Николай Инодин

Звериной тропой

— Пап, а если отовсюду — отовсюду уйти, куда попадёшь? (с).

Камень был замечательный. Не гладкий и округлый, а шероховатый и плоский, он лежал на дне глубокой расселины в восточном склоне горы. Лучи восходящего солнца уже успели нагреть его поверхность. После ночной прохлады было приятно расслабиться, впитывая всем телом живительное тепло. Узкое и глубокое укрытие позволяло не опасаться внезапного нападения орла — самого опасного врага в горах, а пойманный накануне вечером грызун приятно растягивал желудок. Тепло, сытость и безопасность — что ещё нужно для счастья?

Ясное дело, греющаяся на камне гадюка не могла рассуждать подобным образом, но в ее крошечном мозгу все описанное сливалось в одно приятное ощущение.

Почти метровое тело, покрытое серой с коричневым узором чешуей, расслабленно лежало на плоском обломке скалы, когда прилетевший сверху камень размозжил рептилии голову. Следом за камнем в змеиное убежище спрыгнул голый человек. Зацепив бедром выступ скалы, он зашипел, затем с довольным урчанием схватил бьющееся в агонии змеиное тело, острой гранью каменного обломка отсек то, что осталось от головы, и вылез из расселины.

ГЛАВА 1

Невезение бывает разным. Кому — то всегда везет, и такого индивидуума заслужено именуют счастливчиком. Обычным людям когда везет, когда нет, а особо невезучие личности опровергают теорию вероятности, чаще прочих влипая в неприятности.

Так вот, назвать Ромку Шишагова невезучим мог только человек, близоруко пялящийся на мир через толстенные розовые очки. Невезение родилось раньше Романа, и уже двадцать шесть лет было естественной средой обитания.

Принадлежащий ему предмет, состоящий более чем из одной детали, обязательно ломался. Нужные вещи исчезали, как только в них возникала потребность, и оказывались на виду, как только надобность в них исчезала. Транспорт всегда уходил у него из-под носа. Исключением были только те редкие случаи, когда, проехав половину остановки, водитель объявлял: «В связи с технической неисправностью автобус дальше не пойдет». Естественно, пока высаженные пассажиры топали к ближайшей остановке, мимо них один за другим проезжали пустые автобусы, но на остановке приходилось полчаса ожидать следующий.

Короче, утопленник мог Шишагову завидовать — ему не свезло один раз, а Роман во всём этом невезении жил. И сдаваться не собирался, потому — что не умел. Выходил из дома пораньше, дрессировал вещи лежать на строго отведённых местах, чинил всё, что можно было починить, от складного ножа до телевизора и боевой машины пехоты.

Началось всё с того, что Ромина родительница отказалась от сына ещё в роддоме, поэтому Роман прямо, можно сказать, из материнской утробы выпал в заботливые, но суровые руки самого рабоче-крестьянского государства в мире. Имя и фамилию с отчеством дали ему в доме ребенка, скрестив данные дежурного врача, принимавшего роды, фамилию заведующей и имя из читавшейся всем персоналом на дежурствах книжки.

Со времен Макаренко Советский Союз по праву гордился своими детскими домами. Большие, светлые аудитории и маленькие ухоженные спальни, лучшие игрушки для маленьких, кружки, мастерские, дискотеки и кинозалы для старших, мудрые, чуткие и заботливые педагоги (через одного — новаторы) помогали осиротевшим детям вырасти сильными, смелыми, умными и умелыми членами социалистического общества. Я сам видел — по телевизору показывали.

Просто Роме опять не повезло. Он рос в маленьком, зачуханом заведении, от греха подальше вынесенном за городскую черту. Вместе с ним несколько спален казарменного типа населяло около сотни ребят обоего пола всех возрастов. Возглавлявшая этот очаг просвещения и воспитания старая дева уже не первое десятилетие отравляла атмосферу заведения продуктами распада нерастраченных по назначению гормонов. Под чугунной стопой этой мегеры, по слухам, называвшей в лучшие свои времена жену основателя государства Наденькой, два десятка ветеранов от педагогики, вяло, по привычке, изображали воспитательный процесс.

Детский дом гордо носил имя пионера- героя Павлика Морозова, и главной своей задачей персонал считал воспитание достойных продолжателей дела этого выдающегося самородка. Повторение легендарного подвига ежедневно и по любому поводу всячески поощрялось и насаждалось, являясь для воспитателей главным источником информации о подопечных. Шишагов же стучать отказался наотрез, за что и был отнесен в категорию детей трудных и сопротивляющихся воспитанию.

Близких друзей не имел, быстро смекнув, что любой разговор или действие будут детьми быстро и в подробностях доложены тете воспитательнице. Отгородившись ото всех молчанием и нелюдимостью, играл он в свои непонятные посторонним игры и рано научился читать. Читал много, запоем, нырял в каждую новую книгу, полностью выпадая из окружающего. Библиотека и большой заброшенный парк заменили ему всё, чего он был лишен в жизни. Прочитав книгу о Маугли, Рома населил парк друзьями, которых никто, кроме него не видел, и мог часами носиться по кустам или лазить по деревьям, пытаясь соперничать в силе и ловкости с героем Киплинга. Забавы его считались тихими и неопасными, возможно, со временем персонал и мог и вовсе перестать обращать на него внимание, если бы не ужасная, по мнению престарелых педагогесс, привычка самому мстить своим обидчикам. А уж гадостей Ромке детки делали множество — от подножки на лестнице до темной.

В ответ Шишагов отлавливал обидчиков поодиночке и бил. Благодаря обилию практики бил даже тех, кто был на год или два старше. Часто был бит сам, но дрался обязательно. Репутация бандита и хулигана, который плохо кончит, приросла к нему, казалось, навсегда.

Восхищался Ромкиными подвигами только дед Филипыч, ночной сторож, скорняк и сапожник, чья мастерская приткнулась к стене бывшей барской усадьбы в дальнем углу парка.

Со временем старик начал зазывать парня к себе в гости, угощал чаем и разговорами «за жизнь». Мальчишка быстро привык к этим посиделкам и пропадал в мастерской часами, усваивая немудреный жизненный опыт и азы сапожного мастерства.

Вот только пил первый в Ромкиной жизни друг, как сапожник, от чего и сгорел на работе, уснув пьяным на топчане с непогашенной беломориной в руке. Пожар заметили быстро, огонь погасили из садового шланга еще до приезда пожарных, но старик к этому времени успел задохнуться в дыму.

Ромка, протолкавшись к вытащенному под деревья телу, внимательно рассмотрел то, что осталось от доброго и забавного человека. Даже запах гари не смог заглушить шедший от трупа сивушный аромат паршивого самогона. Будучи впечатлительным мальчиком, повзрослев,

Шишагов никогда не брал в рот спиртного для удовольствия, пил, только если этого требовало дело.

После похорон Рома еще больше замкнулся в себе. Рос, учился, отпионерил положенный срок и, последним среди сверстников, был принят в комсомол, не проявив, впрочем, особой активности. Зато не пропускал ни одной передачи «Служу Советскому Союзу», перечитал все книги о войне, которые смог найти и наизусть выучил «Книгу будущих командиров». Шишагов решил стать офицером. Родина в лице руководства детского дома и местного военкома всецело одобрила такое решение, врачи не нашли в здоровье кандидата никаких изъянов, и через два месяца после получения аттестата о среднем образовании курсант Шишагов уже топтал новенькими скрипучими юфтевыми сапогами плац одного из старейших военных училищ страны.

***

Училище имени товарища Фрунзе располагалось почти в центре самого каштанового изо всех городов Союза. Его желтые трехэтажные корпуса, задрапированные густой зеленью старых деревьев, располагались на одном из самых больших и оживленных проспектов матери городов русских. Для того чтобы лозунг «Народ и армия едины» не воспринимался учащимися буквально, территория училища от территории города отделялась двухметровым бетонным забором, правда курсанты, желавшие очередной раз объединиться с народом, никогда не считали это препятствием.

Курсантский фольклор возводил происхождение любимого ВУЗа к дореволюционным еще временам, когда в этих корпусах, якобы, находилось юнкерское училище. Так это или нет, не знаю, в те времена такого рода исторические изыскания не приветствовались, но разного рода красных командиров училище выпускало с начала двадцатых годов.

Из его ворот выходили кавалеристы, артиллеристы и ракетчики. В описываемое время считалось училище общевойсковым. Вот только две трети курсантов вместо сопромата и теоретической механики зубрили по лингафонным кабинетам иностранные языки и после выпуска становились командирами разведывательных взводов и групп специального назначения.

На этот факультет поступил и Роман, довольно прилично болтавший по-английски.

Правда, после поступления оказалось, что в училище он будет изучать китайский.

«Так даже интереснее» — решил для себя Шишагов и стал готовиться к занятиям.

Выросшему в детдоме и привыкшему заботиться о себе самостоятельно, Роману легче было освоиться с курсантским житьем, чем маминым детям. К тому же, судьба приняла меры для того, чтобы он, наконец, стал частью крепкого, спаянного и дружного коллектива. Как всегда, самым неприятным способом. Командиром взвода, по идее — педагогом и воспитателем группы будущих офицеров, в которую попал курсант Шишагов, был назначен немолодой уже капитан, из сибиряков. Среднего роста, неладно скроенный, но крепко сшитый дядька, он был далеко не дурак, вот только какое-то забавное отклонение в мышлении заставляло его из всех возможных способов решения вопроса выбирать самый неприятный для подчиненных. Казалось, что стремление сделать нелегкую жизнь курсанта непереносимой является целью его жизни, хотя сам он искренне считал, что честно выполняет свой служебный долг.

Капитан своего добился — через год его взвод был одним из лучших на курсе. Правда, только в отсутствие командира. Та самая ненависть, которая спаяла три десятка абсолютно разных парней в монолит, способный выдержать любые испытания, заставила их в штыки встречать любой его приказ. Война курсантов с взводным продолжалась до самого выпуска, все четыре года, с перерывами на время отпусков.

В свободное от описанных боевых действий время Роман «…учился военному делу настоящим образом». Учиться Шишагову нравилось и, хотя в отличники он не лез, знания получал приличные. По старой детдомовской привычке библиотеку он считал родным домом, а военная библиотека в училище была богатейшая. К выпуску за Романом прочно закрепилась кличка «феномен», и шедшие с ним на экзамен шпаргалок с собой не брали. Государственные экзамены он сдал на отлично, получил лейтенантские погоны и распределение в группу советских войск в Германии. Похоже, невезение в этот момент изменяло Роману с кем-то на стороне. Новое назначение сулило молодому офицеру материальный достаток крепко выше среднего по стране, так как военнослужащие ГСВГ получали две зарплаты. Одну на Родине, в рублях, вторую по месту службы, в марках. А в связи с тем, что разделение Германии на две части к этому времени было признано ошибочным, то и марки стали, соответственно, западногерманскими.

Прибыть к новому месту службы нужно было через месяц. С двумя однокашниками Роман решил первый офицерский отпуск провести на море, благо отец одного из друзей служил в Керчи.

Так уж вышло, что свежеиспеченная медсестра Лена из города Иванова в это же время приехала к тётушке в Керчь, отдохнуть перед началом трудовой жизни. Познакомились они с Романом на дискотеке. Лейтенант две недели водил ее в кафе и кинотеатры, не отрываясь, разглядывал на пляже, но рук не распускал и в любви не объяснялся. Лену это не устраивало никаким боком, отпуска-то заканчивались. Пришлось девушке брать инициативу в свои руки, и однажды поутру Шишагов, как честный человек, обязан был сделать ей предложение. Браки военнослужащих регистрировались в три дня с момента подачи заявления, и к новому месту службы лейтенант Шишагов убыл женатым человеком. Лена должна была приехать к нему после его обустройства на новом месте.

Вот только мир вокруг менялся стремительно и бесповоротно. Так и не научившийся правильно говорить на родном языке последний генеральный секретарь стремительно, как понос, мирился с идеологическими врагами. По большей мере это заключалось в мгновенной сдаче позиций везде, где того требовали идеологические враги.

Последнее время враги очень просили ускорить вывод из Германии советских войск. В процессе выполнения этой просьбы дивизию, в которую попал служить молодой офицер, вынесло в Белоруссию за месяц. Еще через полгода ее расформировали, и большую часть офицеров уволили в запас " по сокращению штатов». Романа промурыжили год — у него не было жилья, а без крыши над головой сокращать было не велено.

Пару раз за это время его посещала жена, и оба раза особой радости им эти встречи не принесли. Без марок и Германии Шишаков потерял для Лены всю свою привлекательность.

Наконец, родное министерство обороны смогло выделить однокомнатные хоромы

увольняемому лейтенанту, и Роман с правом ношения военной формы одежды убыл к новому месту жительства в областной центр Белоруссии. В качестве подарка судьбы получил он возможность купить за очень небольшие деньги снятый с хранения, практически новый ГАЗ-66.

В стране был объявлен разгул кооперации, платные туалеты росли как грибы, из подполья начали выбираться цеховики, клепавшие майки, рубашки и полиэтиленовые пакеты. Но основной ареной деятельности кооператоров стала торгово-закупочная.

Вот здесь то и понадобился Роман со своей машинкой. Его грузовичок грузили то картошкой в Ленинград, то трикотажем в Москву, то запчастями к тракторам для какого-нибудь колхоза. Через год, обсудив со знакомым прапорщиком тему материальной заинтересованности, Шишагов смог сменить шишигу на бортовой КамАЗ с прицепом, и начал зарабатывать еще больше.

Надо заметить, что когда у Романа завелись приличные по тем временам деньги, его вновь полюбила жена. И не только. Ираида Акимовна Топанькова, теща Шишагова, которую он ни разу в жизни не видел, вдруг осознала, что не сможет больше жить в разлуке с обожаемым зятем.

Женщины свалились ему, как снег на голову, и незамедлительно приступили к изменению Роминой жизни по своему вкусу. Леночка, которую, как оказалось, всегда угнетала нездоровая атмосфера министерства здравоохранения, решила под чутким маминым руководством посвятить свою жизнь стезе домашней хозяйки. В её представлении это означало чтение модных журналов, хождение по магазинам (кроме продовольственных — молодую женщину выбивала из равновесия плохая энергетика этих заведений), посещения парикмахера и косметички.

С этим Роман еще мирился, но жена категорически отказывалась иметь детей.

Конечно, утверждала Леночка, если муж настолько самец, что не мыслит своей жизни без пошлого воспроизводства, вещала она, так пусть найдет себе дуру, которая нарожает ему байстрючат, а Лена — молодая современная женщина, а не автомат по воспроизводству Шишаговых. По этому поводу супруга, совершив немыслимое интеллектуальное усилие, выучила немного английского языка, запомнив термин бэби фри.

Теща поддерживала дочку во всем, кроме возможности появления у зятя любовницы, так как прекрасно знала, что эти сучки всегда готовы разрушить счастливую семью, и на готовы ради этого пойти на что угодно. Ираида Акимовна взяла на себя функции ангела- хранителя домашнего очага, что при внешности и хватке английского бульдога являлось скорее работой хорошо натасканной караульной собаки.

Самым страшным для Романа в тёще было ее знание всего на свете и постоянное навязывание собственного мнения по любому вопросу — от строительства дома до ведения бизнеса. За свою никчемную жизнь эта мадам накопила такое желание командовать, что невозможность руководить хоть чем-нибудь в течение получаса вызывала у нее приступ мигрени. Роман подозревал, что во сне его теща двигала армии, разворачивала сибирские реки в Среднюю Азию и основывала империи, так как просыпалась она в том отвратительнейшем настроении, какое бывает у людей, насильно оторванных от любимого дела.

Нетрудно понять, что от такого уюта Роман уходил в работу, чем дальше, тем больше. Непьющий Шишагов стал записным трудоголиком, неделями не появляясь дома.

В результате однокомнатная квартира в Витебске превратилась в большой дом в пригороде Минска, а частный извозчик стал владельцем фирмы с десятком грузовиков и

множеством постоянных клиентов — Шишагова ценили за человеческие цены и нечеловеческую четкость работы. За это время приказал долго жить Советский Союз, независимые республики обзавелись границами и президентами — Романа это интересовало постольку, поскольку менялись условия работы. Жена же его, как оказалось, вовсе не чуралась ничего нового.

Когда Шишагов в очередной раз появился дома, его благоверная, невинно хлопая ресницами, поведала ему, что вчера в казино ей удивительно не везло, поэтому она несколько задолжала своим новым приятелям. Еще она объяснила серому своему супругу, что карточный долг — долг чести, и оплатить его необходимо немедленно. Когда она назвала сумму, Роман охнул, но самое приятное Леночка оставила напоследок, сумма была в долларах.

Опомнившись, муж объяснил, что семья ему, конечно дорога, но не настолько, чтобы из-за выходок безмозглой идиотки отдавать все, что у него есть. Если для жены этот долг — долг чести, она лет за десять ударной ночной пахоты на столичной «Стометровке» вполне может собрать нужную сумму, а у него таких денег нет. После чего развернулся и хлопнул дверью. Дверь была добротная, а Роман взбешен, поэтому он не услышал, как Леночка, вздохнув, заявила, что она хотела как лучше, но если тупой солдафон не понимает…

Вечером следующего дня в офисе Шишагова раздался звонок, и голос с явно выраженным кавказским акцентом долго объяснял хозяину, что долги нужно платить, что муж и жена — одна сатана и Роман должен либо расплатиться немедленно, либо получить ба-алшие неприятности, в том числе и со здоровьем.

Роман бросил трубку и поехал в милицию. Вежливый сержант принял заявление и пообещал всяческое содействие и защиту. Ночью в офисе Романа выбили все стекла. Вызванный наряд составил протокол, принял ещё одно заявление, и удалился.

Днём Шишагов засек за собой слежку. Его пасли весь день, сменяя машины. Один раз ударили джипом в борт его аудюху, пару раз помахали из окна пистолетом. К вечеру начали зажимать всерьез. Встречаться с хозяином джигитов у Романа никакого желания не было, он хорошо знал, чем такие встречи заканчиваются. Главное, что он успел сделать за день — оформить завещание у нотариуса, положив его на хранение в банковской ячейке. Оставлять имущество жёнушке казалось нелогичным.

Сдаваться без боя Шишагов не собирался. Когда стемнело, он оторвался от погони, и на полном газу рванул в сторону большой стройки. Бросил машину и метнулся в подъезд, подхватив по дороге метровый обрезок толстой арматуры. К моменту, когда к стройке подлетели две машины с кавказцами, он уже приготовился к встрече в темном коридоре третьего этажа. Роман своих шансов не переоценивал, но пара — тройка горячих парней после этих пряток ни за кем больше гоняться не будет.

Стоял Роман, прижавшись спиной к стене, холодный бетон создавал иллюзию прочности и основательности. На улице хлопали двери машин, ругались на нескольких языках. Шишаков перехватил арматурину поудобнее, и тут на него накатило…

Злоба, душившая его с момента беседы с супругой, вышибла какие-то пробки в сознании. Всё, всё было не так, всё неправильно. Шишагову до зубовного скрежета, до мышечных спазмов захотелось оказаться где-то не здесь, лица врагов из детдома, взводного из училища, тупых уродов, вертевших судьбами офицеров, дуры жены, стервы тещи, диких детей гор, с попустительства властей вообразивших себя хозяевами жизни, слились в одно ненавистное месиво. Драться и убивать не хотелось, хотелось уйти и никогда их больше не видеть, забыть о самой возможности их существования.

От силы нахлынувшего желания даже закружилась голова. Роман зажмурился и вдруг, потеряв равновесие, отшатнулся назад и ударился головой о какой-то выступ. Боль от удара привела в сознание, головокружение прошло. Потом появилось ощущение неправильности происходящего — нельзя отшатнуться назад, если ты перед этим оперся спиной о бетонную стену, и откуда на ровной бетонной стене вдруг появился острый выступ?

Открыв глаза, Роман увидел над собой звездное небо. Спина его опиралась не о бетон, а о наклонную шершавую поверхность скалы, под ногами был неширокий скальный выступ. Где-то внизу шумели на ветру невидимые в темноте кроны деревьев. Громко стрекотали какие-то насекомые, наверно кузнечики, Шишаков в этом не разбирался. Вдруг все шумы перекрыл громкий рев какого-то хищника. Роман выругался и медленно сполз по стене. Измотанные нервы не выдержали нагрузки, и он потерял сознание.

Командир взвода ОМОН, проводивший задержание преступной группы, занимавшейся вымогательством, работой подчинённых был доволен — группа залётных джигитов была профессионально и без особых проблем упакована прямо на стройке, с поличным, в процессе отлова очередной жертвы, с оружием и прочими уликами. Вот только мужика, подавшего заявление о наезде, и забежавшего в недостроенный дом за минуту до операции по задержанию, так и не нашли…

ГЛАВА 2

Проклятая пружина достала окончательно. Каждый раз, оставшись ночевать в офисе, пытаешься улечься на старом диване так, чтобы выпирающая в центре железяка не пыталась внедриться в твои внутренности, и просыпаешься под утро от ощущения, что тебя медленно, но старательно высверливают. Клянешься немедленно выкинуть антиквариат на свалку и купить приличную мебель, но наваливаются дела, и о проклятой пружине вспоминаешь, только укладываясь спать. В этот раз пробуждение было особенно мерзким, ощущение такое, будто лежишь на голых камнях, выступы которых впиваются в тело во всех точках соприкосновения, а пучок сухой травы пытается залезть тебе в ухо.

Пытаясь понять, откуда на диване трава, Роман окончательно проснулся и открыл глаза. Он лежал на неровном скальном выступе шириной метра полтора, ступни ног свешивались над обрывом. Оценив прочность опоры, Шишагов пододвинулся к обрыву и заглянул за край. Лететь, если что, пришлось бы метров пятьдесят. Нецензурно удивившись, Роман осторожно, на заднице, отодвинулся к стене, и только прижавшись к ней спиной, встал. Неприятно удивило ощущение слабости в коленях.

Толком ещё не соображая спросонья, начал озираться, пытаясь понять, где и как он оказался.

Раннее утро. Справа лучи восходящего солнца уже осветили покрытую льдом и снегом вершину большой горы. «Запад»- машинально отметил Роман. За спиной почти отвесная скала из темного камня. На востоке, за довольно широкой равниной, черным зубчатым силуэтом на фоне рассветного неба прорисовалась еще одна горная гряда, идущая под углом к той, на которую занесло Романа. На первый взгляд горы там были пониже, но на таком расстоянии оценить было трудно. На юге, насколько хватает глаза, простирается более- менее ровная местность.

В предрассветных сумерках удалось рассмотреть только группы деревьев и большие нагромождения скальных обломков недалеко от обрыва, на котором стоял Роман. Дальше все смазывалось из-за тусклого освещения и поднимающегося тумана. В некоторых местах тумана было больше, и был он плотнее — возможно, там расположены болота, реки или озера. Больше пока рассмотреть ничего не удалось, и Шишагов, запахнув куртку, присел на корточки, вспоминая события прошлого дня.

Как он здесь оказался, понять было невозможно. С богом у Романа отношения были ровные — он не беспокоил высший разум просьбами, жалобами и поручениями и искренне надеялся на взаимность. Отрицать существование бога он не брался, но и подтверждения его существования не видел. По мнению Шишагова, если и существовала некая сила, которую можно было назвать богом, она была глубоко равнодушна к человечеству в целом и человеку в частности, поэтому в божественное вмешательство в свою жизнь он не верил, а рациональных объяснений произошедшему не находил. Правда, переживаний такой силы, такого желания, как овладевшее им в ожидании последней, как ему тогда казалось, драки, в своей жизни Роман ещё не знал. «В конце концов»- пожал он плечами, «захотел уйти, и ушел. Знать бы только, как и куда? Жаль только, что не успел свернуть одну — другую немытую шею наглым сынам не нашего народа».

Светало быстро, и скоро над протянувшейся на востоке горной грядой поднялось солнце. День обещал быть теплым и солнечным, похоже, в этих краях весна в разгаре, это подтверждали и птичьи голоса, с восходом солнца слившиеся в оглушающий хор.

Теперь равнина была хорошо видна — холмистая, поросшая уже довольно высокой травой. Местами видны были участки леса и отдельные деревья. У подножия скалы, на уступе которой стоял Роман, также росло несколько. Если бы не размер — обычные сосны. Но верхние ветви их колыхались на уровне глаз стоящего на пятидесятиметровой высоте наблюдателя. «Похоже, лесорубов здесь не встретишь» — смекнул Шишагов.

Далеко впереди блестела в лучах утреннего солнца поверхность несколько рек, на юго-востоке, в месте слияния двух потоков образовалось большое озеро. И ещё. Если бы Роман не чувствовал, что находиться в умеренных широтах, он решил бы, что каким-то образом его занесло в африканскую саванну, в какой-нибудь заповедник вроде Серенгети — по всей равнине группами и целыми стадами передвигались многочисленные животные разных видов. Близко к горам они не подходили, и определить, какие именно звери населяют эти края, без бинокля было невозможно. Ни зебр, ни жирафов, узнаваемых издали, Шишагов не заметил, а деревья на равнине ничем не походили на баобабы и зонтичные акации.

Сколько ни вглядывался Роман, на обозримом пространстве не смог разглядеть ни дымка. Дорог и построек тоже. Похоже, занесло его в какой-то медвежий угол, причем довольно далеко от Беларуси — в Европе такого обширного пространства без следов человека просто не осталось. «Какие-нибудь Анды или Кордильеры» — решил Шишагов. «Будут проблемы с местными властями. Хорошо, бумажник с документами и несколькими сотнями зеленых штатовских рублей лежит во внутреннем кармане куртки, застегнутом на молнию, и никуда не делся. По крайней мере, доллар, он и в Африке пригодится».

В любом случае, нужно выбираться к цивилизации. Спуститься со скалы и, добравшись до реки, топать по течению — не может заповедник тянуться на сотни километров, а река всегда выведет к жилью. Придется попотеть, в курсантской молодости хаживал он и по пятьдесят километров за ночь с полной выкладкой, но это по дорогам. А за годы обеспеченной жизни привычку к пешей ходьбе Рома потерял. Но должен же ему за день встретиться хоть один живой человек! Вспомнив рев, услышанный им по прибытию, начал искать кусок арматуры, с которым появился в здешних местах, но не нашел. Видно, столкнул ночью с обрыва, хорошо хоть сам не сковырнулся, благоверная после свадьбы все жаловалась, что Роман ночью вертится, как вьюн на сковороде. Но толстый стальной прут надо будет найти, мало ли что…

Становилось жарко, а Шишагов был одет в джинсы, шерстяной свитер поверх джинсовой же рубашки и теплую черную кожаную куртку. На ногах — шерстяные носки и почти новые рибоковские кроссовки — не китайская подделка, а настоящие, купленные в валютном магазине. Набегавшись в тяжёлых сапогах, Роман очень ценил крепкую удобную обувь.

Переложил из карманов куртки в нагрудные карманы рубашки зажигалку, ручку и записную книжку, затолкал бумажник в задний карман джинсов. Затем Роман аккуратно скатал куртку и надежно закрепил её ремнем за спиной. Попрыгал по старой привычке, и двинулся по карнизу на восток, поскольку скальный выступ имел уклон в ту сторону. Через десять минут он достиг места, где скальная стена круто поворачивала на север. Выступ, по которому пробирался Роман, в этом месте заканчивался, но восточный склон оказался более пологим, чем южный, и сильнее изъеден ветром и водой.

До более- менее отлогой поверхности оставалось спуститься еще метров десять, до подошвы горы — двадцать. Шишагов решил спускаться здесь. Медленно и осторожно, нащупывая каждую новую трещину или выступ, всем телом прижимаясь к скале, сползал он вниз. Два раза пришлось возвращаться и сдвигаться в сторону, чтобы найти более приемлемое место для спуска. Когда через двадцать минут удалось встать, наконец, у подножия скалы, руки и ноги дрожали от напряжения.

К счастью, Роман уже отдышался, и смотрел в нужную сторону, когда из-за группы каменных обломков, метрах в двухстах от него, появился какой-то зверь и медленно направился в его сторону. Двигаясь на четырех лапах, покрытое тёмно-серым мехом животное в холке было ростом со взрослого человека. Передвигалось медленно, с кажущейся неуклюжестью переставляя косолапые конечности. Круглая башка с круглыми же ушами качалась при ходьбе из стороны в сторону. Затем зверь остановился, и потянул ноздрями воздух. Мозг человека согласился признать в этой громадине медведя в тот самый момент, когда хищник, заметив добычу, коротко рыкнул и бросился в атаку.

На обратный путь наверх у Романа ушло меньше минуты, и был момент, когда когти вставшего на задние лапы гиганта на какие-то сантиметры разминулись с его ногой.

Рухнув на спасительный выступ, Шишагов, со свистом всасывая в разрывающиеся легкие воздух, смотрел на шумно переживающего неудачу зверя. Рома с детства любил книги о животных, много читал, и был уверен, что медведи размером с микроавтобус в современной зоологии не предусмотрены. Однако тварь, маленько не сделавшая из Романа завтрак, явно не была плодом воспаленной фантазии — серая туша бодро суетилась у подножия скалы, обнюхивая место, где стоял человек, иногда поднимаясь на задние лапы, видимо, хищник изучал запах незнакомого животного.

Когда первый испуг прошел, желание расквитаться пересилило желание изучать. Шишагов подобрал большой камень и с наслаждением обрушил его вниз, на голову мохнатой скотине. Зверюга как раз встала на дыбы, обнюхивая место, где поднялась по скале слишком шустрая добыча. Роман уже предвкушал, как развалится от удара медвежий череп, но зверь, почувствовав угрозу, за доли секунды успел отпрянуть от скалы, развернувшись и упав на четыре лапы. Удар пришелся по необъятной медвежьей заднице, покрытой длинным и густым серым мехом. Косолапый взвизгнул и, отпрыгнув в сторону, заревел так, что, казалось, с горы сейчас посыплются камни. Потом, пятясь задом, отступил от скалы метров на сорок, и улегся, не спуская с человека глаз. Роман отметил, как стремительно и ловко двигается это огромное и с виду неуклюжее животное. Удар обломком камня килограммов пять весом, сброшенного с высоты примерно третьего этажа, очевидно, не нанес зверю ощутимых повреждений — либо пришелся вскользь, либо даже таким ударом этого монстра не пробить. Медведь явно собирался караулить вредную дичь до последнего, и этот путь с горы оказался отрезан. Приходилось пытать счастья в другом месте.

Шишагов встал, и побрёл в противоположную сторону. Возбуждение от стычки с косматым аборигеном прошло, и сразу засосало в животе. За сумасшедший день гонок с кавказцами поесть не удалось, не было ни времени, ни желания, здешний общепит своих услуг не навязывал. Тем больше резонов быстрее выбираться из этого заповедника. Роман туже затянул ремень и быстрее заработал ногами. Нет худа без добра — встреча с Топтыгиным вывела человека из состояния заторможенного обалдения, в котором он находился с момента пробуждения.

Пробираясь по выступу скалы, он думал, что занесло его, похоже, в изолированную горную долину на Аляске или в Андах, вроде затерянного мира Конан Дойла, где не ступала нога человека. Громадный медведь не жучок- паучок, если бы было известно о существовании такого гиганта, о нем упоминали бы в любой статье, хоть как-то касающейся медведей. Хотя Шишагов надеялся, что встретился с каким-то мутантом.

Вспоминать, как ловко навернул Роман каменюкой редкий экземпляр эндемичной фауны, за возможность увидеть который любой земной зоолог продал бы душу, было приятно. Представив, как это выглядело со стороны, он даже споткнулся от неожиданной ассоциации: в учебнике истории древнего мира на иллюстрации о жизни первобытных людей одетые в шкуры кроманьонцы со скал забрасывают камнями семейство пещерных медведей. Звери на рисунке были покрупнее местного, но картинка получилась неприятно похожей. Споткнувшись еще раз, Роман едва не спустился с горы по кратчайшему расстоянию. Бросил на ходу решать зоологические загадки и сосредоточился на дороге.

Скальный выступ, по которому Шишагов пробирался, становился все уже и круче изгибался кверху. Еще через десять минут Роман уже не шел, а карабкался по нему почти вертикально, цепляясь руками за неровности скалы. Смотреть вниз уже не решался, при последней такой попытке закружилась голова, и неудержимо потянуло прыгнуть вниз. Навалилась усталость.

Вскоре движение вверх превратилось в самоцель, человек карабкался, механически выбрасывая руки в поисках подходящих выступов и трещин, ноги толкали тело все выше, пот заливал глаза, и не было возможности его вытереть. Временами он замирал на минуту, прижавшись к поверхности камня, переводил дыхание и опять рывками, извиваясь, лез выше и выше. В какой-то момент надёжный с виду выступ скалы оказался незакреплённым камнем и вылетел из-под ноги, и несколько мгновений человек висел на руках, судорожно пытаясь нащупать ногами опору. Нащупав и закрепившись, несколько бесконечных минут не мог продолжить движение — тело не слушалось. Когда рука, в очередной раз заброшеная наверх, не встретила преграды, Роман сначала испугался, и только потом, нащупав дрожащими пальцами край скалы, понял, что выбрался. Перевалился через кромку и рухнул на такую замечательно мягкую, одуряюще пахнущую жизнью молодую траву.

Саднили стертые до крови ладони, дрожала от перенапряжения, казалось, каждая мышца, ломило спину, и было удивительно хорошо лежать вот так, раскинув руки, бездумно пялясь в небо, слушая птичьи голоса и радуясь, что сумел-таки одолеть эту чертову кручу.

Разбудило его громкое хлопанье крыльев прямо над головой. Пытаясь понять, что это за шум, Роман приподнялся, оглядываясь. Большой коричневый стервятник, противно каркнув, отскочил в сторону и, распахнув крылья, прыгнул с обрыва. На высоте вычерчивали круги еще несколько. Шишагов погрозил падальщикам кулаком и поднялся на ноги. Солнце стояло в зените и жарило вовсю. Редкие облачка, в нескольких местах пятнавшие синеву неба, даже не пытались ему помешать. Инверсионных следов, оставленных пролетевшим самолётом, тоже не наблюдалось. Утренний птичий хор притих, тишина лишь изредка прерывалась случайными свистами или чириканьем.

Роман находился в неглубоком ущелье, поросшем высокими хвойными деревьями. К его удивлению, оно не имело выхода на равнину, а обрывалось именно той скалой, на которую пришлось карабкаться с таким упорством. По дну ущелья, между камней протекал небольшой ручей, водопадиком спрыгивая вниз метрах в тридцати западнее того места, где Роман забрался наверх. При виде воды жажда стала нестерпимой, и человек бросился к ручью, упал на четвереньки и жадно, окуная лицо в хрустальную, чистую воду, начал пить.

Больше нескольких глотков сделать не удалось, от ледяной воды заломило зубы. Пришлось пить не спеша, черпая воду горстями и согревая ее во рту перед каждым глотком. Остановиться удалось только тогда, когда внутри не осталось свободного места. Напившись, он подошел к одному из деревьев, расстелил на траве куртку, и сел, прислонясь спиной к шершавой коре.

С такой скоростью передвижения до обитаемых мест придется добираться лет двести. В лучшем случае, от места, где очнулся утром, Роман удалился по прямой километра на три, причем в сторону, противоположную той, в которую собирался идти, и вымотался так, что идти дальше уже нет сил. И еще очень хочется есть. Если так пойдет дальше, он протянет ноги раньше, чем выберется отсюда.

В это время снизу, из-под обрыва послышался характерный топот и тихое ржание. Шишаков бросился к обрыву, но никаких ковбоев не увидел. К каменной чаше озерка, выбитой в скале водопадом, пришел на водопой небольшой табун диких лошадей. Жеребец пил, шумно втягивая воду, кобылы сторожко поводили ушами и ловили ноздрями ветер, явно не чувствуя себя в безопасности. Молодежь тихонько ждала очереди напиться. Лошади были небольшими, со стоячей короткой черной гривой и темной полосой вдоль хребта на фоне рыжевато- серой шерсти. Напившись по очереди, лошади быстрой рысью ушли на равнину, обходя стороной деревья и скопления камней.

Роман вернулся назад и улегся на груду лапника. Весна вместо осени, огромный медведь, свободно разгуливающие дикие лошади, сохранившиеся только в зоопарках, отсутствие в пределах видимости огня или дыма, ни одного инверсионного следа в небе… Возможно, нужно искать не дорогу к людям, а способ выжить в одиночку. Видимо, если очень сильно захотеть уйти от людей, отравивших твое существование, можно уйти от людей вообще.

«Да воздастся каждому по вере его» — всплыла в памяти слышанная или читанная где-то фраза. Возможно, в этом мире есть люди, но глупо выбиваться из сил, идти в неизвестном направлении в поисках того, чего может и не быть.

Стиснув зубы, Роман заставил себя подняться. Нужно двигаться, рано или поздно должен найтись выход на проходимый участок склона или в другое ущелье, выходящее на равнину. Еще нужно найти какую-нибудь дубину, вряд ли из хищников здесь водятся только медведи-переростки.

Сначала ноги переставлялись с трудом, потом стало легче. Ручей, который легко было перепрыгнуть, глубиной был по щиколотку. Он тек по каменистому дну, петляя по заросшему деревьями ущелью. Довольно часто там, где вода заполнила выемки в скальном грунте, встречались небольшие омуты.

Деревья были нескольких видов: сосны, такие же, как те, что Роман видел со скалы, цепляясь толстыми корнями за камни, облюбовали склоны ущелья, между ними в разброс росли кусты можжевельника и что-то, очень похожее на лещину. На крутых склонах спиралями Бруно щетинились заросли ежевики. К огромному сожалению Романа, до ягод было еще далеко. На дне ущелья, там, где слой грунта, видимо, был толще, росли огромные деревья неизвестного Шишагову вида. Несмотря на большое расстояние между стволами, кроны полностью затеняли землю. Берега ручья заросли травой, но под этими великанами землю покрывал толстый слой хвои и рос мох. Встречались островки черничника.

То и дело буквально из-под ног выпрыгивали какие-то мелкие зверьки, в кронах деревьев мелькали белки, совершенно не обращая внимания на человека. Стучал недалеко дятел. Один раз спугнул Роман не то рябчика, не то куропатку — птица, громко хлопая крыльями, взлетела буквально из-под ног, напугав человека. На случай, если встретится еще одна, Шишаков подобрал удобную для броска изогнутую палку, неожиданно тяжелую при довольно скромных размерах.

«Ну вот, впервые за два года выбрался на природу, и сразу с ног до головы вляпался в приключения» — усмехнулся Роман.

Идти легче было вдоль ручья, деревья здесь росли реже, меньше было лесного хлама, загораживающего дорогу. В одном из омутов он заметил мелькнувшие тени — в ручье водилась рыба. Быстрые и ловкие, рыбы легко ушли от неуклюжих попыток человека их поймать. Зря потратив полчаса времени, Роман двинулся дальше.

Пройдя несколько километров, Шишаков смог найти только немного молодого щавеля. От кислой травы только сильнее захотелось есть. Он присел передохнуть на камень у очередного омута. Склоны ущелья стали заметно ниже, Роман явно приближался к его верховьям. Больших деревьев стало меньше, росли они реже. Пока он оглядывался, с растущей на берегу ручья сосны упал в воду сухой сук, и одна из рыб, стоявших в омуте, с испугу выпрыгнула на берег. Роман всем телом бросился на бьющуюся на траве добычу.

Проблем с употреблением рыбы у него не было и быть не могло, в отличие от избалованных городских уроженцев бывший детдомовец и курсант советской выделки мог в полевых условиях приготовить любую пищу, было бы из чего.

Рыба была довольно крупная для водоема, в котором жила, граммов на триста.

Подобрав подходящий обломок камня с острой гранью, Шишагов отсек рыбе голову, пальцем разорвал брюшко и вырвал внутренности. Потом тем же камнем тщательно выскоблил пленку, покрывающую брюшную полость изнутри, потому что рыба была незнакомой, а эта пленка может быть ядовитой. Как мог, ободрал чешую, мелкую и непрочную. Затем, собрав сухие сучья, в огромном количестве валявшиеся под деревьями, развел огонь в подходящей ямке.

Когда углей собралось достаточно, положил сверху плоский камень. После того, как от поверхности камня отскочил плевок, положил на него разорванную вдоль хребта добычу. Зашипел на раскаленной поверхности сок, запах запекающейся рыбы ударил в ноздри. Двумя ветками перевернул куски рыбы, передвинув по камню на неостывший участок. Дождавшись, когда рыба слегка запеклась и с этой стороны, захлебываясь слюной, снял ее со «сковороды» и, обжигаясь, начал отщипывать кусочками полусырое мясо и жадно глотать. Сожрав одну половину рыбы, вспомнил, что есть нужно не торопясь, и оставшуюся половину доел не спеша, старательно пережевывая. Разжевал и проглотил хребет, предварительно отделив от него острые отростки. Не испорченный с детства желудок и после полутора суток голодовки никаких сюрпризов не устроил. После еды, пусть и не слишком обильной, стало клонить в сон.

Наломал лапника с молодых сосен, устроил себе постель в углублении скалы, насобирал сухих сучьев и приготовил костер со стороны ущелья — тепло костра будет отражаться от скалы, и с обоих боков ночью будет тепло, главное просыпаться время от времени и подбрасывать дровишки в огонь. Когда закончил работу, в голову полезли разные мысли. До сих пор он не смог понять, куда его занесло. В Минске сейчас конец ноября, морозы градусов до десяти, снег. Здесь, судя по всему, весна в разгаре, мелкие цветы в молодой траве, птичье пение, тепло. Значит, это южное полушарие. Шишаков поморщился, отворачиваясь — садящееся солнце, спускаясь за заснеженную вершину самой высокой из видимых гор, слепило глаза. Повернулся, подставляя солнцу правую щеку. Снова поглядел на солнце. Он не может находиться в южном полушарии. По ту сторону экватора солнце днем было бы с другой стороны. В южном полушарии солнце днем находится на севере, и светило бы слева.

Солнце опустилось за вершины западного хребта. Какое-то время силуэты гор черной аппликацией выделялись на фоне светлого неба, затем быстро стемнело. Наступившая темнота выделила, подчеркнула звуки. Громче стало стрекотание насекомых, в лесу периодически раздавался крик какой-то птицы. Теоретически Роман знал, что филин ухает, а совы кричат как-то иначе, но слышать никого из них раньше не приходилось, посему акустическая идентификация не удалась. С равнины, издалека, донесся вой волка, позже ему отозвался другой.

Посвежело. Роман чиркнул зажигалкой, зажег пучок заранее приготовленных тонких сухих сосновых веточек и уложил их у основания сложенных шалашом сучьев и палочек потолще. Огонь жадно полыхнул, пожирая ветки растопки, облизал сучья, пробуя их на вкус, затем припал к земле, притих, отдельными огоньками прицепился к тонким веточкам, эти огоньки росли, разгорались, опять слились в одно целое, и пламя охватило костер целиком. Шишаков какое-то время зачарованно смотрел за танцем языков пламени, затем подбросил в огонь еще пару сучьев и отошел в сторону.

Луны не было, не было и облаков. Воздух был непривычно прозрачен, видимость прекрасная. Роман не был специалистом в астрономии, но без труда отыскал ковши обеих медведиц и песочные часы Ориона. Все это созвездия северного полушария, значит он, как минимум, сместился из осени в весну. На всем видимом небосводе ни одна звезда не перемещалась так, как положено уважающему себя искусственному спутнику земли.

Шишаков честно просидел около часа, отлучаясь только для поддержания огня, но единственными пролетающими над ним объектами были летучие мыши, чей ломаный полет иногда удавалось рассмотреть на фоне Млечного Пути. Временами раздавался писк какого-то мелкого животного. Примерно через полчаса после заката изменилось направление ветра, он подул с гор, принеся ароматы трав, земли и еще какой-то знакомый, но давно забытый запах. Роман отошел к костру, разулся и лег спать на груде сосновых лапок, накрывшись курткой.

***

Выбившийся из сил олень раздувал бока, жадно хватая ноздрями воздух — собаки загнали его к подножию скал и обложили кругом, и теперь он собирался подороже продать свою жизнь. Рогов у него не было, они еще только начинали отрастать, а вот острые копыта передних ног при удачном ударе легко могли искалечить пса. Его убийцы — сравнительно небольшие, значительно меньше волка, рыжие звери с большими округлыми ушами, похожими на растрепанный веник хвостами и тонкими лапами, вовсе не производили впечатления грозных хищников. Впечатляла слаженность действий семерки охотников. Они действовали, как пальцы на руке мастера- виртуоза, выполняющего знакомую с детства работу. Обложив загнанного зверя, псы, порыкивая, приблизились на минимальное расстояние, на котором жертва не могла достать их своими копытами. Затем два хищника по очереди бросились с разных сторон, в последний момент уворачиваясь от удара оленьих копыт. Отбиваясь от них, олень пропустил третьего, успевшего вцепиться в сухожилия на задней ноге жертвы. И только когда вся стая повисла на боках оленя, практически лишив того возможности двигаться, вожак вцепился в оленье горло. Никто из псов в схватке не получил даже царапины.

Наблюдавший за этой охотой Роман в который уже раз отказался от попытки спуститься со скал на равнину. Без «Лендровера» это сафари долго не продлится. Шишагов уже видел внизу леопарда, ночью слышал вой, который принял за волчий. Теперь еще эти невзрачные звери, легко убившие большого оленя. В степи, полной пасущихся травоядных, и хищников должно быть множество, разнообразить собой их рацион категорически не хотелось. Можно было попробовать передвигаться между виднеющимися островками деревьев, на ночлег забираясь повыше, но слишком велико было расстояния между рощицами.

Шишагов еще с минуту понаблюдал за рвущими добычу псами и начал тихонько пробираться выше в скалы. Если не получается пересечь равнину, остается перебраться через горы, тем более что по какому-то капризу природы только на границе со степью горы образовали почти отвесную стену, дальше таких обрывов практически не было, кое- где приходилось карабкаться, но путь был вполне проходим. Иногда встречались поросшие лесом ущелья.

В одном из них Роман переночевал, а несколько часов спустя, взобравшись на очередной перевал, лопнувшим аэростатом уселся на подвернувшийся камень. Долго матерился, глядя на поднимающиеся за полосой альпийских лугов снежные шапки на вершинах основного хребта, на висящие много ниже этих вершин облака. Исчерпав запас ругательств, встал и медленно поплелся обратно.

ГЛАВА 3

Вот уже третий день Рваное Ухо ничего не ел. Правда, перед этим удалось поймать зазевавшуюся дрофу, но с тех пор все его попытки подкрасться к добыче заканчивались неудачно. Что поделаешь, старость не жалеет даже лучших. Еще не так давно Рваное Ухо был самым большим и могучим из сородичей, даже свою отличительную отметину он получил, совершив подвиг, который до сих пор никто не смог повторить — спрыгнул с дерева и из самой середины стада унес поросенка, увернувшись от бешеной атаки родителей. Только край его левого уха был разорван клыком секача. Много весен он не имел соперников среди самцов своего рода, когда приходила пора заводить потомство, но этой весной праздник был на стороне молодых. Скоро кто — то из этих наглецов попробует отобрать у него и охотничью территорию.

Сегодня ночью охота снова не удалась. Если так пойдет и дальше, не пришлось бы дожидаться появления детенышей у травоедов, питаясь лягушками и снулой рыбой. Обычно весной Рваное Ухо охотился там, где со скал падала вода, а на пути добычи к удобному водопою было много удобных для засады камней и небольших рощиц. Но этой зимой там поселился большой медведь, и только ловкость спасла Рваного, когда они столкнулись нос к носу. Чудом удалось увернуться от замаха когтистой лапы и проскочить сквозь щель между двумя лежащими рядом камнями, слишком узкую для огромного врага. С тех пор Рваное Ухо не подходил близко к бегущей со скал воде. Переступив с лапы на лапу, Рваный развернулся, его пятнистая шкура заиграла на солнце, и он, потянувшись, вошел в пещерку, которую много лет назад отнял у старого дряхлого леопарда вместе с охотничьей территорией.

***

Роман спал на уже привычной постели из веток, согреваемый жаром костра. Спал беспокойно, ворочался, ему снилось, что снова нужно карабкаться по скале, спасаясь от медведицы (во сне он знал, что это именно медведица), а наверху его поджидали жена, теща и лица нерусской национальности в черных облегающих одежках японских ниндзя. Лихо запрыгнув на отвесную стену, Роман легко и изящно, словно танцуя, смертоносными ударами завалил одного джигита за другим, под восхищенный визг жены и одобрительное ворчание тещи. Не успело еще тело последнего бандита тяжко рухнуть на камень площадки, как маленькая толстая Ираида Акимовна, задрала полы байкового халата, дабы не связывали её ног в розовых панталонах, и, не снимая любимых тапок, стала показывать, как правильно наносится боковой удар ногой в голову в прыжке. Лена начала теснить его к кровати, на ходу срывая дрожащими от возбуждения руками одежду, танцуя танец живота и исполняя боевую песнь «Ты совсем забыл свою бедную крошку». Не понимая, откуда в горах кровать, Роман затравленно огляделся, попятился…

Родственницы приближались. Шишагов радостно улыбнулся и шагнул с обрыва, прямо в лапы бушующего внизу чудовища.

Почему-то зверь не стал рвать беспомощную добычу, а только громко зарычал и заплакал. Тяжелая, теплая слеза упала на лицо человека, потом еще и еще, становясь все холоднее…

Снова ударил гром, еще громче и раскатистей, чем в первый раз. Ливень превратился в сплошной поток воды, отвесной стеной падающей на землю. Не понимая, где медведь, почему темно и откуда вода, Роман вскочил. Набросил куртку на голову, схватил полные воды кроссовки и метнулся вдоль стены ущелья в поисках хоть какого-нибудь укрытия.

Несколько раз спотыкался и падал, больно ушиб ногу о камень, для полноты ощущений влетел в заросли ежевики. Проснувшись окончательно, пристроился под толстым стволом наклонно растущего дерева, пытаясь плотнее укрыться кожаной курткой и страстно желая, чтобы она стала вдвое больше.

Ненастье веселилось вовсю. Окутавшая мир тяжким ватным одеялом темнота между вспышками молний казалась еще чернее и непрогляднее. Гром гремел не переставая. Предки считали его грохотом колёс мчащейся по небу колесницы Перуна. Судя по мощности, местный бог грозы ездил на танке. Огромные, ветвистые молнии, вспыхивая непрестанно, заливали землю своим белым светом, весенняя свадьба Неба и Земли охватила все видимое пространство.

Промокший до нитки человек, оглохнув и ослепнув, бесконечно маленький и чужой в этом буйстве природы, сжался в своем укрытии, тщетно пытаясь закутаться целиком в обрывок прежней, цивилизованной жизни…

Гроза продолжалась еще около часа, затем, ворча и цепляясь молниями за скалы, перевалила через хребты и уползла дальше в горы. Дождь прекратился под утро. По всему лесу стоял шорох падающих с деревьев капель, и, перекрывая его, шумел раздувшийся от дождевой воды ручей.

К восходу солнца небо очистилось полностью. Вымытые дождем окрестности сверкали чистыми, яркими красками в свете утреннего солнца, но Шишагову было плевать на красоты пейзажа. За ночь он промок до нитки, замерз, как цуцик, желудок свело от голода. Лес пропитан водой насквозь, вероятность найти сухие дрова исчезающе мала, вдобавок, влетев ночью в ежевичник, Роман изорвал носки, хорошо хоть добротная джинсовая ткань выдержала столкновение с колючками.

Торопливо разложив на камнях куртку и рубашку с джинсами, в свитере на голое тело, бегом наматывал Роман круги по свободной от деревьев площадке, разогревая задубевшие за ночь мышцы. Получивший вдруг предельные нагрузки организм мстил за сытые, ленивые годы, за отсутствие тренировок, за выпирающий животик, мстил болью в мышцах, а вспомнивший курсантскую молодость Роман ломал его новыми дозами нагрузки. Размахивал на бегу руками, прыгал, и нагибался, переходил на гусиный шаг и снова бежал. Через двадцать минут от спины, обтянутой мокрым свитером, валил пар. Не обращая внимания на колотящееся вразнос сердце, упал и отжался, считая вслух. Досчитал до сорока, и руки отказались разгибаться. Лейтенантом Шишагов мог отжаться сто пятьдесят раз на скорость. Разозлившись на себя еще сильнее, перешел к растяжке.

Кружащий над горами беркут какое- то время внимательно наблюдал за странным существом, совершающим бессмысленные движения. Убедившись, что это не рожающая самка и не бьющееся в предсмертной агонии больное животное, потерял к происходящему всякий интерес.

Когда Роман наконец почувствовал себя хозяином собственного тела, солнце поднялось уже достаточно высоко и ощутимо грело. Пытаясь не наступать на острые камни, направился к ручью. Напился и смыл холодной водой пот, натянул подсохшую одежду и потопал вверх по течению в поисках пропитания. От голода поташнивало. Вернувшись к месту своего ночлега, подобрал палку, напоминавшую бумеранг, и вновь вернулся к ручью — надежда добыть еще одну рыбу не позволяла отойти далеко от воды.

С момента, когда Шишаков неведомым образом оказался в этом непонятном краю, прошло уже четыре дня. Всё это время он пытался найти более- менее приемлемый путь из этого невероятного заповедника, но каждый раз был вынужден отступить.

В конце концов он решил где- то обосноваться на время, обзавестись хоть каким- то запасом пищи или придумать надежный способ ее добывания — пробираться через обозримое пространство, занятое этим животным царством, придется не один день. Нужно было ещё изобрести какое-то оружие для защиты от хищников. Именно поэтому Роман вернулся в то ущелье с ручьем, в котором оказался в первый день своих скитаний. Здесь его, по крайней мере, никто не пробовал съесть.

***

За ночь ручей увеличился втрое, принесенная тучами вода стремилась обратно к морю. Поток нес обломки веток и мусор, омуты, в которых вчера стояла рыба, сегодня были просто не видны. Иногда удавалось заметить на перекате рыбий силуэт, увы — ловить было нечем. Оценив шансы на поимку рыбы голыми руками, как паршивые, Роман углубился в лес. Во всех ямках стояли лужи, капли иногда еще срывались с деревьев. Согреваясь под солнечными лучами, лес обильно парил.

После двух часов безрезультатной ходьбы, спугнув зайца и издали посмотрев на убегающую куропатку, Шишаков вышел на довольно большую поляну. Справедливости ради, надо сказать, что в зайца он даже успел запустить своей палкой, но не попал даже близко.

Поперек поляны лежало упавшее ночью дерево. Видимо, размокшая почва не смогла удержать корни, когда сильный порыв ветра ударил в раскидистую крону. Дерево было того самого, незнакомого Роману вида. Большое даже по здешним меркам, оно у комля имело ствол, в диаметре в несколько раз превышавший рост человека. Вывороченные с пластом земли корни поднимались ещё выше. По какому-то наитию Роман решил осмотреть это дерево, прежде чем идти дальше.

Как пелось в одном мультфильме, предчувствие его не обмануло. На камне, прикрытом ветками упавшего дерева, лежал труп белки. Видимо, зверек спал в дупле, а когда дерево стало падать, выпрыгнул, но неудачно, ударился о камень и погиб. Дупло виднелось недалеко от земли. Роман подобрал находку, сунул под ремень и по веткам добрался до дупла. К его огромному сожалению, запасов там не оказалось. В тщетной надежде на очередную халяву Роман тщательно осмотрел все упавшее дерево. Он обратил внимание на сломавшиеся при падении дерева ветки и сучья. Все они были довольно прямыми, ровными, постепенно утончающимися к концу. Роман выбрал не слишком большую ветку, росшую недалеко от вершины, и решил сделать из нее дубинку.

Ветка оказалась неожиданно тяжелой, и отказалась ломаться, когда человек решил избавиться от ее тонкого конца. Древесина пружинила под ногой, будто рессора. Положив ветку на толстый сук и вооружившись камнем с острой гранью, Шишаков за десять минут смог перерубить ветку трех сантиметров в диаметре. Древесина неизвестного растения была плотной, мелкослойной и очень твердой. Роман подошел к ближайшей подходящей луже, и бросил в нее свою новую дубинку. Она утонула. О железном дереве Шишагову читать приходилось, и он решил, что набрел на одну из его разновидностей.

Еще полчаса ушло на обработку толстого конца ветки, удаление боковых ветвей и коры. В результате Роман обзавелся увесистой дубинкой, которая очень ловко легла в ладонь и удобно перехватывалась для работы двумя руками. Поставленная на землю одним концом, другим доставала ему до плеча. Конечно, вчерашнему мишке она могла служить разве что зубочисткой, но от волка или рыси ей очень даже можно было отмахаться.

Все время, пока Роман возился с дубинкой, ему приходилось сопротивляться настойчивым просьбам желудка, желавшего поближе познакомиться с бедной белкой. Сейчас повода отложить знакомство вроде бы не было, но, обдумав на ходу ситуацию, он решил подождать с едой до вечера. За день нужно было придумать какое-то укрытие от непогоды. Ему очень нравилось место над обрывом у водопада, но устроиться Роман решил возле поваленного дерева — Поляна Погибшей Белки находилась глубже в лесу, идти от нее в любую сторону было ближе, чем каждый раз от водопада мерить ущелье из конца в конец.

Начать решил с заготовки дров, собирая в изобилии валяющиеся древесные обломки и выкладывая их для просушки на сучьях поваленного дерева. Когда количество сохнущих под жарким полуденным солнцем палок было сочтено достаточным, стал изобретать жилье. Прислонил к лежащей лесине у комля два десятка толстых сучьев покрепче, переплел их ветками лещины — в том, что это именно она, Роман убедился, подобрав в палой листве несколько прошлогодних орехов. Орехи оказались гнилыми, и терять время на продолжение поисков расхотелось.

После того, как основа укрытия обрела прочность, стал изобретать непромокаемое покрытие. Черепица, пальмовый лист и бизоньи шкуры были отброшены сразу ввиду их полного отсутствия. Листья лопуха быстро вянут, такую крышу пришлось бы менять каждый день. В конце концов, пришлось завалить крышу землей поверх соснового лапника, для надежности утрамбовав и накрыв еще одним слоем сучьев, пытаясь количеством компенсировать низкое качество.

Вывороченные корни дерева с пластом сохранившейся на них земли образовали заднюю стену логова, охапка лапника стала постелью. У входа Шишагов соорудил очаг из камней. К вечеру обустройство практически было закончено. Роман разжег в очаге огонь, дождался, когда соберется достаточно золы, и зарыл в нее ободранную тушку грызуна.

Избавившись от сосущего ощущения в желудке, он заполз в свой шалаш, укрылся и уснул крепчайшим сном вымотавшегося до предела человека. Его не разбудили ни ночной дождь, ни холод, ни мышиная возня, не потревожил молодой лис, обошедший в сумерках всю поляну и в поисках этих самых мышей даже заглянувший издалека в Романову постройку.

***

Обзаведясь жильем, Роман принялся добывать пищу. Процесс этот заключался в безуспешных попытках поймать рыбу и поиске прошлогодних орехов. За день удавалось вырыть из палой листвы столько годных к употреблению орехов, что их хватало вечером слегка унять ворчащий желудок. Ни ягод, ни грибов еще не было. Дополняли рацион печёные корни лопуха, листья щавеля и одуванчика. Несколько раз удавалось ловить лягушек и ящериц, это помогло не протянуть ноги, но от голода не спасало.

Новый и довольно обильный источник пищи Шишаков обнаружил случайно.

В тот раз он пошел по правому берегу ручья. Больших отличий от левого берега не было, но склоны ущелья местами были гораздо положе, чем на восточной стороне, и кроме сосен изредка встречались березы и ясени. А еще между деревьев местами встречались заросли густого невысокого кустарника.

Когда Роман пробирался через очередную группу заслонивших дорогу кустов, ему буквально под ноги вывернулась куропатка, испуганно чирикнула и, припадая на одно крыло, неловко бросилась в сторону. Очень хотелось броситься за лёгкой добычей, но Роман знал, что птиц совершенно здоров. Зато где-то рядом на гнезде сидит его подруга. Аккуратно сложив пожитки на землю, человек начал внимательно осматривать траву и сухие листья под кустами. В попытавшегося еще раз привлечь к себе внимание симулянта полетела метательная палка, выбив из крыла несколько маховых перьев. Нахал метнулся в сторону и без фокусов полетел в лес, лавируя между стволами. Роман подобрал свое оружие и стал методично осматривать территорию.

Наградой за усердие и сообразительность стала дюжина небольших, яиц. Не куриные, конечно, но побольше перепелиных, улов вполне весомый. Хозяйка гнезда, наверное, тихо убежала, когда поняла что самец не смог увести врага от гнезда.

День за днём Роман разыскивал птичьи гнёзда, ловил лягушек и ящериц, за удачу считал убитую змею. Искал на горных лугах дикий лук и пытался поймать сурка, но хитрые грызуны, весело помахав куцыми хвостиками, всегда успевали улизнуть в норы.

Чаще и чаще Шишаков рассматривал пасущихся на равнине животных, но пока прожить удавалось без риска встречи с равнинными хищниками.

Сегодня день задался с самого утра. Змея, убитая точным броском камня, была крупной. Осталось добраться до хижины, содрать кожу, разделать на кусочки и запечь.

Шишагов спускался в обжитое им ущелье, представляя, как будет пахнуть, зажариваясь, змеиная плоть, когда камень, на который он спрыгнул, повернулся под ногой. Затем — взмах руками, несколько долгих-долгих мгновений падения и выбивающий воздух из легких удар о землю.

Сначала шевельнулись пальцы правой руки. Сжимаясь в кулак, прорыли несколько борозд в мягкой жирной земле. Медленно согнулась в колене левая нога, и только после этого тяжко, как заслонки амбразур ДОТа, поднялись веки. Целую вечность, уложившуюся в промежуток между вдохом и выдохом, зрачки застывшими пулемётными жерлами целились в пустоту неба. Потом медленно повернулась набок голова, глаза уставились на куст травы и ползущего по травинке муравья. Пальцы правой руки, бросив землю, протянулись к травинке, взяв с неё насекомое. Муравей немедленно укусил палец, полив место укуса кислотой, и был раздавлен. Человек лизнул место укуса, попутно съев муравьиный трупик, опёрся руками о землю и сел. Человеку было плохо. Он с кряхтением встал на четвереньки, дополз до скалы и, опираясь на неё, поднялся. Нетвёрдой походкой он доплёлся до безголового трупа змеи, стряхнул с него муравьёв и, с трудом сохраняя равновесие, поплёлся на шум воды. Зацепился драными трусами за сухую ветку, с раздражением разорвал их совсем и отбросил мешающую тряпку в сторону.

***

Лето — хорошее время…

На площадке перед логовом приятно вытянутся всем телом, щурясь на солнце и изредка вылизывая лапу, на которой еще сохранились следы оленьей крови. Лето — сытное время. Там и тут под кустами лежат маленькие детеныши травоедов, а иногда удается поймать и мамашу — оленуху, пытающуюся спасти дитя от подкравшегося леопарда. И тогда когти передних лап впиваются в шею глупой самки, а клыки вонзаются в горло и теплая оленья кровь восхитительно наполняет пасть. Жертва еще дергается, пытаясь подняться на подгибающиеся ноги, но ни один олень не смог вырваться из клыков Рваного Уха. Когда добыча прекращает трепыхаться, можно распороть нежное брюхо, и насытится, начав с мягкой и податливой требухи. То, что останется, нужно затащить на ближайшее подходящее дерево, и там же улечься, свесив лапы с толстого сука и лениво помахивая хвостом…

Лето — хорошее время…

***

В конце лета человек редко возвращался в свое убежище у поваленного дерева.

Ночевал там, где заставала темнота, ел там, где добывал пищу. Он ел сырое мясо и полюбил вкус теплой крови. Наевшись, растягивался на подходящей площадке и спал несколько часов, после чего шел собирать ягоды или искал щавель, дикий лук, еще какие съедобные травки. Как-то, проходя мимо первого своего логова, заметил на растущих поблизости кустах множество орехов. Оборвал все, которые смог найти, сгрёб в кучу, наелся, но орехов осталось еще много. Какое-то время рассматривал их, вспоминая что-то, потом вскочил, захватил, сколько смог и отнес в бывшее беличье дупло. Перетаскав всё, забил вход в дупло камнями, осмотрел сделанное, тряхнул отросшими волосами, почесал заросший бородкой подбородок и убежал.

***

Поспела, переспела и стала осыпаться черника, отошла ежевика. Птицы вырастили и поставили на крыло потомство. По равнине стада диких быков начали перемещаться с севера на юг, над ними потянулись стаи птиц. Потомство оленей, лошадей и антилоп подросло и уже легко убегало от пытающегося поймать их старого леопарда. Рваное Ухо неделями не мог никого убить и ходил злой и голодный.

Силы уходили, старик все чаще ложился спать с пустым желудком.

В этот день он долго лежал в своем логове, собираясь с силами перед тем, как выйти. Когда он наконец выбрался наружу и начал пробираться между камней к зарослям кустарников, порыв ветра донес до него запах чужака. Из-под низко свисающих ветвей за ним следили желтые глаза конкурента. Конкурента молодого и сильного, слабый и больной пахнет иначе. Рваный замер, припав к земле, вздыбив шерсть вдоль позвоночника, и зарычал.

Пришелец ответил таким же рычанием и выскользнул из зарослей на полусогнутых лапах, почти цепляя брюхом за землю. Какое-то время они глядели друг на друга, потом леопард с разорванным ухом прыгнул в сторону и исчез. Охотничьи угодья и логово очередной раз сменили хозяина.

***

Нужно не шуметь и долго сидеть совершенно неподвижно на самом краю ручья. Со временем его обитатели перестанут обращать на тебя внимание, и какая-нибудь рыба может подплыть достаточно близко для верного броска. Тогда тело скорчившегося на берегу человека пружиной разворачивается, и цепкие руки впиваются в неосторожную добычу. Через несколько минут на пожухлой траве от нее остаются только обгрызенная голова и блестки чешуи.

Человек больше не выглядел в горах чужеродным объектом. Босой, голый, с падающей на спину гривой волос и спутанной бородой, он буквально растворился в осеннем лесу, без звука скользнув в прибрежный кустарник. В движениях его больше не было и тени неловкости цивилизованного человека, ему не нужно было думать, как и куда поставить ступню, тело само перемещало себя в пространстве, являясь частью окружающей его природы. Органы чувств фиксировали любые изменения в окрестностях, а отвлеченные размышления не мешали мозгу заниматься поиском пищи и источников опасности. Мысли человека были простыми и понятными, он думал о еде и жажде, об удобном месте для ночлега, о погоде, иногда — о самках. А еще это были мысли без слов, потому что человеку стали не нужны слова. Только во сне иногда всплывали непонятные и беспокоящие картины, и тогда человек подхватывался и садился, тревожно таращась в окружающую темноту, но вскоре успокаивался и, свернувшись калачиком, засыпал, продолжая чутко прислушиваться к ночным звукам.

Мелкие зверьки и птицы давно поняли, что от этого хищника нужно держаться подальше, и в поисках добычи человек проходил многие и многие километры по горам и ущельям, но почему-то всегда возвращался к месту, где впервые попал в эти края.

Время шло, трава пожелтела и пожухла, стало холодать. Горные бараны, все лето карабкавшиеся по неприступным скалам, изредка спускаясь на альпийские луга и к водопою, начали чаще выходить к верхнему краю лесов. В этот раз старый баран поплатился за интерес к побегам растущего на опушке кустарника — незамеченный им человек рухнул ему на спину с ближайшего дерева, ударом ног сломав позвоночник. После чего зажал блеющую жертву коленями, примерился и сильным рывком сломал барану шею. Поднялся на ноги, взвалил добычу на загривок и исчез в лесу.

Человеку еще никогда не удавалось добыть столько мяса сразу. Он решил отнести его к воде, чтобы не бегать далеко с полным желудком, когда захочется напиться.

Выйдя на берег ручья, сбросил баранью тушу на камни и напился, встав на четвереньки. Потом подобрал удобный каменный обломок, пару раз ударил его другим, чтобы получился острый скол, и сильным ударом вспорол добыче брюхо.

Голокожий пожирал теплую, парящую в прохладном воздухе баранью печень, когда легкий шорох травы заставил его обернуться. В десятке шагов от него припал к земле грязным брюхом худой старый леопард. Пятнистый хищник, ошалевший от запаха свежей крови, бросился бы сейчас и на серого медведя, но хищник двуногий не собирался уступать ему добычу. Взгляд серых глаз человека уперся в желтые глаза леопарда, и рычание из человеческого горла ответило на рык звериной глотки. Низко присев на пружинящих ногах, подавшись чуть вперед и подняв кисти согнутых в локтях рук почти на уровень глаз, человек снова рявкнул на припавшего к земле леопарда. Зверь прыгнул.

Двуногий скользнул на шаг назад, когда противник уже летел, и леопард упал на землю на расстоянии вытянутой руки от него. Повторить бросок кошке уже не пришлось — правый кулак человека врезался прямо в черный нос хищника. Удар пришелся в место, в котором собрано огромное количество нервных окончаний. Оглушенный леопард на какое-то время потерял ориентацию, и ринувшийся в атаку человек подмял под себя вяло сопротивляющееся пятнистое тело. Спустя несколько секунд шейные позвонки леопарда хрустнули, и победитель хрипло заревел, стоя над трупом поверженного противника.

Покачиваясь, как на пружинах, на полусогнутых ногах, победитель огляделся вокруг, проверяя, не осмелится ли еще кто-нибудь бросить ему вызов, пнул пятнистую тушу и направился к недоеденной бараньей печенке, на ходу слизывая кровь, текущую из нескольких параллельных царапин на правом предплечье.

ГЛАВА 4

Медленные невидимые волны накатывают одна за другой, поднимая и опуская тебя, равномерно и непрерывно. Вверх, миг задержки, и очередной долгий спуск. Мысли приходят такие же медленные, неторопливые… Совершенно необычное ощущение отстранённости от себя самого. Будто одновременно находишься во множестве мест, либо все эти места находятся в тебе. Вот — стоишь на палубе несущегося корабля, корабль военный, ты знаешь это, он через несколько минут вступит в бой. Носовой бурун выше бортов, стволы орудий разворачиваются в сторону невидимого врага. Звуки не слышны, людей не видно, твоё присутствие — только взгляд и дрожь палубы под ногами, которых не ощущаешь. И в то же время ты лежишь в тёмной комнате заставленной тяжёлой грубой мебелью, устеленной звериными шкурами. Освещение — пламя толстой свечи бурого воска, стоящей на столе в резном деревянном подсвечнике. Уютная тёплая тяжесть мехов на плечах и бесшумное шевеление теней на бревенчатых стенах, скатившаяся с края свечи капля воска, рывок которой почти сразу останавливает прохладный воздух, заставляя густеть, терять подаренную пламенем прозрачность, замедляться, приковывая к стенке свечи очередным наплывом.

Таких мест — бесконечное множество, непонятным образом находишься сразу во всех, но не до конца, или не весь. Для описания этого одновременного присутствия и отсутствия людьми просто не придумано слов. Есть осознание, что стоит лишь захотеть, сосредоточиться на одной из этих картин, и лопнет плёнка тишины, нахлынут звуки, налетят запахи, появятся люди и животные, окружат, привяжут, станут единственно возможной реальностью. И понимание того, что делать это не нужно. Не нельзя, именно не нужно, и главное — нет желания делать. А неугомонные качели без остановок и перерывов поднимают и опускают тебя, укачанное на невидимых волнах сознание плывёт, рассеивается, исчезает…

Мышка, поселившаяся в корнях старого дерева, вывороченного одним из весенних ураганов, выбираясь из своей норки в большой страшный мир, замерла, впервые увидев лежащее на кучке старых сухих веток обнажённое человеческое тело, неподвижное, горячее. Но человек почти не шевелился, только тяжело дышал — утром, и вечером, и на следующее утро. И осмелевшая мышка, в очередной раз, пробегая через большую нору, не стала огибать его, спеша по своим мышиным делам, а проскочила прямо по горячей обнажённой груди, мазнув по лицу своим длинным голым хвостом. Юркнула в щель между сучьев, и метнулась в пожелтевшую осеннюю траву.

С трудом разлепив веки, Роман пытался понять, где он, как здесь оказался. Почему так хочется пить, и откуда слабость, сковавшая члены. Он помнил, как начал спускаться в долину, к обустроенному у трупа упавшего древесного монстра убежищу. Потом покатившийся из-под ноги камень, показавшееся несообразно долгим падение… Видимо, в бессознательном состоянии добрался до своей норы — только вход сейчас завален сучьями и землёй, а со ствола гигантского дерева, образующего одну из стен, отваливается кора. С трудом перевернувшись на живот, Шишагов подполз к выходу из логова. «Проклятая слабость!» Медленно, с перерывами, начал разбирать сучья, завалившие вход, отгребая землю и куски дёрна, упавшие с обрушенного участка кровли.

Освободив лаз, достаточный, чтобы протиснуться, выполз наружу. Правая рука сильно болела, на предплечье краснел ряд параллельных шрамов. Видно, что раны воспалялись, остатки вытекшего из ран гноя засохли на коже, но организму, очевидно, удалось справиться с воспалением.

Встать не удалось, кружилась голова, не держали ноги. Во рту сухо, как в Сахаре, язык не слушался и наждаком драл нёбо. Выдыхаемый из ноздрей воздух только что не обжигал верхнюю губу. На звук текущей воды пришлось ползти на четвереньках. С тремя остановками для отдыха на отрезке в жалкую сотню метров. После водопоя сил осталось только на то, чтобы отползти от ручья. Человек упал, и его вытошнило. Отдышавшись, снова пополз к воде. Напиться удалось только с третьей попытки. После этого, окончательно обессилев, выбрался на чистое место, скорчился и заснул.

«Что-то непонятное с моей головой. На дворе осень, трава высохла, листья с деревьев облетают. Борода скоро в ногах путаться начнёт. Не мог я столько времени без сознания пролежать, сдох бы давно, и сгнить успел. Кто-то кормил и поил, судно подкладывал? Бред, не может быть, нет здесь никого. И шрамы эти…»

Надо было поесть, а сил на поиск чего-либо съедобного не было. Тело как не своё, непривычно жилистое, оно слишком резко отвечало на любую попытку пошевелиться. Осторожно, стараясь не делать лишних движений, Роман добрался до ручья, опять напился и сел на камень на краю небольшого омута, бездумно уставившись на противоположный берег. Пульс волнами отдавался в голове, слабый ветер перебирал спутанные пряди отросших волос. Журчала вода. Боковым зрением Роман заметил какое-то движение. Раньше, чем мозг сумел осознать увиденное, тело плавным движением развернулось, и в протянутой руке забилась рыба. Шишагов ударил трепещущую тушку головой о камень и выбросил её на берег.

«Я так не умею. Но я так уже делал. Когда? Не помню. Ничего не помню. Где одежда — не помню, где зажигалка — не помню, как жил несколько месяцев — не помню. Что ловил и ел сырую рыбу, знаю, но тоже не помню. А слово амнезия — помню. А ещё было кино, как леопарда убил. Голыми руками. Тарзан натуральный, только без обезьян. Наверно, я их съел. От первого лица кино, между прочим. У меня шизофрения. Я теперь доктор Джекил, а мистер Хайд сейчас отдыхает».

Придвинулся к рыбьей тушке. Взял в руки, повертел…. Есть сырую? Надо найти подходящий камень, хоть выпотрошить её как следует. Опять отвлёкся, задумался, и опомнился, только ощутив во рту вкус рыбы. Организм нуждался в пище, и не собирался ждать, когда растерянное сознание соблаговолит до этого додуматься.

«Сожрал рыбку чуть не живьём, и не подавился. Пальцами разорвал, и схавал. Что со мной происходит? Ступор этот постоянный. Интересно, это ещё я или кто-то, кому кажется, что он это я? Стоит только отвлечься, и прёт изнутри что-то непонятное. Кто-то вселился в моё тело? Эй, ты кто? Молчит, не отвечает. Всё-таки шизофрения? При шизе вроде личности по очереди рулят, у Ремарка в «Чёрном обелиске» что-то такое было. А ЭТО здесь, рядом — во мне, всё время настороже, смотрит моими глазами, слышит моими ушами, нюхает моим носом. Да, кстати, нюхает лучше меня, много лучше. Или это я стал лучше нюхать? Раньше я отдельные запахи почти не различал, лесом пахнет, землёй там, а теперь знаю, вот это пахнет смола, это травка, что около камней стелется, это тина, обсохшая на камнях, и много-много ещё всего, запахи перестали сливаться, разделились, и у каждого появился источник. Не все могу назвать, зато представить могу, как вживую. И со слухом такая же история, шум распался на отдельные звуки, и звуки эти заговорили — что звучит, с какой стороны, как далеко. Я могу узнать каждый в отдельности, а этот, внутри, слышит сразу все. Детектор какой-то. И вымыться надо, воняет от меня, мой запашок ведь тоже кто-то учует, и сбежит раньше, чем поймаю…. Какое «поймаю», о чём я? Меня поймает, скорее. Почему-то знаю, что не будет ловить. Я — плохая добыча. Опасная. Есть лучше. Откуда я это знаю? Куча вопросов, и никаких ответов. Смыть запах. Вот, здесь поглубже, вот так, теперь в сухой траве поваляться».

Омывшись и обсушившись, Роман побрёл к своему убежищу. Там медленно, стараясь не делать лишних усилий, убрал от входа сучья, перекрывавшие лаз, осмотрел внутренности берлоги. Остатки одежды нашлись у дальней стены. Свитер растащили на клочки какие-то зверушки, а вот джинсы, рубашку и куртку ещё можно было натянуть. Ну, если не обращать внимания на изорванную подкладку куртки и многочисленные вентиляционные отверстия в ткани. Джинсы к тому же постоянно сползали, уж очень костлявой стала Ромкина задница. Проблему Роман решил просто, до упора затянув ремень на своём впалом животе. Зажигалку найти не удалось. Тот, внутри, воспринял одевание двояко — тепло, но мешает двигаться. И шуршит.

Перестав зябнуть, вылез из логова, и медленно, постоянно останавливаясь перевести дыхание, стал собирать и таскать в него сухие палые листья, сгребая их в куртку. В очередной раз, подтаскивая груз листвы вдоль ствола поваленного дерева, обратил внимание на горку камней над бывшим беличьим дуплом. Забравшись к нему, обнаружил внутри орехи. Потом сидел на стволе, разламывая между камнями скорлупу и пережёвывая вкусные ядра. Насытившись, снова закрыл дупло и поплёлся в берлогу — спать.

Несколько дней, пока не прошла слабость после болезни, Роман провёл, питаясь орехами. Часто попадались грибы, в том числе и знакомых видов, но есть их сырыми Рома не рискнул. Не торопясь, он теперь всё так делал, собирал хворост, удобные для работы камни. Удивлялся тому, как много, несмотря на паршивое своё состояние, успевает сделать, и продолжал собирать. Переделывая лежанку в берлоге, нашёл записную книжку, отсыревшую и покрытую плесенью. Воспользовавшись солнечной погодой, разложил и просушил листочки. Остатки раздавленной зажигалки нашлись в мусоре у входа в логово. Попытка высечь огонь камнями не удалась. Пришлось строить машину для добывания огня, из более-менее прямой палки и кривой ветки, которая пошла на смычок. В качестве тетивы приспособил капроновый шнурок из куртки. Повозившись с поиском подходящей коряги — отходить от логова далеко Роман ещё не рисковал, нашёл подходящий обломок, сухой и чуть-чуть трухлявый по краю. Вечером, с надцатой попытки он всё-таки развёл огонь. Аккуратно подкладывая тонкие сучки, хворост, вырастил огонёк в костёр. Долго с удовольствием смотрел, как горят сухие сучья, а когда угли прогоревшего костра покрылись серым налётом золы, закопал в них несколько молодых сыроежек.

«Если не отравлюсь, утром можно будет испечь больше. А белые запекать страшно, их варить надо, или хоть кипятком залить, а в горсти суп я готовить не умею. Из чего бы кастрюльку смастерить? Орехи белки и остальные любители уже по дуплам растащили, на здешних деревьях искать — устанешь карабкаться. Можно бы грибов насушить, этого добра хватает, только варить их не в чем».

Рефлекторно достал двумя пальцами из воздуха пролетавшего мимо лица слепня, раздавил, бросил на землю. Продолжил разбивать друг о друга камни, пытаясь получить острые осколки, пригодные для использования в качестве наконечника. Не получалось, все подобранные камни не давали пластинчатых обломков. Лучшее, что смог пока Роман, это обколоть большой кусок так, что образовавшимся более-менее острым краем можно было рубить дерево поперёк волокон. Ещё несколькими обломками можно было скрести и скоблить ту же древесину. Шишагов пытался сделать простейший лук из древесины дерева, которое считал железным, того самого, что в воде тонуло. Для этого отрубил от «своего» дерева ветку в свой рост длиной, и методично, не торопясь, обтачивал по знакомой с детства схеме. В логове, подвешенные за толстый конец, сохли два десятка прямых веток, вытягиваемых привязанными травой каменными грузилами. Роман рассчитывал получить в результате несколько более — менее ровно летящих стрел. А вот наконечники для них делать было не из чего. Стемнело, грибы испеклись, и прожевавший их человек залез в своё логово. Ещё один день прошёл.

***

«Офонареть. Киношка, оказывается, документальная была…». Роман, осторожно ступая босыми ступнями по каменистому грунту, подошёл к двум разбросанным в траве кучам костей. Один из двух лежащих черепов был украшен большими завитыми рогами, второй скалил крупные жёлтые клыки. Пернатые стервятники и хищная звериная мелочь очистили костяки от плоти, даже трубчатые кости были расколоты, только клочья шкур валялись вокруг. Особой вони уже не было, но попахивало ощутимо. Оценив размеры рогов, Роман уцепил за один из них бараний череп и потащил к ближайшему муравейнику. В такой рог мог поместиться не один литр воды, хоть какая-то посуда.

Светало, иней на траве начал таять. Чирикнула какая-то пичуга. Сурок подкрался к выходу из норы, принюхался…. Потом высунул голову, близоруко огляделся. Не заметив ничего угрожающего, свистнул, вылез полностью и встал столбиком у входа. С шелестом рассекая воздух мелькнула длинная, толстая палка, ударила зверька в голову, и жирная тушка без признаков жизни замерла в пожухлой траве. «Четвёртый. Шкуру обработаю, и можно будет мокасины изобретать».

Охотиться на сурков Шишагов попробовал сразу, как только ощутил себя достаточно окрепшим для перехода к альпийским лугам. С собой тащил рог с водой и баранью лопатку. Костью планировал раскапывать сурчины. Вот только все попытки изловить упитанных грызунов добычи не принесли. Бдительные сурки не подпускали на бросок камня, обходили сплетённые из лыка петли, а баранья лопатка не помогла разгрести перемешанный с камнями грунт.

На второй день, решив уже бросить маяться дурью, Роман присел в паре метров от очередной сурчины, и впал в ставшее уже привычным состояние оцепенения, бездумно наблюдая за ползущими через перевал облаками. В такие моменты он полностью терял ощущение времени, дыхание становилось едва заметным, казалось, даже сердце начинало биться медленнее. Пугавшее сначала, такое состояние начало нравиться Шишагову, со временем появлялось ощущение непонятного, абсолютно беспричинного счастья. И покоя. А непонятное нечто, живущее в Романе, не дремало, и принявший неподвижно сидящего под ветром от норы человека за камень сурок погиб, сбитый ударом посоха. Оценив результат, Роман начал пользоваться этим новым качеством. Затемно выбирал нору будущей жертвы, замирал недалеко, старательно вызывая у себя нужное состояние. Первые несколько попыток не удались, из-за волнения Рома не мог войти в нужное состояние. Затем, успев заметить вылезшего из норы зверька, попытался нанести удар посохом осознанно — сурок успел скрыться в норе раньше, чем охотник замахнулся…

«Интересный расклад получается. Выходит, пока сознание отключено, тело двигается намного быстрее. Может быть, именно здесь скрыта великая сермяжная правда? Осознанное решение медленнее подсознательного, и поэтому зверь, который сидит там, внутри меня, гораздо быстрее меня же. Он не тратит времени на обдумывание ситуации, на ненужные переживания, он знает, что надо делать, и делает. Делает быстро и хорошо. Что же из всего этого следует, как любил говорить умный Кролик? Следует не мешать».

В конце концов, всё получилось, и второй грызун пал жертвой нового способа охоты. Обработав шкурки по индейскому способу и скрепив их между собой сухожилиями, Шишагов соорудил некое подобие сумки, которое можно было таскать с собой, повесив через плечо на сплетённом из обрезков змеиной кожи ремне. Ну и нежное, жирное мясо тоже не пропало.

***

Пахло свежей кровью и немного дымом. И тем непонятным зверем, который поселился весной в норе у поваленного дерева. Лису уже приходилось подбирать за ним объедки, поэтому и в этот раз он не насторожился. А зря. Стоило рыжему подпрыгнув, вцепиться в подвешенную над тропинкой требуху, как распрямившаяся сухая ветка с острыми сучьями ударила его поперёк туловища. Насаженная на острые деревяшки тушка закачалась над землёй. Зверёк извиваясь пытался освободиться, но подошедший к ловушке человек добил его, избавив от дальнейших мучений. " Однако, и головой я кое-что могу!» — отметил Роман, заталкивая лисью тушку в плетёный из лыка и лозы короб. С коробом пришлось повозиться, липы в горах встречались нечасто, и плести голыми пальцами, без ножа, с примитивными, выточенными из железного дерева инструментами было не просто. Зато получился вылитый ранец десантника, только весь в дырочках. Намного удобнее сумки из расползающихся шкурок.

За прошедший месяц Роман оброс имуществом. На ногах — сурковые мокасины, в плетёном колчане на боку — восемь стрел с костяными наконечниками и оперением из перьев стервятника. Вход в логово закрывается занавеской из тех же шкурок, к стропилам бараньи рога подвешены, один с солью, второй с топлёным жиром. Это с сурков. И ещё два — с курдючным салом. С мёдом рог тоже есть, поменьше. Шкурой хозяина рогов Шишагов накрывался. А на второй спал. На солончак Романа бараны и навели, за те годы, что стада туда ходили, на склонах целую дорогу выбили копытами. На баранах Роман свой лук испытывал. Неплохо вышло, если с шагов двадцати, то тяжёлая стрела даже с костяным наконечником баранью шею насквозь пробивает. Под стропилами Роминого логова, над сложенным из больших каменных плит подобием печки, висели куски подкопченной вяленой баранины. Специально Шишагов мясо не коптил, но из его корявой печки валило в берлогу столько дыма, что, подвешенное в самом сухом месте, оно коптилось само собой. В кривобокой корзине, висящей рядом, изрядный запас орехов. Чтобы наполнить её, Роман без зазрения совести разорил несколько кладовок зверьков, похожих на белок, но обитающих в норках. Заодно и хозяев добывал, если они дома засиживались. В дальнем от печки углу, почти по самые края вкопан в землю бочонок, наполненный солёными волнушками. Ёмкость эту он вырубил из ствола дуплистой липы, выскреб и отжёг изнутри, вместо дна вбил отесанный каменным рубилом кусок дерева, как пробку. Хлопотное было дело, но воду посудина не пропускала. Правда, стоять не могла, но Роме её на базар не возить — зарыл до половины, и ладно.

Обжился, короче, Шишагов, обустроился. Растолстеть не рассчитывал, но и голодать не голодал. По его расчётам, зима уже началась, а особых холодов не было. Температура держалась градусов пять по Цельсию, только по утрам подмораживало, если ночь выдавалась ясная. Только такие ночи случались нечасто, большей частью круглые сутки шёл тягучий мелкий дождь, временами сменяясь мелкой моросью. В горах линия снегов опустилась до самой границы лесов, даже ниже, но в Ромкиной долине погода была как в октябре в Беларуси, только погожих дней было ещё меньше. Любимые сурки давно завалились спать. «Любит ли слонопотам сурков? И если да, то как он их любит?» — ёрничал обычно Шишагов, запекая в углях очередную тушку. Иногда Роман специально говорил с собой вслух, чтобы не разучиться говорить. Раньше, до непонятного провала в памяти, он всё время о чём-то раздумывал, словесная вязь создавалась в мозгу практически непрерывно, замирая только, если занятие отнимало всё внимание, при важном разговоре, например. Теперь, выскабливая каменным скребком или разминая грубо отёсанным колом очередную шкурку, выдалбливая корытце из куска липового ствола, сплетая из высушенных бараньих жил запасную тетиву для лука, короче, почти всегда, Шишагов входил в состояние, близкое тому, в котором он охотился. Пока руки делали привычную работу, человек как-бы растворялся в окружающем мире. Шорох падающих капель, звук ветра, быстрый топоток мышиных лапок в норке под древесным стволом, трепет птичьих крыльев. Запахи хвои, холодок ветра, коснувшийся кожи…. Всё несло информацию, мир окружал человека, говорил с ним, раскрывал себя, и человек раскрывался миру, ощущая себя его неотъемлемой частью, избавленный от щитов бетонных стен, асфальтового покрытия дорог, жести и пластика автомобильных корпусов. Удивительно много можно узнать, просто ступая по земле босыми ногами, а не ломясь напролом, топча поверхность толстыми рубчатыми подошвами фирменных ботинок.

С тех пор, как добывание пропитания перестало занимать всё его время, у Романа появилась привычка вечером выходить к краю обрыва у водопада. Подстелив на камень баранью шкуру, садился, скрестив ноги, укладывал на колени отполированный ладонями посох. Ветер с равнины дул в лицо, приносил новые запахи и звуки. Упругой ладонью гладил щёки, трепал пряди волос, забирался под распахнутую куртку, сквозь многочисленные прорехи обдувал тело. Если закрыть глаза, через какое-то время появляется ощущение полёта. Уходит накопившаяся за день усталость, расслабляются мышцы, нарастает ощущение необъяснимого, беспричинного счастья. Будто ветер каким-то образом передаёт тебе свою силу.

Если идёт дождь, на обрыв можно не идти. Достаточно, набросив самодельный капюшон на голову, встать недалеко от своей берлоги, расслабиться и постараться почувствовать дождь. Падающая вода не только несёт энергию, она связывает тучи и землю, при желании можно ощутить всю массу плывущих над головой облаков, заслонивших небо, ощутить это безостановочное движение, где-то там упирающееся в непреодолимые для низкой облачности вершины гор. Там вся эта масса воды снегом и дождём выпадает на склоны. Снега, накапливаясь, сминаясь под собственным весом, остаются ждать тёплой погоды, а дождевая вода сразу устремляется обратно к морю, просачиваясь, накапливаясь, сливаясь в ручейки и речки, не имея больше возможности впитаться в насыщенную влагой почву. Казалось ли это Роману, или в самом деле получил он возможность ощущать это бесконечное движение? Он не знал, да и не искал ответа.

А ведь был момент, когда Роман уже готов был сдаться.

«Идут. Вожак рогом за выступ скалы задел. Подростки, десяток самок и чуть больше молодняка. Через пару минут будут здесь». К первой охоте на солонце Роман готовился давно, с тех пор как научился с двадцати шагов попадать из нового лука в стоящую на камне шишку. Загодя присмотрел место для засады, несколько вечеров издалека наблюдал за приходящими лизать соль стадами. Испугал и прогнал барса, собиравшегося составить ему конкуренцию. И теперь, выложив три лучших своих стрелы, ждал, когда на фоне светлой скалы прорисуются бараньи силуэты. Вот звуки шагов слышны уже совсем рядом, вот стало слышно дыхание замерших перед выходом на открытое место животных…. Шишагов наложил стрелу на тетиву, приготовился. Идущий первым вожак сделал шаг, другой, охотник вскинул лук…. Хлынувшая изнутри тёмная волна почти смяла сознание, рвущийся на свободу хищник попытался, перехватив контроль над телом, отбросить мешающее ему оружие. Добежать, оттолкнуться, прыжком сбить добычу с ног, сворачивать, ломать шею, напиться свежей крови…. Все мышцы Романа судорожно сжимались и разжимались, выпавший лук со стуком упал на грунт. Испуганное стадо, мгновенно развернувшись, длинными скачками унеслось в горы. Не скройся они, неизвестно, смог бы человек справиться с взбесившейся звериной сущностью или нет. Но в этот раз, вспомнив, наконец, о том, что надо дышать, с огромным трудом, ему удалось усмирить сидящего внутри зверя.

Выжатый, как лимон, Роман сидел, уставившись невидящим взглядом в ночную темноту. Становиться берсерком не хотелось. А оно уже. «Враки это, что скандинавы мухоморами догонялись. Может, сначала только, чтобы человека в себе придушить. А потом зверь сам наружу лезет, только повод дай. Со временем и без повода обойдётся. Не зря таких, как я, из человеческих поселений выгоняли. Потеря контроля над собой — неслабая плата за острый слух, звериное чутьё, силу и скорость реакции, недоступную простому человеку. Хрень какая, а я губу раскатал… Идиот».

Собрав вещи, Шишагов, как побитая собака, поплёлся к «своему» ущелью, уверенно находя дорогу в почти полной темноте. На эту свою способность он уже не обращал внимания. Привык.

Наутро желания вылезать из кучи сухих листьев папоротника, заменявших постель, не было абсолютно. Настроение самое похоронное, в таком состоянии в запой уходят. Или вешаются. Ночью снилась всякая гадость, и погода на улице серая, как советский памятник. Тяжёлые, беременные дождями тучи, затянувшие небосклон, просто физически давят на плечи. Ещё морось эта. «Вроде всё обычно, а там, внутри, сидит зверь, который вырос и окреп, и в любой момент может вышибить меня к чёртовой матери, и жить по-своему. Ещё чуть-чуть, и вопрос ребром встанет, или он, или я. И как его задавить теперь? "

Роман разгрёб золу в очаге, сунул в горячие ещё угли несколько щепок, раздул огонь. Развёл костёр, протянул к пламени ладони. Ограждённое камнями пламя играло языками в непосредственной близости от сложенных под этим же навесом сухих сучьев, но не могло до них добраться.

«Человек приручил огонь, и тысячи лет пользуется им, как инструментом. Бывают, конечно, пожары, но это когда пламя попадает не в те руки. Так неумеха и молотком себя искалечит. Может, и со зверем так? Загнать в клетку. Из чего её только сделать… Старую клетку он уже разломал. И я помог, понравилось мне». Ещё пара сучьев отправилась в огонь. «Надо выбираться под дождь, собирать хворост, сушить, складывать под навес, шевелиться. Хоть горят эти палки медленно, и жару дают много, а запас бесконечным не бывает». Рома одел куртку, накинул на голову капюшон, прихватил недоразумение, притворяющееся в его хозяйстве верёвкой, и пошёл вглубь ущелья — рядом со стоянкой все сучья уже собраны. Лес принял его, как родного, окружил собой, принялся следами, звуками и запахами рассказывать о своей жизни, вырастил на пути семейство боровиков. Мелкая живность, несмотря на плохую погоду, продолжала заниматься своими делами, перепархивали с дерева на дерево птицы, шныряли с деревьев на землю и обратно белки. Заяц из зарослей ежевики проводил идущего человека осторожным взглядом.

«Раньше я и десятой части не замечал. Заяц молодой, года нет ещё, глупый. Матёрый поглубже бы забрался. И слушал. А этот любопытный. И вкусный». Шишагов сознательно проговаривал про себя то, что уже не требовало словесного выражения. Мало того, описание не отражало и половины той информации, которую теперь приносили органы чувств. Освобождённое животное начало слишком многое дало Роману, потерять это, жить, как обычный человек, полуслепым и почти глухим, не хотелось. Но слишком пугает рвущаяся изнутри агрессивная тёмная волна, отнимающая контроль над телом, пытаясь загнать в никуда, умножить на ноль человеческое сознание. Можно ли сохранить одно, и не поддаться другому? В известной Роману истории упоминаний об этом не сохранилось. Вутьи, берсерки и ульфхеднеры, волколаки, прочие оборотни и одержимые амоком малайцы. Списочек не радовал. Из перечисленных скандинавские щитогрызы ещё самые вменяемые. Исключением казались Вещий Олег и Всеслав — чародей, но уж больно изукрашенные народным творчеством личности, первый так и вовсе собирательный образ.

«Что делать… Чернышевский, блин. Как избавиться от этого, не знаю, как бы ОНО от меня не избавилось. Придётся жить как-то. Что делать, если ты вынужден находиться со зверем в одной берлоге? Приручать надо. А в моей ситуации, ещё и дрессировать, иначе сожрёт меня зверь, тут и сказочке конец». Увязав сучья в вязанку высотой себе по пояс, Роман присел, резко, на выдохе, выпрямил ноги, одновременно рывком за витки скрученной из лыка верёвки выдёргивая вязанку вверх и забрасывая себе за спину. «Под центнер, на неделю должно хватить». Развернулся, и пошел к своему лагерю, напевая «Ещё один кирпич в стене». Шишагов никогда не тратил много времени на бесполезные рефлексии.

— Я сижу в своей берлоге ранним утром в день ненастный, протянув худые ноги прямо к жаркому костру — напевал Роман, укладывая в липовое корыто с рассолом куски мяса.

— Я запасов наготовлю из баранины прекрасной, и тогда зимой, быть может, с голодухи не помру-у — основания гордиться собой у человека были.

Тогда, принеся из лесу и пристроив на просушку вязанку сучьев, Рома какое-то время не мог решиться на то, что задумал, слишком пугающим был выбранный путь. И шансы на успех были, как у блондинки из анекдота на встречу с динозавром, пятьдесят на пятьдесят, то есть, или получится, или нет. Решившись, прихватил верёвку, и направился к выбранному заранее дереву. По какой-то причине оно было почти до земли расколото трещиной, доходящей до середины необъятного ствола. Роман забрался внутрь и начал, упираясь в стенки, подниматься наверх. Преодолев расстояние до второго яруса ветвей, перебрался на внешнюю сторону ствола, и ещё метров пять карабкался, перебираясь с сука на сук. Уселся напротив тёмной дыры, больше похожей на пещеру, чем на дупло, и стал старательно, в несколько оборотов верёвки, привязывать себя к ветви. Закончив, завязал узел в районе левого бедра, вложив в него небольшую щепку. Потом натянул на голову капюшон из шкурок, втянул руки в рукава куртки и бросил вытащенную из кармана шишку в дупло. К пчёлам.

Для того чтобы его звериная сущность вырвалась на волю, Шишагову давно не нужны были критические ситуации. Напротив, для удержания контроля над собой Роману постоянно приходилось прилагать определённые усилия. Услышав гул крыльев растревоженного пчелиного роя, зверь отреагировал мгновенно. Ударная доза выброшенного из надпочечников адреналина пришпорила организм, человеческое тело в неимоверном усилии выгнулось, пытаясь освободиться. Мышцы бёдер, вздувшись и закаменев, натянули пряди кое-как сплетённых между собой лыковых ленточек. Несколько тонких полосок, не выдержав напора, лопнули с почти музыкальным звуком, но даже такое нечеловеческое усилие не справилось с несколькими витками верёвки, лишившей тело подвижности. Количество в этот раз оказалось важнее качества.

Не сумев освободиться, зверь постарался как можно сильнее сжаться, уткнувшись лицом в колени и прижав кисти рук к груди. Не из страха, которого не испытывал, просто применил ещё один приём из множества, доставшихся ему от бесчисленных поколений предков.

Вылетевшие из дупла пчёлы окружили подозрительное животное, оказавшееся в опасной близости от их дома. Но застывшее тело не провоцировало на атаку, а раздражающие насекомых запахи, если и были, маскировались запахом дыма. Источником дыма был укреплённый на спине человека кусок выгнившего изнутри древесного ствола, набитый тлеющими шишками. Попадавшие в клубы дыма пчёлы теряли активность, и большей частью возвращались в дупло. Зверь даже не шевельнулся, когда одна из пчёл ужалила его, найдя полоску открытой кожи между мокасином и нижним краем джинсов.

Но и человеческая составляющая Роминой личности изменилась кардинально. Не прошли даром медитации утренние и вечерние, непростое умение отстраняться на охоте, не сковывая животных рефлексов и звериных инстинктов, не уходя при этом в бессознательное состояние. И пока зверь боролся за существование, человек изучал зверя. Себя изучал. Основу свою, из которой выросло, на которой паразитировало его сознание, загнав с помощью окружающих взрослых и не очень членов человеческой стаи в клетку тотального контроля, в загон запретов и заповедей, именуемый социализацией личности. Основу, от которой отгородился стеной слов, ненужных и непонятных связанному зверю, заплатив за предсказуемость и управляемость утратой возможности адекватно воспринимать язык жестов и запахов, звуков и их отсутствия. Нерусским словом интуиция объясняя те редкие случаи, когда исконная сущность всё же умудрялась донести сообщение до возомнившего о себе рассудка.

Нелегко даётся возврат к истокам, большинству людей не дано вспомнить язык, которым владели они до овладения членораздельной речью. Роману такой шанс выпал. Исчезло ежедневное общение с себе подобными, остался неизвестно где бубнящий крадеными голосами телевизор, не лезут в уши красивые и не очень мелодии. В тартарары провалились десять заповедей вкупе с моральным кодексом строителя коммунизма. И теперь пытался Шишагов Роман при жизни пройти по лезвию меча, по мосту из конского волоса, сохранив от распада человеческую личность, освободить животную свою сущность, соединить их в себе в одно целое. Хоть и не знал, возможно ли это.

Пчёлы, успокоившись, переключились в режим обычной жизнедеятельности, перестали обращать на человека внимание. Привязанная к суку фигура медленно и плавно перетекла в более удобное положение, левая рука несколькими движениями распустила затянувшийся узел. Верёвка, змеёй скользнув вокруг бёдер, повисла на суку, свесившись по обе его стороны. Человек слез с надоевшего насеста, ухватившись за оба конца верёвки сразу, начал спускаться. Через какое-то время лыковая змея заскользила следом, и, махнув на прощанье пчелиному жилищу измочаленным хвостом, пропала внизу.

***

Когда-то в детстве освоил Рома нехитрую науку изготовления ручек из обрезков проводков. Стержень оплетался ими по кругу, при этом каждый круг был узлом, затянутым вокруг основы. Так, завязывая узел за узлом, меняя направление сгибания проволочек и подбирая цвета изоляции, можно было добиться разной формы готового изделия, пустить по нему цветные узоры. Размоченные и подкопченные в дыму костра бараньи жилы были одноцветными, и плёл их Роман самым простым способом, перекладывая жилки по часовой стрелке. Узлы приходилось затягивать зубами, пальцами получалось недостаточно хорошо. Получившееся в результате изделие имело миллиметров пять в диаметре, и было жестковато. Сделанная из него тетива легонько скрипела своими бесчисленными узлами при натягивании и больно била по запястью левой руки после выстрела, но не резала подушечки пальцев правой руки. Запястье Роман куском змеиной кожи обматывал. Такую тетиву Шишагов изладил в конце, а сначала тетивой лука служил всё тот же капроновый шнур из куртки.

Выглаженный каменными обломками до мебельной чистоты, Ромин лук больше напоминал дубину, особенно весом, но тяжёлую стрелу метал сильно и достаточно далеко. Лак варить Роман не умел, поэтому для защиты от влаги натёр его воском, хоть и не был уверен в том, что это поможет. Провалив первую баранью охоту, Роман потом долго приучал к себя оружию, доводя свои действия до полного автоматизма. Потом начал бить тупыми стрелами по многочисленным белкам, пытаясь поймать момент, когда подвижный зверёк на мгновение замирал — попасть в скачущую белку Шишагов даже не надеялся. Подстрелив нескольких, начал устраивать засады на зайцев. По вечерам часами стоял, практически не двигаясь, у заячьей тропы, ожидая появления ушастой мишени. Загонял себя в транс, сливаясь сознанием с окрестностями, и начал ощущать приближение добычи задолго до того, как мог разглядеть её глазами. Услышав скрип тетивы, заяц замирал, развернув на Романа свои уши, и не успевал прыгнуть, когда стрела срывалась с лука. Вырезанный из бараньего ребра наконечник пробивал зверьку грудину, и в предгорьях раздавался громкий плач раненого зайца.

«Идут. Снова вожак рогами за скалы задевает. И стадо с ним. Через пару минут будут здесь». То же место, что и в первый раз. И три лучших стрелы торчат из земли в ожидании, когда придёт их время рвануться к цели. Светлая поверхность скалы готова выделить из сумрака бараньи силуэты. Вот звуки шагов слышны уже совсем рядом, стало слышно дыхание идущих животных…. Шишагов наложил стрелу на тетиву, приготовился. Идущий первым вожак сделал шаг, другой, Роман вскинул лук … «Рано», почувствовал Роман, «ещё чуть обождать, вот, теперь в сердце войдёт». (На самом деле слов в мыслях не было, но описать как-то надо, да?) Коротко прогудело оперение, удар, всхрап и звуки агонии со стороны упавшего животного. Топот копыт уносящегося прочь стада. Рывок к лежащей туше, и двойное удовлетворение — звериная радость от богатой добычи, сладким запахом свежей крови вливающаяся в ноздри, и человеческая гордость от решения сложной проблемы. «Я смог, у меня — получилось». Пальцы снимают тетиву с лука, убирают оружие в кобуру (не помнил Шишагов, как называется чехол для лука), собирают стрелы. Посох привычно укладывается в лямки висящего за спиной короба, и уже поверх посоха и короба забрасывается баранья туша. Тяжелый шаг гружёного человека, остановка в ближайшей к солонцу расселине, и вкус крови во рту, тёплой, дающей силу, текущей из вскрытой шейной артерии. На солонце кровь из туши выпускать Роман не стал, ни к чему лишний раз дичь пугать. А то, что из раны натекло, за сутки бесконечный дождь смоет.

***

Полезная всё-таки штука — тонкий еловый корешок. Тянется почти по поверхности земли, длинный, тонкий, гибкий и прочный. И добывать легко, и возни с нарытыми корешками немного. Замочить на пару часов, ободрать кору — всего лишь найти скалу с острым ребром и, прижимая корешок ладонью, протянуть его несколько раз. Кожица на нем нежная и легко снимается. Потом, из экономии, расщепить каждый корешок вдоль на две половинки, и пользоваться, как шпагатом. Шпагат, даже пеньковый, пожалуй, кое в чём похуже будет — гниёт быстрее. Таким вот еловым шпагатом и подвязывал Рома под «стропилами» своего логова просолившиеся куски баранины.

Из-за отсутствия ножа бараньи туши Роман не столько разделывал, сколько разрывал, только сухожилия перепиливал острыми каменными обломками. Но для заготовки это было даже лучше — каждая мышца в рассол закладывалась целиком, с ненарушенной плёнкой, покрывающей поверхность. Через три дня вынимал из рассола и привязывал к жердям у входа в берлогу. Благо, мухи и прочая летающая нечисть уже давно забились в разные щели и заснули до весеннего тепла. За корешками пришлось ходить почти на границу альпийских лугов, ёлки внизу почему-то не росли. Но и запас Роман сделал изрядный.

Те куски мяса, которые при разделке были надрезаны или надорваны, Шишагов складывал в отдельную ёмкость, и из рассола больше не вынимал — решил посмотреть, как долго солонина проживёт, если соли не жалеть. Мяса вообще получилось много, дикие бараны были крупнее домашних овец, но Роману нужны были шкуры, и приходилось убивать больше, чем необходимо было для пропитания.

Со шкурами возни было не в пример больше. Пока её выскоблишь от остатков жира, семь потов сойдёт, это не сурковая маломерка, площадь уже в квадратных метрах считать можно. Нудная работа, кропотливая, и из инструментов только обколотый каменный скребок, не пушинка, однако. К концу обработки пудовым кажется. А оставишь где жирок, потом в этом месте кожа гнить начнёт, или шерсть вылезет. Вот и возишь камешек острым краем по внутренней поверхности, отдыхая, когда шкуру на бревне передвигаешь. Срезается жир, плёночки всякие соскабливаются, кромку забивают — сотрёшь, и снова скоблишь, скребёшь, сдираешь. Предполагают, что у предков это было женской работой. Вот времена были! Вот женщины-то! А тут всё сам, всё сам…. И, как негр на хлопковом поле, начинаешь мычать себе под нос что-нибудь ритмичное:

— Я постель свою укрою тёплой шкурой необъятной, на постели я увижу удивительные сны. С этим важным улучшеньем станет жизнь моя приятной, и в повышенном комфорте дотяну я до весны!

А сам бедрами будущее одеяло к бревну прижал, и руками камень назад — вперёд, назад — вперёд.

Потом мелкого сухого песочка пригоршню высыпать, и плашкой деревянной, назад — вперёд, назад — вперёд. Для разнообразия. Увлекательное это занятие, мездрить. Работы хватает и после очистки, надо из бараньего черепа мозги достать, растереть с печенью в кашицу в деревянном корытце (как эти корытца долбились — выжигались, это отдельная повесть). Потом ручками смесь на мездру нанести, старательно, ровным слоем, не пропустив ни клочка. На этом первая часть работы почти закончена, осталось сложить шкуру мездрой внутрь и до завтра оставить в теньке отлеживаться. Укрыв, естественно, от любителей грызть такую вкуснятину. Шишагов для этого схрон выкопал и камнями выложил, плитки таскал из того же места, что и для печки. И накрыть тщательно, теми же плитками. Можно было, конечно, сырьё и в несвежей моче заквасить, по-сибирски, но накрываться чем-то, пропитанным мочой, Роме претило. Лучше уж лишний час на возню с ливером потратить.

Уложив шкуру в схрон, можно отдохнуть по методу Карла Маркса, например, заняться промыванием тонкого кишечника добычи. Потом кишки в рассоле замочить, но с этим добром церемониться ни к чему, их и в каменной выемке засолить можно, не для еды заготавливаются. Из вяленых кишок Роман попробует верёвки скручивать, стерильность соблюдать ни к чему.

И вся эта возня с бараньей тушей — в лыковой рогожке на голое тело. Хоть на дворе и не май — месяц, а лишней одежды у Романа не имеется, да и та, что есть, на ладан дышит. Нужно беречь. Пока всё переделаешь, уже темно, мыться в ручье приходится уже ночью. Оденешься, перекусишь на скорую руку у костерка, и спать. Завтра снова растягивать шкуру на бревне, ждать, когда подсохнет нанесённая на мездру паста, и снова скоблить. Потом мять её, долго и старательно, затем вешать в холодный дым — подкопченная, она меньше будет бояться влаги, и приятнее пахнуть. Но всё это завтра, а сейчас — отдых.

***

На улице шумел осточертевший за несколько месяцев дождь. Натаскавшись по грязи, промокнув и намёрзшись, прийти в сухое помещение, снять разбухшие от воды мокасины, раздеться, завернуться в сухую шкуру, раздуть в очаге огонь (печка для обогрева берлоги, очаг — для души), окунуться в благодатное тепло. Первые минуты у живого пламени, отдающего тебе свой жар — это счастье, чистое и всеобъемлющее. Потом, обогревшись, можно растопить ещё и печь, развесить одежду для просушки. Разогреть у огня кусок печёной зайчатины, не спеша прожевать, макая кусочки мяса в кашицу растёртого между двух камней хрена, заедая надоевшим корнем лопуха. В качестве десерта закусить десятком калёных орехов, ломая пальцами их тонкую скорлупу. Костяными щипцами подхватить раскалённый камень, опустить в ковшик, потом ещё один, и ещё — пока вода не закипит. Перелить кипяток в кривобокую липовую посудину, которую гордо именуешь чашкой, бросить туда щепоть сушёных листьев земляники и брусничника, сдобрить комочком мёда, и не спеша, наслаждаясь каждым глотком, отдувая от края распаренные листья, отхлёбывать горячий напиток. И снова сесть у огня, уже не для тепла, просто так, потому что приятно.

«Вот я сейчас почти счастлив, а зверь мой? И он счастлив, потому что оказалось, мы — две части одной сущности. Раньше я был похож на человека, у которого одна рука с детства накачана и развита, а вторая от рождения примотана к телу и искусственно лишена подвижности. Но поскольку все вокруг такие же инвалиды, как и ты, этот дефект считается нормой. А попытка пошевелить второй рукой — пугающая аномалия, вроде появления второй головы. Зафиксированные случаи тщательно изучаются, с целью не допустить рецидива. Да, проявления зверя для окружающих чаще всего опасны, так ведь и стрельбища принято подальше от жилья устраивать, и авто водить не на людной улице начинают».

***

Широкое спинное сухожилие, худо-бедно вываренное и высушенное, легко расщепляется на отдельные волокна. Волокна длинные, но тонкие. Если связать концы двух волокон, и аккуратно прокручивать узелок пальцами левой руки, ладонью правой не давая волокнам спутываться раньше времени, они свиваются в некое подобие нити. Это и есть жильная нить, идеальное средство для скрепления между собой кусков кожи и шкур. Работа небыстрая, но не трудная, думать не мешает.

«Интересно, когда люди начали подавлять в себе звериное начало? Наверное, ещё в первобытных племенах. До победы было ещё далеко, иначе не выжили бы, но начинали тогда — вожди, шаманы, и их верный союзник, женщины. Вот кому звериный способ решать споры по принципу «кто сильнее, тот и прав», никогда не был по вкусу. С их точки зрения прав тот, кто дольше балаболит. И эмоциональнее. Старается она, акустическую волну гонит, распаляется, а он треснет разок — и победил. Невыносимо. Потому и начали воспитание воспитывать. Интересно, как в первобытном племени звучали фразы типа «драться нехорошо, любой спор можно решить словами», «ты же мальчик, ты должен уступить!», «девочек бить нельзя», «извинись первым, ты же мужчина»? Теперь-то арсенал наработанный, отточенный и работоспособный. В итоге воспитательница, всю жизнь старательно выращивающая моральных кастратов, искренне возмущается тем, что никто не бросился её защищать от пьяного хама. А именитая писательница, задыхаясь от восхищения создаваемым образом, выписывает Большую Женскую Мечту. Персонаж получился как живой — неразговорчивый, большой и сильный, убивает налево и направо. Но чуть женскую юбку увидит — замирает по стойке «смирно», прижав от восторга уши и виляя хвостом. То, что идеал ничем не отличается от натасканного сторожевого кобеля, автора вовсе не напрягает. У её героя даже кличка собачья. Вот такая логика. Женская.

Кто у нас в детей первые основы закладывает? Они, женщины. И пока для выживания бабе нужен боец, охотник, добытчик, воспитание пацанчик получает одно, когда непосредственная угроза вроде как отсутствует, программирование меняется. Тётки даже отчёта себе в этом не отдают, на подсознательном уровне срабатывает, в них ведь тоже свой зверь сидит, хитрый, умный, только слабый физически.

Когда малец подрастает, к процессу подключаются старшие товарищи, которым тоже послушная молодёжь милее неуправляемой и зубастой. О вождях и говорить нечего — зверь слабого вожака слушать не станет, почует слабину — убьёт, не задумываясь, на рефлексах. Но тяга к власти с возрастом только крепче становится, в отличие от… общего состояния организма. Шаман может подтвердить своё право на кусок общей добычи только языком повышенной гибкости. Если делает это удачно, получает возможность набивать брюхо, не работая вовсе. Развивается, статус повышает, становится жрецом — тем, кто жрёт. Поэтому в племени появляются ритуалы, законы, правила. И враньё, что они призваны защищать слабых. Они призваны защищать дорвавшихся до власти от молодых претендентов, плевать вождям да шаманам на сирых и убогих.

И, как апофеоз воспитания, он же надгробный камень над зверем — десять заповедей господних. И нагорная проповедь Христа. В результате — толстовщина, с её непротивлением злу насилием и джайнизм, как случай уже клинический. Недоброй памяти политбюро ЦК КПСС. Дорогой Леонид Ильич, неспособный выдержать веса облепивших его орденов и тот, предпоследний, который «на чёрт знает, каком году жизни, скоропостижно, проголосовал генеральный секретарь…» Не помню уже, как звали. Смогла бы эта руина страной рулить, если бы наши звери по клеткам не сидели? Не думаю».

Смотав связанные между собой куски нити в клубок, Роман спрятал его в корзинку с приспособлениями для шитья, прикрыл крышкой и подвесил к стропилам — от мышей подальше.

«Конечно, не будь зверь обуздан в своё время, человеческая цивилизация не состоялась бы вовсе. Или состоялась в другом виде. Но вот парадокс — на вершину власти чаще всего взбираются те, у кого эти самые звериные качества подавлены слабее, чем у остальных. И просто успешнее других становятся те особи человеческой стаи, которые вольнее относятся к десяти заповедям. У них пространство для маневра больше».

Роман натянул поплотнее прикрывающие вход занавеси, убедившись, что угли в очаге прогорели, заткнул пучком сухой травы волоковое отверстие и задул пламя в сделанном из каменной плошки и клочка сухого мха жирнике.

***

Когда заточенный язычок пряжки брючного ремня, заменявший ему шило, в очередной раз соскочил со шкуры и воткнулся в бедро, Роман разозлился и решил завтра же отправиться искать кусок арматуры, сжимая который он попал в здешние края.

«И плевать, залёг в берлогу тамошний медведь, или нет. Он может, сдох давно, а я всё со скал спуститься боюсь! Остальных- то я сам съем, и серых и пятнистых. Утром пойду, как солнце встанет!»

Мужик сказал, мужик сделал. Карабкаться по мокрому камню Шишагов не рискнул, пришлось сделать изрядный крюк, потом долго искать под обрывом место, над которым оказался Роман после перехода, потому что снизу всё выглядело иначе. Чавкала под ногами грязь, мокрая травяная ветошь не шуршала, а скорее шлёпала по ногам.

«В женщинах зверя тоже давили, естественно. Только слабее, потому как зверь в них другой, он у них стайный, его легче в узде держать. Не зря они всё время группками собираются, даже если терпеть друг дружку не могут. Но чуть что — стая плотно сбилась и наружу оскалилась. Вот и остался женский зверь целее. Кто не верит, пусть посмотрит, как две девки дерутся — только насмерть, не выбирая чем и куда бить. В женской драке запрещённых приёмов не бывает. Чтобы мужика до такого состояния довести — всего лишить нужно. А они всегда без пощады хлещутся, как в последний раз. И ещё женский зверь ласку любит, да. Кстати, о ласке…» Роман поскользнулся и съехал на спине по грязному склону.

«Одни неприятности из-за баб, даже думать о них вредно, как раз в грязи вывозишься» — разозлился Шишагов, и дальше шёл, не утруждая себя отвлечёнными размышлениями.

Медвежьих следов на размокшей почве не попадалось. Дело шло к полудню, когда Роман нашёл-таки ржавую арматурину. Прибрал драгоценный кусок стали в короб и решил посмотреть на озерцо, в которое водопадом обрушивался его ручей. Озером назвать выбитую падающей водой в камне чашу было изрядным преувеличением, это была, скорее, большая и довольно глубокая лужа. Ручей, полноводный по причине постоянных дождей, с шумом падал в неё с высоты, по пути разлетаясь на струи и отдельные капли. Вода в месте падения кипела, как в котле, и, постепенно успокаиваясь, устремлялась к выходу, который пробила в скале за сотни лет. В этом месте на дне были видны отдельные камни, камешки, песок — чем дальше от водопада, тем мельче. Взгляд Романа зацепился за странную форму некоторых окатышей. Лезть в холодную воду не хотелось, и он уже пошёл было дальше, но вдруг передумал и вернулся назад. Разулся, закатал рваные штанины, и полез в воду. «Столько счастья сразу не бывает» — мелькнула мысль. Камень, похожий на очень большой боб, был тяжёлым и жёлтым. В следующий момент Роман уже лихорадочно собирал лежащие в ледяной воде золотые самородки, самый крупный из которых размером был с мужской кулак. Нахватав несколько килограммов до того, как заледеневшие ступни и кисти рук потеряли чувствительность от холода, выбрался из воды, пересыпал добычу в ранец и в ускоренном темпе рванул домой.

Вечером Шишагов возбуждённо перебирал у огня золотые самородки. Жирный золотой блеск тяжёлого металла завораживал, и одна мысль заевшей пластинкой крутилась в его голове: " Наконец-то! Это находка так находка! Бульончик, горячий, с травками! Мясо потушить! И никаких больше камней щипцами! Золото, его ж и просто так расковать можно, даже отливать не обязательно! И маленький котелок сделаю, и на большой котёл хватит!»

Подступиться к куску арматуры казалось труднее. Можно было, конечно, тупо расплющить его конец, заточив потом о шершавый камень. Такой стамеской легко будет корыта из дерева долбить, но Ромке нож нужен. И топор. А их только выковать можно. Куют молотом на наковальне. Держат заготовку клещами, разогревая в горне, на раскалённом древесном угле, пламя раздувают мехами. Названия Роман знал, но словами по металлу колотить не станешь. «Придётся изобретать что-то, предки решили проблему, нашли способ выкрутиться. Буду корячиться».

Первый облом вышел с золотом — оно, конечно, плющилось под ударами, но форму котелка принимать не желало. Начинающий жестянщик уже порывался сбегать к ближайшей луже — посмотреть в отражении, откуда руки растут. Получившийся в результате неровный лист в лучшем случае можно было, подогнув края, использовать как сковородку, чем с горя и занялся начинающий металлург. Обжаренные на сурчином жиру ломти вяленой баранины слегка примирили его с жизнью. Успокоившись, стал шевелить мозговой извилиной. Как ни крути, а придётся заниматься делом вдумчиво и серьёзно. И начинать с получения древесного угля и изготовления мехов. И кузню оборудовать, хоть временную.

Подходящее место Роман знал. Скала с выемкой подходящего размера, на краю ущелья. Там оставалось только крышу поставить, и получится закрытый с трёх сторон навес. Строительство в каменном веке Шишагов уже вполне освоил, главное здесь — не спешить. И он терпеливо срубал каменным рубилом сучки и сучья, укладывал стволы поперёк расселины, стараясь не оставлять больших щелей. Щели забил мхом, потом просто завалил сверху щебнем и землёй, накрыл всё дёрном, издалека таскал толстые, тяжёлые пласты спутанной корешками земли. Постройка получилась корявой, но с виду прочной и основательной. Стояла, правда, далековато от берлоги, на свободном от больших деревьев месте. Долго ли проживёт такая конструкция, непонятно, но Роман решил, что достаточно, уж очень сильный дефицит сырья испытывала его промышленность. Чуть не надорвавшись, приволок большущий кусок чёрного камня, того самого, очень твёрдого, слагавшего стену, на которую Роман высадился по прибытии. Именно этот обломок глянулся Роме тем, что имел почти ровную грань с одной стороны. Когда камень был вкопан в землю до половины у торцевой стены «цеха», в помещении как раз осталось место для горна и мехов.

Чтобы сделать горн, пришлось снова тащиться через пару перевалов в место, где неизвестный Шишагову камень (они, собственно, все, кроме гранита и мрамора, ему были неизвестны), растрескивался и осыпался почти плоскими плитами разных размеров. Пока натаскал запас, связанная для переноски» коза» из палок натёрла носильщику спину. Одна радость — дождь, бесконечный, мелкий и холодный дождь наконец прекратился, а в один из дней в просвет между разорвавшихся туч выглянуло солнце. Роман целый день просидел в своей новостройке, обтёсывая и подгоняя каменные плиты. По вечерам сшивал заячьи шкурки, изобретая мехи. То, что получилось, больше напоминало волынку или бурдюк с горлышком из обрезанной берцовой кости барана, привязанный за углы к двум треугольникам из ореховых палок. Клапана изладил из кусков шкуры, для жёсткости подшив берестой. Наступив на палки нижней части, мастер ухватился за верхние, качнул мехи пару раз — из костяной трубки дунуло. Хватит этого, или нет — кто знает. Установил мехи на подставку возле горна, уложил на верхнюю раму подходящий камень, потянул перекинутую через блок верёвку. Из горна вылетело облако пыли. «Надо же, работает»- удивился Роман.

Когда горн был готов, оказалось, что половина принесённых плиток осталась неиспользованной. Тогда рядом с будущей кузней выложил Рома печку для изготовления древесного угля, собрав из плит камеру над местом для разведения огня. Верхние плиты можно было снимать, укладывать в камеру дрова, а потом, закрыв, засыпать землёй, оставив малюсенькую отдушину. Греться камень будет долго, но времени и дров у Ромки было навалом.

Запустив пиролиз первой партии, Роман пристроился рядом, выдалбливать тигель из куска мягкого камня. Увлёкся, выбивая своим единственным стальным инструментом аккуратное углубление и канавку для слива расплавленного металла, и не сразу сообразил, что произошло, когда от печи полыхнуло. Оказывается, из берёзовых палок выделилась какая-то бурая вонючая жидкость, и через щели в кладке попала в топку. Пришлось перекладывать печь, делать уклон для стока выделяющейся жидкости, и отверстие для слива. Ещё день потратил. На следующий день Роман снова зарядил печку обломками берёзовых палок, и развёл огонь в топке. Через полчаса в подставленную плошку закапала тёмная густая жидкость, процесс пошёл. На следующее утро в новую большую корзину высыпалась первая партия угля.

Вся эта возня, доделки- переделки тянулись больше двух недель, но потом на печке в берлоге выстроились в ряд миска, котелок для готовки, и котёл побольше, для хозяйственных нужд — жилы прокипятить, или клей из рыбьих костей, сухожилий и обрывков кожи сварить, ну и сковородку Шишагов тоже переделал, больно неказистой была первая. Вся посуда, естественно, золотая, грубо выколоченная из отлитых блинов на деревянных болванках и тяжёлая, как похмелье. «На унитаз золота не хватило, но как-нибудь обойдусь», — рассуждал Роман, наворачивая сваренный из куропатки золотистый бульон. Из деревянной чашки пил, потому что золотая миска губы обжигала.

Приступать к ковке стали было страшновато. Клещей для удержания заготовки у Романа не было, и делать их было не из чего. Поэтому решил он нож ковать, нагревая конец железяки, а с другой стороны обвязать арматуру костями, оплести лыком, и за эту рукоять удерживать. Молот соорудил из куска камня, привязанного к рукояти полосками намоченной сыромятной кожи, высушенной на изделии. Вроде крепко получилось. Уже привычно подсыпал в горн угля, разжёг, уложил арматуру, и начал качать мехи. Угли разогрелись, раскалились. Сталь покраснела, постепенно светлея. Когда конец прута засветился белым, Роман выхватил его на наковальню, размахнулся, и нанёс первый удар. Не надеясь на свои выдающиеся способности, просто расплющил сантиметров пятнадцать стали, стараясь, чтобы один край был тоньше другого. Перевернул, простучал с другой стороны. Снова сунул остывшую заготовку в горн, поработал мехами. В этот раз старался сильнее нагреть заготовку ниже лезвия. Вымахнув металл на наковальню, будущее лезвие оставил на весу, стал сминать металл ниже его, поворачивая прут под ударами. Металл деформировался, становился тоньше, вытягивался. Когда заготовка хвостовика сравнялась по длине с шириной Роминой ладони, положил её на ребро каменной наковальни, и несколькими ударами перерубил металл. Подхватил костяными щипцами с пола будущий нож, выровнял, как умел, затем разогрел до ярко- красного цвета, и опустил лезвие в плошку с водой. Из воды шибануло паром. Вопреки Роминым ожиданиям, готовое изделие при ударе о камень всё-таки звенело, хоть и глуховато. Не откладывая дело в долгий ящик, отковал ещё и шило. А топорик ковать не стал, потому что нечем было держать заготовку такого размера — щипцы из железного дерева с костяными накладками просто загорелись при попытке взять ими раскалённую сталь. Поэтому Роман бережно смазал бараньим жиром остаток металла и спрятал до лучших времён.

Когда вручную затачиваешь нож о брусок или подходящий камень, лезвие нужно любить, даже такое корявое, как у Ромы. Аккуратно провести режущей кромкой по поверхности камня, потом плавным движением оторвать, переворачивая обязательно через спинку, не через лезвие, и обратным ходом потянуть на себя, строго контролируя угол наклона и силу нажима. Лезвие у ножа вышло не очень широким, но толстым, миллиметра четыре толщиной на тыльной стороне. Рукоять из железного дерева обмотана тонким кожаным шнуром, и шнур этот нарезал Рома уже этим самым ножом. Заклёпки, фиксирующие ручку на хвостовике ножа, из золота. Не слишком надёжно, но больше их делать не из чего. Ничего, шнур из сыромятной кожи Роман сначала намочил, потом обматывал в натяг, и когда кожа подсохла, она рукоять стянула накрепко, как ни шатал Шишагов лезвие в ручке, не шелохнулось. Теперь на ремне у Романа в ножнах из пропитанной горячим воском кожи, пристроился лучший друг путешественника. Пусть он некрасивый и грубый, и сталь мягковата, зато может резать и строгать, расщеплять, им можно колоть и даже, при нужде, выковыривать. И бороду им подровнять можно, и лишние волосы срезать. Очень отросшие патлы Роману надоели, он их готов был уже и головнёй из костра укорачивать. А шилом прокалывать кожу куда проще, чем заточенным латунным прутком из пряжки. Перепрыгнул Роман из века каменного в железный, к полному своему удовлетворению.

Тем временем тучи, несколько месяцев закрывавшие небо, исчезли, солнце, ещё не слишком тёплое, весь день освещало горы и обширную равнину перед ними. Потянулись на север косяки птиц, и стада животных. Шишагов дожил до весны. Запасы свои он подъел, мяса хватало, а вот орехи уже кончились, и в бочонке с грибами дно вот-вот покажется. Даже за опостылевшими лопухами приходится по несколько часов топать, в окрестностях все уже выкопал. Скорее бы щавель и кислица подросли, что — ли. Да хоть крапива с одуванчиками! Однажды, отправившись за еловыми корешками, увидел на ёлках молодые побеги. Чёрт, какие они были вкусные! Рома пасся, как лось, и только страх того, что непривычная еда «пробьёт днище», заставила его остановиться. Нарвал охапку в запас, и, счастливый, потопал домой, ножом прямо на ходу обдирая кору с еловых корешков.

***

После первой вылазки на равнину Шишагов, войдя во вкус, стал выбираться туда смелее, особенно когда под весенним солнцем подсохла степь. Его манили жёлуди, возможно оставшиеся в здешних дубравах, и растущие вдоль рек камыш и рогоз, как источник растительной пищи. Иногда Роман, выходя на рассвете, возвращался домой уже затемно. Он возвращался с полным ранцем корней рогоза, когда услышал далеко позади, на своём следе, хриплый лай. Чуть в стороне в ответ пролаял другой зверь. Роман на всякий случай ускорил шаги. Через десять минут стало ясно — стая диких собак идёт по его следу. До любимых скал оставалось топать ещё пару часов, и на таком отрезке убежать от стаи быстроногих преследователей не получится. Да и не собирался Роман бросать поклажу. Оглядевшись, выбрал подходящий холм, и зашагал на вершину. Аккуратно положил рюкзак, кобуру и колчан, воткнул перед собой парочку стрел, уложил у правой ноги посох. Лук оттягивает опущенную левую руку, оперение стрелы в пальцах правой. Стая стремительно приближается, перелаиваясь на семь голосов.

Хорошо идут, вся стая, как один организм, семиглавая машина убийства. Широкой дугой, по голосам контролируя положение загонщиков, не оставляя жертве шансов ни свернуть, ни проскочить в разрыв. То один охотник, то другой высоко выпрыгивают, осматривая степь поверх травы. Заметивший стоящего на холме Рому зверь взвыл, и стая сразу сменила порядок, окружая добычу. Стоящий на вершине холма двуногий только злобно ощерился в ответ. В его мозгу складывались две траектории: та, которая рисовалась шевелящимися стеблями прошлогодней травы, и та, которую прочертит в весеннем воздухе сорвавшаяся с тетивы стрела. Когда момент был сочтён оптимальным, рычаги рук рванули в разные стороны лук и тетиву. Удар тетивы по предплечью левой руки совпал с обиженным визгом пробитого навылет зверя. Лук сразу отброшен в сторону, на второй выстрел просто нет времени. Выметнувшееся прыжком из травы за спиной рыжее тело в высшей точке траектории сбивается угодившим в голову боковым ударом тяжёлого посоха. Этот пёс даже не визжит, его челюсти и шея сломаны, он может только хрипеть. Добыча оказалась неожиданно опасной, но оставлять загнанную дичь стая не привыкла. Оставшаяся пятёрка охотников обложила человека кругом, и попробовала отработанную на бесчисленных охотах тактику — по очереди обозначить атаку, а когда противник повернётся к нападающему, его неприкрытую спину атакует оказавшийся сзади охотник. Опыт подвёл — олени не отбивались от них двухметровым посохом. Первый бросившийся зверь отскочил назад, неся на весу сломанную переднюю лапу, а атаковавшему со спины псу второй конец посоха тычком влетел прямо в разинутую для укуса пасть.

— Назад прикладом бей! — прошептала опасная добыча, и перешла в атаку, одним прыжком догнав хромого противника, перебила ему позвоночник.

Разорвав круг противников, двуногий вовсе не бросился наутёк, он замер, присев на задних лапах, в передних сжимая своё страшное оружие, и зарычал. Вожак стаи понял свою ошибку. Странный зверь оказался более опасным хищником, чем леопард, его надо опасаться не меньше, чем серого медведя, живущего в груде камней у ручья. Тот тоже часто ест корешки, но отобрать у него добычу не пытаются даже волки зимой. Вожак пролаял, и оставшаяся троица бросилась врассыпную. А человек, проводив убегающих зверей тяжёлым взглядом подошёл к пытающемуся уползти на одной передней лапе зверю и ударом ножа перехватил ему горло. Кровь оказалась достаточно хороша на вкус.

В этот раз слияние со зверем особенно удалось, не прошли даром ежедневные тренировки. Человеческое сознание, подобно воде облекло выпущенную на волю дикую сущность, направляя и корректируя результат адреналинового взрыва. Потому и схватка оказалась минутой красивого, выверенного танца. Роман-зверь, бросившись в схватку, мог и победить, но какой ценой? Вряд ли ушел бы потом на своих ногах. У Романа- человека шансов не было вовсе, его бы уже паковали в желудки для переноски к логову. Теперь же Шишагов, напившись свежей крови, рассматривал сложенные в ряд трупы хищников. Звери ростом с некрупную овчарку, но более сухие, поджарые и длинноногие. Шерсть тёмно-рыжая, с бурой полосой вдоль хребта, на брюхе заметно светлела. Морда черная, в пасти впечатляющих размеров клыки. Могучий мускулистый загривок говорит об огромной силе укуса. Круглые уши довольно большого размера, недлинный, и довольно пушистый хвост с маленькой белой кисточкой на хвосте. Этих ребят природа создала для загонной охоты стаей на крупную добычу. «А я сделаю из них себе новые штаны, потому что джинсы уже совсем изорвались, заплаты некуда ставить». Подвесив самую крупную тушу за задние лапы на подходящий сук, Шишагов сделал на шкуре первый надрез.

ГЛАВА 5

Привычно расслабившись, войти в боевой режим, резко, с поворотом, перебить ребром ладони подвешенную на верёвке палку из железного дерева. Швырнуть вверх и вперёд посох. Увернуться от падающего камня, проскочить в узкое окошко, сложившись так, что нос трётся о колено выставленной вперёд ноги. Рванувшись, с ускорением пробежать двадцать метров до ближайшего дерева. Используя силу инерции, взбежать по стволу метра на три. Взять из воздуха падающий посох. Оттолкнуться от ствола ногами, задним сальто с прогибом спрыгнуть на землю. Застыть на полусогнутых ногах, в готовности нанести или отбить удар посохом.

Переход в обычное состояние стал восприниматься, как преодоление какого-то барьера. Похоже на выныривание наоборот, наверно, похожие ощущения испытывает рыба, или дельфин, после прыжка возвращаясь в родную стихию. Собственные движения кажутся замедленными, тягучими, как под водой. Зато любое движение вокруг ускоряется, потерявший половину плотности воздух легко скользит в лёгкие и обратно, успокаиваясь, замедляет бешеный ритм сердце.

Роман каждое утро начинает с тренировок. На обрыве у водопада им построена целая штурмовая полоса, с поправкой на технологии каменного века. И после ежедневной медитации, которой он встречает восход солнца, Шишагов гонит себя на занятия. Разные маршруты, два вида их прохождения, в обычном режиме, и выпустив зверя порезвиться. Даже в обычном режиме результаты Рому удивляют, две-три сотни отжиманий или сотня подтягиваний за подход уже не кажутся большой нагрузкой. А координация движений в боевом режиме такова, что попади он сейчас на съёмки китайского боевика, тамошние звёзды могли бы удавиться от зависти на тех самых лонжах, на которых свои трюки выполняют. Зачем это нужно? После каждого цикла тренировок, после каждого входа — выхода в боевой режим и обратно необходимое усилие уменьшается, призрачнее становится разница между состояниями, случись сейчас побеседовать с каким психоаналитиком, так и не объяснить, где граница между ними, и в чём отличие. Пожалуй, только в скорости движений и восприятии. Пришпоренный организм прекращает замечать ненужные детали. Как в компьютере, когда быстродействие увеличивают, уменьшая деталировку изображения. Тускнеют цвета, смазывается фон, но взамен бросаются в глаза любые мелочи, важные для выполнения задуманного: ненадёжный камень на тропе, гнилая ветка, малейший нюанс в позе зверя, на которого охотишься. Или того, который охотится на тебя. И ты знаешь — камень повернётся под ногой, ветка сломается, а зверь через миг будет там, через два — здесь или вот здесь. Кажется, достигнуто некое сверхзнание, «прямое подключение к информационному полю вселенной». Чёрта с два, просто мозг, отсекая массу ненужной в данный момент информации, анализирует оставшуюся так быстро, что затрачиваемое время просто не фиксируется сознанием. И, стреляя из лука, бросая камень или палку, ты просто совмещаешь в пространстве цель и посланный тобой снаряд, с точностью, недоступной самому продвинутому баллистическому вычислителю.

А ещё после выхода из боевого режима очень хочется есть. Поэтому после тренировки, ополоснувшись в ручье, Роман бегом несётся в свою берлогу, отхватывает ножом кусок вяленого мяса, забрасывает в рот, и только после этого начинает готовить собственно завтрак. Выкладывает на сковородку приготовленное с вечера мясо, ставит разогреваться котелок с тушёными травами и овощами (крапива, корни рогоза и лопуха, дикий лук, вымоченные листья одуванчика, молодые побеги папоротника, немного щавеля). Иногда вместо мяса на сковородку попадает рыба, а вместо тушёных овощей — салат из зелени или какое-то подобие киселя из высушенных и растёртых в муку лишайников. Тех самых, которые неаппетитными серыми, рыжими или зелёными пятнами висят на камнях и стволах деревьев. Впрочем, таким порошком приправляются и тушеные травки, сытнее получается.

После завтрака — сборы и хлопоты по хозяйству, выделка кож или шкурок, поиск чего-либо полезного в окрестных горах. Иногда Роман уходит на несколько дней, осматривая дальние перевалы и ущелья. Вполне возможно, что много раз он топтал ногами куски руд или ещё какую-то полезную в хозяйстве субстанцию, опознать которую Роман мог только при наличии подписи. Желательно на русском языке и большими буквами.

С каждым днём солнце поднимается всё выше и выше. Чем теплее его лучи, тем сильнее прессует Рому какое-то непонятное ощущение. Давит на него капитально переделанная берлога, не спится на комфортной кровати с сеткой из кожаных ремней, постоянно попадает под ноги размножившееся барахло, надоели живописные окрестности. Простор, открывающийся со скал, тянет к себе, просится под ноги бесконечная степь. Жалко, конечно, вложенных за год трудов, комфорта какого — никакого, но смысла в сидении на скалах Роман больше не видит. Надо идти дальше, смотреть, слушать, ощущать. Шишагову тесно в уголке, ставшем для него в этом мире колыбелью.

Когда решение принято, становится легче. К своему удивлению Роман обнаружил, что большую часть приготовлений уже сделал. Имеется не очень красивая, но удобная и просторная одежда из собачьей и оленьей кожи, сшиты и обношены короткие сапоги на добротной наборной подошве. Топор, правда, так и не смог сделать, просто превратил остаток стали в полуметровый тесак. Как сумел, конечно. Увидев сие творение, самый последний негр из зулусской деревни поднял бы Рому на смех, но автор работой гордился, ему удалось не только расплющить металл, но и сложить заготовку вдвое. И она потом не развалилась! И дерево им можно рубить, проверено.

Тонкие полоски вяленой оленины сложены в мешок, есть запас соли, порошка из лишайника, костяные иглы и жильные нитки уложены вместе с шилом. Метров десять тонкой лыковой верёвки проверены на прочность, обмотаны вокруг хорошей бараньей шкуры и большого куска кожи — хочешь, навес сделай, хочешь, палаткой натяни, или гамаком. И ремней сыромятных хватает. Ранец новенький из лыка сплетён, наплечные лямки беличьим мехом подшиты. Лук в налуче (вспомнил Роман название), колчан со стрелами, посох из железного дерева. И праща, последнее время Шишагов с ней тренировался, но получалось ещё паршиво, в движущуюся цель не попадал. Для воды — бараний рог с пробкой на ремне, чтобы через плечо носить, котелок — кажется, всё что нужно, имеется. Осталось только порядок в хозяйстве навести — вдруг придётся обратно вернуться.

Подвесил к стропилам в берлоге и кузне всё, что могут испортить вездесущие мыши, в тайник уложил оставляемую посуду — не тащить же с собой такую тяжесть. Разложил в окрестностях лишнее продовольствие. Чем сгниёт, пусть местные обитатели съедят. Окинул хозяйским глазом — кажется, всё. Попрыгал — ничего не звенит, не болтается без толку, и ушёл, не оглядываясь, размеренным шагом тренированного пешехода.

***

Если не знаешь дорогу, нужно двигаться вдоль текущей воды. Тем более что у здешних рек голодный путник всегда найдёт, что на зуб положить. В начале пути захотелось присесть «на дорожку». Шум водопадика, птичий щебет, ласковое солнце — Роман, как-то не задумываясь, начал медитировать. Сколько он просидел так на берегу ручья? А чёрт его знает. Когда очнулся, в трёх шагах от него, придавив молодую травку тяжёлой тушей, ждал давний знакомец. Серая косматая шкура, кривые длинные когти, будто покрытые чёрным лаком. Огромная башка с маленькими ушками, не по-звериному умные маленькие глазки. Из приоткрытой пасти тянется к земле нитка слюны, большие желтые клыки чуть оттопыривают черные губы. А запах! Как со старой помойки. И вся эта прелесть сидит на заднице, выставив вперёд черные стопы задних лап, расслабившись, как дембель на хозработах. Зверь не признал в человеке добычу, но и угрозы для себя не ощутил, рассматривает. Любопытно ему.

Позже Роман удивлялся тому, что абсолютно никаких сильных эмоций это соседство у него не вызвало. Лишь немного удивился — «В самом деле, медведица. Правильно приснилась».

Они смотрели друг на друга с минуту, потом Шишагов не спеша поднялся на ноги. Поправил поклажу, кивнул лохматой:

— Бывай соседка, пора мне. Извини, угостить нечем.

И ушёл. За спиной раздался могучий вздох. Так и распрощались.

Шагается легко, подсохшая под теплым ветерком степная земля чуть пружинит под ногами. Звенит ручей. Ещё не появились орды крылатых кровососов, отравляющие жизнь летом. Роман не спешит, но и не останавливается — самый продуктивный темп, если собираешься идти далеко и долго. Прошлогоднюю траву почти под корень объели кочующие стада копытных, новая ещё только пошла в рост, и не мешает идти. Шмыгает между стеблей всякая животная мелочь, парят в небе, выглядывая её, крылатые хищники. Заливается колокольчиком невидимый жаворонок. Красота! И больше не давит на душу бессмысленность существования. Группы оленей и антилоп на всякий случай уступают дорогу, неспешно и без суеты отходят в сторону, только «дежурные по стаду» провожают взглядами непонятное существо. Встречающиеся на пути деревья всё также поражают громадными размерами. После полудня Ромин ручей с невысокого обрыва спрыгнул в небольшую реку. На берегу речки, под обрывом, грудой старых костей белеют сухие сучья и стволы посолиднее. Удобное место для привала, много дров. Спускаясь к воде, Шишагов спугнул нескольких лягушек. Большие квакушки, плюхнулись в воду, как булыжники. Побродив по отмели, Роман насобирал речных моллюсков. Чем не мидии? Сварил, поел, искупался в холодной воде и потопал дальше вдоль реки, к маячащему на горизонте леску.

«Интересно, почему местные сосны вдвое крупнее наших, железное и вовсе огромных размеров достигает, будто секвойя какая-то, а берёзы, дубы и прочие деревья, включая ёлки, обычного размера»? Высокий холм, который с трёх сторон огибает река, по большей части, зарос лиственными деревьями. Для ночлега Роман выбрал растущий на опушке старый дуб, на который было несложно забраться. Засветло затащил наверх пяток жердей, укрепил их между двумя сучьями, крайние подняв выше центральных, чтобы получилось этакое «корыто». На случай ночного дождя растянул сверху кожаный навес. На жерди уронил охапку еловых лап, и застелил сверху бараньей шкурой. Всегда, когда есть возможность, нужно потратить время, и оборудовать место для ночлега на совесть, ведь даже короткий сон в комфорте лучше, чем всю ночь пытаться дремать, замерзая или ворочаясь на неудобной постели. Молодые побеги папоротника, листья щавеля и зажаренная на углях змея — поедая свой немудрёный, но сытный ужин, Рома вспомнил, как трудно было прокормиться год назад. Теперь всё необходимое для пропитания собирается на ходу, сейчас он знает, где и что искать и умеет взять нужное, не сильно задерживаясь. За день, проведённый в пути, много раз можно было подстрелить оленя или антилопу, но Роман не видел в этом необходимости. Столько мяса ему не съесть, и не утащить, а губить животное для того, чтобы несколько раз поесть, он считал глупостью.

Постель спружинила, принимая в себя уставшее тело, приятный запах елового лапника успокаивал, и человек уснул, не обращая внимания на брачную перекличку лягушек и доносящиеся со всех сторон звуки ночной жизни.

Мимо опушки шли на водопой и обратно стада зубров, рылись в палой листве кабаны, разыскивая прошлогодние жёлуди. Где-то недалеко хищники задрали оленя — Шишагов спал, как младенец, равномерно посапывая и время от времени переворачиваясь с боку на бок.

День за днём, не торопясь, двигался Роман вдоль речных берегов. Иногда несколько дней проводил на одном месте, в первый раз пришлось пережидать непогоду, во второй раз дорогу пересекало огромное стадо зубров. Бурые рогатые туши почти весь день неспешно брели мимо сидящего на холме человека к какой-то известной им одним цели. На следующий день, пересекая оставленный стадом след, Роман до полудня шел, стараясь не ступать в ямы и подсохшие лепёшки.

Жизнь в степи била ключом, и Роман то и дело останавливался понаблюдать за стадом оленей или брачными поединками дроф, часами смотрел, как коршун охотится на мышей.

А мог просто лежать в траве, бездумно глядеть в небо, разглядывать проплывающие облака. Это неспешное движение, без цели и забот, всё сильнее затягивало Шишагова. Засыпая вечером, он с нетерпением ожидал утра, которое позволит продолжить путь к горизонту.

В памяти осталось самое интересное: стадо кабанов загнало на дерево и взяло в осаду оплошавшего молодого леопарда, разъярённые свиньи яростно перекапывают землю вокруг ствола, а хищник жмётся к стволу, испуганно таращась на бушующую под ним свинину. Дикий кот, который тащит от реки рыбину, весом и размером с себя самого. Когда Рома подходит поближе, полосатый разбойник поднимает шерсть, яростно шипит и бросается на человека, защищая свою добычу. Уважая героизм отмороженного котофея, Шишагов по большой дуге обходит добытчика. Молодой жеребец, впервые собравший свой табун, ревниво бросается на любое проходящее мимо животное, более-менее походящего размера. Он ржёт, всхрапывает, вытянув шею и опуская голову к самой земле, трясет короткой щёткой гривы, роет землю копытом — пугает. Потом галопом, задрав хвост подобно боевому знамени, бросается к нарушителю спокойствия и пытается ударить его копытом или ухватить крупными жёлтыми зубами. С гнедым задирой Роман играет, уходит от ударов и укусов, шлёпает ладонью по крупу. Кобылам эта возня надоела, и они неспешно направляются дальше в степь. Жеребчик замечает, что драгоценные супруги оказались слишком далеко, прекращает атаки, громко ржет над Ромой и бросается догонять уходящее семейство.

ГЛАВА 6

— Нда-а, действительно, чуден Днепр при ясной погоде — почесал Шишагов в затылке. До противоположного берега больше двухсот метров, на песчаный пляж набегают вполне себе приличные волны. Не море, конечно, но на Припять уже похоже. Чайки орут, кулик вдоль воды бегает. Течение спокойное, русло реки петляет, огибая многочисленные холмы. Берега почти на всём протяжении заросли камышом и рогозом, заболочены. Пешком вдоль берега идти — сплошная полоса препятствий получится, и на неприятности в зарослях легко нарваться, там и кабаны стадами бродят, и те, кто ими питается. Топать по холмам тоже неохота. Надо изобретать флот. Хорошо хоть материала навалом, причём в прямом смысле этого слова. На лугу в месте впадения в большую реку той речки, вдоль которой Роман топал до сих пор, после паводка обсохло множество древесных стволов. Осталось только решить, что именно строить, и отобрать подходящие брёвна.

Сначала Роман хотел делать плот, несколько часов лазил по завалу, выбирал брёвна, которые легче было достать, и проще перетаскивать. Мимо неохватного дубового ствола, лежащего у самой воды, сначала прошёл, не приглядываясь, слишком толстый и тяжёлый, не сдвинуть в одиночку. Потом вернулся, несколько раз обошёл его вокруг. Видно, когда дерево несло потоком, сильно ударило о скалу, и ствол раскололся практически пополам, от корней до вершины. Пришедшая в голову Шишагова мысль сначала показалась глупой, была с негодованием отвергнута, но оказалась настойчивой и уходить отказалась.

— Вот если здесь и здесь отделить лишнее, и выдолбить середину, то получится классная лодка. А лодка намного удобнее плота — утверждала мысль.

— Это ж работы сколько! — возмущался здравый смысл.

— Мы куда-то торопимся? — ехидно удивилась провокаторша — А ствол можно пережечь в двух местах, тогда и нос с кормой обтёсывать почти не придётся…

— Ещё и нос с кормой обтёсывать?

— А иначе какая это нафиг, лодка? И вообще, нечего свою лень выдавать за здравый смысл, самозванец, работай давай! — победно заявила мысль и Роман послушно поплёлся собирать дрова для костров.

Первый блин вышел комом, и более тонкую половину ствола Роман испортил, причём лодка была почти закончена. Жалея свои ножи, сердцевину ствола он выжигал. Разводил огонь, ждал, пока прогорит, потом стёсывал угли и разводил огонь снова. Всего раз оставил огонь без присмотра, отошёл по нужде в камыши, и не смог вовремя вернуться — поссорился с семьёй кабанов. Когда удалось удрать, борт уже прогорел. Жалко было ужасно. Для успокоения выследил этих паскудных родственников Пятачка, и поджёг камыши, в которых они прятались. Пока свиньи в панике разбегались, завалил одного подсвинка. Свежая печёнка и запечённый в земляной печи окорок несколько пригасили горечь потери.

Наученный горьким опытом, вторую половину ствола Роман обрабатывал не спеша, осторожно и тщательно. К тому моменту, когда свинина подошла к концу, лодка была почти готова. Пять метров от носа до кормы, полтора метра от борта до борта в самом широком месте. Тяжёлая, как совесть чиновника, зато крепкая, как его лоб. Для спуска на воду пришлось катки делать. Чуть спину не свернул, пока сталкивал. Вёсла получились кривоватые, но грести вполне можно, попробовал. Даже мачту поставил, небольшую, и парус сплёл из рогожки, уж чего-чего, а рогоза по берегам хватало. На носу, на помосте из сучьев, уложил толстый слой сырой глины, обложенной камнями — очаг для костра. Ближе к корме место для ночлега, там можно тент натянуть. Когда выжигал, на корме скамеечку оставил, удобную. Анатомическую, можно сказать. Вместо якоря — большой камень на лыковой верёвке.

Управляемость у Роминой лодки оказалась лишь самую малость лучше, чем у плота, не хватало ему сил на то, чтобы разогнать вёслами массивное судно, так что в основном плыть придётся со скоростью течения, зато находиться в лодке всяко приятнее, чем на заливаемых волнами брёвнах. Борта над водой поднимаются сантиметров на тридцать — сорок, не должна речная волна внутрь захлёстывать.

Перед отплытием Роман сходил в степь, добыл небольшую антилопу. Постное мясо дольше сохранится, чем свинина, даже если его сильно не солить. На следующее утро сложил в лодку все свои нехитрые пожитки, запас дровишек, и отчалил. Так получилось, что Шишагов никогда не имел дела с большими реками, самое большее — ночные марши вдоль Днепра, ещё в военном училище, но вся оставшаяся в памяти информация — плеск чёрной воды и ненавистные извивы дамбы. Тем интереснее будет путешествовать. Роман спокойно, не напрягаясь, грёб коротким веслом, перебрасывая его с борта на борт, выводя лодку на стрежень. Прохладный ветер с верховьев заставил набросить на себя кожаную куртку, заслуженную спутницу его приключений. Выгреб на середину, направил нос вниз по течению, и успокоился. Поехали.

Река несет свои воды много быстрее, чем топает пешеход. Проплывают мимо бортов обрывы глинистые и песчаные, пляжи сменяются заболоченной крепью. В прибрежных зарослях крякают и шумят утки, гуси и прочая водоплавающая пернатость. Оставляя на воде характерный след, плывут бобры или ондатры, а может быть нутрии, ни разу не удалось рассмотреть ближе, осторожные зверьки ныряют при приближении лодки. Роману нравится река. Поток то широко разливается, замедляясь, завивается водоворотами, пытаясь закружить лодку, то разгоняется на неглубоких местах. На одном из бродов пришлось бросить якорь, пережидать пока пересечёт реку стадо диких быков, голов пятьдесят. Этот вид не походил на зубров, звери были намного крупнее, массивнее, покрыты короткой шерстью чёрного цвета, бычьи головы украшают большие острые рога, изогнутые вперёд и вверх. Зайдя в воду по колено, животные пили, потом двигались дальше. Быки и коровы пересекали реку, задирая морды, в самом глубоком месте вода доходила им до середины боков. Поднятые ими волны ощутимо раскачивали лодку. Подростки держались выше по течению, и в некоторых местах им приходилось пускаться вплавь. Вниз по течению потянулась широкая полоса мутной воды, в воздухе запахло мочой. Роман вытащил якорь и заработал веслом раньше, чем последние звери вышли из воды, ему почему-то захотелось поскорее убраться с этого места.

***

Для того чтобы сделать ловушку для рыбы, нужно совсем немного материалов и несколько часов работы. Сначала из лозы или ивы сгибаются обручи разного диаметра, самый большой, до метра — центральный, вдвое меньше — концевые и парочка промежуточных, среднего размера. Затем к обручам лыком или еловыми корешками привязываются гибкие прутья или тонкие палки. При этом нужно не забыть сделать сбоку дверцу для извлечения попавшейся рыбы. Завершает дело изготовление входов. Из тех же палок, привязанных к внешним обручам, формируется направленный вовнутрь открытый конус. Если палочки около двух сантиметров в диаметре, их связанные между собой внутри ловушки концы образуют кольцо, не нужно делать отдельный обруч.

Такую морду, или вершу Роман изготовил на второй день путешествия, прямо на ходу. Осталось придумать причину, по какой рыба должна в неё заплывать. Земные рыболовы набивают сосновую шишку хлебным мякишем, но у Ромы с хлебом напряжёнка. Пришлось напрягать мозг под девизом «почувствуй себя рыбой». На привале наварил корней лопуха и аира, размял в кашу. Мелко нарубил дождевых червей, добавил цветочной пыльцы, смешал с остальной массой. Получившуюся смесь натолкал в раскрывшуюся шишку, шишку забросил в ловушку, а ловушку вечером установил в камышах, там, где в их зарослях остался просвет, ведущий в одну из стариц. Приткнул лодку к мели посреди реки, и уснул под плеск воды и утиное кряканье. Утром вытащил из ила вёсла, удерживавшие корму на месте, столкнулся с мели и стал выгребать к своей верше. Ого! Столько рыбы в одном месте Роман ещё не видел. Затаскивая ловушку, чуть не опрокинул лодку. Высыпав рыбу на дно, старательно выбрал из трепыхающейся массы и выбросил в реку всю рыбу меньше локтя длиной, и всё равно осталось много. Понял, что сегодня уже никуда не поплывёт, и направил лодку к берегу, стараясь выбрать место, где растёт много ольхи.

Чистить окуней ещё та морока. Но пару штук Рома обработал довольно быстро. Порезал на куски, и почти до верха наполнил ими свой походный котелок. Залил чистой водичкой из небольшого родничка и поставил на очаг, поддерживая махонький огонёк, лишь бы варево чуть-чуть булькало. Выкопал в береговом откосе печурку, нажёг углей. Пока прогорали дрова, выпотрошил ещё несколько рыб, не сдирая чешуи. Слегка присолив тушки изнутри, щедро обмазал их полужидкой глиной, завернул в лопухи, уложил на угли и засыпал сухим песком. Сверху снова развёл огонь. Нашёл целую плантацию черемши, нарвал большой пук и вернулся к лодке. Снял с огня котелок, слил юшку в миску и начал жадно хлебать, дуя в ложку, щурясь от удовольствия, прикусывая от зажатого в левой руке пучка зелени. Доел, прямо из миски выпил остатки, вытер пот со лба и после этого не торопясь, аккуратно выбирая косточки из разварившейся рыбьей плоти, начал поедать окуней.

Процесс чревоугодия был прерван непонятной вознёй в ближних кустах. Шишагов и сам не заметил, как оказался на берегу в боевой стойке. В полусогнутой правой руке прямым хватом зажат нож, в левой, отведённой чуть назад, тесак — обратным. Шум повторился, и из раздвинувшихся веток на Романа уставились два ярко-голубых глаза. Лохматый зверёныш потянул носом воздух, и решительно направился к источнику вкусного запаха, не обращая на человека никакого внимания. Одно ухо порвано, на спине дымчато-серая шерсть в нескольких местах слиплась от засохшей крови. Лапы заплетаются, но этот комок шерсти сосредоточенно топает к котелку с рыбой. Лодочный борт оказался для него неодолимой преградой. Лапы не держали зверёныша, он срывался, падал на спину, но упорно вставал и опять пытался добраться до еды. Разгневанная мамаша, визита которой ждал Шишагов, всё никак не появлялась. Роман осторожно осмотрел заросли — никого. Вернулся к лодке, подхватил зверя под живот, и посадил в лодку. Выбрал кости из самого большого куска рыбы и, отщипывая, стал кормить нежданного гостя. Тот, не смущаясь, брал пищу из рук и глотал, практически не жуя. Кусок рыбы умял, и вякнул, требуя добавки.

— Обойдёшься — проворчал Шишагов — Сначала это перевари.

Собеседник недовольно зашипел в ответ, развернулся и полез дальше в лодку. Добрёл до лежащей на дне рыбы и вцепился в голову ближайшей. Живая рыбина дёрнулась, но зверёнок только крепче сжал зубы и обхватил добычу лапами.

— Ну ты нахал! — Рома отобрал рыбу, снова подхватил детёныша под живот и посадил к себе на колени.

— Нельзя тебе пока добавки, откуда я знаю, как долго ты нежравши по кустам лазил?

Он осмотрел пострадавшее ухо, осторожно раздвинул мягкую шерсть, разглядел начавшие заживать ранки на плечах и спине. Нагноения не нашёл, уже хорошо. Похоже, его нового знакомца кто-то пытался достать из укрытия лапой с очень серьёзными когтями. Роман никак не мог понять, чьё дитя лежит у него на коленях, пытаясь поймать руку передними лапами. Размерами и пропорциями зверек похож на взрослого фокстерьера, только лапы длиннее, широкие, с мягкими подушечками. Когти втягиваются, но не полностью. Куцый хвост, с другой стороны — крупная круглая голова, на кончиках треугольных ушек намёк на кисточки. Мордашка почти кошачья, но чем-то отличается. Челюсти массивнее, череп крупнее? Может быть. Теперь Ромину руку поймали и передние, и задние лапы. Найдёныш ласково урчал, пытаясь прихватить молочными полупрозрачными клыками за пальцы. Роман ласково почесал голое пузечко.

— А это что у нас? — раздвинул он задние лапы — О, да ты девка, оказывается! Смелая, наглая, бесстыжая деваха. Ты мне нравишься, мелкая. Будешь Машкой. Поедешь со мной?

Будто понимая, о чём его спрашивают, зверёк лизнул человеку руку. Через пару минут поевший и угревшийся детёныш уснул, и Роман, уложив его на тёплую шкуру, продолжил заниматься своими делами. Выкопал из углей запечённые в глине рыбьи тушки, и стал потрошить оставшуюся рыбу, стараясь не шуметь. Мелкая спала, свернувшись клубком, изредка подёргивая лапами и ушами. Роман то и дело отрывался от работы, чтобы посмотреть на лохматое чудо.

Через час — полтора малышка проснулась, подошла к борту, и требовательно мяукнула. Роман помог ей перебраться через борт. Когда лохматая девочка сделала свои дела и вернулась, вывалил перед ней кучку рыбьих молок и набитых икрой ястыков.

Оставил самую маленькую рыбу сырой — для Машки, остальную подвесил на связанном из жердей каркасе над дымоходом земляной печи. Обтянул конструкцию куском кожи, превратив в подобие дымохода. И стал на горячие угли подбрасывать влажную ольховую стружку. Наевшаяся Машка приковыляла к нему и улеглась рядом, привалившись тёплым бочком к бедру.

Роман увлёкся процессом получения дыма, добавлял стружек и щепы, следил, чтобы топливо тлело, а не горело открытым огнем, и перестал следить за окружающим пространством. Только когда найдёныш зашипел, прижавшись к ноге, соизволил оглянуться.

— Так вот ты какой, северный олень! — процедил сквозь зубы Роман — Вот и верь всяким киплингам после этого. Вы ведь с ним одной крови, да, мелкая?

У кустов, из которых не так давно вылезла Машка, стоял тот, чьи когти оставили отметины на её шкурке. Стоял неподвижно, не обращая на человека ни малейшего внимания, уставившись на детёныша жёлтыми гляделками. Больше всего он был похож на рысь, над которой долго экспериментировали всякие генетики. Скрещивая со львом. От последнего зверю достались размер, короткая грива и мощные челюсти. Над гривкой торчат треугольные уши с кисточками, шерсть стального оттенка с тёмными пятнами, короткий толстый хвост дергается из стороны в сторону. Могучие длинные лапы скорее рысьи, с поправкой на разницу в размерах. Опасный противник.

Маха отчаянно боится, но гнёт спину, скалит зубы и пытается рычать, собираясь дорого продавать свою маленькую жизнь.

— Что, Машка, в вашем прайде сменился папик, и решил обойтись без усыновления сирот? Будешь жить, мелкая, я так хочу.

Роман встал, проваливаясь в боевой режим, и в качестве вызова швырнул под ноги новому повелителю камышовых джунглей горящую головню. Машкин отчим попятился и зарычал. Вроде негромко, но у Романа волосы на затылке зашевелились. В ответ человек молча шагнул вперёд, закрывая собой детёныша и чуть разводя в стороны руки с оружием. Оба замерли, уставившись в глаза друг другу.

«Молодой. Крупный, сильный, но совсем молодой ещё. Драка с Машкиным папой была утром и далась нелегко, правую переднюю лапу бережёт. «Уходи, Серый. Я не хочу драки, но девку убить не дам, моя добыча». И Роман снова на полшага сместился вправо, закрывая собой выглядывающего из-за сапога детёныша. Остатки прошлогодней травы вокруг брошенной Романом головни начали разгораться. Роман качнул отполированной плоскостью ножа, пустил противнику в морду солнечный зайчик. Хищник не рискнул напасть. Он ещё раз зарычал, и отступил в кусты. Шишагов попятился, и, не поворачиваясь к зарослям спиной, отступил к лодке, по дороге подхватив Машку на руки. Ударом тесака перерубил чалку, задницей оттолкнул долблёнку от берега, забросил в неё звереныша и только потом запрыгнул на борт сам. Подхватил шест, и в несколько толчков вывел лодку на глубину. Холодный пот струйкой стекал по спине. Кровь — по кисти правой руки, клыки у Махи молочные, но не маленькие, когда с земли поднимал, хватанула на совесть. На берегу удалялась импровизированная коптильня и вместе с ней принесенный из дальнего далека на собственном горбу кусок выделанной кожи.

— Фигня, не жалко, будет своя шкура цела, чужую с кого-нибудь обдерём, правда, Машка?

Но зверёныш забился под носовой помост и настороженно зыркал оттуда глазищами, отказываясь вылезать. Шишагов гнал лодку стоя, вкладывая все силы в каждый гребок, и позволил себе расслабиться только через час, когда между лодкой и Машкиной родиной было не меньше десяти километров. Сел на кормовую скамью, положил весло под ноги. Машка плотно засела в своём убежище, и вылезать не собиралась. Опустил правую руку за борт, смывая свежую и засохшую кровь, рассмотрел ранки от укуса.

— Ну ты и засранка, Маха, до кости прокусила. Нервы у неё, видите ли. Рано тебе ещё нервы показывать, подрасти сначала.

Роман ворчал, постепенно понижая тембр голоса, и уменьшая громкость, давал время зверьку привыкнуть к человеческой речи и успокоится. В его ворчании не было даже тени намёка на угрозу. Шишагов передвигался по лодке, занимался рутинными делами, укладывал на места разбросанные вещи, возился с парусом, благо ветер был попутный и несильный, и всё время что-то говорил. Негромко, спокойно, с убаюкивающими интонациями. Со временем шипение под помостом стихло, и не включилось, даже когда Рома забрал с очага котелок с вареной рыбой. Ел нарочито медленно, смакуя каждый кусок, тщательно выбирая косточки — из-под помоста даже нос не показался.

Машка не забыла, что в лодку её бросили грубо, считала это наказанием за укус, ждала продолжения, и вылезать не собиралась. Не на такую, мол, напал. Из её укрытия большой зверь, дававший еду, был виден целиком. Он не обращал на неё никакого внимания, и постоянно издавал какие-то звуки. Злой запах от него становился всё слабее. И есть уже хочется. Она и сутки может без еды просидеть, не в первый раз, но рыба-то лежит на виду, только лапу протянуть…. И этот отвернулся, спиной сидит…

«Не выдержала» — понял Роман, услышав, как зверушка поволокла в убежище оставленную им у помоста рыбу, — «очухалась».

Под помостом довольно урчало, трещала под когтями чешуя. Интересно, она что, всю рыбину за раз сожрать собирается? Роман уже собирался спасать котёнка от переедания, но возня в носу лодки затихла. Он аккуратно заглянул под сучья помоста. Лохматая попутчица сопела, обняв передними лапами обгрызенную рыбью тушку.

Ближе к вечеру путешественники добрались до небольшого симпатичного островка, горбом возвышающегося над водой. На его вершине росла одинокая сосна с пышной, раскидистой кроной, ива полоскала листву в речных струях ниже по течению. И всё. Голый песок, немного травы. Если Маха и уйдёт, найти её будет нетрудно. Удивительно, но встретив её сегодня утром, к вечеру Шишагов ужасно боялся потерять это лохматое существо. Роман приткнул лодку к берегу, от греха привязал её к толстому сосновому корню. Разделся, долго и с наслаждением плавал. Костёр развел на берегу, в выкопанной в песке ямке. Вскипятил воду, заварил травяной чай. Над краем борта появилась заспанная мордашка попутчицы. Машка уставилась на пламя костра, оглядела окрестности. Довольно уверенно забралась на помост, чуть неуклюже спрыгнула на берег и с деловым видом направилась к травке. Через какое-то время спустилась к воде и долго лакала, проворно работая розовым языком. Роман сидел, не шевелясь, краем глаза наблюдая за зверёнышем. Напившись, Маха обошла небольшую территорию, подошла к нему с подветренной стороны и довольно долго что-то вынюхивала. Было видно, как в небольшой головёнке шевелятся какие-то мысли. Что-то решив для себя, мелкая вернулась к лодке, зацепилась передними лапами за причальную верёвку и залезла внутрь. Рома облегчённо перевёл дыхание.

На всякий случай на ночь перегнал лодку вниз по течению и оставил на плаву, длинным ремнём привязав к стволу ивы. Всё-таки не все кошки боятся воды, кто знает, выбрались они за пределы территории Машкиного прайда, или нет. Не хотелось бы проснуться под внимательным взглядом её мамочки.

На следующий день вымотавшийся Роман проснулся, только когда свет поднявшегося солнца упал ему на лицо. Осторожно приподнялся на локтях, и широко улыбнулся — Маха спала, крепко прижавшись спиной к его ноге, положив голову на бедро. Почувствовала шевеление, и лениво приоткрыла один глаз:

— Мррр?

— Не мррр, а вставать пора — ответил Роман, не удержался и почесал мелкую под горлышком.

Наглое животное ме-е-дленно перевернулось на спину, демонстративно потянулось, зевнуло и легонько тронуло протянутую руку передней лапой.

— Ну, ты даёшь — восхитился Роман.

Выбрал причальный ремень, и перевязал так, чтобы корма лодки утыкалась в берег. Выпустил девушку погулять, а сам полез в воду, поплавать. В горах негде было, соскучился.

Наплававшись вдоволь, взобрался на бугорок, прислонился к сосне и стал медитировать, подставив тело солнечным лучам, растворился в их согревающем сиянии, птичьем щебете и шуме ветвей. Очнулся, ощутив в мире какую-то непривычную перемену. Рядом с ним, совершенно по-кошачьи, столбиком, сидела Маха, также подставив мордочку солнечным лучам. Только лапы хвостом не обвела, короток для этого её хвостик.

Посидели вдвоём, погрелись, ночи всё ещё прохладные, особенно под утро, и вода в реке далеко не парное молоко. Потом перекусили, кто печёной рыбкой, а кто и сырую доел. Загрузились на судно, и двинулись дальше. Где-то через час добрались до места слияния рек, их река с небольшим промежутком с левого берега приняла в себя два полноводных притока, и стала вдвое шире. Мелей убавилось, а острова выросли в размерах. Иной раз особо крупная волна, разбившись о лодку, окатывала экипаж брызгами.

***

Не было у бабы забот, так купила порося. С появлением попутчицы кончилась Ромино беззаботное существование. Думай теперь, чем ребёнка кормить да как растить. В лавку не сходишь, витаминов-прививок не прикупишь, нужно натуральными средствами обходиться. А природа предписывает хищникам парное мяско кушать, и обязательно с кровью. Может, его ещё жевать надо, и потом отрыгивать? Роман с сомнением посмотрел на сидящую на лавке под мачтой пассажирку. «Рыбу ела сама, понос не прихватил, не буду ей пайку отрыгивать, обойдётся. Ещё собакам трубчатые кости птиц нельзя давать, а ей? Наверно, нельзя. Или это только к вареным относится? Ни холеры не помню. Кошки голубей целиком жрут, и ничего им от этого не бывает. Блин, мозги вывихнешь».

— Какая это мука, воспитывать! — явно пытаясь кому-то подражать, заявил он, скорчив недовольную рожу, и подмигнул подопечной. Машка вцепилась в лавку когтями и вертит любопытной мордашкой на триста шестьдесят градусов, так ей всё кругом интересно. Судя по всему, детёнышу месяца два — три от роду, поэтому и безбашенная такая. Бояться не умеет, с такой семьёй чего ей было бояться? Когда власть в прайде переменилась, и новый самец детишек предыдущего убивать начал, это в её жизни первый страх был. Машке повезло, видно забилась куда, он её из укрытия не достал, а пока остальными занимался, везучая мелочь сумела удрать, потом напоролась на человека. Может, так всё было, может не так, но для себя Роман версию выстроил. У Махи ведь не спросишь.

Река извивается, как змея в камышах, только что кольцами не сворачивается, но несёт лодку к югу. Неспешно, зато без остановок уплывают за спину берега. Машка за две недели стала заправской путешественницей, научилась свои дела на ходу делать, за борт. Роман для неё водоплавающих грызунов приловчился из пращи бить, в голову, чтобы подранков не оставлять. Они тут большие, как зайцы, Машке на день за глаза хватает, и сам не голодный. Рыба опять же. Можно было бы и быстрее плыть, да капитан дубовой коряги принял решение двигаться только в первой половине дня — ребёнку нужно много двигаться, а в лодке не побегаешь.

Поэтому ближе к обеду Роман начинает выбирать место для стоянки, желательно на большом острове. Требования стандартные — хороший пляж с привязью для лодки, деревья, желательно чтобы и дрова в наличии были. Большая часть островов под это описание подходила. После высадки десанта каждый член экипажа занимался выполнением своих обязанностей, строго закреплённых в неписаном уставе корабельной службы. Роман обустраивал бивак, готовил ночлег, очаг, дрова для костра заготавливал. Машка бегала по острову в поисках достопримечательностей, потом возвращалась с докладом, заодно путаясь под ногами и внося в процесс здоровую, я бы даже сказал, здоровенную порцию рабочего беспорядка.

Нападала на приготовленные дрова, разгоняя их трусливую стаю по всему берегу, и не успокаивалась, пока не перегрызала горло самому жирному полену. Пока Роман собирал и стаскивал в кучу деревянные трупы, она отыскивала в шалаше неправильные ветки и старательно вытягивала их из стенок, рыча от усердия, упираясь в землю всеми лапами. Подкрадывалась к расстеленной в шалаше шкуре, прячась в траве и замирая после каждого шага, только куцый хвост при этом метался из стороны в сторону, полностью демаскируя грозную охотницу. Не выдерживала напряжения, и бросалась в атаку, не преодолев и половины расстояния до цели. После двух- трёх неуклюжих прыжков атака всё равно заканчивалась успешно, глупая шкура ни разу не успела броситься наутёк.

Потом начинались другие игры. Человек подбрасывал шишки, а Машка пыталась шишки ловить и убивать. Или шишка бегала за кожаным шнурком, а она бегала за шишкой. Если находилось подходящее бревно, Роман сажал Маху сверху, и требовал по бревну ходить. Страшно было, аж глаза закрывались. Потом понравилось, смекнула, что всё равно упасть не дадут, поймают. Она иногда специально на человека спрыгивала, только он за это ругал и на Маху сердился. И обратно на бревно сажал. Ещё ей не нравилось на ветке висеть. Человек подсадит так, чтобы передние лапы за ветку зацепились, и отпустит. Попробовал бы сам задние лапы на ветку забросить. А отпустить ветку и падать страшно, земля далеко. Висит Машка, ругается, головой вертит, задними лапами дрыгает. Потом лапы устают, и даже когти удержаться не помогают. Приходится падать, но человек и тут ловит, не даёт об землю удариться.

Набегавшись, напрыгавшись не грех искупаться и подкрепиться. После еды Машка спит, а Роман всякими непонятными делами занимается — то стружки из палок делает, то со шкурками возится. Со шкурками Машка хотела помочь, только он не даёт. Противный. После сна опять игры, только чаще всего плавать приходится. Маху несут в речку, далеко, и отпускают в воду, а она к берегу плывёт, фыркает. Плавать ей нравится, и иногда она плывёт не к берегу, а начинает плавать вокруг человека. Тогда он смеётся, и начинает плавать вместе с ней. Хорошо плавает, быстро. Маха быстро устаёт, выбирается на берег, долго и шумно отряхивается, вылизывает свою дымчатую шёрстку. Под солнцем становятся видны пятна на её шкуре, как у леопарда. Но разглядеть их можно только под солнцем, и только под определённым углом.

До вечера человек опять возится с разными неживыми штуками, Машка дремлет недалеко, приглядывает за ним, время от времени открывая один глаз. Вечером они разводят огонь, и жгут в нём разные палки. Роман жжёт, а Маха лежит поодаль, следит, чтобы всё по правилам было. На костре варится уха. Уха вкусная, только Роман любит уху горячую, а Машка холодную, поэтому человек свою часть выливает в миску, и ест сразу, а Машкину порцию прямо в котелке относит на реку и в воду ставит. Как остынет юшка, в Машкино корытце перельёт. Однажды Машка попробовала из его миски полакать, вдруг там вкуснее, но Ромина уха её за язык укусила, больно, пришлось бежать к речке, лакать холодную воду. С тех пор миску Маха не любит, обходит стороной и рычит на неё, на всякий случай.

Когда огонь в костре становится маленьким, а от дров остаются красно-серые камни, Машка подходит к Роме, садится рядом, и они долго смотрят, как засыпает пламя, а камни превращаются в серый порошок. Человек иногда замирает, дышит очень редко и медленно, и невидимая часть его становится большой, забирает в себя Машку, лодку, остров и может быть, всю их реку. Машке нравится быть внутри человека, она замирает и тоже начинает медленно дышать, и внутри становится тепло и приятно, даже приятнее, чем от тёплого мяса с кровью. Тепло, как от мамы….

Затем они залезают в шалаш, спать. Человек сначала ворочается, но в конце концов засыпает. Машка сначала лежит рядом, только спать не хочется, и она идёт гулять по острову. Хорошо, если на острове живут весёлые мышки, которые ночью вылезают из норок и играют с ней в прятки. Маха тоже прячется, сжимаясь в комок и замирая. Тогда грызун может подбежать близко, и можно на него прыгнуть и поймать. Начинается игра в догонялки. Когда мышка быстрее, когда Машка. Иногда хвостатая устаёт, и не хочет больше бегать, лежит, не шевелится, даже не дышит. Тогда Маха бросает ленивую мышку, и идёт искать другую. Наигравшись, она тихонько заползает к человеку в шалаш, прижимается к тёплой ноге и кладёт голову на бедро. И засыпает.

***

По обоим берегам реки тянется степь, невысокие холмы до самого горизонта. Почти исчезли рощицы, встречавшиеся раньше, деревья жмутся к рекам и ручьям, прячутся в оврагах и ложбинах. На отросшей траве пасутся тысячные стада копытных. Взамен брошенного куска кожи Роман добыл новую, содрал шкуру с чёрного быка, целый шатёр получился. Бычья кожа, конечно, толстая и тяжёлая, так не на своём же горбу её переть, река несёт.

Недавно Роман, обходя окрестности стоянки, напоролся на группу товарищей, доедавших в овраге лошадь. Волки поворчали для проформы, но добычу уступили, поджав облезлые по летнему времени серые хвосты. Собственно, лошадь ему была ни к чему, а вот длинный хвост он обрезал, и теперь плетёт из конского волоса верёвочку, она крепче лыковой, и не размокает, как сыромятный ремень. Лесу Шишагов связал ещё раньше. Поэтому за лодкой частенько тянется небольшая рыбка, с укреплённой вдоль тела крепкой щепкой. Хитро привязанная деревяшка при рывке разворачивается поперёк, и вечерняя уха варится то из щуки, то из судачка. Иногда рыбку заглатывает крупный окунь. Ставить вершу на ночь Роман не любит, слишком много рыбы в неё набивается, возни на целый день. С дорожкой проще, и рыба каждый день свежая.

Маха растёт, на лес глядя, ростом уже с хорошую рысь, только масть другая. И зубы меняться начали, ещё одна головная боль Шишагову. Мяско теперь с жирком ищет, и хрящей чтобы побольше мелкой досталось. А сколько нервов потратил, пока приучил её живым кормом питаться! Принесёшь ей подбитого суслика, так она с ним играет, а есть и не думает. Пришлось потихоньку приучать, сначала полуразделанными тушками кормить, потом только с надрезом, чтобы кровь сочилась. И только после этого голодная Машка очередную «добычу» съела. На вчерашнем привале изловила в камышах утку. Пока Роман заметил, от птички остались клюв, лапки и горсть перьев. Растёт питомица, радует.

От постоянной мелкой работы пальцы у Ромы стали шершавыми, но ловкими и сильными. Последняя работа — рогожный полог на лодку, в дырочки которого только иглу и просунешь. Не от хорошей жизни плёл, комары заставили. Ночи стоят тёплые, и над камышами гнус облаками вьётся, пришлось изгаляться, рукодельничать. В два слоя сплёл, на дугах в центре лодки укрепил, и на день не снимает. Зато теперь хоть и стоит всю ночь комариный звон в ушах, а до тел путешествующих редкая кровососка добирается. Ну, и на ночь лучше всего на якорь становиться, посреди широкого плёса, на ветерке. Хорошо, что опасность под шальной пароход угодить не слишком велика.

Иногда вечером или на рассвете доносит ветер до них рык Машкиных родичей. Тихий поначалу, рык набирает силу, крепнет, заполняет окрестности и внезапно обрывается кодой. Только эхо, отражаясь от обрывистых берегов, мечется над водой. Сначала, услышав такой рёв, Машка сжималась, выгибала спину и тихо шипела, но когда подросла, пугаться перестала. Встаёт, настораживает уши, подаётся вперёд. Диафрагма сокращается, в горле у неё клокочет, но пока ни разу ещё не зарычала в ответ.

В новой своей жизни Роман привык обходиться без многого, мнившегося раньше совершенно необходимым, в том числе и без соли. Но если была возможность соль добыть, предпочитал пищу, хоть и не обильно, но подсаливать. Поэтому, когда в прихваченном в дорогу кожаном мешочке осталась последняя горсть серого порошка, принялся искать солонец. Самому солёную землю найти — та ещё задача, но вот если за травоядными посмотреть, проследить их тропы, время на поиск может значительно сократиться. Им, в отличие от хищников, соли в пище не хватает. Но по левому берегу второй день тянется меловый обрыв, а справа стеной стоят камыш и рогоз, этим плавням конца и края не видно. В болоте соли уж точно не найти. А на обрыв вскарабкаться вполне возможно, вот по этому овражку, например, ещё и удобно будет.

Роман несколькими быстрыми гребками весла развернул лодку, и повёл её к берегу. Кажется, не сильно себя греблей утруждал, но постоянная практика в течение долгого времени в сочетании с обильным питанием нарастила мышцы на торсе, да и ухватка появилась. Долблёнка куда маневреннее стала, чем поначалу.

Днище с разгону зашуршало осокой, затем заскребло по камням. Нос лодки на метр выполз на берег. Из-под носового настила появилась недовольная внезапным пробуждением Машка, морда заспанная, глаза щурит на свету, глядя на Романа с упрёком:

— Тебе что, делать нечего? Только перекусила чуть-чуть, подремать прилегла…. Ты что творишь? — на наглой морде написано. Большими буквами.

— Переживёшь, пожалуй — отвечает Рома, — Перекусывала третий раз за сегодня, и дрыхнешь с утра, как всегда, только для пожрать и просыпаешься.

Маха фыркнула в усы, потянулась сочно, вытянув вперёд передние лапы и выпятив поджарый зад. Краем глаза оценила навешанную на Шишагова экипировку и с деловым видом выпрыгнула на берег. Поднялась выше по течению и принялась лакать из реки.

Роман привычно привязал лодку, обмотав парой витков верёвки крупный чёрный камень, и двинулся в промоину. Несколько вдохов Машка материализовалась справа, чуть выше по склону. Сколько Роман не бился, пытаясь отучить её ходить со стороны рабочей руки, не вышло. Видно, из него вышел плохой объясняльщик.

Наверху обнаружился довольно изрезанный ландшафт. Местность заросла высоким разнотравьем, скрывающим наличие довольно опасных провалов. Ровную, в общем, поверхность в разных направлениях пересекают овраги, овражки и просто промоины. Чёрт ногу сломит, и не убежит. Почему-то здешние края приглянулись лошадям — на обозримом пространстве стригут траву несколько табунов.

Машка вдруг ткнулась носом в ладонь, и направилась в сторону, дёрнув хвостом. Охотится, просит не шуметь. Идёт на цыпочках, высоко задирая лапы. Припала к земле — уши с кисточками скрылись в траве. Роман терпеливо ждёт, на всякий случай вложив в пращу камень. Не понадобилось. Маха прыгнула, послышалась возня, хлопанье крыльев, потом довольное урчание. Через несколько минут из травы появилась серая задница, рывками приближающаяся к Роману. Кого она на этот раз задавила? Сунув пращу в карман, Роман пошёл навстречу добычливой охотнице. Ворча на глупую жертву, цепляющуюся за пучки стеблей, рыся тащит дрофу больше себя ростом. Увидела Романа, приняла гордую позу, не выпуская из зубов длинную птичью шею. Мол, как она я? Цени! А у самой хвост мечется в стороны, будто оторваться собрался.

— Ты у меня молодец, суперхищник и самая красивая кошка на свете! — чистосердечно признался Шишагов, за что был милостиво облит голубым сиянием Машкиных глаз. Бросив добычу, питомица прыгнула к Роме, обхватив лапами его ногу. Потом ногу отпустили, и по-кошачьи пометили, протёршись всем телом сначала в одну сторону, потом в другую.

— Дрофу сама потащишь, или доверишь мне? Наглая девка посмотрела на лежащую тушку, на Рому, улыбнулась, показав отрастающие клыки, и повернулась задом к обоим. Пошла дальше, всем телом демонстрируя отсутствие интереса к происходящему сзади.

«Ах, ты, стервочка!» — Роман, не нагибаясь за птицей, пошёл следом. Маха немедленно развернулась, и растерянно уставилась на Шишагова.

— То-то, девочка. Не нужно берега терять.

Роман вернулся, подхватил тяжёлую птицу и забросил в заплечный короб.

Искомый солончак оказался далеко от реки, в месте, не имеющем и намёка на дрова. Пришлось возвращаться к лодке и начинать плести корзину. На берегу всяких коряг хватает, здесь и соль придётся выпаривать. Только таскать далеко. Уставшая Маха, набив пузик дрофятиной, залезла на камень, к которому привязана лодка, и дрыхнет без задних лап. Если делать нечего, нужно спать. Натуральный солдат — ветеран.

Ивовые ветки послушно сплетаются в проверенную конструкцию, образуют ёмкость для переноски солёного грунта, солнце ползёт по небу, гонит день от утра к вечеру. Заодно и дрова для завтрашнего костра сушит. Большую кучу. Если далеко вперёд не заглядывать, жизнь как жизнь. А задуматься, такое в голову лезет…. Лучше не напрягаться в эту сторону. Хорошо, что Маха нашлась.

Готовить лень было, тонко напластал птичью грудку, отбил парой галек, присолил слегка, да и срубал, под щавель и черемшу. Залез под полог, и уснул. Проснулся под утро, услышав возню, шипение и рычание на берегу. Машка драла какого-то зверя, который попытался остатки дрофы стащить. Хороши остатки, там ещё килограммов десять мяса осталось. Вором оказался местный дикий кот, который после полученной трёпки вспомнил, что у него там, как можно дальше отсюда, есть много срочных дел. Даже не извинился, паразит. Интересно, Маха зубы в ход не пустила, обошлась когтями. Рефлекс?

Соль выпаривать работа знакомая, рутинная, особенно когда всё под рукой. Но в маленьком котелке слишком долгая. Лучше каменную плиту раскалить, потом поливать рассолом и результат соскребать в мешочек. Но, как назло, известняк для этого не годится, а попадающиеся там и тут чёрные камни по форме не подходят. Других нет. А если попробовать чёрный расколоть?

Роман давно отучил себя от эмоциональных срывов, выражающихся в криках, воплях и резких движениях, поэтому всё, что он думает о своей удачливости, высказал не спеша, обстоятельно, на трёх известных ему языках, но с явным перевесом русского, подбирая эпитеты, детально прорабатывая родственные связи и разнообразные извращения. Удивлённая Машка стояла рядом, переводя взгляд с Романа на лежащие перед ним каменные обломки. Изрядная часть которых оказалась тонкими, плоскими пластинками с очень острым краем, стеклянисто поблескивающими на сколе.

У мелового обрыва простояли неделю. Солью Шишагов всё-таки запасся, набив ей не один мешочек, а несколько. Сменил костяные наконечники стрел на кремневые, нагрузил лодку каменными желваками, и теперь, сидя в лодке, учился выделывать из кремня орудия посерьёзнее, вроде тесла и каменного топора. Получалось плохо, но время было, руки целы и материала хватает.

ГЛАВА 7

Раздвинув ветви колючего кустарника, на вершину холма вышел человек. Упёрся концом посоха в каменистый грунт и какое-то время осматривал открывшееся перед ним побережье. За полосой постепенно понижающихся холмов до самого горизонта зеленоватой стеной стоит вода. Кажется, ещё немного, и вся эта масса, обрушившись, хлынет на сушу, сметая всё на своём пути. Опустив правую руку, человек положил её на холку зверя, бесшумно появившегося рядом с ним.

— Ну, вот мы и добрались, Маха. Это и есть море.

Зверюге было всё равно, она потёрлась тяжёлой лобастой головой о бедро человека и оглянулась назад.

— Вернёмся, конечно. Потом.

Человек поправил навьюченную на него поклажу и лёгким, пружинящим шагом начал спускаться по склону. Его спутница, мелькнув в кустах серо-голубой шкурой, двинулась следом, привычно держась сзади — справа от вожака.

Лодку пришлось оставить неделю тому назад. Роман видел знаменитые Ниагару и Викторию только по телевизору, объективно судить не мог, но водопад, который не позволил им плыть дальше был явлением похожего масштаба. Рев падающей в пропасть воды был слышен издалека, облако мелких водяных брызг поднималось выше крон растущих по берегам деревьев.

— Приплыли. Дальше пешком потопаем — сообщил Рома жмущей уши Махе, и направил лодку к берегу.

Год жизни на природе сильно меняет представления о том, сколько вещей человеку необходимо для счастья, поэтому сборы много времени не заняли. Через час путешественники уже прыгали по прибрежным камням, обходя водопад берегом — хотелось поглядеть на него снизу. Не удалось, склоны ущелья оказались слишком крутыми. Роману осталось только любоваться с обрыва зрелищем летящей вниз массы воды. Мощь происходящего завораживала, уходить не хотелось. Стоял, пока Машка не взяла в пасть кисть его правой руки. Ей было неуютно — слишком громкий звук, и земля под лапами дрожит.

Питомица его за последние месяцы своего опекуна по массе догнала и перегнала, на короткой дистанции её длинные мощные лапы позволяют легко догнать и завалить оленя или дикую лошадь. «Почти взрослая уже, а характер, как у котенка» — Рома аккуратно высвободил руку из массивных белых клыков, присел на корточки и потрепал могучий загривок подруги.

В ответ длинный розовый язык тёркой прошёлся по его щеке.

На плоскогорье, заросшем колючим кустарником и незнакомыми Роману видами деревьев, редко встречались крупные травоядные, но по склонам холмов там и тут вились тропы с отпечатками небольших копыт, попадались кучки помёта в форме пригоршни мелких орешков. Козьи места. Крупных водоёмов нет, но озерки и ручьи встречаются достаточно часто. Из прибрежных зарослей регулярно доносится характерное похрюкивание. Несколько раз с утеса за топающей через охотничью территорию парочкой наблюдали местные леопарды, но на выяснение отношений не шли, ограничиваясь молчаливым «ходють тут всякие». Гигантских рысей не слышно и не видно уже давно, наверно, прайд таких хищников слишком быстро истощит местные пищевые ресурсы. Им по душе равнины со стадами крупных травоядных. Машке козлятины хватает, но охотятся они с Романом на пару, и почти всегда рыся добивает раненую добычу, гоняться за шустрыми козами по каменистым склонам с её габаритами тяжело.

А Роман отводит душу — на склонах попадается множество плодовых деревьев. Мелкие сливки, что-то вроде дикого абрикоса, ежевика — человек больше времени пасётся, чем двигается вперёд. Поедание столь неаппетитных вещей поначалу вызывало у Махи искреннее изумление, но потом она привыкла, и мирно дрыхла в тени, пока Рома объедал очередное дерево.

Они топали по козьей тропе, когда Машка вылетела вперёд, загородив Роману дорогу. Шерсть дыбом, хвост уставился в небо и застыл. Готова к драке. Вся лишняя в бою поклажа оказалась на земле быстрее, чем Машка приняла боевую стойку. Мир привычно выцвел и замедлился, сгустившийся воздух упруго принял в себя тело, услужливо донёс звуки и запахи. Пахло паршиво, старой мочой и немного кровью. И вроде как Машкой, но гораздо сильнее. Слух сообщил, что там, за обломком скалы кто-то большой часто и неровно дышит. «Мария, ты сзади — слева, прикрой мне спину». В ответ — тёплая волна понимания. Плавно скользя на полусогнутых, вперёд, по большой дуге обходя закрывающий обзор камень. «О, нас услышали». Невидимый зверь встал, и развернулся навстречу. Здоровый зверь так не движется, слишком медленно и тяжело он поднимался. Ещё несколько шагов вправо. Вот и он. Тёмная, почти чёрная шерсть, одного уха не хватает. Лапы расставил пошире, чтобы не упасть, но его ощутимо шатает. Грива даже гуще и длиннее, чем у Машиного отчима, не львиная, но красиво. А хвост задрал, сдаваться не собирается. Уважаю. Машка коротко рыкнула из-за спины. Баба, что с неё взять. Мол, убирайся с нашего пути, или мой (вожак) порвёт тебя на много маленьких красных кусочков!

Тёмный не стал отвечать, только шагнул чуть вперёд. Он и так знал, что пришло время умирать. Слишком долго не было пищи, слишком ослаб. Но лучше умереть в бою, чем быть добитым шакалами.

Уважая старого бойца, Роман не стал затягивать процесс. От стремительного удара торцом посоха ветеран не смог увернуться. Человек плавно скользнул к опрокинувшемуся набок хищнику и нашёл лезвием ножа его сердце. Отпрянул от дёрнувшихся лап, и вышел из боевого режима. Рефлекторно потёр шрамы на предплечье правой руки. «Спасибо, второй раз не нужен. Учены уже». Снимать шкуру с Махиного родича не стал, тяжестей и без неё хватает, да и не по себе как-то. Привыкшее к питомице подсознание воспринимает такую мысль почти как попытку каннибализма. Ну не хоронить же его? Падальщики уже кружат в воздухе и высовывают носы из кустов. Машка обнюхала труп, нашла незажившую рану на бедре задней лапы. Видимо, изгой несколько дней назад неудачно охотился на кабана. Не повезло. Рома вернулся, подобрал своё барахло, и они двинулись дальше. К морю вышли на следующий день.

Обрыв, широкий галечный пляж, и волны до самого горизонта. Берег, изрезанный бухточками, пятнают деревья, похожие на кипарисы, а может это они и есть. Если бы на во-от той скале стоял храм с крышей из красной черепицы и мраморными колоннами, решил бы что попал в Грецию. Ну и чайки, конечно, куда без них. Поплавками качаются на волнах, летят над морем, сидят на скалах. И орут.

Маха к морю подходит осторожно, с недоверием. Пробует догнать отходящую от берега волну, и тут же в панике отпрыгивает от следующей, потом недовольно фыркает и отряхивается — в морду попали солёные брызги. На всякий случай стоит отойти подальше. Она с осуждением следит за человеком, который сбросил вещи и одежду на берегу и уже залез в воду.

«Скоро вернусь» — пытается внушить ей Роман, выгребая дальше от берега, но Маха не успокаивается, ей чудится в неправильной воде какая-то опасность. Рыся несколько раз пробежала вдоль линии прибоя, высматривая в волнах Ромину голову, и вдруг с разбегу, длинным прыжком бросилась следом. Плывёт, громко фыркая, её накрывает волной. Паника, охватившая питомицу, просто врывается в мозг, и Рома возвращается к ней, понимая, что с морскими купаниями пока придётся повременить. Когда они выбрались из воды, Роман оглянулся и, споткнувшись, упал и сильно ушиб копчик. Вдоль самого берега скользнул весьма характерный, треугольный, чуть скошенный назад плавник. Большой плавник. В нескольких метрах за ним над поверхностью мелькнул острый кончик хвоста.

Шишагов крепко обнял могучую мускулистую шею и уткнулся лицом в мокрую шерсть.

— Спасибо, девочка. Я просто безмозглый дурак, который много лет не купался в море.

Машка, выждав паузу, аккуратно освободила голову из захвата, и гордо задрав хвост, пошла прочь от воды. Облепленная мокрой шерстью, выглядела она смешно, но смеяться Роману почему-то не хотелось.

Потом пришлось долго выполаскивать в ближайшем ручье соль из Машкиной шубки.

От красивого, но опасного моря они ушли. Далеко, перевалив по дороге несколько невысоких горных хребтов. Лето заканчивалось, и с хождением по просторам мира пора было заканчивать. Как-то сама собой нашлась небольшая, но удобная пещерка в хорошем месте, привычные к работе руки обустроили жильё и всяческие доступные в каменном веке удобства. В корзинах и корзинках, горшках и бочках стали накапливаться припасы на зиму. За заботами промелькнул месяц, за ним другой. В ручьи и речки пошёл на нерест лосось. Роман снова начал свои ежедневные тренировки, гоняя себя и Машку до изнеможения. Не помогло. На черта выделывать третий или четвёртый каменный топор, обжигать ещё десяток мисок или горшков, если сделанные раньше никуда не делись? Что-то шло не так, неправильно и впустую, пропало чувство пути, идущего сквозь тебя. Будто стрелка компаса, которая вела Шишагова всё это время по свету, показала вертикально вниз. Машка, простое существо, не понимая причин этого душевного беспорядка, волновалась и беспокоилась, напомнив Ромке бестолковой своей заботливостью бабу Глафиру, уборщицу и вечную детдомовскую утешительницу.

Человеческая составляющая Роминой натуры, окрепшая и поднявшаяся в заботе о спасённом детёныше, не желала мириться с бессмысленным животным существованием. Ей стало мало Машки, ей нужен был кто-то ещё. И зверь Ромин был в этом с ней заодно. Ему мало быть самым сильным и самым быстрым просто так. И ещё он постоянно напоминал о том, что не просто зверь, а самец. Да, потребность в заботе о ком-то он отчасти утолил, и не был уже одинок, но природа требует своего.

Легче становилось после медитаций, и Рома всё больше времени проводил, полируя спиной ствол старого абрикоса, все плоды которого давно превратил в курагу. Может быть, в момент полного отказа от себя, растворившись в мире, удастся получить ответ на вопрос, который он до сих пор не решался себе задать?

И однажды мир дрогнул, ощутив чужое одиночество и желание быть нужным. Где-то не здесь сильный и умелый человек остался один. Стал не нужен. Страдал от этого и очень, очень хотел перестать быть. Или быть ненужным, или просто быть. Для него это было одно и тоже.

Тот, чью тоску ощутил Роман, никого не искал, и, похоже, не знал о том, что кто-то слышит его горе и ощущает его одиночество. Тем сильнее был удивлён Роман устало — равнодушной реакцией оппонента, когда потянулся ему навстречу, получив в ответ пакет эмоций, которые понял как:

— Что, уже? Ну и ладно, всё равно от тебя не избавиться.

Напоровшись на неласковый приём, Шишагов несколько дней не решался повторить попытку контакта. Тот, который далеко, продолжал медленно сгорать в костре отчаяния, который сам же старательно раздувал. Иногда казалось, что он рядом — руку протянуть, и ухватишь за бороду. Именно за бороду, в этом Роман был абсолютно уверен. Человека надо было выручать. Не зная, как, но выручать обязательно. Вот только… Роман оглянулся на свою питомицу. Маха сидела у его походного ранца, всем видом показывая готовность отправиться в путь.

— Чудо, я ведь сам не понимаю, как туда попасть, тебя это не волнует?

Маха в ответ облила его родниковой водой своих глаз, отвела взгляд и демонстративно зевнула.

Роман понял это как «Нашёл о чём беспокоиться», или «Тоже мне, нашёл проблему».

Оказаться неизвестно где с голой задницей больше не хотелось, одного раза хватило с лихвой. Поэтому даже попытку контакта Роман предпринял, полностью собравшись в дорогу. Привалился ранцем к стволу дерева, очистил сознание от мыслей и желаний, ощутил тепло прижавшейся к его боку питомицы. Мир распахнулся, пропуская в себя, Роман привычно ощутил всё окружающее, горы, растения, животных вокруг. Бесконечное движение вод и воздуха на летящей по своей орбите планете, бушующий пожар Солнца, космическую бездну, скудно заполненную падающими в никуда галактиками. И тепло Машкиного сознания рядом. Во всей этой бесконечности не было человека, присутствие которого ощутил Шишагов. И в то же время он был, находился рядом, рукой подать, и Роман потянулся к нему, перестав делить действия на возможные и невозможные. И вселенная расступилась, выпуская человека и его спутницу, и тут же вновь сомкнулась вокруг них. Изменившись.

Перед медленно приходящим в себя Романом на ровной, огороженной камнями площадке стоял одетый в одежду из пушистых шкур невысокий, коренастый старик, совершенно седой. Холодный ветер трепал его длинную бороду.

— Кин самбуюн, келе. Бар оррагты — ворчливо пробормотал абориген, повернулся к пришельцам спиной, и потопал к стоящим внизу постройкам.

ГЛАВА 8

Тёмная холодная вода волнами обрушивается на чёрные скалы, так же, как и много лет тому назад. По ней приходят к северным берегам дающие пищу, кров и тепло моржи, нерпы, и могучие братья людей — киты, которые спасают народ от голода в тяжёлые времена, выбрасываясь на берег, отдавая ему свои тела. Волны выносят на побережье плавник, чтобы люди могли сделать себе нарты, шесты для яранг и каркас для быстрых байдар, способных настичь моржа и привезти в стойбище его мясо. Именно вода стала дорогой, которая увела людей с родных берегов. Но она не виновата, лишь глупец приписывает стихии сделанное людьми. Поэтому Каменный Медведь винил себя. Кого ещё может обвинять старый шаман, от которого ушёл его народ?

Люди всегда жили среди этих скал, били морского зверя на побережье и пасли оленьи стада в бескрайней тундре. Земля их сурова, и без пощады убивает слабых и больных. Поэтому живут на ней лишь здоровые и могучие, настоящие люди. Обширна земля, населённая людьми, много места занимал народ, но мир гораздо больше. Кочуя с оленями, и в погоне за морским зверем уходя слишком далеко от родных берегов, добирались люди до странных мест. Возвращаясь, рассказывали, о краях, в которых растут большие деревья, где лето долгое, а зима коротка, как хвост лемминга. В тех краях тоже жили существа, подобные людям. Они ходили, ели и охотились, носили одежду, их женщины даже зачинали от людей. Но когда обитатели тёплых краёв пытались говорить, их рты выпускали слова, непонятные настоящим людям. Нелюдей было много, но они были слабы, любой охотник народа легко побеждал в бою трёх или четырёх мужчин тёплого берега. Мягкотелые и слаборукие, они не имели настоящей силы, не могли даже натянуть тетиву на луки людей. Зато у них было много еды, хороших шкур, и полезных вещей — медных котлов, бронзовых ножей, красивых украшений. Люди сразу поняли, что мягкотелые посланы им духами предков для облегчения жизни, так же, как моржи, олени и нерпы. Много лет мужчины людей ходили в земли мягкотелых за полезными предметами. Нелюди оказались непослушными и не хотели отдавать то, что послали людям духи предков. Собирались толпами, пускали стрелы из своих жалких луков, били копьями. Иногда им удавалось даже убить настоящего человека. Хо! Медведь, не желая отдавать человеку свою шкуру, может заломать охотника, да только добрый охотник всё равно спит на мягкой шкуре и семья его ест медвежатину. Если зверь силён, его поднимают на копья вместе. Люди стали ходить к слаборуким, собирая мужчин нескольких родов. Научились делать из толстой моржовой кожи и костяных пластин защиту от стрел, действовать в бою сообща, как один человек. И мягкотелые стали убегать от людей народа, ища спасения только в силе своих ног. А люди стали учить мальчиков не только охоте на зверя тундры и моря, каждый человек, подрастая, осваивал мастерство охоты на мягкотелых. Обучаясь, мальчики бились друг с другом, затем и с взрослыми мужчинами, поэтому бой со слаборукими не казался им трудным делом. Народ всегда брал себе всё, что хотел, ведь так пожелали духи предков, дав своим потомкам рыб, птиц, зверей и мягкотелых.

Всё дальше на юг уходили байдары с охотниками, всё больше племён нелюдей познавало могучую силу северных соседей. Бабы народа варили мясо в котлах, а не в кожаных мехах, драгоценные бусы, напяленные одни поверх других, пригибали к земле их шеи, диковинными разноцветными лоскутами украсилась одежда людей. И пришёл день, когда плечи удачливого походника на осеннем празднике мужчин развернулись шире, чем плечи гарпунщика, убившего десять моржей. На следующий год в походы ушло больше людей, чем осталось на моржовый промысел, и мясные ямы заполнили меньше, чем наполовину. А изо рта глупца впервые выскочили слова, которые с болью пролезли в уши Каменного Медведя.

— Почему мы, могучие и непобедимые, живём среди скал и тундры, а жалкие мягкотелые греют свои кости под ласковым солнцем? Если мы можем отнять у них всё, что захотим, нужно отнять у них землю, дающую пищу и летом, и зимой.

Старый шаман кочевал с оленным родом далеко от побережья и слишком поздно услышал эти речи. От яранги к яранге, от стойбища к стойбищу по земле народа летела весть об удачливом вожде, что собрался отнять у мягкотелых землю. Бабы, никогда не бывавшие в южных землях, с горящими глазами рассказывали друг другу о зарытых в мягкую землю просторных ярангах из брёвен, о жарком солнце, о заросших щавелём просторах, лесах, полных кедровых орехов и сладком лакомстве, которое мягкотелым собирают с цветущих лугов живущие в маленьких деревянных ярангах крылатые человечки. Люди слушали бабью болтовню, и забывали о том, что сами рассказали бабам о тёплой земле — из горячих бабьих ртов слова вылетали липкими, застревали в ушах и жалили охотников в самое сердце. Шаманы поехали по стойбищам, вразумляя неразумных, пинками вбивая немного ума в длинноволосые бабьи головы. Разговоры о тёплой земле притихли, но не прекратились. Зимой от берегов ушла нерпа. Такое бывало и раньше, но тогда людям хватало моржатины. В эту зиму ямы показали дно задолго до весны. Умереть береговым людям не дали оленные, две ветви народа всегда помогали друг другу. Однако с первым тёплым ветром в поредевших оленьих стадах начался мор. Олени дохли, выживших не хватало даже на то, чтобы запрячь все нарты. Люди начали умирать от голода.

— Духи предков гонят нас с этой земли! — слово, сказанное одним, было много раз подхвачено остальными. И ни косяки подошедшей к берегу наваги, ни найденный на берегу кит, ни радующий душу рёв плывущих на льдинах моржей не смогли сделать эти слова тише. Род за родом снаряжали байдары, забирали баб, детей и собак и выходили в море, выгребая на встречу летящим в тундру косякам уток и гусей.

— На нашей земле дети вырастают людьми. Покинув землю предков, на теплых местах, не вырастут ли они мягкорукими? — пытался Каменный медведь уговорить людей своего стойбища.

— Ты выжил из ума, старый, если не забыл, что от росомахи не родится песец, а оленуха не принесёт лемминга! Из яйца гагары выходит гагара, и всё равно, с какой стороны озера находится её гнездо. Ты противишься воле предков, которую они высказали этой зимой! — ответил ему Лунный Песец, потрясая бубном. Лучший ученик, которого готовил Каменный Медведь себе на замену. Даже у него злые духи отняли разум. Остальные тем более не услышат.

— Можете убираться куда хотите, — тихим, спокойным голосом закончил разговор старый шаман — Я умру на земле предков, даже если некому будет отнести моё тело в скалы. Я сказал.

И молчал, когда дети и внуки уговаривали его не покидать род и уйти вместе с ними. Старик закрыл уши для пустых слов. Когда их разговоры стали гудеть в голове, как разогретый у огня бубен, обиженный шаман ушёл в скалы, и три дня камлал, пытаясь изгнать из людей злых духов, овладевших их душами. Не помогло. Когда вернулся, нашёл в стойбище только пустые яранги. На берегу торчали голые вешала для байдар. Уходя, люди оставили ему несколько кожаных мешков, полных заквашенного в крови оленьего мяса, и яму, под покрышку набитую свежей моржатиной.

В ярангах бросили зимнюю одежду и оленьи шкуры, тяжёлые котлы и жирники, вырезанные из мыльного камня. В байдарах было мало места для людей и собак, всё лишнее бросили на месте. Каменный Медведь долго бился седой головой о китовые рёбра, из которых был сделан каркас его яранги.

«Ы-ы… Считал себя самым мудрым, видел далеко, слышал много, сладкие слова учеников и потомков грели твою грудь. Глупец, ты — старая, ненужная вещь. Нет, ты похож на тяжёлый бронзовый котёл, которым удобно пользоваться, пока сидишь в стойбище, но таскать такую тяжесть с собой не станет ни один охотник. Ветер воет среди яранг пустого стойбища, кому ты нужен теперь? Ты сохранил верность духам предков, но потерял свой народ. Когда вороны и песцы растащат твоё тело, что скажет великанша, сидящая у порога земель вечной охоты? Пропустит, или утопит в озере, как человека, не имеющего детей?»

Старик сидел на краю стойбища и смотрел в море, равномерно раскачиваясь взад и вперёд. Пятьдесят пять зим видели его глаза, но не утратили зоркости, по-прежнему различают тюленью голову на волнах в двух полётах стрелы. Только даже самые лучшие глаза не могут увидеть идущие домой байдары с людьми, потому что нельзя увидеть то, чего нет.

В груди старого шамана поселился огонь, который не погасить, даже выпив море. Не имея сил долго сидеть на одном месте, старик бродил по селению, заходил в яранги, заползал в опустевшие пологи. Потом взял старый бубен, колотушку и поднялся на место собраний.

Тысячи раз обращался он здесь к духам, спрашивая совета и требуя помощи. Привычные действия на время приглушили боль, раздвигавшую рёбра. Каменный Медведь встал в центре площадки, упёрся ногами в Землю, подставил скуластое лицо Ветру. Земля дала опору, шаман почувствовал силу, струящуюся вдоль позвоночника от её каменных корней, Ветер толкнул невидимой ладонью, поиграл с прядями шаманской бороды, и вручил крылья, подхватив широкие рукава, потянул из рук бубен. Гармония мира зазвучала в мозгу, и в такт ей Медведь топнул ногой, колотушка ударила в кожу, бубен зарокотал, вплетая свой голос в мелодию Ветра и Земли. Повинуясь ей, шаман кружился и прыгал по площадке, бубен в его руках то рокотал, подобно духам грозы, то постукивал тихо, как рога теснящихся оленей. Слившись с миром, ощутив силу собравшихся духов, старик запел без слов, вплетая голос в неслышную никому, кроме него, мелодию. Его голос, сливаясь с рокотом бубна, завораживал духов, втягивал в танец шамана, заставлял разговаривать и выполнять его просьбы. Каменный Медведь хотел знать, правильно ли поступил, оставшись на этом берегу, и духи ответили — правильно. Тогда он потребовал вернуть народ назад, и духи рассмеялись в ответ.

— Разве может выпавшее из крыла перо вернуться обратно? — сказали духи.

— Зачем я тогда нужен? — ударил Землю ногой шаман.

Мелкой дрожью рассмеялась в ответ Земля, дёрнула за пятки. Упал шаман. Долго лежал, переводя дыхание.

Боль в груди утихла, огонь больше не жёг сердце, только пустота в душе не заполнилась ничем.

В этот вечер старик впервые за несколько дней заставил себя есть, наполнил живот пищей, разрывая крепкими зубами ароматную оленину. Поев, залез в полог, застучал кремнем по огниву, разжёг огонь в жирнике, костяной палочкой поправил пучок ягеля, чтобы язык пламени горящего нерпичьего жира был не слишком высоким. Разделся, и сел у стены, рука по привычке нащупала ремешок с амулетами. Сильные пальцы принялись перебирать нанизанные один за другим камни, клыки, когти и пучки перьев.

«Я нужен этой земле, но я стар, и не смогу долго служить. И мне некого оставить после себя». Оказалось, боль под сердцем и не думала уходить, она лишь пряталась и вернулась, как только почувствовала слабину. " Я плохой шаман, слишком любил свой род и не смог его удержать. Теперь моя душа ранена, часть её вырвана и уплыла вместе с моими детьми и внуками. Лёгкая добыча для злых духов. Слабые уже пытаются грызть моё сердце. Этих я не боюсь, но за пределами мира, в пустоте, которая холоднее той, что таится за сводом Неба, живут сильные. Вечно голодные, они ищут таких как я, чтобы насытить свою утробу, выпить жизнь и украсть дух. Хо! Каждый шаман знает, что злой дух может влезть в человека, только если человек сам пригласит его. Злые духи хитры, смогу ли я устоять перед их кознями? Пустые мысли, однако»

Усилием воли старик заставил себя уснуть.

Солнце несколько раз обошло небо, а дух Каменного Медведя никак не мог найти покоя. С утра поднимался шаман на место собраний, усаживался на пятки и замирал, перебирая в памяти дни ушедшего года. Лица, взгляды, разговоры, руки собеседников, говорящие больше, чем их рты. Когда ошибся, какое слово не сказал, какое дело не сделал? Память — память, жгучей морской солью ложишься ты на раны души, разъедая язвы, снова и снова даёшь пережить страшное время. Вот она, услужливая, подсовывает: прошлая осень, праздник долгих разговоров. Хромой Бык, хозяин земли из стойбища Оленья Лопатка хвастается добычей — длинным ножом из чёрной бронзы, связками ожерелий из разноцветных камней, кусками красной и синей материи, ласкающей глаз яркостью красок. Все завидуют удачливому вожаку, удивляясь его удаче. Вот если бы… Каменный Медведь вызывает Быка на Суд Предков. Хромой Бык хоть и припадает на левую ногу, ловкий и умелый воин, длинный нож в его руках режет воздух, стараясь достать противника. Но соперник его — сильнее сильных. Длинный нож отлетает в сторону, выбитый из рук хозяина ударом «каменная лапа». Вторая ладонь бьёт походника в лоб, заставляя задрать бороду, и пальцы шамана подобные медвежьим когтям, вырывают ему кадык.

— Что, помогли тебе длинный нож и кухлянка с блестящей чешуёй? — спрашивает у лежащего на земле трупа шаман.

Ы-ы, сладкая картина, только лживая. Три стойбища увел с собой походник в эту весну. И два оленных рода. Тех из них, что дожили до открытой воды. Увидев гибель Хромого Быка, многие ли задумались бы тогда об уходе? Нет, ничего не изменила бы смерть Хромого Быка. Правда о лёгкой жизни на тёплом берегу — вот отрава, которая разъела души людей. И сила, которой родная земля наделила их руки, открыла им путь к лёгкой жизни. Люди не хотят больше отдавать трёх детей из четырёх рождённых духам голода, холода и болезней. Там, в тёплых краях, думают они, все дети останутся согревать отцовские яранги весёлым смехом. И даже если все шаманы людей сотрут язык о зубы, объясняя, что злые духи забирают лишь слабых и неудачных детей, потерявшая дитя мать, стиснув зубы, будет молчать лишь потому, что обычай не позволит ей перечить. И завоет раненой волчицей, клочьями выдирая себе волосы, как только ты уйдёшь из яранги.

А для Каменного Медведя все люди были его детьми, каждого старик знал в лицо — от морщинистой старухи до малыша, которого мать, чтобы освободить руки для работы, вешает на кол в меховом мешке. Великое множество людей — двадцать раз по двадцать, и ещё десять и три, если считать с бабами и малышнёй. Вот сколько детей разом потерял шаман, и его глупое сердце лопалось от горя. Потому, когда из пустоты, той, которая дальше неба, потянулась к нему чужая сущность, старик отмахнулся от злого духа, как олень от кружащего над ухом слепня.

Не ожидавший отпора дух убрался назад, но не отстал, следил издалека, опасаясь приближаться. Так голодный волк крадётся за раненым медведем — ждёт, когда ослабнет хозяин гор.

Когда пришло время говорить с невидимым, шаман не стал брать с собой бубен. Помня о злых духах, взял своё верное копьё, древко которого сам вырастил, много лет закручивая ствол молодой берёзки, чтобы стал твёрдым, как камень, но гибким, как боевая плеть из сыромятной кожи. Отполированное за долгие годы ладонями дерево ласково встретило хозяйские руки. Сыромятный шнур из моржовой кожи подобно ладони доброго друга зажал в расщепе наконечник из чёрного кремня. Два лисьих хвоста свисают со шнура, красные хвосты с белыми кончиками, те самые, что заметают любой след и сбивают с толку любого злого духа. Зелёный нефритовый шар на конце уравновешивает тяжёлый наконечник. Доброе оружие не подведет хозяина ни в бою, ни на охоте.

Пляска с духами снова увлекла старика, копьё ожившей молнией металось вокруг вертящегося волчком шамана. Земля, Ветер, Вода и Небо закружились в танце, духи гор и тундры говорят с ним, и вот уже разбуженный стариком вихрь подхватывает его дух, чтобы унести в гости к верхним людям, в земли счастливой охоты. Мудрые предки сверху видят дальше живущих на земле, жаль только, слишком редко удаётся спросить у них совета. Когда шаман уже готов был выпустить свой дух в полёт, мир перед ним задрожал, расступился, и посреди утоптанной площадки оказались две нелепых фигуры. Хо! Первый злой дух побоялся охотиться на шамана в одиночку, и призвал на помощь себе ещё одного. Глупцы, они не дождались, пока дух шамана отделится от тела! Каменный Медведь впервые видел злых духов обычным зрением. Один, странно горбатый, сидел на земле, разбросав в стороны длинные ноги, и был похож на человека, второй принял образ большущей рыси, глупого серого цвета, серого, как вечерний туман. Жалкое зрелище, и нелепое.

— Пошли в зад, келе! (келе — злой дух) Задолбали!

Каменный Медведь развернулся на пятках, и пошёл к стойбищу, опираясь на копьё, как на посох.

***

Голые, лишённые растительности скалы и холодное море, бьющее в покрытый крупной галькой берег. На полпути между приходящим в себя после перехода Романом и берегом кучка сооружений, с виду напоминающих стога сена рядом с белорусской деревней — осевший, раздавшийся округлыми боками конус и венчиком торчащие над ним концы кольев. Только у стога сена колья снаружи, а у этих построек внутри, они основа конструкции, покрытая внахлест большими кусками бурой кожи. Постройки разбросаны довольно далеко одна от другой, чего-чего, а места здесь хватает. Широко жили люди, не теснились. Почему в прошедшем времени? А на слух. Полное отсутствие звуков, окружающих человеческое поселение. Ни разговоров, ни детского крика, ни хлопка или стука не доносится со стороны поселения. Только шаги уходящего старика, умудряющегося даже спиной выказывать крайне недоброжелательное отношение к незваным гостям. Кажется, насчёт «напои, накорми, в баньке попарь и спать положи» даже заговаривать не стоит. Всё равно не поймёт.

«Ринулся на помощь собрату, так, растак, и ещё разэтак. Милый дедуля только что на копьё не посадил, спасибо ему за это».

Машка, наклонив усатую башку, потрогала лапой Ромкино бедро.

— Да, красавица, облажался я нынче, и тебя с собой приволок. Сменил климатическую зону, называется. Субтропическую на субарктическую. Хорошо, не зимой припёрлись, есть шанс подготовиться, может, выжить сумеем.

Шишагов встал, поднял с земли посох и почесал любимицу под нижней челюстью. Маха в ответ прошлась пушистым боком вдоль его бедра, окатила волной нежности, потянулась и вышла на край огороженной камнями площадки — осмотреться. Селение смотрелось удивительно сиротливо, хотя склон вполне себе зеленел под солнцем, сильный ветер с моря был холодным.

Старик дошёл до самой большой постройки, стоящей в центре селения, и забрался внутрь. Копьё с собой забрал, у входа не оставил. «Интересно, остальные что, вымерли все? Спустимся сейчас, а там зараза. Иммунитета у меня по определению нет, свалюсь моментально, и не факт, что выживу. Маха с голодухи схарчит дедушку, потом и сама лапы протянет, она у меня тюленей ловить не умеет, однозначно».

А в тундре и на побережье обустраиваться — не в лесу, тут к ёлке не прислонишься, орешков у бурундучка до весны не займёшь. «А, гори оно огнём, может их злой демон утащил, а я сомненьями мучаюсь. Надо хоть в одну хибарку заглянуть». Поправив навьюченное барахло, Роман пошёл следом за аборигеном. Тропинка под ногами вполне утоптана, совсем недавно по ней люди ходили. Машка, по привычке идущая справа и чуть приотстав, вдруг замерла, направив уши в сторону от тропы, потом прыгнула, что-то прижала лапой к земле и поднялась, держа в пасти добытого ею грызуна, пёстренько окрашенного и бесхвостого. «Приятного аппетита» — мысленно пожелал Роман, и грызун исчез в Махиной утробе.

Не мудрствуя, Роман подошел к ближайшей постройке, она же дальняя от моря. Жилище оказалось достаточно большим, и на удивление капитальным, с учётом материалов, из которых было сделано. К основе из жердей в два слоя ремнями привязаны шкуры. Снаружи большие и толстые, явно содранные с каких- то морских животных, внутри — шерстью внутрь, пушистые, меньшего размера, может быть, оленьи. Верхний слой шкур понизу привален камнями, сверху его прижимают ремни из той же кожи, с камнями — грузилами на каждом конце. Похоже, ветры здесь бывают могучие. Через оставленную откинутой покрышку Роман заглянул внутрь.

«Похоже, всё-таки перемёрли. Одежда на стенах, большой котёл над очагом, до того закопчённый, что даже непонятно, из чего сделан. А снаружи у стены нарты на козлах висят. Трупы что, в меховом ящике у дальней от входа стены? Вроде, не воняет мертвечиной-то».

Роман осторожно заглянул внутрь — нет, не лежат тела бывших хозяев, пусто внутри. Обошёл ближайшие постройки — везде то же самое: котлы, одежда, обувь, шкуры, кое- какая утварь. Трупов нет. А ящиков, обтянутых мехом, не по одному в разных постройках.

Шишагов решил занять то жилище, которое первым осмотрел, оно дальше других стояло от хижины, в которой скрылся старик, и было самым маленьким в селении. Его, верно, и протопить легче. Позади постройки «Как её называть-то? Будем считать, что тут Чукотка, значит, будет ярангой. Вроде чукчи в ярангах жили». В общем, позади яранги, недалеко, обнаружилась яма, вроде погреба, но совершенно пустая. То, что её прикрывала конструкция из тех же жердей и шкур, которую прижимали камнями, тоже говорило о назначении ямы. Вот только стенки не сверкали льдом, а были просто песчаные, с большим количеством камней.

— Вот девушка — сказал Роман принюхивающейся к исходящим из ямы запахам Машке — А я думал, тут везде вечная мерзлота. Ошибался, получается.

Пока Роман внутри яранги осматривался, принесённые с собой вещи да припасы пристраивал — мешочки с солью, курагой, сушёной ягодой и сушёным мясом, Машка вокруг лазила, вслушивалась, внюхивалась в новое место. Ну, и метила, конечно, как без этого? Раз она здесь, это её территория, чужих прошу не замать. Поймала и съела ещё одного зверька, но ей для прокорма таких полсотни нужно. Ежедневно. Как ни крути, а нужно топать на охоту, иначе в этих краях не проживёшь.

Начать решил с побережья, вдруг там что полезное окажется. Спустились по тропинке к морю, а там ещё козлы из жердей стоят, довольно много — не то рыбу сушили, не то подвешивали чего. Хотя те, на которых нарты подвешены, намного меньше размером. Наверно, лодки хранились, если они, как нарты, ремешками связаны, логично повыше поднять, чтобы мыши или собаки не изгрызли. «Интересно, шерсть собачья в поселке часто попадается, клочьями, а самих собак нет, с людьми ушли? И лодок на берегу нет, ни одной. Люди уплыли куда-то на промысел, и собак с собой увели? Тогда почему дед так убивается? Котлы в ярангах, между прочим медные, или бронзовые, а у старика копьё с кремнёвым наконечником, как это понимать? Ребусы сплошные, куда ни посмотри. Ладно, проехали. Нам бы с голоду не загнуться, и дуба зимой не врезать, а там разберёмся, или дедушка подобреет, выучит русский и всё расскажет».

В отлив на берегу обсохло несколько брёвен плавника. Дрова, похоже, сюда морским путём попадают. Роман не поленился, несколько лесин из тех, что подъёмные, вытащил выше линии прилива. Ещё на берегу попадались бурые ленты водорослей. Попробовал — не ананас, конечно, но жевать можно. Пока с плавником возился, Машка за камнем съела кого-то, похоже, рыбу нашла, но небольшую, быстро управилась. Роман из пращи подбил чайку, тоже питомице подкрепление. Больше на берегу ничего интересного не нашлось. Наверно, конкуренты постарались, несколько раз видели небольших зверьков, похожих на серенькую лисичку. Учуяв Машку, они, задрав хвост, со всех ног убегали в скалы.

Через пару километров путь преградила отвесная скала, мысом далеко выдающаяся в море. Пришлось от берега уходить.

***

Уходя с площадки, Каменный Медведь позвоночником чуял пришлецов. Ждал, когда бросятся, силу свою в копьё собирал. Зря, ненормальные келе на шамана набрасываться не стали. Похоже, сами не поняли, куда попали. Когда старик в свою ярангу залез, начали по сторонам озираться, по стойбищу ходить. Тот, что на человека похож, зачем-то в пустые яранги лазил. Второй, зубастый, леммингов ловить принялся, прыгал за ними, как настоящая рысь. Хорошо келе притворяются, ребёнка могли и провести, уж очень первый на мягкотелого похож. Только с цветом ошибся, когда обличье принимал. Старого шамана не провести, он сразу видит: кожа неправильная, волосы не чёрные, не серые, цвета старой травы. Таких ни у стариков, ни у молодых не бывает. Глаза, опять же, и у людей, и у слаборуких коричневые, а у келе серые, будто пресный лёд. Может, злые духи цвета не различают? У того, что зверем притворился, тоже цвет неправильный.

Шаман, отогнув край покрышки, следил за пришлецами, пока они по стойбищу ходили. Может, уберутся назад, туда, откуда припёрлись. Однако ему совсем неправильные келе попались. Судя по всему, они решили жить с шаманом, и для жизни выбрали ярангу Лунного Песца. Учуяли, что там ученик шамана жил.

Когда злые духи к морю пошли, с морскими келе говорить, не иначе, старик к яранге Лунного песца пошёл. На кольях келе кожаных мешочков навешал, из некоторых пахнет вкусно. На всякий случай шаман пробовать не стал, проглотишь кусок пищи злого духа, ослабнешь и сам ему в пищу пойдёшь. В двух мешках Каменный Медведь горький порошок нашёл, который на приморских скалах бывает. Келе что, ест эту гадость?

Шаман хотел поджечь осквернённую ярангу, пока келе по берегу ходят, но передумал. Злые духи пока ничего плохого не делали, когда ещё случай выпадет их норов изучить, слабые места поискать. Решил посмотреть маленько, потом делать.

Когда солнце летний круг по небу прошло, келе вернулись. Не с пустыми руками пришли, тот, что на двух ногах, снежного барана принёс. Сильна нечистая сила. Издалека нёс, бараны к стойбищу близко не подходят. Тушу разделал, как человек, шкуру с барана снял. Требуху отдал лохматому, надо же, как собаку кормит.

Шаман следил за духами не скрываясь. Он тут хозяин земли, делает что хочет.

***

Что-что, а бараньи туши разбирать Роман может с закрытыми глазами, на ощупь. Наловчился изрядно. Тем более что железным ножом пластать — не каменным рубилом орудовать, шкура легко снимается. Потом по суставчикам, по фасциям, глядишь, тушка на запчасти и разобралась. А что не разобралось, то Маша оприходует. Вон, лежит, красотуля, любимую свою требуху поглощает. Морда в крови, но довольна, как первоклашка на утреннике. О, абориген на улицу вылез, наблюдает. Внимательно смотрит, и вроде с удивлением даже. Что он, барана никогда не видел? Интересно, чем он питается? Дедуган вообще крепкий ещё, и копьецо в руке сидит, будто выросло там, но черт его знает. Надо делиться, иначе не по-соседски получается.

Роман подхватил баранью ногу, заднюю, и пошёл к старику. Подошёл, улыбнулся, и протянул подарок двумя руками. На лице старика, обтянутом коричневой кожей, ни один мускул не дрогнул, но Роман готов был поставить свой походный котелок против речной гальки — дед не просто удивился, он офигел. Зрачки его метались с Роминого лица на мясо и обратно, спина выпрямилась, будто он лом проглотил. Наконец что-то решил для себя, пробормотал что-то вроде:

— Меркичкин ва исса киргирдон, келе. Плюнул Роману под ноги, развернулся и снова в свою халабуду залез.

— Была бы честь предложена — пожал плечами Шишагов, и вернулся к «своей» яранге. Ему ещё брёвна с берега таскать, тоже занятие, «здравствуй, грыжа» называется. Больше дров здесь взять негде.

***

Спать в меховом ящике оказалось весьма комфортно, можно даже голышом. Если, конечно, при подъёме спросонья головой в каменную фигню, подвешенную в центре этого разросшегося спального мешка, не попадёшь. Роман попал. Вчера так вымотался, что не обратил на каменную плошку никакого внимания, разделся в темноте, и спать лёг. А утром как нашёл, вернее, ещё как нашёл, звёзды из глаз посыпались. Хотел сгоряча выкинуть её на улицу, потом решил что зачем-то старые хозяева старались, резали камень, может, полезная в хозяйстве вещь? И оставил. В холодной части яранги такой же висел. На стенках остались следы животного жира, на дне — пучок какой-то обгоревшей растительности. «Вот ты какой, жирник» — удивился Роман — «Я тебя как-то иначе себе представлял»

Утро утром, а порядок нарушать не стоит. И самое удобное место для утренних занятий в окрестностях — та самая площадка, на которой они с Машкой оказались по прибытию. Маша, девочка — умничка, уже ждала Романа у входа в ярангу и довольно мурлыкнула(вполсилы, примерно на сотню кошачьих сил), когда он наконец вылез. Чистенькая, аккуратненькая — будто не изгваздалась вчера в кровище по самые уши, и на леммингов не охотилась. День начали стандартно, медитация, тренировка, шутливая борьба. Маня давно перестала пугаться перехода Романа в боевой режим, но бороться с ним в таком состоянии отказывается. Старик за всей этой вознёй наблюдает, но издалека, близко не подходит. Да и пусть смотрит, за погляд денег не берут.

" Ну что ж, продолжим осмотр местных достопримечательностей» — обмывшись в ледяной водице текущего со скал ручейка и слегка перекусив, Роман был полон сил и жажды деятельности. «Сегодня в другую сторону пойдём. Может, в той стороне что полезное обнаружить удастся?»

Баранина, аккуратно залитая рассолом в двух больших котлах, стоит в холодной части яранги. Приятно вспомнить, как абориген наблюдал за процессом чистки этих посудин! Котлы были не чищены с момента изготовления, изнутри их покрывали многовековые отложения жиров животного происхождения и остатков пищи, снаружи — слой копоти. Кусок старой шкуры, вода, песок и терпение, несколько часов ударной работы, и котлы заблестели. Непонятно, старый перец больше был удивлён их видом, или неразумной тратой сил и времени на бесполезное с его точки зрения дело? Но против перетаскивания посудин из соседних яранг не возражал.

И снова Роман прыгает с камня на камень, топчет гальку, обходит валуны и скалы. Ветер в здешних местах бывает сильным или очень сильным, если бывает ещё какой-то, наверное, это ураган. Машка кормится на ходу — когда вожак птицу камнем из пращи подобьёт, когда рыбка найдётся. И бурые лисообразные зверьки слишком увлеклись объеданием того, что осталось от туши дохлого тюленя. Сами виноваты, могли бы и убежать. А так — Маша получила ещё пару килограммов из суточного рациона. Обычно пять — шесть килограммов мяса или рыбы хватало её растущему организму на день. Роман не дал слопать добычу, спрятал в ранец. Маха, наевшись, уляжется спать, а им ещё топать и топать. Что радует, так это обилие плавника на берегу. Не завалы, конечно, но пара брёвен на километр побережья это минимум. Если горба не жалеть, дровами на зиму запастись вполне возможно.

***

Если не хочется выходить из яранги, камлать можно и дома, даже не вылезая из мехового полога. У хорошего шамана кроме большого, уличного, всегда есть малый бубен, а пламя откроет дорогу в мир духов не хуже, чем пляска на верхушке холма. Под пальцами задрожал моржовый пузырь, натянутый на обруч, дрогнул в ответ воздух в яранге, отозвался младшему брату большой бубен, висящий на стене, отозвались связки амулетов из моржового клыка и оленьего рога. Пламя над жирником дрогнуло, и снова вытянулось в один лепесток. Что-то изменилось в мире с приходом странных келе, и вряд ли к добру, слыхано ли, чтобы злые духи приносили людям что-то хорошее?

Пламя жирника отражается в гладкой пластине мягкого белого металла. Нелюди тёплых земель дарят их своим бабам, чтобы те разглядывали в них свои лица. Хо! У бабы хватает дел и без разглядывания лица! Идущие за ответом — вот кому нужна блестящая поверхность. Раньше смотрели в плошку с водой, но вода правдива, лишь пока спокойна. Дрогнет посуда, пойдет по воде рябь, и не узнаешь, куда завели дух идущего колеблющиеся отражения. С пластиной надёжнее. Живой огонь жирника и призрачное пламя отражения, они связывают миры, прокладывают путь. Нужно, нужно идти, слишком много вопросов накопилось у Каменного Медведя.

Человек появляется на свет, разрывая преграду между мирами, много раз ощущал это шаман, часто стоял он на страже, отгоняя злых духов, пытающихся ворваться следом за младенцем. Когда приходит время, человек уходит к верхним людям, вновь пересекая границу. В этом случае злые келе вьются вокруг умирающего, в надежде занять его место. От того и уносят тело погибшего человека в скалы — песцы и вороны по кускам разнесут тело в разные стороны, не откроется злому духу путь в стойбище. Мир полон духов. Невидимые простому глазу, они насылают пургу и приносят летние дожди, губят собак, оленей, насылают мор на людей и приводят под удар копья моржа, растят ягоды и грибы — многое, непонятное обычному человеку творят они. За то и уважают в Народе шаманов, что видят или слышат они многих духов, умеют усмирить злых и упросить о помощи добрых. Разные по силе шаманы имеют различные способности.

Каменный Медведь хоть и самый сильный из живущих, никогда не мог видеть келе глазами, зато услышал, когда духи собирались трясти землю, и увёл народ от скалы, накрывшей старое стойбище задолго до того, как келе подгрызли её корни. Он слышит духов подземного огня в недрах дымящей горы, может за день почуять шторм, идущий с моря. Умеет призывать к берегу моржей и не дать разбежаться стаду оленей. Но никогда не призывал к себе келе из другого мира, зачем нести грязь туда, где её и так хватает?

Воздух в яранге дрожит всё сильнее, шаману нужен ответ, для чего пришли в мир странные духи. Они пришли в неверное время, каждый ребёнок знает, келе сильны полярной ночью, в стужу, когда пурга закрывает мир воющей мглой. Келе не выносят солнечного света, а эти появились перед Каменным Медведем в разгар лета, когда Солнце вовсе не спускает глаз с северных земель. И тот из них, что ходит как человек, каждый день подставляет кожу под солнечные лучи. Может, они не духи? Мир при их появлении дрогнул, как при рождении младенца, но разве может живое существо родиться без матери? И человек, и птичье яйцо, и рыбья икра зарождаются внутри живого существа женского пола. Новорождённый слаб, мал и требует заботы, а не таскает на спине снежных баранов.

Пляшут в такт языки пламени в двух мирах, нет ответа на вопрос, мучающий старого шамана. Злые духи не умеют охотиться, хотя всегда готовы стащить добычу у зазевавшегося добытчика. Кто слышал о келе, который делится добычей с человеком? Не понять, кто живёт с тобой в соседней яранге — какой позор для шамана! Но не это главное для Каменного Медведя. Кто пришёл, он постарается разглядеть сам. Ему важно знать зачем? Перед взглядом камлающего Медведя расступаются языки пламени, и в глубине блестящей поверхности проступает ответ, который посылают ему предки. Высокие скулы, внимательные умные глаза под белыми бровями, короткий нос, седые усы и белые пряди бороды. Духи предков показали шаману его собственное лицо.

Затих бубен, повис на стене. В мешок из замши улеглось серебряное зеркало. Вырезанный из моржового клыка колпачок на костяной ручке, накрыв, погасил пламя жирника. Хлопнула, выпуская хозяина, покрышка яранги. Каменный Медведь медленно спустился на морской берег и долго глядел на разбивающиеся о гальку волны. Подошёл к воде, поднял длинную бурую ленту морской капусты и с удовольствием начал её жевать. Келе пришли к нему, предки указали прямо. Шаман посмотрел на выход из залива. Пока он понял только одно. С тех пор, как эта парочка появилась перед ним, он перестал так горевать по уплывшим на юг соплеменникам. Ему было некогда.

***

«Как я последнее время легко привыкаю к новому месту жительства. Любой угол, где довелось переночевать, воспринимается как дом. Даже лодка, на которой мы с Маней по реке шли. И так же легко ухожу. О той же лодке только теперь и вспомнил».

Роман с Машкой после суточного отсутствия возвращаются в селение со стороны гор. Оказывается, с той стороны мыса расположено большое моржовое лежбище. Громадные звери, выстлавшие бурыми тушами широкий пляж, толкались, ревели, дрались, пробирались к воде и обратно. Здесь мяса могло хватить тысяче Машек на тысячу лет. Всё упирается в два вопроса. Как доставить и как сохранить. Убивать огромного зверя, для того чтобы взять килограммов пятьдесят мяса и разок покормить до отвала свою зверушку однозначно не стоило. Никакого транспорта, способного доставить тонну — полторы груза вокруг длинного скалистого мыса не было, и не предвиделось. С пляжа пришлось уходить, карабкаясь по склонам — моржи забили пляж полностью, от линии прибоя до скал, не оставив места, на которое можно было бы поставить ногу.

Натаскавшись по кручам, Роман собирался уже возвращаться, но с седловины очередного перевала разглядел в горах небольшой просвет. Долинка, по дну которой протекала неширокая порожистая речка, оказалась небольшой, но поверхность воды там и тут рассекали спинки идущих на нерест лососей. Машка, которая рыбу любит не меньше мяса, в три прыжка вылетела на перекат, и через минуту, радостно урча, уже отгрызала голову первой рыбине. Слегка подкрепившись, рыся стала ловить рыбу уже из любви к искусству, и пока Роман не пресёк это избиение, вытащила на берег дюжину рыб, каждая из которых была не меньше десяти килограммов весом. Слегка обидевшись на то, что ей не разрешают весело проводить время, Маха отправилась доедать рыбину, пойманную первой. А Шишагов стал думать, как сохранить её добычу. Выход нашёлся недалеко — в глубокой лощине на северном склоне ближайшего высокого холма после нескольких ударов топором грунт заискрился кристаллами льда. Вырубать в мерзлоте яму подходящих размеров пришлось долго, время от времени подкрепляясь сырой рыбой, и растущим на южном склоне холма щавелем. Неожиданно, помогать стала Машка. Во время очередного передыха она залезла в вырытую яму, и из-под её мощных лап полетел выкопанный грунт. С такой помощью нора в мёрзлом грунте была выкопана чуть быстрее, и больших размеров, чем планировалось. В получившийся морозильник вошла вся пойманная Машей рыба, ей даже разрешили изловить ещё несколько штук. Выход Роман забил кусками мерзлого грунта, для надёжности привалив сверху большими камнями. И вот теперь, после всех приключений, неся на горбу пару рыбьих тушек, Шишагов спускался к своему новому месту жительства. На склоне уже можно было разглядеть пятна яранг.

***

Первая жена Каменного Медведя умерла родами, оставив ему двух мальчишек — близнецов. Сильно любил её, до сих пор вспоминает звонкий смех, толстые чёрные косы, достававшие до колен. Когда Красная Лиса танцевала танец весенней чайки, даже старики начинали щёлкать пальцами. Вторую жену, бездетную, заломал медведь когда она собирала морошку в тундре. Больше жён шаман брать не стал. Сыновья выросли, женились, всю работу в яранге делали невестки. Прошлой зимой один из сыновей пропал на нерпичьей охоте, в стойбище вернулись три собаки из десяти, волоча за собой обрывки алыков. Одна из них потом издохла от ран. Видно, голодный хозяин льдов напал на упряжку. Пройти по следам не удалось — сильный шторм разломал припай и оторвал его от берега. Невестка собрала детей и вернулась в род своего отца. Второй сын уплыл на юг вместе с родичами.

— Мои дети растут, отец — сказал он — Где я найду сыновьям жён, за кого отдам замуж дочерей? Прости, отец, но мы уйдём с остальными людьми.

Каменный Медведь смотрел на него, и кивал. Шевелились губы сына, но изо рта выходили слова его жён. Обида толкнула отца в сердце, старик молча собрался, взял копьё и ушел в скалы. Когда вернулся, говорить в стойбище было уже не с кем.

«Теперь сиди, старый дурак, делай бабью работу». Каменный молоток в его руках раз за разом ударяет по куску моржового мяса. Моржатина — добрая еда, тому, кто набил ею живот, долго не захочется есть. Вода в котелке закипела, и шаман бросил в неё мясо. Подумав, покрошил на дощечке пригоршню вяленых оленьих кишок, бросил туда же, помешал, чтобы варево не прилипло к стенкам.

«Глупый келе отчистил котлы от следов старой хорошей еды. Как можно так верить своей удаче, чтобы отчистить старую? Захочет ли новая еда лезть в голый котёл? Они пошли в сторону моржового лежбища. Может, в этот раз принесут с собой моржа?»

Представив, как злые духи тащат через горы огромную тушу, старик заулыбался. Хо! Не надорвались бы бедные келе! «Хорошо бы, они ушли насовсем. Мешают только».

Варево в котелке снова закипело, старик старательно размешал костяной лопаточкой пену, подождал немного и снял котелок с огня. Перелил бульон в чашку, мясо выложил на дощечку, а в вареные кишки добавил квашеной оленьей крови. Много правильной еды, и человек работает с охотой, ходит быстро, а живёт долго. Сначала шаман принялся за моржовое мясо — хватал край куска зубами, взмахом ножа отсекал жёсткую плоть у самых губ, и проглатывал, практически не жуя. Съев мясо, заел его кишками с кровью, и запил добрую еду бульоном.

После еды люди ложатся спать, потому что когда работает живот, ноги должны отдыхать. Каменный Медведь поел хорошо, но не слишком обильно, поэтому вышел к морю, сел на камень и стал смотреть на выход из залива — не мелькнёт ли на волне полная людей байдара. Потом поймал себя на том, что нет-нет, да и посмотрит направо — не возвращаются ли к стойбищу странные духи. Разозлился на себя, взял топорик и пошёл срубать сучья с плавника — запас дров следует обновить, не всё можно на жирнике готовить, а запас нерпичьего жира до морозов не обновить. Три раза принёс по большой охапке сучьев, а келе всё нет. Куда пропали? Может, заблудились, пути не знают ведь…

Старик ударил себя ладонью по лбу. Глупая стала голова, какое ему дело до пришлых келе, пусть уходят, куда хотят, и не лезут больше к человеку!

Чтобы не думать о духах, в отлив Каменный Медведь взял мешок, и пошёл к дальней отмели собирать съедобные ракушки. Выбирал самые крупные, набрал полмешка. Пока возвращался, набрал ещё и морской капусты. Поднимаясь к стойбищу, совсем не смотрел в сторону яранги Лунного Песца. Пусть не думают келе, что они ему зачем-то нужны. Только самих келе в стойбище не было. Бросив мешок с ракушками на болтающиеся на вешалах нарты, шаман пошёл к яранге пришлецов. Свежих следов на траве не было.

«Ушли — таки»? Почему-то эта мысль не вызвала радости в сердце. Каменный Медведь заглянул в ярангу. Котлы с мясом стоят, мешки висят на стенке. Киснет баранья шкура, сложенная мездрой внутрь. Нет, не собирались они уходить.

«Потеряли дорогу? Люди обычно в пургу блудят, летом дорога всегда видна. Они чужие здесь, однако, могли заплутать. Даже гость из дальнего стойбища иногда теряет следы в чужих скалах. Келе, что принял облик странного зверя, может ли чуять дорогу, как собака? Ы-ых, откуда знаю?»

Старый шаман поднялся на место собраний, снова посмотрел вдоль побережья. Никого. И вдруг заметил две точки, ползущие к стойбищу со стороны перевала. «Что с ними станет, они же духи»- обругал себя Каменный медведь и пошёл к своей яранге. Нужно было ещё покрошить и залить тюленьим жиром морскую капусту и поставить вариться ракушки, нарезать и залить жиром водоросли.

***

«А дедушка нас пасёт всё плотнее. Вчера опять в ярангу лазил, все секретки посносил. Но ничего не берёт, только смотрит. Странный дед, за кого он нас с Махой принял? Не боится, но и близко не подходит. Наверно, заразы опасается. Смотрит издалека, но внимательно. Главное, изводить себя почти перестал, и нас с Марусей заодно. Привык наверно. И рыбу взял».

Так, силовая часть тренировки закончена, теперь растяжечку, черти её дери. «В первом классе свободно мог ногу коленом за голову заложить, а теперь всё скрипит, хрустит и не гнётся. Терпеть надо, и глубже, глубже… Абориген совсем близко подошёл, чуть не в затылок дышит… А я не вижу, и того, что Маха на него уставилась, в упор не замечаю, занят очень… Ещё ниже…»

Пара морщинистых, но сильных рук плавным движением помогла достать головой до земли, потом ещё раз, и ещё.

— Кэн торо бу, нынкай, кэн торо бу.

«Понять бы ещё, что это значит…. Фигня, продолжаем наклоняться…»

***

Выходишь из яранги, а у входа на шесте висит крупная рыбина. Вкусная, лосось гораздо вкуснее наваги. «Вот упрямые келе! Хотя очень похожи на живых существ. Если бы сам не видел, как они из-за границы мира пришли, принял бы за мягкотелого неизвестной породы и его домашнее животное. Запасы делают, к зиме готовятся, простые духи этим не занимаются, как волки они, налетели, сожрали, нагадили и понеслись дальше. Видно в том, другом мире, духи не похожи на наших. Опять же, тот что на человека похож, Землю слышит не хуже сильного шамана, но не камлает, а сидит ровно, и даже почти не дышит. Может быть, потому что второй ему всегда помогает?» Пока голова мысли перебирала, руки дело делали — сняли рыбу с шеста, распороли брюхо, вылили икру в деревянное корытце, мясо, плотное, красное, начали с хребта срезать. Вкусно. Особенно с черемшой. «Я взял у келе еду. Может, через эту рыбу они попытаются влезть в моё тело и похитить душу? Кому нужна моя старая душа! А рыба вкусная, может, самому на реку сходить?»

На следующий день оставшиеся в стойбище жители поднялись в одно время. И Каменный Медведь снова, опираясь на верное копьё, смотрел, как пришлые бегают, прыгают и вертятся. Потом двуногий келе начал что-то знакомое делать, только неправильно маленько. Он растягивал ноги! Зачем это ему? У келе нет плоти, видимость одна, а этот сел на свой тощий зад, ноги раздвинул, и к земле наклоняется, руки вытягивая то вверх, то вперёд. «Ы-ы, Каменный Медведь, ты не старый шаман, ты старый слепой дурак. Худые глаза стали, не видят того, что увидел бы и червяк, от рождения не имеющий глаз. Думал, в чужом мире другие духи, а то, что люди в другом мире тоже другие, не смекнул глупой своей головой. Стыдно, однако, сильно стыдно!»

И снова руки учителя, вырастившего много сильных воинов и охотников, оказались умнее его головы, легли на лопатки чужого, остановили ненужные рывки, заставили позвоночник идти плавной волной.

— Не спеши, мальчик, не торопись — сами вырвались изо рта привычные слова.

ГЛАВА 9

Из-за бесконечного полярного дня Роман окончательно потерял счёт времени, поэтому спать укладывается, когда начинают слипаться веки, благо шторы в яранге задёргивать не нужно. Проснувшись, начинает день с утренних процедур. Машке проще, она всю свою жизнь спит, когда спится, и активна, когда нужно двигаться. Сегодня утром сунула Роме в руки тушку самого натурального сурка и от еды отказалась — сыта мол. Похоже, нашла в окрестностях целый город и хорошо поохотилась. Откуда сурки в тундре? Хотя, бараны же нашлись…

С тех пор, как шаман признал в нём человека, времени на сон у Ромы почти не осталось. Тренировки теперь затягиваются на несколько часов, старый учитель (Лао Цзы, блин, в натуре) заставляет часами стоять в неудобной позе, а уж обычное «дышите — не дышите» сумел превратить в изощрённую пытку. Зато Роман начал понемногу здешний язык осваивать, пока на уровне «твоя — моя» и «не понимаю», но вода камень точит. Одна беда — почти ничего из шаманского угощения Рома не смог себя заставить съесть. Когда старик вывернул в долблёное корытце из кожаного мешка куски вонючего мяса с такой же кровью, его новый ученик из яранги вылетел пулей. Прополоскало его в тот раз со страшной силой, половину тундры заблевал. С другой стороны, шаман от копчёной баранины нос воротит, похоже, соли они здесь совсем в пищу не употребляют. Так что, кроме свежатины, на совместных трапезах есть нечего. Зато старик показал, как кору карликовой ивы для еды готовить, довольно вкусно выходит. И щавель дед запасает, точно как Ромина соседка по офицерскому общежитию — варит, в тару закладывает, и горячим жиром сверху заливает. Только тара напрягает — не привык Шишагов заменять деревянную и глиняную посуду кожаными мешками. Речная вода на перекате журчит, плещет и бьётся о мокрые камни, разбрасывает брызги и пенится. Борода старого шамана развевается на ветру, который ударяет на вешалах одна об одну подсохшие пластины юколы. Машка развлекается — леммингов ловит, прыгает туда-сюда. Колышется под ветром кожаная поверхность походной палатки. Только бедный Шишагов не шевелится, сидит в поперечном почти шпагате между двух валунов, делает вид, что ему нравится. И дышит старательно. Восемнадцать ударов сердца вдох, восемнадцать ударов сердца выдох, и чтобы переход от одного к другому со стороны был незаметен! Старика Роман пока понимает через два слова на третье, но дед удачно привлекает для пояснений Ромин посох. Понравился ему, такой прочной и тяжёлой древесины шаман раньше не встречал.

Почему Роман в такой неудобной позиции завис? Всё просто. Через несколько дней после того, как абориген признал его человеком, Роман попробовал дедушку удивить. Загнал себя в боевой режим, и попытался показать, как бороться надо. И был дедом бит. Несильно, но обидно. Старый, внешне не напрягаясь, вытер Роминой спиной местную «танцплощадку». Ощущение от борьбы с ним такое, будто пытаешься стену с места сдвинуть. Каменный Медведь потом долго старался с Ромой толковать, да толку не вышло, Шишагов тогда кроме «есть», «иди» и «сюда» на его языке ни бельмеса ни понимал. Тогда дед стал таскать его по окрестностям, заставлял поднимать и бросать камни и плавник, приседать с грузом, прыгать с камня на камень и пытаться разорвать ремень из сыромятной кожи. Когда до ремня дошли, Рома уже сильно разозлился и ремешок всё-таки порвал. Что-то дедуля для себя о Романе понял, и со следующего утра Роман тренировку вёл по его указаниям. А сам старик попытался присоединиться к их с Махой медитациям.

Сначала плохо получалось, и у Ромы, и у шамана. Потом пошло глаже, причём дед въехал в тему первым. Роман потом понял, что само понятие слияния с миром в состоянии покоя для местных идея новая, здешние умельцы себя в транс вгоняли в движении, ритм бубном задавали — на этом концентрировались, и освобождали голову от ненужных мыслей. Ну, или съесть что-нибудь старались, либо дымком подышать. Постепенно и у Романа что-то получаться начало, тем более что учителя он с каждым днём лучше понимать начал. Язык у местных несложный оказался, слов в нём не так чтобы с избытком, только слова эти интересно по темам распределились. То, что охотничьих терминов в языке туземцев будет много, Роман понимал, или, к примеру, то, что слово «снег» разделится на полтора десятка разных «снегов». А вот то, что дух человека, с точки зрения Каменного Медведя состоял из дюжины разных «душков», причём часть из них между собой дружила, а часть воевала, оказалось полной неожиданностью.

Старик оказался главным хранителем охотничьих традиций своего народа, отцом воинов и воспитателем юношества. Насколько смог Рома понять, он не столько учил молодёжь, сколько других учителей готовил. Неясно только, как такой ценный во всех отношениях кадр оказался брошен (это Роман понял) своими и остался один на неуютном здешнем берегу. И теперь пытался свою науку на Роминой тушке применять. Что характерно, боевых стоек учить не заставлял, движения не разучивал, болевых точек не показывал и физухой особенно не грузил. Взамен Рома толкал несуществующего врага, раздвигал ладонями воображаемые стены и всё такое прочее. Сейчас, раскорячившись на мокрых камнях над бегущей водой, Шишагов вовсе не отрабатывал растяжку, он висел на воображаемом ремне, выходящем на уровне плеч из его позвоночника. Ремень удлинялся при выдохе, тогда ягодицы прилежного ученика опускались почти к поверхности воды, и укорачивался при вдохе, медленно подтягивая Романа на пядь ближе к небу. За шиворот. И это болтание на вымышленном ремне уже не казалось ему смешным, и совершенно ненужным.

Всё, время вышло, старик хлопнул в ладоши, и Роман поднялся и выбрался на берег. Связки в паху ныли, и лечить их придётся традиционно — добежать до во-он той сопки и собрать там корзину голубики. Тот факт, что точно такая же голубика растёт в десятке шагов от их временного стана, шаман талантливо игнорировал. Собственно, сам он ягоду собирал именно у реки, но ученика непременно гнал чуть не до линии горизонта. А насмотревшийся фильмов о беспределе всяких шаолиньщиков Рома безропотно бежал, куда указано, и приносил, что просили. Тем более, что пока до места добежишь, болеть и в самом деле станет меньше.

«Хорошо бегает, шибко хорошо. Ноги длинные, как у лося. Странный, простого не понимает, зато сложное ему как ребёнку мороженый тюлений глаз — вкусно, но быстро кончается. Интересно с ним. Вчера вместе смотрели, как вода в мире по кругу ходит, где быстро, где медленно, где застревает надолго. Что неясно, показывает, и понятно сразу. Знает больше шамана, а своей силой управлять не умеет, никто не учил. Сначала думал, из слаборуких он, но ремень порвал, и тяжести хорошо поднимает, неправильно только. Силы много, направить не умеет. Как дикий зверь он, во все стороны сила расходуется, без толку пропадает. Не беда, обучу, вот станет говорить, как настоящие люди, быстро научу, за год, он легко учится, во всём быстрый, много быстрее простого человека».

Каменный Медведь проводил взглядом удаляющиеся фигурки нежданного ученика и его спутницы, костяной лопаткой поворошил сохнущую на натянутых шкурах красную икру. Прошёл вдоль вешал из вкопанных в землю китовых рёбер, на которых из года в год люди его стойбища вялили рыбу, пошевелил почти готовую юколу. Много юколы, раньше столько запасали на несколько семей, так ведь и собак кормили ещё. Эта зимовка будет сытная. Вот ведь как получилась, народ от бескормицы ушёл, а теперь еда сама прямо к яранге приходит. Когда жирный кусок в животе, самый сильный мороз не страшен. Этим летом моржи на лежбище не помещаются, многие спят на волнах. Стада диких оленей по тундре ходят, и много их, больше, чем обычно. Бараны со скал глядят, как человек из яранги выходит. Лемминги под каждой кочкой сидят, в этом году будет большой набег песца. На озёрах в тундре воды не видно, столько там гусей и уток. А людей нет больше. Пройдёт ещё несколько зим, и звери совсем страх человека забудут. Земля посмеялась над людьми. Как высохнет юкола, надо будет на болота наведаться, птичьего мяса навялить. Вчера Роман из пращи уток бил, похлёбку варили. Мысли шамана вернулись к способностям пришельца.

«Какой глаз у него, однако. Сколько смотрю, ни разу не промахнулся, ни из пращи, ни из лука. Стрелу пускает, не целясь, камень из пращи в цель кладёт, будто рукой вкладывает. Вот лук у него дрянной, будто однорукий мальчишка делал, палка палкой. И стрелы такие же. Не умеют с живым деревом говорить, наверно, берут, какое выросло, как мы плавник на берегу собираем. А тетива хорошая. Как так быть может? Странные люди в его мире».

Старик вернулся к палатке, высыпал в котёл собранную накануне голубику, смешал с резаной пряной травой пыг-баюк, и залил горячим утиным жиром из другого котелка. Размешал, переложил в кожаный мешок, завязал и опустил мешок в реку, чтобы жир застыл. Осень, однако. Солнце уже не всё время по небу ходит, стало за горы прятаться. Тундра рыжая совсем. Ещё луна, и снова тундру снегом покроет, а там и море льдом оденется. Моржи уйдут, останется только охотиться на нерпу и сказки рассказывать. Очередной порыв ветра раскачал связки юколы, закачались нанизанные на жильные нити сушёные грибы. Шаман покосился на них, и пожал плечами. «Как можно такое есть? Их олени едят, так они и ягель едят, может, Роман и ягель с оленями есть станет? Он много всякой травы ест. Говорит, его народ больше ест травы, чем мяса. И болеют, если травы мало. Как это может быть? Трудно поверить в такое. Но отвар из трав, кореньев и мяса ученик варит вкусный. Душистого мяса не ест, запаха не выносит. Кровь пьёт только сырую, глаза не ест, а когда я ем — отворачивается. Ничего, у меня в стойбище моржовый ласт закопан, скоро дозреет, попробует — поймёт, что такое вкусная еда. С квашеным ластом запросто можно съесть свои губы!» А пока ягоды собирать будем, и травки. Жалко будет, если последний ученик при таких запасах помрёт к весне от того, что ему травы не хватило.

***

«Чего-то я в здешней географии не понимаю»

Роман стоял над большой, насколько глаз хватает, котловиной, заросшей самым настоящим лесом. Может, и не полностью, большая часть этой циклопической выемки в скалах затянута туманом, сквозь который ничего не видно. Так вот куда его дед двое суток вёл «учиться говорить с деревом». Теперь не надо ломать голову, откуда жерди взялись для чумов, если весь плавник на берегу — немалых размеров брёвна.

— Скажи, Каменный Медведь, почему твой народ не здесь жить? Деревья большие, теплее быть тут, чем на берегу?

Шаман поморщился — понимать человеческую речь Роман научился, а говорил плохо. Путал слова.

— В этом месте мир предков касается мира людей, здесь живому долго нельзя, может уснуть здесь, а проснуться в краю обильной охоты.

Рома отвесил челюсть от удивления — старик шутит! Первый раз за два месяца! Хотя на счёт склеить во сне ласты, может быть и не шутка.

— Ну, чего встал? — делано рассердился шаман — дел много, а ты стоишь, как снежный баран, в яму смотришь! Спускайся, давай!

— Вот смотри, здесь наш род себе у предков луки просит. И древки копейные тоже. Тебе легко, подростки уплыли в другие земли, а дерево, с которым говорили, осталось. Будем тебе лук делать, как охотнику положено, из твоего, однако, баба стрелять постеснялась бы!

Роман кивает, не рассказывать же деду про огнестрел и то, что лук он раньше только в кино видел. Пусть ругает, главное — учит.

— Смотри глазами, видишь, берёзка растёт? Сама она растёт плохо, ломкая вырастает, такая на лук не годится. А вот эти наши парни с детства уговаривали расти, чтобы луки делать. Видишь, по солнцу дерево завернулось, много раз, ты так жильную нить крутишь, я видел. Внутри дерева тоже свои жилы есть, и если каждый год много раз заставлять дерево маленько подкручиваться, оно так и вырастет, как всё равно верёвка твоя из волос. Крепкое станет. И видишь, привязаны стволы так, чтобы изгиб был правильный. Их возьмём, тебе много лет стараться не нужно, повезло. Не знаю, захочет тебя лук из чужого дерева слушать, нет?

Шаман водил Рому по березовому перелеску, показывая, как правильно зажать молодой ствол между двух плашек, как повернуть и закрепить, чтобы деревце не треснуло, не согнулось непотребно и росло, как это нужно человеку. Выбрал, как он считал, подходящие Роману стволики, срубил их его тесаком, и протянул ученику.

— Вот, бери. Это плечи будут, это рукоять, а из большого тебе копьё сделаем, как у настоящего человека. Зима длинная, будет тебе чем руки занять! Не спи, нам ещё листья для напитка на всю зиму нарвать надо!

Листья оказались листьями чёрной смородины, не самыми лучшими, поздновато они пришли, но два больших мешка набили, и ягод наелись до оскомины. Вот ведь и мелкие, и кислющие, скулы сводит, а не остановишься, пока, кажется, зубная эмаль размягчаться не начнёт.

Кстати, водица в ручейке, у которого смородина растёт, однозначно отдаёт сероводородом, и тепловата для заполярной осени. Вот и объяснение, откуда в Заполярье большие деревья. Ладно, ходу отсюда, ходу, Маха там одна на хозяйстве, не вышло бы чего!

В стойбище Роман летел, будто на ногах выросли крылья. Шаман всё время одёргивал, мол, понимаю, что домой и собаки быстрее бегут, но если ногу сломать, путь станет на много дней длиннее. Когда таки добрались, и Машка, живая и невредимая, вылетела навстречу из-за ближайшей яранги, у Ромы наконец отлегло от сердца. А глазастая, встав на задние лапы, облапила его за плечи и фыркнула в лицо. Потом отпустила, и старательно обновила свои метки на ногах, чуть не свалив его от усердия. Сбросив поклажу, Шишагов уселся на набитый ранец, и принялся чесать своему сокровищу шею и за ушами. Маха, прищурившись, урчала, как прогретый дизель, потом улеглась, сначала на бок, потом перекатилась на спину, подставляя Роминым рукам пушистое брюхо. Пока эта парочка обнималась, Шаман сходил в свою ярангу, оставил поклажу, прошёлся по стойбищу. Машка, лёжа на спине, хватала Ромину руку, и притворно лязгала на него зубами, а человек делал вид, что пытается ухватить её за холку, когда к ним подошёл Каменный Медведь. Дождавшись, пока на него обратят внимание, дед хитро прищурился, и обличающим жестом предъявил Роману волчий хвост:

— Я говорил, что твоей зверюге нельзя поручать ответственное дело. Где остальная шкура?

***

Плохо, что растительности здесь почти нет. Наверняка Машкины спина, затылок и стоящие торчком уши хорошо заметны любому, имеющему глаза. Зато и пасущееся в распадке стадо оленей видно прекрасно, нет нужды забираться на холм или высокий камень, чтобы осмотреть окрестности. Незаметно подбираться на расстояние броска Маше не нужно, Рома желает, чтобы олени побежали к логову их небольшого прайда. Можно открыто подойти к стаду, и рогатые как миленькие пойдут куда надо, но это слишком скучно. Поэтому она скрадывает оленей по всей науке, стелясь по земле, аккуратно, на цыпочках, мягко и беззвучно переставляя лапы. Не шуршит ягель, не хрустят сухие былинки — ловкая охотница подбирается к добыче. Только куцый хвост, предатель, дёргается иногда, выдавая её возбуждение. Олени щиплют ягель, не подозревая о нависшей над ними угрозе. Время от времени то один, то другой поднимает голову и осматривает окрестности. Тогда Машка замирает и ждёт, продолжая подкрадываться, только когда над линией оленьих спин не торчит ни одна голова. Вот она обогнула большой камень, выбралась на пригорок. До стада буквально лапой подать, в морозном утреннем воздухе их дыхание вырывается облачками пара, инеем оседая на длинных мордах.

Как бросится охота, даже клыки чешутся! Но Роман хочет, чтобы стадо побежало на перевал. Сильно хочет, прямо сейчас, ему сверху хорошо видно и Машу, и оленей. Ладно, в другой раз брошусь. Маша встаёт во весь рост, опускает голову к самой земле, и из её глотки раздаётся неслыханный в этих краях охотничий рёв больших кошек. Поначалу почти неслышный для человеческого уха, низкий, он заставляет дыбом вставать шерсть и вибрировать позвоночник слышащего, нагоняя на жертву ужас, отнимая силы. Затем, не прерываясь, рычание становится громче, выше и завершается оглушительным рявканьем. Олени, после секундного замешательства, срываются с места и несутся по распадку вверх, к перевалу, перепрыгивая через встречающиеся на пути камни. Один из них в панике угодил копытом в нору, сломал ногу и теперь пытается подняться. Напрасно. Он — Машкина законная добыча. Маха рысью бросается к нему, потом разгоняется в несколько скачков и длинным прыжком бросается на добычу. Обрушившаяся на оленью спину стокилограммовая кошка просто вбивает неудачника в так любимый им при жизни ягель, могучие широкие лапы обхватывают шею, крепкие клыки сжимаются на горле, перекрывая доступ воздуху. Какое-то время олень ещё дёргает задней ногой, но всё слабее и слабее, пока, наконец, не замирает совсем. Умер. Теперь можно отпустить шею и развернуться к мягкому, податливому брюху, полному вкусной требухи…

Олешки, забежав на седловину, остановились, раздувая бока. Угроза осталась внизу, значит можно осмотреться, перевести дыхание. Не судьба. В оленьи бока с двух сторон полетели стрелы.

Роман, войдя в боевой режим, успел убить четырёх, а старый северный дедушка завалил шесть. Из лука. Стреляя в правый бок. Да ещё одного быка завалил броском копья. Пробил бедолагу почти навылет. Хотя, чему удивляться, если Рома правильно понял, что «рырка» это кит, дедуля год назад одного такого загарпунил. Стоя в лодке из моржовых шкур.

Стадо в топоте копыт и стуке рогов унеслось вниз по склону, к морю. Роман потом вспоминал иногда поток спин, рогов, выпученных глаз и раздувающихся ноздрей, пролетающий мимо. Добытого сегодня мяса им вполне должно хватить до весны, даже с учетом Машкиных аппетитов.

ГЛАВА 10

«Вот и началось». Выпавший за ночь снег и не думает таять, а из нависших над самой землёй облаков продолжает сыпаться белая крупа. Кое-где из-под белого ещё торчат клочья рыжей травы, нарушая стерильную унылость пейзажа. Роман давно сменил своё самодельное шмотьё из оленьей кожи на продукцию местных мастериц, откочевавших в тёплые края и бросивших казавшуюся ненужной зимнюю одежду, но сильный ветер иногда всё-таки добирается до попаданского тела. Собственно, зимней его одежда пока не является, зимой куртка из оленьей шкуры станет двухслойной. На самом деле, это две куртки, одна без капюшона, мехом внутрь, вторая мехом наружу. Под просторные пятнистые штаны из нерпичьей шкуры придётся натянуть ещё одни, из пыжика. А вместо «портянок» из сена пользоваться меховыми носками. От мысли, что во всём этом придётся в сорокаградусный мороз по нужде на улицу бегать, становится неуютно.

Роман обошёл ярангу, набрал поленьев из поленницы, и полез обратно в жильё. Хитрый ветер, поймав человека с занятыми руками, рванул дверную покрышку и почти сбил Рому с ног.

«Шалишь, брат!» Роман забрался в ярангу, завязал поочерёдно наружную и внутреннюю покрышки, свалил дрова у очага. Шаман не одобряет перевода дерева на дрова, но горы плавника, натасканного Романом на берег столь велики, что дальше ворчания старик не пошёл. Снег ляжет, и Шишагов запряжётся в нарту, перетаскивать лесины в стойбище. В одной из пустых яранг уже ждут своего часа, высыхая до кондиции, увязанные нужным образом тёсаные брусья, из которых старик с Роминой помощью намерен связать каркас байдары. Без такой лодки моржа не взять, в смысле, не довезти до стойбища.

Разбуженная стуком поленьев, приоткрыла один глаз Машка. «Лентяйка, хоть бы башку подняла!» Рыся к зиме обросла густым пушистым мехом, откуда что взялось, непонятно, там где её родичи живут и снега-то не бывает. Наверно, за её зимнюю шубу тоже нужно шаману спасибо сказать.

— Не пускай её в полог спать, привыкнет — замерзнет зимой. Собаки всю зиму в снегу спят, ничего им. Твою тоже баловать нельзя!

Но на голой промороженной земле ей тоже не сахар, поэтому Роман и соорудил любимице постель, не хуже, чем была у Багиры в королевском зверинце. Вкопал в землю четыре столбика, на них укрепил раму из колотых плах, затянутую частой сеткой из широких кожаных ремней. Конструкция вышла по пояс Роману, Машка с удовольствием на неё запрыгивает. Под помостом — запас сена и ягеля. Стратегические материалы, блин. Сено здесь и пипифакс, и салфетка. А ягель заменяет Газпром и энергосети. Именно он, смазанный жиром, даёт свет и тепло в жилищах.

Шкуры на крыше яранги тихо гудят под ветром. С жердей свисают связки юколы, мешки с сушёной голубикой и морошкой, вязанки сушёных грибов. «В здешнем лесу грибы выше деревьев вырастают, грех не набрать. А местные не едят». Роман на всякий случай сначала осторожно попробовал — грибы как грибы, не отрава. Насушил, насолил. Подосиновики, маслята, белые — вполне приличный ассортимент. Над очагом висят куски копчёной баранины, вяленые утки и гуси. Мясная яма за ярангой забита мороженой олениной. Дед моржатиной делится, в основном с Махой. Роману это жёсткое мясо, которое и прожевать-то толком нельзя, не нравится. Шишагов в своей яранге даже подпол устроил. Там мочёной брусники запас, авось не промёрзнет, и что-то вроде бочонков с солёной черемшой и листьями травы, по вкусу похожей на хрен. Соль почти всю извёл. Корзина с луковицами ещё одной показанной учителем травки. На лук не похожи, но вкусно. Кожаные ёмкости с отварным щавелем трёх видов, для сохранности залитых топлёным жиром. Местные жители, между прочим, жир даже из костей вываривают. Когда оленей побили, после мяса и ливера занялись костями. Рома каменным молотком их дробил, а шаман в котле варил, и большой ложкой собирал всплывающий жир. Много получилось.

Дед Ромкины слова о нужде в растительной пище принял всерьёз, показал, что в рот тащить можно. Даже сводил в долинку с кедровым стлаником, помогал бурундучьи норки раскапывать. Килограммов десять орешков они принесли. Изрядно к зиме приготовились, так ведь и зима восемь месяцев тянется. И судя по хитрым глазам дедушки, скучать он Шишагову не даст. Шкуры оленьи Рома один мездрил — Каменный Медведь устроил ему натуральную дедовщину. Сам он в это время оленью требуху разбирал, кишки промывал, развешивал вялить, желудки набивал смесью жира, ливера и мозгов, делал заполярный хаггис.

«Теперь заготовке харчей конец, разве только ещё на оленей и баранов охотится, но по снегу, наверно, неудобно будет. Шаман ещё на тюленей намекал, но это уже после того, как лук сделаем, и море замёрзнет».

***

Хруп, хруп, хруп — хрустит под снегоступами снег. Хру-у-п — груженая нарта взбирается на очередной бугор. И снова: хруп, хруп, хруп. Пятое бревно сегодня тащит Роман к ярангам, последнее. Старый чёрт установил норму, злого духа ему в печёнку. Сначала, когда плавник лежал около самого стойбища (метров триста это не расстояние), задание было плёвое, но теперь таскать приходится больше, чем за километр. Хорошо, в пургу таскать не надо, халявный отдых. Но пурги уже неделю не было. Снег плотный стал, натуральными барханами лежит. Груженая нарта их верхушки ломает, но упирается при этом, приходится напрягаться. Интересно то, что Роман все шаманские хитрости насквозь видит, понимает, что делает, понимает, зачем, но легче от этого не становится. А поругаешь деда — отпускает. Вот, наконец, и родная яранга. Машка на встречу выскочила, носится кругами — залежалась на лежанке своей, движения ей не хватает.

Шишагов подтащил груз к куче брёвен, забросил наверх привезённое, и понёс нарту на козлы. Конструкция прочная, но связана ремнями, не дай Бог, погрызёт какая сволочь, устанешь чинить. Снегоступы укладываются между полозьями.

Ввалившись в ярангу, Роман сразу снимает верхнюю одежду и выбивает из неё снег оленьим рогом. Если снег не выбить, вода испортит одежду, с мокрой оленьей шкуры вылезет шерсть. В одних штанах Роман залезает в меховой полог. Здесь жарко, ярко горит жирник, замечательно пахнет брусникой и смородиной. Шаман сразу наливает в пиалу горячий отвар. Старик теперь только ест и спит в своей яранге, остальное время здесь сидит.

Горячий напиток проваливается в желудок, тепло растекается по организму, кожа покрывается испариной. Каменный Медведь молча ждёт, когда ученик допьёт травяной чай, любуется движением могучих мышц под непривычно белой кожей. Когда опустевшая пиалушка оказывается на полке, старик костяной палочкой приминает ягель в жирнике, уменьшая высоту пламени. Тени в пологе сгущаются, теснее окружая сидящих.

— Ты слишком сильный, Рома. Плохо это, тебе мешает. Я надеялся, устанешь, тело само поймёт, как надо. А ты, как устанешь, злишься и через это у тебя снова сила появляется. Беречь силу не хочешь, тратишь лишнюю, потому как у тебя её всё одно хватает. Попробую словами объяснять, но плохо словами, обманывают они.

Шаман не смотрит на ученика, сидит, расслабившись, смотрит в стену, лицо равнодушное. Борода на голые бёдра легла — в отличие от Шишагова старик в пологе всегда раздевается полностью. Слова роняет неспешно, вроде бы ни к кому не обращаясь. Серьёзный разговор. Поэтому и Рома отвечает, не поворачиваясь к собеседнику.

— Почему слова лгут, старик? Я думаю, лгут люди, язык которых произносит лживые слова. Разве Каменный Медведь желает меня обмануть?

— Слова всегда лгут, немножко, чуть-чуть. Такова их природа. Люди придумали слово, чтобы назвать вещь, не показывая её собеседнику. Сами придумали, и сами забыли, что слово и вещь не одно и то же. Вот стадо олешек идёт. Ты Машку пошлёшь оленя убить, ты ей его покажешь, в голове, я видел, ты так делал. Показал, и всё, больше ничего не надо. Она пошла, и убила того на которого ты указал. Я скажу — хочу, чтобы ты убил мне оленя. Как ты узнаешь, какого оленя я прошу убить? Мне надо другие слова. Я буду говорить — убей быка, который идёт слева от стада и чешет рогами заднюю ногу. И всё равно ты можешь убить другого быка, если он идёт там же и тоже чешется. Мы оба смотрим на стадо. А если я видел стадо, а ты нет? Ты не найдёшь нужного оленя никогда.

Старик налил себе отвару и громко отхлебнул. Посмотрел вверх, почесал спину специальной чесалкой.

— Когда слова о том, что не видно, они лгут сильнее. Потому как слово для меня значит чуть-чуть другое, чем для тебя. Слова цепляются друг за друга, и разница становится всё больше. Один раз я рассказывал внучке о двух глупцах, которые убежали из дальнего стойбища, чтобы жить, как муж и жена, потому что их отцы не хотели такой семьи, это плохо, когда муж и жена из одного рода. Опасаясь погони, молодые недоумки убежали в пургу, сбились с дороги и вместе с собаками сорвались в пропасть. Я рассказал о том, как плохо, если молодые не слушают своих родителей. Внучка слушала, раскрыв рот, а когда я замолчал, воскликнула:

— Как они любили друг друга, дедушка!

Старик допил чай, перевернул одежду, на которой сидел, поёрзал, устраиваясь поудобнее.

— Глупая молодая самка услышала только то, что занимало её небольшой умишко. Поэтому к словам пришлось добавить палку. Палка оказалась правдивее слов, и через луну эта глупая нерпа уехала к своему жениху в другое стойбище. Прошлой весной она родила мне правнука, была очень довольна мужем, он хороший охотник.

Шаман помолчал, подбирая правильные слова.

— Постарайся понять меня, только помни, что ты не сильно хорошо ещё выучил речь настоящих людей. Ты странный человек, я говорил уже. Я не знаю, весь твой народ таков, или ты один такой в наших мирах. Твоя голова живёт отдельно от сердца. В голове твоей много знаний, большая часть которых тебе не нужна. Истории, сходящие с твоего языка, интересно слушать. Но в твоей голове нет силы, только хитрость. Нет, неправильные слова сказал. Сила есть, только для её пробуждения тебе нужно сесть, перестать дышать, закрыть и сделать голову пустой. Тогда сила из твоей головы может показать рождение шторма и даже сломать стену между мирами. Но тело в это время спит. Когда тебе нужно делать трудное телом, твой ум уходит, одна хитрость остаётся. Ты пользуешься силой тела, звериным духом, который идёт из сердца. Все мы считаем род от зверя — прародителя. Кто от волка, кто от росомахи. Есть род оленя и наш род, род кита. И сила предка сидит в каждом из нас. Только я первый раз вижу человека, в котором две силы живут по — очереди, не смешиваясь и не помогая друг другу.

Шаман взглянул на Романа и улыбнулся:

— Я думал, может, это от того, что у тебя два лица — он поочерёдно дотронулся до Роминых щёк — А не одно, как у всех людей?

Старик провёл ладонью по своей широкой скуластой физиономии, не разделённой носом на две половины, и весело рассмеялся.

— Когда ты делаешь те упражнения, что я даю тебе, разум и тело работают вместе. Не сразу, но у тебя получилось. Тогда почему ты не пользуешься этим в жизни? Ты один таскаешь нарту с грузом, который должна везти упряжка сильных собак, и голова твоя может при этом думать о постороннем, вместо того, чтобы помочь ногам и спине. Умный дурак ты, выходит? Пора становиться целым, Рома.

Каменный Медведь посидел ещё, поглядел за игрой теней на стенке полога, оделся.

— Засиделся я тут, язык устал от говоренья с тобой. Спать пойду. Не знаю, что из моих слов ты услышал, что из услышанного понял. Пока не знаю. Увижу потом, когда снова учить буду. Ты думай пока — и ушёл, потрепав по дороге Машкины любопытные уши.

***

Лыжи Роман себе всё-таки изладил. Не сразу получились, пришлось переделывать несколько раз, а правую и вовсе заново делать, но получилось хорошо — широкие, с загнутыми носами, подбитые нерпичьей шкурой, они не проваливаются в самом рыхлом снегу, прекрасно скользят и назад не скатываются. На таких лыжах удобно на склоны забираться. Машка, не сумев догнать разогнавшегося лыжника, даже обиделась слегка и была поймана на попытке лыжи слегка пожевать. Пришлось сначала девушку отругать, а потом долго доказывать, что наглая серая скотина — самое дорогое для Ромы на свете существо. Вычесанная и выглаженная Маха Шишагова конечно, простила, и долго урчала, положив тяжёлую ушастую башку ему не колени. Блаженно щурилась, подставляя ему места, срочно нуждающиеся в почёсывании.

Так вот, эти замечательные лыжи остались в яранге, а Роман топчет сугробы в надоевших уже снегоступах. Дед в просторной белой кухлянке на своих коротких ногах топает впереди, кажется, что невысокий шаман просто катится по снегу. Этакий белый Винни-Пух из советского мультика. И то, что в каком-то метре под ногами — море, холоднющее и достаточно глубокое, его совершенно не волнует. По отражению в небе шаман определил, что после шторма не очень далеко от берега во льду открылись разводья, и сразу потащил Романа на охоту. Мол, срочно нужно пополнить запасы светильного жира. И ветер направление сменил, к берегу дует. Не оторвет лёд, можно без опаски уходить. Теперь Рома пёр на себе четыре плетёных щита и столько же кольев. Зачем они нужны, дед обещал показать на месте. Возможно, местные тюлени настолько свирепы, что без пары щитов на человека от них не отбиться?

Топая за учителем, Роман старательно копировал его походку. Шагал, представив себя сложной системой, раскачивающейся из стороны в сторону, и постоянно падающей вперёд, при этом центр тяжести на размахах никогда не выходит за боковые габариты тела, и всё время находится на две ладони впереди живота. Смех смехом, но сил при этом тратилось много меньше, чем обычно. Маха то носится по сугробам широким зигзагом — её широченные лапы лучше любых снегоступов, в плотный слежавшийся снег не проваливаются, то запрыгивает на подходящий торос и изображает бдительность, развлекается по полной программе. Новые запахи, сполохи залившего полнеба северного сияния и незнакомая обстановка действуют на неё, как ожидание бала на Наташу Ростову. Перевозбудилась красавица. Ничего, пусть побегает, ей полезно. Луна, серебряным диском висящая над горизонтом, даёт достаточно света для того, чтобы уверенно передвигаться по ледяному полю.

Каменный Медведь довёл их до большой полыньи, разорвавшей лёд. При их появлении несколько тюленей, головы которых торчали из чёрной воды, немедленно нырнули. Шаман, нисколько этим не огорчённый, взял у Романа щиты и стал устанавливать их попарно, под наклоном, оставляя между щитами щель в ладонь шириной.

— Что стоишь, снегом забрасывай! — сердитым шёпотом привлёк он Рому к работе.

Когда укрытия были готовы, дед снарядил свой лук.

— Готовь свой, и садись во втором укрытии. Как появятся тюлени, мой выстрел первый, ты сразу после меня. Ближнего тюленя бей, дальнего достать трудно будет. И зверя отошли, он тюленей пугать будет.

Старый Ромин лук был похож на новый, как «Ока» на автомобиль. Ещё месяц назад Шишагов, получив такую конструкцию в руки, попытался бы натянуть тетиву с обратной стороны. Комбинированная сила древесных волокон, сухожилий и пластин китового уса выгибала плечи ненатянутого лука в обратную сторону. Для того чтобы накинуть тетиву на выточенные из моржового клыка наконечники, его приходилось сгибать всем телом, зажав между ног. Долго целиться, удерживая стрелу у уха, Шишагов не может, не хватает сил. Натянул, рванув обеими руками, чуть придержал, и тут же отпустил большой палец руки, с надетым на него кольцом из бледного жёлто- зелёного нефрита. Для стрельбы в набитую сеном старую шкуру этого хватало, но жизнерадостная улыбка наблюдавшего за Ромой шамана обещала в ближайшем будущем бесконечные и разнообразные тренировки.

Машка не стала уходить, затаилась под ногами у Шишагова, поджав под живот лапы и превратившись в серую пушистую кочку, только кисточки на ушах торчат. Тишина, только пар от дыхания вырывается облачком, оседая инеем на одежде. В полынье плеснуло раз, другой. Несколько нерп одна за другой высунули из воды головы, раздувая ноздри. Шаман приготовился к стрельбе, Роман тоже наложил стрелу на тетиву. Когда слева донёсся характерный скрип, он вскинул оружие и выстрелил в ближайшую цель. Белые перья мелькнули над головой тюленя и стрела канула в воду. Тюлени немедленно нырнули, но одна тушка сразу всплыла снова. Старик не промахнулся. Он вышел из укрытия, разматывая обёрнутый вокруг бёдер ремень с деревянной чуркой на конце. Размахнулся, и перебросил ремень через тюленя, выбрал его, и в нужный момент резко рванул. Торчащие из чурки крючки воткнулись в тюленя, и его удалось подтащить к краю льда. Извлечённая из воды добыча испятнала снег кровью, сочащейся из пробитой навылет головы.

— У тюленя череп мягкий, стрела легко кость ломает — пояснил Роману шаман, вытаскивая стрелу.

— А ты не попал, я вижу. Утонула стрела?

— Утонула. Не понимаю, почему промахнулся, близко ведь.

— Я думал, не увижу уже, как ты мимо стреляешь. Ты на воде раньше часто стрелял?

— Да как-то не приходилось до сих пор.

— Привыкнуть надо, на воде неопытный глаз маленько врёт, научишься. Этот раз будешь первым стрелять, я смотреть буду.

Они снова спрятались за щитами, и через минут десять в полынье снова показались тюленьи головы. Роман не спешил. Нерпы плыли в разные стороны, а охотник пытался отвлечься от лунных бликов и идущей по воде ряби. «Нет, так не пойдёт»- он немного напрягся, мир привычно выцвел. Когда тюленья голова достигла нужной точки, Рома встал на колено и выпустил стрелу. Тюлень не нырнул, сразу закачался на воде. Подошедший старик молча хлопнул ученика по плечу и протянул ему ремень с закидушкой. Когда второй тюлень после долгих мытарств оказался на льду, Каменный Медведь уважительно оглядел Романа с ног до головы.

— Похоже, этот тюлень был твоим давним врагом!

— С чего ты так решил? — вытирая пот со лба, растерянно спросил тот.

— Так издеваться можно только над трупом врага! — заявил вредный дед, и рассмеялся.

В стойбище они притащили по паре тюленей каждый.

***

Над площадкой, окончательно превратившейся в тренировочную, стоит стук сталкивающихся деревяшек. Две фигурки сходятся и расходятся, кружат по утоптанному снегу. Копья в руках то змеями бросаются к противнику, то отбивают атаку. Колющие удары сменяются рубящими, не достигший цели удар наконечником сменяется отбивом, сразу превращаясь в удар обратным концом древка. Схватки скоротечны, схождение, несколько выпадов, и один из соперников, потирая ушибленное место делает шаг назад. Наконец тот, что меньше ростом, поднимает вверх руку, останавливая тренировку.

— У тебя хорошо стало получаться, парень. Почти перестал торопиться, а вот силы в ударе ещё мало, таким ударом щит не пробьёшь!

— Ты хочешь, чтобы я тебя ударил так, чтобы можно было проломить щит? Я не сошёл с ума, ты слишком многому меня ещё не научил! — потирая избитые рёбра заявил Шишагов.

Работать копьём старик учил его уже третью луну. Сначала Роман пользовался своим посохом, потом в дело пошло изготовленное из «уговорённой» берёзы копьё. Изначально посох Роману нравился больше. При тех же габаритах он был гораздо тяжелее, при работе с гудением рассекал воздух, удары им получались весьма могучие. Да и просто привык к нему Рома, как-никак, больше года из рук не выпускает. А шаман научил правильным ухваткам, всем этим хватам, перехватам и вращениям, и теперь посох летает вокруг Романа, вычерчивая концами шар, внутрь которого лучше не совать ни руки, ни лапы — оторвёт напрочь. Именно с посохом начал ученик шамана постигать азы медитации в движении. Копьё же сначала оказалось непривычно лёгким, со смещённым к наконечнику центром тяжести, мало того, при смене направлений удара оно сильно изгибалось. Плюсы Шишагов оценил, когда начались учебные схватки. В первом же схождении копьё шамана обошло подставленный Романом блок, изогнувшись после удара о посох. А когда ученик бил посохом по копью учителя, тот отлетал, отброшенный спружинившим древком.

Конечно, меньше ценить заслуженную дубинку после этого Шишагов не стал, но и к копью стал привыкать, с каждой тренировкой древко всё послушнее лежало в его руках.

Добрый северный дедушка заполнил всяческими тренировками почти всё Ромино время.

— Ты взрослый, но хочешь научиться тому, что наши мальчики изучают всю жизнь. Поэтому делай, что тебе говорят, не то никогда не станешь и вполовину настоящим человеком!

Роман даже любимые стариком разговоры о других мирах теперь ведёт, пытаясь разорвать несколько слоёв сыромятного ремня или оттягивая до уха и ослабляя тетиву своего лука. Для отдыха иногда просто стоит, удерживая лук в вытянутой вперёд руке. Дед при этом требует, чтобы речь Шишагова не сбивалась, и не прерывалась. Надо признать, отдача от тренировок заметна, по крайней мере, Роману уже не нужно следить за тем, чтобы каждое действие, требующее усилий, совпадало с выдохом, это происходит само. Многочасовые тренировки с воображаемой силой тоже не прошли даром. Роман уже не может сказать, воображает он её, или в самом деле ощущает что-то реально существующее, но ударом копья с кремнёвым наконечником Шишагов теперь может расколоть бревно в человеческое бедро толщиной.

Постоянно ноют даже те мышцы, о существовании которых Рома недавно и не подозревал. Если бы не умелые руки шамана, каждый вечер подолгу разминающие Ромину тушку, как кусок теста, он бы и пошевелиться уже не мог. Дни следуют непрерывным потоком, в котором одно занятие сменяется другим. Тем более что солнышко перестало даже краешком показываться над горизонтом. Кажется, и времени свободного нет, а вспомнить особо и нечего. Вот разве только это:

— Скажи, старик (Каменный Медведь очень любит такое обращение), отчего у тебя наконечники на копье и стрелах каменные, ведь нож у тебя бронзовый, котлы в ярангах тоже из бронзы и меди?

— Ножом режут, от этого каменный нож быстро портится, и его надо выбрасывать, и делать новый. Бронзовое лезвие тупится ещё быстрее, зато его можно наточить, и снова пользоваться. Копьё колет, от этого каменный наконечник не портится, если не бить им в кость или в камень, долго служит, не нужно каждый день новый делать. Стрелу после выстрела можно и не найти, утонет или раненый зверь унесёт — пропадёт металл, жалко, а камня у нас хватает. Твои ножи из железа быстро портятся, воды боятся. Ты их жиром мажешь всё время. У меня есть военная кухлянка из такого материала, сын из набега привёз, так плохая она, грязнит руки и одежду, бросил её давно.

— Я понимаю, вещи из металла вы из набегов привозите, а среди настоящих людей есть мастера, которые умеют с металлом работать? Постой, у тебя есть ЧТО?

— Хо! Ты молодой, Роман, а уши твои плохо слышат наверно, совсем как старик Кривой Зуб стал, всё по два раза спрашиваешь. Так Кривой Зуб семьдесят зим видел, пока в голодный год не ушёл к верхним людям!

Дед ехидно ухмыльнулся, и толкнул Шишагова в бок далеко не сухоньким кулаком.

— Если мои слова плохо попадают тебе в голову, возьми свои уши руками, и так слушай. Есть, говорю, у меня кухлянка из такого материала, как твои ножи. Мягкотелые такие иногда надевают, надеются, что это защитит их от наших стрел и копий. Дрянная одежда, только пачкать может!

— Покажешь?

— Сильно торопишься, или пургу переждём?

Дед ждёт ответа, надеется, что Роман ответит смешное. Нравится ему над Шишаговым смеяться. Как он оторвался, когда Рома под отхожее место из снежных кирпичей иглу выстроил! И юморок у него какой-то сильно казарменный получился, хоть и является шаман самым что ни есть представителем передовой интеллигенции, за духовное развитие народа отвечал. А сам, между прочим, перестал в чистом поле присаживаться!

— Нет, не станем спешить. Мне только посмотреть хочется, вдруг из неё что-то полезное сделать можно?

Дед свои шуточки мигом забыл:

— А ты умеешь? Правда?

Роман врать не стал:

— Не сильно хорошо, видел только, как мастера делают.

И понял, что снова попал. Очень шаману хотелось увидеть, как с металлом работать нужно.

«Плохая кухлянка» оказалась кольчугой из довольно крупных колец. Вернее, была когда-то, ржавчина с неё уже просто кусками сыпалась, потому что шаман со злости забросил её в дальний угол, и вспоминать не хотел. Ржавая то она ржавая, но килограмма четыре железа в ней ещё осталось. Нашлись у шамана и другие вещи из металла — несколько ломаных бронзовых ножей и копейных наконечников, медное блюдо и, самое главное, довольно большой бронзовый молот. Раскатавший губу Роман несколько раз рисовал на снегу клещи, но тут облом случился, такой хитрой вещи шаман никогда не видел.

И всё равно дедушке пришлось дать команду «Обломись». Горн можно изладить, и меха сделать труда не составит, да вот уголёк выжигать категорически неохота, мороз заворачивает под сорок градусов, печь не прогреешь, а кучу дров землёй не засыпать — всё проморожено. Да и не умеет Шишагов древесный уголь в кучах высиживать.

ГЛАВА 11

Хорошо-то как! Мороз отпустил, не больше двадцати градусов на улице. Сквозь сплошную пелену облаков мутным пятном просвечивает луна. Сегодня день перерыва в занятиях, и Роман решил сначала на охоту сходить, а потом в баньке попариться, а то оставшиеся веники уже две недели зря сохнут. Свежий снег под лыжами поскрипывает — вчера выпал, ещё не слежался, пушистый такой. О, Маша дает знать, что место заняла. Небось, пристроилась где-то на скале, как всегда, лапы под себя подобрала — вылитый камень с глазами. Сейчас Роман стадо снежных баранов пугнёт, они всегда вверх убегают. Рефлекс, однако. А там Маха в засаде. В результате и мясо на стол, и девушке развлечение.

Брошенный сильной рукой камень упал среди дремлющих на крутом склоне баранов. Рогатые, мгновенно проснувшись, громадными прыжками ринулись вверх. Кажется, что на них не действует закон всемирного тяготения, так легко уносятся вверх далеко не невесомые звери. Вот уже далеко внизу остался неуклюжий враг, медленный и больше не страшный. Птицами перелетая через расселину, бараны окончательно оторвалось от преследования, и в этот момент со скалистого выступа вылетела серая тень, сбив с ног бегущую с края самку. Хищник и добыча покатились по скале, снег под тяжестью двух животных поехал, и сполз в открывшийся провал, увлекая за собой Маху, так и не выпустившую из клыков горло жертвы.

То, что всё пошло наперекосяк, Роман понял, когда азарт и радость настигнутой добычи, транслируемые Машкой, сменились испугом и ощущением боли. Лыжи сами слетели с ног, и он ящерицей метнулся вверх по склону. Через десяток минут он уже заглядывал в провал, открывшийся после того, как обвалилась прикрывавшая его снежная пробка. Маха снизу жалобно мяукнула. «Жива, слава всему на свете! Как ты там, девочка моя?» Ответ немного успокоил — падение, удар, болит лапа. Пока голова думает, руки делают — разматывают верёвку, обматывают, вяжут узлы, сбрасывают вниз. Хорошо, лезть неглубоко, несколько метров всего. Хреново, что подошвы в торбазах скользкие. «Фигня, прорвёмся» — и заснеженный край скалы стал уходить вверх. Вот и дно. Ноги уперлись в тушу овцы. Как её ещё называть, если самец у неё баран? Маха смотрит виновато, стоит, поджав заднюю левую лапу. «А дно, между прочим, не настоящее, на снегу стоим, только плотном, слежавшемся. Поэтому осторожненько нужно, без лишних движений. Как бы дальше не ухнуть». Роман аккуратно пропальпировал больную лапу — ничего особенного, похоже, только ушиб, кости целы. Начал Маху ремнём обматывать, изображая обвязку, с узлом перед грудью, чтобы могла лапами помогать. Закончив, успокоил подругу и полез наверх, цепляясь за узлы верёвки. Хорошо, что невысоко карабкаться, и руки стынут, и нога пару раз срывалась. Вытащил страдалицу, спустил её со склона, приказал ждать, лёжа на лыжах. Смотал ремень и полез наверх, доставать добычу, не зря же охотились. Второй раз спускаться не хотелось, нижняя часть спины активно возражала, но Роман всё-таки полез, только ремнём обвязался на всякий случай.

Шишагову оставалось спуститься всего ничего, когда поверхность скалы толкнула его в пятки. Снежный пол провалился вниз, унося с собой Машину добычу, а сверху в расселину полетели снег и камни. Постепенно подземный гул и толчки стихли. Немного помятый Роман выбрался из трещины и начал спускаться к испуганно жмущей уши Машке.

Когда пара охотников, спотыкаясь и прихрамывая уже почти добрались до стойбища, оказалось, что достаточно большой кусок суши во время землетрясения сполз к морю, оставив крутой обрыв. Осторожно пробравшись мимо через нагромождение снега, перемешанного со скальными обломками и глыбами промороженного грунта, остаток пути они проделали без дополнительных приключений.

***

Множество способов согреться придумано людьми. В своё время был широко распространён не слишком сложный ритуал: люди, стоя на месте, топали ногами и хлопали себя по бокам руками, но со временем этот способ утратил своё значение как малоэффективный. Ещё с различным успехом применяют: горячие и горячительные напитки, бег, растирание простое и с применением алкоголя, погружение тела в горячую жидкость и прижимание к разогретым поверхностям, в том числе противоположного пола. Но лучше бани не придумано ничего. В доброй парилке можно не просто прогреть измученный организм, там вместе с потом выходит из тела стылая мерзость, сама память о часах, проведённых в противной человеческой природе холодрыге. Зажав под мышкой сухой веник из карликовой полярной берёзки, бежит Роман к дальней яранге, которую с молчаливого разрешения шамана приспособил для своих банных нужд. Первый раз старик попробовал париться с Ромой. Некрасиво получилось, дед потом долго высказывал ученику своё мнение о людях, которые пытаются сварить учителя, приготовив из него угощение для злых духов.

Вот, наконец, и добрался. Дрова в каменном колодце среди яранги уже прогорели, зола и угли провалились в имеющуюся под ним ямку. Когда вода в котле над жирником закипела, растаял снег в большом деревянном корыте. Роман смешал немного воды с кипятком в маленьком корытце, запарил веник и жадно потянул ноздрями воздух:

— М-м-м, какой запах!

Быстро, но старательно растянув вокруг разогретых камней кожаный полог, опасливо бросил деревянным ковшом на раскалённые камни воду, резко отшатнулся от шибанувшей из полога струи пара. Красота!

Сбросив одежду, Роман залетел в парилку, стараясь не дышать, помахал веником, осаживая пар на стенки, и уселся на лавке, устроенной из кусков плавника, застеленных старой вытертой шкурой. Благодать…. Угревшись, стал обмахивать себя веником, гоняя над телом волны обдающего жаром воздуха. Прогревшись, выскочил из парилки, смыл пот и перевёл дух, глядя, как над жирником пляшут языки пламени. Немного остыв, поддал парку, и пошёл на второй заход. Легонько, лаская самыми кончиками веточек, огладил себя веником. Сначала ноги, потом руки, живот, грудь, прошелся по спине, заворачивая руку сверху и снизу. Благословенный жар обволок лоснящееся тело. Роман стал растираться веником, разгоняя кровь. Потом взялся хлестать себя всерьёз, перед каждым ударом пару раз встряхивая веник для разогрева. Когда раскалённое тело, казалось, начало светиться в темноте, вылетел из парной, швырнул веник в корытце с водой, и выпрыгнул на улицу. Покатился по снегу, подскочил, начал хватать его горстями и растираться, ухая и хохоча. Избавившись от излишка тепла, снова нырнул в парную и уже просто лежал на облезлой шкуре, чувствуя, как стекают по коже струйки пота. Потом выбрался из парной, снова обмылся, уже не спеша, обсох, накинул кухлянку, остальную одежду схватил в охапку, погасил жирник и босиком побежал домой — пить чай. Порядок в банной яранге наведёт завтра.

Каменный Медведь, прихлёбывая из плошки травяной чай, обстоятельно расспросил Романа о неудачной охоте, и неожиданно заинтересовался оползнем:

— Говоришь, большой кусок берега обвалился? Обрыв высокий?

— Четыре моих роста, не меньше.

— Надо сходить посмотреть, как проснёшься, пойдём.

— Зачем, скажешь?

— Там могут камни интересные найтись, надо глянуть, пока снегом не замело. Пока обрыв свежий, хорошо видно. Тебе кольцо на палец из зелёного камня резал, его тоже на таком обрыве брал. Давно.

Шаман допил чай, старательно съел разваренные листья брусничника и смородины, и ушел домой, а Роман подсел на лежанку к Машке.

Маха лежала, демонстративно бережно вытянув больную лапу. Увидев, что вождь и учитель наконец обратил на болящую своё внимание, обессилено отвалилась к стенке яранги.

Роман аккуратно, бережно раздвигая густую шерсть, на свету осмотрел пострадавшую конечность. Дед смотрел, пока Шишагов мылся, сказал, что с лапой всё нормально, но лучше осмотреть самому. Пострадавшая во время осмотра почти не шевелилась, лишь тяжело вздыхала время от времени.

" Крови на лапе нет, царапин тоже. Бедро немного опухло, но кости целы и вывихов нет, лапа нормально работает, болит только. Повезло девке, что сверху оказалась, и падать недалеко пришлось, ещё удачно свалилась. Как писали в газете об Остапе Ибрагимовиче, пострадавший отделался лёгким испугом».

— Не грусти, красавица, пройдут годы, всё наладится.

Роман потрепал любимицу по загривку, не удержался, и стал почёсывать под нижней челюстью.

Маха прищурившись, наслаждалась лаской, потом потянулась всем своим немаленьким телом так, что ременная сетка на лежанке заскрипела. Вытянулась, подставляя Роману живот, и разбросав в стороны передние лапы. Махина нежность и жажда ласки окутали Шишагова. Он несколькими движениями почесал подставленное пузечко, потом двумя руками подтянул к себе тяжелую усатую башку и поцеловал в нос.

«Дурочка, следи за собой, если с тобой что случится, плохо мне будет»

Потом застеснялся такого проявления чувств, легонько шлёпнул Маху по шее, и полез в полог. Надо спать, дед долго прохлаждаться не даст.

***

Обрыв и в самом деле был, и довольно большой, не привиделось Роману. Только камни искать бессмысленно. Вдоль всего обрыва, через обычный камень проходит толстая чёрная полоса, в гранях которой отражаются отблески света факелов. В местах, где попадается такое, добрых камней искать не стоит, черный слой мягкий, ломается и грязнит всё, чего касается. Бесполезная гадость. Шаман сплюнул на грязный снег, развернулся, собираясь возвращаться домой и остановился, глядя как его неразумный ученик греет пламенем пропитанного жиром факела кучку черных обломков.

— Ты собрался это есть? — ехидно поинтересовался Каменный Медведь, но Роман не обратил на издевку ни малейшего внимания.

— Я собираюсь это жечь — заявил он, и кучка камней на самом деле загорелась, распространяя запах, такой же неприятный, как сами камни.

— Ты лишился разума, если собираешься разводить такую вонь в месте, в котором живёшь! — заявил старик, издалека наблюдая, как горят раскалившиеся камни.

— Мой народ называет это каменным углем — ответил Шишагов — В его пламени можно расплавить твои старые железки, чтобы сделать новые. Только для этого нужно инструмент приготовить. Много.

Пойдём домой, там всё расскажу.

Роман забросал каменный костёр снегом, убедился, что пламя полностью погасло, и пошёл следом за шаманом. Ушибы и ссадины сегодня болели сильнее, чем вчера.

Прихрамывающая Машка встретила их у границы стойбища, и пошла рядом с Ромой, касаясь плечом его правого бедра.

***

Снова хрустит под ногами снег. Как надоела уже эта бесконечная зима! Дед, когда понял, что переделывать металлические изделия Роман будет не сегодня к вечеру и не завтра, как с цепи сорвался, его задания уже на грани садизма, а то и за ней. Добежать до заначки, в которой они с Машей летом рыбу заморозили, взять одну тушку, и бегом принести в стойбище. В снегоступах! И Роман носит, привык уже и к проклятым этим плетёнкам на ногах, и к копью, которое на бегу приходится перебрасывать из руки в руку, с плеча на плечо, на кухлянке в этих местах уже ворс вытерся. Только к холоду не смог, к нему привыкнуть невозможно, можно только притерпеться. Сегодня мороз особенно силён — небо ясное, звёздами весь небосклон усеян. Зато ветер стих, впервые на Роминой памяти. Скрипит снег под ногами, качаются в такт бегу скалы. С разбегу уперев конец копья в снег, Роман перепрыгнул через засыпанную снегом промоину, как с шестом. В первый раз бежал — провалился чуть не по пояс, запомнил.

Добрый северный дедушка, похоже, окончательно решил показать ученику пушистого полярного лиса, и две рыбы назад начал привязывать к снегоступам камни.

— Шибко сильный стал, просто так бегать уже мало тебе. Теперь так будешь — и по плечу ученика похлопал, как коня по шее.

Заботится старый. По-своему, конечно, зато постоянно. И Рома к нему привязался, огорчать не хочет. Поэтому и выполняет безропотно все дедовы указания, даже те, что с его точки зрения абсолютно бесполезны. Возня с «силой внутри» тоже сначала казалась забавой, а вчера на тренировке удалось лучину погасить, направив на неё силу из раскрытой ладони. Семечки конечно, по сравнению с тем, что шаман с огнём делает, так ведь и Москва не сразу строилась.

Хорошо думается на бегу, после пары километров организм втягивается, ноги толкают планету, лёгкие втягивают и выдыхают воздух, все само, голове только и остаётся, что мысли всякие обтачивать потихоньку, кислород — то в усиленном режиме поступает!

«Прибегу, из рыбки строганинку забабахаем. Старик ловко строганину делает, рыбная стружка из-под ножа выходит тоненькая, сама на языке тает. Объеденье. С травками, с ягодой, идёт за милую душу. Шаман ещё и с жиром её смешивает, но он всё с жиром мешает, европеец от такой диеты сдох бы давно, а ему такая пища в самый раз. Его предки столетиями так кормились.

— Кто жирный кусок ест, никогда не мёрзнет! — и наворачивает что олений, что тюлений, аж за ушами трещит. Жирные руки о щёки вытрет:

— Чтобы не поморозить. Ты в бане жир смываешь, потому щёки облезли, и нос тоже, а мою шкуру мороз не берёт, потому что жирная.

Потом чаем сверху зальёт, рот сеном вытрет, и спать заляжет. Смех смехом, а Шишагов теперь лицо и руки топлёным гусиным жиром мажет. И давно не обмораживался.

Машка, почуявшая возвращение своего человека, вылетела встречать, потом вспомнила, что у неё лапа болит, стала прихрамывать. Роман, не останавливаясь, добежал до яранги, свалил мороженую рыбину на нарты, сбросил снегоступы и нырнул в жилище. Хромающая Маха ввалилась следом, и Шишагов не удержался от смеха:

— Симулянтка, кончай придуриваться, ты левую лапу ушибла, а хромаешь на правую. Опять перепутала!

Но Машка смущаться не стала, полезла обниматься.

— Подожди, дай разденусь сначала — Рома оттолкнул её, и стал сбрасывать меховые одёжки, в яранге после бега его пробило на пот. Из полога высунулся шаман, одобрительно смотрел, как в свете жирника под лоснящейся кожей ученика играют мускулы.

— Совсем на настоящего человека стал похож, только цвет неправильный. И грязный.

— Я грязный? — возмущённо обернулся Роман.

— Ну не я же, моешься всё время, конечно грязный. И ленивый, чесаться не хочешь. А моя грязь сама отваливается, потому и чистый. И пахну, как человек, а от тебя веником несёт, Хозяин льдов придёт, есть не станет, он траву не ест.

— Видишь, какая ещё польза от бани! Как увидишь Хозяина, беги париться быстрей, целей будешь!

— Без толку, вареное мясо он тоже ест. А веником потереться я и сырой могу.

Дед, не одеваясь, влез на улицу, и вернулся с замороженной рыбиной в руках. Шуганул Маху, чтобы под руками не вертелась, вспорол рыбье брюхо, выломал из полости молоки и внутренности, бросил к входу:

— Иди, грызи, мешаешь только!

После перекуса шаман завалился спать, а Роман снова засел под жирником с большим куском мыльного камня, в котором ковырялся всякими острыми предметами, пытаясь сделать форму на половинку примитивных клещей. Дело двигалось медленно, деревянный шаблон ещё и наполовину не входил в заготовку.

***

«На огне стоит котелок,

В котелок насыпан песок,

Он с камнями, не просто так.

С котелком долбится дурак.

Не уймётся дурень никак»

Чёрт знает, в который раз повторяя про себя незамысловатый стишок, Роман удар за ударом поочерёдно вбивает пальцы в разогретый песок, смешанный с мелким щебнем. Впрочем, сначала содержимое котла было сухим, мелким и без камней. Потом шаман, похвалив ученика за достигнутые успехи, песок намочил. Затем поставил котёл на огонь, после чего стал добавлять в смесь каменную крошку. Ученик сбивал ногти, обдирал кожу на подушечках пальцев, но продолжал положенное время отрабатывать удары в горячую влажную массу. Рука входит уже до середины ладони. А день только начался, впереди ещё работа с внутренней силой, с оружием, причём дед практикует ежедневную смену предмета убийства, только тренировки с луком не имеют альтернативы. Посох, копьё, нож и короткая дубинка сменяют друг друга по понятной только самому Каменному Медведю системе. Потом еда, перерыв и новая порция нагрузки. Шаман бросает в Рому всякие увесистые предметы и колет острыми, а Роман уклоняется или пытается отбить. Процесс уже дошёл до обстрела тупыми стрелами из старого Роминого лука.

— Не повезло тебе, лентяй — ворчит старик — Положено, чтобы несколько человек в ученика стреляли, но я на несколько стрелков никак не разделюсь. Останешься недоучкой!

Потом забег, и только после него тренировки заканчиваются. Начинается работа: рубка дров, обработка шкур, и самое любимое — сшивание из нескольких моржовых шкур, которые раскроил шаман, оболочки для байдары. Каркас для лодки уже связан и хранится на специальных вешалах, укрытый от непогоды всё теми же шкурами. Этого добра, хвала богам, в стойбище нашлось достаточно. Материал на байдару старик снял с одной из яранг, стараясь выбирать те шкуры, которые лежали ближе к дымоходу, взамен настелил более — менее свежие. Хоть прокопченная шкура слегка мягче сырой, сшивание толстой и жёсткой кожи то ещё удовольствие, а необходимость делать «закрытый шов», как назвал его дедушка, делало задачу вдвое сложнее.

— Ничего, лучше зимой дольше шить, чем потом в море оказаться в байдаре без дна! — утверждал главный корабел стойбища, и в этом Роман с ним полностью соглашался.

Работу сильно облегчило стальное шило Шишагова, в сильных мужских руках без особого усилия протыкавшее два- три слоя кожи сразу.

В свободное время Роман менял подошвы на своих торбазах, таскал на нарте мешки с углём, тесал каменную наковальню, вырезал формы для литья, соорудил меха и горн. Медленно, зато на совесть. Заведённый распорядок менялся только тогда, когда Каменный Медведь назначал тюленью охоту. Решение деда совсем не зависело от наличия или отсутствия запасов жира.

— Пока есть полыньи, надо охотиться. Когда ветер льды сожмёт, или совсем припай оторвётся, нерпы не будет. Пошли, пожалуй, сегодня хороший день.

Щиты с собой Роман больше не таскал, потому что благодаря новому Махиному увлечению обзавёлся белой одеждой, не хуже чем у Каменного Медведя. Этот год был шибко урожайным на леммингов, что привело к резкому увеличению поголовья песцов. Вороватые зверьки истоптали всю округу, и регулярно пытались подобраться к хранящимся в стойбище запасам пищи. И попадались Махе, от которой не могли ни убежать, ни спрятаться. Сытая Машка северных лисичек кушать от чего-то не захотела, а поступала с ними, как деревенская кошка с крысами — выкладывала трупики в рядок у входа в ярангу. Так Рома и обзавёлся пушистой белой накидкой, укрывшей его от глаз осторожных тюленей.

***

Время слилось для Романа в одну полосу, заполненную холодом, темнотой, тренировками и скрипом снега под ногами. Постоянно гудящие от напряжения мышцы, мозоли на пальцах и ладонях…. Если бы было свободное время, наверняка влетел бы в депрессию. Но от такого результата Рома застрахован полностью, времени на сон не хватает, не до рефлексий.

«Металлургический участок» Шишагова имеет каркас из плавниковых стволов, покрытых нерпичьими шкурами, снаружи обложен снежными кирпичами. Довольно удачно получилось, и тепло не сразу в космос улетучивается, и снег на стенках не тает.

Первое изделие — литые бронзовые клещи для удержания заготовки на наковальне, получилось раза с пятого — то раковина в самом неудачном месте, то недолив. Хорошо, за уголь платить не нужно, при такой эффективности предприятие пошло бы по миру в момент основания. С клещами и молотом Роман к кольчуге подступиться попробовал, не побоялся. Шаман, с жадным любопытством изучающий всё, что связано с обработкой металла, прилежно и без устали работает мехами, только шею вытягивает, стараясь рассмотреть, что в горне происходит. А что там может происходить? Уголь раскалился, кольца кольчужные разогрелись, покраснели. Роман кольчугу пошевелил, чтобы прогревалась равномерно. Когда раскалённый металл побелел, уцепил его клещами, вымахнул на наковальню и начал охаживать молотом, стараясь смять кольчатую рубаху в монолитный кусок. Вроде бы получается. Когда металл остыл, снова забросил его в горн.

— Прошлый раз ты жидкий металл делал, этот раз только нагрел сильно, почему так?

— Прошлый раз бронза была, её легче расплавить, железо потечёт, если очень сильно нагреть, не знаю, сумею так нагреть в горне, или специальная печь нужна. Да и не умею я, на самом деле с металлом работают специально наученные люди, я только слышал кое-что, сам не делал никогда.

Шаман недоверчиво покачал головой:

— Говорил, ножи и шило сам делал, теперь говоришь «не умею». Когда твой язык неправду сказал?

Роман, выхватив разогревшуюся заготовку из горна, уже примерился молотом, но старику ответил:

— Ножи ковал, и шило. Из готового куска стали, как вот сейчас пытаюсь. А плавить железо не умею, хотя так, словами, знаю, что для этого надо, но знать и уметь совсем разные понятия, сам говорил.

Брусок железа, поворачиваясь под ударами молота, сминался, уплотняясь и вытягиваясь.

Коваль — самозванец разрубил заготовку пополам, потом ещё раз пополам, и из одной четверти стал формировать лезвие топора, из второй — заготовку для обуха.

— Если долго мучиться, что-нибудь получится — пробормотал он, разглядывая получившийся результат. Предложи ему кто-нибудь такой корявый инструмент в прошлой жизни, оторвал бы руки. А сам делал, так вроде даже и ничего получилось. Почти булат, на металле даже какие-то разводы видны, правда, цвет у них коричневатенький, что настораживает. Каменный Медведь подошёл, повертел топор в руках.

— Я догадывался, что ты тоже шаман, теперь знаю, да.

Роман снова разогрел топор в горне, и аккуратно, кромкой лезвия, опустил его в корытце с водой. От воды шибануло паром, чуть увернулся, можно было и зрения лишиться.

Шаман осклабился:

— Сам моешься всё время, и железо купаешь — и, уже серьёзно — Зачем так делал?

— Если разогретое железо быстро остудить, оно твёрже станет.

— А бронза?

— Нет, наверно, точно не знаю.

***

— Ни фига себе, за дровами сходил! — Роман держит в руках старательно вырезанное и подогнанное топорище, повернув новый железный топор к себе лезвием. В свете жирника оно выглядит несколько странновато — металл расслоился по тем самым коричневатым разводам, которые он разглядел после ковки.

«Так-растак-разэтак, столько работы коту под хвост! Один круглый камень для ножного точила тонну здоровья отнял! А шлифовальный валик из наборной кожи? Произведение искусства, блин! Никому не нужное, ёлки-палки! Не мог мозгами подумать, что ржавчину с кольчуги нужно ободрать! По ржавчине оно и расслоилось. А теперь что делать? Из бруска ржавчину выковыривать? Шилом?»

Старательно сдерживаясь, чтобы не швырнуть дело рук своих в стену, Шишагов положил бракованное изделие на пол.

— Не получилось? — спокойствие Каменного Медведя непоколебимо и заразительно.

— Нет. Я же говорил, что не специалист!

Шаман почесал спину чесалкой, налил себе чаю, подумал, налил ещё одну, Роме. Машка, чувствующая настроение вожака, как своё, подошла сбоку, и прошлась влажным шершавым языком по тыльной стороне ладони.

— Я считаю, ты просто слишком сильно желал иметь этот топор, ученик. Не сделать, а иметь, да. И чем сильнее желал, тем больше делал, но меньше думал. Будет плохо, если ты отступишь от задуманного, бросив после первой неудачи.

— Ты не понимаешь, я глупость сделал, которую теперь не исправить уже.

— Значит, знаешь, почему железо разваливается?

— Догадываюсь.

Шаман шумно отхлебнул из плошки

— Тогда думай, как исправить. Будешь мне рассказывать, что придумаешь. Подсказать ничего не смогу, но если будешь объяснять мне, сам быстрее поймёшь, да.

Объяснение затянулось. Одна информация цеплялась за другую, та тащила за собой третью и так далее, причём многое пришлось показывать на опытах. То, что железо на воздухе при наличии воды окисляется, дед понял, но пришлось объяснять, что такое кислород. Потом — состав воздуха. Хорошо хоть, с агрегатными состояниями вещества заморочек не возникло, это старик «прошёл», когда литьё бронзы осваивал. Отвечая на дотошные дедушкины расспросы, Роман буквально истрепал язык о зубы. Помогло только то, что шаман оказался намного понятливее ученика средней школы. Выжав из Шишагова всё, что тот оказался в состоянии вспомнить, Каменный Медведь опустошил последнюю плошку с чаем, доел заварку и заявил:

— Утомил ты меня сегодня своими разговорами, пойду я. И ты спать ложись, может, к утру что-нибудь ещё вспомнишь!

Чего-чего, а времени и сил у Шишагова хватало. В результате занявшая большую часть места в «производственной» хижине двухметровая каменная труба (в высоту) была забита углем, наверху, под самым сводом на специальной подставке установлен закрытый каменный тигель, в котором, засыпанное угольной пылью и толчёным известняком лежало испорченное Романом железо. Не зная толком, получится или нет, он смешал в кучу всё, что мог вспомнить, причём по принципу «хуже не будет» и «всего побольше». Не надеясь на качество кладки, Роман ещё и засыпал свою конструкцию песком. На новые меха пошли четыре тюленьи шкуры. По совету шамана после пары экспериментов он ещё и сдобрил засыпанный в печь уголь тюленьим жиром.

Перед запуском процесса «металлурги» хорошенько выспались и поели, Роман натаскал к печи запас вяленой ягоды и птичьего мяса, приготовил котёл с водой. Каменный Медведь погонял злых духов, попросил о помощи добрых, и дал отмашку на розжиг. Всё, что было дальше, Роман помнил смутно — жара, качание мехов, темень. Когда старик подменял, Роман выскакивал из помещения, жадно хватая свежий воздух, потом возвращался, жадно пил и жевал, что под руку попадалось, и снова хватался за привязанную к верёвке мехов деревянную рукоять. Несмотря на то, что заменявшую дверь кожаную занавесь давно забросили на крышу, оба работника суетились голыми по пояс, и всё равно пот с обоих тёк ручьями.

— Однако жира во мне совсем не осталось — заявил шаман, когда уголь, наконец, прогорел — Весь вытопился. Когда смотреть будем?

— Пусть сначала печка остынет, сейчас открывать — сгорим на радость злым келе, там внутри, наверно, даже камни красные.

И экспериментаторы, вытершись снегом, пошли организовывать чаепитие, потому что пить хотелось даже больше, чем спать.

Достать тигель из печи удалось только к исходу следующего дня. Результатом каторжной работы стал умеренно большой слиток стали. То, что получилась именно сталь, Рома решил, услышав, как зазвенел брошенный на наковальню металл.

— Если ты будешь улыбаться ещё сильнее, края рта сойдутся на затылке, и у тебя голова отвалится! — заявил шаман, до того напряжённо ожидавший Шишаговского вердикта.

Довольный Роман на радостях облапил старика:

— Не просто получилось, очень хорошо получилось! Было железо, и довольно паршивое, а теперь есть сталь, она лучше, из неё и ножи и топор острее получаются, и твёрже. Так Роман наконец обзавёлся нормальным топором, а шаман получил новый нож, крепкий и острый. Ещё Роман выковал себе зубило, лезвие для рубанка и пяток довольно корявых наконечников для стрел — на большее материала не хватило. Для копий и оставшихся стрел пришлось обойтись бронзой. Можно сказать, для души, под настроение, отлил Рома себе из неё небольшой, литра на два, походный котелок с крышкой — миской и съёмной ручкой и разборный треножник ставить над огнём.

ГЛАВА 12

За тренировками и работой как-то незаметно шло время, и в один прекрасный день в разрыве туч над горизонтом показался краешек солнца.

«Надо бы как-то отметить это дело, к лету отсчёт пошёл. Спиртного нет, да и не хочется, очередной квашеный в земле ласт с дедом делить — увольте, я скорее помру, чем ЭТО ещё раз понюхаю. Впрочем, что-то можно придумать, конечно».

Запас сухого лишайника, не ягеля, а бурого, неаппетитно выглядящего растения, которое шаман звал «каменной кожей», у Ромы был. Осталось его приготовить. Истолчённый в порошок лишайник залить кипятком, разведя до состояния густого клейстера. Подобрать подходящий камень, плоский, с чуть выпуклой поверхностью, и раскалить на жирнике. Потом опустить ладони в раствор, и тонким слоем смазать поверхность камня. Масса мгновенно высыхает, получается тоненький, почти прозрачный блин, похожий на лаваш, толщиной с папиросную бумагу. Его нужно быстро, чтобы не сгорел, снять и уложить в плетёное блюдо. Повторить столько раз, сколько нужно, чтобы от души угостить двух крепких, много работающих на свежем воздухе мужчин.

Шаман возник в яранге, как по мановению волшебной палочки, стащил горячий блин, и засунул его в рот.

— Опять соль сыпал! — гневно упрекнул он Рому, не прекращая, впрочем, жевать.

— Эта еда без соли совсем невкусная — отмахнулся пекарь.

Весь остальной процесс старик наблюдал с любопытством молодого песца, устроив повару самый настоящий допрос — не хуже, чем в кузнице.

Когда заваренный лишайник закончился, хозяин стал готовить для нового блюда начинку разных сортов. Для себя — подсоленную размороженную икру, копчёного лосося, бруснику, мелко резанное и обжаренное мясо. Деду припас ягоды с оленьим жиром, отварные вяленые оленьи кишки (на вид немного на самодельную лапшу похоже), сырую рыбу, щавель и всё тоже мясо, только несоленое. Махе дед кусок моржатины притащил. Заворачивали заедки в блины, которых брали по два-три зараз, запивали горячим чаем. Ели не спеша, оказывается, сегодня и у аборигенов большой праздник- День Первого Солнца, как раз работать нельзя, положено много есть, петь, танцевать танец радости, смеяться и радоваться жизни. Так что Шишагов правильно придумал.

— Настоящим человеком стал — подтвердил Каменный Медведь.

Танец радости на площадке собраний они, между прочим, сплясали. Шаман скакал, ударяя колотушкой в огромный бубен, Роман размахивал копьём, оба кружились и прыгали долго и старательно, чтобы у Солнца тоже был праздник. К своему удивлению Роман, танцуя, верил в это не меньше старого шамана.

— Маленькая птичка продолбила ледяную стену, выпустила Солнце — пробормотал лёжа в снегу запыхавшийся шаман.

— Теперь легче будет, со светом веселее как-то — поддержал валяющийся рядом Шишагов.

— Однако самое трудное время будет — не согласился старик — Зима злиться будет, самые бури всегда в это время начинаются. Хорошо, что запасов много у нас. Скоро за тюленем ходить станет опасно, лед сильно ломается в это время, может в море унести. И холода станут злее. Всегда так было.

Шаман знал, что говорил. Погода испортилась быстро и надолго. В среднем три дня из четырёх за стенами яранги завывает пурга. С моря даже сквозь рёв ветра доносится треск ломающегося льда. На поверхность моря смотреть страшно, кажется, стоящих вертикально льдин теперь больше, чем сохранивших первоначальное положение. Вдоль берега целый вал из выдавленного льда вырос. Низкие тучи, цепляя верхушки скал стремительно проносятся над головой. Маха вынуждена большую часть времени проводить в яранге, скучно ей. Не находит себе места, даже спать меньше стала. Вот и теперь уши наставила, и гонит Роме тревожную волну. Или опять давление резко падает, или чует кого. Роман сегодня, воспользовавшись перерывом в плохой погоде, нарубил дров себе и шаману. Намахался, устал, зато теперь их надолго хватит.

— Машка, ты что творишь? — вырвалось у Романа, когда любимица, схватив в пасть его руку, прихватила клыками кожу на предплечье. В ответ та развернулась в сторону яранги шамана и тихо, но зло зарычала. На Рому пахнуло ощущением опасности. Набросив кухлянку, Шишагов схватил копьё, сунул в пришитую петлю рукоять топора и выскочил из яранги. Маха серой тенью метнулась наружу, как только человек отвязал закрывающую вход покрышку.

В темноте Роман сразу не сообразил, что происходит, показалось, что у яранги шамана шевелятся сугробы. Когда Машка взревела в полную силу, пытающийся разрыть мясную яму зверь резко развернулся, и Роман разглядел у сугроба чёрный нос и махонькие глазки. В стойбище пожаловал голодный хозяин льдов.

«С этим красавцем посидеть рядышком не получится. Голодный, скотина, привык жрать всё, что шевелится».

Белый медведь, увидев рядом живых, принюхался, и пошёл к Роману. Верхняя губа зверя задралась, открывая желтоватые клыки.

«Туша какая! Куда его бить? Если на дыбы встанет, понятно, а если на четырёх попрёт? И ноги в снегу проваливаются». Шишагов отбежал чуть в сторону, туда, где снега намело меньше. Зверь ускорился, решив, что добыча убегает. Человек присел, уперев конец копья в землю, собираясь встречать остриём набегающего хищника. Шансов устоять было немного.

«Маша, держись от него сбоку! Что там с дедом?» Не успел Роман вспомнить о старом шамане, покрышка его яранги откинулась, и выпрыгнувший на улицу старик вскинул лук. Подбегающий к Шишагову зверь получил стрелу в ляжку, и резко развернулся. Для Шишагова время привычно растянулось, исчезли стойбище и недалёкое море, остались только он, Маха, шаман и медведь. В два шага пролетев оставшееся до мишки расстояние, он в длинном выпаде всадил копьё в открывшуюся шею, привычно послав по древку плещущуюся в теле силу. Наконечник, пробив толстую шкуру, скользнул по позвоночнику и ушёл вверх, оставив длинную, но неопасную рану… Хозяин льда взревел, отмахнувшись, повалил наглого человечка и поднялся на задние лапы, собираясь добить его ударом передних. Так он ломает лёд над укрытиями тюленей. Но на медвежьем загривке повисла Маха. И хотя противник впятеро тяжелее её, клыки, вцепившиеся в холку, были не меньше его собственных. Маша, и сбитый её прыжком с ног медведь покатились по снегу. За следующие несколько ударов сердца шаман успел вбить в противника ещё две стрелы, и теперь бежал к месту схватки, Роман вскочил и подобрал своё копьё, а Маха отпрыгнула от противника, заливая снег кровью — медведь зацепил её когтями.

Не обращая внимания на торчащие в боку стрелы, зверь попытался достать её ещё раз, но брошенное Шишаговым копьё глубоко вошло ему в плечо, конечность подвернулась, и зверь споткнулся, потеряв лишнюю долю секунды. Маха ударила врага по морде когтистой лапой, зацепив глаз. Медведь отпрянул, и Роман с размаху обрушил ему на крестец удар обухом топора — боялся, что лезвие соскользнёт с толстой шкуры. Раздался громкий хруст и задние лапы зверя отказали. Медведь попытался развернуться, но подбежавший к нему слева шаман всадил своё копьё ему под лопатку с такой силой, что длинный наконечник полностью скрылся в ране. Хищник дёрнулся, и медленно завалился на залитый кровью снег. А Роман кинулся к Машке.

Схватка с хозяином льдов дорого им обошлась. Маху сильно помял прокатившийся по ней медведь, и сорвал кусок шкуры на плече ударом лапы. Пришлось швы накладывать. Пока Роман, морщась от боли в отбитых рёбрах, зашивал ей порванную шубу, умная девочка громко жаловалась, но терпела. У самого Шишагова опух левый бок, больно дышать, кожа от подмышки и ниже — сплошной кровоподтёк. К тому же подташнивает и голова кружится.

«Одно из двух, контузия или беременность. Только беременности мне и не хватало».

Машка опять не смогла забраться на своё ложе, пришлось Роману поднимать на руках. От боли потемнело в глазах, но он справился. Не оставлять же боевого товарища на холодном полу.

В ярангу в клубах морозного воздуха ввалился Каменный Медведь, который разделывал медвежью тушу, пока та не замёрзла. Срисовал лежащую пластом Машку с охапкой ягеля, примотанного к лапе, кровь на земле, клубок жильных ниток, котёл с кипятком. Подошел к Роману, полюбовался боком, аккуратно прощупал.

— Не сломал тебе рёбра хозяин, добрый был. Когда последний раз такой в стойбище заходил, убил пять собак, бабу и помял трёх охотников. Легко нынче отделались — втроём взяли матёрого хозяина, и все живы.

Продолжая говорить, шаман своими железными пальцами разминал в плошке принесённые с собой травки.

— Теперь ты, Роман, взрослый охотник нашего племени. Когда парни подрастают, их ведут искать хозяина льдов. Кто не испугается, тот взрослый, можно женубрать. Ты хорошо стоял, я видел. И дрался хорошо, я только добил.

Шаман помолчал, потом улыбнулся:

— А бабы для тебя всё равно нет, так и будешь бабскую работу сам делать!

Потом выскочил из яранги, и через несколько минут вернулся с большим куском белой массы в руке.

— Нутряной жир хозяина, лучшее лекарство, если кого помяли.

Он старательно размешал с жиром травяную труху:

— Подставляй бок. Лечить тебя буду.

Старательно измазал бурой вонючей мазью Ромину шкуру, залепил её куском оленьей ровдуги, и туго стянул поверх ремнями.

— Не надо морщиться, ты всё равно нормально дышать не мог, больно было. Теперь спать ложись, как проснёшься, я как раз свежего мяса наварю.

Роман охнул, неловко повернувшись, и спросил:

— Ты сказал, кто не струсит, женится. А кто испугается?

Шаман подбросил в очаг полено, пошевелил угли, посмотрел, как пламя принимает новую добычу, и тихо сказал:

— У людей нет столько еды, чтобы кормить трусов.

***

Бьют — беги, советует русская народная мудрость. Роман стоит, и даже не дёргается. Увесистая гладкая палка, зажатая в крепком кулаке Каменного Медведя, охаживает его по рукам и ногам, старательно колотит по спине, не забывая своим вниманием грудь и живот. Немного жалеет учитель только правый бок — бьёт не в полную силу. Главное требование — вовремя напрягать и расслаблять только ту мышцу, на которую придётся удар. Уклоняться нельзя, шаман «одевает» на Рому то, что он зовёт «каменная кухлянка». И Шишагов старательно подставляет обнажённое тело заботливой палке шамана. Пытается при этом думать об отвлечённом. Сейчас — рассматривает восход солнца над жарким песчаным пляжем, слушает шелест ласковых волн и пальмовых листьев. Ветер, дующий с суши, пропитан ароматами тропических цветов, но слишком горяч, поэтому Роман сильно потеет. То, что на самом деле он стоит в нетопленой яранге шамана, в данный момент не имеет значения.

В шаманское жилище им пришлось перейти из-за Машки — ей этот процесс почему-то сразу не понравился. Чтобы не нервировать зверя, тренировки проводили в её отсутствие. Машка ещё толком не оправилась от полученных ран — как ни старался Роман, а рана на плече у неё загноилась. Пришлось вскрывать, выдавливать гной, промывать, постоянно опасаясь внести новую порцию заразы. Удивительно, но объяснять шаману, что такое микробы, не пришлось. Оказывается, он и без Ромы знал, что болезни вызывают невидимые глазу злые келе, попадающие в рот или открытую рану. И отчасти знал, как с ними бороться. С неделю Маха лежала пластом, горячая, часто и мелко дышала, отказывалась от еды. Ослабла настолько, что Роман поил её, вливая в пасть воду через воронку. Как бы то ни было, но крепкий Машкин организм всё-таки победил болезнь. Жар спал, появился аппетит. В день, когда его драгоценная девочка самостоятельно вылакала миску бульона, и завалилась спать на стопке постеленных для этого шкур, издёргавшийся Шишагов уснул рядом с ней, обняв за похудевшую шею.

Сейчас Маха уже передвигается сама, и ест за двоих, но слабость ещё не прошла, вне жилья она ходит только с Романом, быстро устаёт и минутами стоит на месте, переводя дыхание. В заботах о рыське Роман даже не обратил внимания на то, как заживают его собственные болячки.

Удар по правому плечу, по бедру, пресс, бицепс левой руки, спина — палка учителя не знает покоя.

***

В кои-то веки на ногах у Шишагова не осточертевшие снегоступы, а лыжи, прекрасные лыжи, на которых так легко слетать со склонов, пружиня полусогнутыми ногами, лавируя между торчащими из снега камнями. Каменный Медведь, не успевший ещё как следует освоить очередную полезную новинку, на спусках разгоняться не рискует, и сильно отстаёт, хотя по ровному месту от него убежать нелегко — сказывается жизнь неиспорченного машинной цивилизацией человека. Недалеко от стойбища прошло стадо оленей, люди решили побаловать выздоравливающую Машку парной олениной, и теперь загоняют несколько отбитых от стада рогачей к ярангам. Роману жарко, он сбросил шапку, которая болтается на ремешке за спиной. Вот и затяжной подъём перед последним перевалом, здесь осенью Машка пугала стадо. Охотник, радуясь кипящей в жилах энергии, наддал, не давая оленям оторваться. Обледеневший наст их не выдерживает, олешки проваливаются и режут ноги, на следах видна кровь. Подбитые нерпичьей шкурой лыжи заднего хода не имеют, и Роман постепенно сокращает расстояние до добычи. Тренированные лёгкие прокачивают воздух, три длинных шага на вдох, три — на выдох, сердце мощными толчками разносит обогащённую кислородом кровь по организму. Шишагов переполнен силой, азарт погони будоражит его, и он непроизвольно выпускает зверя на свободу. Внутреннего зверя тоже нужно время от времени выгуливать

Каменный Медведь, стараясь не сильно отставать от Романа, бежит по проложенной учеником лыжне. Старый охотник даже со спины видит и понимает его состояние. Хо! Когда-то и у него крылья на ногах вырастали при виде мелькающей впереди добычи. Правда, лыж у него тогда не было. Старая печаль царапнула шамана за сердце. Сколько всего нового и полезного узнал он за последнее время! А передать знание некому…. Меркичкин! Он выгнал из головы пустые мысли, и сильнее заработал ногами. Не годится сильно отставать, сегодня подходящий день, другой такой случай может не скоро подвернуться. Ого! Ты смотри, как он помчался!

Белые пятна на оленьих задницах всё ближе. Вот олешки притормозили перед стойбищем, напуганные видом яранг и запахом дыма. Летящий с горы лыжник резко поворачивает, тормозит в вихре разлетающегося снега. В тот момент, когда лыжи останавливаются, с тетивы его лука срывается первая стрела. За ней вторая, третья… Олени падают. Один из них ещё бьётся на снегу, и охотник, забросив лук в налуч, бросается к своей добыче, выхватывая нож. Перехатив ножом горло жертвы, человек припадает к ране. Кровь, горячая, живая, толчками выплёскивается в рот, Роман давно её не пил. И тут волосы на затылке у него зашевелились от ощущения близкой опасности. Шишагов резко припал к земле, и, не оборачиваясь, отпрыгнул в сторону. Выпущенная шаманом стрела пролетела через то место, где его спина была в тот момент, когда стрелок отпустил тетиву. Один удар сердца, и Роман, оскалившись, стоит лицом к нанесшему предательский удар старому гаду. Копьё в руках, в готовности отбивать стрелы и убивать врага. Но эта седая сволочь больше не стреляет. Опустив лук, он смотрит на Романа. По изрезанному морщинами коричневому лицу текут слёзы. Охватившее Шишагова бешенство требует броситься вперёд, бить, рвать, резать и рвать зубами, но дед не шевелится, и Роман давит зверя, медленно возвращая себе контроль над телом. В картину мира возвращаются цвета и оттенки. Расслабляются мышцы. Он выпрямляется, втыкает копьё в снег и медленно идёт к шаману. Старый хрыч стоит, как генсек на трибуне, плачет и улыбается. Когда до деда остается два шага, Роман останавливается и внимательно всматривается в выцветшие старческие глаза.

— Зачем ты это сделал?

— Так надо. Ты для меня как сын стал, отец всегда сына проверяет.

— А если бы я не почувствовал?

— Значит, я ошибся, и выбрал неудачного ученика. Только я не ошибся.

— Был уверен что я увернусь?

— Нет.

Роман выругался в сторону, потом повернулся к шаману и крепко обнял старого чёрта. У него никогда не было отца.

***

Световой день всё растет. Теперь пурга — редкая гостья, да и недолгая. В давней захоронке не осталось лосося, но ежедневные бега для Романа не закончились, а камни на снегоступах потяжелели. Снег под солнцем безжалостно ослепляет, и Каменный Медведь сделал ученику солнцезащитные очки из тонкой деревянной планки. С узенькими щёлками для зрачков. Удивительно, но это примитивное приспособление в самом деле защищает глаза, почти не ограничивая видимости.

После той проверки, которая при любом исходе является последней, в отношениях шамана и Ромы внешне ничего не изменилось. Едят, в основном, каждый своё, живут порознь, обращаются друг к другу, как раньше. Но пришло что-то ещё, что-то, чего раньше не было. Теперь им всё чаще просто нет нужды говорить — многое понятно ещё до того, как собеседник открывает рот. Запасов хватает, всю работу к весне они уже сделали, задел металла превратился во всякие нужные в хозяйстве вещи. Поэтому тренировки, тренировки и ещё много раз они же. Хорошо ещё, что выдумка у здешних учителей богатая, фантазия у Каменного Медведя неистощима, поэтому на скуку и однообразие жаловаться не приходится. И хотя расположение старых мозолей остаётся неизменным, постоянно появляются новые. И новые знания появляются регулярно. Например, знание того, сколько пар шагов бегущего в снегоступах Шишагова отделяют его ярангу от любого приметного ориентира в радиусе двух часов бега в одну сторону.

Роман на бегу влепил снежок во взлетающую полярную сову — обнаглела, сидит, как ни в чём не бывало, когда рядом человек топает. Совсем нюх потеряла. Снег, кстати, плохой стал, рыхлый, бегать труднее, но слой меньше — весной пахнет. Частые туманы, по словам Каменного Медведя «съедают снег не хуже огня». Вдоль моря полоса открытой воды, метров десять шириной. Пока Роман бегает, дед рыбку ловит, на хека похожа, только мельче. Зато ходит вдоль берега плотной стаей, шаман её практически вычерпывает большим сачком из тонких кожаных ремешков. И на вкус неплоха, что сырая, что жареная.

Несколько дней готовили байдару. Вытащили из яранги детали каркаса, снова собрали, потом натягивали кожаную обшивку. Умотались в хлам — моржовая кожа тяжёлая, толстая, особой пластичностью не отличается. Натягивали, чтобы сидела, как влитая, выбирали в четыре руки кожаные шнуры, которыми это чудо к каркасу крепится. Старик успокоился только после того, как от удара веслом (со всей дури бил, без дураков) байдара загудела, как барабан, гулко, без дребезжания. На вопрос, как дед представляет себе погоню за морским зверем двух гребцов на семиметровой лодке, шаман удивился, и пояснил, что лодка нужна для перевозки шкур и мяса. Тащить её на ремне вдоль берега до лежбища моржей и обратно будет его глупый ученик, а опытный мореход без труда управится с рулевым веслом один, не в первый раз.

Машка оправилась от ран, и снова бегает по окрестностям, охотится на зайцев и куропаток и отваживает от стойбища забредающих лис и песцов, местных уже всех извела. Вот только на плече у неё напоминанием о медвежьих когтях остался длинный широкий шрам.

А самого мишку они втроём ещё не доели, в огромной туше только мяса чуть меньше полутонны. Его шкура не помещается ни в один полог, и запросто могла бы закрыть пол в небольшой Шишаговской яранге. Ценность шкуры сильно снижают пробитые и прокушенные в ней дыры. К удивлению Романа, кожа под густой белой шерстью оказалось чёрной. А когти и клыки хозяина льдов шаман добавил к Роминому ожерелью с клыками леопарда, говорит, могучий амулет получился. Роман от себя уточнил — и увесистый. Зато смотрится потрясающе, очевидное доказательство невероятной крутизны обладателя. Конан-варвар на этом фоне тускнеет. Ещё с краёв по моржовому бивню повесить, и выдавать за драконьи зубы, мол, дрэгон матерушшый попался, вон, как клыки на концах истёрты! Но тогда от повседневного ношения шея болеть будет, моржовые зубки попадаются по несколько килограммов весом.

Хлопают снегоступы по снегу. Столько Шишагов не бегал даже в родном балетно-пистолетном училище. Но надо признать, дед своего добился, теперь размеренный неторопливый бег для Романа такой же естественный способ передвижения, как и ходьба. На бегу можно напевать, жевать, мастерить какую-нибудь незатейливую ерунду, но лучше всего на бегу думается. В этот момент пересекающие путь человека следы отвлекли Романа от абстрактных размышлений:

«Волки, почти рядом со стойбищем. Около часа тому назад. У них, наверно, свадьбы сейчас, надо будет у шамана спросить. Не хотелось бы встречаться, нет настроения, весь задор на мишку растратил».

Мысль — вещь материальная, не зря шаман требует вырабатывать дисциплину мышления.

Семь светло-серых зверей выкатились навстречу Роману из-за кривой скалы, похожей на склонившегося над чем-то человека. Разом замерли, уставившись жёлтыми глазами на приближающееся существо. Роман, не меняя курса и скорости нагло — право имею — направился прямо в центр стаи, без агрессии, просто потому что дорога у него здесь. Серые подпустили его метров на тридцать, потом стая раздалась в стороны, освобождая проход.

«Уважают» — довольно отметил Шишагов, продолжая движение. Сегодня ему захотелось поглядеть на замороженный водопад — удивительно красивое место, большой скальный амфитеатр, в который падает вода небольшого ручья из термального источника. Оседающие на промороженных скалах пар и брызги образовали фантастически красивую картину застывшего на лету водопада. Солнечный свет, преломляясь во множестве сосулек, расцвечивает картину всеми цветами радуги. Настоящий праздник цвета для изголодавшегося на чёрно-белой палитре заснеженных скал зрения.

ГЛАВА 13

— Ничего страшного, на воде будет легко — успокаивал шаман Рому. Байдару, как оказалось, старый мастер создал полномасштабную, самого мореходного типа, только не учёл, что вес, без особого напряжения перетаскиваемый шестью охотниками, для двоих окажется, мягко говоря, тяжеловатым. Они с трудом сняли лодку с вешал, но дотащить её до воды вдвоем — это подвиг, достойный Геракла. Корячиться не хотелось. Мозг, лучший друг лентяя, старательно перебирал возможные варианты. Взгляд зацепился за белеющую неподалёку кучу костей.

— Подожди немного, — попросил Рома — если мы её просто так тащить будем, пока до воды доберёмся, на берегу лес вырастет.

Кости были китовые, и разделали здесь не одного кита. Ребра и лопатки настоящие люди давно растащили на хозяйственные и строительные нужды, а громадные позвонки грудой лежали на месте разделки. В позвонках обнаружилась интересная такая выемка, практически готовый жёлоб, по которому дно байдары должно скользить куда проще, чем по прибрежной гальке. Прихватив парочку на пробу, Шишагов вернулся к шаману. Позвонки легли на берег, как будто здесь выросли, Роман только чуть разбросал ногой гальку. Дед идею подхватил с лёту, вместе они втащили лодку на костяные направляющие. Действительно, по таким подкладкам тащить её было легче. Осталось выложить дорожку до линии прилива. Роман принялся подносить кости, Каменный Медведь, старательно подгоняя, выкладывал из них дорожку. Разогревшись, Шишагов даже снял кухлянку, подставив солнышку белую кожу. Отчего-то вспомнилось: «форма номер два» — в армии большую часть года на зарядку выбегали вот так, с голым торсом.

Когда работа подходила к концу, снисходительно наблюдающая за человеческой суетой Маха вдруг предостерегающе рыкнула. Люди, наученные горьким опытом, резко развернулись в сторону вероятной угрозы. Шаман вскинул ладонь, козырьком прижал её ко лбу, вглядываясь в открывшуюся картину, и радостно выругался. Мелькнувшую на морщинистом лице радостную улыбку сменила суровая маска каменного идола. Потом подобрал лежащее у байдары копьё и полностью застыл. Не зря его так назвали. Деду виднее, что делать, Роман старательно скопировал учителя. В залив, на берегу которого расположилось стойбище Каменного Медведя, равномерно взмахивая вёслами, одна за другой входили набитые людьми байдары.

Когда в залив вошла последняя, седьмая лодка, сидящие в них люди дружно заорали, подняв вёсла к небу. Наоравшись, гребцы налегли на вёсла так, что рукояти гнулись. Рассыпавшись веером, байдары наперегонки понеслись к стойбищу. Вот первая лодка, оседлав волну, до половины вылетела на берег. Мужчины, сложив вёсла, выпрыгнули и дружным рывком вытащили байдару из воды. На пляж с радостным гомоном стали выпрыгивать дети, собаки и женщины. Берег заполнили пёстрые кухлянки, радостные лица, детский крик и довольные возгласы прибывших.

Роман, стоя у шамана за спиной, ждал, что будет дальше. По его подсчётам, на берег сошло около сотни взрослых, деловито разгружающих сейчас привезённое с собой имущество.

Выбравшиеся из лодок большие лохматые псы, похожие на волков, разбежались по берегу, обнюхивая и метя всё, попадающееся по пути. Заметив Машку, ближние решили попробовать непонятное животное на зуб. Получив от Романа запрет на драку, Маха выдала свой охотничий рык. С ближайших скал взметнулась стая испуганных птиц, замерли люди и собаки. Заорал грудной ребёнок. Подскочивший ближе всех кобель получил по зубам древком шаманова копья и с визгом отскочил в сторону.

Собачий визг разрядил обстановку и будто снял действие с паузы. Прибывшие зашевелились, затем от общей группы отделились и направились к шаману несколько мужчин — крепких охотников лет тридцати- сорока. Ни один из делегатов не забыл прихватить с собой копьё. Хоть доспех напяливать не стали — уже радость. Делегация остановилась, не дойдя несколько шагов до «комитета по встрече». На шаг вперёд вышел мужчина, здорово похожий на старого шамана. Он положил копьё на землю и обратился к Каменному Медведю:

— Отец, мы поняли, что не хотим жить на тёплом берегу, и решили уйти на родину. Позволишь ли ты вернуться в наше старое стойбище?

— Не сильно вы раздобрели на обильной еде тёплого берега, как я погляжу. И не все приплывшие в ваших байдарах принадлежат к моему роду! Помогать лишённым дома долг настоящего человека — я позволяю людям занять свои яранги.

Старик сделал два шага вперёд, поднял лежащее на земле копьё и вернул его сыну.

— Моя семья может вернуться в мой дом, мои внуки не будут сидеть без крова из-за того, что у тебя не всегда вовремя работает голова.

Он осмотрел стоящих на берегу людей.

— Я не вижу среди вас Весеннего Быка и его семьи.

Ответил шаману не сын, а самый старший из подошедших:

— Байдару Весеннего Быка шторм выбросил на камни ещё по пути к тёплому берегу. Ещё одна семья погибла там, и три охотника со своими семьями не захотели возвращаться. С нами пришли люди из других родов. Могут ли они занять освободившиеся яранги?

— Хорошо, Кривой Торос. В яранге Весеннего Быка поселится Лунный Песец. Оказывается, я плохо выучил его раньше, надо учить заново. Он будет жить рядом со мной, чтобы в любое время приходить по моему зову.

Довольно молодой мужчина, кухлянка которого была обвешана амулетами сильнее, чем у остальных, виновато опустил голову.

— В бывшей яранге Лунного песца живёт мой новый ученик — шаман указал на Романа. Когда мой народ покинул землю предков, я позвал его из-за края мира, и он пришёл, чтобы разделить моё горе на двоих. Остальные яранги можете занимать. Я закончил.

Переговорщики вернулись к байдарам, и разгрузка имущества возобновилась.

— Разве ты не хотел, чтобы они вернулись? — тихо спросил учителя Роман

— Конечно, хотел. Я рад их возвращению так, что от радости могу намочить штаны, не снимая и не заходя в воду. Но им это знать незачем. Один раз они уже ослушались меня, повторения я не хочу. Пусть вина крепче придавит им позвоночники, нам же спокойнее будет.

Машка села между ними, демонстративно зевнула, показав клыки, и захлопнула пасть со звуком, напоминающим лязг сработавшего медвежьего капкана. Пробегавшая мимо сука шарахнулась в сторону, к великому Машкиному удовольствию. Её задранный в зенит хвост победно дёрнулся.

— Роман, эти люди долго плыли и много дней не ели нормальной еды. Моих запасов не хватит, чтобы накормить досыта столько народу. Может быть, ты позволишь опустошить твою мясную яму?

Шишагов улыбнулся учителю:

— Неужели от того, что твои люди вернулись, я меньше стал человеком? Конечно, пусть берут!

— Тогда вечером будет праздник. Твоё место — слева от меня, увидишь, как умеют веселиться настоящие люди!

Заметив, что снующие между ярангами и берегом люди старательно огибают чужака и неизвестное чудовище (а может, двух чудовищ), Роман увёл Машку в ярангу. За тонкими кожаными стенками стоял разноголосый гомон, слышался детский плач, иногда доносились звуки собачьей драки. Кто-то стучит по дереву, видимо, поправляя каркас яранги. И Шишагову весь этот шум отчаянно давит на психику.

«Отвык. Давно отвык от шума, от суеты. Блин, до чего хреново-то! Хоть в тундру беги!»

В дверную покрышку заскреблись. Попросив Машу оставаться в яранге, Роман вышел наружу. Его ждал табунок улыбчивых молодух, самая бойкая из которых, теребя от волнения конец толстой длинной косы, протарахтела:

— Чужак, шаман сказал, у тебя можно взять мясо, открой нам яму!

Роман кивнул, поманил их рукой, и, отодвинув щеколду, откинул крышку над вкопанным в землю срубом.

— Какомэй! — удивилась молодка. Ещё бы, Роман, который терпеть не мог мяса с душком, построил на месте старой ямы настоящий ледник. Удивляясь столь неразумной трате сил и дерева, бабёнки стали проворно освобождать Романа от запасов мороженой оленины, унося мясо к котлам, установленным около верхней площадки. Оттуда уже тянуло запахом варёной моржатины, слышались раскаты женского смеха. Роман невольно залюбовался ловкими движениями невысоких, крепких женских тел.

«Пахнет от них, как от гусарского эскадрона в конном строю, и мордашки их круглые да плосколицые, вовсе не в моём вкусе, а всё равно завораживает — природа, сволочь, своего требует. А вот вливаться в их племя мне совсем — совсем не хочется». Когда ледник опустел, Роман старательно затянул обе кожаных запоны, закрыл крышку из тёсаных досок и убрался обратно в ярангу.

***

— То, что на тёплом берегу нет зимы, неправда, отец. Там бывают такие морозы, что деревья в лесах лопаются. Мы ведь не брали с собой зимней одежды. Когда ударили морозы, пришлось отнимать дома и одежду мягкотелых. Всю зиму мы жили под землёй, как евражки. Правда, зима там намного короче, чем у нас. Ели запасы слаборуких, охотились на зверей тёплого берега. Представляешь, там нет моржей, а оленьи стада редко бывают больше двух десятков голов, да. На морском берегу можно убить нерпу и похожего на неё зверя, только крупнее. Клыков нет, шкура хуже, и мясо невкусное. Но если голодный, набить живот можно.

Когда мы пришли, мягкотелые сбежали в леса, прятаться. Потом, когда поняли, что мы не собираемся уходить, начали приходить по ночам, пускали стрелы, пытались портить байдары. Убивали собак. Мы выследили и убили многих. Но они продолжали приходить по ночам. Их гораздо больше, чем нас, отец. Пусть они слабее, но мягкотелые больше не выходят драться на ровное место, они убегают в лес, выпустив две-три стрелы. А духи леса не любят настоящих людей, зато помогают слаборуким. Мы гонялись за ними до зимы, но не могли убить всех. Потом выпал снег, и по следам мы нашли их лесные убежища. Это была резня, отец. Пусть они и не настоящие люди, но своих детей и женщин бросить не смогли. И у остальных родов было то же самое, новости ходили по побережью, только это были одинаковые новости. Когда умерли мягкотелые, жившие на берегу, на наши стойбища стали нападать их соплеменники из дальних селений, и конца этому не было видно.

А ещё мне стал сниться наш берег, отец, и моржовая охота. Тундра снилась. Тогда я понял, каким глупцом оказался, ослушавшись тебя, и сильно побил старшую жену, дававшую дурные советы. Ты был прав, отец, наша земля здесь. Многие люди думали так. Но не все. Есть охотники, которым там понравилось, они решили остаться.

Когда льды освободили дорогу, Кривой Торос, я и Лунный Песец собрали родичей и всех желающих вернуться из родов, оставшихся на тёплом берегу, загрузили байдары и двинулись домой. Мы были как гуси, отец, вместе с ними мы следом за весной летели в нашу тундру. Ещё вернулись люди в стойбище Бешеной Собаки и на мыс Дохлого Кита. Прочие остались на тёплом берегу.

***

— Эй, чужак, дедушка сказал мне позвать тебя на праздник! — звонкий детский голос прервал Ромины размышления.

— Хорошо, я уже иду! — ответил Роман. Когда он выбрался из яранги, малолетнего гонца уже и след простыл. Маша осталась дома — не хватало ещё совместить праздник с массовым истреблением собак.

Люди расположились у подножия холма, прямо под площадкой для собраний. Кучками расселись у котлов с мясом, охотники, женщины, дети — все вперемешку. Каменный Медведь замахал рукой, подзывая Романа к своему котлу, похлопал по расстеленной на траве тюленьей шкуре.

Когда Шишагов уселся, Шаман обратился к народу:

— Пустой желудок гонит радость из сердца. Ешьте, люди, пейте, потом придёт время для разговоров!

Оказалось, женщины успели не только сварить мясо, в деревянных корытцах стояла мелко нарезанная зелень мать-и-мачехи, сдобренная неизбежным жиром. Старый, вернее теперь — старший шаман выбрал в котле кусок оленины, и сунул в руки ученику.

— Смотри, сколько народу вокруг, Роман!

Действительно, Рому увиденное проняло до печёнок. Вокруг рвали мясо, жевали и глотали десятки ртов, мелькали жирные руки, лоснились губы, около которых ножи отсекали куски зажатой в зубах моржатины. Трещали на крепких зубах хрящи. Незнакомые лица, чужие голоса со всех сторон. Слишком много, чтобы уследить за всеми. Зверь в Романе взревел, сигналя о возможной опасности. Рядом, в яранге, вскинулась на своей лежанке Машка. Роман зажал эмоции в кулак, начал размеренно дышать, заставляя себя успокоиться.

— Ешь, ученик, — шепнул старик, наклонившись к самому уху Шишагова — не то люди решат, что тебе дали плохую еду!

Старик знал, что говорил, и его стоило слушать. Заставив себя не замечать окружающих, Роман стал обгладывать жир и мясо с кости. Зачерпнул «салат» из общего с учителем корытца, но вкуса не почувствовал. Что ж, бывало и хуже.

Люди, наполнив животы, откидывались от котлов, не забывая демонстративно рыгнуть, и вытирали руки о траву, на которой сидели. Но когда закончили последние, еды не осталось — да и не так много припасов оставалось у Ромы и деда.

— Теперь будут песни и танцы — подсказал Шишагову Каменный Медведь, и первым пошёл вверх по склону. Лунный Песец, уважительно отстав на два шага, тащил два больших бубна, свой и учителя. Большая часть племени рассыпалась вдоль края площадки, а старшие мужчины, подхватив свои копья, встали в центре, образовав ощетинившееся остриями кольцо.

— Танец удачной охоты — подсказал дед Роману. Он потряс бубном, который тихонько заворчал от такого обращения, будто где-то далеко, за скалистым мысом зарычал морж-самец. С первым ударом колотушки о кожу охотники топнули правой ногой, и стали активно «грести» древками копий. Вот они подплыли к лежбищу, и осторожно стали подбираться к выбранной цели. «Цель» лежала посреди площадки и старательно обмахивалась правым ластом. Следивший за пантомимой охотников Роман не заметил, как среди танцующих оказался лежащий человек с моржовыми клыками, приделанными к усатой маске. Эту маску Рома видел в одной из брошенных яранг. Пригодилась-таки.

Охотники старательно окружили зверя. Тот забеспокоился, вытянул вверх верхнюю половину туловища, завертел головой…. Поздно, охотники дружно взмахнули копьями, и убитый морж уронил голову на землю. Всё племя радостным криком приветствовало успех своих добытчиков. Потом добычу «освежевали», загрузили мясо в байдару, и под радостные ритмичные хлопки зрителей «повезли» в стойбище.

После охотников в центр площадки вышли девушки и молодухи.

— Танец весенней чайки — пояснил Каменный Медведь — танец возвращения домой.

Если движения танцующих охотников были демонстративно размашистыми, немного угловатыми, с множеством фиксированных поз, женский хоровод двигался плавно, движения танцовщиц округлые, позы плавно перетекали одна в другую. Высокие девичьи голоса мастерски имитировали крики чаек. И в их исполнении этот противный звук Роману показался не столь отталкивающим. Руки девушек крыльями били по воздуху, танцовщицы мелкими шагами плыли над землёй, и зрители постепенно впадали в транс, хлопали, притопывали и щёлкали пальцами. Шишагов внезапно понял, что сам, против воли, хлопает в ладони, отбивая такт. И всё. Момент осознания того, что он оказался частью толпы одновременно оказался моментом освобождения. В окружении человеческой стаи стоял совершенно одинокий человек. Нет, не так, поправил он себя. На площадке стояли два человека.

— Я не ошибся в тебе — шепнул Каменный Медведь. — Когда-нибудь ты станешь великим вождём.

— Мне нужно поговорить с тобой — тихонько ответил Роман.

— Сегодня не выйдет. Сегодня у твоего старого учителя день большого говоренья, старшие в семьях по очереди и все вместе будут занимать мои уши. Завтра, во время занятий.

ГЛАВА 14

«Хорошо, что яранги так разбросаны по склону — не ближе пятидесяти метров одна от другой. И пьяные песни по ночам орать настоящие люди ещё не научились. Есть шанс выспаться после сумасшедшего дня». Роман допил свой чай, и приготовился уже направится на боковую, и тут в дверную покрышку нагло заколотили ладонью. Дед никогда не стеснялся — в любое время суток молотил со всей дури. Не одеваясь, Роман поплёлся ко входу. Отбросил покрышку, и не сразу смекнул, что происходит. Старик припёрся не один — за его спиной переминались сын и какая-то молодуха.

— Не дело, когда мужчина делает бабскую работу, Роман.

Голос Каменного Медведя был суров, но в прищуренных глазах бегали хитрые чертенята.

— У моего сына нынче три жены, и у самой младшей достаточно быстрые руки, она может справиться с твоим — дед вроде как задумался, но продолжил — хозяйством.

Шаман замолчал, выждал немного, потом оглянулся на сына.

Тот сделал шаг вперёд, и, глядя на Шишагова квадратными глазами, заявил:

— Ученик моего отца, я, охотник Сильная Лапа из рода Каменного Медведя прошу тебя стать моим братом по жене!

За его спиной шаман сделал страшное лицо и закивал — соглашайся, мол, немедленно!

— Я, ученик шамана Роман, пришедший из-за края мира, согласен стать твоим братом по жене, охотник Сильная Лапа, сын моего учителя.

Судя по тому, что лицо старого шамана осталось неподвижным, ничего страшного Шишагов не заявил. Сильная Лапа шагнул к Роману, сгрёб его в охапку и потёрся носом о шнобель нового родственника после чего сунул ему в руку ладошку приведённой особы:

— Это Мышка, моя младшая жена. Она будет хорошей хозяйкой в твоей яранге! А если и в твоём доме будет слишком много говорить, разрешаю её поколотить, только лицо не порти, ладно?

Шаман величественно кивнул, забрал сына, и они затопали куда-то в середину стойбища.

Ладошка в Роминой лапе была маленькая, но крепкая, и вырываться, вроде не собиралась. Её хозяйка, скромно отворачиваясь и опустив голову, испуганно, но не без интереса поглядывала краем глаза на Шишагова.

— Ну, пошли, что ли — ничего умнее Роману в голову не пришло. Мышка послушно скользнула за ним в ярангу.

Уходя от яранги чужака Сильная Лапа несколько раз оглянулся.

— Отец, ты точно не говорил ему заранее, что мы придём?

— Нет, сын, не говорил.

— Но почему он вышел к нам, уже готовый к…

— Я говорил уже — очень сильный шаман, хорошая кровь в род. Упустить такой случай — большая глупость.

— Тогда нужно было женить его на одной из моих младших дочерей. Евражке уже пора присматривать жениха.

— Хотел бы того и я. Но его путь ведёт прочь из нашей земли, уж это я способен разглядеть. А так взятая в жёны из жалости девка из погибшей семьи принесёт в род доброе семя.

— Ты мудрее старого кита, отец.

И парочка довольных друг другом первобытных евгенистов потопала в родную ярангу.

Машка встретила новую обитательницу яранги во всей красе — стоя в полный рост, улыбаясь всей пастью. Потом медленно, очень медленно потянулась, вытянув как можно дальше передние лапы, и выпятив назад и кверху мускулистую задницу.

— Машка, знакомься, это Мышка. Она будет жить с нами. Какое-то время. Надеюсь.

И на языке настоящих людей продолжил:

— Мышка, это Маха, моя домашняя любимица. Она очень, очень умная, и может понимать то, что чувствует человек. Она добрая, её не нужно бояться.

Черноволосая голова согласно склонилась. Машка подошла, и старательно обнюхала хозяйское приобретение, чихнула, фыркнула и, старательно изображая всей спиной (и как только ухитрилась?) равнодушие, запрыгнула на свою лежанку. Кожаная сетка заскрипела, проседая под её тяжестью.

Мышка только коротко вздохнула в ответ.

— Располагайся — подтолкнул её в сторону полога Шишагов.

Мышка уронила кожаный узелок, который до этого держала в левой руке, на пол, и уселась рядом, сбрасывая мокасины. Потом распустила шнуровку на вороте, и одним движением избавилась от одежды. Зыркнула на Шишагова, и нырнула в отверстие. Пробивавшегося через дымовое отверстие света хватило, чтобы во всех подробностях осветить сверкнувшие перед Ромой крепкие ягодицы. Как он не заржал, не стал рыть копытами землю, и ничем не зацепился, запрыгивая следом, осталось неизвестно. Этот момент в памяти Шишагова не сохранился. Запах? Какой запах? Кто вообще говорил о запахе? Ладони Романа прикипели к нежной коже, поглаживая и ощупывая.

Не сразу, совсем не сразу до Шишагова дошло, что женщина лежит, сжав зубы, и изо всех сил стараясь не дёрнуться, а мышцы под бархатистой кожей напряжены и тверды, как камень. Романа будто холодной водой окатили — остыл. Воздержание воздержанием, насиловать эту бедную Мышку он не собирался. Сел рядом, погладил по голове.

— Тебя не спрашивали, хочешь ли ты в мою ярангу?

— Кто говорит об этом с бабой? — прошипела она в ответ — Делай своё дело, я потерплю. Даже если ты меня разорвёшь пополам, у моего мужа останется достаточно жён, чтобы вести хозяйство. А детей ему и без моих хватает.

— Зачем мне тебя рвать? — удивился Роман.

— Я не слепая — заявила Мышка — Конечно разорвёшь, ты и осеннюю оленуху порвать можешь!

Роман, разозлившись, мысленно послал женщину пешеходным маршрутом, погладил по голове, и сказал:

— Я не рву женщин на части. И не беру их силой, мой народ считает это дурным, очень дурным поступком. Можешь возвращаться к себе домой, мой зверь не будет тебе мешать!

Шишагов отодвинулся к дальней стенке, уткнулся лицом в оленью шерсть, и усилием воли заставил себя заснуть, успев услышать, как женщина выползла из полога.

Пробуждение было не из приятных. Вспоминать вчерашний облом противно. «Не-ет, тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. Можно было бы дрова поколоть, но эти троглодиты вчера наверно сожгли все их запасы».

Злой Шишагов на четвереньках полез из полога, но застрял на половине пути. У входа, сидя на своём узелке и обняв Машку за шею, изредка шмыгая носом, тихонько плакала злополучная баба. Маха, предательница, прямо на глазах у своего вожака принялась вылизывать зарёванное лицо.

— Ты ещё здесь? — грозно поинтересовался великий ученик могучего шамана. Плач стал громче.

— Почему ты не пошла домой, женщина? — ещё грознее спросил Шишагов.

— Я некрасивая, и ты меня не хо-очешь — услышал он в ответ.

— Ты же боишься, что я разорву тебя на много-много частей? — удивился Роман.

— Я больше не бу-уду! — уже в полный голос зарыдала Мышка.

Совершенно сбитый с толку Роман уставился на толстые чёрные косы, змеями лежащие на серой Машкиной шкуре. В ответ на него уставились две пары глаз — круглые голубые и раскосые черные.

Роман вздохнул, вылез из полога и напялил штаны из нерпичьей шкуры. Сразу почувствовал себя гораздо увереннее. Плач в углу усилился. Шишаков подошел ближе, Мышка уткнулась лицом в Махину, шерсть изо всех сил обхватила руками могучую шею и завыла ещё громче.

— Ты хочешь остаться со мной?

Плач стал тише, хватка ослабла.

— Я умею придумывать страшные наказания для непослушных женщин, ты знаешь об этом?

Мышка, почти перестав подвывать, отрицательно завертела головой.

— Не боишься?

— Нет — всё ещё шмыгая носом, заявила она.

— Тогда утрись, и сбегай к ручью за водой. Завтракать будем.

Воздух с хлопком занял освободившееся в яранге место.

***

— Так о чём ты хотел со мной говорить?

Охотники на четырёх байдарах ушли бить моржей, женщины и дети расползлись по хозяйственным надобностям — к ручью, к морю, в тундру. Мышка взяла корзину из ивовых прутьев (Ух ты, какая удобная штука! Это ты сделал?) и рванула с Машкой в тундру — за травами и корешками (старик сказал, ты много травы ешь, я все-все травы знаю). Как они за несколько часов так спелись? Лунный Песец в центре площадки старательно вводит себя в транс, колотя в малый бубен, кружась и подпрыгивая.

— Понимаешь, я так давно не видел большого количества людей, что теперь не нахожу себе места в стойбище. Как дикий зверь стал, всё время кажется, что опасность со всех сторон.

— Ты просто повзрослел — улыбнулся в ответ шаман — нет зверя, страшнее того, что кроется в человеческом стаде. И мой народ — не твоя стая, я видел вчера. В нашей для нет тебя места.

— Что мне теперь делать?

— Искать свою. Стаю, которая тебя примет, которую примешь ты. Ребёнок из одной стаи может принять законы другой. Не понять умом и согласиться, а тем, что сидит в нас глубже ума, тем зверем, которого ты в себе знаешь. Иначе толпа всегда будет знать в тебе чужака, а ты останешься приблудой, как случайно прижившийся среди волков медведь. Взрослому это не дано. Может быть, ты найдёшь её на теплом берегу, может быть, ещё дальше — этого я не знаю. Только прошу тебя, поживи ещё с нами, научи наших людей работать с металлом, я дам тебе ученика. Потом, когда в стойбище будет хватать запасов, я дам тебе байдару и людей, чтобы они отвезли тебя на тёплый берег, и вернулись домой до того, как лёд закроет дорогу. И ещё ты сделаешь Мышке ребёнка.

Роман задумался. Да, теперь, когда у Каменного Медведя опять есть семья, он может двигаться дальше. И тот внутренний компас, который указывает ему путь, в самом деле указывает через море, на юг.

— Ты как всегда, прав учитель, но гребцы не понадобятся. Ты подаришь мне ту байдару, что мы сделали зимой?

— Да — шаман с интересом уставился на Романа — и как ты на ней поплывёшь? Одного весла не хватит, чтобы сдвинуть её с места!

— Её поведёт ветер. Твои люди помогут мне её переделать, я получу лодку, люди — новое знание. Согласен?

— Мы дадим тебе лодку и помощь просто так — шаман улыбнулся кончиками губ — а ты подаришь нам знание.

— Договорились — Роман пожал шаману ладонь.

***

— Что мы будем здесь делать? — Мышка робко заглянула в натянутую над выложенным из камней колодцем кожаную палатку.

— Буду тебя наказывать. Я ведь обещал — Роман был серьёзен, как милицейский протокол.

— Здесь слишком жарко — пискнула женщина. Хотя, какая она женщина, хорошо, если восемнадцать исполнилось. Девчонка ещё.

— Будет ещё жарче. Раздевайся.

— Может, мы будем делать это в яранге? — робкая надежда в её голосе могла растопить самое каменное сердце.

— ЭТО мы будем делать в яранге. Потом. А теперь я накажу тебя так, как это делают люди моего племени.

И Роман залил горячей водой из котелка опущенный в корытце берёзовый веник.

Подождал, пока испуганная Мышка сбросит свой комбинезон, и выбросил его на улицу вместе со своей одеждой. Уложил женщину на принесенную с собой старую шкуру и бросил на раскалённые камни ковшик воды.

***

— У твоего народа это самое страшное наказание? — Сидя в яранге, Мышка расчесывает у огня промытые берёзовым настоем косы.

— Нет, так каждую — Роман растерялся, в языке настоящих людей не было понятия «неделя».

— Четыре раза за луну мы все проходим через это — поправился он. А многие и чаще.

— Какомэй! — удивилась Мышка — И кто вас так наказывает?

— Никто. Мы сами. Спроси у шамана, я всю зиму так делал. Мне нравится.

— У меня, наверно, вся кожа слезет! Всю-всю прутьями избил! Сильная Лапа стукнет пару раз палкой, и всё!

Похоже, Сильная Лапа казался ей идеалом доброты и мягкосердечия.

Машка оторвалась от изучения вкусовых качеств куска парной моржатины и посмотрела на Шишагова — не обижает ли суровый вожак её новую подругу? Убедившись, что в прайде всё в порядке, продолжила набивать брюхо.

— Я тебя предупреждал! — вновь проявил суровый нрав Шишагов — хочешь уйти в ярангу Сильной Лапы?

— Нет-нет, не хочу — заспешила Мышка. Повернулась к очагу другим боком, и заявила:

— У Сильной Лапы нет яранги. Он живёт в яранге Каменного Медведя!

— Я всю зиму думал — почему у шамана вся яранга пологами заставлена?

Смотреть на тугую женскую плоть, прикрытую только распущенными волосами, было уже невмоготу.

Роман подошёл к Мышке сзади, отвёл копну густых, чёрных, ещё немного влажных волос и легонько, едва касаясь нежной смуглой кожи подушечками пальцев, провёл от трогательно выпирающих позвонков к плечам. В ответ — короткий вздох, и опущенный на пол гребень. Ну вот, снова напряглась. Руки Романа не желая останавливаться, требовательно, но нежно оглаживают Мышкину спину. Постепенно женщина расслабляется, и Рома, медленно наклонившись, начинает целовать её шейку, теребить губами мочки ушей. Вдруг Мышка подаётся назад, прижимаясь спиной к его животу, и трётся щекой о его заросший бородой подбородок. Мужчина подхватывает её на руки и несёт в спальный полог. Какое-то время из-за меховых стенок доносятся только шёпот на двух языках и неровное дыхание, затем женщина начинает постанывать. Замершая на своём лежаке Машка, вытянувшись, впитывает совершенно новые для себя эмоции.

***

— Как я теперь пойду собирать съедобную траву и коренья? — удивительно, но в женском голосе не слышно недовольства, она определённо гордится собой.

— Вчерашних хватит ещё на несколько дней — отвечает Роман, и в его голосе звучит довольная усталость. Ему определённо неохота ничего делать. Но в дверную покрышку уже скребут. Выглянувшая из яранги Мышка с кем-то шепчется, потом спрашивает у Романа:

— Старшая жена Сильной Лапы просит помочь им обрабатывать моржовые шкуры, которые охотники привезли с лежбища. Можно я пойду с ними?

В Мышкином голосе звенит такая потребность делиться информацией, что удерживать её нет никакого желания. Всё равно к шаману надо идти, Шишагов самым позорным образом второй день пропускает занятия. Медленно одевшись, Роман выбрался из жилища и в сопровождении верной Машки направился на поиски старика. Удивительно, но попадающиеся на встречу псы уступают Махе дорогу, не проявляя особой агрессивности.

Шаман вышел Роману навстречу уже за третьей ярангой. «Следили за мной, что ли? То-то детвора прыснула в стойбище, когда я из яранги вылез. Я решил — боятся, а они с докладом помчались». Между прочим, все дети в стойбище были старше пяти лет, либо до года, рождённые уже на тёплом берегу. И вовсе не было стариков, если не считать Каменного Медведя, но он-то старик только на словах, можно сказать, титул такой. Маленьких и слабых поголовно унёс голод.

— Думать и говорить ещё можешь? — вместо приветствия заявил старый сводник — Устроили в стойбище развлечение, бабы сначала хотели всем скопом Мышку выручать идти, да зверя твоего забоялись!

— Сам виноват, знаешь же, что я, кроме тебя, людей больше двух зим не видел — буркнул Роман — Здравствуй, учитель.

— Здравствуй. Пошли, пошли к моей яранге, там сложен металл, который привезли этот раз с тёплого берега, много!

В самом деле, у яранги Каменного Медведя сложены небольшой грудой медные и бронзовые котлы, сломанные ножи и копейные наконечники, колокольчики и прочий металлический скарб. По большей части бронзовый, но довольно часто попадается и железо, достаточно мягкое, сырое. Отдельно лежат несколько доспехов и шлемов — шлемы в основном смяты, а обшитые бронзовой чешуёй кожаные куртки, обязательно прорублены или пробиты молодецким ударом копья. «Между прочим, надо будет к отплытию какой-нибудь доспех сочинить, я ведь в те края собираюсь, подстрелят, как куропатку, и кончится моя одиссея»- подумал Роман, рассматривая один из комплектов». Нашлась и ещё одна кольчуга, копия той, что ржавела в яранге Каменного Медведя.

— Учить будешь Голодного Лосося. Ему в походе жилу на ноге стрела попортила, хромает сильно. Охотник он теперь плохой, а так будет при деле. Сила в руках осталась.

Роман кивнул, соглашаясь.

— Учитель, металла больше, чем было в прошлый раз, но всё-таки не бесконечно. Вы определитесь, сколько чего вам в хозяйстве нужно, потом посмотрим, что я смогу сделать. Будем делать — будем учиться.

Возвращаясь после знакомства с Голодным Лососем и совместного посещения кузницы, Шишагов увидел в группе слушательниц Мышку. Судя по жестам, она рассказывала им о не совсем удачной рыбалке. По крайней мере, именно так знакомые Роме рыбаки показывали, какая именно рыба сорвалась у них с крючка.

***

Что Романа поражает в настоящих людях, это количество талантливых личностей. По его оценке их было процентов сто, не больше. Не только Голодный Лосось, который, между прочим, уже почти стал Хромым Лососем. По крайней мере, так его многие зовут, и неулыбчивый мужик на это имя отзывается. Пацанёнок Пыжик, приставленный к кузне в качестве привода к маленьким мехам, не только не стесняется спрашивать обо всём, что делают взрослые у него на глазах, он вполне к месту подсказывает кое-какие решения, до которых не додумался сильноучёный чужак из-за края мира. Мышке, и той два раза ничего показывать не приходится, схватывает на лету и способы готовки, и ухватки шитья и сапожного мастерства. Да, сапожного, в этом племени вся обувь выходит из женских рук. Мышка, наводя порядок в яранге, нашла Ромину кожаную одежду и самодельные сапоги со шнуровкой на наборной кожаной подошве. Долго пытала Романа, как, что и зачем он делал, зачем деревянные колышки (нет слова гвоздь в языке настоящих людей) в подошве, для чего на пятке лишние с её точки зрения слои кожи приделаны. Объяснять «на пальцах» получалось плохо, и Рома старую изношенную обувку разобрал на составные части. А через два дня увидел, как Мышка, сидя над двумя комплектами кожаных заготовок пытается придумать, как их лучше соединить между собой. Причём второй комплект явно был вырезан по размеру Мышкиной ножки. Пришлось подарить женщине своё шило, и вырезать две пары сапожных колодок.

Набор плашек для плетения корзин достался Мышке на третий день совместного проживания. А ранцы из кожи для походов в тундру бабы себе ещё до того сделали.

Всё новое и полезное эти люди перенимали моментально, такое впечатление, что дураков среди них и не водилось никогда. Для себя Шишагов это объяснил тем, что живущее в самых трудных условиях племя так и не вышло из-под действия закона естественного отбора. Выживали лишь самые умные, сильные и здоровые, хоть и не в великом числе. Много поколений подряд. Результат Романа впечатлил.

Вспомнив, как пришлось стоять, уперев копьецо в снег в ожидании несущейся на него туши хозяина льдов, отлил из бронзы наконечник для охотничьей рогатины, как он её себе представлял — широкий листовидный наконечник на длинной втулке с выступами, чтобы раненый зверь не мог, насадив себя на древко, добраться до охотника. Не спрашивая ни о чём, Хромой Лосось повертел отливку в руках, и заявил:

— Древко из нашей берёзы не пойдёт. Гнётся. А из плавника ломается. По другому как-то нужно. И вот тут и тут канавки сделать.

— Зачем? — удивился Роман.

— Тогда наконечник рану не полностью заткнёт, зверь быстрее истечёт кровью, не так долго держать нужно.

— Древко можно склеить из разных пород дерева. Тогда и гнуться будет несильно, и сломать будет тяжело.

— Хорошо — кивнул Хромой Лосось — Потом покажешь.

Возясь в кузне и литейке, Роман не забывал и себя — все инструменты делались в двойном количестве, для Романа и для племени. Так что и шило взамен подаренного он восстановил, и небольшой пилкой (не намного длиннее ножа, но ведь пригодится) обзавёлся. Удалось изготовить и несколько корявых напильников. Долго мучился с тиглями, пытаясь получить слиток с отверстием внутри, но в конце концов добился успеха. Из этого слитка отковал себе небольшой стальной молот. Странно, но на нём после шлифовки даже узор какой-то получился. Когда дошло до обработки железа, безжалостно пустил в переплавку и заново отковал оба своих ножа, беззастенчиво заимствуя формы и идеи у местных жителей. По крайней мере, теперь не стыдно их из ножен доставать. Сами хозяева металла предпочли из стали заказывать топоры, Каменный Медведь так и сказал:

— Нож и копейный наконечник и из бронзы достаточно хороши, а дерево рубить и тесать твоим топором намного удобнее. Бронзовые быстро щербятся.

Можно было подумать, что Роман с утра до вечера делится с аборигенами навыками и умениями, но такое предположение было бы вдвойне ошибочным. Во-первых, перерыв длился не всю ночь, во-вторых, занятия для Ромы никто отменять не собирался. Только забеги стали проходить в тесной компании местного юношества. А количество партнёров по спаррингам с оружием и без оного сравнялось с количеством мужчин в стойбище.

Постепенно Шишагов притерпелся к тому, что его всё время окружают незнакомые и едва знакомые люди, внутренняя сигнализация уже не орала об опасности благим матом, требуя немедленно уходить или драться. А вот комфортное мироощущение возвращалось только в яранге или в кузнице. О каком комфорте может идти речь, когда от трёх до пяти крепких мужиков по очереди и попарно лупят в тебя тупыми стрелами с полусотни шагов, убегать нельзя, а для защиты есть только старый добрый посох из железного дерева? Количество полученных синяков хоть и уменьшалось от тренировки к тренировке, но много медленнее, чем хотелось бы.

Каменный Медведь, настоявший на таком виде занятий, сумел добиться только того, что Роман решил, что с его нынешним навыком бега подобное геройство неуместно. Врагов можно и поодиночке душить.

***

С лодкой было сложнее. Шишагов достаточно долго пытался примирить два своих желания — хотелось плыть быстро, но при этом жить долго. Для скорости нужна большая площадь паруса, значит, высокая мачта. Но идеи, как присобачить киль к кожаной байдаре, не было. В этом случае шанс опрокинуться при резком порыве ветра увеличивался вместе с площадью парусов. А маленький парус — медленный ход, значит, припасов нужно больше, значит, лодка тяжелеет, и идёт медленнее, получается сказка про белого бычка. Неожиданно выход подсказала Мышка. Задумчивый вид временного мужа её любопытство выдержать не смогло, и она выпытала причину раздумий в самый удобный для этого момент — когда Рома уже не мог сопротивляться расспросам, но ещё не уснул. После чего удивилась его непрактичности:

— Не хочешь лодку перегружать, пусть припасы рядом плывут! И уснула с чувством исполненного долга (даже двух). Шишагов только плечами пожал: «баба, что с неё взять». А утром дошло — припасы за бортом можно не только в кожаных мешках хранить! Тримаран, вот решение! По той же технологии, что и байдара, изготавливаются два поплавка меньших размеров, и увязываются с лодкой в одну конструкцию! Только расстояние до поплавков не должно быть большим, а соединительные балки нужно будет делать по принципу веника — из связок нетолстых жердей, тогда конструкция на волнах не развалится. Так и мачту можно повыше сделать!

Каменный Медведь не подвёл. После того, как Роман объяснил, что он хочет сделать, несколько мастеров принялись вырезать, пришивать и привязывать к байдаре недостающие детали. Самому Роме осталось только смотреть и пытаться подсказывать. Да ещё сделать и установить мачту, руль и паруса придумать. В результат байдара где-то на треть длины с носа и столько же с кормы оказалась полностью затянута кожей. Этакие незаливаемые трюмы, попасть в которые можно только распустив сложную шнуровку на клапанах. Мачта в два человеческих роста высотой была пропущена в отверстие в специальной доске, привязанной к бортам наподобие лавки для гребцов, и упиралась в конструкцию, привязанную к килю и паре шпангоутов одновременно. Паруса два. Один, основной, треугольный, с нижним гиком, им будет легко управлять в одиночку, если потребуется идти под углом к ветру. Второй, прямоугольный, можно будет поднимать при попутном ветре. Сами паруса сшиты из скоблёной оленьей кожи. Из-за того, что этот материал склонен растягиваться, его пришлось укрепить ремешками из кожи моржа, вшитыми в края парусов. На всякий случай ещё и поперёк паруса несколько нашили, это уже местные мастерицы постарались. Для такелажа Шишагов планировал использовать кожаные ремни, но Хромой Лосось отсоветовал — растянутся, придётся всё время подтягивать.

— В море нет ничего лучше верёвок из вяленых моржовых кишок — сказал он, и Шишагов решил положиться на вековой опыт. Уж материала для таких верёвок на стоянке хватало, собак кормили.

С кормы до самого сиденья тянется длинная рукоять руля, как она называется, Шишагов запамятовал. Под рукоятью выгнутая деревянная дуга с выемками, к которой рукоять можно будет привязывать — спать как-нибудь придётся, не один день плыть. Вдоль бортов привязаны мешки из снятой целиком тюленьей кожи. Перед отплытием их надуют, по Роминым расчётам, этого хватит для сохранения плавучести, даже если лодку зальёт водой до самых краёв.

На расстоянии полуметра от основного корпуса, крепятся два поплавка, сделанные по той же технологии, что и сама лодка, но полностью закрытые. Соединены все три части тримарана двумя поперечными балками, набранными из тонких стволов «заговорённой» берёзы. В благодарность за помощь Каменный Медведь отдал Роману все выращенные к этому времени копейные заготовки. Поверх балок на нескольких продольных жердях укреплён плетеный из ивовых прутьев настил, выбравшись на который пассажиры смогут слегка размяться. Вокруг площадок даже было сделано невысокое ограждение из натянутых между стойками канатов. Они, если что, и упасть помешают, и придавали конструкции кое-какую дополнительную прочность.

Небогатое Ромино имущество ни по весу, ни по объёму много места не займет, поэтому основной вес придётся на запасы пресной воды и мяса для Машки. Сухой паёк для человека много легче. Кроме того, Роман распустил свою верёвку из конского волоса и сплел несколько лес для ловли рыбы. Гарпун и сетку из тонких ремешков, которой местные рыбу с берега ловят, тоже возьмёт. Помереть от голода им с Махой, судя по всему, не придётся. Пресной воды из расчёта литров пятнадцать на команду в день им хватит месяца на два. Она, конечно, подпортится, но пить ещё будет можно. Да и не собирался Шишагов два месяца плавать, до тёплого берега десять — двенадцать дней хода на байдаре. Но закон бродяги никто не отменял — собираясь из дому на день, бери еды на неделю.

Первые попытки опробовать тримаран на ходу получились не очень успешными. Канаты заедали, пришлось блоки увеличивать. И площади руля не хватало для управления. Когда перо руля удвоил — пришлось переделывать бронзовые петли. А ещё плавсредство при боковом ветре безжалостно сносило — лёгкая конструкция абсолютно не «держалась» за воду. Пришлось к поперечным балкам приделывать некое подобие дощатых килей. С таким усоверщенствованием тримаран смог даже достаточно круто идти против ветра.

***

Пока делал блоки для тримарана, утомился прожигать отверстия в заготовках. Потом хлопнул себя по лбу, и «изобрёл» лучковую дрель. Вот, ещё что-то полезное в племени останется. Вот кожаный доспех у Шишагова не получился. Вернее, что-то такое он изобразил, но двигаться в этой конструкции было очень неудобно, тем более, вести бой. Каменный Медведь, выслушал посьбу о помощи как-то без внимания, махнул рукой и предложил вопрос с доспехом пока отложить. Тогда Роман решил больше не портить материал, а взять с собой подходящие куски моржовой кожи. Может быть, мастера удастся найти там, куда приведёт его дорога.

Время летело. День пошёл на убыль, солнце начало хоть ненадолго, но прятаться за горизонт. Настоящие люди набили моржатиной свои мясные ямы, накопили шкур — основного строительного материала. Роману нужно отплыть раньше, чем опустеет лежбище. Если моржи стали уходить в море, значит дрейфующие льды рядом. Зато, уплывая, Шишагов будет уверен — у этих людей в эту зиму голода не будет. И, будто желая уверить его в этом, в бухту у посёлка заплыл кит. Видимо, привлечённый большим косяком рыбы, он достаточно быстро плыл вдоль берега, время от времени нырял, показывая над водой огромная хвостовая лопасть. Вынырнув, выпускал несколько фонтанов. Захватывая очередную порцию рыбы, часто поворачивался на бок, тогда над водой взмахивал длинный белый плавник, и было видно полосатое брюхо.

Весть о появлении кита принесли дети, и в стойбище поднялась азартная суета — мужчины несли к байдарам бухты ремней, надували мешки из тюленьей шкуры, тащили копья и вёсла. Не прошло и получаса, как всё мужское население уже налегало на вёсла, стараясь быстрее добраться до кита.

Роман и сам не понял, как оказался в байдаре вместе с Каменным Медведем.

Шаман повернул к ученику довольное лицо:

— Хорошо в бухте охотиться на кита, мелко здесь, не сможет глубоко нырять!

Если честно, Шишагов не верил, что такое огромное животное можно убить копьём.

— Некогда болтать, смотри и увидишь — ответил на его вопрос учитель.

Байдары, бросились к киту, будто стая волков на лося — с разных сторон и одновременно.

Гарпунщики почти синхронно взмахнули руками, и в китовую спину вонзились семь копий, к которым длинными ремнями были привязаны поплавки из целых тюленьих шкур. Кит нырнул, оказавшиеся в зоне досягаемости его хвоста байдары бросились в стороны. Согласованность действий гребцов и рулевых поражала. Поплавки, похожие на стаю нерп устремились за китом.

— Тянут его вверх, не дают долго сидеть внизу — прокомментировал шаман.

Через несколько минут кит всплыл. Ещё четыре копья воткнулись ему в спину. Забравшись в бухту, кит лишил себя возможности быстро уйти в море, вход в неё узкий, и там постоянно держалась пара байдар. За мечущимся по заливу гигантом уже тянулся кровавый след.

— Устанет, будет долго дышать, подойдём и будем бить.

С лодок по киту стали стрелять из луков. Стрелы входили в тушу почти по самое оперение. За несчастным животным уже тащилось, мешая двигаться, полтора десятка поплавков.

— Сейчас будем убивать — предупредил Рому шаман — если сможешь, бросай копьё сзади плавника, и чуть-чуть ниже.

По команде старика их байдара пошла на сближение к киту, который как раз оказался повёрнут к ней левым боком. Вот остался сзади невысокий спинной плавник. «Что он делает, мы же сейчас к киту на спину вылетим»! Но шаман знает своё дело. Направляемая уверенной рукой, лодка поворачивает влево, давая гарпунщикам возможность нанести удар в нужное место. Роман чуть запоздал, концентрируя в копье энергию, и метнул на долю секунды позже, чем опытные китобои. Из ран вырвались струи крови, кит забился, подняв довольно высокие волны.

— Есть! — закричал Каменный Медведь, и его крик поддержало всё племя. Сидящие в байдарах охотники подняли к небу вёсла. После того как кит прекратил биться, и замер в расплывающемся кровавом пятне, на его хвост набросили несколько петель и потащили к отмели.

***

Когда тушу кита начали разделывать, Роман порадовался, что его яранга стоит дальше всех от берега. Вонь на месте разделки стояла просто оглушающая. В гавань приплыли байдары из двух других стойбищ. Не выдержав тяжёлого духа и множества незнакомых лиц, Шишагов взял Маху, и под надуманным предлогом на двое суток слинял в тундру. Не пришёл даже на праздник кита. Когда вернулся, его копьё стояло в яранге, а Мышка, не отрываясь от шитья, угощала тестя чаем из брусничных и смородиновых листьев.

— Зря ты на праздник не пришёл, людям не понравилось — сказал шаман — ведь именно твоё копьё пробило киту сердце.

— Извини. Мне просто стало его жалко, ему было больно, и мне показалось, что чем быстрее он умрёт, тем меньше будет мучиться.

— Странно. Раньше ты никогда не жалел пищу.

— И никогда не мучил её.

Шаман посмотрел Роману в глаза.

— Да. Ты говоришь правду.

Он допил чай, и засобирался домой. На выходе из яранги обернулся, и спросил:

— Когда ты собираешься уплывать?

Роман виновато улыбнулся учителю:

— Я показал все, что умею. Завтра начну грузить свою лодку, на следующий день отплывём.

***

В силу местной специфики, почти весь груз, который укладывался в недра тримарана, был упакован в мешки из нерпичьей шкуры: топлёный жир для жирника, запас воды, порезанный на куски запас мяса для Машки, высушенное до состояния невесомости оленье и гусиное мясо для Романа. Пришлось помечать тару — вязать на каждый мешок бирку с пометкой и укладывать припасы в разные места. Так, большая часть мехов с водой оказалась увязана в боковых поплавках. Машкину пищу уложил в носовом отсеке, свою — в кормовом. Туда же поместил жирник, посуду и запас топлива, оружие и инструменты. Сам удивился, сколько всякого барахла накопилось. Руки устали таскать: палатка, несколько шкур, рулон выделанных кож, одежда, всякие полезные в быту мелочи. Немного канатов, запасные паруса. Даже накидке из песцового меха нашлось место. Закончив погрузку, дождался, когда прилив поднимет тримаран, и убедился, что нагрузил судно равномерно. Кое-что пришлось перекладывать, но в результате его кожаный лайнер сидел на воде ровно, без заметного дифферента. Никто из местных не предложил помочь, сосредоточенно терзали китовую тушу, от которой уже не так много и осталось. Наверно, обиделись.

Вечером еле передвигающий ноги Роман ввалился в свою ярангу, и сразу не сообразил, что случилось. Вокруг костра сидели Каменный Медведь, всё его семейство, Лунный Песец, Хромой Лосось и даже Пыжик, мальчишка, качавший мехи в кузнице. В котле парило китовое мясо, и лица у собравшихся какие-то очень торжественные.

Шаман встал со своего места, подошёл к Роману и обнял его, поцеловав в обе щеки.

— Садись, Роман, что-то ты в своей яранге, как гость стал у входа! — он подвёл Шишагова к стопке сложенных оленьих шкур, усадил и сел рядом.

— Когда я увидел тебя и твою Машку первый раз, подумал: до чего безобразные келе пришли! Потом оказалось, что даже из-за края мира может явиться к человеку помощь. Вы разделили со мной мою беду, дали возможность почувствовать себя учителем, а не старой, ненужной брошенной вещью. Спасибо тебе. Теперь ты собрался в путь, твоя дорога вновь дёргает тебя за ступни, не даёт сидеть. Я хочу, чтобы ты встречал больше хороших людей, но не боялся встречи с плохими.

Шаман повернулся к невесткам:

— Долго мы сухим горлом говорить будем?

Младшие жёны Сильной Лапы тут начали разливать по плошкам травяной чай. Старик отхлебнул из своей, и продолжил:

— Ты не только был хорошим учеником, ты учил меня всему, что знает твой народ. Потом ты делился с нашими людьми тем, что умеешь сам. Это щедрый дар, теперь настоящим людям будет немного легче жить на нашей земле. Шаман допил свой чай, посмотрел, достаточно ли аудитория прониклась мудростью его слов, и заявил:

— Давайте поедим, пока мясо не остыло, а потом отдадим Роману подарки, которые мы приготовили!

Пока собравшиеся вокруг котла по очереди запуская в него руки, ели вкусное китовое мясо, прикусывая от зажатых в левом кулаке пучков зелени, Шишагов вдруг осознал, что собравшиеся люди вовсе не вызывают у него желания уйти, даже подсознательно не ассоциируются с опасностью. Значит, он вовсе не обречён в одиночку скитаться с места на место? Просто место своё ещё не нашёл?

Когда котёл опустел, а собравшиеся вытерли руки сеном и запили обильную пищу чайком, шаман дал знак, и один из его внуков принёс небольшой предмет, завернутый в шкуру. Внутри оказался небольшой бубен и колотушка.

— Ты сильный шаман, и бубен для беседы с духами тебе не нужен, но пусть звук этого бубна напоминает тебе, что где-то на краю земли есть люди, которые тебя любят.

Роман с поклоном принял подарок. После отца наступила очередь сына. К его удивлению, Сильная Лапа достал из мешка кольчугу.

— Ты сделал моему роду великий подарок — оставил в нём свою кровь. У тебя нет жены, и я не могу ответить тебе тем же, но если ты когда-нибудь вернёшься в наши края с семьёй, я или мои сыновья вернут тебе долг. А пока пусть эта боевая кухлянка прикроет тебя от стрел твоих врагов. Мне она немного длинна, тебе лучше будет.

Кольчуга в самом деле подошла, оказалась даже немного просторной в плечах.

— Это ничего, никто не носит боевую кухлянку на голом теле. На меховую будет в самый раз! — успокоил Романа старик.

Жёны Сильной лапы поднесли Шишагову дорожный мешок, в котором оказались два комплекта одежды, богато отделанной вышивкой и меховыми аппликациями. Полный зимний комплект и копия его старой походной одежды, только сшитая из тонкой оленьей замши. И походные сапоги со шнуровкой, на наборной подошве из моржовой кожи. Глядя на удивлённое лицо Романа Мышка прыснула в кулачок. А Рома, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают, сунул внутрь сапога руку. Так и есть, сшитые из прочной кожи лахтака сапоги имели мягкую тонкую подкладку.

— Тебе придётся много ходить — смеясь, сказала Мышка — пусть твои ноги будут целыми и не знают усталости. Может быть, из благодарности, они однажды опять принесут тебя в наше стойбище?

Одна из внучек шамана, ещё не выданная замуж, протянула Роме чулки из толстой кожи, с завязками:

— Твоя лодка сделана из кожи, а у твоего зверя острые когти. Чтобы не оказаться в дырявой байдаре среди моря, надень ей на лапы эти чулки. Машка умная, если ты попросишь, она не станет их грызть.

Лунный Песец подарил Роману маленькое серебряное зеркало, а Хромой Лосось и Пыжик подарили колчан, полный стрел с бронзовыми наконечниками. Растерявшись от такого внимания, Шишагов несколько минут не мог найти слов для ответа. Столько подарков он не получил за всю свою жизнь. Наконец, прогнав предательскую влагу, собравшуюся в глазах, попытался выразить свою благодарность:

— Я sirota. В языке настоящих людей нет такого слова. Это значит, что у человека нет родных, ни одного человека во всём мире. Конечно, у меня были отец и мать, я ведь появился на свет. Но я их никогда не видел. В нашем мире много людей, гораздо больше, чем вы можете себе представить, ваш народ не придумал ещё таких чисел, чтобы обозначить это множество. И среди всех этих людей я не встретил никого, с кем хотелось бы остаться. Мне захотелось от них уйти. Дважды шагал я за край мира. И здесь, среди холодных скал я встретил человека, который заменил мне отца, мудрого учителя и старшего брата сразу. Он невысок ростом, но это большой человек, его дух не помещается в теле, и силой своей укутывает окружающих. Я хотел бы до конца жизни находиться с ним рядом, но наши пути расходятся, и моя дорога тянет меня за ту линию, где море сходится с небом. Пусть мудрость Каменного Медведя ещё долго ведёт его род по жизни, а я буду знать, что здесь, на холодном берегу, живут люди с добрыми, горячими сердцами. И пока вы все вместе, никакие беды не смогут вас победить. Я вас люблю. Спасибо за всё!

Голос подвёл, и Роман поклонился собравшимся в яранге людям.

Пришло время прощаться. Соплеменники подходили к Шишагову, обнимали и хлопали по плечу. Сначала мужчины, потом женщины. Когда все гости вышли из яранги, осталась только Мышка. Роман достал приготовленный ей подарок — стальной нож, лучший из тех, которые он выковал до сих пор.

— Вот, хочу тебе подарить. У всех женщин есть ножи, пусть у тебя будет самый хороший.

— Спасибо. Ты умный, только всё равно глупый — ответила ему Мышка, сбрасывая свой комбинезон. Взяла его руку, и приложила его к своему животу.

— Главный твой подарок у меня здесь. Он ещё не шевелится, но он уже есть, я слышу. Пойдём, я провожу тебя так, как нужно. Кто знает, как скоро у тебя будет следующая женщина?

Она сняла с Романа торбаза и потащила мужчину в полог.

***

Провожать чужака за море вышло всё население стойбища. Две байдары на буксире вывели тримаран в открытое море, Каменный Медведь попросил духов беречь уплывающих, бросил в воду большой кусок оленины и крикнул Роману:

— Что расселся, ждёшь, когда море замёрзнет? Идущий должен смотреть вперёд, тот, кто много оглядывается, может свернуть себе шею! Охотники в байдарах расхохотались. Роман поднял парус, и помахал провожающим рукой:

— Пока-пока!

— Пока-пока! — прокричали ему в ответ.

Гружёный тримаран держался на воде основательнее пустого, медленнее набирал скорость, но теперь его меньше сносило под ветер. Машка, поставив обутые в чулки лапы на борт, внимательно всматривалась вдаль. Под форштевнями зажурчала вода, появились небольшие буруны. Ветер почти попутный, Шишагов закрепил рукоять руля и полез ставить второй парус.

Конец первой книги.

Content

Николай Инодин
Звериной тропой

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14