радужным ореолом. Марк проморгался, восстанавливая чёткость зрения.

— Я, командир.

— Сколько я провалялся?

— Сегодня — одиннадцатые сутки.

— М-мать! Новости есть?

— По большому счёту, нет…

Ливия возилась с диагност-блоком, как бы ненароком встав спиной к камере наблюдения. Обер-декурион понизила голос до едва различимого бормотания, перейдя с унилингвы на помпилианский:

— Я под надзором. Все перемещения — под конвоем. Если б не ваше лечение, вообще бы из комнаты не выпускали. Налаживают контакт. Хотят, чтобы я уговорила Змея открыть бот. Ломаю дурочку: «моя-твоя не понимай». Коммуникатор забрали. Учат языку. Кое-что разбираю, но стараюсь, чтоб они этого не поняли. Доклад окончен. Вы-то как, командир?

Последний вопрос Ведьма задала громко, на унилингве.

— Спросите у диагност-блока, — криво усмехнулся Марк. — Он лучше меня знает. В целом, хреново, но жить буду.

Ливия кивнула:

— Блок согласен.

— Изэль говорит, это он меня с того света вытащил…

Марк хлопнул по спине пригревшегося ягуарчика. И с удовлетворением отметил, что на Ведьму нагуаль не реагирует. Научился чуять своих? Привык к Ливии за те дни, что она хлопотала над больным?

— Старался, хищник, — подтвердила Ливия со всей возможной серьезностью. Она нахмурилась, как всегда случалось, когда Ведьме что-то было непонятно, а значит, раздражало. — Я категорически была против. Хорошо, что астлане меня не послушали. После того, как вам в постель подложили этот зубастый источник заразы, вы пошли на поправку. Объяснений у меня нет, но факт остается фактом.

— Мне надо срочно восстановить форму. У нас есть стимуляторы?

— Форсажный курс вас убьет.

— Ерунда.

— И не просите. Ограничимся экспресс-стимуляцией. Это будет медленней, чем вам хотелось бы, но быстрее, чем с целым прайдом львов в кровати…

Выносной модуль аптечки прилип к левому плечу. В тело вонзилась дюжина комариных укусов — первый пакет инъекций.

* * *

— Почему вы убили нашего раненого товарища?

Когда Изэль, придвинув пластиковый стул, уселась перед кроватью, Марк не дал черноволосой и рта раскрыть, сразу перейдя в наступление. В глотке клокотал гнев. Если не осталось иного оружия, кроме слов, будем драться тем, что есть. Сбить с толку, ошеломить — и давить, давить, не позволяя опомниться! Пусть проглотит всё, о чём собралась расспрашивать, пусть оправдывается сама.

— Почему заставили нас на это смотреть?!

— Убили?!

Потрясение астланки дышало искренностью. Эффект от обвинения превзошёл все ожидания. Предположи Марк, что Изэль изнасиловала его сразу после операции — вряд ли бы женщина изумилась больше.

— У беспомощного, связанного человека вырезают сердце! Вы называете убийство по-другому? Акт гостеприимства? Подарок на день рождения?!

— Я была уверена… Мы же спасли его!

— Спасли?!

— Ваш товарищ мог умереть в любую минуту…

— И вы решили ему помочь?!

— Марчкх, на вашей родине водятся бабочки?

Вопрос застал Марка врасплох.

— Да! Не увиливай!

— И они выходят из куколок?

— Да, фаг тебя сожри! При чём тут…

— Не волнуйтесь, Марчкх, — в голосе Изэли было столько мягкости и сострадания, что Марк еле справился с неодолимым желанием придушить гадину на месте. — Вам нельзя волноваться, вы еще очень слабы. Просто я хотела убедиться, что аналогия будет вам понятна. Умирает ли гусеница, становясь куколкой? Умирает ли куколка, превращаясь в бабочку? Люди уходят в солнечный коллант, чтобы слиться в единую сущность! Ваш товарищ обрел бессмертие! Это знает любой ребёнок. Не притворяйтесь, что для вас, далеко обогнавших наш уровень цивилизации, это загадка…

Я ослышался, решил Марк. Я сошел с ума. Откуда астланке известно о коллантах?!

— Солнечный коллант?

Изэль просияла:

— Теперь вы понимаете? Мы помогли вашему товарищу переродиться, уйти в солнце! Матерь Омесиуатль! Я должна, обязана была догадаться… Вы не поняли, что происходит, да? У вас это делается иначе?!

— Что?

— Процедура освобождения. Переход в энерголучевую форму, слияние с солнцем. Цель жизни каждого астланина, каждого человека… И вас, разумеется, тоже! — поспешила добавить Изэль, опасаясь, что Марк, ослабевший после болезни, смертельно обидится, если его не причислят к людям вообще и астланам в частности.

Боль ударила в виски мягкими молоточками. Прогулялась под сводами черепа, облюбовывая себе место, замерла в раздумье — и сгустилась, налилась давящей силой в области темени. Ягуарчик забеспокоился, с тревогой взглянул на хозяина:

«Что с тобой?»

«Хреново мне, Катилина, — закусив губу, ответил Марк. — Башка вот-вот лопнет! А тут еще эта дура… Ты слышал, какой бред несёт? Не то что на голову — на задницу не натянешь…»

Катилина фыркнул с сочувствием. Ягуар ничего не мог противопоставить безумным теориям астланки.

— Как это происходит у вас, Марчкх?

Изэль вся подалась вперед. Напряженная поза женщины излучала такой жгучий интерес, что Марк, сам того не замечая, отодвинулся к стене.

— У нас? — он боролся с тошнотой, подступившей к горлу. — У нас все по-другому…

— Как?

Боль мешала сосредоточиться. Марк уже открыл рот, чтобы ответить, но в последний миг — сквозь пронизанную искрами темноту, копящуюся под веками, сквозь туман в сознании — понял: отвечать нельзя! Рабы? Клеймо? Энергия свободы воли?! Изэль не должна знать правду. А грамотно соврать, извернуться, запудрить астланке мозги он сейчас не сумеет…

— Простите меня, Марчкх! Конечно, вам трудно говорить. Позвать врача?

— Не надо. Все в порядке.

— Вы полежите, расслабьтесь. Хотите, я вам сама все объясню? Вы слушайте, а если заснете, тоже ничего…

IV

Программа по выведению на орбиту спутников внутрисистемного наблюдения ещё только-только разворачивалась. Созданная сеть была редкой и ненадежной, а колоссальная плазменная вспышка, в которой сгорели чужой корабль и пилотируемая станция «Тонатуйох-3», вывела из строя камеры ближайших космических аппаратов — тех, что уцелели. В итоге малый корабль пришельцев наземные станции засекли лишь при прохождении им стратосферы. Корабль был поврежден и казался неуправляемым. Войдя в плотные слои атмосферы, он вдруг резко изменил траекторию, уйдя с экранов радаров. Место его посадки или падения определялось приблизительно, по случайным засечкам двух военных РЛС: сообщения с них поступили в Центр энергокосмических исследований. Как назло, над обозначенным районом проходили орбиты всего трех спутников, и полная орбитальная съемка квадрата не представлялась возможной.

Самолёты ЦЭКИ вылетели без промедления. В течение двух суток поиски не дали результатов. А на третьи…

Изэль знала, что полевые ловцы солярной энергослужбы славятся отменным равнодушием к «человеческому улову», цинично именуя дикарей, уходящих в солнечный коллант, «топливом». Ловцов специально готовили для этого — иначе на такой работе долго не продержишься. Бурные эмоции людей, уходящих в энерголучевую жизнь, давили на психику, вызывая у кастовых астлан прогрессирующую зависть, нервные срывы, и как итог — прошения о досрочном уходе в солнце. Старательно культивируемый цинизм служил предохранительным барьером.

Но не до такой же степени! Не отличить пришельцев от дикарей; проигнорировать все попытки контакта… Огромной удачей было то, что бригада ЦЭКИ успела вовремя! Размытые снимки, переданные с поискового самолёта. Четыре группы, поднятые по тревоге: три автомобильных и вертолётная. Чудом замеченные вспышки выстрелов, не сопровождавшиеся звуком. Опустевшая деревня. Дюжина нагуалей, убитых из неизвестного оружия. Само оружие, валяющееся в пыли. Едва живой, беспамятный пришелец в хижине. Странная аппаратура…

Ирония судьбы — плановый отлов солнечных избранников пришелся на деревню, давшую приют гостям из Космоса!

Изэль понимала: ловцы не виноваты. Специально взращенный защитный комплекс, эмоциональный барьер — это необходимость. Но при виде пришельцев, которых загоняли в грузовик вместе с ликующими дикарями, она не сдержалась. Потом ей было стыдно. Там, на дороге, Изэль Китлали, начальник научной части ЦЭКИ и глава спецпроекта «Рукопожатие», дала волю гневу. Опоздай она всего на час, и гостей из Космоса отправили бы на энергостанцию, как «топливо»! Конечно, пришельцы были бы счастливы влиться в солнечный коллант. Но контакт с иной цивилизацией, первый в истории Астлантиды, пошел бы прахом! Столько утраченных возможностей, бесценной информации…

Хвала Общему Солнцу, этого не случилось!

Позже, успокоившись, Изэль отметила, что пришельцы достойны восхищения. Угодив в плен, они не потеряли голову. До последнего сопротивлялись блаженной эйфории — спутнице перехода в солнечную вечность. Сохранить в таких условиях ясность разума — просто беспримерная сила воли! Укротив естественное желание поскорее уйти в свет, они охотно пошли на контакт. За одно это Изэль готова была преклоняться перед гостями. Разумеется, в межзвёздную экспедицию отбирались самые лучшие, самые достойные и сильные духом…

Увы, даже могучая сила воли пришельцев имела свои пределы. Срыв произошёл, когда этого никто не ожидал. Коматозный инопланетник был очень плох. Судя по всему, он сильно пострадал при аварийной посадке и с тех пор не приходил в сознание. Смерть могла застичь его в любую минуту. Астланин, умирая, вливается в солнечный коллант. Но найдет ли солярная сущность пришельца дорогу к родной звезде? Не заблудится ли в пространстве? А может, она вольётся в солнце, вокруг которого вращается Астлантида?

Ответа Изэль не знала. Впрочем, она видела выход, идеальный со всех точек зрения! Астлане должны помочь пришельцу оставить умирающее тело и обрести новую, энерголучевую жизнь. Надо гарантировать ему слияние с солнечным коллантом — древним и безотказным способом. Пусть спутники коматозника оценят жест доброй воли! Практик, Изэль не забывала о том, что во время перехода можно будет произвести необходимые замеры, установив энергетический потенциал гостей…

Удобные кресла. Изысканный ксоколатль — «напиток богов». Обзорная стена, позволяющая видеть все приготовления к процедуре перехода. Речь Изэли чужаки вряд ли поняли, но она очень старалась передать интонациями важность и торжественность момента, те дружеские чувства, которые испытывала к пришельцам. Гости смотрели с настороженным интересом. О, Изэль их прекрасно понимала! Но вскоре ситуация вышла из-под контроля. Инопланетники вдруг занервничали, пытаясь добиться от Изэли — чего? С опозданием до неё дошла суть требований. Сила воли гостей была на исходе, и сейчас она подвергалась ужасному испытанию! Их товарищ вот-вот должен был присоединиться к солнечному колланту, обретя жизнь вечную, а им, из последних сил борющимся с блаженной эйфорией, предстояло остаться в плену ущербной материи! Поманить сияющим светом — и не позволить уйти в солнце, куда отправлялся их соплеменник? Пришельцы терпели, сколько могли. Но любому терпению есть предел, даже для лучших из лучших!

От сострадания к их мучениям у Изэли слёзы наворачивались на глаза. Но она не имела права отпустить гостей в свет! Им и астланам предстоит так много узнать друг о друге! Изэль проклинала свою бесчувственность. Как она могла не учесть, что зрелище перехода окажется последней каплей, которая прорвет плотину беспримерного терпения инопланетников?!

Изэль пыталась успокоить пришельцев. Обещала: их очередь непременно настанет! На какое-то время гости и впрямь сумели взять себя в руки. Они предложили компромисс: женщина присоединится к солнечному колланту вместе с коматозником, а двое мужчин останутся для контакта. Великое самопожертвование! Сердце Изэли разрывалось от жалости, но она не могла пойти даже на это.

Когда из футляра извлекли обсидиановый тецпатль, готовясь освободить солярную сущность коматозника, чужаки не выдержали. От удара Изэль потеряла сознание, и дальнейшее происходило уже без неё. Потом она не раз пересматривала записи с камер, пытаясь осмыслить произошедшее. Нет, она не держала зла на Марчкха. Более того, она прекрасно понимала его порыв! Бурная эйфорическая абстиненция, и как результат — жесточайший стресс, кратковременное помрачение рассудка, припадок неконтролируемой агрессии.

…матерь Омесиуатль! Как же Изэль ошибалась! Лишь теперь, у постели выздоравливающего Марчкха, ей наконец удалось осознать: все намного сложнее. Абстиненция, несомненно, имела место. Но проблема упиралась в другое: пришельцы просто не поняли, что делают с их товарищем! Процедура перехода в энерголучевое состояние совершалась у них по-другому, выглядела иначе! Несчастные едва не сошли с ума, разрываясь между инерционным подсознательным стремлением уйти в свет, жесточайшим абстинентным ударом от невозможности ухода, отчаянной тревогой за товарища, которого, по их мнению, хотели убить ради научного эксперимента — и праведным гневом на экспериментаторов!

* * *

— Простите меня, Марчкх! Умоляю, простите…

— Я устал, — ответил Марк. — Я хочу спать.

Отвернувшись к стене, он закрыл глаза. Шипение двери показалось ему райской музыкой. Еще миг, и он свернул бы Изэли шею, не заботясь о последствиях.

V

Сон был трясиной без сновидений.

Утром, сверяясь с приборами, журавль кивал веселей — Марк шёл на поправку быстрее, чем рассчитывал врач. Инъекции Ведьмы делали своё дело. После завтрака журавль рекомендовал больному вздремнуть, но спать не хотелось. Хватит, отвалялся!

Пора возвращать форму.

Когда Марк попытался сесть на кровати, ягуарчик вскинулся и уперся передними лапами ему в грудь. «Лежать!» — читалось на морде Катилины. «Ты на чьей стороне?» — улыбнулся Марк. Зверь склонил голову набок, ослабив натиск.

— А ну, слезь с меня! Катилина, я кому сказал?

Нагуаль послушался.

Марк спустил ноги на пол: за ним потянулась целая сеть проводов. «Хорошо хоть, капельницу сняли», — думал он, отдирая датчики со злостью, удивившей его самого. Вот сейчас санитары прибегут, назад уложат… Санитары медлили. Минуту или две Марк стоял, держась за спинку кровати — пережидал приступ головокружения. Пальцы свело на прохладном металле. Оттолкнувшись от опоры, боясь передумать в последний момент, он сделал первый шаг. Взмахнул руками, ловя равновесие…

Второй шаг. Третий.

Переваливаясь с ноги на ногу, Марк представил себя селезнем-подранком. Селезень без селезёнки. «Клоун, — посоветовал из немыслимой дали Катилина: не ягуар, но тоже с клыками. — Кувыркнись, полегчает!» Сейчас Марк дорого бы дал за возможность кувыркнуться. Доковыляв до окна, он вцепился в подоконник. Ягуар вертелся рядом, норовя потереться о ногу.

Марк с трудом сохранял равновесие.

В стене палаты обнаружился встроенный шкаф. На узких полках хранились оранжевая пижама и сандалии. Отлично! Не разгуливать же по Центру голышом? Когда Марк закончил одеваться, руки его мелко дрожали, а на лбу выступила испарина. Бранясь вполголоса, он заковылял к двери. Заперто или нет? Катилина покидал палату и возвращался обратно. Ягуару, значит, можно.

А гражданину Ойкумены?

Дверь открылась: наверное, сработал фотоэлемент. В коридоре скучала пара мордоворотов. Цвет формы и телосложение превращали их в огромные бурые кирпичи. На Марка охранники уставились с интересом, но задерживать не стали. Обождали, пока больной с нагуалем пройдут десять шагов, снялись с места и двинулись следом, сохраняя дистанцию.

Службу знают, оценил Марк. Пришелец пошёл на поправку? — доброго ему здоровьица. Пешие прогулки укрепляют организм. Сбежит? Да ладно, вы только посмотрите на этого доходягу. Без няньки с лестницы упадет, расшибется…

Первым делом он отыскал и посетил сортир. Ходить на судно́ осточертело. Рядом был лифт: Марк вызвал кабину, оглянулся на мордоворотов — те не препятствовали — и шагнул внутрь, сопровождаемый Катилиной. Первый этаж. Где тут выход во двор? Хотелось вдохнуть свежего воздуха, увидеть над головой небо, а не потолок, выкрашенный «мокрой эмалью», грубо имитировавшей капельки влаги.

У лифта Марк едва не столкнулся с запыхавшимся толстяком, который вытаращился на него, как… «Как на пришельца! — злорадно констатировал Марк. — А то придумали: астланин, астланин…»

— Где у вас двор?

— Т-там, — махнул рукой толстяк.

Марк побрел в указанном направлении.

Вскоре над ним распахнулось белёсо-голубое небо Астлантиды. Сегодня оно выглядело глубоким и чистым: ни облаков, ни дымки, скрадывавшей горизонт. В зенит карабкалось солнце — Общее Солнце, посмертный коллант, если верить Изэли…

Катилина требовательно мяукнул.

— Чего тебе?

В тридцати метрах располагался знакомый вольер.

— Хочешь к своим? Ну, иди…

Не дослушав, Катилина умчался.

От вольера тянуло звериным духом. Запах этот больше не раздражал Марка. Притерпелся, что ли? Катилина и вовсе ничем не пах, хотя, по идее, должен был. Всё-таки зверь… Резкий скрежет металла вывел Марка из задумчивости. Он обернулся на звук — и едва сумел сохранить равновесие. Ноги держали плохо, притворяясь то ватой, то буковыми поленцами.

У ворот хлопотал охранник с штурмовой винтовкой за плечом. Створки разъехались, во двор, громыхая и лязгая, вполз крытый грузовик. Машина состояла, казалось, из сплошных углов, как и вся астланская техника. На середине двора грузовик встал под галереей, соединявшей корпуса. Хлопнули дверцы, из кабины выбрались двое. Один взялся открывать борт, другой привалился к нагретому радиатору, достал резную трубку с глиняной чашкой и, не скрывая удовольствия, закурил.

— Привет, — бросил Марк шофёру.

— Ага, — астланин глядел на него с вялым интересом. — Плохо выглядишь, приятель. Краше в гроб кладут…

— Ранение. Сегодня первый раз встал.

— А-а-а, — неопределенно протянул шофёр, выпустив дым через ноздри.

От терпкого аромата хотелось чихать. Не табак водила смалит, точно не табак…

— Что привез? — с деланым безразличием спросил Марк.

В курсе ли шофёр, с кем лясы точит?

— Топливо. Для автономки…

— Вылезай! — скомандовал второй астланин.

С грохотом упал задний борт. Пауза. Шлепок босых ступней о гладкие плиты двора. Стук подошв. Снова кто-то босиком… Марк шагнул ближе, выглянул из-за кузова. Из грузовика прыгали нагие разрисованные дикари в набедренных повязках из птичьих перьев. Мужчины, женщины — разминая ноги после долгой поездки, тузики приплясывали, шумели, обнимались от избытка чувств.

Эйфория, вспомнил Марк. Предвкушение скорого ухода в солнечный коллант, в энерголучевое коллективное бессмертие. Как же сильно им промыли мозги! Ни тени сомнения…

Помимо дикарей, у машины топталась пара астлан цивилизованного вида, в синих робах без знаков различия. Эти вели себя сдержанней, но тоже не могли скрыть восторга. Им сердца́ вырезать собрались, а они лыбятся, как идиоты!

Последний пассажир замешкался. «Синяки» помогли ему выбраться наружу. Этот выглядел щуплым, изможденным. Старик был практически лыс, из-за чего яйцеобразная форма черепа, характерная для уроженцев Астлантиды, сразу бросалась в глаза. Редкие седые волосинки жалко трепетали на ветру. Но даже ходячий труп улыбался, а глаза его лучились неподдельным счастьем!

— Ну, дикари — понятно, — со знанием дела оценил Марк. — Наловили в джунглях. А эта троица?

— «Синяки» из уголовников, — просветил его шофёр. — Малыш семерых замочил, под заказ. Дылда — насильник. Маньяк, типа.

И сплюнул с внезапной злостью:

— Оба пожизненный мотали. Так, вишь, прошения подали! Не хотим гнить жизнь напролет. Желаем, значит, всем сердцем послужить, уйти в Общее Солнышко. Ур-р-роды… Откоптили бы тридцатник в гнилухе, искупили бы, а тогда уж… Вот как я думаю!

— Не по делу выходит, — пробормотал Марк.

Поддерживая разговор, он старался не угодить впросак.

— Ну! — водила обрадовался: нашел родственную душу. — Эх, не мы с тобой такие вещи решаем, паря…

Марк угрюмо кивнул:

— Не мы. А третий? Хищение в особо крупных?

— Не, третий по делу! Больной, бедолага. Неизлечимый. Написал, куда следует: сил нет больше мучиться. Его по закону в Общее Солнышко: по закону и по совести…

— Ты сколько привёз? Сколько привёз, я тебя спрашиваю?!

От дальнего корпуса к грузовику спешил астланин в охристом комбинезоне с двумя чёрными полосками через грудь. Телосложением он напоминал переспелую грушу. Пыхтя и задыхаясь, астланин на ходу размахивал бумажной распечаткой. Казалось, он обмахивается веером.

— Тринадцать. Вот накладная, — спутник шофёра, по всей видимости, экспедитор, извлек из кабины засаленную папку и начал рыться в ней в поисках документа.

— Заявка на сколько была? На сколько, я тебя спрашиваю?!

— А я почём знаю?

— На семнадцать! На семнадцать заявка была! Ты понял? На семнадцать! Ну что за остолопы?! Каждый день, что ли, вам заявки слать? В энергоблоке запас топлива по норме должен быть! По норме! Ты понял?!

— А мне по барабану! Сколько начальство выдало, столько и привёз. Шефу претензии выкатывай! Моё дело — доставить и сдать под роспись. Вот накладная, вот топливо. Считай по головам, подписывай — и мы поехали!

Марк пропустил момент, когда рядом с машиной возник Катилина. Похоже, ягуарчика привлекли вопли снабженцев. Нагуаль шипел и фыркал — рычать он еще не умел. Припав к земле, он стегал себя хвостом по бокам. Радостные улыбки на лицах «топлива» начали выцветать. Дикари, а вслед за ними — преступники с больным стариком, пятились от злобствующего зверёныша.

Ерунда какая-то, удивился Марк. Что это с Катилиной? И почему толпа взрослых людей нервничает при виде моей мелочи?

— Это твой?

Марк не сразу догадался, что обращаются к нему. Мешала странная нотка, зудящая на краю рассудка — эхо паники, страха, не имеющего рациональной основы. Нет, сам Марк ничего не боялся. Паническая атака, сходная с импульсом штатного инфразвукового излучателя, была направлена мимо него. Но чувственное восприятие резонировало с волной тех эмоций, что постепенно охватывали группу «топливных элементов», привезенных в Центр.

— Твой нагуаль, спрашиваю?!

Шофёр бесцеремонно тряхнул его за плечо. Марк едва устоял на ногах. Будь унтер-центурион Кнут в добром здравии, водила уже схлопотал бы кулаком в челюсть, чисто на рефлексе. Но сейчас рефлексы запаздывали.

— Что? Да, мой…

— Отзови его, быстро!

Еще немного, понял Марк, и в челюсть дадут мне.

— Катилина, фу! Назад!

Нагуаль не слушался. Он бросался на дикарей и вновь отскакивал. Отступление тузиков грозило перерасти в бегство. Вот, значит, как, лихорадочно соображал Марк. Специально выведенные породы? Генетические модификации? Теперь ясно, почему мы, профессиональные военные, бежали сломя голову от астланских кошек. Нагуали — живые «паникёры». В Катилине не вовремя проснулся «загонный инстинкт». Ягуарчик ещё маленький, не понимает, что этих не надо загонять…

— Ксоксопан!

— Тепетль!

В дверях кабины возник косматый вихрь. Вылетев наружу, вихрь распался на двух жёлто-рыжих пум. С плавной стремительностью обогнув Марка, пумы кинулись к ягуарчику. Приехали, с неожиданной тоской огорчился Марк. Кранты Катилине. Однако пумы повели себя на удивление деликатно. Вместо того, чтобы рвать молокососа в клочья, каждая отвесила ягуарчику по хорошей затрещине, не выпуская когтей. Преподав юнцу урок, обе пумы с сознанием выполненного долга вернулись в кабину, не оглядываясь. Катилина обиженно скулил, жмурился, заглядывал Марку в глаза. Нагуаля было жалко, но Марк решил проявить строгость:

— Сам виноват. В другой раз будешь знать: пойманных гонять нельзя! Будешь знать? Будешь, по морде вижу. По наглой пятнистой морде. Все, идем отсюда. Идем, говорю!

Когда они вошли в корпус, и дверь закрылась, отрезав их от любопытных взглядов, Марк, скрипнув зубами от боли в боку, присел на корточки — и погладил Катилину по лобастой башке:

— Все в порядке, дурачок. Не нарывайся больше.

Это точно, подтвердил унтер-центурион Кнут, строевая косточка. Если б еще ты сам — хотя бы изредка! — следовал своим мудрым советам…

КОНТРАПУНКТ

БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА

(На днях)

Душевный покой стал объектом насмешек.

Рецепт прост, как первобытная клоунада. Берется отшельник, мастер экзотических единоборств, монах под луной, наставник чайной церемонии, менеджер среднего звена. Желательно с усами: усы придают лицу комическое выражение. Ставится цель: достичь покоя. Формируются препятствия: к отшельнику толпой шляются зеваки, мастера единоборств отвлекают ученики и конкуренты, монаха искушает порнозвезда, в чай тайком подливают медицинский спирт, жена менеджера хочет второго ребенка, а менеджер хочет другую жену.

Конфликт вызывает смех.

Автоматически делается смешон и сам душевный покой, вернее, безнадежные попытки достичь его в столкновении с суетой. Насмешка — лучший способ отвлечь человека от главного. Насмешка — оружие суеты.

Не смех — насмешка.

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Сам увидишь, — вздохнул Нума.

Обзорная сфера сплюснулась и растянулась на всю стену, превращаясь в своеобразное окно. Взглядам открылся рабочий зал, полный рабов ночной смены. Ряды фигур в серых робах сидели, положив руки на контактные пластины трансформаторов. Рабы активно раскачивались, как если бы гребли веслами или толкали тачки. Ладони при этом не отрывались от пластин, как приклеенные. «Качка» являлась побочным эффектом, не влиявшим на энергопередачу — рабам были полезны регулярные физические упражнения.

В противном случае они быстро жирели.

— Где сектор Марка? — спросил Юлий.

— Шестой А/С, — Нума для верности ткнул пальцем. — Два первых ряда. Остальные спят. Им в первую смену…

Коммерческий директор компании «Нумэрг», Нума Сальвус разговаривал так, словно в кабинете не было никого, кроме него и Юлия Тумидуса. Лысого с госпожой Зеро он старательно игнорировал. Еще в университете Нума отличался редким вольнодумством. Круглолицый, огненно-рыжий студент упражнялся в остротах, меча стрелы в деканов и ректора, контрразведку и службу безопасности, сенат и правительство. Это обеспечивало Нуме оглушительный успех у женщин.

— Выведи данные отбора, — попросил Юлий.

Пальцы Нумы легли на сенсорную панель. Он работал медленнее профессионального техника, но Юлия устраивал такой вариант. Еще по дороге, обсудив ситуацию, они с госпожой Зеро сошлись на том, что Нума — лучший вариант. Вольнодумец? Острослов? Зато верный товарищ, не побоявшийся уведомить Юлия насчет интереса «спецуры» к Марковым рабам. Личные отношения, сказала старуха, залог успеха. Если бы вы знали, господин Тумидус, сколько полезных случайностей подворачивается нам под руку благодаря личным отношениям…

«Кому — нам?» — поинтересовался Юлий.

«Нам, — пожал плечами лысый. — В широком смысле».

Ожидая, пока Нума закончит, Юлий смотрел на рабов. Что-то мешало, как соринка в глазу. Проанализировав ситуацию, Юлий понял: исчезло равнодушие. Не до конца, но в значительной степени. Рабы воспринимались им со сложным, плохо объяснимым чувством. Нет, не люди. Вся психофизиология помпилианца не могла позволить такой поворот событий, и Юлий хорошо знал, почему. Так кто же, если не люди? Вернее, что? Рабы моего сына, подумал он. Причина в этом. Тревога, надежда — вот что окрашивает восприятие Юлием Тумидусом рабов Марка Тумидуса. Батарейки в серых робах — часть Марка, его ментальная периферия. Они сидят здесь, и я безразличен к ним, но на том конце поводков — мой сын, и это все меняет.

— Вот…

Столбики данных на первый взгляд соответствовали стандартам. Но опыт Юлия сразу подсказал, где зарыта собака. Не веря своим глазам, он смотрел на уровень энергоресурса. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда! Если рассудок соглашался принять эмоционально окрашенное восприятие рабов, найдя логичное объяснение, то существовали вещи, перед которыми пасовала любая логика.

— Ага, — кивнул Нума. — Я тоже сперва обалдел. Ты бы видел дежурного техника! У парня от нервов чесотка началась…

— Что там? — вмешался лысый, сгорая от нетерпения. — В чем дело?

Старуха сделала шаг вперед:

— Я жду объяснений.

— Энергоресурс, — Юлий указал на сферу. Левой рукой он сыграл на панели мелодичное арпеджио. Нижний левый сектор укрупнился, позволяя собравшимся не напрягать зрение. — При отборе энергии он должен падать. За одну смену ресурс понижается в незначительной степени. Тем не менее, это отражается в статистике. По этому пункту вопросы есть?

Госпожа Зеро отрицательно мотнула головой.

— У рабов моего сына ресурс остается на прежнем уровне. Энергия сбрасывается с них в трансформатор, но это не сказывается на ресурсе. Характеристики внутренней свободы сохраняют стабильность. Такое впечатление…

— …что их подпитывают извне, — закончила старуха.

— Я бы сказал иначе. Если воспользоваться аналогиями, то складывается впечатление, что у рабов возникла способность к фотосинтезу. Солнечная энергия, понимаете? Такое ощущение, что они сидят на самом солнцепеке и поглощают кванты света. Разделение зарядов в реакционном центре, перенос электронов по транспортной сети, синтез…

— Аденозинтрифосфата, — проявил лысый внезапную образованность. — И восстановление кофермента никотинамиддинуклеотидфосфата. Вы что, хотите нас убедить, что рабы вашего сына превратились в кактусы?!

— Заткнитесь, Мамерк! — рявкнула старуха.

Она подошла к «окну». Ладонь госпожа Зеро держала над лбом, на манер козырька, как если бы в зале и впрямь полыхало летнее солнце. Волнуется, понял Юлий. Она очень волнуется. Спина прямая, как флагшток. Голова откинута назад, словно шея устала держать тяжесть. Раньше все это было для нее абстрактно, а сейчас воплотилось в конкретике: зал, рабы, Нума, я…

— Рабы отдают энергию, — произнесла старуха странным, звенящим тоном. — Они отдают, но уровень их внутренней свободы не убывает. Я не удивлюсь, если с какого-то момента ресурс рабов Марка Тумидуса начнет расти. Господин эксперт, у меня к вашему сыну уйма вопросов.

— У меня тоже, — кивнул Юлий.

— Кактусы, — с брезгливостью фыркнул лысый. — Ненавижу кактусы.

* * *

— Резюме? — спросил консуляр-трибун Рутилий.

— Мы наблюдаем, — Юлий говорил внятно, медленно, с нарочито четкой артикуляцией. Ему казалось, что военные иначе не поймут, а если поймут, не запомнят, — целый ряд изменений, нехарактерных для традиционной помпилианской энергетики. Рабы центуриона Пасиенны освободились, что сигнализирует о смерти хозяина. При этом их ресурс понизился до нулевой отметки, а сами рабы впали в кому. Рабы декуриона Фабиуса начали освобождаться в произвольном порядке. О поправке на выход за рубежи Ойкумены меня уведомили, и значит, это также сигнализирует о смерти хозяина. Энергоресурс рабов декуриона Фабиуса вырос в разной пропорции, рост зафискирован аппаратурой контроля. Рабы…

Он помолчал, собираясь с духом.

— Рабы обер-декуриона Тумидуса…

— Унтер-центуриона, — поправил военный трибун Матиен.

Педант, он терпеть не мог ошибок в чинах и званиях.

— Рабы унтер-центуриона Тумидуса сохраняют постоянный уровень ресурса, несмотря на участие в процессе энергозабора. Спонтанных освобождений не зарегистрировано. Из всего вышесказанного я делаю вывод…

— Бред, — фыркнул Матиен. — Ахинея.

— Факты, — по-волчьи, всем телом Юлий повернулся к начальнику аналитического отдела. — Если ваши специалисты не в силах свести факты в систему, это не повод отмахиваться от очевидного. Над экипажем «Дикаря»…

— Над теми, — уточнил военный трибун, — кто, вероятно, остался жив…

Юлий долго смотрел на Матиена. Его не торопили, не требовали продолжать. В конце концов, военный трибун отвел взгляд, притворившись, что занят пересмотром документов. Совещание, подумал Юлий. Шесть часов, гори оно огнем, утра. Управление внешней разведки сектора. Я спал три часа. Нет, меньше. Ведомственная гостиница. Сносный полулюкс, без соседей. Я боялся, что ко мне подселят лысого Мамерка. Хорошо, что я предупредил жену заранее. Валерия умница. Дура сочла бы, что я у любовницы. Закатила бы скандал.

— Над теми, кто остался жив, ставят эксперименты. Цель экспериментов: дистанционное управление энергоресурсом рабов путем воздействия на хозяина. Экспериментаторы — разумные существа, знающие, что делают. Я не в силах представить воздействие флуктуации континуума или природной аномалии, которое привело бы к таким последствиям. Из этой посылки я и предлагаю исходить.

— Эксперименты подобного рода, — спросил консуляр-трибун Рутилий, — когда-нибудь проводились?

Юлий пожал плечами:

— Мне об этом ничего неизвестно.

— Разрешите?

Рутилий кивнул:

— Мы вас слушаем, легат Стаберий.

— Скажите, обер-манипулярий Тумидус, — при каждом слове легат Стаберий рубил ладонью воздух. Резкий, порывистый, он сразу понравился Юлию, в отличие от штабной крысы Матиена. — Вы допускаете, что варвары…

— Цивилизация поздне-варварского типа, — встрял Матиен. — С технологическим вектором развития. Таковы данные зонда, подтвержденные «Иглой». У нас нет причин не верить этим сведениям.

— Варвары! — рявкнул Стаберий. — Чихать я хотел на вектор! Орбитальные жестянки, вот и весь вектор! Обер-манипулярий Тумидус, вы верите, что грязный варвар способен управлять связью помпилианца и его рабов? Встать между львом и его добычей?!

Юлий ждал, пока легат успокоится. Обер-манипулярий Тумидус? Впору было предположить, что Стаберий обращается к кому-то другому. На входе в здание Юлия не хотели пропускать. Встали стеной: нет, и все. Госпожа Зеро превратилась в фурию, лысый Мамерк вцепился в служебный коммуникатор, брызжа слюной. Не прошло и пяти минут, как на лацкане у Юлия повис старомодный бедж: объемное фото, фамилия, воинское звание. Ниже, мелкими буквами значилось: «эксперт».

— Верят в бога, — сказал он легату. В висках стучал пульс, под веки словно песку насыпали. — Обратитесь к брамайнам, у них тьма богов на любой вкус. Я оперирую фактами. Вам трудно их принять? Поверьте, мне не легче вашего. Простите, я сяду. Всю ночь не спал, голова раскалывается…

Уже опустившись на стул, Юлий сообразил, что его поступок — чудовищное нарушение субординации. Сесть без разрешения старшего по званию? Сейчас прикажут расстрелять.

— Ваши предложения, господа офицеры?

Расстрел откладывался. По знаку Рутилия молодцеватый адъютант поставил перед Юлием стакан с шипучкой. Осушив стакан, Юлий почувствовал, как головная боль отступает. Еще немного, подумал он, и мне понравится быть офицером. Господином офицером. Тайный комплекс, сказал бы психоаналитик. Мечта, которую я загнал в подсознание, превратив в фобию. Неужели Гай всю жизнь мечтал быть инженером-энергетиком?!

— Ваши предложения? — повторил командующий службой внешней разведки сектора. — Я слушаю.

— Торпедный крейсер, — Матиен опустил привычное: «Разрешите?», что свидетельствовало о крайнем возбуждении начальника аналитического отдела. — С комплектом ПКТ-12 на борту. Вход в систему AP-738412. Уничтожение четвертой планеты. Возвращение крейсера на базу. Чрезвычайная ситуация требует радикальных мер.

— Поддерживаю, — согласился легат Стаберий.

Юлий едва не запустил стаканом в легата. Согласие Стаберия он воспринял как предательство. Матиен, человек, который Юлию не нравился с самого начала, предложил решение, где гибель Марка была побочным эффектом, не заслуживающим внимания. Стаберий, человек, которому Юлий симпатизировал, принял это решение без колебаний. И хоть все стаканы расколоти…

Это Матиен, сказал себе Юлий. Это он придумал змею, укусившую Марка. Ядовитую змею, джунгли Каутли, госпиталь в низовьях Формизары. Военный трибун заранее подготовился, чтобы иметь возможность убить Марка в любой момент — сперва Марка формального, существующего только в документах, а там и настоящего, где бы он ни находился. Уничтожение планеты? В волнении Юлий обернулся к госпоже Зеро. Все совещание старуха просидела, не проронив ни слова: мраморная статуя. Лишь сейчас она шевельнулась, словно взгляд новоиспеченного эксперта проник сквозь броню спокойствия.

— Крейсер, — сварливо заявила госпожа Зеро. — С планетарными кварковыми торпедами. Поправьте меня, Матиен, если я ошибаюсь, но разве крейсеры такого класса ходят в рейд без сопровождения?

— Не ходят, — вместо Матиена ответил консуляр-трибун.

— Значит, усиленная эскадра? Во главе с торпедным крейсером, способным разнести планету на кварки? Разведки всей Ойкумены придут в восторг, когда узнают о начале рейда. Во всяком случае, господа, я гарантирую вам самый пристальный интерес. Или вы рассчитываете сохранить рейд в тайне? Муха может ускользнуть от полотенца и незаметно вылететь в форточку. Но стадо слонов…

Рутилий вытер платком вспотевший лоб.

— Вы правы, — подвел итог консуляр-трибун. — Я тоже против уничтожения планеты, но из других соображений. Все помнят историю с Шадруваном?

Глядя, как офицеры кивают, Юлий судорожно копался в собственной памяти. Шадруван? Что-то мелькало в новостях, лет пять назад, или меньше. Планета-аномалия, кокон, непроницаемый даже для антисов… Раковая опухоль, вспомнил Юлий. Диктор назвал Шадруван раковой опухолью галактики. Я еще сказал Валерии, что ненавижу художественные метафоры. Эмоций через край, а информации ноль.

— 3-й флот ВКС Элула, — Рутилий барабанил пальцами по краю стола. — Адмирал Шармаль поступил так же, как предлагаете вы, Матиен. Радикальные меры? Адмирал выбрал бомбардировку. В итоге мы имеем Саркофаг. Он растет, захватывая все новое пространство, и что в нем творится, никто не знает. Хотите получить второй Саркофаг? Черный ящик, в котором продолжатся эксперименты по дистанционному управлению нашими рабами?! Лично я бы не хотел дожить до того дня, когда ящик откроется…

Жизнь, подумал Юлий. Жизнь Марка не стоит для них и ломаного гроша. Все соображения, за и против, имеют другую природу. Что я здесь делаю?

— Разрешите?

— Я вас слушаю, обер-манипулярий Тумидус.

— В систему… Как вы ее назвали?

— AP-738412, — буркнул Матиен. В голосе трибуна звучало презрение к человеку, неспособному запомнить простейшие вещи с первого раза.

— Да-да, конечно. Надеюсь, вы в курсе, что туда отправился коллант моего брата? С ними Рахиль Коэн, лидер-антис расы Гематр. Возможно, к экспедиции присоединится еще кто-то из природных антисов. Это еще один аргумент против радикальных мер…

О том, что антисам до сих пор не удавалось войти в систему, Юлий умолчал.

— Секретность? — он улыбнулся консуляр-трибуну, выбрав самую неприятную из своих улыбок. — Секретность накрылась медным тазом. Искренне советую исходить из этой посылки. И еще: если из экипажа «Дикаря» кто-то уцелел… Я не знаю людей, более ценных для Великой Помпилии.

— Вы преувеличиваете, — возразил Матиен. — Ваш сын…

Юлий качнулся к военному трибуну:

— Ключ. Ключ от черного ящика. Второе имя моего сына — информация. Данные об экспериментах, подрывающих фундамент существования нашей расы. Вы по-прежнему считаете, что я преувеличиваю? И еще…

Он взял паузу.

— Рабы Пасиенны, Фабиуса и Тумидуса, — эксперт по энергетике смотрел в стену. Смотрел так, словно мог проникнуть взглядом за край Ойкумены. — В двух случаях из трех рабы освобождались. Мы списали это на летальный исход: хозяева погибли в ходе эсперимента. Теперь, господа, и вы, госпожа Зеро, представьте, что это не так. Что Пасиенна и Фабиус живы. Только не надо мне говорить, что я ищу лазейку для собственного сына! Я ищу выход для всех нас. Представили?

Лица собравшихся ответили: да.

— Если они живы, — Юлий облек ужас понимания в слова, сухие и колючие, как крошки хлеба в постели, — мы наблюдаем не только уникальные изменения ресурса у рабов. Мы видим освобождение рабов, полное или ступенчатое, вне воли хозяина. Насильственное освобождение, вмешательство в психику помпилианцев. Унтер-центурион Тумидус, остальные с «Дикаря» — нам жизненно необходимо выяснить, какому воздействию они подвергались. Предупрежден, значит, вооружен.

Он повернулся к консуляр-трибуну Рутилию:

— Вы говорили о бомбах? Нас уже бомбят.

* * *

На краю пустыни ждал конный отряд, а еще паук и ангел.

— Вот, — сказал ангел, сотканный из чисел, которые свет. Огромный, втрое выше любого всадника, блистая холодным огнем, как первый снег под лучами солнца, ангел сделал десять шагов вперед. — Сами видите…

Кровавые нити поднялись из песка. Нырнули в свет, прошили его красными строчками, склеротическими прожилками. Местами в красном сверкали вкрапления золота. Еще шаг, и красное налилось пурпуром, дотянувшись усиками до середины голени.

— Вот, — повторила Рахиль Коэн, отступая.

Легат Тумидус спешился. Успокаивая, похлопал по морде чалого жеребца, расчесал пальцами гриву. Жеребец фыркнул, потянулся губами к ладони хозяина, надеясь на лакомство. Под шелухой, в обстоятельствах галлюцинативного комплекса, все члены колланта умели ездить верхом. Простейшая аналогия: если ты вышел «в большое тело», научившись летать, как летят волны и лучи, на уровне вторичного эффекта Вейса это качество преображалось в мастерство верховой езды. Разница между Тумидусом и остальными коллантариями заключалась в малом: он и раньше, в обычной реальности, неплохо держался в седле. Гримаса судьбы, навык, абсолютно бесполезный для офицера десанта.

Отец обучил, в детстве.

— Осторожно, — предупредил паук.

Под шелухой, Папа Лусэро был страшен. Собственная дочь, и та старалась держаться подальше от карлика-антиса. Припав на задние ноги, Папа все равно оставался вровень с ангелом. Клешневидные хелицеры нервно шевелились, открывая протоки ядовитых желез. Темные капли яда падали на песок, взрывавшийся струйками дурно пахнущего дыма. Восемь глянцево-черных глаз, расположенных в три ряда, впитывали свет без остатка. Казалось, глаза антиса пожирают квант за квантом, готовые оставить мир в бесконечной ночи.

— Осторожно, говорю.

Вы слабее, слышалось в шершавом, как наждак, голосе паука. Там, где наш шаг оборачивается проблемой, ваш может обернуться бедой.

Придерживая меч, хлопающий по бедру, Тумидус перешагнул границу Крови. Подсознательно он ждал, что зарево, полыхающее за горизонтом, каким-то образом отреагирует на его дерзость. Встанет гигантской волной, хлынет навстречу. Когда зарево не изменилось ни на йоту, легат почувствовал себя оскорбленным. Он опустил взгляд. Обутый в калиги, подбитые железными гвоздями, с плотно зашнурованными голенищами, в поножах из гибкой кожи, Тумидус ничего не увидел. Кровь там, подумал он. Под калигами и поножами. Впитывается в тело, преображая меня по своему рецепту.

Почему я ничего не чувствую?

Наклонившись, он расстегнул левый понож. Кряхтя, разулся. Белая кожа ноги, местами в россыпях рыжих веснушек. На передней части голени, ближе к колену — синяк и поджившие ссадины. Где-то ударился, понял Тумидус. Временами галлюцинативный комплекс был слишком натуралистичен.

Красных нитей не было.

Хромая, обутый на одну ногу, держа понож и калигу под мышкой, он двинулся дальше. Шаг, десять, тринадцать. Песок, пронизанный темно-красными струйками, хрустел под тяжестью легата. Кровь не спешила впитаться в босую ступню, хлынуть выше, сгуститься зрелыми виноградинами. Брезговала, что ли? Тумидус прошел еще чуть-чуть и остановился. Он не имел права удаляться от колланта сверх обычного. В реальном мире коллективный антис, сохраняя способность расширяться и сужаться, все-таки имел пределы, за которыми рассыпался на составные части.

Утрата цельности означала гибель.

В холодной мгле космоса кружились ледышки — шесть тел. Мертвецкий хоровод расширял кольцо, словно желал напоследок захватить как можно больше пространства, негостеприимного к белковым существам. Жизнь кончилась, время вышло, так хоть пространство… К телам приближалась искорка — челнок «Карттики».

Так погиб коллант Валерия Флавия, вспомнил легат. Коллант, где связующим центром шел лже-помпилианец, результат секретного эксперимента. Если верить официальной версии, коллант Флавия порвала хищная флуктуация. Если верить здравому смыслу, коллант Флавия развалился из-за неспособности лже-помпилианца удержать всех участников колланта в единой связке. Возможно, ракшаси и впрямь послужила исходной причиной. Будет нелепо, если коллант легата Тумидуса развалится и погибнет из-за того, что Гай Октавиан Тумидус зашел слишком далеко.

Он оглянулся.

Паук и ангел смотрели на него, не двигаясь с места. Самый искусный физиогномист не взялся бы трактовать выражение паучьей морды. Величаший в мире математик спасовал бы перед смыслом чисел, которые свет, и формул, которые истина. Но за обликом антисов, свойственным им под шелухой, Тумидус видел гематрийку Рахиль и вудуна Лусэро. Карлик бился насмерть с изумлением; Рахиль, бесчувственная Рахиль, билась насмерть с завистью.

— Вот, — без особого смысла сказал Тумидус.

И пошел назад.

Вернувшись, он позволил всем желающим рассмотреть свою ногу. Белую, не считая синяка, ногу. Прекрасную ногу, здоровую, хоть в рекламу помещай. Ангел и паук изучали это сокровище с усердием прыщавых сопляков, впервые заполучивших голоальбом порнозвезды.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Папа.

Тумидус пожал плечами:

— Нормально.

Пока они занимались ногой, Н'доли успела разуться. Пять, семь, десять шагов за границу Крови. Темная кожа вудуни мешала утверждать с полной уверенностью, но, кажется, Кровь игнорировала и дочь Папы Лусэро.

— Стой! — крикнул легат. — Дальше нельзя!

Остановившись без возражений, Н'доли долго смотрела вдаль из-под козырька ладони. Она видит то же, что и я, понял Тумидус. Все-таки вход в Кровь кое-что изменил для нас. Во всяком случае, обострил зрение.

— Солнце, — сказала Н'доли, вернувшись.

— Что? — не поняла Рахиль.

— Солнце, — вудуни указала на зарево. — Это солнце системы.

Глава восьмая

Плен должен быть честным

I

— …их звезда — живая? Я верно поняла, командир?

Сказать, что в голосе Ведьмы звучал скепсис — значит, ничего не сказать. Марк промедлил с ответом, налив себе соку из графина и залпом осушив стакан. Его мучили жажда и головные боли. Странное дело: стоило утолить жажду, как боль на время отступала. Марк сообщил об этом врачу, но тот заверил, что так и должно быть. Когда процесс завершится, сказал журавль, всё придёт в норму. «Процесс моего выздоровления?» — хотел уточнить Марк, но раздумал. Похоже, журавль не собирался посвящать пациента в свои медицинские соображения.

— Если верить Изэли, тут в этом никто даже не сомневается. От главы правительства до последнего тузика.

— И они, значит, кормят своё солнце, вырезая сердца тузикам?

— Не вполне кормят. И не только тузикам. У них тут очередь стоит, чтобы уйти в солнце. Прошения подают… Без дураков! Сам видел. Они не прикидываются.

— Раса религиозных фанатиков? Врожденное, или промывка мозгов? Знаете что, командир? Надо перенимать их опыт пропаганды! Пусть к нам в очередь записываются.

— В какую еще очередь?

— В рабы!

Марк не знал, шутит Ведьма или нет.

— Что ж они до сих пор друг дружку не перерезали? Чик ножичком, прыг в солнышко, и будет всем счастье!

— Это тузикам надо грудную клетку вскрывать, — без особой уверенности сообщил Марк. Он еще путался в нюансах солярного энергоснабжения. — А кто родился астланином… В смысле, цивилизованным — тот, как ни сдохни, все равно в солнце попадет.

— Ну да, ну да, — с издевкой согласилась Ведьма. — Хорошая лапша, качественная. Целую планету ей кормят. Иначе как народ под нож загонишь?

— Они сами в это верят, — угрюмо возразил Марк.

Он видел: для Ведьмы всё ясно. Пропаганда, религиозный культ — или вывих эволюции местных энергетов, сказавшийся на психике астлан. Впрочем, одно другого не исключало.

— И я верю, — кивнула Ливия. — Верю в то, что где-то наверху сидят головастые ребята, которые прекрасно знают реальное положение дел. Вы сами говорили, командир: они схожи с нами. Просто астлане отбирают всю энергию сразу, вместе с жизнью. Остальное — сказки для ботвы.

— Пойди, расскажи им о нашем клейме. О рабах, как источниках энергии. Ну что же ты? Иди! — Марк сам не заметил, как перешел с Ведьмой на «ты». Наверное, сказалась постоянная мигрень. Голова болела от яркого света, громкого звука, и тем не менее, хотелось кричать. — А я посмотрю, как ты их убедишь, что это не лапша…

— Ты что, веришь им? — не осталась в долгу Ливия. — Эта стерва представила хоть какие-то доказательства?

— А какие доказательства представишь ты? Заклеймишь Изэль и рухнешь с выжженным мозгом?! Хорошенький аргумент!

— Будь с нами рабы…

— И что бы ты сделала?!

— Приказала бы рабу дерьмо жрать!

— И астлане решили бы, что ты — телепат. Что мы все — раса телепатов-агрессоров. А у астлан голова яйцом, и мы, хоть сдохни, не можем их подчинить!

— Посадила бы рабов «на вёсла»!

Ливия не собиралась, вернее, не умела сдаваться. Сидеть на месте было выше ее сил: Ведьма вскочила, едва не уронив кресло, и заметалась по палате, яростно рубя ладонью воздух. Смотреть на Марка она избегала. В углу проснулся Катилина: ягуарчик фыркнул, зевнул и снова спрятал морду в лапах. Марк вздрогнул от болезненного укола зависти. Тебе хорошо, подумал он в адрес Катилины. Я бы всё отдал за возможность двигаться с такой же стремительностью!

— Ну, посадила. Дальше что?

— Показала бы, как на рабской энергии взлетает аэромоб! Пашет генератор! Но у меня нет с собой рабов! А в распоряжении астлан — вся их сраная планета, вся их долбаная техника! Пусть они приводят доказательства!

— Они и привели! Засунули сердце вождя в мобиль, и машина поехала!

— Ты слепой, Кнут?! Контуженый?! Это доказывает лишь одно: астлане — энергеты! Они используют энергию тузиков, как мы — рабов! При чём тут сказки об «уходе в солнце»?!

— Я не слепой. Я кривой, если ты не заметила…

Ведьма споткнулась, будто налетела на стену.

— И таки да, контуженый, — добавил Марк, морщась. — Башка разламывается… Не дёргайся, Ведьма, всё нормально. Просто ни мы, ни они ничего не можем друг другу доказать. Для астлан мир вполне логичен: дикари с радостью идут под нож, сердце запускает двигатель мобиля. При убийстве выделяется энергия — врачи замеряли её уровень, когда убивали Скока…

— Когда я служила помощником при медикус-контролёре Мании…

— Хорошее имя. Говорящее.

— Вполне. Маний был шизофреником. Я изумлялась его самоконтролю. Когда он чувствовал, что близится обострение, он сам уходил в стационар. В остальное время все знали его как прекрасного специалиста и дамского угодника. Маний рассказывал: бредовая концепция шизофреника часто бывает стройной, логичной и убедительной. Если не знать, кто перед тобой… Командир, ты сейчас говоришь, как они. Боюсь, тебя обработали…

— Обработали? Да я теперь астланин! Натуральный астланин с Острова Цапель! Я болтаю на их языке! У меня есть персональный нагуаль! Скоро я стану настоящим сердцерезом…

— С какого ты острова?

— С Астлантиды, мать её!

— Нет, ты говорил про Остров Цапель… Это перевод слова «Астлантида»? Откуда пошло такое название?

— Понятия не имею.

— И, тем не менее, знаешь перевод…

В глазах Ведьмы блеснули искорки подозрительного интереса. Казалось, из зрачков Ливии Метеллы, обер-декуриона ВКС Помпилии, на Марка уставился медикус-контролёр Маний, знаток шизофренических расстройств.

— А ну-ка, командир, скажите мне что-нибудь по-астлански? — Ведьма сделалась сама вежливость и предупредительность. Она даже вернулась к обращению на «вы». — Давайте, не стесняйтесь, тут все свои…

— Обер-декурион Ведьма! Смирно!

Ливия вытянулась во фрунт.

— Слушай мою команду! — Марк артикулировал жёстко, чеканя каждое слово. Изэль была бы счастлива, подумал он. Меня можно прямо из койки переводить в строй. Буду сержантом ВКС вольной Астлантиды. — Отставить разговаривать со старшим по званию, как с психом!

— Есть отставить! — рявкнула Ведьма.

И ухмыльнулась с неприкрытым нахальством:

— Так и я могу.

— В смысле — «так»?

— На унилингве.

— Я говорил на унилингве? — опешил Марк.

Ливия кивнула.

— А я был уверен… Я еще удивился вашей реакции. Решил, что вы уловили интонацию… Повторим эксперимент. Сейчас я говорю с вами по-астлански. Вы меня понимаете? Как звучат мои слова? Отвечайте!

— Я прекрасно понимаю вас, командир, — в улыбке Ливии крылось сочувствие. — Я еще не забыла родной язык.

— Помпилианский?!

— Да.

— Но ведь я… Погодите! Изэль, врач, шофёр… Я беседовал с ними. Не могли же они за это время выучить унилингву?!

— Не могли, — согласилась Ведьма. — Дайте мне пить.

Графин с соком стоял на расстоянии вытянутой руки от Ливии. Чтобы подать Ведьме сок, Марку пришлось бы подняться с кровати, обогнуть передвижной столик на колесах… В его-то плачевном состоянии!

— Будь я здоров, — закипая, процедил Марк сквозь зубы, — и сиди мы в ресторане, я бы не смог отказать даме. Но сейчас… Возьмите сок сами, госпожа Метелла!

— Замечательно! — восхитилась Ливия. — Кроме своей фамилии, я поняла только «отказать» и, кажется, «взять». В последнем не уверена: вы употребили незнакомое мне окончание слова. Вряд ли вы несли ахинею, командир. Значит… Вы предложили мне взять сок самой? Я правильно поняла?

— Я что, говорил по-астлански?!

— И весьма бегло, не хуже местных. На каком языке я, по-вашему, попросила дать мне пить?

— На астланском?!

— Именно. Воспользовалась жалким минимумом, что сумела выучить за эти дни. Вы не различаете языков, командир. Вы машинально переключаетесь на тот, на котором к вам обратились. И даже не отдаёте себе в этом отчёта.

— Какой из этого вывод?

Слова, продиктованные растерянностью, недостойные офицера, вырвались у Марка непроизвольно. Он пожалел о заданном вопросе, но было поздно.

— Что вы знаете их язык, — Ведьма пожала широкими плечами. — Уверена, нам это пригодится. Отдайте команду «вольно», а? Сок по стойке «смирно» вреден для моего хрупкого здоровья…

Напившись, он подошла ближе:

— Что же насчёт логики… Если не ошибаюсь, дикари Ачкохтли бросились удирать со всех ног, едва завидев вертолёты. Как вы думаете, почему? Если тузики, по словам красотки Изэли, только и мечтают, чтобы уйти в солнце?!

II

— Врач сказал, что вам намного лучше, Марчкх.

— И сделал мне выговор за прогулку по двору!

Хотелось ответить резче; хотелось выругаться — грязно, мерзко. Оскорбить, стереть доброжелательность с прекрасного лица Изэли… Нет, решил Марк. Пора менять линию поведения. Красотка считает меня астланином? Не будем ее разочаровывать. Идем на контакт: маленькими порциями. Тянем время, надеемся на улыбку фортуны…

Не лучшая политика, но другой не было. «Впервые, — уныло признался унтер-центурион Кнут, — у меня нет никакого плана действий».

Изэль лукаво подмигнула:

— Замечу, что врач не вернул вас с полдороги.

Перемены в настроении Марка она ловила на лету.

— Мой нагуаль там малость начудил. Кинулся на…

На язык так и просилось: «топливо». Марк едва сдержал глумливую усмешку. Сегодня он собирался подыграть черноволосой. Время называть вещи своими именами еще не пришло.

— Я в курсе, — кивнула Изэль. — Молодой, глупый…

— Пумы ему вставили ума. Надеюсь, запомнил…

Возмущенный Катилина выбрался из угла и, чихнув, покинул палату.

— Все понимает, — рассмеялся Марк. Как он ни старался, смех вышел искусственным. — Даже больше, чем надо. Придется теперь прощения у него просить… А я вот, признаться, кое-чего не понял.

Дождавшись вопросительного взгляда собеседницы, он продолжил:

— Когда мы в деревне попали в облаву… Бедняги-дикари удирали так, словно за ними сама смерть гналась! Хорошо, нагуали сеют панику. Но дикари драпали, не дожидаясь кошачьего десанта. Только пятки сверкали! Наверное, от большого желания поскорее «уйти в солнце»…

— У вас это происходит иначе?

— У нас многое происходит иначе!

Сметя оборону, злость прорвалась наружу.

— У вас избранники не должны сопротивляться? — Изэль была потрясена. Похоже, рушилась картина мира черноволосой. Марк изумился бы меньше, урони он стакан, а тот возьми да и взлети к потолку. — Бежать, драться? Не должны пройти через конфликт устремлений? Как же тогда их солярная сущность получит возможность освободиться?

— У нас бегут или сражаются, чтобы спасти свою жизнь!

Он чуть не брякнул вместо «жизни» — «свободу». Впрочем, судя по реакции Изэли, Марк и так сказал слишком много. Проклятье! Что тут особенного?! Спасение жизни — это банальность, известная любому ребёнку…

Ну да, конечно.

«Люди уходят в солнечный коллант, чтобы слиться в единую сущность… Это знает любой ребёнок…»

Астланка молчала дольше обычного.

— Я даже предположить не могла, — прошептала Изэль, — насколько сильно мы отличаемся. Вы слишком далеко ушли от нас. Забыть о перерождении, об уходе в свет; жить так, словно смерть тела — это конец существования. Цепляться за жизнь зубами… Я правильно поняла?

Марк мотнул головой: понимай, как хочешь.

— Вам не нужен честный плен. Вся ваша жизнь — плен. Вы уходите в солнце, минуя фазу сопротивления, потому что сопротивление — вся предыдущая жизнь! Теперь я понимаю, откуда у вас такой колоссальный энергетический потенциал! Нам до подобного еще расти и расти…

Все благие намерения пошли прахом. «Ваша жизнь — плен…» Ударь астланка Марка хлыстом, избей до полусмерти, плюнь в лицо — она добилась бы меньшего эффекта. То, что знал унтер-центурион Кнут о ненависти, оказалось детской забавой. Подлинная ненависть освобождает, делает трудное легким, а несбыточное доступным. Она превращает солдата в артиста, а артиста — в мясника. Удавить Изэль прямо сейчас? — нет, это слишком добрый, слишком прекраснодушный поступок.

Впервые Марк поверил, что спасется.

Ему было для чего жить.

— Моя жизнь, значит, плен? — смех рождался, как песня. Пузырьками игристого вина он кипел в крови, ударял в голову, смиряя боль. — А у вас — сплошная свобода? Хрустальная мечта уйти в солнце? То-то люди Ачкохтли бежали от этой мечты, как ошпаренные!

Изэль задрожала, услышав его смех.

— Я не хотела вас оскорбить, Марчкх! Честный плен — это не то, что вы подумали! Люди Ачкохтли рождены вне каст, они обязаны бежать, сопротивляться… Защищать свободу надо самым искренним, самым активным образом. Иначе не случается солярного перехода. Эйфория наступает позже, когда сопротивление исчерпано. Я правильно понимаю, что ваши соотечественники, рожденные вне каст… Когда в джунгли прилетают вертолёты солярной службы, они с радостью бегут прямо к машинам?

— С радостью, — согласился Марк, вспомнив уроки легата Квинта: «Поведение ботвы в кризисных ситуациях». — Бегут, аж спотыкаются. А у вас они бегут в противоположную сторону! Я и не подозревал, что вы так отстали от нас в развитии…

Изэль сокрушенно развела руками:

— Увы, всему свое время. Плен должен быть честным, мы пока не нашли способа обойтись без конфликта устремлений. Кастовый астланин, разумеется, другое дело. Но рожденный вне каст должен сопротивляться, иначе ему не стать пленником. Добровольная сдача в плен не стимулирует теменную чакру — путь солярной сущности к высвобождению!

— Теменную чакру?

— Ну вы же видите разницу в наших черепах?

— И что, ваши дикари, то есть рожденные вне каст… Они всю жизнь мечтают «уйти в солнце», а когда за ними являются ловцы с нагуалями — удирают без оглядки? А если им всё-таки удаётся сбежать? Они потом льют слёзы и оплакивают свою несчастную судьбу?

— Кое-кому действительно удаётся ускользнуть от ловцов, — пожала плечами Изэль. — Старики, немощные, тяжелобольные, маленькие дети — они даже не пытаются убегать. Остаются на месте, и нагуали их игнорируют. Не знаю насчёт слёз, но такие люди — я говорю о взрослых — надолго впадают в тяжелейшую депрессию. Есть статистика… Беднягам приходится буквально разрываться между желанием слиться с Солнцем и необходимостью честного сопротивления. Это тоже часть конфликта, стимулирующего теменную чакру…

Слишком нелепо, подумал Марк. Слишком дико, чтобы быть ложью. Считать астлан идиотами — непростительная ошибка. Захоти Остров Цапель обмануть пришельцев, придумал бы что-нибудь более правдоподобное.

— Теперь я окончательно убедилась: процедура перевода вас в астлане была необходима! Какое взаимопонимание, если мы бредём на ощупь в темноте? Но это преодолимо, Марчкх! Нужно лишь время. Если бы вас не удалось включить в нашу солярную систему… Я даже не представляю, как бы мы нашли общий язык!

— И часто у вас практикуется экстрим-курс обучения языку?

Изэль осеклась.

— Я имею в виду, с порчей тушки обучаемого? — уточнил Марк. — В пирамиде я мог получить копье не в селезенку, а в печень. В сердце! С кем бы ты сейчас общалась, контактёрша?

— Разумеется, вас могли убить, — черноволосая внезапно успокоилась. В голосе ее зазвучало спокойствие биолога, расчленяющего лягушку. Такой Изэли Марк еще не видел. — Иначе процедура потеряла бы смысл. Честный плен, честный поединок — солярный симбиоз не терпит фальши! Мы очень рисковали. Но я верила в вас, Марчкх! Вы продемонстрировали огромную силу воли и целеустремленность. Вы заслужили…

— Выбитый глаз? Лопнувшую селезёнку?

— У вас примитивное чувство юмора, Марчкх. Хотите получить ответ? Тогда извольте его выслушать. В сотый раз повторяю: вы — астланин! Первый человек, кто сменил касту в физическом теле за последние четыреста лет!

У Марка отвисла челюсть:

— Сколько?!

— Если быть точным, четыреста двадцать один год. Я понимаю, это шокирует. Нам пришлось поднять материалы исторического значения. Летописи храма Ицли, веера-дневники университета в Нанауацине; зарисовки процедуры солярного подключения, сделанные великим Пайналем…

— Это Ицли велел затащить меня в каменный мешок? Это в университетских дневниках сказано, что меня надо раздеть и опоить какой-то дрянью? Это великий, мать его, Пайналь рекомендовал приковать меня к колонне? А копья? Драка на копьях? Согласно мракобесию, которому четыре сотни лет! Твоя работа, да?!

— В определенной степени, — с достоинством кивнула Изэль. Черноволосая была горда собой и полученным результатом. — Я не первооткрыватель, Марчкх. Но я вполне годный компилятор. Вы раньше дрались на копьях?

— Да! В училище!

— Пайналь утверждает, что во время процедуры на психику бойцов накладываются матрицы участников прошлых процедур. Если вы владеете копьем, это меняет дело… Но ваши противники — сотрудники охранного агентства «Орёл». Я точно знаю, что копья не входят в их арсенал! Тем не менее, они сражались, как мастера…

— Ты идиотка! Все вы тут идиоты! Планета психов!

Изэль пожала плечами:

— Главное, цель достигнута. Остальное — не в счёт.

— Планета психов? Дивный образ! — крик помешал Марку расслышать шипение двери. Гость явился невпопад. — Позвольте же увеличить количество психов в сих стенах…

В дверях, не позволяя им закрыться, воздвиглась странная пара: живчик-коротышка и хмурый громила. Оба были в цивильном. Марк настолько привык видеть астлан в форме, что уставился на нежданных визитёров, как на диковинку.

Коротышка был модником. Куцый пиджак болотного цвета: кожаная аппликация на лацканах и карманах, декоративные заплаты на локтях. Мягкие брюки цвета «бордо». Остроносые летние туфли «в сеточку». Громила же был однолюбом: синие шорты, синяя рубашка, синие сандалии…

— О, да вы быстро идёте на поправку!

Из чего коротышка сделал такой вывод, оставалось загадкой. Я его видел, вспомнил Марк. Возле бота, когда Змей устроил цирк с пожаром, фейерверком и летающими трупами. Этот парень еще спорил с Изэлью…

— Гостинец от моей матушки: чудесный бульончик! Вкусно и полезно! Редкое, знаете ли, сочетание…

На тумбочку была торжественно водружена граненая банка с желтовато-мутной жидкостью. Горловину банки покрывала вощёная бумага, перетянутая шпагатом.

— Госпожа Китлали? — прогудел здоровяк.

— Я должна присутствовать, — заявила Изэль, впрочем, без особой уверенности.

— Ну вы же умница, госпожа Китлали! — коротышка рассыпался мелким бесом. — У мужчин тоже могут быть свои маленькие тайны, верно? Мы вам очень благодарны, ваши заслуги бесспорны, в дальнейшем мы непременно… Увидимся! — выкрикнул он вслед Изэли, когда та, не произнеся больше ни слова, покинула палату.

От банки пахло вареной курицей.

III

Тизитль Зельцин полагал случайность орудием провидения.

Вот и сейчас — кто, какой из хитрейших мастеров интриги сумел бы выстроить такую цепь мелких совпадений? Звено к звену, она собиралась из пустяков. Взрывы на орбите? Пришельцы? Захват бота? Нет, провидение жонглировало мелочами, делая вид, что безразлично к серьезным событиям.

Тизитль улыбнулся. Он с детства обожал цирк. Сравнение судьбы с жонглером доставило ему несравнимое, почти чувственное удовольствие. Иногда Тизитль думал, что не стань он агентом службы безопасности, он стал бы кем-нибудь из цирковых. Скорее всего, клоуном.

Итак, мелочи.

На 2-й городской энергостанции появился новый уборщик. Туповатый, исполнительный парень, он еще не привык к регулярному общению с кандидатами на уход в Общее Солнце. Равнодушие ждало парня в будущем: без лишних эмоций, как и следует равнодушию. Сейчас же уборщик вовсю наслаждался оригинальностью ситуации: смотрел, слушал, хмыкал, крутил лопоухой головой — и с завидной регулярностью напарывался на разнос. Позавчера утром он спустился на минус третий этаж, желая прибраться в спальном зале, и услышал потрясающую историю.

Это раз.

Женщина, взятая загонщиками в деревне вождя Ачкохтли, родилась болтуньей. Эйфория усилила эту природную черту характера. В другой компании, вынужденной долгое время находиться в замкнутом пространстве, такая соседка вызвала бы общую ненависть. Но не здесь, хвала всё той же эйфории. Исчерпав список сплетен и слухов, покончив с рассказами о детях, внуках, свиньях и подгнивших жердях хижины, женщина вспомнила чудо, которому была свидетелем — и, что называется, «встала на круг». Рассказ о чуде повторялся, обрастал подробностями, пока однажды рядом не оказался молодой уборщик.

Это два.

Уборщик тоже распустил язык.

Это три.

Когда история добралась до Тизитля, он сперва не поверил. Заставил парня трижды пересказать услышанное. Запинаясь и облизывая пересохшие губы, уборщик совсем измучился, прежде чем Тизитль сообразил: он терзает не того человека. Ему повезло: женщину удалось выхватить буквально из-под ножа. Допрашивать ее было невозможно: взятая на пике эйфории, считай, на пороге жизни вечной, дура вопила как резаная, буйствовала с энергией пантеры, защищающей логово, и рвалась обратно, в блок перехода. Врачи накачивали ее успокоительным, пока транквилизаторы не полились у дуры из ушей. Тизитль боялся, что женщина заснет, но ему снова повезло: вялым заплетающимся языком несчастная повторила то, что Тизитль уже слышал от уборщика, с незначительными вариациями. Тизитль велел узнать, остался ли в живых еще кто-нибудь из деревни Ачкохтли, и выяснил, что нет. Перед уходом в солнце бо́льшая часть соплеменников Ачкохтли толковала о замечательных «людях с неба», творящих дивные благодеяния. Глупостями простаков никто из персонала энергостанции не заинтересовался, сочтя их россказни эйфорическим бредом.

Это четыре, пять и шесть.

В деревню он вылетел на вертолете, прихватив с собой Олина Кветцаля. У Олина был нюх, что искупало вульгарность и склонность к насилию. Это Олин, используя свои любимые методы, выяснил у деревенских, избежавших облавы, что пришельца-чудотворца кремировали, а не закопали под ближайшим деревом. Тизитль огорчился: он рассчитывал выяснить что-нибудь путем эксгумации и исследования трупа. Он заранее договорился с медэкспертами, чтобы те обратили особое внимание на структуру мозга покойника.

Теперь договор шел прахом.

Тизитль прогнал Олина к вертолету, чем заслужил поток восхвалений, и стал опрашивать деревенских лично — одного за другим. Да, пришелец находился на приличном расстоянии от счастливчика Ицмина. Да, счастливчик Ицмин — тот самый, кого пришелец чудесным способом отправил в Общее Солнце. Да, без ножа. Это точно? Нет, клясться не надо. Продолжайте. Да, все выглядело правильно: грудь раскрыта, сердце наружу. Нет, Ицмин все сделал сам. Говорим же, чудо! Пришелец сидел возле хижины, смотрел на Ицмина волшебным глазом, а потом раз: грудь раскрыта, а Ицмин идет по солнечной дороге. Отчего умер добрый пришелец? Не знаем. Наверное, ушел вместе за Ицмином, желая проводить счастливчика с почетом.

Это тайна, а кроме тайны — семь и восемь.

— Он обошелся без ножа, — сказал Тизитль Олину, когда они летели обратно. — Представляешь? Это в корне меняет все представления…

Олин задумался.

— Глубокий гипноз, — сказал он минут через пять. — Внедрение в сознание полной уверенности, что процедура перехода делается в штатном варианте. Доктор Чимальма проводил эксперименты такого рода. У семи процентов добровольцев было зафиксировано самопроизвольное бесконтактное вскрытие грудной клетки и обнажение сердца. Уход в солнце прошел, как обычно. Семь процентов — это не так уж мало, Тиз?

— Доктор Чимальма, — пожал плечами Тизитль, — гений. Кто из гипнотизеров может сравниться с дедушкой Чимальмой? Никто. И у нашего монстра результат — всего восемь процентов… Но ты прав, Ол. История счастливчика Ицмина реальна. Другое дело, что вместо гениального Чимальмы мы имеем рядового пришельца…

Они вместе посмеялись над «рядовым пришельцем», и Тизитль продолжил:

— Пришелец находился на приличном расстоянии от Ицмина. Дело было перед рассветом, значит, видимость никакая. Ты способен представить гипнотизера, работающего в этих условиях? Пока что у меня одна-единственная гипотеза, дружище Ол. Гости обошли нас не только на техническом уровне. В процедуре перехода они давно отказались от ножа. Каждый из них — доктор Чимальма, со стопроцентной гарантией.

— Это опасней технического превосходства, — сказал Олин. — Если так, я удивлен, почему они еще не разгуливают на свободе. Что мы можем противопоставить такому оружию?

Тизитль хлопнул напарника по плечу:

— Ты упустил важную деталь. Отправив Ицмина в солнце, пришелец ушел следом. Труп его сожжен на костре, прах развеян по ветру. Разгуливать на свободе и отправиться в солнце — разные вещи.

IV

— Меня зовут Тизитль, — улыбнулся коротышка. — Для друзей — Тиз. Можете привыкать к Тизу прямо сейчас. Уверен, мы станем друзьями.

Он полез в карман:

— Держите, я принес вам подарок.

Напарник коротышки представиться не захотел. Громила отошел к окну, взялся за подоконник и каменным взглядом уставился вдаль. На ремне его шортов висела, сдвинута за спину, кобура внушительных размеров. Это тоже для друзей, подумал Марк. Если дружить отказываются.

— Подарок, — напомнил Тизитль.

Марк взял черную ленту:

— Что это?

— Повязка, — коротышка удивился. — Повязка через глаз. Что, впервые видите? Странно, что наши коновалы не дали вам такую же с самого начала. Хотите, вам сделают искусственный глаз?

— Фасеточный, — сказал Марк. — Фасеточный имплантант.

И с удовольствием отметил, что коротышка моргает, недоумевая. Бес-переводчик, который подселился к Марку в мозг, топотал копытцами в голосовых связках, щекотал хвостом губы — так вот, проклятый бесенок не нашел в астланском языке точных аналогов.

— Обычный, — спиной к Марку, бросил громила. — Из стекла. Будете на ночь класть в стакан с водой. Мы — дикари, у нас наука в пеленки срёт.

Тизитль погрозил напарнику пальцем:

— Ол! Дружище, тебе катастрофически не хватает такта. Вы извините Олина, он воспитывался в приюте. Сказывается дурная компания… Скажите, Марчкх, вы любите цирк? Я, например, очень.

— Люблю, — мрачно ответил Марк. — У меня дед — клоун.

— Ах! — лицо коротышки озарилось радостью. Казалось, Тизитль задался целью компенсировать своими восторгами неприветливость собеседника. — Клоун! Я вам искренне завидую. Цирк — это сказка. Это мир, где случаются чудеса. Гимнаст взлетает к куполу, фокусник достает из шляпы утку. Пришелец из космоса гипнотизирует человека из племени Ачкохтли, и человек уходит в солнце. Смертельный номер! — пришелец уходит вместе с ним… Вы не подскажете, Марчкх, как это делается? Наши циркачи заплатят за секрет трюка любые деньги.

— У вас есть зеркало? — спросил Марк.

— Что?

— У меня в палате нет зеркала. Я бы хотел примерить ваш подарок.

— Ол, у тебя есть зеркало?

Громила сунул руку за спину. Сейчас он достанет пистолет, решил Марк. Прицелится, спустит курок и пристрелит наглого инопланетника. Ожидания не оправдались: вместо пушки жуткого калибра дружище Ол, приютский мамонт, извлёк из заднего кармана зеркальце в легкомысленной оправе. Взглянув в него, громила ловко вырвал волос у себя из ноздри — и положил зеркальце на подоконник. Брезгует, оценил Марк. Брезгует передать из рук в руки. Приятель, ты первая цапля, которая нравится мне на вашем Острове Цапель. Будь я в хорошей форме…

Встав бок о бок с громилой, Марк надел повязку, расправил примятые волосы и начал изучать свою внешность в зеркале. От напарника Тизитля густо несло по́том. Повязка, как ни странно, смотрелась отлично. Еще лучше она позволяла тянуть время, размышляя над вопросом Тизитля. Было ясно, что кто-то из дикарей Ачкохтли, прежде чем свалить в солнышко, проболтался насчет Жгуна.

«Клеймо. Они не должны знать про клеймо…»

— Мы нуждались в переводчике, — Марк старался быть кратким. — Мой товарищ хотел взять дикаря под ментальный контроль. У нас хороша развита способность к гипнозу.

— На каком расстоянии? — живо заинтересовался Тизитль.

— На расстоянии прямой видимости. Вам нужен точный метраж?

— Нет, продолжайте.

— Там было темно, — буркнул Ол. — Какая, в задницу, видимость?!

— Фасеточный имплантант, — со злорадством повторил Марк. — Такой искусственный глаз, позволяет видеть в темноте. И его не надо класть на ночь в стакан с водой.

— Гипноз, — напомнил коротышка. — Вернемся в цирк, хорошо?

— Гипноз в нашем понимании… — Марк лихорадочно соображал, как использовать оговорку Тизитля про гипноз. — Это сложное воздействие. Короче, он позволяет гипнотизеру частично пользоваться багажом знаний гипнотизируемого. В том числе, знанием языка.

Тизитль подтянул брюки. Жест вышел детским, очень забавным.

— Потрясающе! Марчкх, дорогой мой, трюк выходит на славу! Значит, переводчик? И много успел перевести человек Ачкохтли, прежде чем уйти в солнце с вашим товарищем за компанию?

— Конфликт психик, — пожал плечами Марк. — Кто мог предвидеть?

— А если я предложу вам повторить трюк вашего товарища? Скажем, на нашем молчуне Олине? Вы откажетесь, не правда ли?

Марк выразительно провел ребром ладони по горлу. Кому, мол, охота на тот свет? — ох, простите, в солнце…

— Ну да, конфликт психик, — печально кивнул Тизитль. — Понимаю.

Быстрым шагом он приблизился к двери, высунулся наружу и что-то скомандовал. Марк не расслышал, что именно, но этого и не требовалось: в палату вошла Ведьма. При появлении Ливии громила шустро развернулся лицом к обер-декурионше. Приютский опыт обогатил Олина информацией о том, кого следует опасаться, а кто так, погулять вышел.

— Вот! — расцвел Тизитль. — Вот решение вопроса! Шоу должно продолжаться!

Наверное, коротышка выразился как-то иначе, но Марк понял слова Тизитля именно так. Смертельный номер, подумал он. Громила выглядел устрашающе, но унтер-центурион Кнут даже без опыта жизни в приюте понимал, что бояться следует комичного Тизитля.

— Что? — Марк прикинулся недоумком.

— Загипнотизируйте вашу соотечественницу. В данном случае конфликт психик исключен, правда? Покажите класс, Марчкх! Я уже готов хлопать в ладоши…

Ведьма следила за могучим Олином. Тизитля она игнорировала. Смысл слов коротышки был Ливии неизвестен, но она чувствовала угрозу, повисшую в воздухе, и делала, что могла: была готова встретить самого сильного лицом к лицу.

«Корсет их не устроит, — время текло песком сквозь пальцы. Любое промедление служило гирькой на весах коротышки. Чаша с приговором „Ты врешь, приятель Марчкх!“ клонилась вниз. — Корсетное подчинение не зрелищно. Как сказал бы Тизитль, не для цирка. Любая моя попытка усилить давление приведет к конфликту клейм. Даже Ливия, железная Ливия, не удержится от сопротивления. Это природа, рефлекс… Только дуэли мне сейчас не хватало!»

— Хотите, я объясню всё за вас? — Тизитль сочувственно похлопал Марка по плечу. — Вы равны по силам. Вы способны загипнотизировать дикаря с отсталой планеты. Полагаю, в вашей Ойкумене хватает отсталых планет. Но соотечественница для вас не гипнабельна. Я прав?

— Да.

Этот раунд Марк проиграл.

— Животное? — предложил Тизитль. — Позвать моего нагуаля?

— Нет.

— Конечно! Я и забыл, что вы не укротитель. Кто же вы? Эквилибрист? Акробат? Наездник?

— Клоун, — буркнул Олин. — В деда.

«Alles!» — щелкнул шамберьер, и Марк едва сдержался.

— Ты грубиян, Ол, — коротышка огорчился. — У тебя скверные манеры. Но главное, ты не прав. Марчкх не клоун. Он фокусник. Оригинальная иллюзия: Олина вы загипнотизировать отказываетесь, соотечественницу отказываетесь, животное отказываетесь… Придется мне поверить вам на слово, без доказательств. Я имею в виду случай в деревне. Гипноз, а дальше — цепь случайностей. Могу ли я счесть, что мой друг Марчкх лжет? Никак нет! Тем более что у меня есть скромные доказательства вашей правоты насчет гипноза… Вы не попросите даму удалиться? Мне бы не хотелось звать охрану в палату.

— Оставь нас, — велел Марк Ливии.

Ведьма медлила:

— Все в порядке, командир?

— Надеюсь.

Надежда, подумал Марк. Продажная тварь.

— Доказательства, — напомнил он, когда Ведьма вышла. — Что вы имели в виду?

— Пирамиду, — вместо коротышки ответил Олин. — Вы убили пятерых. Врачи сказали, что ранения не привели бы к летальному исходу. Пять человек умерли от внутренних поражений мозга. Гипертензивный церебральный криз. Гемодинамический инсульт…

— Оставь, Ол! — перебил его Тизитль. — Мы не в лаборатории. Выделим ключевой момент: Марчкх прав, когда не хочет демонстрировать нам силу своего гипноза. Обладай я такой убийственной штукой, я бы не спешил выходить с ней на арену. Впрочем, у Марчкха есть еще одна штука, тоже вполне убийственная. Сменим тему?

— Что за штука? — спросил Марк.

Тизитль шутовски раскланялся:

— Корабль. Ваш корабль, увязший в болоте.

— Бот, — машинально поправил Марк.

— Бот, — согласился Тизитль. — И ваш человек, запершийся в боте.

V

Кусочком галеты, размоченной в чае, Змей тщательно выскреб из банки остатки тушёнки. Анодированная жесть воссияла первозданной чистотой. Покончив с галетой, опцион смахнул крошки в ладонь и отправил в рот. Проглотил мультивитаминную таблетку, запил остывшим, безвкусным чаем.

Всё, подъём! Обед закончен.

Швырнув пустую банку в утилизатор, он бросил взгляд на обзорную сферу. Алармы молчали. За прошедшее время они взвыли всего однажды, посреди ночи. Змей взлетел с койки и вихрем кинулся к пульту управления огнём. Тревога оказалась ложной: из джунглей к боту выбрела какая-то рогатая скотина. Паскудница мигом ломанулась обратно, едва Змей врубил прожектор. Больше происшествий не было. Но терять бдительность нельзя! Он повторял себе это по сто раз на дню, и всерьёз опасался, что у него началась паранойя.

В лагере наблюдалось привычное шевеление. Ничего особенного, рутина. Как вчера. И позавчера. И раньше. Змей тяжко вздохнул. Еще раз убедился, что датчики движения исправны, алармы включены, всё закоммутировано на вращающиеся камеры и поставлено на синхрон.

По плану намечалась ревизия запасов…

— Может ли ваш человек починить бот? — спросил Тизитль. — Я имею в виду полное восстановление после аварийной посадки.

— Да, — ответил Марк.

Он шел по канату. Вправо, влево — наклонишься, потеряешь равновесие, упадешь. Он играл в карты. Сбросишь козырь вхолостую, останешься ни с чем. Если Змей не в силах привести бот в штатное состояние — что толку сидеть в бесполезной жестянке?

Легко говорить правду, подумал унтер-центурион Кнут. Я ведь знаю, что Змей может и сделает.

Воды осталась последняя канистра. Если экономить, хватит на пять дней. Три банки тушёнки. Две пачки галет, плюс одна начатая. Четыре плитки шоколада… Всё. По урезанному рациону хватит на три дня. Если урезать по максимуму — на те же пять. Без еды он продержится неделю.

Без воды…

Зато мультивитаминных таблеток — завались! Авитаминоз нам не грозит. С оружием и боекомплектом полный порядок. В наличии, законсервирован в спецбоксе, имелся даже тяжелый бронескафандр «Фортис», снабжённый УМС — усилителями мускульной силы с распределенными сервоприводами. Это если захочется погулять в последний раз, с «Тайфуном» наперевес.

В ближайшее время Змей гулять не собирался. Откладывал на потом. Устроить, что ли, вылазку в лагерь противника за водой и провизией?

С тяжелым сердцем опцион поплелся к центральному пульту. Он починил в боте все, что смог. Прогнал тесты. Основной двигун, маневровые, сервисная автоматика… Удалось даже оживить компенсаторы инерции. Защита отказалась включаться наотрез, ну да хрен с ней! Если что, хватит и брони.

Остались контуры управления…

Четыре попытки разобраться. Тридцать с лишним часов, потраченных впустую. Ничего. Работа любит упрямых. Сегодня эта красотка раздвинет ножки…

— Может ли ваш человек взлететь? — спросил Тизитль.

— Да, — ответил Марк.

— Выйти на орбиту?

— Да.

Он шел по канату. Утратишь кураж, занервничаешь — разобьешься. Он играл в карты. Блеф — искусство хладнокровия. Еще раньше, до того, как Змей проник в бот, Марк размышлял — не предпринять ли такую попытку самому? Он бы поднял бот на орбиту даже в условиях «пурпурной качки». После долгих колебаний Марк признался самому себе, что вряд ли сумеет в одиночку довести бот до кондиции. Взлетать на неисправной машине, в условиях местной атмосферы — самоубийство. Значит, Змей. А там видно будет.

Лгать легко, подумал унтер-центурион Кнут. Труднее говорить полуправду. Если у Змея лопнет терпение, он рискнет на взлет.

— Покинуть систему?

Пауза. Тизитль ждал.

— Не знаю, — Марк пожал плечами. — В принципе, да.

— Что, съели?! Вот вам!

Воздев к потолку сжатый кулак, Змей в азарте рубанул себя ребром ладони по бицепсу. Непристойный жест был понятен всей Ойкумене. С чего бы он не подошел для местной фортуны? А Змей уже танцевал джигу вокруг пульта.

— Есть! Работает!

Схемы проклятых контуров в контрольной сфере горели зелёным. Редкие жёлтые прожилки — пустяки! Главное, ни одной красной. А всё почему? А всё потому, что Змей никогда не ленился читать инструкции! Лучше потратить время на мозголомное чтение, чем без толку ковыряться вслепую, наобум, рискуя запороть всё окончательно.

Бот был готов к взлёту.

Задачу понял бы распоследний болван. Стартовать с планеты, выйти на орбиту; связаться с зондом за пределами атмосферы, искажающей сигнал. В крайнем случае, произвести стыковку и загрузить коды вручную, через контактный интерфейс. Отбить «SOS» с гиперпередатчика зонда…

Это все чудесно, подумал Змей. Где взять пилота?

Со всем, что касалось кодов, сигналов и интерфейсов, опцион справился бы играючи. Но поднять бот на орбиту, а тем более, произвести стыковку…

Он не пилот. Он не сумеет.

«Но ты и не наладчик контуров управления! И что? Не раскисать, опцион! Валяй по белой линии…» Торопясь, пока не ушел кураж, Змей по плечи нырнул в голосферу и отыскал полётную инструкцию.

— Можете ли вы приказать вашему человеку покинуть бот? — спросил Тизитль.

— Да, — ответил Марк.

— Вы это сделаете?

— Вы забыли спросить о главном.

— О чем же?

— Вас должно интересовать: подчинится ли он моему приказу?

— Подчинится ли он вашему приказу?

— Нет. Вы видели, он поднял мятеж.

— Что у вас делают с мятежниками, восставшими против командира?

— То же, что и у вас. Расстреливают.

— Откуда вам известно, что в нашей армии делают с мятежниками?

— Все армии одинаковы. И не говорите мне, что за мятеж у вас награждают орденом!

Тизитль рассмеялся:

— Не злитесь, Марчкх. Бывает, что и орденом.

Унтер-центурион Кнут молчал. Он шел по канату. Он играл в карты.

Глаза слезились. Змей потёр их кулаком. Стало только хуже. «Эх, сейчас бы гипнокурс!» — с тоской подумал опцион. Он отключил сферу с бесконечными параграфами инструкции; откинувшись в ложементе, устало смежил веки. Блаженная темнота не желала приходить. Ненавистные строки ползли радужными электрическими червяками.

Цена ошибки слишком высока. У него не будет второй попытки.

Всё зря.

Бесконечный ремонт. Кабели, разъёмы, контакты. Команды «жукам». Виртуальный интерфейс, линии контуров… Дни, слипшиеся в комок. Сколько их прошло? Календарь работал исправно, но у Змея не осталось сил для сверки. Где сейчас Кнут? Ведьма? Связаться через уником не удавалось. Коммуникаторы обоих были включены, но на запросы никто не отвечал. Устройства связи находились в чужих руках. Неужели помпилианцам вырезали сердца, как Скоку? Неужели он остался один на этой проклятой планете?

У него не будет второй попытки…

— Над ботом курсируют перехватчики, — сказал Тизитль. — На бот нацелены оперативно-тактические ракетные комплексы. Расчеты зенитной артиллерии стоят на круглосуточном дежурстве. Это ясно?

— Да, — ответил Марк.

— Вы понимаете, что при попытке взлета мы откроем огонь?

— Да. А вы понимаете, что при огневом контакте вы получите взрыв, сравнимый с термоядерным? Я не возьмусь прогнозировать его мощность…

— Откуда такой пессимистический прогноз?

— Инциденты на орбите. Гибель кораблей. Ваши ученые еще не сломали головы, пытаясь объяснить этот феномен?

— Вначале физики предполагали, что вы явились из антивселенной. Что у вас полетело защитное поле… Позже от этой идеи отказались. У нас нет опыта космической пальбы, нам не хватает материала для анализа. У вас есть версия гибели вашего корабля?

— Трудно сказать. Взорвался реактор?

— И опять мы возвращаемся к взрывам. Во-первых, мы не дадим боту взлететь даже ценой взрыва с далеко идущими последствиями. Вокруг джунгли. Сядь бот в городе, разговор бы строился иначе. Во-вторых, сломанные головы наших ученых родили оригинальную идею. Неадекватные взрывы при огневом контакте — похоже, это происходит только вне атмосферы. На поверхности планеты феномен отсутствует.

— С чего вы взяли?

— Мы провели эксперимент.

Сирена аларма подбросила Змея с ложемента, как распрямившаяся пружина. Две секунды — и он за пультом. Обзорная сфера — перед глазами, пальцы рук — на сенсорах управления огнём.

Солдатик, рискнувший пересечь контрольный рубеж, был один. Вооружился дурачок штурмовой винтовкой, примитивной и маломощной. Ругнувшись сквозь зубы, опцион успокоился. Будят, понимаешь, по пустякам! На всякий случай он просканировал местность вокруг. Никакого подозрительного движения. Два придурка наблюдают за солдатиком в бинокли с безопасного — хо-хо, это они так думают! — расстояния.

Что вам понадобилось, сердцерезы?

Когда солдатик, сняв винтовку с предохранителя, передёрнул затвор, Змей едва не расхохотался. Ну-ну, пробуй! Солдатик попробовал. Из дула полыхнуло рыжее пламя. Гулко шарахнул выстрел, уловленный внешними микрофонами и переданный на внутреннюю акустику бота. Ещё один. Ещё. Визг пуль по обшивке, на которой не осталось и царапины. Упорства солдатику было не занимать: не смущаясь отсутствием результата, он продолжал стрелять.

«Шугануть дурака? — лениво подумал Змей. — Пальнуть над головой из излучателя? Пусть в штаны наложит…» Словно в ответ на его мысль, солдатик вскрикнул, едва не выронив винтовку, и, скособочившись, ухватился за ногу. Штанина быстро набухала кровью. Пуля рикошетом угодила солдатику в бедро. Ну не идиот ли?! Будет теперь наука…

Змей смеялся до слёз.

— Чего вы хотите? — спросил Марк. — Чтобы я вступил со Змеем в переговоры?

Тизитль причмокнул, словно ему дали конфетку:

— Змей? Чудесное имя. Или это прозвище? Нет, дорогой мой Марчкх, о переговорах речь не идет. Мы хотим, чтобы вы выдвинули вашему Змею ультиматум. Если он не откроет бот и не выберется наружу с поднятыми руками, мы…

— Зенитки? Ракеты? Перехватчики?

— Это на случай взлета. А так мы просто сбросим на цель бомбу. Это будет любопытный аттракцион: отсталая, примитивная бомба против супер-корабля пришельцев. В детстве я засматривался фильмами на эту тему. Спецэффекты, герой с волевой челюстью… Знаете, Марчкх, как правило, наши побеждали. Вы согласны?

— С тем, что наши победят?

— С тем, что вы огласите ультиматум. Разумеется, мы не в состоянии контролировать вас в смысле лексики. Ваш язык мы знаем по минимуму. Вы скажете Змею, что захотите. А мы сбросим бомбу, когда захотим. Подумайте, стоит ли скрывать от Змея правду? Хорошенько подумайте…

— Врач позволит мне вылететь к боту? — спросил Марк.

Тизитль расхохотался:

— Уже. Иначе мы бы не беседовали.

— Готовьте вертолет.

— Вы слишком горячи, друг мой. Врач дает добро на вылет, но не раньше, чем через три дня. Кто я такой, чтобы спорить с медициной?

— А мой человек в боте? Он, пожалуй, на грани срыва…

— Ерунда, — буркнул Олин. — Змеи терпеливы, как все гадины. А если ваш слюнтяй сорвется и взлетит… Я с удовольствием полюбуюсь воздушным боем. Как ты сказал, Тиз? Наши побеждают, и титры на фоне солнца.

VI

Ночь — это прекрасно.

Почему?

Ночью нет солнца. Проклятого солнца, куда уходят, раскрыв грудную клетку всем ветрам. Ночью ветер скребется в окно. Закрой глаза — глаз! левый можно не закрывать… — и попробуй, заставь себя поверить, что ты дома.

Нет.

Самой истовой, самой фанатичной вере не совладать с безжалостностью расстояний. Будет иначе: зажмурься, дай сну принять командование — и окажешься во чреве пирамиды. Один против пятерых. Блики лампад играют на обсидиане копий. Чикчан, кими, киб, иик, кан. Змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Парни из охранного агентства «Орёл». Они не читали летописи храма Ицли. Не изучали веера-дневники университета в Нанауацине. Плевать они хотели на зарисовки великого Пайналя! Их дело простое: бить и умирать.

Один против пятерых.

Пятеро против пятнадцати.

На вершине пирамиды, по ту сторону реальности.

— Я не астланин!

Они улыбаются: чикчан, кими, киб, иик, кан. Они знают правду: змея, странник, гриф, ветер, ящерица. Мертвецы с правдой на «ты». Мертвецы? Вечно живые части солнечного колланта. Наверняка Изэль зовет солнце по-другому. Это бес-переводчик изгаляется, подыскивает аналоги: солнечный коллант…

Солнце над пирамидой: косматый демон.

Кучка людей, раздетых догола. Жалкий частокол копий. Напротив ждет приказа полуторная декурия в полном вооружении.

— Слушай мою команду!

Яркий блик на клинке меча:

— Пленных не брать!

И эхом:

— Я не астланин! Ложь!

Цирк вокруг пирамиды. Ряды трибун. Если напрячь память, вытянуть из нее все жилы, как на допросе, можно вспомнить: да, цирк. Как во время дуэли на клеймах. В последний момент, когда мертвецы падали к подножию гигантского алтаря, вокруг обозначился цирк. С беснующимися рабами на трибунах. Зыбкий, дрожащий призрак.

— Я помпилианец! Это мои рабы!

Из-за края Ойкумены не дотянуться. Но если цирк вокруг пирамиды? Значит, ты уже не за краем, а на краю? Ты — ниточка между мирами. Ни то, ни сё. Носитель клейма, способный, не моргая, глядеть на солнце.

— Это мои рабы!

Достать. Вцепиться. Принудить.

— Мои рабы!

Сквозь космическую пустоту.

— …рабы!

Марк содрогался всем телом. Из носа текла кровь.

Канатоходец превращал себя в канат.

КОНТРАПУНКТ

БРАТЬЯ ТУМИДУСЫ, СЫНОВЬЯ КЛОУНА

(На днях)

В цирке тоже есть режиссер. Тот, который ставит — номера, спектакли, программы. Понимаете? Он ставит. Без него ничего не стоит — падает. Акробаты, наездники, жонглеры, дрессировщики. Трюковое и образное решение, костюмы, художественное и музыкальное оформление. Композиция номера, расстановка эмоциональных акцентов. Реприза, жест, мимика. Чертова прорва всякого разного.

Режиссер берет это — и ставит.

Временами творческая натура, сбрызнутая алкоголем, подбивала артистов вспомнить о демократии, равноправии и прочих приятных эфемеридах. В такие минуты я напоминал им, что режиссер значит «управитель». Подсовывал толковый словарь, древней древнего, где значилось: «Управляющий актерами, игрою, представленьями; назначающий, что давать или ставить, раздающий роли».

Думаете, это помогало? Ничуть. Они продолжали заниматься любимым делом: считались обидами, проклинали тирана и обзывали меня подпевалой. Потом приходил он, тот, который ставит, и хор смолкал.

Артисты шли становиться.

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Примипил Ланций, вы идиот!

— Так точно, господин военный трибун!

— Вы — безмозглый кретин!

— Так точно, господин военный трибун!

— Вы — позор военно-космического флота Помпилии!

— Я…

— Молчать! Еще слово, и я отдам вас под трибунал! Если адмирал Шармаль заявит протест, я лично повешу вас на флагштоке «Черной дыры»! В открытом космосе…

— Есть молчать…

— Проклятье! Сорвать межрасовые учения! Поставить под угрозу флагман дружественных гематров! Снести флагману дюзу к драной матери! Кормовую дюзу, со всеми вытекающими…

— Вы преувеличиваете, господин военный…

— И это эскадрилья, которую я считал лучшей…

— Так точно…

— Свора дуболомов! Корыта с помоями!

— …точно…

— Молчать! Слушать мою команду! Десантная эскадрилья «Волчица» отстраняется от учений. Десантная эскадрилья «Волчица» немедленно покидает сектор Змеиного Жезла. Приказываю вам отвести эскадрилью на базу Малой Ромуллы. Нет, дальше! В глушь! К бесу в зубы! Туда, где вы сгниете в глухом резерве…

— Координаты, господин военный трибун?

— На Месаллину-IV! Сортиры драить! Всей эскадрильей!

— Слушаюсь!

— Ждать распоряжений!

— Слушаюсь!

— Можете идти. Стоять! А с дюзой у вас, примипил, лихо вышло. Я имею в виду, отвратительно. Не будь Шармаль гематром, он бы брызгал слюной отсюда до Хиззаца…

— Легат Кацина!

— Я!

— Доложить состояние «Бешеного»!

— Для восстановления технической готовности высокоавтономного тяжелого крейсера-пентеры «Бешеный» требуется замена навигационного комплекса. Желателен ремонт 2-й и 3-й батарей плазматоров с частичной модернизацией. В связи с невозможностью осуществления перезагрузки активной зоны реактора…

— Короче!

— В отсутствие ремонтных работ тяжелый крейсер «Бешеный» будет выведен из боевого состава в состояние длительной консервации. Вывод произойдет не позднее конца года. Если средства на ремонт не поступят в полном объеме, «Бешеного» следует готовить к утилизации. Законсервированный крейсер рекомендую держать на отстое в орбитальных доках Смиллы…

— Деньги будут. Под мою гарантию…

— Рад это слышать, господин консуляр-трибун.

— Уводите крейсер на Смиллу.

— Подготовка к ремонту?

— Консервация.

— Господин консуляр…

— Краткосрочная, месяца на три. Я сказал, что деньги будут, но не обещал, что прямо завтра. Я вам не фокусник, миллион из фуражки не вытяну. Ничего, поскучаете в отстое. Сбегаете в запой, трахнете кого-нибудь из местных шлюх. Говорят, на Смилле нет венерических заболеваний.

— Врут. Я вам точно говорю, врут…

— А вы проверьте еще разок. Отдохните, Кацина. Расслабьтесь как следует. Экипажу выделяю тридцать дней на моральное разложение. Тридцать, и ни днем больше!

— Слушаюсь!

— Всё, свободны…

— Манипулярий Круций!

— Я!

— Манипулярий Цинна!

— Я!

— Обер-манипулярий Сатрус!

— Я!

— Перехо́дите в распоряжение легата Таранция. Быть готовыми к вылету в 18:00 по местному времени. Согласно приказу усилить сводную когорту спецназначения Z-621 тремя звеньями штурмовиков и кораблей огневой поддержки…

— Разрешите вопрос, господин легат?

— Спрашивайте.

— Куда мы летим?

— На Халори.

— Цель?

— Груши околачивать! Из всех наличных стволов… Поможете зачистить столичный округ от боевых групп сепаратистов. Прогрессивные халорийцы вас не забудут!

— Разрешите вопрос, господин легат?

— Спрашивайте.

— Это наказание или поощрение?

— В смысле?

— Ну, я насчет той драки в «Хромом псе». Вы еще разбили об меня коммуникатор…

— Я?

— Ну, когда вехденский старлей дал показания, что драку начали мы. Вы сказали: если бьешь, придурок, так чтоб потом без показаний… Наказание, да?

— Хороший вопрос, манипулярий Цинна. Хотел бы я знать ответ…

Космос велик.

Они шли в орбитальные доки Смиллы, на базы Месаллины-IV, к Халори, где правительство и мятежники веками играли в чехарду, как принято у варваров. Крейсеры, штурмовики, десант. Корабли Великой Помпилии. Двигались на окраины, летели в глушь, чертили трассы в пустоте. Ничего особенного, банальная передислокация. Разведки вехденов и гематров брезгуют такой рутиной. С миру по нитке, с бору по сосенке; с хлеба по крошке…

Согласно документам, они пришли к местам назначения.

В новостях мелькнул крейсер «Бешеный»: металл на фоне звезд. Начальник Генерального штаба сделал заявление, обещая финансирование ремонта. Манипулярий Цинна слал матушке письмо за письмом. Цинна был сентиментален. Матушка обожала халорийские благовония, и любящий сын писал, что купил целый галлон коричного масла. Масло Халори — лучшее в Галактике. Кстати, шлюхи Смиллы — тоже ничего, и пахнут приятно. Даже триппер не слишком огорчил легата Кацину. Триппер пройдет, а воспоминания останутся.

Плевать хотела Ойкумена на все это.

А на краю Ойкумены, на остром краешке, с которого сорваться — как два пальца облизать, куда идут в рваном ритме, теряя чувство времени и пространства, там, где алмазный наждак сдирает с тебя кожу — не в реальности, так в снах; вне сигналов и маяков, ведя расчеты по семи точкам, пяти, трем…

— Примипил Ланций!

— Я!

— Легат Кацина!

— Я!

— Манипулярий Круций!

— Я!

— Манипулярий Цинна!

— Я!

— Обер-манипулярий Сатрус!

— Я!

— Поступаете в мое распоряжение…

— Есть!

Сводная оперативная эскадра «Гладиус» под командованием военного трибуна Красса выдвинулась в систему AP-738412.

Говоря проще, в Кровь.

* * *

— Слабость, — сказал легат Тумидус. — Слабость — это ключ.

— Что? — не понял Папа Лусэро.

— Слабость — ключ к Крови. Так говорил мне Юлий.

— Юлий?

— Мой брат. Мы встречались перед отлетом, в гостях у отца.

Паук-исполин подошел к границе Крови. С осторожностью, которую, рискуя разозлить Папу, можно было бы назвать опаской, попробовал лапой песок. Кровяные нити потянулись к лапе, покрытой жесткими волосками — оружию, способному разорвать в клочья корму боевой галеры — и Папа сдал назад. Так анемичная девица, зябнущая в июльский зной, протягивает ножку к морской пене. Касание, визг, и девица отступает, сочтя море холодным.

Ветер расхохотался за спиной антиса.

— Вы слишком сильные, — в устах Тумидуса это прозвучало сродни оскорблению. — Ты, Рахиль, остальные. Кровь реагирует на вашу силу. Не думаю, что по силе вы сопоставимы, иначе ты бы зашел гораздо дальше. И все же Кровь чует тебя даже на расстоянии, вступает с тобой во взаимодействие. Мы, коллантарии, гораздо слабее вас. Нас Кровь игнорирует. Возможно, не считает угрозой. Возможно, попросту не замечает. Слабость, Папа. Вот что имел в виду мой брат.

Пара верхних глаз Папы побелела. В паучьем облике антиса, свойственном Папе Лусэро под шелухой, проступил другой облик — слепой карлик-вудун. Впрочем, расположение верхних глаз паука скорее вызывало ассоциацию с белыми отмороженными ушами.

— Если я стану слабым… — начал антис.

Его перебила Рахиль:

— Надо рассчитать норму падения силы. Пороговое значение. Допуски. Если мы будем знать точный уровень силового раздражителя…

Тумидус улыбнулся ангелу:

— Не надо. Оставь расчеты, Рахиль.

— Не могу, — сухо отозвалась женщина. — Не умею.

— Не умеешь не считать? А сдерживать силу умеешь? Если я прикажу тебе стать слабее на пятьдесят два процента, ты подчинишься? Удержишь себя в куцых рамках? Ты ведь понимаешь: как только сила вырвется из-под контроля, Кровь сожрет тебя на завтрак. Снять скафандр на глубине в десять километров — для водолаза это смерть. Как у гематров с аналогиями?

Рахиль шагнула к легату:

— С аналогиями у нас все отлично.

— Вижу, — Тумидус остался стоять на месте. Свет, который числа, нависал над ним, превращая доспех в рыбью чешую. — А как у антисов с подчинением? Ты, гематрийка, бесстрастная ледышка… Думаешь, я не заметил, как ты отреагировала на слово «прикажу»? Какой-то наглый коллантаришка заявляет: «Я прикажу тебе стать слабее…» — и Рахиль Коэн, гроза черных дыр, готова сжечь меня дотла! Будешь спорить? Со мной, десятинщиком? Экспертом по приказам и подчинению?! Меня, черт тебя дери, кололи такой дрянью, что ты и представить не можешь! Зачем? Чтобы научить ходить в корсете! Меня ломали через колено, обучая подчиняться! Давили внутренний протест! Без химии моя помпилианская натура бунтовала против любых приказов… Что же тогда говорить о твоей антической натуре?

Свет подернулся рябью: ангел молчал.

— Вот она, ваша сила, — легат перевел дух. — Сила одиночек. Сила, неспособная подчиниться даже своим хозяевам… Куда вам в Кровь?

Присев на задние лапы, Папа озирался. Молчание Рахили было для антиса ножом, вонзившимся в мякоть души. Да, говорила немота гематрийки. Мы — сила, нам не совладать с собой. Да, отвечало поведение огромного паука. Мы — сила. Помпилианец прав, нам не стать слабее в присутствии большей силы.

Такова наша природа.

Глаза паука обратились к Тумидусу. Белые потемнели, в черных появился хищный блеск. Уязвлен, раздосадован, Папа хотел сорвать зло на том, кто принес дурную весть — не ударом, так словами. Миг, и антис прикусил язык, видя лицо легата: хмурое, осунувшееся, как после долгой болезни.

— Да, — кивнул Тумидус. — Ты правильно понял. Вам трудно принять вашу силу, как слабость? А мне легко? Мне легко принять мою слабость, как силу? Я, помпилианец, говорю вслух: я слаб! Настолько слаб, что меня не замечают! Я — паразит в складках шкуры слона! Еще недавно, пять лет назад… Боевой офицер, кавалер ордена Цепи, малый триумфатор — да я скорее вырвал бы себе язык, чем признался бы в слабости!

— Лучше б ты его вырвал, — буркнул Папа.

Тумидус вошел в Кровь: недалеко, метра на два, если мерить расстояние мерками галлюцинативного комплекса. Сел на песок, скрестив ноги. Под ягодицами легата змеились тонкие, еле различимые здесь, на границе, капилляры с пурпурным ядом. Сплетались, ткали узоры, равнодушные к наглецу.

— Почему ты паук? — спросил легат.

— Что?

Сегодня у Папы Лусэро был день встречных вопросов.

— Почему ты паук?! — чувствовалось, что Тумидус едва справляется с бешенством. Признание в слабости далось легату труднее, чем он хотел показать. — В космосе все ясно: там мы — волны и лучи. А здесь, под шелухой? Я с виду человек, как любой из коллантариев. Оружие не в счет, здесь сплошная архаика. Посмотри на мой коллант! Я — помпилианец, Н'доли — вудуни, Эсфирь — гематрийка, Карна — брамайн… А ты — паук! Здоровенный паучище! Рахиль — столб света. Нейрам — огненный сокол. Все антисы, кого я видел, не похожи на людей. Даже Кешаб Чайтанья — восемь рук, три лица, клыки ниже подбородка…

Не вставая, Тумидус изобразил монстра:

— Хорош человек!

— Это правда, — кивнула Рахиль. Кивок выглядел устрашающе: вспышка, качнувшаяся вниз. — Я иногда размышляла о природе этих различий.

— И что? — спросил Папа, не балуя собеседников разнообразием.

— Ничего. Слишком мало данных.

— Добавь в копилку, — легат махнул рукой в сторону горизонта. — Еще один облик. Что ты видишь, Рахиль?

Ангел ответил не сразу.

— Зарево, — казалось, гематрийка производила сложные вычисления. — Зарево в странной цветовой гамме. Ближайший аналог: окраска ядовитых змей, грибов, насекомых. Н'доли сказала, что это солнце системы. Ты согласился с ней. Возможно, так оно и есть.

— Что видишь ты, Папа? — упорствовал Тумидус.

— То же самое, — проскрипел паук.

— Н'доли?

Молодая вудуни вернулась к границе Крови. Коллантарии стояли поодаль, тесной кучкой, не вмешиваясь в разговор. Лишь теперь, когда легат обратился к одной из колланта, остальные обозначили свое присутствие жестом, взглядом, поворотом головы. Трудно сказать, что вынуждало их к такому скромному поведению. Страх перед яростью антисов, раздраженных напором Тумидуса? Нервозность первого, смертельно опасного вылета? Близость Крови? Так или иначе, коллант, собранный наспех, из добровольцев, напоминал кучку новобранцев, тушующихся в присутствии офицеров — а может, отряд ветеранов, не желающих лезть в разборки старших по званию.

Сила, которая слабость; слабость, которая сила — часто они похожи, как близнецы.

— Это солнце, — сказала Н'доли.

— Я спрашиваю, что ты видишь?

— Я вижу сердце.

— Сердце? — паук встал на дыбы. — Ты уверена?

Передние лапы антиса шарили в воздухе, словно желая нащупать проклятое сердце, подтащить ближе и высосать из него всю кровь.

— Абсолютно, — отрезала Н'доли. — Папа, я биолог. Это ты с пьяных глаз не отличишь сердце от задницы. Я вижу человеческое сердце: два предсердия, два желудочка. Клапан аорты, клапан легочного ствола. Прочесть вам лекцию о физиологии сердечно-сосудистой системы? По-моему, самое время…

Вздохнув, она добавила:

— И место.

* * *

— Гуль!

Кричал брамайн. Зоркий, а может быть, просто осторожный, он указывал на ближайший бархан. Ветеран морской пехоты, еще со времен высадки на Эмрах, где треть роты «Глухих дьяволов» легла в вонючий ил при десантировании, а другая треть удобрила собой захваченный плацдарм, Карна Амогха знал: смотри не туда, куда все! Вот и сейчас, когда сердце, бывшее солнцем, отвлекло внимание и антисов, и коллантариев, Карна не переставал озираться по сторонам.

Гуля он приметил, едва тот вынырнул из-за края бархана. Барханы на подходах к Крови имели форму серпа, подветренные склоны отличались крутизной — при желании там легко спряталась бы и более крупная тварь, чем гуль. Людоед, не брезгующий падалью, в открытом космосе — флуктуация класса 1G-6+ согласно реестру Шмеера-Полански, сгусток вечно голодного света и хищных гравиволн, под шелухой гуль кружил по песку, страстно желая и боясь приблизиться к добыче. Сутулый, почти горбатый, с руками-лапами, свисающими до земли, весь в колючей шерсти, гуль походил на жутковатый гибрид волка и собакоголовой обезьяны. В разинутой пасти торчали желтые клыки. На грудь текла слюна: липкая, похожая на гной. Бессмысленно моргали подслеповатые, заплывшие слизью глазки. Зрение гулю заменял нюх. Антисов он не боялся, верней, по природной тупости не замечал их присутствия. От паука не пахло съедобным, а сияние ангела скорее раздражало гуля, привыкшего к темноте, чем страшило.

— Ах ты, пакость…

Папа Лусэро присел для броска. В иное время лидер-антис расы Вехден и не заметил бы гуля — мелочь, дрянь. В крайнем случае, угрожай хищник безопасности галактических трасс — прихлопнул бы походя, словно комара, угодившего в силки паутины. Но сейчас, всё еще кипя от разговоров про силу и слабость, Папа рад был оторваться на ком угодно. Выместить обиду, спустить пар — гигантский паук сорвался с места, набирая скорость.

— Папа! Стой, дурак!

Простой оклик не удержал бы антиса. Понимая это лучше многих, хорошо знаком с дурным характером карлика, Тумидус добавил оскорбительное «дурак». Легат вскочил на ноги, видя, как Папа, взрывая песок, боком уходит в вираж — иначе антису было не остановиться. Вверху, недоумевая, качалось ослепительно-голубое пламя — голова ангела Рахили. Время вышло, долгие объяснения могли сорвать замысел. Идея не до конца оформилась в мозгу Гая Октавиана Тумидуса, причины и следствия толкались, занимая места, отведенные им логикой, а фитиль в заднице уже горел, и глотка, луженая глотка десантуры взрывалась приказом:

— По коням!

Коллант взлетел в седла. Умение выйти в большое тело здесь трансформировалось в иные, странноватые на первый взгляд таланты. Даже маэстро Карл, невропаст отряда — человек, мягко говоря, пожилой — оказался на спине своей кобылы с ловкостью урожденного кочевника.

— В Кровь! Загоняйте его в Кровь!

Копыта сотрясли пустыню. Коллант шел облавной подковой, отжимая гуля от спасительного бархана. Мечи покинули ножны — цепь синих вспышек. Чудовище замешкалось, туго соображая: бежать или драться? Лязгнув клыками, гуль кинулся на ближайшего врага, которым оказалась Н'доли. Атака была уловкой, обманным финтом — увернувшись от кривого клинка вудуни, гуль серой тенью проскочил под брюхом коня. Наверное, людоеду удалось бы уйти, но, обманув дочь Папы Лусэро, гуль с разгону нарвался на Папу. Жесткая паучья лапа сшибла беглеца с ног: забыв обиды, даже не догадываясь, что взбрело на ум бешеному легату, антис включился в охоту. Чуть дальше пылал свет, который числа — Рахиль, просчитав всё наперед, перекрыла гулю дорогу между барханами.

Наверное, это было смешно. Не будь Тумидус так занят, он оценил бы семейное сходство с отцом, наездником-клоуном. Цирк, комическое шоу: коллант, способный справиться с гулем без чужой помощи, при поддержке двух лидер-антисов, о чьих подвигах слагали легенды, гнал мелкую тварь, ополоумевшую от страха.

Богатыри охотились на зайца:

— В Кровь!

Ослепнув, оглохнув, захлебываясь ужасом, гуль выскочил на песок, пронизанный кровяными сосудами. Спасение явилось хищнику в виде свободного пространства. Оторвавшись от преследователей, замерших на границе Крови, гуль с разбегу проскочил довольно далеко, прежде чем Кровь занялась им. Антис, флуктуация — пурпур, смешанный с золотом, не делал различий. Гуль взвизгнул, когда красное рванулось вверх по его лапам. Казалось, с хищника содрали шкуру, обнажив мясо и жилы. Жертву облепило давленым виноградом, в шерсти просверкивали золотые искры. Визг перерос в вой: трубный, безнадежный. Вертясь на одном месте, гуль бился, как в силках.

Сила, слабость; в случае с неразумным гулем это не играло роли. Кровь жрала флуктуацию без колебаний; если коллантариев Кровь не замечала, а с антисами скорее заигрывала убийственным образом, то в уничтожении гуля было что-то равнодушное, безусловное, как корчи лабораторной крысы, угодившей в чан с концентрированной кислотой.

— Это отвратительно! — прошептала Н'доли.

Тумидус кивнул, внимательно следя за мучениями гуля.

— Доволен? — спросил Папа Лусэро.

Легат не ответил.

Вой стих. Гуль по-прежнему подвывал, но теперь это звучало иначе. Так стонут от удовольствия, спариваясь с самкой. Конвульсии обернулись дрожью, похожей на предвестие оргазма. Гуль вытянул шею, прогнул спину: всё говорило о том, что тварь испытывает сильнейшее наслаждение. О сопротивлении гуль больше не помышлял. Он катался по песку, вбирая в себя максимум пурпура, терся о малейшее возвышение, набирал полную пасть золота. С каждым движением он удалялся от границы, стремясь к зареву, солнцу, сердцу. Накиньте на людоеда аркан, потащите его назад на веревке — не оставалось сомнений, что гуль станет сопротивляться из последних сил, сдохнет, а не прервет гибельный путь в Кровь.

— Он растворяется, — сказала Н'доли.

Легат вытер пот со лба:

— Вижу. Это неважно. Этого следовало ожидать.

— Что же тогда важно?

— Главное, что он счастлив.

Гуль уходил в песок. Растекался лужей, продолжая стонать от счастья. Капилляры всасывали хищника, гнали по сети сосудов к зареву: от границы — к солнцу. Волны пробегали по пустыне, расчерченной красным; волны, чей ритм завораживал. Минута, другая, и от гуля не осталось даже шерстинки.

— Вам нельзя в Кровь, — оставаясь в седле, легат повернулся к Рахили и Папе Лусэро. — Всё ещё хуже, чем я предполагал. Здесь, у края, вы сопротивляетесь, а значит, способны вернуться. Зайди вы дальше…

— Мы прекратим сопротивление, — сказал ангел.

— Счастье, — прошелестел паук. — Я захлебнусь этим сраным счастьем. Я на четвереньках поползу в пурпурную задницу. И не говори мне, что это сердце! Радоваться, превращаясь в дерьмо… Парень, я не создан для этого.

Тумидус молчал. Опустив голову, он разглядывал что-то под копытами своего жеребца. Вернее, под копытами коней — в увлечении погоней коллант остановился не на границе Крови, а дальше, в песке, рассеченном сетью капилляров. Кровь по-прежнему не реагировала на коллантариев. Пурпур медлил подняться по живой плоти, золото оставалось равнодушным к незваным гостям. Но не это заинтересовало легата. Он спешился, присел на корточки, взял горсть песка на пробу.

— Что там? — рявкнул Папа, не отличавшийся терпением.

— Вот, — легат протянул песок антису. Свободной рукой Тумидус обвел пространство, занятое конным отрядом. — Видишь?

Внутри колланта песок был свободен от крови. Красное отступило, убралось за внешнюю границу отряда. Жеребец ударил копытом, взметнув вихрь песчинок: обычных, бледно-желтых.

— Микро-Ойкумена, — сказал Тумидус. — Брамайны, варвары, вехдены, помпилианцы, вудуны… Вот это и есть Ойкумена. Разные в одной связке. Мы несем Ойкумену с собой, Папа. Жаль, мы не сможем растянуться пошире. Если связи порвутся, колланту конец.

* * *

— Эксперт, — сказал Тумидус, разглядывая руку.

«Юлий Сергий Тумидус» — значилось на голографическом ремешке, обвивавшем левое запястье Юлия. И ниже, «моргающим» шрифтом: «Эксперт по энергетике. Допуск А-38-бис». Нанопроектор был впрыснут в кровь носителя. Поймай Юлия злобные шпионы, отруби ему руку по локоть, пытаясь выведать сокровенные тайны империи — голография перебралась бы выше. Обвилась вокруг плеча, шеи, лба, возвещая городу и миру: вот она, важная шишка, у которой допуск — ого-го, и закрыли тему.

При выходе из «объекта 12-прим» — частного отеля, принадлежащего не то разведке, не то импербезу — ремешок переходил в слепой режим. К чему пугать прохожих и официанток в кафе?

— Хуже нет быть экспертом…

Который день Юлий не ночевал дома. Звонил Валерии по закрытому каналу, два раза в сутки: утром и вечером. Докладывался: жив-здоров, кормят по расписанию. Очень занят, люблю-целую. Люблю-целую, отвечала Валерия. В голосе жены звучала заботливость без признаков тревоги. Юлий не знал, что наговорили Валерии спецы-психологи госпожи Зеро, но супруга восприняла длительную «командировку» мужа спокойно.

Настолько спокойно, что впору обидеться.

Звонки жене делили время на «до» и «после». После вечерней связи Юлий ложился спать. После утренней — работал. Если, конечно это можно было назвать работой. Ежедневные данные по рабам, принадлежащим экипажу «Дикаря». Рабы тех, кто предположительно мертв. Рабы тех, кто предположительно жив. Нормативы. Отклонения. Состояние ресурса. Спонтанные освобождения. Вторичное клеймение. Жидкий стул. Грибок на ногах. Раннее облысение. Проклятье! — информация множилась, ветвилась, превращалась в дремучий лес. Юлий проламывался в чащу, строил гипотезы, разрушал их до основания, возводя на обломках новые. Если бы он мог, равнодушие к рабам давно превратилось бы в лютую ненависть. К счастью, этого он не мог. Ненависть оставалась на долю тех, кто далеко-далеко, за краем Ойкумены, играл в страшные игры с его сыном.

Злой, как собака, Юлий шел обедать.

Ужинать.

Звонок Валерии — и на боковую.

Юлий завидовал брату. Дико, бешено, до звонкой боли в висках. Гай был там. Гай делал, а не ждал, сидя пауком в паутине. Зависть не распространялась на способность брата выходить в большое тело. Гай мог быть там и без колланта — легатом галеры, входящей в состав спасательной эскадры. Про эскадру Юлию никто ничего не сказал, но не идиот же он, в конце концов! В финале совещания, на котором ему и госпоже Зеро — верней, госпоже Зеро и ему — удалось отговорить ястребов из разведки от идеи уничтожения целой планеты, Юлия вежливо попросили покинуть зал. Он ушел без возражений, втайне усмехаясь. Зачем скороспелому эксперту по энергетике слышать список кораблей, уходящих в секретный рейд?

Меньше знаешь, крепче спишь.

Снилась пустыня. Песок, красный от закатного солнца. Марк стоял рядом, любовался закатом. Как жизнь, спрашивал Юлий. Марк пожимал плечами. А потом уходил — в солнце. Юлий кричал, звал, умолял прекратить. Марк не спорил — возвращался, вставал слева от отца. И все начиналось заново: как жизнь, плечи поднимаются и опускаются, первый шаг, второй, дорога в солнце, просьба вернуться… Утром Юлий удивлялся, почему не просыпается среди ночи. Карусель однообразного, а главное, бессмысленного сна изматывала хуже дневной нервотрепки.

— Срочный вызов! Повторяю: срочный…

Сфера коммуникатора по кромке светилась ярко-алым. Защита от прослушивания, броня радиоволн. Юлий коснулся сенсора приема и, честно говоря, испугался, увидев рыжую шевелюру Нумы Сальвуса. С некоторых пор всё, что было связано с рабами Марка, вызывало у Юлия безотчетный страх. Особенно он боялся новостей.

— Слушай! — забыв поздороваться, заорал Нума. — Нет, ты послушай! Ты только сядь, а то упадешь…

Лицо Нумы уплыло в сторону. Его сменила другое лицо: выразительностью оно соперничало с дубовым чурбаном. Раб, понял Юлий. Нума что, хочет, чтобы я переговорил с рабом?

— На связи унтер-центурион Кнут, — мертвым голосом сказал раб. — Докладываю: «Дикарь» уничтожен при атаке чужого корабля. Кроме меня, в живых остались обер-декурион Ведьма и опцион Змей. Находимся в плену. Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев! Смертельно опасно! Повторяю: не стрелять на орбите…

Сперва Юлий не понял. Кнут? Ведьма? Змей?! Когда до него дошло, что все это значит, колени сделались ватными. Нума был прав: хорошо, что Юлий сидел в кресле. Грохнулся бы на пол, господин эксперт…

— Связь, — прохрипел Юлий. — Нума, это же связь…

— Трое! — ликовал Нума из-за спины живой батарейки. — Три раба долдонят: «Не стрелять на орбите!» Слово в слово! Ты только не раскатывай губу, да? Связь односторонняя, в наши ворота. Марку ты ничего не передашь…

Это Юлий знал не хуже Нумы. Хозяин может заставить раба передать сообщение: краткое, простое, доступное мозгу с подавленной свободой воли. Гипер дорогой — желая сэкономить деньжат, помпилианцы часто пользовались «почтовыми рабами» для межпланетных контактов, не требующих развернутых переговоров. Но никто, даже телепат экстра-класса, не в силах заставить чужого раба выйти на связь с хозяином. Раб, обращающийся к хозяину по собственной инициативе, пусть и навязанной извне — уже не вполне раб. Для этого нужна свобода воли — та, которой нет.

— Вези их ко мне, — чтобы Нума, буйный в радости, услышал, пришлось кричать. — Всю троицу. Адрес я тебе сброшу. Пропуск будет внизу, у дежурного. Я оформлю. Нума, он живой…

— Кто? — не сразу сообразил Нума.

А сообразив, заорал так, что коммуникатор чуть не взорвался:

— Да, живой! Юлька, Марк живой!

* * *

— Госпожа Зеро? У меня срочные новости.

— Слушаю.

— Готовьте самый быстрый корабль. Пусть сегодня же стартует вдогон спасэскадре. Сообщение для командующего: «Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев! Смертельно опасно!» Подробности сообщу лично, при встрече. Буду через двадцать минут.

— Это розыгрыш?

— Нет. Это чудо.

Выскакивая в коридор, Юлий Тумидус размышлял еще об одном чуде. Эмоции захлестывали его, когда он смотрел в лицо рабу. Радость, возбуждение, любовь… Опомнись, сказал себе Юлий, слетая вниз по лестнице. Ждать лифт было выше его сил. Опомнись, дурень. Это событие не из разряда чудес. Увидеть в рабе человека нереально для психически здорового помпилианца, а ты, конечно же, здоров. Но можно увидеть кое-что за лицом раба. Через всю Ойкумену, и дальше, в неизвестном, безумном запределье — лицо сына.

«Докладывает унтер-центурион Кнут…»

Глава девятая

У нас мало времени

I

— Нож, — сказал Олин. — У тебя в кармане нож.

— Что? — не понял Марк.

Грохот винтов заглушал слова.

— В юности мы с дружками поймали одного пижона. В тупичке, значит. Прижали к стене, потребовали кошелек. Он был такой… — Олин показал, какой был пижон. В смысле, никакой. — Я ему говорю: ну ты, доходяга! Мне шестнадцать, плечи ломовые… А он смеется: я, мол, с пеленок шклюцеватый. Снял часы, показывает мне. Надел браслет на кулак: видал? Дорогая вещь…

Внизу проплывал город. Вертолет шел над крышами. Иногда машина поднималась выше, чтобы не задеть трубчатую сеть, опутавшую дома сверху донизу.

— Что это? — Марк указал на паутину из металла.

Олин повернул голову к иллюминатору:

— Это? А-а, пневмодоставка. Впервые видишь?

— Да.

— Дикий ты человек, парень. Варвар. Так вот, о пижоне. Он полез в карман и вместо бумажника вынул нож. Когда он сунул в карман руку… У него было лицо, как у тебя сейчас. Вот я и говорю: у тебя в кармане нож.

Вскрытый арбуз, думал Марк о городе. Давленая вишня. Яичный желток. Кровь: венозная, артериальная. Свежая, запекшаяся; сукровица. Великий Космос, дай мне что-нибудь в пастельных тонах! А там хоть в гроб…

— Как он нас резал! — Олин причмокнул от восхищения. Чувствовалось, что это лучший экспонат в музее воспоминаний громилы. — Веришь, по сей день снится. Мне повезло: он меня в зубы кулаком. Часы — кастет. В зубы, в висок… Я поплыл, сел у стеночки. Сижу, отдыхаю, дышу воздухом. А он режет. Ребята орут, из них брызжет, а он трудится, красавец. Потом «скорую помощь» вызвал, полицию. Меня забрал с собой. Глянулся я ему. Сколько раз я у него спрашивал: Тиз, чем я тебе глянулся? Смеется…

Шеренги магнолий. Строй платанов.

Корпуса окраины.

— Где у тебя нож, парень? Где ты его прячешь?

— Отцепись, — сказал Марк. — Надоел.

Его пугала проницательность Олина. Нож? Это не нож, унтер-центурион Кнут. Это чудо. Дотянуться до рабов из-за края Ойкумены — чудо. Вбить в кисель, бывший когда-то мозгом живых батареек, сообщение — чудо из чудес. Всю ночь до утра Марк бормотал: «Не стрелять… Не клеймить! Смертельно опасно!..» Проваливался в сон, подрывался, белый от испуга. Губы дрожали: «Не клеймить…» Связь трепетала, готова оборваться в любой миг. Он надеялся, что рабы — трое? Четверо?! — «встанут на повтор». Сейчас Марку страстно хотелось повторить эксперимент. Удерживал страх. Страх дрался с желанием не на жизнь, а на смерть. А вдруг не получится? Так хочется оторвать струп с подживающей раны и полюбоваться багровой мякотью.

Голова разламывалась. Сказывались бессонница и напряжение. Которое утро подряд, приводя себя в порядок, Марк долго смывал кровь, натекшую из носа на щеку и подбородок. Подушки и простыни, наверное, можно было отстирать. Или сразу выбросить на помойку? Врач, приходя с осмотром, неодобрительно хмурился. Носовые кровотечения? Давление пошаливает? Сосудики?!

Он уже жалел, что дал разрешение на вывоз пациента к боту.

Час назад врач сцепился с Тизитлем. Великий аттракцион, схватка хорька и журавля: врач требовал взять на борт Ливию, а Тизитль возражал. Коротышка предпочел бы оставить Ведьму в центре. Не складывать все яйца в одну корзину, как образно выразился Тизитль. В ответ врач заорал, брызжа слюной, что он не в курсе насчет хорьковых яиц. А у него, журавля, яйца не железные. Без диагност-блока он снимает с себя ответственность. Чужая иммунная система, препараты, реакция организма… Тизитль разрешил взять диагност-блок, но без Ливии. Врач закатил истерику. Как ни странно, истерика дала результат: Тизитль сдался.

Вызвал второй геликоптер.

— Контакт? — Олин с хрустом потянулся. В тесноте салона это было подвигом. — Ага, такой же контакт, как у нас с пижоном в тупичке. Из тебя, парень, контактер, как из говна пуля. Не нравится? Хорошо, как из пули говно. Ты мне лапшу не вешай, я пирог тертый. На хрена тебе со мной контачить? Ты ведь такой же, как я, как Тиз… Только пушка круче и телефон навороченный. Раздень нас догола: одна порода, одна мама рожала. Ты вниз глянь, вниз! У вас что, иначе? Врешь, то же самое…

Обработанные поля. Шоссе.

Поселки.

Тень вертолета бежала по Острову Цапель.

— Иначе, — Марк отвернулся. — Заткнись, а?

— Ты не за контактом прилетел. Ты за ресурсом прилетел. Ваше солнышко старое, небось, голодное. Опять же, заводы кушать хотят, фабрики. Что, народу не хватает? Наши внекастовые плодятся, как кролики. Кастовые прошения шлют: надоело небо зря коптить, хочу в солнце. Больные, шушера тюремная, неудачники… Каждый год прирост — дерьмовая уйма процентов. А всё равно не хватает. Все ж не уйдем? Кому-то надо и здесь пахать…

У ног Олина свернулся клубком его нагуаль — матерый леопард. Гибкий, изящный зверь с точеной головой оттенял могучее телосложение громилы. Или намекал, что в случае необходимости Олин способен быть стремительным, как пятнистая кошка. Катилина, хитрец, забрался к Марку на колени. Помещался он там плохо, задница норовила свалиться вниз. Но Катилина стоически терпел; терпел и Марк, поглаживая ягуарчика по загривку.

— Сволочь ты, — бросил он Катилине.

Приняв оскорбление на свой счет, Олин довольно осклабился.

— Сволочь, говорю. Слопал мою селезенку? Ты морду не вороти, ты признавайся: слопал? Теперь хочешь до печенок достать? Шиш тебе, проглоту…

Катилина жмурился, урчал.

— Ты меня за дурака не держи, — сев на любимого конька, Олин слезать не собирался. — Сбили наш спутник? Сбили. Вы ж не знали, что оно рванёт… Мы и сами-то не знали. Вы бы и «Тонатуйох» сбили, да решили в плен взять. Допросили бы с пристрастием, под эйфорией, а потом экипаж — в солнышко. И экипажу радость, и вам аккумуляторы подзарядить. Опять взрыв помешал: наши первыми пальнули…

— Ага, — согласился Марк. — Вы на орбите по всем первыми стреляете?

Олин почесал нос:

— Не-а, это дебют. Очень уж вы, парень, глянулись. Ты мне лучше про Змея своего расскажи, да? Что, связи с планеты нет? Будь у вас связь с командованием, ты бы уже давно на меня сверху смотрел… Сквозь оптический прицел. Командиры, небось, ногти грызут? Где наши мальчики, почему обедать не идут?! Продвинутые умники, в солнце под гипнозом отправляют… Руки чистые, мытые? Ничего, если конфликт психик, так вы быстро к ножам вернетесь. Полезете в карман за бумажником, а достанете ножик…

Громила наклонился вперед:

— И учти, парень, заруби себе на носу… Я в университете не учился. Мне ученая чехарда — плюнуть и растереть. Я знаю главное: никакой ты не астланин. Ты — хрен с бугра. С далекого бугра, ну да ладно. Я это помню, выучил назубок. А ты запомни, что я — главный говнюк из кино. В смысле, самый быстрый пистолет в Мештли. Усёк?

— Усек, — Марк улыбнулся. — Никакой я не астланин. Спасибо, пистолет.

У Олина задергалось левое веко. Он не понял, за что его благодарят. А все, чего Олин не понимал, его нервировало. Тизитль говорил, что в такие минуты Олина следует бояться.

II

— Докладывает 3-й навигационный пост. С орбиты 4-й планеты принят сигнал радиомаяка зонда «Стилус». Передал коды доступа, получил подтверждение. Отправил команду на пересылку всей собранной зондом информации в бортовой компьютер «Бешеного».

— Докладывает аналитический пост. В компьютер начала поступать информация с зонда «Стилус». Запустил сортировку и декодирование. Выставил приоритеты согласно полученной инструкции.

— Принято. Продолжайте.

Как выглядит эскадра, входящая в планетную систему?

Как галерная флотилия, могла бы сказать Рахиль Коэн — ангел из света, который числа, исполин, мерцающее облако, висящее в межзвездной пустоте на границе Крови. Впрочем, эскадра смотрелась необычно даже с точки зрения Рахили, повидавшей всякое. Разномастные корабли — монеры, биремы и триремы, быстроходные актуарии, тяжёлый флагман-пентера — были водружены на колёса и катки. Часть галер тащили через пропитанные кровью барханы, по колено увязая в песке, вереницы рабов. Другие шли под разноцветными парусами. Третьи передвигались при помощи лязгающих цепных приводов. Сотни пар натруженных ног налегали на педали внутри деревянных корпусов, их усилия посредством цепей и шестерёнок передавались на скрипящие оси колёс.

Картина плыла перед взором Рахили. Корабли окутывала туманная дымка, скрадывая очертания, искажая контуры. Так для лидер-антиса расы Гематр выглядел под шелухой режим невидимости. Но дело было не только в этом. Ангел моргнул — раз, другой, меняя спектр восприятия. В верхней части световой колонны промелькнула и исчезла призрачная радуга, уйдя в гамма-диапазон. Корабли шли по пустыне. Корабли шли по морю. Сухой шелест песчинок, прошитых кровавыми нитями. Плеск волн, отливающих пурпуром и золотом. Босые ступни рабов утопают в песке; натянутые канаты — как толстые чёрные жилы. Ряды вёсел взрезают бутылочно-зеленую, прохладную плоть воды. Лязг цепей, перестук шестерёнок. Гребные колёса вспенивают волны; с бесчисленных деревянных лопаток текут вниз сверкающие струйки.

Паруса и… паруса.

Твой взор туманится, Рахиль. Реальность двоится, троится, подёргивается рябью. Слабые люди в утлых скорлупках — они уходят туда, куда тебе путь заказан. В кровь, в зарево… Краткая вспышка. Россыпь одиночных квантов на пределе видимого спектра вспыхивает серебром.

Гаснет.

Ты плачешь, мой ангел?

— Докладывает аналитический пост. Срочное сообщение! Приоритет один! Зафиксирована передача с планеты по направленному лучу! Кто-то пытается связаться с зондом.

— Навигатор-2, определить координаты источника передачи!

— Есть определить координаты!

— Навигатор-1, время до выхода на орбиту планеты?

— Одиннадцать минут семнадцать секунд.

— Докладывает навигатор-2. Есть координаты источника! Передаю…

— Навигатор-2, принято. Навигатор-3, запустить детальное сканирование поверхности планеты по координатам…

— …На поверхности по указанным координатам обнаружен десантный бот с «Дикаря»! Отклик по стандарт-позывному выдаёт серийный номер… Бот продолжает попытки связаться с зондом в автоматическом режиме. Сигнал проходит с искажениями, зонд не принимает коды доступа.

— Произвести коррекцию курса. Выйти на стационарную орбиту над ботом. Пост связи, установить связь с ботом на поверхности по направленному лучу.

И, после короткой паузы:

— Внимание всем капитанам кораблей! Говорит командующий эскадрой военный трибун Красс. Объявляю начало второго этапа операции! Повторяю: второй этап! Всем занять позиции на стационарной орбите согласно плану «Волчья стая». Центр орбитального построения — флагманский крейсер «Бешеный». Десять минут на выполнение манёвра. Отсчёт пошёл!

К слезящимся глазам Змей привык. К постоянной рези под веками — притерпелся. Параграфы и пункты инструкции по пилотированию бота преследовали опциона даже во сне. Зазубрить наизусть. Повторить с любого места. Воспроизвести «вхолостую» на пульте последовательность действий. Еще раз. Еще. До автоматизма. Перейти к следующей операции. Повторить. Воспроизвести. Еще раз… Если бы в компьютере нашлась программа-имитатор!

Если бы…

Повторить. Воспроизвести.

До сведенных судорогой пальцев. До взгляда, залитого красной жижей. До звона в ушах. Всё! Десять минут отдыха. Откинуться в ложементе, расслабиться, закрыть глаза…

Пальцы отпускало. Зрение восстанавливалось. Звон в ушах…

Это не в ушах. Это не звон.

Это зуммер…

Зуммер системы связи!

В сфере, всплывшей над пультом, мела снеговая пурга видеопомех. Акуст-линзы бухтели, как старик-паралитик. Сквозь треск, шелест и свист в центральный пост прорвался хриплый, сорванный голос:

— Десантный бот FEB-1, серийный номер 185094, ответьте крейсеру «Бешеный»! Повторяю: десантный бот FEB-1…

Змей с трудом проглотил комок в горле.

— Говорит десантный бот FEB-1, серийный номер 185094! На связи опцион Змей!

Три секунды шипения. Три секунды на краю сердечного приступа. Что, если это всё?! Причуда заокраинного космоса, шутка искажённого континуума… Что, если голос исчез навсегда?

Змей боялся, что сошел с ума.

— FEB-1, вас не понял! Сильные помехи. Повторите.

— На связи опцион Змей! Вы меня слышите?!

— …повторите…

— Говорит десантный бот FEB-1…

Полтора часа юстировки радиолуча. Тест-пакеты. Программа автоматического сопровождения. Перебор всех возможных фильтров. Выведение передатчика на предельную мощность…

Они его слышали! Разбирая одно слово из пяти, переспрашивая по сто раз — плевать! Они его слышали! Передатчик на «Бешеном» был стократ мощнее, Змей слышал крейсер почти нормально. Ну, помехи. Скрежет, свист, вой. Голос оператора взлетает до пронзительного дисканта, уходя едва ли не в ультразвук, терзающий слух; секунда, и речь начинает плыть, растягиваться, как в замедленной записи, отдаваясь в животе гудящей басовой вибрацией.

Разве это проблема?!

И повторять всё по двадцать раз, рублеными, куцыми фразами — это нам раз плюнуть! Язык не отвалится…

— Мы над вами… Да, на орбите!.. Спасательная операция… Доложите обстановку… Сколько в боте… Сколько выживших…

Прилетели, сжимал кулаки Змей. А я, скотина, не верил.

Он готов был убить себя за неверие.

— В боте я один… Один!.. Да!..

— Сколько выживших…

— Центуриона Скока убили. Убили! Да, местные…

Что, если Змей и вправду один? Вдруг Кнута с Ведьмой больше нет? Им вырезали сердца, как Скоку? Уникомы молчат. Спасатели зря потратят время, разыскивая мертвецов. Будут оттягивать начало операции, надеясь вытащить всех разом…

А если они живы?! Живы?!

— Кроме меня, в живых оставались унтер-центурион Кнут и обер-декурион Ведьма. Повторяю: Кнут и Ведьма!.. Да! В городе… В городе! В научном центре… На окраине… Центр! Окраина!.. Да!.. Какой город? Какая окраина?.. Да, передавайте изображение! Жду!

Данные сканирования местности. Схематичные картинки.

— Номер третий — подробнее! Да, номер три!..

Нет, не то. Другой город…

— Пятый! Дайте пятый!..

Есть!

— Пятый! Увеличьте. Разбейте на сектора… Номера! Дайте секторам номера!..

И наконец:

— Сектор восемь!.. Да, восемь!

— …не покидать бота…

— Есть не покидать бота!..

— …ждать…

— Есть ждать!

Связь оборвалась. Сквозь всхлипы и шелест эфира Змей расслышал шум винтов и рокот моторов, принесенные внешними микрофонами. Проклятье! Он совсем забыл, что до сих пор находится на этой долбаной планете…

Вокруг заваривалась каша, начало которой Змей бездарно проморгал. В лагере царило суетливое оживление. На расчищенной гари разворачивались зенитные спарки, собранные на базе легких танков с усиленной броней, и передвижной ракетный комплекс. Тягач комплекса рычал на всю округу, утюжа землю жутковатыми колесами. Из-за уцелевших деревьев выползла влюбленная парочка: две самоходные артиллерийские установки. Длиннющие стволы, круто задранные вверх, стремились боднуть зазевавшееся облако. В небе над ботом барражировали три тяжёлых вертолёта. Под носовой частью фюзеляжа каждой вертушки грозно висела пушечная турель. Изменив угол обзора, Змей обнаружил курсирующие выше самолёты — явно не гражданского назначения.

Каша заваривалась нешуточная.

«Неужели, — подумал он, — эти сволочи засекли эскадру на орбите?!»

III

— И вот он засовывает руку ей под юбку…

— Шанвури!

— …и что вы думаете, мои сладкие?

— Шанвури, чтоб вы скисли!

— Баас Шанвури! Я настаиваю: баас Шанвури! Или просто Папа…

— Баас Шанвури, немедленно покиньте рубку!

— И вот я засовываю руку вам под рубку…

— Легат Тумидус! Обеспечьте дисциплину на корабле!

— Папа, выйди вон. Я тебя умоляю…

Слепой карлик брел по коридорам «Бешеного» — высокоавтономного тяжелого крейсера, флагмана спасэскадры. Черные очки зажаты в кулаке, белый взгляд блуждает по сторонам. На сморщенном, как сушеная фига, лице Папы Лусэро играла ухмылка. Человек, хорошо знающий Папу, непременно отметил бы, что Папа раздосадован и даже — возможно ли?! — в смятении.

Впрочем, на «Бешеном» никто не знал Лусэро Шанвури в достаточной степени, кроме легата Тумидуса. А легат и без физиогномики отлично понимал, что творится с грозой хищных флуктуаций, лидер-антисом расы Вудун.

Впервые Папа Лусэро вновь стал тем, кем вышел из чрева матери — просто слепым карликом. Такого унижения он еще не испытывал. Наихудшим в сложившейся ситуации было то, что Папа не мог наказать обидчика — ни словом, ни делом.

Как накажешь самого себя?

Прилет эскадры застал антиса на границе Крови. Рахиль отошла к бархану, пригасив свечение, как делала при очень сложных расчетах. Коллант Тумидуса сбился в кучу, и старик-невропаст — легат звал его «маэстро Карл» — подводил базу под теорию слабости и силы. Мастерство невропаста заключалось в коррекции тонких пси-связей. Если мощный телепат мог прибегнуть к насилию над чужим рассудком, то невропаст, иначе контактный имперсонатор, без согласия клиента не сумел бы и пальцем шевельнуть — чужим пальцем, разумеется. С другой стороны, психическая мощь телепата не позволила бы ему корректировать связку колланта — мощь вступила бы в конфликт с природной агрессией помпилианца, на чьих поводках коллективный антис собирался в единое целое. Сила, слабость; преимущества и недостатки… Стариковская болтовня, зло думал Папа. Словесный понос развалины, впавшей в маразм. Вряд ли Папа был намного моложе маэстро, но сейчас речь не шла о справедливости. Какая, к бесу, справедливость, если вот антис, а вот Кровь, и первый не может войти во вторую?!

— Жил да был боевой звездолёт —

Сам себе и подаст, и нальёт,

Сам летит меж комет,

Сам готовит обед,

Сам стирает носки и бельё…

Папа орал во всю глотку. А что? Антис желает петь. Да, не ария Тартини. Да, баритон хрипит. Кому влом, заткните уши. Навигаторы, канониры, механики, офицеры — бедолаги, кого угораздило оказаться у карлика на пути, шарахались прочь. Делали вид, что ослепли (издеваются?), оглохли, утратили все пять чувств. Очень торопятся, не замечают ничего предосудительного… Не в первый раз знаменитый Папа Лусэро высаживался на борту чужого корабля, желая весело провести время. Слухи о его привычках распространялись быстрее света. И ни одна зараза даже не догадывалась, что сегодня происходит впервые…

— Жил да был нелюдской интеллект,

Сколько зим, падла, жил, сколько лет,

Травишь дустом его,

Давишь с хрустом его —

Он все мыслит, и сил уже нет…

«Что ты хочешь доказать?» — спросила Рахиль.

Ничего, ответил Папа. Он смотрел на приближающуюся эскадру. Он еще не произнес ни слова, а Рахиль уже знала, что он скажет. Умение считать заменяло гематрийке телепатию.

«Это самоубийство».

Ерунда, возразил Папа. Я буду в безопасности. Если Кровь не принимает меня в большом теле, я зайду в малом. На борту корабля, как все приличные люди. Уверен, Кровь даже не обратит внимания на такое ничтожество, как слепой карлик.

«Это вариант, — кивнул легат Тумидус. — Я не учел…»

Нахмурившись, он добавил:

«Впрочем, я бы не советовал».

Срать я хотел на твои советы, вежливо ответил Папа. Жидкой струйкой. Думаешь, твои драгоценные соотечественники выставят калеку на мороз, в открытый космос? От помпилианцев можно ждать любой гадости…

«Никто тебя не выставит. Я о другом…»

Вот-вот, перебил его Папа. Не рискнут связываться с вредным антисом. Мы же не станем рассказывать господам рабовладельцам, что антис… Ну, ты понял?

«Я понял. А ты, ты сумеешь удержаться от выхода наружу?»

Да легко, кивнул Папа.

«Пообещай мне…»

Гадом буду, бвана. Устраивает?

Спустя час крейсер «Бешеный» принял на борт коллант легата Тумидуса, а также Лусэро Шанвури, лидер-антиса расы Вудун. Спустя два часа военный трибун Красс, командующий сводной оперативной эскадрой «Гладиус», проклял тот миг, когда дал согласие на это вопиющее безобразие. Папа травил анекдоты, горланил кабацкие песни, сыпал байками, от которых покраснел бы и вышибала в борделе.

— Жил да был в гуманоиде чип,

Был горяч он, как блин из печи —

Как поймает волну,

Да еще не одну —

Не спасут ни семья, ни врачи…

Унижение, думал Папа. Невозможность выйти в большое тело, когда мне захочется — в кошмарном сне я бы не вообразил унижения сильнее. Вне корабля я не просто растворюсь в Крови — я растворюсь, мать его, с радостью. Краткое сопротивление, и счастливая улыбка наркомана, засадившего смертельную дозу. Великий Н'куйя, я задыхаюсь от зависти. Я завидую колланту Тумидуса, слабому, уступающему мне во всём, кроме сущего пустяка — Кровь светлеет, исчезает в этой маленькой Ойкумене.

— Жил да был уникальный геном,

Похмелялся десертным вином…

Невеселая песня выходила у Папы.

Совсем невеселая.

IV

— К ботику я вас не пущу, — сказал Тизитль. — Уж извините.

— Почему? — спросил Марк.

Он знал, почему.

— Вы только не подумайте, — Тизитль скорчил уморительную гримасу, — будто я вам не доверяю. Я вам действительно не доверяю. Это правда, чистая как спирт. Но вы не подумайте, ладно? Продолжим играть в простаков. Скажем иначе: я опасаюсь за ваше здоровье.

Марк огляделся. Вертолеты, отметил он. Штурмовики. Самоходки. Зенитные спарки. Ракетный комплекс. Клянусь мамой, Тизитль прав. В такой компании не остается ничего, кроме опасений за свое здоровье.

— Бот излучает? Там вредный микроклимат?

— Там вредный Змей. Боюсь, при виде вас он совершит ряд резких телодвижений. Это, конечно, если вы встанете слишком близко. Близость, как сказал поэт, ослепляет, лишает разума. А в вашем плачевном состоянии резкие телодвижения противопоказаны. Спросите хоть у доктора…

Ученый журавль кивнул. Крылья его тряслись. Врачу было не по себе. Концентрация оружия на квадратный метр сильно превышала норму, допустимую для журавлей. Поэт в исполнении Тизитля говорил правду: близость лишает разума, в особенности — близость огневого конфликта.

— Вот, держите, Марчкх…

— Что это? Электромагнитный пистолет?

Странный аппарат был красным. Ярко-красным, а раструб — бежевая спираль. Чудо техники напоминало фен для сушки волос, если сушить всю голову целиком. Марк взял «фен» за ручку, повертел, прицелился в Тизитля. Нет, не оружие.

А жаль.

— Мегафон, — неожиданно сухо ответил Тизитль. — Ручной мегафон для речевого оповещения. Сюда говорят, отсюда звучит. Вы полагали, мы дадим вам посекретничать? Пошептаться на ушко? Не считайте нас дураками, приятель. Обратили внимание на полосу?

Марк кивнул. Он сразу приметил белую полосу, выведенную метрах в сорока от бота, прямо на земле, влажной и каменистой. Судя по блеску краски, полосу регулярно подновляли.

— За нее не заходите. Не советую.

— А если зайду? Случайно…

— Во-первых, я буду рядом. Рядом со мной, дражайший Марчкх, все случайности работают против вас. Во-вторых… Видите спички?

Тизитль достал из кармана картонный коробок, открыл его, демонстрируя ряд тоненьких деревянных палочек — типа зубочисток, но с бурыми головками. Спички, подумал Марк. Маленькие спицы?

— Вижу. Что это такое?

У коротышки дернулась щека. Похоже, он счел вопрос издевательством. Не вдаваясь в подробности, Тизитль закрыл коробок, подбросил на ладони: раз, другой. И внезапно швырнул спички по крутой дуге, от себя к боту. Звука выстрела Марк не услышал. Только щелчок и треск, когда пуля разнесла коробок вдребезги, устроив мелкий фейерверк.

— Снайперы, Марчкх. Имейте в виду, у них слабые нервы.

— Воняет, — с чувством произнес Марк.

— А? — коротышка принюхался. — Это от болота.

Катилина жался к Марковой ноге. Нагуаль нервничал.

— Ну что, пошли? Держитесь поближе ко мне…

Прежде чем сделать первый шаг, Марк оглянулся. У вертолетов, севших у кромки джунглей — там, куда не дотянулся излучатель Змея — стояла Ведьма. Марк помахал ей рукой и направился к боту. Тизитль шел на полкорпуса впереди, мурлыча навязчивую мелодию.

Вот и полоса.

— Опцион Змей! Как слышите меня?

Мегафон разнес голос Марка по округе. Звук пришепетывал, шел с искажением. Усиливая, аппарат и гениального оратора превратил бы в человека с дефектами речи.

— Вас слышу, командир!

Внешняя акустика бота накрыла местность артналетом. Чувствовалось, что у Змея прекрасное настроение. Впору было поверить, что к болоту явился великан из сказки: посудачить с низкорослым дружком. Тизитль втянул голову в плечи, поморщился. Тонкий слух коротышки раздражала чрезмерная мощность переговоров.

— Что с глазом, командир? Издержки гостеприимства?

— Вроде того…

— Что еще не на месте? Ребра? Желчный пузырь?

— Сердце на месте! Остальное — пустяки…

— Во что они вас вырядили?

— Милитари-стайл, экспериментальная линейка. Эксклюзив от здешних Игги Добсов…

— Чей эксклюзив?!

Перед отлетом Марка вынудили переодеться. Не в пижаме же лететь? Взамен пижамы ему выдали новенький комбинезон, в некотором роде копию прежнего. Судя по намекам Тизитля, астланские психологи пришли к выводу, что так будет комфортнее Марку, а главное, Змею. Увидев командира в военном обмундировании, сшитом по лекалам далекой родины, Змей, как уверяли психологи, сразу примет ультиматум на ура. Астланские портные подошли к делу с душой, с творческой ноткой, обогатив флотскую моду Помпилии рядом приятных нюансов.

— Неважно!

— О чем вы болтаете? — вклинился коротышка.

Он был раздражен, если не разъярен.

— Спрашивает про глаз, — отчитался Марк. — Восхищается моими обновками. Интересуется, что за придурок стоит рядом со мной. Вы ему не нравитесь, Тиз.

— Хватит! Переходите к главной теме.

— Так точно! Есть перейти к главной теме!

Марк с трудом сдерживал возбуждение. Он и представить не мог, что попадет в такую выигрышную ситуацию: беседовать с соотечественником при свидетелях, по громкой связи, и не бояться, что окружающие поймут содержание беседы. Если астлане и выучили сотню слов на унилингве, то помпилианского они не знали от слова «совсем».

— Опцион Змей!

— Я!

— Примите вводную…

— Что вы ему сказали? — Тизитль толкнул Марка в бок.

— …я установил связь со своими рабами. Сообщение передано. Вся информация о безопасных нормах поведения на орбите Астлантиды и в отношении туземцев. Змей, в зонде больше нет нужды! И еще…

— С какими рабами? — возмутился коротышка. — Какой зонд?!

И могучим эхом откликнулся Змей:

— Что? Не понял вас, командир! На каком языке вы говорите?

Холодный пот прошиб Марка. Закружилась голова, намекая о блаженстве обморока. В единственном глазу потемнело, словно и его закрыли черной повязкой. Проклятье! «Вы не различаете языков, командир, — сказала Ливия Метелла, призрак трехдневной давности. — Вы машинально переключаетесь на тот, на котором к вам обратились. И даже не отдаёте себе в этом отчёта».

— Рабы, — настаивал Тизитль. — Это вы о нас, что ли?

— Да. Фигура речи…

— Вы сукин сын, друг мой. Вы — наглый фанфарон. Однажды я поучу вас хорошим манерам. Что вы имели в виду под информацией о безопасных нормах поведения?

— Ваш ультиматум.

— Еще одна фигура речи?

— Хотите, чтобы я вывалил вашу идиотскую бомбу на голову Змею без моральной подготовки? Я захожу издалека. Безопасные нормы поведения в отношении туземцев. Безопасность на орбите. Это значит: запрет на взлет. Запрет на ведение огня. Запрет на агрессию, если угодно!

Коротышка сдался, вытер платком лицо:

— Продолжайте. И не слишком вертите хвостом.

— Командир?

— Они выдвинули ультиматум, Змей…

Если раньше Марк ходил по канату, то сейчас он шел по шелковой нити: тончайшей, готовой в любой момент оборваться. Допустим, подумал он, я переключаюсь с языка на язык не всякий раз, когда Тизитль вмешивается в переговоры. Хорошо, если так. Но все равно существует реальная опасность брякнуть что-нибудь, понятное не тому адресату.

— Ультиматум?

— Ты должен покинуть бот! — заорал Марк, отчаянно радуясь, что Змей его понял. Надо было спешить, пока язык вертелся в нужную сторону. — Иначе они сбросят бомбу! Змей, зонд больше не нужен! Я связался с рабами, я сообщил все, о чем мы договаривались…

— К бесу зонд, командир! Наши здесь! Наши на орбите!

— Наши?

— Спасэскадра! Крейсер «Бешеный»…

— Вы предъявили ультиматум? — рявкнул Тизитль.

— Крейсер?

— Что за крейсер? Вы издеваетесь надо мной, Марчкх?!

— Я сказал про бомбу, — Марк торопился, выкручиваясь наобум. Наши на орбите, стучало в мозгу. Тизитль не должен ничего заподозрить. — Что вы подготовили «летающую крепость». Ну, крейсер-бомбардировщик. Что вы сбросите бомбу, если он не выйдет…

— Почему крейсер? Что за бред?

— Потому что бомба! Если бомба способна уничтожить десантный бот, её должен нести борт соответствующего масштаба. Крейсерский тип, не меньше…

— Ерунда какая-то…

— Хорошо, оставим крейсер в покое. Я могу продолжать?

— Заканчивайте. И побыстрее! Если Змей чего-то не раскумекал, ему хуже.

— Командир! Никуда не улетайте!

— Что?

— Оставайтесь у бота! Любой ценой!

— Вас понял, опцион Змей!

— Ведьма с вами?

— Да!

— Все! — Тизитль решительно дернул Марка за рукав. — Уходим!

Им в спину неслось, заглушая рев ожившего тягача:

— Любой ценой, командир! Оставайтесь у бота…

V

Гордость и злость — гремучая смесь. А если добавить к ним колоссальную ответственность, давящую на плечи хуже четырёх «g» при форсажной перегрузке, когда компенсаторы инерции не в силах до конца погасить чудовищное ускорение корабля…

Компенсаторы инерции в мозгу легата Ульпия третьи сутки работали в режиме форсажа — и дымились, грозя отказать. Самое идиотское задание за всю его военную карьеру. Самое серьезное задание. Самое… Отправить курьером в тартарары, за край Ойкумены, целого легата! И не просто легата, а легата службы внешней разведки! Да, ему всё объяснили. У вас высшая степень допуска, легат. Вы в курсе ситуации. У вас безупречный послужной список. Боевой опыт, должность и звание, личные качества… Это высочайшая степень доверия! Миссия секретная, сверхсрочная, вы получите в распоряжение быстрейший корабль сектора. Пойдёте по кратчайшей расчётной цепочке. Кроме того, вы лично знакомы с военным трибуном Крассом, а значит, лучше других сумеете донести до него всю важность…

Подсластили пилюлю, как могли.

Консуляр-трибун Рутилий не соврал Ульпию ни единым словом. А ведь мог бы просто приказать, и Ульпий бы ответил: «Есть!». Щёлкнул бы каблуками и отправился выполнять. Рутилий хотел, чтобы он осознал, проникся, заставил экипаж «Акселерандо» выжать из жестянки последнее масло. Масла в «Акселерандо», трансер-актуарии спецназначения, хватало с избытком, в чём Ульпий вскоре получил возможность убедиться.

Легат проникся до печенок.

Когда он узнал, какой груз ему придётся сопровождать в комплекте с бесценной информацией — едва не нарушил субординацию впервые за двадцать один год беспорочной службы. Чудом сдержался, не высказал консуляр-трибуну Рутилию всё, что думает о нём, о его приказе, о грузе и об унизительном задании! Он даже не послал Рутилия по адресу, хорошо известному всей Ойкумене, хотя праведный гнев бурлил у Ульпия в глотке, грозясь прорваться наружу потоком наичернейшей брани. Героическим усилием легат обуздал порыв ярости, а консуляр-трибун еще раз убедился, что не ошибся в выборе.

— Я понимаю ваши чувства, легат. Я уважаю их. Считайте, что везете важное оборудование. Ретрансляторы связи; индикаторы жизнедеятельности. В принципе, так оно и есть. Вам все ясно?

— Так точно!

— Выполнять!

Ретрансляторы связи — двое из трех рабов унтер-центуриона Кнута, бормочущих, как в трансе: «Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев!» Если от унтер-центуриона поступят новые сообщения, ретрансляторы должны быть под рукой у военного трибуна Красса, командующего оперативной эскадрой. Четыре индикатора жизнедеятельности — две пары рабов: опциона Змея и обер-декуриона Ведьмы. По прибытии в систему, в непосредственной близости от хозяев, по их поведению будет ясно, живы ли Змей и Ведьма. Если рабы освободятся, значит, хозяева погибли. Если же рабы останутся под клеймом — это возможность дополнительного канала связи, пускай и односторонней…

Умом Ульпий всё прекрасно понимал. Особая миссия. Наглядная демонстрация её весомости: легат службы внешней разведки мчится через всю Ойкумену. Легат в качестве курьера? Это он переживёт. Но легат в качестве сервус-экспедитора? Захудалый рабовоз? Задание для интенданта, тыловой крысы в звании опциона?! Смириться с унижением было труднее. Впрочем, скрепя сердце и поскрипев зубами, Ульпий проглотил бы и это. Начальству виднее, а приказы не обсуждаются.

Точка.

— …Не использовать прикомандированных рабов (Великий Космос! Рутилий так и сказал: «Прикомандированных»!) по прямому назначению. Держать под постоянным наблюдением. Следить за их здоровьем, как за своим собственным. Нет, лучше, чем за собственным! Пылинки сдувать! Головой за них отвечаете!

Ульпий был готов ответить головой за ценное оборудование. Но за рабов?! Он видел, что Рутилию тоже неприятен их разговор. Все существо урожденных помпилианцев сопротивлялось столь оригинальному приказу. Но консуляр-трибун не мог не приказать, а Ульпий не мог отказать Рутилию в повиновении. Он вспомнил, как выступил на злополучном совещании по поводу пропажи «Иглы»: «Считаю, что лучше послать вторую „Иглу“. Разведчик доберется до системы быстрее…» Выходит, сам напросился. Хотел быстрее? Лети и не жалуйся!

Лечу, подумал Ульпий. Лечу так, что звездам тошно станет! Надо поскорее разделаться с отвратительной миссией и забыть её, как страшный сон.

Экипаж «Акселерандо» в подробности задания посвящать не стали. Шестёрка рабов на особом положении, приставленные к ним два сменных сервус-контролёра, отдельный врач и тонна аппаратуры говорили сами за себя. Экипажу тоже хотелось как можно скорее сдать нервирующий груз с рук на руки и выдохнуть с облегчением. Подгонять пилотов не потребовалось. Они постарались на славу: трансер-актуарий шёл в режиме безумного пунктира, не снижая скорости в реперных точках, прошивая космос крупными стежками. Уходил в РПТ-маневр, выныривал на считанные минуты, сверяя координаты по семи — пяти! трём!.. — точкам и вновь нырял в серую безвидную муть гипер-спатиума…

Они совершили чудо. «Акселерандо» вывалился в обычный континуум на окраине системы AP-738412 через трое суток после вылета с базы. Весьма вероятно, что корабль поставил рекорд Ойкумены по скоростному трассированию. Жаль, нельзя было сообщить эти данные составителям Книги Рекордов Чоймаха — секретность миссии не позволяла.

Расчёт траектории торможения. Поиск эскадры во всех возможных диапазонах. Результат — нулевой. Это не стало для Ульпия неожиданностью: он знал, что «Гладиус» действует в режиме невидимости. Проблема состояла в другом: после прохождения орбиты шестой планеты «Акселерандо» также должен был включить «невидимку» — во избежание обнаружения туземцами.

Как двум невидимкам вступить в контакт?

К счастью, военный трибун Красс отличался предусмотрительностью. За девятнадцать минут до расчётного включения «щита» на «Акселерандо» поступил сигнал по направленному лучу. Стандарт-запрос, кодовые позывные, отклик, подтверждение. Передача параметров траектории, установление устойчивого контакта, программа автоматического сопровождения и коррекции…

Связь через гипер жрала уйму энергии. Через пару часов «Акселерандо» должен был приблизиться к эскадре на расстояние, позволяющее прямой радиообмен без существенного запаздывания. Но легат Ульпий не хотел ждать. У него был срочный приказ, усиленный шилом в заднице — целой шестеркой острейших, ядовитейших шил!

Рамка засветилась матовой голубизной. Свет наполнился искрами, искры сложились в картинку: более или менее приличную, но плоскую. Объемная гипер-передача требовала совсем уж несуразных расходов. В рамке возникло лицо Красса: кусты бровей грозно сдвинуты к переносице, взгляд глубоко посаженных чёрных глаз сверлит собеседника двумя алмазными бурами, крючковатый нос навис на узкими, плотно сжатыми губами.

— Здравия желаю, господин военный трибун! Легат Ульпий, служба внешней разведки! У меня для вас срочная информация… И груз.

— Рад видеть вас, легат.

Радости в лице Красса было меньше, чем приветливости — в лязге затвора. Это ничего не значило: целуя собственную дочь, Красс выглядел точно так же. Какие чувства испытывал трибун на самом деле, определить было невозможно. Злые языки болтали, что матушка трибуна согрешила с гематром. Последнее, разумеется, являлось полной и абсолютной чушью: гематры отличались бесстрастием, а не склонностью к мизантропии.

— Докладывайте. Кратко и по существу. Я готовлю высадку десанта; мне, легат, не до вас.

— Есть по существу, — с нехорошим спокойствием кивнул Ульпий, играя желваками. — Получена информация с планеты от унтер-центуриона Кнута. Она же — приказ командования. Цитирую дословно: «Не стрелять на орбите! Не клеймить туземцев! Смертельно опасно!»

— Что значит «не стрелять»? Что за чушь?

— Осмелюсь доложить…

— Какой-то унтер-центурион, молокосос, не нюхавший плазмы… Чей приказ?! Источники информации?!

Ульпий вытянулся перед Крассом во фрунт.

— Совместный приказ консуляр-трибуна Рутилия и руководства службы имперской безопасности! — отчеканил легат. — Что же до источников… Извольте!

Сменный сервус-контролёр, повинуясь жесту Ульпия, подтолкнул раба к рамке. И Ульпий, и оба сервуса, и врач имели сомнительное удовольствие весь рейс раз за разом выслушивать тот набор слов, что сейчас был озвучен Крассу легатом. Пусть теперь и господин военный трибун послушает — напрямую от рестранслятора!

Раб шагнул к рамке. С тупым равнодушием уставился на быстро закипающего Красса:

— Не стрелять на орбите! Не клеймить…

Подбородок раба задрожал. По лицу скатилась одинокая капля пота: от виска вниз, к шее. Раб замолчал, вздрагивая, как от слабых ударов тока. И вдруг произнёс раздельно, отчетливо, словно механизм:

— Докладывает унтер-центурион Кнут. Срочное сообщение. Повторяю: срочное сообщение!..

VI

— Что с вами? — забеспокоился Тизитль.

— Ничего, — ответил Марк. — Все нормально.

И споткнулся во второй раз.

Рука коротышки ухватила его под локоть. Крепкая, надежная рука. Громила Олин не сумел бы взять лучше. Тизитль шел со стороны слепого глаза; Марк резко повернул голову, чтобы увидеть спутника, и чуть не упал.

— Вам плохо?

— Ерунда. Сейчас пройдет.

Тизитль замедлил шаг. Голова его нырнула Марку подмышку: Тизитль решил выступить в роли костыля. В данном случае малый рост играл в пользу астланина.

— Вы не храбритесь, приятель. Переволновались?

— Есть немного, — согласился Марк.

Еле волоча ноги, он всем телом висел на Тизитле. Дыхание со свистом вырывалось из безвольно обмякшего рта. Марк часто-часто сглатывал, дергая кадыком. С нижней губы на подбородок тянулась ниточка слюны.

— Тошнит?

— Ерунда…

— Сейчас нам доктор укольчик…

— Не надо. Пройдет…

— Укольчик, говорю. И летим домой, баиньки…

— Ага, — кивнул Марк. — Домой…

Возле вертолета его ждал разборной топчан, застеленный тюфяком и свежайшей простыней. С помощью Тизитля и Ливии, отнюдь не лишней, Марку удалось сесть, а не рухнуть на импровизированное ложе. Ложился он долго, поддерживаемый Ведьмой. Рядом суетился ученый журавль, лопоча что-то про чуждый метаболизм.

— Что с тобой? — спросила Ведьма.

— Надо остаться здесь, — еле слышно прохрипел Марк. — Любой ценой…

Он был счастлив, что Тизитль с врачом не присоединились к вопросу Ливии со своими комментариями. Иначе Марк не поручился бы за язык, на котором говорит.

— Но…

— Обер-декурион Метелла!

Он нарочно назвал Ливию не по кличке, а по фамилии. Нельзя было повышать голос. Командный хрип давался Марку с трудом. Может, оно и к лучшему, подумал он. Сюда бы деда. Вот кто завернул бы клоунаду…

— Выполнять!

— Есть выполнять, — мрачно откликнулась Ведьма.

Марк возвел зрячий глаз к небу. Говорить он хотел как можно меньше, рассчитывая на быструю реакцию Ведьмы.

— Есть выполнять! — рявкнула Ливия, просияв.

Миг, и в предплечье Марка вонзилась игла инъектора. Марк не знал и, сказать по правде, не хотел знать, что за коктейль намешала эта убийственная женщина. Он лишь надеялся, что адская смесь не прикончит его раньше времени. В груди застучал отбойный молоток. Затылок превратился в хрустящее яблоко. Чужие, злые пальцы разломили яблоко пополам, вымазавшись в кислом соке. Весь пульс сосредоточился в висках: уроды-дятлы долбили прогнивший ствол. Поле зрения испятнал мушиный рой. Черные точки насекомых метались, скакали, накапливались копошащейся тучей.

Марк перегнулся с топчана, и его вырвало.

— Что с ним? — взволновался Тизитль.

Врач уже прилаживал к руке пациента манжету на липучке.

— Похоже на гипертонический криз, — журавль пристально следил за панелью тонометра. — Давление… Это не давление, это подъемный кран… Я же говорил: нельзя его везти!

— Немедленно летим обратно!

— Вы с ума сошли! Перелет убьет его!

— Купируйте криз!

— Идите вы в задницу! Делаю, что могу…

Коротышка упал рядом с топчаном на колени:

— Марчкх! Вы слышите меня?

— Слышу… — натужно каркнул Марк.

За грудиной сжимался и разжимался кулак. Губы пахли кислой желчью. Мучила одышка; казалось, Марк без отдыха взбежал на пятидесятый этаж. Его бросало в пот, его трясло от холода.

— Что вам сказал Змей?

— Я…

— Змей выйдет?!

— Я…

— Убирайтесь! — заорал врач. — Вы прикончите его!

— Змей выйдет, Марчкх?

— Сутки… через сутки…

— Почему не сейчас?!

— Тестировка… реактора…

— Какого реактора?

— Он запустил тесты… Если не контролировать…

— Ну?

— Взрыв… бот взорвется…

— Пусть отключит тестировку!

— Нельзя… он закончит и выйдет…

— Когда?

— Завтра… днем…

— Это точно?!

— Да…

В вену вонзилась игла. Плюнув на чуждость метаболизма, мало надеясь на помощь Ведьмы, журавль справлялся с ситуацией, как мог. Это не Тизитль, беззвучно сказал врачу Марк. Это ты меня прикончишь. Твои лекарства против Ведьминой провокации. Смотри, не убей меня слишком быстро.

Он зажмурился.

«Если врач купирует приступ, нас увезут отсюда. В центр, в больницу… Рабы! Это единственный способ…» Помня, каких сил, какой крови стоила ему связь с рабами, Марк потянулся вдоль ментальных поводков. Он искренне надеялся, что ужасное напряжение лишит его сознания. Сейчас он просто не выдержит…

Он и впрямь не выдержал.

Так проваливается человек, со всего маху ударив кулаком по стене и выяснив, что стена — голограмма. Так летят вниз головой по лестнице, когда ступенька уходит из-под ног. Рассчитывая на сопротивление колоссального расстояния, Марк едва не лишился чувств, нащупав два легкодоступных объекта где-то рядом, ближе близкого. Наши, шепнул Змей. Наши на орбите…

Рабы, ответил Марк. На орбите.

— Вы шепчете, Марчкх? Вы хотите что-то сказать?!

— Докладывает унтер-центурион Кнут…

Дрожали белые, отливающие синевой губы. Тяжко ворочался язык. Марк не боялся, что говорит по-астлански. Послание дублировалось мысленно, вне вербальной символики. Раб озвучит его, как надо. А Тизитль… А что Тизитль? Что бы ни услышал коротышка, он сочтет услышанное бредом тяжелобольного.

— Срочное сообщение. Повторяю: срочное сообщение!..

— Какое сообщение, Марчкх?!

— Мы возле бота. Мы втроем возле бота.

— Это я знаю, Марчкх! Вы бредите?

— Поторопитесь! У нас мало времени…

— Сутки! Вы же сами сказали: Змей выйдет через сутки…

— У нас мало времени…

КОНТРАПУНКТ

МАРК КАЙ ТУМИДУС ПО ПРОЗВИЩУ КНУТ

(Здесь и сейчас)

— Донни, — спросил я однажды Фуцельбаума. — Тебе снятся кошмары?

— Да, — признался он.

— Что именно?

Он почесал в затылке:

— Всегда одно и то же. Будто я выхожу на манеж, открываю рот, а в зале ни души. Представляешь? Представление началось, я твердо знаю, что билеты распроданы, должен быть аншлаг, приставные стулья в проходах… Никого. Пустые ряды. Луций, я не знаю ничего страшнее!

— Ты не можешь жить без публики, — кивнул я.

— Без публики? — старый шпрехшталмейстер расхохотался. — Да гори она огнем, твоя публика! Вот уж без кого я проживу тыщу лет…

— Тогда в чем дело?

Донни надвинул мне кепку на нос:

— Ты еще слишком молод, дурачок. Ты не поймешь.

Прошло время. Я давно не молод. По сей день я не знаю, что он хотел мне сказать.

(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)

— Загрузка карт сектора высадки?

— Есть загрузка!

— Десантная группа! Готовность к старту две минуты!

— Есть готовность две минуты!

— Автономный генератор камуфляжного поля! Подтвердить синхрон!

— Есть синхрон!

— Каналы?

— Устойчивость каналов: 0,97, 0,98, 0,97.

— Докладывает навигатор-3. Огневые точки ПВО противника в секторе локализованы. Информация передана в компьютеры ботов.

— Докладывает навигатор-2. Схема и высоты курсирования авиации противника в секторе определены и переданы в компьютеры ботов.

— Докладывает навигатор-1. Точное местонахождение объектов эвакуации определить не удаётся. Продолжаю поиск.

— Предстартовый отсчёт! Десять… девять… восемь…

В борту бронированной громады крейсера открылась узкая чёрная щель. Из неё, как изо рта, искривленного презрением, в сторону планеты ударили три огненных плевка. Нет, не три — четыре. Автономный генератор камуфляжного поля — беспилотная капсула — шёл на силовых «арканах». Он лишь слегка корректировал траекторию маломощными ионными движками, чьи выхлопы терялись на фоне полыхания дюз десантных ботов.

Боты выстроились в равносторонний треугольник. Автоном завис в центре этой простейшей геометрической фигуры, удерживаемый каналами двустороннего энергообмена. Словно носильщики — паланкин, боты несли генератор, а тот по обратной связи одаривал десантное звено своими щедротами: камуфляжем, защищающим от любопытства наблюдателей. Строй завис в черноте космоса — последняя проверка синхронизации. А потом дюзы ботов вспыхнули гроздьями миниатюрных белых солнц, и звено, с места беря форсажный разгон, ринулось к планете.

Примитивные камеры и детекторы астланских спутников, равно как оптические и радиотелескопы наземного базирования, ничего не зафиксировали. Для них пространство вокруг планеты оставалось девственно чистым.

* * *

— FEB-1, операция «Прыжок» началась! Как слышите? Повторяю: операция «Прыжок» началась! Расчётное время до высадки — шестьдесят три минуты. Доложите…

— «Бешеный», вас понял! Вас понял!

— …шестьдесят три минуты…

— Вас понял! Готов поддержать огнём! Как слышите?..

— …поддержать с земли…

— Да, поддержать! Огнём!..

— FEB-1, до визуального контакта с ботами огонь не открывать! Как поняли?

— «Бешеный», вас понял!

— …по контакту поддержать высадку! Уничтожить наземные средства ПВО противника!

— Есть уничтожить! Есть! Вас понял!..

Дождался, сказал себе Змей. Активируя систему управления огнём, он изо всех сил старался унять ликующую дрожь. Никогда в жизни он так не радовался в предвкушении боя. Лицо опциона исказила ухмылка, больше похожая на волчий оскал. Сейчас Змей смахивал на серийного маньяка, дорвавшегося до любимого дела. Наверное, хорошо, что он не видел себя со стороны. «Дикарь», вспомнил Змей. Жгун. Скок. Сгоревший мозг. Вырванное сердце. Ничего еще не закончилось.

Ухмылка стерлась. Руки перестали дрожать.

Проверка систем. Боекомплект. Сектора. Цели. Приоритеты…

— FEB-1, запрос: Кнут и Ведьма рядом с вами?

После предъявления ультиматума ни один вертолёт из лагеря не взлетал. Автомобили? Вроде, тоже не уезжали. Кнут знает, что должен оставаться рядом, он наверняка нашёл способ убедить местных… Змей дал увеличение, повел камерой, переключённой на ручное управление, изучая лагерь во всех подробностях. Увы, ни Кнута, ни Ведьмы он не увидел. Это ничего не значило. Палатки, грузовики, временные постройки, зенитки, артиллерия — за ними можно укрыть полную центурию!

— «Бешеный», докладываю: Кнут и Ведьма находятся в лагере.

— Можете указать их точное местоположение?

— Никак нет! Они вне зоны видимости.

— …положение…

— Повторяю: вне зоны видимости!

— На каком расстоянии от бота они могут находиться?

Дальномер включать не потребовалось. Змей давно замерил расстояния до всего, что астлане возвели вокруг бота, в том числе и до дальней оконечности лагеря. Он помнил цифры наизусть.

— Не далее трехсот метров! Как слышите?

— FEB-1, вас понял… Что?! PEB-1, вас не понял! Доложите…

В первое мгновение Змей решил, что диспетчер-координатор с «Бешеного» обращается к нему. Опять помехи, чего-то не расслышал… Мигом позже до опциона дошло: PEB-1 — это не он! Это стандарт-позывной головного бота крейсера при высадке. Что-то случилось в сотнях километров над ним, там, где десантное звено входило в атмосферу планеты.

— «Бешеный»! Ответьте! — Змей захлебнулся собственным хрипом. — Что у вас происходит?! «Бешеный»! Ответьте!..

Ответом ему был треск и шелест помех.

* * *

— …Тридцать секунд до входа в атмосферу.

Обзорники залило опалесцирующим пурпуром. Никто из пилотов не обратил внимания на странный оптический феномен. У группы высадки были дела поважнее. Скоростной спуск. На подлёте и в процессе посадки — уничтожение туземной авиации и наземных средств ПВО. Посадка — не нарушая строя; точки приземления уже определены. Поврежденный бот с «Дикаря» и лагерь, где держат пленных, окажутся внутри треугольника. Захлопнуть карантин, не дать вывезти пленников! Огонь — только прицельный, чтобы не зацепить своих. Забираем либурнариев, на взлёте уничтожаем повреждённый бот, возвращаемся на орбиту.

Всё.

Спро́сите, зачем для этого слать целую эскадру?

Спроси́те у командования, им виднее.

Шестьдесят бойцов элитного подразделения «Молния». Все — с опытом участия в контртеррористических операциях на дюжине планет Ойкумены. На счету — десятки спасённых заложников. Три двойных декурии, спаянные корсетом, действующие, как единое целое. Силовая броня, не стесняющая движений. Импульсные карабины CIS-12-mini: легкие, сверхточные, с четырьмя режимами огня. Усиленный боекомплект; спецсредства…

Десантура.

Ювелиры десанта.

Чтобы эти, и не справились?!

На мониторах полыхнули ослепительные вспышки. Боты тряхнуло так, словно атмосфера планеты вдруг превратилась в жидкость. Дым. Искры. Вонь палёной изоляции. Надрывный вой аварийных алармов. Россыпь индикаторов зловеще налилась красным…

— Стабильность энергоканала падает!

73 %… 71 %… 69 %…

— Разбалансировка контуров управления!

— Строй! Держать строй!

— Сбой в работе двигуна! Падение мощности…

— Синхрон! Синхрон на критическом!

— Отставить панику, мать вашу!

И, секундой позже:

— «Бешеный», у нас нештатная ситуация.

Голос командира группы был спокоен, и диспетчер-координатор мгновенно вспотел. Это означало, что дело швах. Уж лучше б командир бранился на всю Галактику.

— PEB-1, вас не понял! Доложите…

— Нештатная ситуация. Разбалансировка контуров, падение мощности. Синхронизация энергоканала на критическом пределе. Атмосферная болтанка — 9 баллов.

— Включите атмосферную стабилизацию!

— Включена.

— Задействуйте антигравы!

— Пробуем…

В тоне командира звучал чёрный скепсис.

— …шеный! «Бешеный»! От… Что у… ходит?!

Настырный опцион всё орал с земли, добиваясь ответа. Диспетчер-координатор с трудом подавил желание отключить канал связи с FEB-1. Нет, нельзя! И так связь ни к чёрту: отключишь — потом восстанавливать замаешься. А он орёт и орёт… Диспетчер огляделся. С соседних терминалов двое опытных пилотов и техник уже вели переговоры с терпящим бедствие десантным звеном. Если кто и поможет десантникам, так это они. Специалисты. А у него, диспетчера, сейчас другая задача…

— …блемы? При… садке? Атмосфе…

— Да, проблемы! — взревел диспетчер, желая одного: чтобы придурок-опцион наконец заткнулся. — Атмосферная болтанка! Разбалансировка контуров!

— …оле! — прорвалось сквозь помехи. — Отклю… щитное… оле!

* * *

— …болтанка! Разбалансировка контуров!..

Это Змей запомнил, наверное, на всю жизнь. Атмосфера проклятой планеты. Пурпурная дымка…

«— Кнут! Ты рехнулся!»

При входе в атмосферу, вспомнил он, наш бот пошел в разнос. Мы бы долбанулись. Мама моя дорогая, мы бы точно долбанулись! Кнут отключил защитное поле. Кнут сумел посадить дохлый бот. На маневровых.

— Поле! — Змей чуть не откусил микрофон. — Отключите защитное поле!

— Опцион! Прекратите нести чушь! Что вы себе…

Голос диспетчера в акуст-линзах взлетел до фальцета. Кажется, это не были шутки сбоящей связи. Змей задохнулся от бешенства. Парни, которые летят им на выручку, гибнут, а эта визгливая крыса…

— Заткнись, идиот! Слушать меня! Отключить поле! Повторяю: отключить поле! Садиться на маневровых! Так сажал бот Кнут! Повторяю: унтер-центурион Кнут! Без поля! На маневровых! Как слышишь, твою декурию?!

Последнее, о чём сейчас думал опцион Змей — это субординация.

Штандарт-вексиллярий Папирий, диспетчер-координатор «Бешеного», просто онемел от возмущения. А когда открыл рот, желая поставить на место зарвавшегося солдафона, в голосфере перед Папирием возникло лицо военного трибуна Красса, мрачней ночи:

— Делайте, как он сказал.

Папирий окаменел.

— Связь с десантным звеном! Быстро!

Диспетчер не успел еще ничего осознать, обдумать, ответить, а руки уже сами переключили прямой канал связи с ботами на Красса:

— Есть связь…

— Говорит командующий эскадрой. Приказ: отключить защитное поле, садиться на маневровых. Как поняли?

— Вас понял. Выполняю.

И через тридцать секунд, долгих, как месяц:

— Есть выравнивание. Болтанка упала до 4-х. Корректируем курс. Задержки отклика контуров — до 0,25 секунды. Рыскание по курсу — до пяти градусов. Крен и тангаж — до четырех.

— Синхрон?

— Синхронизация энергоканала на критическом уровне и продолжает падать.

— Камуфляж?

— Мы утратим камуфляж через сорок секунд. Вместе с генератором.

— Есть возможность продолжить выполнение миссии?

— Так точно!

— Действуйте по плану! Мы отвлечём от вас внимание.

— Есть действовать по плану!

Лицо командующего вновь повернулось к Папирию. Взгляд военного трибуна не сулил добра штандарт-вексиллярию. Но Красс не стал комментировать действия диспетчера: экономил время.

— Держать постоянную связь с десантным звеном. Держать постоянную связь с ботом на планете. Все переговоры дублировать на мой личный запасной канал.

— Есть, господин военный…

Забыв о Папирии, Красс включил канал общего оповещения:

— Говорит командующий эскадрой! Переходим к фазе «Карты на стол». Повторяю: «Карты на стол»! Даю отсчёт…

— …два… один… ноль!

Космос над планетой мигнул. Словно ветер промчался по орбите, в один миг сдёрнув покровы невидимости с оперативной эскадры «Гладиус». Скромное по меркам Ойкумены соединение, для туземцев эскадра предстала армадой вторжения, готовой обрушиться на изумленную Астлантиду. Жаль, подумал Красс, нельзя устроить наглядную демонстрацию, превратив спутники и орбитальные станции в облака раскалённой плазмы. «Не стрелять на орбите!» — слова раба, верней, унтер-центуриона Кнута, обернулись приказом консуляр-трибуна Рутилия. Что ж, Красс привык не только отдавать, но и выполнять приказы.

Он не будет стрелять.

* * *

Семь секунд.

Ровно столько времени прошло от того момента, когда «Гладиус» предстал во всей своей грозной мощи перед телескопами, радарами и спутниковыми камерами слежения астлан. Семь секунд шока. Перепроверка данных, уточнение координат и параметров, звонки начальству, требования подтверждений, сигнал тревоги — хаос, на который рассчитывал Красс, готов был вскипеть и хлынуть через край.

Хаос просил еще огня.

Опасно искря, голубые «арканы» энергоканалов, связывавшие генератор и троицу снижающихся ботов, содрогнулись, истончаясь — и погасли. Силовой захват отключился. Обтекаемая капсула генератора камнем рухнула вниз, раскаляясь на лету. Огненный болид пронизал облака; внешние камеры ботов поймали отсвет далёкого взрыва.

Камуфляж исчез. Десантное звено открылось для радаров и оптики противника. Да, эскадра приковала к себе внимание наблюдателей. Да, плотный слой облаков скрывал боты от прямого визуального контакта. Но семь секунд истекли, а время идет быстро.

— До выхода в зону высадки — две минуты.

— Семнадцать воздушных целей…

— Принято.

— Высоты — от трехсот до пяти тысяч. Расстояние — от тридцати до сорока тысяч.

— К бою!

— Минута до зоны высадки. Высота — десять тысяч.

— Нас захватили радаром. Включаю подавление.

— Распределение целей… Общее наведение…

— Готовность пять… четыре… три…

Звено открыло огонь на опережение, когда до выхода из слоя облаков оставалось четыре секунды.

* * *

— FEB-1, двухминутная готовность!

Ну наконец-то!

— Есть двухминутная готовность! Повторяю…

Змей активировал шлем борт-стрелка. В двадцатый раз прогнал тест: всё работало, как атомные часы. Жаль, нельзя задействовать плазматоры. У бота они, конечно, хиленькие — по сравнению с корабельными. Но даже слабосильной батареи бота хватило бы, чтобы выжечь это осиное гнездо вместе со всеми огневыми точками в радиусе видимости. Не будь в гнезде, кроме кусачих ос, двух птенчиков — Кнута с Ведьмой… Ничего, обойдемся башенным излучателем. Аккуратно, с пониманием момента.

Аккуратность, подумал Змей, мое второе имя.

После показательных стрельб с выжиганием джунглей Змей так и не убрал боевую башню. Теперь он долго, со вкусом хвалил себя за предусмотрительность. Ну, или за лень и разгильдяйство — это как посмотреть. В любом случае, излучатель был готов к бою и смотрел туда, куда нужно. Вот уже полчаса опцион — медленно, плавно, по миллиметру, по угловой секунде, чтоб не заметили тузики — поворачивал ствол излучателя, наводя его на тягач с ракетной установкой.

Это — главное зло, сразу определил Змей. Ведь правда, что всё зло от баб? Две пятнадцатиметровые дуры в ребристых пусковых коробах, личные врагини десантных ботов. В особенности, когда защитное поле отключено — его, Змея, стараниями. Иначе боты навернулись бы безо всяких ракет с высоты в сотню километров. Тут уж, братцы, или — или…

«Хихоньки, боец? — знал, знал Змей за собой такой грешок накануне доброй свалки. — Хаханьки? Отставить чувство юмора! Главное — не зацепить ракеты. Если они долбанут на земле, прямо в лагере…»

Опцион на глазок прикинул мощность боевых зарядов и количество ракетного топлива. Даже если там обычный тринитротолуол и какая-нибудь углеводородная дрянь с окислителем… В радиусе ста метров вряд ли кто-нибудь уцелеет!

На мониторе камеры, устремлённой в зенит, возникла далекая вспышка. Ещё одна, ещё… Визуальный контакт, говорите? Это он и есть — чтоб мне пешком домой возвращаться!

— FEB-1, открыть огонь! Как слышите? Повторяю…

— Слышу, — мурлыкнул опцион: кот, дорвавшийся до сметаны. — Открываю…

Из пульта выехали чёрные рукоятки 3D-джойстиков. Сенсоры, «моргунчики», голосовые команды, нейроконтакты и прочий хай-тек опцион презирал. Оружие, как любовницу, надо держать в руках; и вставлять надо лично, без посредников, нажимая на спуск или гашетку. Стреляя из единственного излучателя, как откажешь себе в…

В лагере началась суматоха. Тягач утробно взревел, заурчал, и оба пусковых короба, подрагивая, стали подниматься в вертикальное положение. Но подняться больше, чем на двадцать градусов, им было не суждено. Ослепительный когерентный луч — аккуратно! аккуратно, итить вашу налево! — прошёлся по шести ближним колёсам тягача. Хлопки лопающихся баллонов, жаркое, чадное пламя горящей резины, плавящийся металл осей… Всей серо-желтой тушей охромевший тягач осел на левую сторону. Медленно, словно отказываясь верить фактам, он завалился набок, увлекаемый тяжестью пусковых коробов с ракетами.

Приоритет один — есть. Приоритеты два и три…

Разворачивая башню, опцион по дороге полоснул лучом зенитную спарку, угодившую в прицел. Танк-носитель превратился в вулкан, горящие обломки взлетели над верхушками деревьев. Змей завершил разворот, но выстрелить не успел. Орудие ближайшей самоходки злобно рявкнуло, сокрушительный удар сотряс корпус бота. Змей едва не вылетел из ложемента. На миг ему почудилось, что ярко-рыжее пламя вырвалось из обзорников и теперь гуляет внутри бота. В голове гудело, уши терзал звон колоколов. На пульте, словно пульсирующие волдыри, мигали три красных индикатора; две внешние камеры и один микрофон приказали долго жить.

— С-с-сука! — прошипел сквозь зубы Змей.

Он поправил сбившийся прицел и вдавил гашетку до упора.

Звук выстрела второй самоходки потонул в грохоте взрыва её сестры, взлетевшей на воздух. Бот вздрогнул от нового удара. Он показался Змею слабее первого, но вскоре опцион выяснил: эта беда вгрызлась глубже. Третья камера — не в счёт. Профиль башенного излучателя в контрольной сфере сделался пунцовым. Башню заклинило, механизмы больше не откликались на команды.

По обшивке лязгали и звенели тяжелые бронебойные пули. Одна из уцелевших зенитных спарок, развернув стволы горизонтально, открыла огонь по боту. Броню ей не пробить, подумал Змей. Самоходка опаснее: пять-шесть кучных попаданий, и я могу заказывать венок на могилу. Народная забава: стрельба по неподвижному объекту…

Выстрел был ему ответом.

* * *

В небе царила убийственная свистопляска.

Блекло-голубой, выцветший, как застиранная простыня, купол исчеркали стрелы ракет. За ними тянулись растрепанные ветром хвосты. Взрывы слились в громовую ораторию, словно там, в вышине, ярилась сухая гроза, озаряя горизонт вспышками молний, не в силах разродиться дождём.

О нет, дождь всё же шел — ливень из обломков исковерканного металла. Над джунглями, притихшими в ужасе, поднимались столбы дыма, грозя новыми пожарами. От зениток вверх тянулись трассы очередей, вонзаясь в десантные боты и бессильно расплёскиваясь снопами искр. Авиация астлан несла огромные потери, но из боя не выходила. Автоматические пушки — против лучевых батарей. Ракеты — против плазмы. Стрелки и пилоты — против пилотов и стрелков.

Астлантида против Помпилии.

— …Первый, я Второй! У нас два прямых попадания, теряю управление. Иду на вынужденную…

— Второй, вас понял. Прикрываем.

Строй ботов нарушился. Чадя и полыхая, дальняя вершина треугольника отвалила вправо. Подбитая машина раскачивалась, как пьяница в поисках ускользающего равновесия. К ней ринулась пара вертолётов — добить! — и вспыхнула багрово-алыми стрекозами от сдвоенного залпа плазматоров.

— Третий, подавить наземные огневые точки! Я держу воздух.

— Есть подавить!..

Взрывом у самоходки сорвало башню. Кувыркаясь, та улетела в джунгли, оставляя за собой просеку. На месте зенитной спарки вспух смоляной гриб с красными пятнами на шляпке. Рядом вырос новый гриб, поменьше. Из-под прикрытия зарослей стартовала ракета-одиночка; её поцелуй тряхнул головной бот, заставив сбиться с курса.

Бот-подранок дотянул почти до самой земли. На высоте десяти метров он не выдержал, рухнул в джунгли, с треском ломая стволы деревьев. Третий заходил на посадку по ломаной траектории — похоже, боролся с проблемами. Уцелевший штурмовик астлан, закладывая крутые виражи, спешил убраться прочь. То ли командир экипажа признал поражение, не желая гибнуть зря, то ли попросту расстрелял весь боекомплект. Первый бот шёл ровно, как на учениях, опускаясь в заданную точку, когда внизу, в центре района высадки, рванулся к небу особый гриб: бледно-голубая поганка.

* * *

— На носилки его! Живо!

Ливия не нуждалась в знании астланского, чтобы понять смысл приказа Тизитля. Она моргнула. Перед глазами плавали трепещущие круги. Глухой взрыв, прозвучав ближе, чем хотелось бы, на вид не сулил большой опасности. Впрочем, зрение Ведьмы до сих пор не восстановилось полностью. Она проводила взглядом бот, который ухнул в чащу. Земля под ногами содрогнулась. Нормально, оценила Ливия. Жесткая посадка, потерь нет. Надо ждать: пять, от силы семь минут.

Десантники вот-вот будут здесь.

В пятидесяти метрах от нее чадили жирной копотью остовы зениток. Лежал на боку серо-жёлтый тягач, придавив бесполезные ракеты. От гари першило в горле. Куда-то бежали солдаты, спешно занимая позиции. Броня бота, где прятался Змей, была изъязвлена глубокими оспинами. Торчал культей свернутый набок ствол излучателя…

— К вертолёту? Он не взлетит.

Олин махнул рукой в сторону замершего геликоптера. Машина выглядела целой, но мёртвой. Прав громила, не взлетит. После взрыва электромагнитной бомбы вся электрика в радиусе двухсот-трехсот метров вырубается наглухо. Ботам тоже потребуется время, чтобы перезапустить системы…

— Не заведётся! Ты что, не понимаешь?

В голосе Олина мелькнули нотки паники.

— Этот — заведётся.

Резким движением Тизитль указал на тупоносый грузовик, притаившийся на опушке, под кронами исполинской гуавы. Двое охранников, прилетевших сюда в одном вертолете с Ливией, уже развернули походные носилки. Еще двое, наскоро отсоединив датчики, перекладывали Марка с топчана на брезент. Когда носилки подняли, Марк застонал, неловко повернулся и вывалился наземь.

Не в счёт, подумала Ливия. После моего коктейля Кнут не в счёт.

— Обезьяны косорукие! Быстрее!

Охранники склонились над Марком. Тизитль мотнул головой в адрес Олина — проследи за тупицами! — и побежал к грузовику.

Пора, сказала себе Ведьма.

Кулаком она ломала стопку черепиц. Основание черепа охранника сломалось гораздо легче. Бить было удобно: возясь с Марком, астланин присел на корточки, и кулак прилетел ему точно под затылок, как манекену на тренировке. Напарник покойного поднял изумлённый взгляд на женщину, выпрямился и поймал жесткое, как подошва, ребро ладони в кадык.

Этой подлости Ливию обучил Змей.

Третий, самый шустрый, успел схватиться за автомат, подвешенный на грудь. Ливия чудом извернулась, уходя шустрику за спину. Левой рукой она обняла парня за шею, передавливая сонную артерию; правой — клещами вцепилась в запястье. Главным для нее было не запястье, а указательный палец автоматчика, лежавший на спуске. Рывок, судорога, и очередь в клочья разворотила живот последнего из охраны.

Оставался Олин, который пропал из поля зрения.

Не давая шустрику опомниться, Ведьма дернула его на себя, разворачивая — и пригнула голову, укрываясь за живым щитом. Содрогнувшись, парень обмяк в ее хватке. Кто стрелял, Ведьма не заметила. Продолжая удерживать труп, она попыталась сорвать с астланина автомат. Ничего не вышло: ремень зацепился за нагрудный знак. Ливия выругалась, и в нее, обнимавшуюся с мертвецом, с разгону врезался носорог, опрокидывая на землю.

К счастью, не на Марка.

Руку с пистолетом она успела перехватить. Стало ясно, кто стрелял, прикончив шустрика, но эта информация теперь была нужна Ливии, как прошлогодний снег. Большой палец воткнулся между взведенным курком и затворной рамой, не позволяя Олину спустить курок. Громила приподнялся, взмахнул свободной рукой; ему мешал мертвец, зажатый между ним и Ведьмой. Ливия отклонилась, как могла, кулак Олина скользнул по её скуле, ободрав кожу. Нож, вспомнила она. У шустрика на поясе висел штык-нож… Олин зарычал, стараясь отшвырнуть покойника: локоть Ливии едва не вывернулся из сустава от такого поворота событий. Но ладонь уже нашарила рукоять, и клинок, выскользнув из ножен со сломанной защёлкой, сделался законной добычей Ведьмы.

Кулак и нож ударили одновременно.

Хрустнул сломанный нос. Мозг Ливии пронзили ржавой спицей, строго между лобными долями. Сверху полилось горячее, липкое. Хрипя, напрягая все силы, чувствуя, как нос превращается в сплошной отёк, в хобот тапира, Ведьма сбросила с себя обоих мертвецов. Нож торчал у Олина в горле, глубоко уйдя под подбородок. Блестели пластмассовые щёчки рукояти. Шустрик смеялся: нижняя челюсть полуоторвана, рот разинут в припадке хохота. Это Олин, подумала Ливия. Я и не заметила, что он хватал шустрика за челюсть. Над головой свистели пули. С тупым чмоканьем одна впилась в землю рядом с Марком: командир, вздрагивающий от бесплодных попыток встать, был похож на жука-щелкуна, перевернутого на спину.

— Лежать! — яростно зашипела на него Ведьма.

Следовало отходить к боту. Пистолет Олина? Автомат шустрика? Ливия потянулась к пистолету. Перед глазами мелькнул высверк стали, запястье словно ожгло электрическим током. Рефлекторно, борясь с головокружением, Ведьма отдёрнула руку. Порез — тонкий, но глубокий и болезненный — набух капельками крови. Миг, и кровь полилась горячей струйкой. Богомол, притворявшийся астланином, метнулся вправо, влево. В пальцах коротышки плясала бритвенно острая полоска стали. Гадать, откуда взялся сукин сын Тизитль, было смерти подобно. Откуда бы ни взялся, он мешал отходу. Закрывая горло пострадавшей рукой, Ливия ударила с левой, навстречу движению, но кулак лишь слегка зацепил Тизитля по плечу. В ответ лезвие чиркнуло по бьющей руке, возле локтя, располосовав одежду и кожу.

Ливия отмахнулась, норовя попасть по глазам, и ладонь брызнула алыми каплями. Забудь о боли, приказала себе Ведьма. Это клоун, злой несмешной клоун. Да, верткий. Да, пляшет. Да, ты не видела никого быстрее, чем он. Ну и что? Сталь, отливающая багрянцем, двоилась, троилась. Казалось, нож грозил со всех сторон сразу.

Порез. Ещё порез.

Тизитль замешкался, споткнувшись о кочку. Зная, что второго шанса у неё не будет, Ливия целиком вложилась в решающий удар. Финт, поняла она в последний момент. Я нарвалась на финт. Кулак ухнул в пустоту, и нож Тизитля вошёл в грудь женщины. Будь Ведьма мужчиной, клинок достал бы до сердца. Она упала на колени, вцепившись в коротышку, не позволяя тому выдернуть нож, собственным весом вынуждая упасть напротив. Тизитль разжал пальцы, оставляя нож в теле Ливии, вскочил, как на пружинах — и бросился наутек, даже не пытаясь добить раненую, обессилевшую помпилианку.

«Почему?» — изумилась Ведьма.

Она изумилась еще больше, когда на ноге проклятого коротышки, хрипло рыча — как припекло, сразу научился! — повис чёрно-рыжий комок агрессии. Ягуарчик Марка вцепился в Тизитля всеми когтями, что были в его распоряжении. Где он прятался раньше, оставалось загадкой. Хищник уже собрался запустить во врага и клыки, но тут Тизитль опомнился, рыча от боли вдвое громче ягуара, ухватил Катилину за шкирку и отшвырнул прочь.

«Где остальные кошки? — запоздало спохватилась Ливия. — Удрали? Попрятались? Только их мне не хватало…» Ей слабо верилось, что Тизитля спугнул Марков котенок. Тизитль — не мышь, не птица. Без веской причины он бы не побежал… Грохнул выстрел: близко, считай, вплотную. Ага, ещё один. Тизитль захромал, но бега не умерил. Джунгли были рядом, и вскоре коротышка скрылся за деревьями.

— Ушёл, зар-р-раза…

Рядом с хохочущим мертвецом лежал Марк, перевернувшись на живот. Обеими руками командир сжимал пистолет Олина. А над Марком, Ливией, над местом рукопашной схватки — ядро в грохочущем орехе боя — возвышался двухметровый монстр в броне с головы до пят, с «Тайфуном» наперевес.

— Уходим, — громыхнул Змей. — Я прикрою.

И, умерив громкость динамиков:

— Я не стрелял. Боялся тебя зацепить…

— Ну и дурак, — выдохнула Ведьма, глупо улыбаясь.

По спине Змея защёлкали, зазвенели пули. Ливия видела, как бегут, отступая, астланские солдаты, как за ними движется редкая цепочка десантников, выбравшихся на оперативный простор. «Тайфун» полыхнул адской топкой, смерч огня смёл астлан, устлав поле боя обугленными телами. Сбоку ударила последняя уцелевшая спарка. Змей пошатнулся, ствол «Тайфуна» описал короткую дугу. Танк-носитель потерял гусеницу, стволы спарки оплавились.

— Унесу, — сказал Змей.

Забросив излучатель за спину, он схватил в охапку обоих — Ливию и Марка. Прижал, словно детей, к выпуклым пластинам на груди; сотрясая землю, побежал к боту. Усилители мускульной силы позволяли опциону нести до полутонны дополнительного веса. Пули, дурея от бессильной ненависти, клевали броню. Будь Змей в обычной полевой форме, из всей троицы давно бы сделали дуршлаг в крупную дырку.

Каждый шаг отдавался в теле Ливии толчком боли.

Следом, отстреливаясь на ходу, пристраивались в хвост десантники. Они с подбитого бота, догадалась Ведьма. Им не взлететь. Поставили бот на самоуничтожение, а лететь решили на нашем. Змей, наш бот исправен? Змей, ты скажи, да или нет… Внизу, в тени монстра, длинными прыжками мчался ягуарчик. Звериное чутье подсказывало хищнику: монстр — свой. Монстр спасает хозяина. Если сейчас не потеряться, потом все будет хорошо.

…аппарель опускалась нестерпимо медленно.

* * *

— Бегом, внутрь!

— Все загрузились? Закрываю!

— Там… Катилина…

— Кто?!

— Мой ягуар…

— Тьфу ты! Думал, раненого забыли!

— Тут он, твой ягуар! На!..

— Совсем крыша у парня поехала…

— Помогите ей!

— Нож…

— Осторожно…

— Держи аптечку…

— Система… Есть перезагрузка! Работает…

— Пилот! Среди вас есть пилот?!

— Пилот?..

— Ни одного пилота?! Вашу мать, парни!

— Погиб пилот…

— Придётся самому. Неделю инструкции зубрил…

— Есть пилот…

— Что? Кто — пилот?

— Змей, помоги мне сесть в ложемент…

— Командир, вы сошли с ума!

— Я в курсе. Тест… Прошёл. Ну что, поехали домой?

Они не знали, что еще ничего не закончилось.

* * *

— Докладывает навигатор-1. Зафиксирован старт орбитальной ракеты стратегического назначения! Характер старта позволяет утверждать…

— Стартовая масса?

— Сто восемьдесят тонн. Погрешность — семь процентов.

— Боевое оснащение?

— Ядерная боеголовка. Предположительная мощность…

— Старший офицер Унций! Ваши рекомендации?

— Сбить при выходе на низкую орбиту…

— Запрещаю. Никакой стрельбы на орбите!

— Жду ваших приказаний!

— Готовьте силовую ловушку.

— Есть готовить силовую ловушку!

Эпилог

Мышление коллантариев в большом теле мало отличается от их мышления в малых телах. Разумеется, следует дать поправку на специфику восприятия реальности, на методы взаимодействия внутри колланта. И тем не менее, люди остаются людьми. Природные антисы, напротив, в больших телах уже не вполне люди. Это, кстати, подчеркивается относительной неантропоморфностью их облика под шелухой. Паук, ангел, сокол; избыток конечностей, цвет кожи, сложные топологические фигуры из света…

Антисы — Сила, свободная сила, которая не терпит ограничений. Любое препятствие она воспринимает, как вызов для себя. У коллантариев подобное качество присутствует в зачаточном состоянии и обычно легко контролируется разумом. У антисов же работают базовые моральные ограничения, которые, замечу, у них гораздо мощнее, чем у нас с вами. В остальном они, включая гематров, действуют на эмоциях, инстинктах, мгновенных душевных порывах.

Допустим, однажды мы встретим живую звезду. Звезду, наделенную специфическим разумом. Сказать по правде, я с большим скепсисом отношусь к возможности контакта между нами. Почему? Потому что в рассудке звезды будет минимум логики и максимум чувства.

Простите за неуместный юмор, но я бы выразился так:

«Как найти общий язык мозгу с сердцем?!»

Адольф Штильнер, доктор теоретической космобестиологии

— Жил да был синтезатор дерьма,

Мозгокибер большого ума…

Папа Лусэро замолчал, не допев куплета.

Папа увидел ракету.

Глагол «видеть» так же соотносился с восприятием Папы, как существительное «ракета» — с той дрянью, что привлекла внимание Лусэро Шанвури. Хочется сказать: антис остается антисом даже в малом теле! Хочется, и это было бы правдой в ничтожно малой степени, но… Глубоко под шелухой, из города с башнями, олицетворения Астлантиды, вынеслось крупное веретенообразное насекомое — конь, не похожий на коня, и вросший в конский круп всадник, не похожий на человека — вырвалось на простор, зашлось истошным визгом, ринулось, ускоряя бег, к крупнейшей из галер эскадры.

Кровь, подумал Папа.

Я вижу эту дрянь, потому что Кровь.

Песок брызгал из-под мосластых лап. Налипал на колени, живот, грудь, спину. Густой бахромой свисал с плеч и головы. Украшал лишаями пятнистую шкуру. Кровавый песок, пурпур с золотыми прожилками. Кровавая вода с золочеными гребнями волн. Было трудно разобрать, какое пространство топчет хищная тварь: пустыню или море. Так закатывается мячик в снежный ком — слой за слоем, и только снег, ледяные искры, а про мяч напоминает лишь круглая форма. Кровь запекалась на ракете второй оболочкой, стократ грознее ядерной начинки. Если можно представить себе концентрат крови — чуждая группа, немыслимый резус! — сгусток прожорливых фагоцитов, разогнанный до космических скоростей, за миг до столкновения с вирусом, так это была ракета, насекомое, всадник на бледном коне.

Воплощенная смерть.

Она рванет, понял Папа. Рванет в силовой ловушке. Вопреки здравому смыслу. С мощью, не предусмотренной никакими расчетами. Это Кровь, тут своя физика. Мальчик был прав: на орбите не стрелять… Папа слышал монотонный доклад раба, повторяющего, как попугай, слова Марка. Слышал раба и военный трибун Красс. «Не стрелять!» — для профессионального военного, в особенности, военного-помпилианца, это вызов, оскорбление, плевок в лицо. К чести Красса, трибун сдержал эмоции. Ограничился ловушкой, даже не заподозрив, что уклончивое решение ничего не меняет — Кровь столкнется не с материей, но с полем, агрессия сработает детонатором, и этого хватит за глаза.

Темные очки упали на пол. Папа с хрустом раздавил их каблуком. Неприятная улыбка гуляла по его лицу. Карлик, запеченный в фольге? Достойный конец для шута горохового, лидер-антиса расы Вудун. Рахиль будет в восторге, она — знатный кулинар…

Цирк, подумал Папа. Натуральный цирк. Невпопад он вспомнил, как отец водил его, мелкого сопляка, на представление в шапито. Смотри, говорил отец, это акробаты. Это дрессировщики. Это эквилибристы. Смотри, говорил отец, прекрасно зная, что сын с рождения лишен возможности смотреть. Слепой карлик — отец не знал таких отвратительных слов. До самой смерти он вел себя с сыном на равных; даже когда сын узнал, что родился антисом, и знание навсегда провело черту между Папой Лусэро и остальными людьми, отец жил так, словно ничего не произошло. Это фокусник, говорил отец. Он достал цветок из кармана. Это наездники. Вон тот — лучший. Ты видишь, что он вытворяет? Вижу, кивал малыш Лусэро. Позже, спустя много лет, отец сказал ему, что наездник, которым они восхищались в шапито, стал клоуном.

«Я его понимаю», — ответил Папа. Он третий день как вышел из тюрьмы, где сидел за хулиганство.

Тюрьма, подумал Папа. Я никогда не принимал тюрьму за тюрьму. Я лишь сейчас… Что ты имеешь в виду, спросил отец издалека, с той стороны жизни. Крейсер? Малое тело? Обстоятельства?!

«А черт его знает», — ответил Папа Лусэро, выходя в большое тело. Вздыбливая песок смерчиками, вспенивая воду бурунами, расплескивая кипящую Кровь, гигантский паук несся навстречу гибельному всаднику — и молился, как могут молиться только пауки, слепцы и карлики, чтобы Кровь не превратила его в счастливого самоубийцу слишком рано.

Когда ракета взорвалась, он выпил из нее все соки.

* * *

— Папа! — закричал легат Тумидус. — Папа, чтоб тебя!..

На обзорниках «Бешеного» антис пожирал ядерный взрыв. Энергия впитывалась энергией, перерабатывалась, меняла структуру, из гибели делаясь пищей. Тумидус прекрасно знал, что взрыв не повредит Папе. Когда Нейрам Саманган, мощью равный Папе Лусэро, жег помпилианские эскадры под Хордадом — залпы плазматоров рассасывались в большом теле антиса, скорее придавая ему силы, чем причиняя вред. Но еще лучше Тумидус знал, что Кровь — это не Хордад, Китта или Октуберан.

Он помнил, что случилось с беднягой-гулем.

— Зачем? — бледный, вытирая лоб платком, спрашивал военный трибун Красс. — Зачем он это сделал? Легат, доложите: зачем, если ловушка…

— Время платить долги, — ответил Тумидус.

— Что? Что за бред?! Легат, рапортуйте по форме…

Тумидус не отрывал взгляда от обзорников. Взрыв, подпитав антиса, сослужил Папе добрую службу. Лусэро Шанвури барахтался в Крови, разъедавшей его дольше, чем можно было предположить. Бился, сопротивлялся, рвался к крейсеру, как пловец, задыхающийся в пенной кромке прибоя — к спасительному берегу. Не успеет, понял Тумидус. Захлебнется счастьем на половине пути.

— Время платить долги, — повторил легат.

Он встал. В наземной операции коллант Тумидуса участия не принимал: десантник с опытом, легат справедливо не доверял боевым качествам коллантариев. Но даже на борту «Бешеного», находясь в малом теле, Тумидус чувствовал свой коллант, как офицеров легиона в корсете. Это чувство отличалось от ощущений армейской координирующей сети, но в главном легат не сомневался. Если рожден приказывать, значит, рожден и подчиняться. Две ноты — приказ и подчинение — звучат в едином аккорде.

— За мной, — сказал он.

И пошутил, что с легатом Тумидусом случалось нечасто:

— С вещами на выход!

Копыта ударили в песок. Не оглядываясь, горяча жеребца, вытянувшегося в струну, легат слышал, как коллант за его спиной разворачивается дугой, словно в охоте на гуля. На миг он пожалел Красса: военному трибуну, запертому в крейсере, был доступен лишь реальный космос, где лучи и волны мчались сквозь вакуум к волнам и лучам. Скучища! То ли дело галлюцинативный комплекс, где и погибнуть — куда веселее, чем в мерзлой пустоте. Пригнувшись к гриве, круто беря влево, чтобы в последний момент замкнуть кольцо, Тумидус следил за пауком. Бьется ли? Дергается? Или, расслабившись, позволяет делать с собой все, что угодно?

Каждая конвульсия Папы была подарком судьбы.

— Окружаем!

Он на скаку осадил жеребца. Огляделся: тяжело дыша, коллантарии встали, как вкопанные. Строй — эллипс. В центре, слабея, паук дрался с Кровью за самого себя. Еще дрался: стряхивал черно-багровые сгустки, рыл лапами хищный песок, рвал жвалами налипшую пакость. В озверении схватки, боясь счастливой эйфории, как не боялся ничего на свете, Папа не видел, не успевал заметить главного: песок внутри колланта светлел, теряя красноту, пространство очищалось от пурпура с золотом, давая слепому карлику, исполину космоса, шанс, хрупкий как чайный фарфор.

Микро-Ойкумена обволокла своего антиса.

Слабость — силу.

Если Тумидус и молил провидение о чем-то, так лишь о том, чтобы Папа Лусэро подольше оставался измученным, вымотанным до предела, балансирующим на грани жизни и смерти. Будь Папа в полной мощи, он разнес бы коллант в клочья, уничтожил тонкие связи между коллантариями, сам того не желая. Слон в посудной лавке? Кабан в паутине? Любое сравнение хромало на четыре ноги.

— Веревки!

Легат сорвал аркан, висевший на луке седла.

Великий Космос, подумал он. Неужели дотащим?

* * *

— Мамерк, связь с Тишри! Немедленно!

— Да, госпожа Зеро. Адрес?

— Белый холм.

— Кого спросить?

— Гвидо.

— Гвидо Салюччи, действительный и полномочный председатель Совета Галактической Лиги… Позвольте вопрос?

— Не позволяю.

— Вы в курсе, сколько сейчас времени на Белом холме? Браслет подсказывает мне, что пять часов тридцать две минуты. Боюсь, его высокопревосходительство изволят спать без задних ног…

— Мамерк, уволю!

— Вы хотели сказать, отправите в отставку?

— Я хотела сказать: расстреляю!

— Перед тем, как сдать дела и встать к стенке, осмелюсь напомнить, что бухгалтерия отказывается принимать к оплате счета ваших переговоров по гиперу. Они злобно клевещут, будто вы плевать хотели на нормативы расходов, утвержденные…

— Мамерк!

— Тишри на связи, госпожа Зеро. Спрячьте вашу пушку. С вашего позволения, я оформил звонок за счет вызываемого абонента…

В рамке появилось лицо оперного тенора, разбуженного наутро после премьеры «Розалии». Щеки оливкового цвета, тонкая полоска усиков над верхней губой, рот опытного любовника. Волосы, уложенные в прическу, прижаты тончайшей сеточкой из сякконского шелка. Впечатление портили глаза: даже рассеянные, красные спросонья, они скорее принадлежали снайперу, чем скромному вокалисту.

Мамерк на всякий случай отошел в угол — туда, где председатель Совета Лиги не мог его видеть. Госпожа Зеро скорчила презрительную гримасу, низко ценя трусость во всех ее проявлениях, и без экивоков перешла в атаку:

— Привет, Гвидо! Готовь экстренное заседание Совета.

— Душечка, — у его высокопревосходительства и впрямь обнаружился тенор «ди-грация». Впрочем, люди, хорошо знакомые с Гвидо Салюччи, утверждали, что приказы о временной миротворческой оккупации он отдает драматическим баритоном. — Солнце мое дорогое… Нет, я привык к твоим закидонам. По молодости считал их милыми. Сейчас я мужчина в годах и считаю иначе. Все, конец связи.

— К вечеру к тебе зайдет полномочный представитель Помпилии, — если госпожа Зеро плевала на протесты собственной бухгалтерии, то на угрозы сильных мира сего она плевала с еще большим изяществом. — Он подаст представление на сбор Совета. Начинай сейчас, у нас времени в обрез. Да, имей в виду: на заседании будут присутствовать члены Совета антисов.

Лицо в рамке неуловимо изменилось. Гвидо Салюччи владел своей мимикой на зависть актерскому цеху. В интервью «Galaxy News» он заявил, что этому способствует его пост, вынуждающий к постоянному (каламбур, господа!) пребыванию на Тишри. Тот, кто научился различать мимические реакции гематров, автоматически становится королем лицедеев.

— Что такое? Конец света?!

— Мы придем с бомбой. Мало не покажется.

Его высокопревосходительство страдальчески вскинул брови:

— Я всю жизнь этого ждал, Зеро.

— Только не говори, что я тебе выпала, — фыркнула имперская безопасность. — Ты говорил это тысячу раз.

Content

Генри Лайон Олди
Дикари Ойкумены
Книга вторая
Волк

Пролог

Часть первая Астлантида

Глава первая Вы псих, унтер-центурион Кнут!

Глава вторая Обратная сторона клейма

Глава третья Облава

Глава четвертая Кто менее свободен, чем мертвец?

Часть вторая Остров Цапель

Глава пятая Змея в норе

Глава шестая Пирамида

Глава седьмая Астланин

Глава восьмая Плен должен быть честным

Глава девятая У нас мало времени

Эпилог