Валери Кинг

Неуловимая невеста

Шарлин, другу на все времена.

Съезжались гости, звонили колокола… Но невеста исчезла!

Неуловимое сердце

– Вы потанцуете со мной, Джулиан? – спросил Карлтон.

В его серых глазах читалась настойчивая просьба.

– Да, конечно, – отозвалась она, неуверенная, что говорит достаточно громко, чтобы быть услышанной.

Он улыбнулся той же неуловимой улыбкой, как и тогда, когда она впервые увидела его в дверях, протянул ей руку и повел на середину зала.

– Что с вами? – спросил он, заглянув ей в глаза. – Вы очень бледны.

– Как еще я могу выглядеть в такую минуту? – ответила она вопросом.

Смутно Джулиан осознавала, что все это движение вокруг нее – не что иное, как пары, выстраивающиеся для вальса. Но ее сердце, ее мечты, ее глаза в этот момент устремились к Карлтону.

Он снова заговорил, и ей казалось, что он читает ее мысли.

– Я люблю вас, – начал он спокойно, глядя ей в глаза. – Что бы вы ни решили сейчас, это не изменит моего чувства. Я всегда буду любить вас. Но вы сегодня должны сделать выбор. Завтра я должен жениться. Я умоляю вас выбрать меня, Джулиан. Выберите меня, выберите мою любовь к вам и мою решимость всю жизнь доказывать, что вы можете верить мне.

Красота есть правда, правда есть красота.

Джон Китс

Глава первая

Лорд Карлтон стоял на пороге гостиницы «Эйнджел Инн», поглядывая то на серое небо, то на снежные сугробы в дальних концах двора и за конюшней, то на булыжник, потемневший от весенней распутицы. Студеный мартовский йоркширский ветер, беззастенчиво врывавшийся во двор через каменную арку ворот, покусывал щеки, напоминая в который раз, что здесь север Англии, а не приветливый юг, а заодно и о том, что прибыл он сюда для осуществления ненавистной ему цели – женитьбы. Женитьбы по расчету.

Север встретил его снегом, окончательно испортив путешествие в Йоркшир, первое за многие годы, – он никогда бы не поехал дальше Ноттингемшира, если бы мог. Его ближайший друг и компаньон, Эдвард Фитцпейн, сопровождал его с единственной целью – поддержать друга во время церемонии венчания, но весьма преуспел в создании лишних сложностей во время поездки. По настоянию Эдварда, в котором погибали задатки поэта, путь через дикие пустоши Хемблтонских холмов, начинавшийся в Тирске и заканчивавшийся в деревне Редмир, приткнувшейся к западному краю долины Пикеринг, был твердо распланирован. В конце концов Саттон – всего на какие-то девятьсот футов выше, чем Тирск – пропустить было никак нельзя. Должны же были сердце и глаза поэта запечатлеть вид Йоркской равнины и Пеннинских гор, панораму которых можно было наблюдать только из Саттона, то есть с вершины Хемблтонских холмов.

Лорд Карлтон же предполагал отправиться из Йорка на северо-восток до Малтона и далее в долину Пикеринг, что было бы менее утомительным путешествием, особенно в конце марта, когда погода еще так непредсказуема.

Но Эдвард об этом и слышать не хотел! Как он мог, проделав долгий путь – более двухсот миль от Лондона, не увидеть того, к чему он так давно стремился!

Когда же лорд Карлтон предложил, чтобы после его свадьбы Эдвард до конца своих дней оставался в Саттоне, если есть такое желание, тот сурово посмотрел на друга и возразил, что Карлтон, видимо, не понимает истинного смысла и причин своего путешествия.

Глядя на это предприятие с чисто практической точки зрения, Карлтону хотелось проделать весь путь без происшествий, которые могут случиться на неровных дорогах, без потери колеса или поломки оглоблей – чтобы его женитьба на молодой, совершенно ему незнакомой женщине, могла, по крайней мере, доставить ему удовольствие своим благоприятным началом.

Итак, все-таки был Саттон с его густым снегопадом, туманом и холодным ветром, который кружил у кареты с воем подобно стае волков. Бедный Эдвард так и не увидел грандиозной панорамы, но старый возница сдержал свое слово и благополучно доставил их в Спрокстон, а затем и в деревню Редмир в трех милях к югу без всяких происшествий.

Неприветливая, бесплодная земля, – размышлял Карлтон, съежившись, глядя на посиневший нос конюха, когда они подъезжали через ворота к конюшне. – Неприветливая и бесплодная; вполне возможно, что такой окажется и моя будущая жена.

Жених совсем не хотел сюда ехать! И все же он был здесь, он стоял под этим свинцовым небом с сердцем тяжелым, как тучи над ним, вдыхая полной грудью последние холодные глотки свободы. Ему осталось преодолеть совсем небольшой отрезок пути – что-то около мили до Мэриш-холла, дома лорда Редмира – и затем еще несколько шагов по узкой тропе к зияющей пропасти супружеского блаженства.

Он бы вообще никогда не женился, – думал он, – но, не обвенчавшись до конца апреля, то есть до своего дня рождения, он терял свой титул и все имения в пользу совершенно всего этого недостойного, слабохарактерного кузена, которого, по мнению Карлтона, надо было утопить, едва тот родился, как самого ничтожного человека из всех, кого он знал.

Виконт всегда полагал, что к нужному времени уже будет женат. Он, конечно же, не имел ни малейшего намерения позволить годам просто скользить мимо до самого последнего решающего дня. Он надеялся, что любовь придет в подходящий момент и избавит его от неприятностей, которые, несомненно, принес бы ему брак по расчету.

Но годы проходили мимо, любовь так и не пришла, и эта женитьба, затеянная его вездесущей бабушкой, была единственным, что ему светило после десяти лет веселой светской жизни. Меньше чем через час он сочетается браком с незнакомкой, которой едва исполнилось девятнадцать лет, от которой он настолько далек, насколько могут быть далеки совершенно чужие люди.

«Провидение, полагаюсь на волю твою», – бормотал он, и его дыхание всякий раз превращалось в мягкое облачко пара.

Неземная тишина вдруг окутала его на пороге гостиницы, как только затворилась за ним дверь. Никогда прежде он не слышал такой тишины. Бесконечный ветер неожиданно утих, обыкновенно наполненные суетой конюшни, напротив которых он стоял, были странно спокойными, и даже бормотание, перебранка и смех служащих, доносившиеся прежде с кухни позади него, словно исчезли. И эту тишину также неожиданно разрушил новый вихрь: во двор влетела молодая всадница, уверенно сидящая в седле; на ней была темно-зеленая накидка с капюшоном, завязанная у подбородка и развевающаяся за спиной, что делало девушку похожей на летящую амазонку. Быстро переведя лошадь на шаг, она проехала мимо, раскрасневшаяся от холода.

Господи Боже! Что за видение явилось ему?

Она была красивейшей из женщин, каких ему когда-либо доводилось видеть. Но кто она? «Может быть, она бежит от кого-то?» – подумал он. И вдруг ощутил сильное желание узнать, от кого и почему.

Она взглянула на него с любопытством, вопросительно изогнув красивые брови, остановила свою рыжую кобылу около конюшни и, окликнув по имени одного из конюхов, спешилась, ласково похлопав крутой круп лошади, взмыленные, дымящиеся на холоде бока которой свидетельствовали, что животному необходимы тепло, отдых и сено.

Карлтон, не мигая, разинув рот самым неприличным образом, глядел на молодую женщину. Будто гром с Олимпа поразил его: он больше не владел ни чувствами, ни телом, лишь сердце отстукивало быструю мучительную каденцию, отдававшуюся в ушах.

Кто она? Он должен это выяснить. Женитьбе это не помешает. Было ли это Провидение? Он ведь как раз молился, не так ли? Не было ли это ответом на его просьбу, принесенным сокрушительным порывом ветра?

Она обернулась и вновь взглянула на него. Прямой взгляд, гармония в каждом движении и ум, светящийся в глазах, говорили, что перед ним – женщина, обладающая исключительными достоинствами. На минуту он даже забыл, что менее чем через час должен сочетаться браком с Джулиан Редмир.

Он медленно и церемонно поклонился девушке и совершенно не удивился, когда она направилась к нему. На многих производили впечатление его изысканные манеры и умение придавать своему лицу загадочное выражение.

Девушка подошла ближе, и Карлтон залюбовался необыкновенной красотой ее лица и фигуры. Она была настоящим бриллиантом. Правильный овал лица, высокие, прекрасно очерченные скулы, прямой нос, почти совершенные губы. Но самое великолепное – огромные, сверкающие зеленые глаза и чудесная кожа, гладкая и нежная, как свежие сливки, вызывающая непреодолимое желание дотронуться до щеки девушки, чтобы ощутить эту нежность.

Он видел, что губы ее шевельнулись. Должно быть, она что-то говорила, но он ничего не слышал, полностью захваченный созерцанием этих дивных губ. Скольким молодым людям посчастливилось, невзирая на девичьи протесты, все же поцеловать ее?

Звуки, родившиеся в этой лебединой шее, были теплой смесью виолончельных струн и какого-то особенного, мягкого, женственного звучания, которое, казалось, проникло в его сердце. Что она сказала?

– Сэр? – услышал он наконец ее вопрос. – Вы слышите меня? Вы понимаете, о чем я спрашиваю?

– Понимаю, мисс, – ответил он со смущенной улыбкой. – Я просто загляделся на вас. Ваша красота совершенно оглушила меня.

Она улыбнулась, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Что за нелепость! Как может то, что вы видите глазами, помешать вам слышать?

Ее улыбка постепенно угасала, она, явно нервничая, глядела то в окна второго этажа, то на конюшню позади нее.

– Вы случайно не лорд Карлтон? – Ее звучный голос вдруг перешел на шепот. – Я должна знать. Умоляю, простите мою дерзость, но я вижу, что вы не из Йоркшира, во всяком случае, не из окрестностей долины Пикеринг, поскольку я прожила здесь всю свою жизнь и знаю всех на многие мили вокруг. Лорд Карлтон должен сегодня приехать. Это не вы?

Девушка плотнее запахнула свою накидку цвета лесной зелени; она слегка дрожала, когда холодный ветер проникал под ткань накидки, приоткрывая белый атлас платья. Капюшон, довольно плотно прилегавший к лицу, слегка сбился, и из-под него показалось несколько рыжих локонов. Она убрала их легким движением руки, поправила капюшон и слегка улыбнулась. Улыбка была скорее поощряющей.

Мысли Карлтона смешались. Великолепные рыжие волосы, прекрасные зубы, лицо ангела. О чем она спросила? А, как его имя? В тот момент он этого не помнил.

Когда он наконец заговорил, это не был ответ на ее вопрос.

– Не войти ли нам в гостиницу? Очень холодно, – предложил он.

Когда он посторонился, заботливо открывая дверь и жестом приглашая ее войти первой, она колебалась какое-то мгновение. Затем, слегка покраснев, быстро прошла мимо него в коридор, ведущий в пивную.

Кто же она?

Йоркшир! Именно здесь найти богиню! А может быть, даже и любовь, если Провидение и впрямь позаботилось о ее своевременном появлении.

Когда он услышал, как шуршат ее юбки, и увидел водяные брызги и пятна грязи на ее дорогой одежде, когда разглядел ее усыпанное жемчугом белое платье, холодный воздух передней вдруг показался ему раскаленным дыханием печного жара.

Он вдруг совершенно точно понял, кто она.

Силы небесные! Его невеста! Джулиан Редмир! Стоявшая перед ним девушка не могла быть никем другим!

Она в точности соответствовала описанию, которое дали ему двое его знакомых, видевших ее на Хэрроугейтских ассамблеях за год до того. Белое платье лишь подтверждало его догадку. Он всегда полагал, что друзья преувеличивают ее красоту, дабы пощадить его: какой мужчина в этой ситуации не опасался бы, что его ожидает брак с какой-нибудь уродиной? Ему ни разу не пришло в голову, что оба джентльмена абсолютно честно передали ему свои впечатления.

Теперь он видел свою невесту собственными глазами и понимал, что его друзьям не удалось описать и части ее совершенства.

Однако…

Он перевел дыхание, поскольку, каким бы знатоком и ценителем женской красоты он ни был, им в тот момент руководила не признательность, а скорее нечто вроде слепой ярости, поднявшейся в нем из-за внезапной уверенности, что с ним обошлись, как с игрушкой.

Зачем она здесь, когда едва ли полчаса осталось до их свадьбы? Она напрочь испортила свое подвенечное платье, пытаясь пробраться в «Эйнджел Инн», и, поскольку ее отсутствие уже наверняка обнаружено, можно сказать, что она учинила скандал, который обрушится на его голову. Или она ожидала, что он будет рад получить свою невесту, забрызганную водой и заляпанную грязью, и в таком виде предстать с ней перед многочисленными гостями ее матери на церемонии бракосочетания? В этот момент он посмотрел на нее подозрительно и враждебно. В конце концов она безнадежно испортила его наслаждение последним часом холостяцкой жизни.

Все его прежнее удовольствие от созерцания ее красоты рассеялось моментально. Она могла быть богиней, но он теперь негодовал по поводу ее поступка.

А может быть, все еще хуже? Уж не думает ли будущая леди Карлтон вести себя подобным образом и после свадьбы? Или она собирается постоянно вмешиваться в его дела и развлечения? Он не допустит этого, ни за что!

Когда они вошли в пустую пивную, она обернулась и взглянула ему прямо в глаза.

– Вы Карлтон? – спросила она снова, скидывая капюшон и рассыпая водопад рыжих кудрей, переплетенных жемчугом и увенчанных венком из маленьких искусственных белых роз.

Он прикрыл глаза. Почему от одного вида ее волос все недобрые мысли сразу исчезли? Он не мог этого объяснить.

Он знал лишь, что никогда прежде не видел таких чудесных волос. Блестящие, густые, очень длинные. Колдовское великолепие этих волос, распущенных по кремово-белым плечам, взволновало его, и он почти ощущал, как его пальцы скользят в паутине ее кудрей, губы прижимаются к их душистому каскаду, к одному локону, к другому, потом, возможно, касаются ее плеча…

Он встряхнул головой, пытаясь прогнать это наваждение.

– О, я понимаю, – сказала она, удивив его этой фразой. Очевидно, она восприняла его жест, как ответ.

– В таком случае вы должны быть знакомы с Карлтоном, – продолжала настаивать она. – Вы случайно не его друг, господин Эдвард Фитцпейн?

– Да, – быстро ответил он.

Ну вот, какой черт занес его на эти галеры, и куда приведет его эта ложь? У него возникло неприятное холодное чувство, что он только что совершил смертельную ошибку и должен немедленно исправить ее; он был в таком смятении, найдя свою невесту в этой таверне незадолго до венчания, что продолжал молчать и ждал, пока заговорит она.

Глава вторая

Лорд Карлтон видел, как тонкие пальцы его невесты перебирают вышитый золотом край ее темно-зеленой накидки. Он был уверен, что морщинка, появившаяся между бровей, – свидетельство того, что девушка чем-то очень озабочена. Какой вдруг хрупкой показалась она, пальцы, теребящие вышивку, взгляд, рассеянно скользящий с дощатого пола пивной то на черные носы его кожаных сапог, то на витые ножки лестничных перил, то на желто-белую кошку, свернувшуюся клубком на широком подоконнике низкого створчатого окна, то на заставленную деревянную стойку бара… Она слегка прикусила нижнюю губу.

Наконец девушка заговорила, и морщинка на лбу разгладилась.

– Не уделите ли вы мне несколько минут, сэр? Я хочу рассказать об очень важном деле, и поскольку вы, как я слышала, человек здравого ума, мне ценно ваше мнение. Не скрою, я нахожусь в отчаянном положении и очень нуждаюсь в совете.

– А вы уверены, что можете довериться мне? – спросил он с явным намеком на то, что ей не следовало бы этого делать.

– Не знаю, могу ли я вполне доверять вам. Вы производите впечатление человека открытого и доброжелательного, что всегда восхищало меня в людях, и что уже само по себе располагает к доверию, но только вы один можете знать наверное, могу ли я быть с вами откровенной, ничего не опасаясь. Сейчас, решив обратиться к вам, я полагаюсь исключительно на вашу порядочность. Не пройти ли нам в гостиную? Я не задержу вас надолго, обещаю.

Доверительным жестом она протянула ему руку. Накидка соскользнула, открыв красивый пышный рукав белого тюлевого платья и ослепительную, совершенной формы руку. Мог ли он противиться? Он взял ее под руку и последовал за ней.

Она улыбнулась так мило, что гневное негодование, вызванное ее нежданным появлением, улеглось. Какова бы ни была ее вина, он простит ее, и как только она объяснит, в чем именно состоит ее отчаянное положение, он, в свою очередь, откроет ей правду о том, кто он. А пока надо выслушать все, что его нареченная собиралась сообщить бесхитростному, безвредному, чувствительному господину Эдварду Фитцпейну.

– Я к вашим услугам, мисс Редмир. Он провел ее в чистую, выбеленную гостиную; медленным, плавным шагом она прошла через эту опрятно убранную комнату. Как красиво она двигалась, изящно и легко! Плотные синие шторы на окне были раздвинуты, позволяя неровному пасмурному свету размыть густую зелень ее накидки. Она на мгновение задержалась возле квадратного стола, стоявшего строго посередине комнаты; стол был из полированного дуба с массивными витыми ножками и выглядел весьма элегантно по сравнению со старым, но тщательно натертым полом «Эйнджел Инн». Подойдя к столу, она грустно, как показалось Карлтону, наблюдавшему за ней, и как бы невзначай дотронулась до высушенных стеблей розового вереска, букет которого стоял посреди стола в латунной вазе.

Вздохнув, она прошла дальше к камину, пламя которого надежно поддерживалось изрядным количеством угля. Около очага примостился небольшой диванчик, а на каминной полке – гравюра Джеймса Полларда. Протянув руки к огню, чтобы согреть их, она заговорила:

– Итак, вы знаете, кто я.

Руководствуясь своей практикой сердцееда, завоевавшего расположение многих молодых женщин в течение десятка лондонских сезонов, он ответил:

– Я был бы полным простаком, не узнав прекрасную мисс Редмир с первого взгляда. Он легко затворил за собой дверь осторожным движением ноги.

– О, пожалуйста, не пытайтесь флиртовать со мной, мистер Фитцпейн, – парировала Джулиан с поразительной прямотой. – Мое сердце не свободно, хотя, должна сознаться, вы кажетесь мне самым красивым мужчиной, какого я когда-либо встречала. И очень обходительным. Если вы поможете мне, я буду вам чрезвычайно признательна.

– Неужели я внушаю подобные подозрения? – спросил он, прижимая руку к груди и изображая удивление со всей возможной искренностью. – Хорош бы я был, занимаясь флиртом с невестой моего закадычного друга!

Она улыбнулась, в зеленых глазах заплясали веселые искорки.

– Отъявленного повесы! – ответила она прямо. – Мне сотню раз говорили об этом друзья и знакомые моей мамы.

Он был сражен.

Он не был готов к такому повороту. Все в ней обезоруживало: ее откровенность, ее красота, ее здравый смысл. И это его невеста! Ему вдруг захотелось все начать сначала: ради какого удовольствия он запутывает это восхитительное создание – и это вместо того, чтобы просто жениться на ней!

– Даже не знаю, сердиться ли мне на друзей вашей матушки или же благодарить тех, кто так сочувственно предупредил вас об опасностях, которые могут подстерегать молодую, беззащитную девушку.

Он ответил с легким сердцем, вдохновленный доверием, которое, казалось, излучали эти зеленые глаза. Но почему-то его слова вновь заставили ее нахмуриться, она резко отвернулась и опустилась на диван возле камина.

– Что случилось? – спросил он, пройдя через комнату, усаживаясь рядом с ней и принимая самый озабоченный вид.

– Я не задержу вас надолго. – Она развязала ленты накидки и скинула ее с плеч. Глубокое декольте сразу привлекло его взгляд к мягким линиям ее груди. Воздушная белая ткань была расшита жемчугом, украшая корсаж по всей его длине вплоть до пышных тюлевых рукавов. Он подавил вздох и ценой немалых усилий смог вновь поднять глаза и посмотреть ей в лицо.

Когда она заговорила, у нее явственно задрожали губы:

– Скажите мне только одно… Вы должны знать, поскольку ваша дружба с лордом Карлтоном, как я понимаю, длится не первый год… Эта женитьба была… была желанной для его светлости? Я знаю, это странно, что я задаю подобный вопрос в последние минуты перед свадьбой. Но за эти дни я слышала такие вещи, которые заставили меня усомниться… то есть я начала думать, может быть, он вовсе не хочет жениться.

Карлтон откинулся на лоснящуюся спинку дивана, разглядывая профиль собеседницы.

– Разумеется, он хочет этой свадьбы, – возразил он, пытаясь успокоить ее. – Зачем тогда ему было приезжать, если бы он не хотел?

Джулиан метнула на него острый взгляд.

– Вы слишком легко ответили, мистер Фитцпейн, – сказала она. – Боюсь, вы только убедили меня, что мои подозрения верны.

– Вы хотите сказать, что я обманываю вас?

– Нет, – ответила она медленно. – Но мне показалось, что вы сказали это чересчур уверенно.

Он улыбнулся.

– Возможно, вы правы. Но понимаете ли вы, в какое неловкое положение вы поставили меня как друга Карлтона?

– О да, – ответила она. – Да, конечно, понимаю. Как глупо с моей стороны! Я не стану более злоупотреблять вашей любезностью. Не будете ли вы добры пригласить его светлость ко мне? Теперь я понимаю, что должна обратиться с этим к нему самому. Чтобы у вас не сложилось дурного мнения обо мне, признаюсь вам: я опасалась, что он не захочет быть со мной откровенным. – Он заметил, что на ее ресницах блеснули слезы. – Я попросту боюсь, что вскоре вступлю в брак, который не принесет радости и утешения ни лорду Карлтону, ни мне.

Он ощутил огромное, почти непреодолимое желание обнять ее, поцеловать, успокоить. А она вдруг рассмеялась и, достав вышитый белый платок из кармана своей накидки, сказала:

– Ну вот, теперь вы будете думать, что я просто глупая гусыня.

Она приложила платок к уголкам глаз, а лорд Карлтон вдруг понял, что по какой-то причине его невеста на самом деле совсем не хочет разговаривать со своим женихом. А он в этот момент чувствовал, к своему удивлению, что не хочет причинить ей боль или смутить ее своим притворством. Просто находиться рядом с ней и слушать ее сокровенные мысли было сродни райскому блаженству. Какая-то часть его души, до сих пор ему неведомая, вдруг раскрылась в этот момент тихой близости, и он решил, что не совершит ничего, что могло бы омрачить эти блаженные минуты наедине с ней.

Он ясно сознавал, что чем дольше он поддерживает ее в заблуждении, что перед ней Эдвард Фитцпейн, тем труднее ей будет поверить ему потом, когда она узнает, кто он в действительности. Однако он просто обязан был узнать, что же она намеревалась сказать Эдварду. Он хотел видеть выражение ее глаз, когда она будет говорить о своих сомнениях, о своих волнениях, о том, что же она слышала за эти дни.

Поэтому, ничего не ответив, он бережно взял из ее рук платок и начал медленно вытирать те несколько слезинок, которые, только что сорвавшись с ее ресниц, побежали по щекам.

– Вы говорили о том, что слышали разные нелестные слухи о его светлости. Я бы предположил в таком случае, что сплетники, видимо, очень старались, чтобы наилучшим образом осведомить вас обо всем, особенно когда было объявлено о помолвке. Я прав?

Она глубоко вздохнула, видимо, благодарная ему за то, что он все же решил не приглашать его светлость.

– Да, – решительно кивнула она. – Вы и представить себе не можете всего, что мне пришлось выслушать! Его похождения – как они были мне описаны – просто отвратительны. Но это еще не все: ходят даже слухи, что он все еще… что у него до сих пор… есть любовница.

Она опустила глаза, и румянец разлился по ее щекам. При всей зрелости, при всей ее разумности и прямоте в этот момент она показалась ему совсем юной.

Лорд Карлтон вновь ощутил приступ гнева.

– Любовница? – переспросил он, ошеломленный, что кто-то мог сказать такую гнусность его нареченной или в ее присутствии. Кто мог быть настолько жесток, чтобы сообщить Джулиан, что человек, за которого она собирается выйти замуж, столь отъявленный донжуан. «Пожалуй, добрый десяток человек», – с горечью отметил он про себя.

Это, разумеется, не имело ничего общего с действительностью. Хотя в это и трудно было поверить, но он никогда в жизни не имел любовницы. Многие из его друзей, не успев и глазом моргнуть, оказывались в плачевном положении по вине своих любовниц-содержанок, поскольку эти ненасытные женщины просто разоряли их, выуживая деньги и дорогие украшения. Ему стало невыносимо больно от мысли, что его оклеветали перед Джулиан. Он понял, наконец, что именно заставило ее страдать, приехать сюда и искать его в «Эйнджел Инн».

– Я слышала, он очень любит эту женщину, – прошептала она, не поднимая глаз.

Он глядел на рыжие локоны Джулиан, но совсем не видел их из-за неожиданно подступивших слез. У него перехватило горло. Интересно, думал он, скольких девушек, у которых он мог бы найти любовь, отвратили от него их слишком щепетильные матери, наслушавшиеся сплетен о нем и поверившие в них. Он знал, что таких набралось бы множество, и это лишь усиливало горечь.

Он больше не сердился на Джулиан. Из-за сплетен его могли лишить любви, настоящей любви. Он смотрел мимо нее на уголь, пылающий в камине, и чувствовал, как сжимаются кулаки. Он так сильно стиснул зубы, что заломило челюсть.

Сплетники! Как же он презирал их, всех и каждого!

– Скажите мне, мисс Редмир, – спросил он наконец, разглядывая искусственные белые розочки, увенчивающие ее локоны, – что же именно говорилось о моем добром друге, я имею в виду, кроме разговоров о его любовнице!

Она смутилась, рука с зажатым в ней платочком дрогнула. Ему подумалось, что она больше похожа на прилежную школьницу, чем на девушку, собирающуюся выйти замуж.

– Говорили, что он распутник, весьма неразборчивый в выборе своих пассий, повеса, не уважающий знакомых ему женщин, что он выставляет свою любовницу напоказ, делая при этом вид, что она ему не любовница, хотя все об этом знают.

Перебирая в памяти знакомых ему женщин своего круга и гадая, кого из них сплетники могли иметь в виду, лорд Карлтон подумал, что его имя могли как-то связать с Шарлоттой Гарстон, вдовой, с которой он не без удовольствия флиртовал. Но она не была его любовницей. Откуда могли взяться подобные слухи?

– И вы верите всему, что вам сказали о вашем женихе?

Она немного помолчала, потом повернулась и взглянула на Карлтона.

– Хотя я никогда прежде не встречала его светлость, – ответила она твердо, – и поэтому не имела случая составить о нем собственное мнение, я, однако, склонна доверять словам тех, кто столь нелестно о нем отзывался. Это настоящие светские дамы. Они никогда не давали мне повода сомневаться ни в их добрых побуждениях, ни в достоверности их сведений. Кроме того, мама, разумеется, не пригласила бы их на мою свадьбу, если бы мы не относились к ним с глубоким почтением.

– Понимаю, – ответил он печально, сердце у него сжалось от разочарования. Неужели именно такова у Джулиан мера способности судить о происходящем вокруг нее, отличать правду от лжи? – Скажите, а эти светские дамы так вот, не стесняясь, и рассказали вам все это?

Джулиан тяжело вздохнула.

– В нашей голубой гостиной есть большой гобелен, он свисает с потолка и отделяет комнату от очень холодной передней. Мэриш-холл – довольно старинный дом, полный сквозняков. У нас много таких гобеленов не для украшения, а для того, чтобы холодный воздух не проникал в теплые комнаты.

– Значит, вы стояли за таким гобеленом и случайно подслушали эти пересуды? – Он начинал опасаться, что она такая же, как все.

– Я проходила мимо. И, естественно, когда я услышала имя Карлтона, я не могла не замедлить шаг.

– Естественно, – согласился он.

– Вам кажется, что это по-детски?

– Немного, – ответил Карлтон, изобразив жалкое подобие улыбки.

– Вы, я вижу, не одобряете этого, но мне необходимо было хоть что-нибудь узнать о лорде Карлтоне. Вы не можете себе представить, что значит быть обрученной с человеком, которого совершенно не знаешь.

– Очень даже хорошо представляю, – ответил он с мрачной иронией.

Джулиан слегка придвинулась к нему и взмолилась:

– Вы должны меня понять! Я не вынесу такого унижения. Говорят, у него дюжина любовниц и тому подобное. Я бы с ума сошла от ревности!

– Дюжина любовниц? – Он не смог сдержать улыбку. – Дюжина одновременно? Без сомнения, даже для его светлости это было бы непростительно. И сколько неудобств от такой неразборчивости!

Она рассмеялась в ответ, в зеленых глазах вспыхнули искорки.

– Что ж, возможно, и не дюжина. Но, прошу вас, скажите мне, мистер Фитцпейн, поскольку вы лучше знаете лорда Карлтона, хочет ли он этой свадьбы? Из всего слышанного я поняла, что он более склонен избежать этого. Возможно, он предпочел бы жениться на женщине, о которой я столько слышала, своей любовнице. Скажите мне, что он об этом думает, и тогда я буду знать, что мне делать.

– Но будут ли для вас достаточно убедительны мои слова, если вы уже уверены, что он плохой человек?

– Я не знаю, – ответила она голосом, полным муки. – Я не знаю, что думать и что делать.

– Что вы предпримете, если я скажу вам, что он не хочет жениться на вас?

– Я разорву нашу помолвку.

– И откажетесь от шанса принять пэрство?

– Мама имеет титул пэра, а счастья ей это не принесло. Я никогда особо не рассчитывала на преимущества, данные титулом, – живо отвечала она.

– И все же я знаю, что ваша матушка настаивала на этой помолвке.

– Думаю, это моя бабушка уговорила ее, что мне следует выйти за лорда Карлтона. Понимаете, наши бабушки, моя и лорда Карлтона, – подруги. Что касается мамы, то у нее есть свои причины желать мне брака по расчету.

– Понимаю, – сказал он, гадая, каковы могли быть эти причины. Он попытался зайти с другой стороны.

– Вам известно, что Карлтон должен жениться до конца апреля, чтобы сохранить свой титул и состояние? Если вы разорвете помолвку, вы тем самым поставите его в крайне затруднительное положение из-за завещания его отца. Вы задумывались об этом?

– Да, – ответила она, быстро кивнув головой. – Я знаю об этом. Но если он намерен и после женитьбы жить так, словно он не женат… Я думаю, найдется много женщин, которые согласятся на этот брак. Им нужно куда меньше, чем мне, они не ищут супружеского счастья.

– Вы еще очень молоды, – сказал он, улыбаясь. Джулиан слегка наклонила голову.

– Вы думаете, желать быть счастливой в браке и руководствоваться этим при выборе супруга – значит, требовать слишком многого?

Он был слегка сбит с толку ее вопросом.

– Долгое время, – отвечал он осторожно, – я думал, что нет ничего важнее этого. Но в моих своеобразных обстоятельствах…

Она перебила его:

– Вы имеете в виду отсутствие состояния?

– Да. Именно это. Как ни грустно это сознавать, но когда судьбой предопределена бедность, то любовь, брак, семейное счастье – все это ускользает от меня. Дожив до тридцати, я больше не…

Она вновь прервала его:

– Вам только тридцать? Но я слышала, вы на несколько лет старше Карлтона…

Карлтон безнадежно махнул рукой.

– Я говорил вообще. В действительности мне уже тридцать три, хотя мне кажется, что после совершеннолетия возраст начинает играть все меньшую роль, нежели в юности.

– О, я совершенно согласна, – с улыбкой ответила она. – Моей компаньонке Лиззи уже почти двадцать семь, но она самая близкая и любимая моя подруга. Между нами как будто и нет разницы в возрасте. Но мы говорим не об этом. Прошу вас, продолжайте.

– Насколько я помню, – сказал он, – вы спрашивали, возможно ли быть счастливым в браке. Я думаю, что подобные случаи крайне редки. И, видимо, я не очень ошибусь, если возьму на себя смелость сказать, что ваше мнение не слишком отличается от моего: вы ведь не хотели соглашаться на брак с Карлтоном, ничего о нем не зная.

– Мама убеждала меня, что мои шансы на счастье тем больше, чем меньше я знаю своего будущего мужа.

Он был несказанно удивлен.

– В самом деле?

– Наверное, вы не знаете, что мой отец не живет с мамой.

– О, понимаю. Голос опыта. Полагаю, это многое объясняет.

– Именно так.

Задумчиво поглаживая пальцами бровь, он сказал:

– Пожалуй, я расскажу вам теперь о том, о чем вы хотели узнать: о Карлтоне и его отношении к женитьбе на вас.

– Да, пожалуйста, и не скрывайте от меня ничего, прошу вас, – ответила она с волнением.

– Как вам будет угодно, – тихо отозвался он. – Мне грустно говорить, что по дороге из Хайгейта в Йорк его светлость беспрестанно сетовал на необходимость жениться на вас. Но не думайте, что он отвергает вас: как бы он мог сделать это, ни разу даже не встретившись с вами? Просто его тоже не привлекает брак, лишенный, как он предполагает, любви. – Он с минуту смотрел на нее задумчиво, и неожиданно решил поддразнить ее. – К тому же вы еще так молоды. И Карлтон горевал, что вы не побывали ни на одном лондонском сезоне.

Карлтон ожидал, что подобная реплика заденет ее, но он ошибся. Она совсем сникла, и ему захотелось узнать, почему.

– Что с вами? Я думал, вы будете рады, если ваши подозрения подтвердятся. Вы разочарованы?

– Совсем немного, по причинам, раскрывать которые я не хочу. Но, уверяю вас, вы помогли мне привести мои мысли в порядок, и я очень благодарна вам за это.

В который раз за их недолгое знакомство он снова был поражен ее прямотой и чистосердечием. Он прекрасно понимал ее нежелание выходить замуж при тех обстоятельствах, какими она их видела. Но он по-прежнему не мог ей простить, что она так легко поверила жалким россказням, которые сплетники сочиняли о нем. И она еще уважала их! А раз так, возможно, он вполне удачно остался в стороне от всего этого.

Он уже готов был наконец сказать ей, кто он на самом деле, когда его осенило. Перед ним вдруг ясно открылся путь к мести, путь настолько простой и такой сладкий, что не колеблясь ни минуты, Карлтон решил ступить на эту тропу. Осторожно завладев ее рукой, он прижался губами к ее пальцам, все еще державшим платок.

Он ведь распутник, не правда ли?

Значит, он и будет распутником, таким, каким сплетники ославили его; но на этот раз он совратит невинную девушку, которую он сразу распознал в ней.

И после того, как он совратит ее, прокатившись с ней в Париж – да, Париж прекрасно подойдет для этого, – он оставит ее и женится на любой из многочисленных женщин, упомянутых Джулиан, каждая из которых зубами вцепится в свой шанс стать леди Карлтон, невзирая на его репутацию.

Образ прекрасной Шарлотты Гарстон ясно возник в его сознании. Да, пожалуй, миссис Гарстон именно то, что нужно. У нее легкий характер, она давно отбросила в отношениях с ним все приличествующие уловки, и он не сомневался, что его ухаживания она воспримет благосклонно. Она будет ему безупречной женой и не станет напоминать о скандале, который он намеревался теперь учинить. Разве не сказала она ему две недели назад, игриво обнимая его рукой, державшей веер, что уже многие годы влюблена в него!

Но сможет ли он убедить Джулиан бежать с ним?

Он осторожно взял ее за подбородок, заставив обратить лицо к нему.

– Скажите, почему вы так грустны, мисс Редмир? Может быть, вы надеялись в своих девичьих мечтах найти любовь с лордом Карлтоном?

Казалось, она совсем не смутилась от его прикосновения, но долго изучающе смотрела ему в глаза. Наконец, она отвела взгляд и вздохнула.

– Вы подумаете, что я очень глупа, если отвечу «да»?

– Возможно, совсем чуть-чуть, – ответил он тихо, наклоняя голову и медленно придвигаясь к ней. Он понимал, что даже будучи такой невинной, она не может не догадаться о его намерениях.

– О, Господи, – пробормотала она, не сводя глаз с его медленно приближающегося к ней лица.

– Я начинаю думать, что Карлтон глупец, – прошептал он еле слышно.

Теперь она была так близко, что он ощущал легкий аромат лаванды, исходивший от ее волос. Он смотрел на ее губы. Позволит ли она поцеловать себя? До сих пор она ничем не обнаружила, что он ей неприятен.

Вдруг он почувствовал на своей груди ее руку.

– Вы что, собираетесь поцеловать меня, мистер Фитцпейн? – спросила она, затаив дыхание.

– Да, я собираюсь поцеловать вас, – сказал он совершенно спокойно. – И еще как.

И прежде чем она успела запротестовать, он прижался губами к этому прекрасному рту, заключив ее в объятия. Крепко прижимая ее к себе, он только в первый момент ощутил сопротивление, потом же, к его великому изумлению, она стала отвечать на поцелуи.

О да, думал он с упоением, юную, невинную мисс Редмир не составит труда совратить. Овладев ею в Париже, он холодно посоветует ей вернуться к маме, как и подобает хорошей маленькой девочке, даст ей достаточную сумму, чтобы она смогла вернуться в Англию, и пусть прокляты будут все сплетники. Одна из них погибнет безвозвратно. Маленькая заметка в «Морнинг пост» лишь усилит эффект, и весь Лондон захлестнет потоком сплетен.

А потом он обвенчается с миссис Гарстон, примет свое законное наследство и зашагает в будущее.

Глава третья

Джулиан никогда прежде не целовали.

Она мечтала об этом, исподтишка подслушивала разговоры посудомоек, делившихся своими приключениями, сотню раз обсуждала это со своей самой близкой подругой Лиззи, но никогда не целовалась.

И почему она позволила мистеру Фитцпейну, незнакомому человеку, да еще другу ее жениха, так долго владеть ее губами, было абсолютно ей не понятно. Это была самая большая слабость, какую она проявила за всю свою жизнь!

Может быть, главной причиной этой слабости было нежелание лорда Карлтона жениться на ней и те ужасные слухи о нем, дошедшие до нее?

Но сейчас, ощущая мягкую, чувственную сладость губ мистера Фитцпейна, Джулиан угадывала правду: с того момента, когда она соскочила с лошади и взглянула в глаза незнакомцу, ее охватило сильное, неизвестное ей прежде волнение и она, не отдавая себе в этом отчета, испытывала к нему смутное влечение, что, возможно, и было причиной ее откровенности и доверительности.

Возможно ли полюбить так быстро?

Мать предостерегала ее от подобных чувств. Что она говорила? Что они, как сильное быстрое пламя, врываются в твою жизнь лишь затем, чтобы так же быстро угаснуть, оставив пепел в душе. Ах, какая разница! Находиться в объятиях мистера Фитцпейна было так сладко, как она не могла и вообразить.

Голова ее кружилась, мысли путались, но она была в пламенном восторге. До сих пор она наблюдала жизнь как бы со стороны, не принимая ее всерьез.

Встреча с мистером Фитцпейном словно разбудила дремлющие в ней жизненные силы. Она отдавалась вновь обретенным ощущениям смело, впервые прозревая, что значит быть женщиной. Объятия сильных мужских рук, страстные поцелуи, от которых замирало дыхание, а главное – удивительное чувство близости, полного слияния с другим существом, только недавно чужим и незнакомым, – этого откровения уже никто не отнимет у нее. Если бы только можно было длить это блаженство вечно, как она была бы счастлива!

Смех в коридоре рядом с гостиной внезапно привел Джулиан в чувство. Она отстранилась от мистера Фитцпейна с возгласом изумления. Быстро поднявшись, она отступила на шаг и воскликнула:

– О, Господи! Я не лучше, чем… да, клянусь, я не лучше самого Карлтона! Мистер Фитцпейн, прошу вас, простите меня. Я не должна была позволять вам эти поцелуи. Я полагаю, что только досада на моего жениха из-за его нежелания жениться на мне, заставила меня так поступить. Сможете ли вы простить меня?

Сидевший перед ней джентльмен изумленно взглянул на нее.

– Простить вас? Если кто и виновен в этом, то я один. Я не должен был так бесцеремонно злоупотреблять вашим доверием. Я не избавил вас от ваших тревог и огорчений, да еще и воспользовался вашей растерянностью. Простите ли вы меня!

Джулиан улыбнулась и, вновь приблизившись к нему, дотронулась рукой до его щеки.

– Почему вы не Карлтон? – спросила она мягко, заглядывая сверху вниз в его глаза. – Возможно, тогда бы я успокоилась, потому что, клянусь вам, целуетесь вы восхитительно.

– Правда? – В его серых глазах читалось явное веселье.

Она улыбнулась смущенно.

– Да, в самом деле, очень хорошо, хотя я сомневаюсь, чтобы вам были нужны какие-то заверения на этот счет.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и она ощутила, как теплая волна поднялась в сердце и медленно разлилась по всему телу до кончиков пальцев. «О чем он думает?» – гадала она. Испытывает ли он хоть какое-то чувство к ней, или же он из породы джентльменов, для которых поцелуи – тот же спорт? Она слышала о таких любителях, но втайне надеялась, что мистер Фитцпейн не из их числа.

Она сказала правду, что он – самый красивый мужчина, какого ей доводилось встречать. Его черные как смоль волосы были причесаны в непринужденной и привлекательной манере, что должно было называться, как она полагала, «а ля херувим». Звучность имени в сочетании с классической правильностью и выразительностью черт его лица придавали мужественность и романтичность облику мистера Фитцпейна. Она подумала, что Байрон[1] носил точно такую же прическу, и тут же в ее воображении возник образ Корсара.[2]

Он мог бы быть Корсаром, подумала она. Ей виделось что-то демоническое в облике мистера Фитцпейна, в его черных кудрях, спадавших на белый шейный платок, в проницательном взгляде серых глаз, в линии подбородка. При этом он явно следовал моде и был одет скорее изыскано, чем оригинально. Его фуляровый платок был завязан с необыкновенной тщательностью изящным узлом, воротник рубашки отлично накрахмален, черные сюртук и панталоны из превосходной ткани и элегантного покроя.

Джулиан, поглощенная этими мыслями, не замечала, что ее рука, словно сама по себе, все еще гладит его по щеке. Она вздрогнула, когда он взял ее за руку и прижался губами к запястью.

– О, Господи, – прошептала она. Испуг задел какую-то острую струну у нее внутри, напомнив о приличиях. – Я думаю, мне следует уйти. Скажу только еще раз: мне бы очень хотелось, чтобы вы были Карлтоном.

Сказав это, она засмеялась и отняла руку.

– Видите, я как глупая школьница: вы совершенно вскружили мне голову всего лишь несколькими поцелуями.

– Я хотел бы быть Карлтоном, – ответил он, вновь завладевая ее рукой, когда она попыталась отойти от него. Его умоляющий жест заставил ее вернуться. – Но, увы, я – не он. Я один из тех, кто находится в жалком положении: прекрасное образование, семья с безупречной родословной, но ни фартинга, чтобы создать свой очаг, только небольшое пособие, оставленное мне моим добрым дядюшкой. Будь я Карлтоном, я бы упал перед вами на колени и умолял принять мое имя. Но поскольку я не Карлтон… – Он осекся и вопросительно взглянул на нее.

– Что? – едва дыша, спросила она. Странно, но, взглянув ему в лицо, она подумала, что ей нужно немедленно бежать, уйти из этой гостиной, как будто ей грозила какая-то неведомая опасность. Сердце сильно забилось. О чем он начал говорить и не закончил? Почему рассудок настаивает на бегстве? И, самое главное, почему она не подчиняется рассудку?

– Вы подумаете, что я сошел с ума, – заговорил он, понизив голос.

– Нет, не подумаю, – заверила она, вспыхнув от нетерпения.

Он улыбнулся и легким поцелуем прикоснулся к ее пальцам.

– У меня возникла безумная идея, которую я должен был бы скрыть от вас. Скажите лишь слово, и я буду молчать.

Джулиан не могла бы отказаться, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

– Умоляю, расскажите мне, мистер Фитцпейн, – сказала она со смехом, – я умру от любопытства, если не узнаю, от чего так сияют ваши глаза.

Он слегка приблизился к ней и прошептал:

– Что, если я отвезу вас в Лондон, к вашему отцу, сейчас? Мы могли бы уехать немедленно, как только лошади будут готовы. Пройдет несколько часов, прежде чем кто-либо узнает о нашем отъезде, и я, – он еще раз прикоснулся губами к ее пальцам, – и я несколько дней смогу наслаждаться вашим обществом. Не напугал ли я вас? Если вы согласитесь довериться мне, я буду совершенно счастлив.

– Я не боюсь, ну, может быть, совсем немного, – ответила Джулиан, ощущая головокружение от чувств, в которых ей трудно было разобраться. – Но, думаю, в одном вы правы, мистер Фитцпейн: вы действительно сошли с ума! Как я могу уехать, когда мамин дом полон гостей? И как же Карлтон?

– Значит, вы собираетесь выйти за него?

– Конечно, нет! Не думаете же вы, что я могу после того, как позволила вам поцеловать меня, пойти под венец с лордом Карлтоном!

– Я знал многих женщин, которых не смутило бы и большее.

– Не может быть! Кто мог бы поступить так дурно?

– Таких найдется намного больше, чем вы можете себе представить, – заметил он. – Но не стоит об этом. Я думаю, если вы вернетесь домой, вас заставят пойти к алтарю, желаете вы того или нет. Сможете ли вы вынести тот скандал, который наверняка поднимется после вашего отказа выходить замуж за Карлтона?

Джулиан поняла, что не обдумала всех последствий, к которым неизбежно привел бы разрыв ее помолвки с Карлтоном, да еще сейчас, когда в Мэриш-холл съехались друзья ее матери.

И как леди Редмир воспримет ее решение?

Она уже не раз пыталась обсудить со своей матерью этот сложный предмет, но леди Редмир не обращала внимания на терзания дочери. Все ее мысли были заняты только приготовлениями к свадьбе и заботами о том, как сделать дом удобным для приема многочисленных гостей и превратить зимний каменный особняк в весенний рай. Она буквально опустошила все оранжереи в своих родовых поместьях, и теперь весь дом был заполонен шпалерами, гирляндами цветов, перевитых папоротником, вазами с нарциссами, розами, анютиными глазками и вереском. С люстр свисали воланы из белого тюля и лент, белой тканью были задрапированы арочные переходы из комнаты в комнату, банты из белых лент были приколоты к льняным скатертям на столах. И после стольких затраченных леди Редмир усилий, легко ли будет сказать ей: «Мама, я не могу сегодня выйти за лорда Карлтона!» Даже если ее мать и способна понять ее чувства, есть ли надежда, что она не будет по-прежнему настаивать, чтобы ее дочь тем не менее выполнила условия этого договора?

Все эти мысли промелькнули в голове Джулиан, и она снова опустилась на диван возле лорда Карлтона.

– Мама наверняка будет курить пастилки день и ночь целых полгода, а я не выношу запаха амбры. Это получают из китов, вы знаете, должно быть. О, Боже, Боже! А слезы! Я могу еще вынести ее упреки, даже гнев. Но я знаю, что она будет в отчаянии, и, мой дорогой мистер Фитцпейн, я не уверена, что смогу смотреть на ее слезы. Я очень благодарна вам за то, что вы открыли мне глаза. Но если я поеду с вами в Лондон, не поднимется ли страшный скандал?

– Правда ли, что ваш отец отказался от поездки на север, что он не только не будет присутствовать на вашем венчании, но и вовсе не собирается никуда выезжать из своего городского дома в Лондоне?

– Да. У него с мамой вышла ужасная ссора месяц назад, и он отказался приехать.

– Тогда, можно сказать, все устроено. Доверьтесь мне. Мы уедем осторожно, не дожидаясь, пока поднимется шум, и когда я благополучно доставлю вас в дом вашего отца, он придумает, чем вам помочь. – Карлтон вновь завладел ее – рукой. Поглаживая ее, точно успокаивая, он добавил: – Обещаю, в пути я позабочусь о вас самым наилучшим образом.

Джулиан смотрела на его руку и чувствовала, как тепло разливается до самого сердца.

– Но как же Карлтон? – спросила она. – Может быть, мне следует поговорить с ним теперь, объяснить ему, почему я не хочу быть его женой. Я могла бы сказать ему все то, о чем уже говорила вам: что я освобождаю его от данного им обещания, что он мог бы жениться на ком-то другом с менее возвышенными, чем у меня, намерениями.

Он запечатлел еще один поцелуй на ее руке и сказал совершенно спокойно:

– Не утруждайте свою головку мыслями о Карлтоне. – Она было запротестовала, но он поднял руку, сразу заставив ее молчать. – Верьте мне, мисс Редмир…

– О, зовите меня Джулиан или Джилли, если вам больше нравится. В конце концов, после того, как вы меня поцеловали, «мисс Редмир» звучит не совсем уместно, особенно если мы собираемся путешествовать вместе. Кроме того, я искренне надеюсь, что мы с вами вскоре станем добрыми друзьями.

– Джилли, – прошептал он, придвигаясь ближе к ней и заглядывая в самую глубину ее глаз. – Какое прекрасное имя! Вы необыкновенная девушка.

Из-за того, что он был так близко, на Джулиан нахлынуло сильное волнение, поднявшееся в груди с такой силой, что она слегка задохнулась. Самым естественным ответом было бы просто повернуться к нему. Она была уверена, что он хочет поцеловать ее снова, и чувствуя, как теплый ток крови прихлынул к лицу, была счастлива уступить ему. Она закрыла глаза. Его дыхание коснулось ее щеки. Губы прикоснулись к ее коже, но ожидаемого поцелуя не последовало.

Вместо этого она ощутила на щеке твердое прикосновение его руки, но потом он прижался к ней своей щекой.

– Я не должен больше докучать вам, Джулиан, – прошептал он ей на ухо. – Вы слишком хороши, чтобы целовать вас, не испытывая других, более преступных желаний.

Она едва дышала. Слова, которые он говорил, были необыкновенно волнующими. Но больше от его дыхания, ласкавшего ей ухо, дрожь волной побежала по всему телу!

Он слегка отстранился от нее, глядя ей в глаза и нежно проводя рукой по ее щеке.

– Если мне придется путешествовать рядом с вами более двухсот миль, я должен заставить себя соблюдать приличия. Может быть, когда я благополучно доставлю вас в дом вашего отца, но мне даже больно думать о будущем, коль скоро я не могу позволить себе иметь жену! И хватит об этом, не то я поддамся отчаянию. У меня сейчас только одна цель – доставить вас на площадь Беркли. Я немедленно поговорю с Карлтоном. Это займет не более пяти минут, обещаю. Повторите только еще раз, что вы согласны ехать со мной.

Джулиан смотрела на мистера Фитцпейна отсутствующим взглядом. Она знала, что он ждет ответа, но была настолько потрясена происходящим, что не могла найти нужных слов. Чувства ее смешались. Сердце отчаянно стучало в груди. Она думала, что не бывает более прекрасного ощущения, чем чувствовать губы мистера Фитцпейна на своих губах, но, Боже милосердный, когда он прошептал ей те несколько слов, ей показалось, что он влил в нее огонь! Она все еще дрожала той странной счастливой дрожью, названия которой не было.

Она попыталась заговорить, уверить его в своем намерении ехать с ним, но понимая, что не может выговорить ни слова, лишь кивнула, чувствуя себя при этом совершенной дурочкой.

– Вы выглядите очень взволнованной, моя дорогая, – сказал он, сжимая ее руку. – Карлтон не будет препятствовать. В этом вы можете не сомневаться. Если бы вы только слышали, что он говорил последние пять миль нашего путешествия, вы бы убедились, что я говорю правду.

– Я верю вам, – произнесла она наконец.

Она видела, что он доволен ее ответом, и через несколько секунд он уже вышел из комнаты. Только после того, как дверь за ним закрылась, она снова смогла дышать.

Джулиан закусила губу, а затем и расхохоталась, чувствуя себя ужасно глупой, но счастливой, как никогда.

Боже мой, что происходит с ней?

Она приехала в «Эйнджел Инн» поговорить с Карлтоном, узнать, что происходит в его сердце, а теперь она планировала побег – если это можно так назвать – с его лучшим другом.

Если бы только она встретила мистера Фитцпейна раньше, на одной из Хэрроугейтских ассамблей! Она бы наверняка протанцевала с ним несколько танцев, он бы умолял ее поужинать с ним, на следующий день он бы посетил ее в доме ее тети в Хэрроугейте, и… и…

Неужели она влюбилась в мистера Фитцпейна? Она, разумеется, находилась во власти очень сильного чувства. Но любовь ли это?

Слезы испуга вдруг навернулись на глаза, и она повернулась к камину. На каминной полке гравюра Полларда, выполненная в красном и черном цветах, изображала почтовую карету, летящую во весь опор.

Мамины предупреждения всплыли из глубин сознания. Никогда не следует любить мужчину слишком сильно в этом смысле, – говорила ей мама.

– В каком смысле? – спросила Джулиан, смутившись.

– Когда станешь старше, ты поймешь. Это что-то вроде томительного волнения, мучительно и совершенно бессмысленно. Эти эмоции стали причиной всех моих неурядиц с твоим отцом. Я слишком сильно любила его в том самом смысле, и теперь я несчастнейшая из женщин.

Леди Редмир расплакалась после своих недолгих, довольно невразумительных объяснений, и именно страдания и беспокойство матери заставили Джилли, наконец, согласиться выйти замуж за Карлтона.

Несколько минут Джулиан испытывала сильное желание направиться к конюшне, оседлать свою рыжую кобылу и галопом помчаться в Мэриш-холл.

Но зачем? Чтобы быть принужденной вступить в ненавистный брак с развратником, который женится на ней по расчету?

Джулиан откинулась назад, положив голову на высокую выгнутую спинку дивана. Теперь она не сможет выйти за Карлтона. Никогда. Ему придется найти кого-нибудь другого для спасения своего титула и состояния.

Если бы только она могла расторгнуть помолвку раньше.

Однако этого уже никак нельзя было сделать.

Она едет в Лондон с мистером Фитцпейном.

Так тому и быть.

Глава четвертая

Мистер Фитцпейн просматривал потрепанный номер «Джентльмен'з мэгэзин», журнала почти двухлетней давности. Он удивленно поднял брови.

– Ты собираешься бежать в Лондон со своей собственной невестой, притворившись, что ты – это я? – Скрестив ноги, он полулежал на кровати, его долговязое, худое тело занимало все ее длину.

Всего несколько минут назад он взглянул на свои карманные часы и отметил, что давно пора ехать в Мэриш-холл. Двумя минутами позже появился Карлтон с какими-то сумасшедшими глазами и начал рассказывать невероятные вещи, что его невеста, Джулиан Редмир, ждет его внизу и он намеревается бежать с ней.

Действительно, все это было просто поразительно.

– Да, она верит, что я – это ты, – ответил лорд Карлтон. – Это была простая ошибка, происшедшая в самом начале нашего разговора, которую я решил не раскрывать, когда узнал, насколько основательно сплетники очернили меня в ее глазах. – Он подошел к столику возле дверей и поспешно настрочил записку ожидавшей его Джулиан. Показав записку Фитцпейну, он сказал:

– Это записка Джулиан от тебя, то есть как будто от меня. Я написал здесь, что ты готов объяснить все ее матери и убедить леди Редмир, что ее дочь в безопасности и пожелала отправиться в Лондон. Ты бы очень выручил меня, если бы поехал к леди Редмир и сказал ей, что я отвез Джулиан в Гретна Грин…

– …и навел бы ее тем самым на ложный след, так?

– Именно так, – ответил Карлтон и широко улыбнулся: – Эдвард, я бы дорого заплатил, чтобы увидеть их лица, когда обнаружится правда.

– Подумать только, всего несколько часов назад ты так горько упрекал судьбу за необходимость жениться, а теперь собираешься бежать со своей собственной невестой! Исключительный случай! Но как, однако, тебе удалось уговорить ее?

– С помощью моего обаяния, разумеется, – сказал он шутливо. – Ты знаешь, Эдвард, она очень красива и, возможно, могла бы быть безупречной супругой. Но так будет намного лучше. Я уверен в этом.

При этих словах Эдвард сел на кровати.

– Я ничего не понимаю. Почему ты выглядишь, как кот, поймавший мышь? И что еще ты задумал? Понимать ли это так, что сегодня ты не женишься на ней?

– Если хочешь знать, я вообще не женюсь на ней. Я собираюсь увезти ее в Париж.

– В Париж? – изумленно воскликнул Эдвард. – И она согласна?

– Еще не знаю, но я надеюсь, что она влюбится в меня, пока мы доберемся, скажем, до «Павлина» в Айлингтоне.

Эдвард нахмурился, медленно закрыл лежавший на коленях журнал.

– Не нравится мне все это. По-твоему, такая хорошо воспитанная девушка, как мисс Редмир, согласится с этим безумным планом?

Лорд Карлтон снова улыбнулся, опустился на колени перед кроватью и вытащил из-под нее большой портплед.

– Какой же ты простофиля, мой дорогой Эдвард. Пять минут назад я поцеловал ее, и она согласилась ехать со мной в Лондон. Я подозреваю, что, если поцелую ее еще раз, она, возможно, пожелает сопровождать меня и в Париж.

Эдвард распрямил загнутый уголок журнала.

– Мне не хотелось бы напоминать тебе, Стивен, что мисс Редмир – не опереточная танцовщица. И тебе никогда не простят, если ты совратишь ее. Ты готов к тому, что все пэры ополчаться на тебя?

– А разве это уже не случилось? – отрезал Карлтон. – Не смотри на меня так удивленно. Джулиан рассказала мне, что не хочет выходить за меня, потому что я, как она полагает… погоди, она с такой непосредственностью это сказала… Дай вспомнить. Ах, да! Потому что я «повеса, распутник, неразборчивый в связях», и потому что я выставляю напоказ всему Лондону своих любовниц.

Эдвард удивленно вскинул брови.

– У тебя есть любовницы? Я не знал. Ты, кажется, не из тех, кто волочится за каждой юбкой. Я и понятия не имел.

– Вот видишь! Даже ты не прочь поверить… Почему ты улыбаешься?.. Нечего надо мной смеяться!

– Как ты можешь иметь любовниц, – вполне резонно заметил Эдвард, – когда почти все время, что ты не спишь, ты проводишь в моей компании? Да ни одна уважающая себя куртизанка не потерпела бы такого.

Лорд Карлтон бросил портплед на кровать, встал и мило улыбнулся своему замечательному другу.

– Мне будет не хватать тебя, Эдвард. Полагаю, что задуманная мной экспедиция, включая поездку в Париж, потребует не менее трех недель, чтобы сделать все, как я задумал, после чего, полагаю, мне придется отправиться в ссылку на континент на год-другой.

– Так ты не собираешься после этого вернуться в Лондон? А что будет с мисс Редмир?

– Я вернусь в Лондон, но ненадолго – ровно на столько, сколько необходимо, чтобы послать в «Морнинг пост» заметку о моих похождениях, чтобы проучить сплетников за их наглое вмешательство в мою личную жизнь, чтобы увидеться с миссис Гарстон и спросить ее, хочет ли она принять мое имя, в чем я, впрочем, абсолютно уверен. Я ведь не должен забывать и о своем наследстве. Что касается Джулиан, мне совершенно безразлично, что будет с ней. – Он достал из стоявшего возле дверей комода свою одежду, бритвенный прибор и бросил все это в чемодан. Закончив, он скомандовал своему другу:

– Будь хорошим мальчиком и достань мои сюртуки, жилеты, бриджи и панталоны. Я должен распорядиться по поводу лошадей. Да, и не забудь мои туфли и сапоги!

– Тебе следовало взять с собой камердинера, поскольку я не обучен оказанию услуг, требующих стольких усилий. – Эдвард оглядел портплед приятеля с насмешливым сомнением.

– Ты можешь просто побросать все сюда. Ничего страшного, если помнется, – сказал Стивен, торопливо направляясь к дверям. По дороге он прихватил визитные карточки своего друга и, незаметно опустив серебряную коробочку в карман своего сюртука, кинул Эдварду: «Adieu».[3]

– Помни, – прибавил он, – ты скажешь леди Редмир, что мы поехали в Гретна. Ты сообщишь ей, что мне невыносима сама мысль о встрече со столькими доброжелателями. Впрочем, не думаю, что это будет убедительно. Черт побери! Скажи ей, что хочешь. – И он ушел.

Мистер Фитцпейн нахмурился и, вытаскивая из гардероба мятый синий сюртук, взглянул на дверь и повысил голос, словно обращался к своему другу:

– Тебе придется послать за чемоданом слугу! Я отказываюсь нести его вниз!

Дверь тут же отворилась, напугав Фитцпейна. В проеме показалась голова Карлтона.

– Я пришлю за вещами слугу. И, Эдвард, – спасибо!

Дверь захлопнулась.

– Пожалуйста, – ответил Фитцпейн в пустоту. – Но думаю… Господи, бежать в Париж с Джулиан, с самой невинностью!

Покончив с тем, что было ему поручено, он подошел к окну и оглядел занесенные снегом окрестности. Холмы и пустоши на севере простирались до самого горизонта. Ему бы хотелось остаться тут на несколько недель, как он и предполагал. Эти пустынные дали вот уже несколько месяцев звали его, и ведь уже совсем скоро они освободятся от снега и льда. Он мечтал найти утешение в красоте дикой природы, которая бы пробудила в его душе вдохновение.

Но вместо того, чтобы затеряться в этом северном краю, он должен теперь разыскивать леди Редмир и сообщать ей новости, которые – он знал это – приведут ее в ужас. Венчание дочери в какой-то кузнице, в этой Гретна Грин в Шотландии, было бы кошмаром для любой матери, в этом он был уверен. А правда была еще хуже.

И что это за план придумал Карлтон? Неужели он понял правильно, и его друг действительно намеревается лишить мисс Редмир невинности, а затем бросить ее, опозорить в глазах всего лондонского общества, ничуть не заботясь о ее репутации?

Он знал Карлтона и понимал, что если что-то или кто-то не вмешается в задуманную им авантюру, мисс Редмир попадет вскоре в дьявольскую переделку.

Царапанье в дверь возвестило о прибытии обещанного слуги. Проследив за удаляющимся портпледом, Эдвард вернулся к окну. Спустя несколько минут он увидел, как коляска лорда Карлтона выехала за ворота постоялого двора и направилась на север по дороге на Тирск. Эдвард следил за ней, пока коляска не скрылась за каменным зданием на Хай-стрит.

«Чем все это может кончиться?» – думал он. Встав перед зеркалом, которое немного криво висело над комодом, он аккуратно поправил складки своего шейного платка. Как он скажет леди Редмир, куда сбежала ее дочь: то ли в Гретна, то ли в Париж?

Леди Редмир…

Его мысли неожиданно обратились к ней. Интересно, по-прежнему ли она так прекрасна, как была когда-то?

* * *

– Но где же она может быть? – воскликнула леди Редмир, измученная тревогой. Она сидела в своей спальне в мягком кресле с высокой спинкой, обтянутом бархатом цвета абрикоса, и ждала известий о дочери. Этот вопрос она задала своему давнему другу. – Джеймс, она просто не могла уехать из замка, но ее служанка обыскала весь дом, все комнаты наверху и даже чердаки, нижние помещения и все жилые комнаты, маслобойню, судомойню, сады и даже занесенный снегом тисовый лабиринт. У бедной девочки зуб на зуб не попадал, когда она говорила мне, что не нашла Джилли.

Виконтесса сжимала в одной руке вышитый платок и, не переставая, теребила его другой. Ее собеседник, казалось, никак не отреагировал на эти слова.

– Вы слушаете меня, Джеймс? – спросила она. Ответа по-прежнему не было. Ее дорогой капитан словно прирос к зеркалу.

Капитан Бек был привлекательным джентльменом, высоким, прекрасно сложенным, все еще стройным, несмотря на небольшое брюшко, и настоящим дамским любимцем. У него были выразительные карие глаза, томный взгляд, который он отрабатывал в надежде достичь когда-нибудь эффекта байроновского чарующего полувзгляда. Любая лондонская хозяйка салона, даже с самой малой претензией на моду, пыталась при каждом удобном случае заполучить его в свою гостиную. Он считался настоящим знатоком моды и танцев, и леди Редмир полагала, что ей несказанно повезло, коль скоро она смогла заручиться его преданностью, тогда как многие куда более высокопоставленные дамы тщетно добивались его внимания. Но выбор капитана был не случаен. В возрасте сорока лет леди Редмир могла быть довольна своей внешностью больше, чем иная тридцатилетняя дама. Джилли была очень на нее похожа, и матери, конечно, было весьма лестно, когда в прошлом году в Хэрроугейте один джентльмен умолял старшую сестру Джулиан танцевать с ним. Леди Редмир тогда покраснела от удовольствия, этот искренний комплимент согрел ей сердце, и ей стало еще приятнее, когда, узнав, что в действительности она мать Джилли, ее кавалер проявил неподдельное изумление. Он тотчас извинился за свою неосведомленность, а она добродушно взяла его под руку, настаивая, чтобы они пошли танцевать, невзирая на его ошибку, а затем заставила его пообещать, что он и дальше будет продолжать в том же духе, поскольку он, несомненно, доставил ей огромное удовольствие.

Танец был прекрасен, а партнер – очень интересным мужчиной, к тому же и выгодной партией, и будь она вдовой, а не женщиной, ушедшей от мужа, она бы приложила все усилия и заставила этого джентльмена искать ее руки. Он, казалось, тоже очень ею заинтересовался и был страшно разочарован, узнав о существовании лорда Редмира. Тот факт, что этот новый знакомый вскоре после того исчез с Хэрроугейтских ассамблей, одновременно и расстроил ее, и успокоил. Однако она не переставала вспоминать о нем иногда, поскольку была очень одинока после разрыва с мужем.

Но что толку сожалеть об этом?

Отогнав бесполезные воспоминания, она вновь обернулась к капитану, который все еще был полностью поглощен созерцанием собственного отражения в высоком зеркале, стоявшем в золоченой раме возле окна. Он взбивал белым куриным пером свои не в меру кудрявые черные волосы – весьма сомнительного цвета! – и прерывал это занятие лишь затем, чтобы развернуть зеркало ближе к окну, дабы поймать как можно больше полуденного мартовского света.

Он несколько раз тряхнул головой, явно недовольный своим видом, и воскликнул:

– Я не должен был позволять вашему парикмахеру стричь меня. Никакой тонкости, никакой художественности, необходимой в таком деле. Вы помните того парикмахера в Брайтоне прошлым летом? – Моп Dieu,[4] вот он был formidable![5]

Он даже прищелкнул языком. – Если бы я только знал, я бы хорошо заплатил ему, чтобы он ехал с нами. Но вот я здесь, на свадьбе вашей дочери, а выгляжу так, словно мной подметали!

– Ох, да замолчите же, Джеймс! – возмутилась она. – Вы, должно быть, не понимаете, но у меня сейчас есть более серьезный повод для волнения, чем ваша прическа.

– Что бы это могло быть? – спросил он изумленно.

– Вы совсем не слушали меня, не правда ли?

– Боюсь, не слушал. Но теперь я глубоко расстроен, видя, как вы встревожены. А что стряслось? Нет, не говорите, позвольте мне догадаться. Не прибыли жемчужные пуговицы для вашего платья? А мы-то с такой тщательностью их выбирали!

* * *

Она подняла руку и слегка повернула ее, чтобы он мог видеть те самые пуговицы, о которых говорил: они были пришиты в длинный ряд по рукаву светло-голубого шелка.

– Нет, их, разумеется, доставили через два дня после того, как отправили из Йорка. В тот же вечер за ужином я вам об этом рассказала. Джеймс, клянусь, вы никогда не обращаете внимания на мои слова.

– Не говорите так, – проворковал он. – Вы же знаете, я живу лишь для того, чтобы утешать вас и облегчать ваши страдания. – Он опять взглянул на себя в зеркало, слегка виновато, словно это происходило помимо его воли. – Итак, скажите, что же беспокоит вас, любимая?

– Я еще раз говорю вам, Джулиан пропала! По крайней мере, ее горничная искала ее повсюду и не смогла найти.

– Ах, это! Ну да, я слышал, вы что-то говорили, но, право же, вы преувеличиваете, дорогая. Это непохоже на вас, Миллисент. Но позвольте заверить вас – ваши волнения совершенно необоснованны. Кроме того, не может же венчание состояться без невесты, не так ли?

Леди Редмир опустила локоть на подлокотник кресла и подперла рукой подбородок.

– Вы совершенно меня успокоили, – с сарказмом ответила она. Увидев, как капитан Бек снова принимается за свои кудри, она вздохнула с досадой: – И что мне с вами делать?

Его внимание, однако, было уже всецело поглощено другим. Он сказал:

– Действительно, новое масло просто невыносимо. Я никак не могу назвать это благоуханием. Как вы думаете, не добавляют ли производители амбру? Ее получают из китов, вы знаете, должно быть. Не странно ли, что субстанция, принадлежащая самому огромному из океанических существ, используется для ароматизации масла? Я нахожу это отвратительным. Цветы – да, но рыба? – С этими словами он повернулся, подошел к леди Редмир, и наклонил голову к ее носу. – Скажите, что вы думаете? Я не прав? Это не амбра?

Леди Редмир закатила глаза, но, снисходя к своему самовлюбленному поклоннику, подалась вперед и понюхала его волосы.

– Возможно, миндаль, но не амбра, – ответила она.

– Орех? – переспросил он, ошарашенный и еще более недовольный. – Выходит, я мажу волосы ореховым маслом?

– Ох, оставьте ваши волосы хоть на минуту. Скажите, что мне делать, Джеймс? Если Джулиан не появится вскоре, как я объясню ее отсутствие полусотне гостей, собравшихся на свадьбу, а тем более Карлтону, когда тот приедет? – Она взглянула на свои любимые часы, закрепленные на портьере рядом с креслом, и проговорила, задыхаясь: – Силы небесные! Он должен быть с минуты на минуту, если уже не приехал! Что мне делать?

Ее мучительный вопрос не вызвал ни малейшей реакции у Бека: он изучал в зеркале свой толстеющий живот, раздраженно раздувая ноздри и поворачивая голову влево, чтобы лучше видеть свой профиль. У него был раздвоенный подбородок, и, как говорила мать Бека много раз с того дня, когда ее возлюбленный сын осчастливил Миллисент своим вниманием, эта глубокая ямка означала, что его целовали ангелы.

Леди Редмир вздохнула. Она бы скорее сказала, что славного капитана поцеловал Нарцисс.

Джеймс Бек был своеобразной смесью нелепостей. Он был наделен привлекательным лицом и фигурой, которые могли бы очаровать десяток богатых наследниц, но зато уж и тщеславие его было безгранично. Капитан Бек целый месяц служил в Королевской Армии Его Величества, пока его не уволили. Ему было около сорока. Когда год назад леди Редмир отошла от своей прежней жизни в высших кругах Йоркского общества, оскорбленная тем, что лорд Редмир развлекался со своей любовницей буквально у нее на глазах, Бек решил заняться ею.

Многие полагали, что их отношения имели под собой сердечную подоплеку, но ее близкие друзья знали, что это не совсем так: он был для нее чем-то вроде бальзама, который она таскала с собой повсюду для успокоения своих бедных расшатанных нервов. Он никогда не шел дальше поцелуев, приберегая наиболее интимные из них, которые он запечатлевал на тыльной стороне ее запястья, для случаев, когда они бывали на людях. Правда, он присутствовал при ее утреннем туалете, но поскольку все это время он был поглощен изучением перед зеркалом каждой морщинки или нежелательного пятнышка на своем лице, она никогда не чувствовала, чтобы ее скромность и ее женственность подвергались хоть малейшей опасности стать объектом восхищения.

Она вновь разочарованно вздохнула, подалась вперед в своем кресле, словно заглядывая в прошлое, лоб ее страдальчески сморщился.

Редмир всегда восхищал ее.

Она тяжело вздохнула, тоска теснила ей грудь. Тело ее затрепетало при мысли, каким восхитительно сильным он был. По щекам разлилось тепло, руки и ноги онемели. Ей не хватало его, не хватало каждый день прошедшего года; она скучала по его прикосновениям, по звукам его раскатистого голоса, по твердости его рук, когда он быстро заключал ее в объятия и прижимался поцелуем к ее губам.

А год назад его имя стало неумолимо упоминаться в связи с Шарлоттой Гарстон.

– О, Боже, – прошептала она в тишину своей спальни.

Капитан Бек накручивал волосы на свое белое перо, когда встретил ее взгляд в зеркале. Он снова прищелкнул языком:

– Ну, ну, моя дорогая Миллисент, – Бек оторвался от самосозерцания, но перо все еще торчало из его черных кудрей; он прошел через комнату, чтобы вновь опуститься на колени перед подлокотником ее кресла. – Я знаю, что вам это кажется безнадежным, но уверяю вас, это поправимо. Когда мы вернемся в Лондон, я куплю макассаровое масло, каким пользовался прежде, и мои кудри будут опять так же хороши. Вы не будете расстраиваться, глядя на них. Почему вы смеетесь?

– Вы так нелепы, Джеймс, но я обожаю вас. В самом деле обожаю.

– Конечно, обожаете, но к чему слезы? О! Вы все еще переживаете отсутствие Джилли? Я уверен, есть вполне разумное объяснение тому, что ее не могут найти.

Леди Редмир смотрела на него.

– Тогда дайте мне это объяснение, – потребовала она с полуулыбкой, гадая, какое же умное и прозорливое решение он ей предложит.

Он крякнул, поднимаясь:

– Ну, я ведь не сказал, что сразу назову причину, я только сказал, что такое объяснение, как я полагаю, существует. – Но долго говорить о других он не мог – Мне следует поскорее вернуться в Лондон и нанести визит к Джексону. – Он поднял кулак и нанес три быстрых удара по воздуху. – Раунд-другой с настоящим джентльменом – и отпадет всякая нужда в этом расшатанном корсете от Кумберленда. Вы слышите этот треск? Не выношу этого звука. Клянусь, из-за него я чувствую, будто мне все шестьдесят, а не слегка за тридцать.

– Слегка за тридцать?! – воскликнула леди Редмир.

– Я чувствую себя на тридцать, ни на день старше, а это, я полагаю, самое главное, и не смотрите на меня так, точно я выжил из ума. Возраст подкрадывается только к тому, кто встречает его со смирением, но я не таков! И кроме того…

Стук в дверь прервал его болтовню.

– Откройте, пожалуйста, Джеймс. Возможно, это Бертон, может быть, есть какие-то новости от слуг, обыскивающих пристройки.

– Не выношу вашего дворецкого, Милли. Он не имеет ни малейшего понятия о том, как себя следует вести.

– Что ж, в чужом глазу и соринку заметить немудрено, особенно, когда самому и сучок не мешает, – ядовито заметила леди Редмир.

Но капитан уже не слышал, он шел к двери.

Появился Бертон и начал было свой доклад: «Миледи…» Но тут он увидел перо, торчащее из волос капитана, и застыл с разинутым ртом.

– Что уставился, мужлан? – закричал капитан, обиженно багровея.

Леди Редмир пояснила миролюбиво:

– Ваше перо, Джеймс.

– О, и это все? – Он выдернул перо из волос и отвернулся, бормоча: – Провинциальный болван. Вечно одно и то же с этой деревенщиной. Полная невоспитанность. И никак не желают понимать, где их место.

Виконтесса жестом приказала дворецкому не обращать внимания на дурное настроение капитана и спросила:

– Нашли ее?

– Нет, миледи, – ответил Бертон. – Слуги, обыскивающие поместье, еще не вернулись, но я беспокою вас по другому делу. Похоже, что мистер Эдвард Фитцпейн, который только что приехал, желает лично с вами поговорить.

– Значит, Карлтон здесь? – спросила она, быстро поднимаясь.

– Нет, миледи. Мистер Фитцпейн прибыл один.

Впервые с того момента, как она заметила, что дочь ее, судя по всему, исчезла, леди Редмир ощутила настоящее беспокойство. У Джилли была причина укрыться где-нибудь в развалинах старого каменного особняка – вполне понятная и простительная предсвадебная истерика. Но почему Карлтон не явился, чтобы обвенчаться со своей невестой? Не на шутку встревоженная, леди Редмир сказала:

– Пожалуйста, проводите его в кабинет. Я скоро выйду к нему.

Когда дворецкий поклонился и повернулся, чтобы уйти, она добавила:

– И, Бертон, немедленно сообщайте мне все новости о Джулиан, с какими бы ни вернулись слуги.

– Конечно, миледи.

Глава пятая

Отлично пружинящая дорожная карета лорда Карлтона осторожно взбиралась к пустошам, медленно и бережно, точно форейтор хотел удостовериться в надежности дороги. Дорога пробиралась в долину Пиккеринг, словно по ступеням, и дальше делала такой же постепенный подъем на Хемблтонские Холмы. Зеленые заплаты местами проглядывали сквозь недавно выпавший снег, и кое-где ранние окоченевшие листья нарциссов вставали, как поднятые мечи, посреди снежных заносов.

Здесь, на высоте, снег коркой покрывал каменистые склоны холмов, скрывая красивые заросли вереска и создавая впечатление заброшенности, грустное даже для Джулиан, страстно любившей северные пустоши.

Она глядела в боковое окно коляски, уклон дороги заставил ее откинуть голову на удобные подушки. Она думала о частых и продолжительных прогулках по этим местам, которыми она наслаждалась в летнее время, открывая невиданные прежде поляны, украшенные желтыми нарциссами, упругим, терпким папоротником, со спрятавшимися среди них овражками. Однажды она наткнулась на олениху с олененком, пивших из ручья, и ей показалось, что она попала в рай. Ее появление, конечно же, спугнуло их, и они унеслись прочь, как от выстрела, перелетая стремительными прыжками через валуны и упавшие деревья. Они исчезли так быстро, что только их следы, отпечатавшиеся на траве возле бегущего по камням ручья, говорили о том, что они были здесь, а не являлись игрой ее воображения.

Детство ее было настоящей идиллией. Каждое лето состояло из долгих одиноких прогулок или в компании с няней, с друзьями в июне и июле, а в августе и сентябре – с родителями, возвращавшимися из летней поездки в Брайтон.

Осень выстуживала неутихающие ветры пустошей. Отец пропадал на весь охотничий сезон, уезжая на юг, чтобы присоединиться к своим друзьям в Куорне, в то время как они с матерью готовились к Рождеству, проводя дни в хлопотах по устройству блестящих приемов для всех знатных семей, проживающих в долине. Поездки в Йорк, когда позволяла погода, в магазин за теплым бархатным платьем, за материей для спальни или за лентами, шелком и искусственными цветами, которыми украшались ее капоры, были для нее самым большим удовольствием. А потом возвращался отец, которого она обожала, наступало, наконец, Рождество, и он осыпал ее дождем подарков, о которых задолго до этого говорил, что ни за что не купит.

Она взглянула в небо; пронзительная печаль стеснила грудь, когда она подумала о нем, о папе. Из всех ее девятнадцати лет только последний год принес настоящую боль, когда мать вернулась неожиданно рано после лондонского сезона, вернулась без отца, без каких бы то ни было объяснений, словно сняв привычный покров счастья, который хранил Мэриш-холл, заставляя солнце сиять даже в самые дождливые дни.

Она продолжала смотреть в небо через окно кареты, стараясь унять боль, которую принесла ей недавняя ссора родителей. Все еще серые и сердитые тучи, казалось, начали редеть. Снег едва ли пойдет вскоре, – думала она, – а может, и вовсе не пойдет, и тогда они доберутся до Тирска без приключений.

Когда подъем был завершен, и они достигли пустошей, знакомый ветер ударил в стенку кареты, заставив мистера Фитцпейна заговорить.

– Вы не жалеете, что согласились поехать со мной, Джилли?

Джилли скрестила руки на коленях, размышляя над вопросом мистера Фитцпейна. Она вдруг поняла, что ни разу на него не взглянула с тех пор, как села в карету рядом с ним. И, как она полагала, именно поэтому он и задал ей такой вопрос. Конечно, все в ее поведении – ее молчаливость, скованность – заставляло его думать, что она сожалеет о своем решении.

Но она хорошо сознавала, что меньше всего испытывает сожаление.

– Совсем наоборот, – проговорила она наконец, чувствуя, что разговор поможет преодолеть ее скованность. – Я до крайности изумлена тем, как… – Она помедлила и, подняв руки, попыталась жестами передать ему то, на что не находилось слов: —…как возвышенны мои чувства. Меня сильнее, чем когда-либо прежде, волнует все, что я вижу и слышу. По правде говоря, я совершенно не жалею, что поехала с вами. Я просто не нахожу слов, чтобы сказать, как я рада. Если и есть опасение, что я совершила ошибку, оно совершенно теряется в этой радости. Скажите, это дурно – так сильно наслаждаться свободой? Я знаю, я, должно быть, произвожу впечатление сумасшедшей из Бедлама.[6]

Только теперь она посмотрела на него, вновь откидывая голову на подушки и отдаваясь легким толчкам – коляска, пружиня, бережно покачивала ее.

Она встретила изучающий взгляд серых глаз. Казалось, он пытается разглядеть отражение только что сказанного на ее лице.

Джилли немного смутилась и отвела глаза. Господи, какой элегантный мужчина! На нем было черное длинное пальто из толстой шерсти с двойной пелериной, белизна шейного платка резко контрастировала с темным сукном, уголки воротничка прижаты к щекам. Она вновь была поражена, насколько он красив, и вновь почувствовала уже знакомую, волной нахлынувшую нежность к нему, которая омывала ее сердце, как ручей, легко струящийся по камням в прохладной йоркширской лощине.

Неужто ее все-таки угораздило влюбиться в лучшего друга своего жениха?

Она вспомнила поцелуй, который он получил без ее разрешения и в котором она полностью растворилась. Каким бы естественным ни было для мужчины желание поцеловать женщину, не покажется ли ее поведение недостойным, если он заподозрит, что она хочет повторить этот поцелуй?

Чувствуя, что он разглядывает ее, она вновь повернулась к нему и увидела, как интригующе-веселая улыбка тронула его губы.

Что ей говорили о мистере Фитцпейне? Что она в сущности знала о нем? Она попыталась вспомнить обрывки дошедших до нее сведений о друге Карлтона. Тогда ее интересовало только то, что рассказывали о ее женихе. Долгое время она так жаждала услышать хоть что-нибудь о самом Карлтоне, стремясь побольше узнать о нем, чтобы стать ему хорошей женой, что теперь едва ли могла припомнить фразу-другую, сказанную о сидящем рядом с ней мужчине.

О нем говорили, что он – человек чувствительный, и, пожалуй, насколько она успела понять, он лишь подтверждал это мнение.

Но что еще? Пока он, храня молчание, продолжал разглядывать ее с улыбкой, точно читая ее мысли, она обыскивала все уголки своей памяти, надеясь на внезапное озарение.

Мистер Фитцпейн. Наконец память пришла на помощь. Она даже слышала ровный гнусавый голос леди Кэттерик, выплывший из забытья. «Мистер Фитцпейн – человек чувствительный, и, возможно, именно по этой причине я никогда не понимала его дружбы с Карлтоном. Фитцпейн – джентльмен. Мягкие голубые глаза, ровные зубы, манеры, достойные архиепископа. Карлтону не мешало бы подражать своему другу».

Голубые глаза…

Джулиан вдруг почувствовала какую-то тревогу и взглянула на мистера Фитцпейна. Она смотрела все в те же серые глаза и даже, не удержавшись, придвинулась ближе, словно хотела изучить серый узор радужной оболочки. Ей показалось, что охваченное ужасом сердце исчезло из груди. Стало трудно дышать.

Возможно ли, чтобы она совершила страшную ошибку? Возможно ли, чтобы она была одурачена на постоялом дворе незнакомцем и… и похищена?

– Что случилось? – резко спросил мистер Фитцпейн, вторгаясь в ее тревожные мысли. – Я вижу по выражению вашего лица, что вы напуганы. Скажите немедленно! Что с вами?

– Ваши глаза, сэр, – ответила она тихим, голосом. Он слегка улыбнулся.

– Они вам не нравятся? А мне не раз говорили, что они очень красивы.

– Ваши глаза должны быть голубыми, сэр, а не серыми! – проговорила она.

– Голубыми? – переспросил он, явно изумленный. – Не могу представить, чтобы кто-то считал мои глаза голубыми, – продолжал он, – или даже серо-голубыми. Если только, конечно, он не разглядывал их при очень ярком солнечном свете, поскольку, я думаю, лишь в этом случае в них можно увидеть оттенок голубого, и то не очень явный. Кто сказал вам об этом?

– Леди Кэттерик. «Мягкие голубые глаза». Это ее слова. Я не могла ошибиться.

– А, ну тогда это все объясняет. Вы когда-нибудь видели очки леди Кэттерик? В них же каждая линза, как телескоп.

У Джулиан вырвался глубокий вздох облегчения.

– Да, это верно, – ответила она, вспоминая, как однажды была напугана, увидав очки славной леди. Овладевший было ею страх быстро исчез после вполне убедительного объяснения мистера Фитцпейна. Она рассмеялась над своей несообразительностью и продолжала: – Знаете, я чувствую себя так глупо, потому что, пока я на вас смотрела и пыталась вспомнить все, что я о вас слышала, мне вдруг пришло в голову, что вы ведь даже мне не представились. Вы могли оказаться кем угодно, и я бы об этом не догадалась.

– Я не подумал об этом, – ответил он, тоже смеясь. – Имея в виду, как много вы обо мне знаете, не исключено, что я мог бы оказаться и самим Карлтоном.

– Это невозможно! – воскликнула она, протестующе вскидывая руку. – Вы никак не подходите к тому портрету его светлости, который описывают люди из общества. Вы просто не можете быть Карлтоном! – Тут она заметила, как заинтересованность и злость зажглись в его серых глазах, и поняла, что задела его.

– Я его друг, Джулиан, и я должен упрекнуть вас за ту поспешность и безоговорочность, с которыми вы принимаете на веру все лживые отзывы о нем. Вы представляете, как обсуждается каждый его шаг? Скажу больше, он и чихнуть не может без того, чтобы это не сочли тенью, брошенной на репутацию той или иной дамы.

Джулиан растерялась, не зная, как ответить мистеру Фитцпейну.

– Ваша преданность другу делает вам честь, мистер Фитцпейн, но, может быть, Карлтону следует больше внимания уделять тому, когда и как он чихает. Вы можете возражать сколько угодно, но даже если бы я и хотела быть лучшего мнения о Карлтоне, мне трудно не верить тем людям, которые передавали столь нелестные отзывы о нем. Леди с безупречной репутацией не клевещут на других, а мамины подруги именно таковы.

– Вы уверены в этом?

– Разумеется, – ответила она, снова поворачиваясь к нему.

Его ноздри раздувались от гнева, но он сдержался. – Вы напрасно так старательно основываете собственные мнения на связях и отношениях.

– Я была слишком бестактна в своих высказываниях, – допустила она. – И я прошу вас простить меня за то, что я ранила вашу чувствительность.

– Мою… Что? – воскликнул он, воззрившись на нее с веселым изумлением.

– Вашу чувствительность, – повторила она, склоняя голову. – Для меня совершенно ясно, что вы высокого мнения о Карлтоне и цените его давнюю дружбу больше всего на свете, а я уязвила вашу благородную чувствительность. Простите меня, мистер Фитцпейн, прошу вас. Было грубой и недопустимой ошибкой говорить так прямолинейно. Но даже не смотря на мою склонность принимать близко к сердцу мнения тех, кем я дорожу, я не стала бы оценивать его светлость так низко, будь он аккуратным в переписке. Видите ли, на все мои письма, что я посылала ему в надежде найти хоть какое-то взаимопонимание со своим будущим мужем, он ответил одним-единственным письмом!

– Одним-единственным? – переспросил мистер Фитцпейн спокойно.

– Одним-единственным, – подтвердила она. – Поэтому у меня как у молодой леди со своей собственной чувствительностью есть причина, как видите, чтобы не представлять себе Карлтона в лучшем свете.

Ее последние слова произвели вдруг успокаивающее действие на мистера Фитцпейна, все признаки его неудовольствия исчезли совершенно.

– Одно письмо, – произнес он снова. – Тогда неудивительно, что вы презираете его.

– О, я не презираю его, прошу вас, не надо думать обо мне так плохо. Как я могла бы презирать человека, совершенно его не зная!

– Что ж, на мой взгляд, Карлтон был непростительно невежлив, обращаясь с вами так равнодушно. Признаю, он ошибся, поступив таким образом, тяжко ошибся. Но тем не менее я не могу по-настоящему сердиться на него, ведь его недостаточное внимание к вам обернулось таким счастьем для меня. Он остался ни с чем в Редмире, в то время как мне выпало счастье наслаждаться путешествием в вашем обществе.

– Тогда не будем ссориться, – сказала она, дотрагиваясь до его руки. – Есть о чем задуматься, должно быть, и я была бы оскорблена, если бы вы стали клеветать на кого-то из моих друзей.

Он посмотрел на ее руку, накрыл своей и мягко вернул пожатие.

Джулиан почувствовала облегчение. Не очень-то любезно она высказывалась, принимая во внимание горячую привязанность мистера Фитцпейна к своему другу – Карлтон, вдруг вспомнив о визитных карточках Эдварда, опустил руку в карман пальто и достал плоскую серебряную коробочку. Щелкнув крышкой, открыл и протянул ей одну из карточек.

– Чтобы у вас вновь не возникло сомнений по поводу моей личности, – сказал он с лукавой улыбкой.

Карточка гласила: «Его честь мистер Эдвард Фитцпейн».

Он вернул коробочку в карман и снова взял ее руку в свою.

– А теперь признайтесь мне, – сказал он, целуя ее пальцы, глядя на нее тепло и располагающе, – вы на самом деле мисс Редмир?

Она вздохнула, захваченная светом его глаз. Снова ее сердце отвечало ему, его словам, звуку его голоса, его манерам, всему, что завораживало ее, словно бережное скольжение умелых пальцев по струнам арфы. Она слышала эту музыку, когда он прикасался к ней, живую, радостную, готовая петь и танцевать. Ей снова очень захотелось, чтобы он поцеловал ее.

– Вы очень красивы, – прошептал он, его слова были еле слышны сквозь непрестанный рокот колес, неотступно катящих вперед, и топот лошадей, ступающих по снежной корке. – Но действительно ли вы мисс Редмир? Только правду!

Джулиан чувствовала, как сердце ее тянется к сидящему рядом с ней мужчине.

– Пожалуй, настало время сознаться, – ответила она шепотом, принимая его игру. – Вы были правы, спросив меня, кто я, потому что я вовсе не Джулиан Редмир.

– Нет? – спросил он, опять целуя ее пальцы, только на этот раз так медленно, что она почти забыла, что хотела сказать дальше. – Тогда кто же вы? – побуждал он ее к признанию, в то время как его губы нежно скользили по каждому ее пальцу.

Она судорожно вздохнула и продолжала:

– Я актриса, разумеется. Как только я познакомилась с вами, я поняла, что если буду достаточно умна, то сумею уговорить вас взять меня в Лондон. Именно это я и сделала, и вот мы едем.

– Да, мы едем, – сказал он, его серые глаза разглядывали ее с почти злым выражением, а губы томно поцеловали ее мизинец, и не один раз, а трижды.

– О, Боже, – едва слышно проговорила она.

– Будь я состоятельным человеком, – добавил он шепотом, – я бы помог вам стать очень знаменитой актрисой.

– Помогли бы? – спросила она, не вникая в смысл тихих слов, а совершенно растворяясь в ощущении его теплых губ на своих пальцах.

– Конечно. Я заставил бы весь Лондон поклоняться вам, а потом, возможно, отвез бы вас в Европу, в Париж, в Рим, чтобы тамошняя публика могла восхищаться вашей красотой и вашим искусством.

Ей снова пришлось преодолеть волнение, перехватившее дыхание. Все, что они говорили, было полной нелепостью, но звук его глубокого голоса, не поднимавшегося выше шепота, и вместе с тем и ласка его губ на ее пальцах настолько загипнотизировали ее, что она ответила, не задумываясь:

– Я поеду с вами куда угодно, мистер Фитцпейн. Куда угодно.

Но ее слова почему-то разрушили очарование. Мистер Фитцпейн прервал свои поцелуи, и Джулиан осознала, что она только что сказала. Она тут же опомнилась и добавила:

– То есть, если бы я была актрисой.

– Вы хотите сказать, что вы не актриса?

– Увы, – ответила она. – Я сожалею, что наговорила вам столько глупостей, но я действительно мисс Редмир, а что касается сцены, моя подруга Лиззи сказала бы, что у меня вовсе нет к этому способностей. Мы пытались поставить несколько пьес главным образом во время долгих зимних месяцев, но, какую бы роль я не пыталась сыграть, преуспевала лишь в том, что вызывала общий смех до упаду.

Он прекратил целовать ей пальцы и, взяв ее руку, крепко прижал к своей щеке. Несмотря на то, что в карете было холодно, щека была очень теплой.

– Я хотел бы узнать еще кое-что, – глаза его слегка сузились. – Когда я высказал свое мнение, что Карлтон совсем не желает этой свадьбы, вам было очень грустно. Почему? Или вы питали в отношении него ложные надежды лишь потому, что однажды получили от него письмо?

Джулиан снова откинула голову на подушки, повернувшись так, чтобы можно было по-прежнему смотреть ему в глаза, размышляя, как лучше ответить.

Он все еще прижимал ее руку к своей щеке, и ей захотелось хотя бы на короткий миг склониться к нему и положить голову ему на плечо, прижавшись к его толстому шерстяному пальто. Она даже подумала, как они хорошо будут смотреться рядом.

Омывающее ее тепло и эти мысли заставили Джулиан отвести глаза. Она понимала, что ее слишком тянет к мужчине, совершенно ей чужому, и ей необходимо преодолеть это влечение, которое так быстро овладело не только ее чувствами, но и рассудком. Они еще и пяти миль не отъехали от «Эйнджел Инн», а она уже не могла думать ни о чем другом, кроме того, как бы вновь оказаться в ласковых объятиях мистера Фитцпейна.

С большим трудом она отогнала эти тревожные мысли и задумалась, какой ответ ей следует дать на его не совсем деликатный вопрос. Питала ли она ложные надежды в отношении Карлтона?

Наконец она ответила:

– Все это время я думала, что это несчастливое предзнаменование, что Карлтон нашел уместным написать мне только одно письмо, но оно настолько понравилось мне, что у меня действительно появились надежды. Как вы, возможно, знаете, у него довольно сбивчивая манера выражать свои взгляды, которые, признаюсь вам, не так уж отличаются от моих собственных. Я была очарована нарисованной им картиной жизни, которую он желал бы создать со своей женой, его вполне понятной мне любовью к приключениям, его желанием посетить далекие и экзотические страны: колонии, Персию, мыс Доброй Надежды, даже Китай. Мне казалось, что он отгадал мои сокровенные мысли и мечты и описал их на бумаге.

Он прервал ее с какой-то странной настойчивостью:

– Любопытно узнать, Джулиан, а вы написали ему об этом хотя бы в одном из своих писем?

– Нет, – ответила она. – Вскоре после этого я получила письмо от моей подруги Лиззи, которая сочла нужным довести до моего сведения, что у Карлтона, как она слышала, есть любовница.

Тяжелое молчание повисло в воздухе.

– Понятно, – сказал он после долгой паузы.

– Я хотела написать ему, но меня так огорчили известия от Лиззи, что я не знала, как быть.

– Опять поверили слухам, Джилли? Я начинаю думать, что это ваш порок. Лиззи – сплетница?

– Напротив. Она никогда не верит слухам.

– Тогда зачем бы ей пересказывать вам эту басню?

– В своем письме она писала, что слышала о его любовнице от леди Хертфорд.

– Леди Хертфорд? – воскликнул он изумленно.

Джулиан почувствовала, что удивление его неподдельно и очень велико.

– Вы ее знаете?

– Да, конечно. Она порядочная женщина. Я не могу понять, что заставило ее говорить явную неправду.

– Мистер Фитцпейн, а может, это ваша преданность Карлтону не позволяет вам судить о нем трезво? Может, вы знаете его не так хорошо, как думаете.

На его губах мелькнула необъяснимая улыбка, но она придала его лицу такое обаяние, что у Джулиан вновь сердце начало таять.

– Я знаю его лучше, чем вы можете себе представить. Мы друзья с детства. В самом деле, с колыбели, я думаю. – И прежде чем она успела спросить, как давно дружны их матери, он добавил: – Скажу только, что Карлтон поступил, как глупец, не написав вам больше ни одного письма. Но его письмо понравилось вам, верно? – спросил он, заглядывая ей в глаза и слегка придвигаясь.

– Очень, – ответила она тихо.

– Ему следовало лучше позаботиться о вашем сердце и ваших чувствах, Джилли.

– Да, – прошептала она, когда его губы скользнули по ее щеке.

– Я не могу поцеловать вас, – прошептал он в ответ. – Я не сделаю этого, хотя именно этого хочу сильнее всего на свете.

Джулиан почувствовала, что слезы жгут ей глаза.

– Пожалуйста, – вдруг сказала она, удивленная собственным бесстыдством.

Он замер, словно ее мольба парализовала его. Она даже не слышала его дыхания.

После долгой, напряженной минуты он сказал хрипло:

– Простите, Джулиан.

Она не сознавала, что побудило ее, может быть, слезы, застилавшие глаза, но она уткнулась головой ему в плечо, именно так, как ей хотелось недавно. Ухватившись за толстый воротник его пальто, она притянула его к себе.

На мгновение он снова замер, ошеломленный. Наконец он вздохнул и крепко обнял ее. Она не совсем расслышала, что именно он прошептал ей в волосы, но это было очень похоже на слова: «Что мне с вами делать?»

Глава шестая

– Как вы поживаете, мистер Фитцпейн? – вежливо спросила леди Редмир, появляясь в дверях кабинета своего мужа. – Целая вечность прошла после нашей последней встречи. – Она протянула высокому красивому молодому человеку руку и окинула кабинет быстрым взглядом, словно надеялась, что Бертон ошибся, и лорд Карлтон сейчас, как по волшебству, покажется из-за красных бархатных портьер, висевших на высоком окне елизаветинского стиля, или из-за золоченого, обитого штофом кресла с высокой спинкой, стоявшего возле камина, или даже из-под атласно блестевшего письменного стола, что стоял за темно-синим бархатным диваном. Но счастливое явление не состоялось и не успокоило ее материнских тревог.

– Благодарю вас, очень хорошо, – ответил мистер Фитцпейн, пройдя через комнату и принимая ее руку. Тепло его рукопожатия и добрый, мягкий звук голоса заставили ее взглянуть ему в лицо. Она встречала Эдварда Фитцпейна в обществе всего лишь несколько раз и, памятуя о своем отсутствии на светских раутах в течение всего прошедшего года, полагала, что уже года три или даже, возможно, четыре не видела его. Она была приятно удивлена восхищением, вспыхнувшим в его голубых глазах, и, невзирая на некоторое беспокойство, не могла не ощутить удовольствия от того, что он задержал ее руку в своей намного дольше, чем это допускали приличия.

Он склонился над ее унизанной кольцами рукой нарочито медленно и весьма элегантно, прежде чем обратил внимание на ее «оруженосца». Он поклонился капитану Беку и любезно осведомился о его здоровье. Но капитан не ответил на его учтивый поклон. Его взгляд, сначала весьма небрежно брошенный на молодого человека, теперь был прикован к его черным локонам, которые, как успела заметить леди Редмир, были прекрасно уложены. Наконец Бек заговорил, нарушая все светские приличия, он сделал два шага вперед, сцепив руки за спиной, и потребовал ответа:

– Макассаровое масло?

Брови мистера Фитцпейна поползли вверх.

– Простите? – сказал он, явно ошеломленный. Капитан сделал несколько нетерпеливых жестов рукой, указывая на голову мистера Фитцпейна:

– Вы случайно не макассаровым маслом пользуетесь? Если да, полагаю, ваш камердинер не откажется одолжить мне пару флаконов… Боюсь, я уехал из Лондона, имея в своем распоряжении просто отвратительное масло, и, как вы можете видеть, мои волосы являют собой просто верх неприличия!

– Верх неприличия? – переспросил Фитцпейн, медленно мигая. Леди Редмир показалось, что она заметила, как слегка дрогнули его губы, и ей стало любопытно, что же будет дальше.

– Определенно, – убежденно ответил капитан Бек.

Если эта сцена задела или рассмешила Фитцпейна, то лишь мимолетное движение губ выдало его чувства. Но он, однако, был джентльменом и ответил:

– Вы должны меня простить, капитан Бек, но я вообще не пользуюсь маслом для волос.

– Не пользуетесь? – воскликнул тот, изумленный. – Не может быть! Клянусь, у вас не выбилась ни одна прядь!

– Я воспринимаю это как комплимент, но если вы не будете очень возражать, сэр, и позволите мне переговорить с ее светлостью с глазу на глаз, я буду вам чрезвычайно признателен. Я прибыл сюда с важным поручением.

Капитан Бек тем не менее не обратил особого внимания на его слова. Он случайно бросил взгляд в сторону и увидел свое отражение в полировке комода, чья блестящая поверхность из красного дерева показала ему, что у него растрепалась еще одна прядь. Он быстро подошел к элегантному шкафу, достал свое перо из внутреннего кармана черного сюртука и снова принялся за интимный процесс укладки своих волос.

Леди Редмир поспешила спасти мистера Фитцпейна от новой сцены.

– Не обращайте внимания на моего друга, – с улыбкой прошептала она, беря его под руку и увлекая к синему бархатному дивану. – Он еще несколько минут будет не в состоянии услышать ни слова. Присаживайтесь и расскажите мне, что произошло: мой дворецкий сообщил мне, что Карлтон не приехал с вами.

– Да, миледи, это так, – ответил Фитцпейн, усаживаясь не раньше, чем леди Редмир села напротив него в огромное, с высокой спинкой кресло.

Фитцпейн указал глазами на капитана.

– Вы уверены, что я могу говорить свободно? – прошептал он. – Дело, о котором я должен вам сообщить, весьма деликатное.

Поскольку Бек приседал все ниже, от ящика к ящику, в надежде найти наиболее отполированный участок дерева, который мог бы служить ему зеркалом, и уже почти готов был опуститься на колени, леди Редмир только пожала плечами:

– Решайте сами, мистер Фитцпейн. Неужели вы действительно думаете, что вмешательство моего дорогого капитана или его умственные способности могут хоть как-то угрожать делу, с которым вы прибыли?

Впервые с момента его появления она увидела улыбку молодого человека и почувствовала некоторое облегчение. У него было прекрасное, искреннее и открытое лицо, которое располагало к доверию. Он был высок и широкоплеч, хотя довольно худощав и несколько долговяз. Его волосы, так восхитившие Бека, были коротко подстрижены и аккуратно причесаны «а ля Брут». Она гадала, сколько же ему лет, и в результате тщательных подсчетов, ориентируясь на его первое появление в обществе, определила, что ему должно быть тридцать три. Самое красивое – глаза, решила она: ярко-голубые, миндалевидные, под прямыми бровями, опускавшимися вниз неожиданным углом лишь на самых кончиках.

Он производит впечатление умного человека, – подумала она, слегка покусывая нижнюю губу и размышляя, отчего он до сих пор не женат. Потом она вспомнила, что он был одним из многочисленных младших сыновей, оставленных без состояния. Бедняга!

Он поднял на нее свои ясные голубые глаза, глубоко вздохнул, нахмурился и озабоченно спросил:

– Вы стойкая женщина, миледи?

– Я… я не знаю, – сказала она, заикаясь, страх внезапно сжал сердце. Где Джилли? Почему Карлтон не приехал вместе с Фитцпейном? – Думаю, что я достаточно хорошо владею собой. Я никогда не поддавалась отчаянию, если вы это имеете в виду. Не намерены ли вы сообщить мне, что лорд Карлтон разрывает помолвку с моей дочерью?

Он подался вперед и положил руки на колени.

– Впервые в жизни я не на стороне своего друга, – начал он мрачно. – Но после тяжелых раздумий я пришел к выводу, что обязан сказать вам всю правду. Приготовьтесь к худшему, миледи. Дело в том, что Карлтон бежал с вашей дочерью, и уже сейчас они едут на юг, в Лондон.

Леди Редмир смотрела на него, не мигая. Она слышала его. Конечно, слышала. Но его речь с трудом доходила до ее сознания. Карлтон. Бежал. Джилли.

– Я не понимаю, – ответила она, наконец, покачивая в оцепенении головой. – Зачем… зачем Карлтону бежать с Джилли, когда, будь они сейчас здесь, преподобный мистер Эйсгард соединил бы их в браке? То, что вы говорите, совершенно бессмысленно, мистер Фитцпейн.

– Какова цель их поездки в Лондон, я не могу сказать, но Карлтон намерен уехать с ней в Париж так, чтобы никто не знал об этом, и вовсе не для заключения брака. По его просьбе я должен был сказать вам, что он увез мисс Редмир в Гретна Грин. Я даже не сразу смог понять, в какой дьявольский переплет мы все попали.

Леди Редмир крепко зажмурила глаза, прижав ладони к вискам.

– У меня голова идет кругом, – ответила она. – Сначала я думала, что вы пришли сообщить о желании Карлтона избавиться от Джулиан. Теперь же вы намекаете на такие ужасные вещи, каких я и представить себе не могла. Вы хотите сказать, что он намерен обидеть мою милую Джилли, учинить безобразнейший скандал, который навсегда уничтожит ее в глазах общества? Но почему? В чем она провинилась, что я сделала ему дурного, чтобы пробудить такой гнев? Может быть, лорд Редмир нанес ему какое-то оскорбление? Мистер Фитцпейн, вы, должно быть, шутите, а если так, то должна сказать вам, что это слишком жестокая шутка! – Слезы текли по ее щекам, но она их не замечала.

Он вскочил с дивана и придвинул стоявшее рядом кресло ближе к ней. Достав из кармана сюртука платок, он бережно вложил его ей в руку.

– Мне очень жаль, – сказал он тихим, спокойным голосом. – Я должен был остановить его, но они исчезли раньше, чем я успел осознать всю опасность преступления, которое он собирается совершить. Я должен был предупредить вас о его намерениях. Сможете ли вы когда-нибудь простить мне, что я не попытался помешать ему?

Леди Редмир отчаянно пыталась сдержать рыдания, разрывавшие ей грудь. Слезы бежали по ее лицу, и вдобавок ко всему самым неприличным образом потекло из носа.

– Мне необходимо взять себя в руки, – прошептала она. – Я не должна плакать. У меня такое ощущение, что я схожу с ума!

– Что еще могла бы чувствовать на вашем месте любая мать? – он взял ее руку в свои и успокаивающе погладил. – Не думайте, что я собираюсь оставить вас наедине с вашим горем. Только скажите, что я должен делать, и я буду вам послушным слугой.

Ей нужно было высморкаться, что она и сделала довольно звучно, непроизвольно отметив, что это изрядное нарушение приличий – сморкаться в присутствии джентльмена, который только что сообщил ей, что ее дочь сбежала.

Сбежала!

– Что за чудовище этот Карлтон? – воскликнула леди Редмир. – В последнее время до меня стали доходить слухи о его распутном поведении с отвратительными подробностями. Я всегда считала, что подобные сведения исходят от сплетников и недоброжелателей. Теперь я уже не знаю, чему верить. Но никогда, даже в самом страшном сне, я не могла представить, что он оторвет Джилли от семейного круга и уничтожит ее в глазах всего общества!

Силы небесные, просто не могло быть худшего скандала, чем побег, возможно, даже убийство, или даже… Внезапная мысль ворвалась в сознание, как порыв ветра в открытое окно.

– А почему Джилли поехала с ним? – спросила она. – Мистер Фитцпейн, чем больше я об этом думаю, тем больше это меня озадачивает. Почему она согласилась бежать с Карлтоном, когда они и так должны были вскоре стать мужем и женой? Возможно, она просто не понимает, как он собирается поступить с ней.

Фитцпейн покачал головой.

– Конечно, она не догадывается о его истинных намерениях. Дело в том, что она думает, будто уехала со мной.

– С вами? – воскликнула леди Редмир в крайнем изумлении.

– Да. Хотя я не уверен, что мне до конца понятен план Карлтона, вполне очевидно, что он солгал ей о том, кто он, и уговорил ее, как Эдвард Фитцпейн, бежать с ним в дом вашего мужа в Лондоне. Скажу больше: она бы никогда не согласилась на это, зная, что ее спутником будет сам Карлтон. Похоже, что в последние несколько недель у нее возникли опасения по поводу его репутации.

– Все это так странно. Джулиан никогда и словом не обмолвилась о своих опасениях. Что же побудило Карлтона так чудовищно обмануть ее?

– Боюсь, он пришел в бешенство. Он вознамерился отомстить тем, кто так основательно очернил его в глазах его невесты. Джулиан, по-видимому, приехала на постоялый двор узнать, хочет ли он в действительности жениться на ней. Я полагаю, именно там у него и возник этот преступный замысел.

Он сжал руку леди Редмир и продолжал:

– Я знаю Карлтона много лет. Я не припомню, чтобы он вел себя бесчестно по отношению к женщинам. Убежден, он вскоре одумается!

– Но так поступить с моей бедной Джулиан, будучи уже почти на ней женатым?

– Подумайте, как унизительно должно было быть для него положение самой желанной добычи, за которую уже много лет сражаются лондонские невесты.

– В настоящий момент мне трудно испытывать к нему глубокую симпатию!

– Но вы же не станете отрицать, что те сплетни, которые обрушились на вас и вашу дочь, были вызваны ревностью и завистью со стороны дам, которых Карлтон отверг? Согласитесь, это вполне обычное явление, когда женщина дискредитирует мужчину, если ей не удалось его заполучить!

– Пожалуй, – согласилась она. – Это неприятно, но думаю, вы имеете право так говорить. Значит, его оклеветала какая-то из отвергнутых им женщин?

– Я так думаю. Скажу также, что я здесь не только потому, что считаю его неправым, но и потому, что чрезвычайно ценю его. Жаль, что у вас и вашей дочери не было возможности лучше узнать его до заключения брака. Тогда бы вы не верили нелепым слухам о нем.

– Ваша преданность делает вам честь, мистер Фитцпейн.

– Карлтон всегда был мне прекрасным другом. Я должен попытаться помочь ему выбраться из этой авантюры, пока он не нанес себе и вашей дочери непоправимый вред.

– Тогда мы должны найти их! – заявила леди Редмир. Она нахмурилась и встряхнула головой. Губы ее задрожали, когда она сказала: – Теперь я вспоминаю, Джулиан пыталась рассказать мне о том, что угнетало ее, что она была несчастлива, но я не слушала. Я была слишком занята приготовлениями к свадьбе. Как бы теперь мне хотелось выслушать ее! Бедная моя, милая девочка! – Слезы снова побежали по ее щекам.

– Не сокрушайтесь так, миледи, – принялся утешать ее Фитцпейн. – Не стоит укорять себя за то, чего вы не сделали вчера, ведь это уже не поможет. Нам необходимо подумать о будущем, и если мы хотим исправить положение, нужно действовать немедленно.

Леди Редмир еще раз высморкалась и поблагодарила Фитцпейна за участие.

Она вдруг вспомнила о капитане и обернулась к нему:

– Джеймс, прошу вас, позовите мою горничную и… Господи, куда он делся? – Бека нигде не было видно. Она поднялась и, пожав плечами, сказала: – Я сама не знаю, зачем держу его при себе.

– Я подозреваю, что его привлекает щедрость благодетельницы, каковую он приобрел в вашем лице, – предположил Фитцпейн, также поднимаясь с кресла.

– Вы думаете, что я даю ему деньги? – спросила она, взглянув на него. Она совершенно не была оскорблена его предположением, поскольку он был не первым, кто предлагал ей подобное объяснение. Но Фитцпейн промолчал, и она, улыбнувшись, сказала:

– Ничего подобного. Хоть он и обойден судьбой, однако же не лишен средств, и обычно именно он оплачивает счета, когда мы путешествуем.

– В самом деле? – спросил Фитцпейн, очень удивленный. – Я думал, во всяком случае, помню, слышал однажды, что у него нет средств к существованию. Простите, если я обидел вас.

– Вовсе нет, – сказала она, направляясь к дверям.

– Полагаю, что и о вас тоже ходят подобные недоброжелательные слухи. Он не так состоятелен, чтобы жениться, но уж точно может позволить себе купить достаточно макассарового масла, чтобы чувствовать себя вполне довольным.

Фитцпейн рассмеялся. Леди Редмир взглянула на него и сказала:

– Благодарю вас, мистер Фитцпейн, вы поступили благородно. Я знаю, какими взаимными обязательствами чести вы, мужчины, обычно связаны, поэтому я не предлагаю вам просто свою благодарность. Что бы вы сказали, если бы я пригласила вас поехать с капитаном Беком и со мной искать их? Моя карета довольно вместительна и с хорошими рессорами.

– Принимаю ваше любезное приглашение, – он слегка поклонился и, помедлив, добавил: – Мне не хотелось бы огорчать вас еще больше, но решили ли вы, что делать с вашими гостями и что им сказать?

Леди Редмир похолодела. Она уже было взялась за ручку двери, но, услышав вопрос, Фитцпейна резко отдернула руку, точно ручка двери была раскаленной.

– О, Боже! – простонала она. – Я не подумала об этом! Что же делать?

В этот момент дворецкий принес известие, которое лишь подтвердило слова Фитцпейна: – кобыла, принадлежавшая ее дочери, исчезла.

– Не мучайтесь понапрасну, Бертон. Мистер Фитцпейн приехал с вестями о Джулиан, и мы обсуждаем, что нам следует предпринять. Пожалуйста, скажите слугам, что… о, Господи! – Она с мольбой посмотрела на Фитцпейна, не зная, как продолжить.

Он пришел ей на помощь.

– Может быть, вам стоит рассказать все Бертону, – ответил он, увлекая ее обратно в кабинет и жестом приглашая дворецкого последовать за ними. Когда дверь закрылась, он прибавил: – Не сомневаюсь, он сообразит, что лучше всего сказать вашей прислуге.

Дворецкий спокойно выслушал все и вежливо ответил, что, по его мнению, слугам и гостям следует сообщить, что мисс Редмир решила не венчаться и заперлась в спальне, куда допущена лишь горничная. Разумеется, через день или два станет известно, что Джулиан вовсе не была в своей спальне, но эта отсрочка давала леди Редмир и мистеру Фитцпейну некоторое время, чтобы попытаться разыскать беглецов в Лондоне и придумать достаточно убедительное объяснение для многочисленных знакомых, пока это невероятное происшествие не стало всеобщим достоянием.

Бертон удалился в нижний этаж, дабы вернуться к своим обязанностям, Фитцпейн отправился в «Эйнджел Инн», чтобы уложить вещи и подождать там карету ее светлости, а леди Редмир осушила слезы, приняла свой обычный величественный вид и приготовилась предстать перед заждавшимися друзьями и знакомыми.

Своим недоумевающим гостям леди Редмир решила сообщить историю, придуманную Бертоном. Карлтон, – добавила она от себя, – счел уместным вернуться в Лондон. Затем, к всеобщему удовольствию, она предложила всем прекрасный обед, как если бы свадьба ее дочери все же состоялась.

Хотя все пятьдесят человек гостей были изрядно шокированы, почти никто из них не стал винить бедную Джулиан Редмир за то, что она в последнюю минуту оставила своего плутоватого жениха.

Глава седьмая

– Все готово.

– Так значит, вы нашли мне дуэнью? – спросила она. Лишь теперь, отогревшись в теплой гостиной на постоялом дворе «Слаберз Инн» в Тирске, она перестала дрожать от холода. Путь через Хемблтонские холмы был уже позади и завершился вполне благополучно: снег пошел, лишь когда карета начала спускаться с холмов на Йоркскую равнину.

– Боюсь, весьма сомнительную, но тем не менее дуэнью.

– Что вы имеете в виду? – спросила Джулиан, отпивая глоток чая, который обжег ей кончик языка.

– Вашей новой служанке уже все двадцать три, и я сильно подозреваю, что настоящий оттенок ее волос все же не цвета перезрелой моркови!

– О, Господи, – ответила Джулиан со смехом. – Думаю, подойдет и такая. Наверняка ведь не было десятка женщин, желавших немедленно отправиться в Лондон.

– Нет, – отозвался он. – Думаю, не было и половины того. Но эта особа лелеет надежду перебраться на какое-то время в столицу. Похоже, что… – он помедлил и, одернув жилет, закончил, – Артемида Браун просто создана для Друри Лэйн.[7]

Джулиан расхохоталась:

– Артемида Браун! Только не уверяйте меня, что ее имя Артемида!

– Нет. Хозяйка назвала ее Молли, да, Молочница Молли; думаю, совсем неподходящее имя для сцены, – направляясь к столу, добавил он. – Без сомнения, вы вдвоем еще хорошенько обсудите будущую карьеру каждой из вас.

Джулиан снова засмеялась.

– Без сомнения. – Она немного помолчала и потом сказала: – Спасибо вам, мистер Фитцпейн.

Он тщательно сбил снег со своих черных глянцевых сапог, подошел к столу и сел напротив Джулиан.

Она поднесла чашку к губам, но убедившись, что чай все еще слишком горячий, поставила ее обратно на блюдце и улыбнулась.

– Горячо, да?

В его серых глазах читалось теплое расположение, и он вернул ей улыбку. Остаток пути они почти не разговаривали. Она долгое время сидела, прижавшись к нему, его руки крепко обнимали ее, карета то ползла вверх, то катилась вниз, следуя изгибам дороги, вьющейся с одного холма на другой. Он был настоящим джентльменом, и теперь, вдыхая душистый пар, поднимавшийся от горячего чая, она глядела на него, больше всего на свете желая, чтобы он, а не Карлтон, был ее женихом. Она знала, что только ценой больших усилий он удерживался от желания снова поцеловать ее, и вместе с тем ей так хотелось вновь ощутить его губы на своих губах, что сердце ее просто изнывало еще несколько миль после этого. Сдержанность – достойное качество, но ей пришло в голову, что женщина, получившая за нее пальму первенства, никогда, возможно, не смогла бы похвастаться, что ее по – настоящему целовали.

Джулиан опустила взгляд в прозрачную, янтарную жидкость. Она уже могла, не обжигаясь, сделать глоток душистого чая. Ей подумалось, что бы могла сказать ее мать, узнав, как далеко не невинно мистер Фитцпейн поцеловал ее. Она вспомнила настоятельные предупреждения леди Редмир о том, что нужно всерьез остерегаться страстных чувств, которые может испытать девушка с красивым, весьма искушенным мужчиной.

Был ли мистер Фитцпейн действительно так опытен? Он, безусловно, целовал ее с большим искусством. Она поднесла чашку к губам и осторожно сделала еще глоток.

Это заставило ее слегка поморщиться.

– Все еще слишком горячо? – мягко спросил он. Джулиан кивнула, неожиданно смутившись своих мыслей. Она лишь на секунду взглянула ему в глаза и снова перевела взгляд обратно в чашку.

Мистер Фитцпейн был не только другом Карлтона, но и – он сам сказал об этом – участником всех его компаний с колыбели. Разумеется, сидевший рядом с ней мужчина не являлся олицетворением невинности.

– Вы позволите угадать ваши мысли? – тихо спросил он.

Джулиан медленно покачала головой и затем улыбнулась.

– Я стараюсь нарисовать для себя ваш характер, – призналась она.

– Вы кажетесь довольно взволнованной. Я дал вам повод для беспокойства?

– О нет, напротив, – выпалила она. – Вы были так предупредительны и просто великолепны. Я просто думала… Ну, поскольку вы необыкновенно близки с Карлтоном, не было бы удивительно, если бы у вас нашлись общие интересы… Или вы с ним совсем разные? – Помимо ее воли, вопрос прозвучал немного задиристо.

– Карлтон известен своей привычкой проводить воскресные вечера за чтением стихов Джона Мильтона, и когда я сижу, зачеркивая очередные не удавшиеся мне строфы, он читает вслух, зная, как мне нравится слушать голос, декламирующий настоящего поэта. И хотя леди Купер с радостью предоставила бы ему пригласительные в Элмак, восемь лет назад он поклялся не вступать под своды этого учреждения. Я посещаю Элмак, потому еще не отказался от надежды, что любовь найдет меня однажды, но Карлтон, я думаю, сдался много лет назад. Его светлость посещает только один клуб, в котором состою и я, – Уайт, если вы еще не успели узнать, – и хотя ему нравится заключать самые нелепые пари и даже делать при этом ставки и читать свое имя в книге владельца клуба, я ни разу не видел, чтобы он проиграл больше ста – двухсот фунтов за вечер, и то крайне редко. Он сторонник политических реформ, дружен с Байроном, однако очень опечален, что и его светлость тоже страдает от ужасных сплетен. Он навещал Ли Ханта[8] в тюрьме, приносил ему вино, хлеб и вообще делал все возможное, чтобы облегчить его участь, и добрый десяток раз поощрял меня к написанию очерков для «Экземинера[9]», которые были, смею добавить, опубликованы. Он любит верховую езду и охоту, как и я. Плавание любимое занятие, когда позволяет погода. Мы оба не переносим Бат,[10] зато с Брайтоном связано несколько весьма приятных воспоминаний. Принц-регент считает Карлтона своим другом, хоть они и расходятся в политических взглядах, и, полагаю, ему так же нравится слушать музыку в Павильоне, как и мне; в Принни есть духовой оркестр, который может исполнить практически любое произведение. Правда же, это просто замечательно. Он сделал эффектную паузу. – Исходя из этого, вы можете составить представление о моем характере, а также немного и о характере Карлтона, я думаю. Как видите, очень многие вещи мы делаем вместе.

– Вы описываете человека, которого я просто не узнаю, – сказала она, потрясенная. – Почему никто не рассказал мне обо всем этом?

Лицо его снова потеплело от улыбки.

– Наверное, вам следовало написать мне, Джулиан. Я бы рассказал вам все, что вы пожелали бы узнать. И тогда, без всяких сомнений, вы сейчас уже вышли бы замуж за лорда Карлтона вместо того, чтобы ехать со мной в Лондон.

Она ответила:

– Я начинаю лучше думать о Карлтоне, возможно, потому, что смотрю на него вашими глазами, но, надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что теперь очень рада, что все-таки не написала вам.

Как ей показалось, он был доволен ее ответом и, протянув руку, дотронулся до ее руки.

– Теперь я налагаю проклятья на все мои перья, поскольку они чуть было не поставили под угрозу мое знакомство с вами.

– Вы самый удивительный человек, какого я когда-либо знала, – сказала Джулиан, накрывая его руку своей и подавляя глубокий вздох удовлетворения.

* * *

– О, моя дорогая бедняжка, – причитала леди Кэттерик, входя в спальню своей подруги, шурша шелковыми юбками цвета аметиста, украшенными брюссельским кружевом. – Я не могу думать без боли, какую муку вы переживаете. Бедная, бедная Миллисент. – Она влетела к леди Редмир, как тайфун и, прежде чем служанка виконтессы успела издать возглас удивления, леди Кэттерик вырвала из ее рук платок, благоухающий лавандой. – Вы не курите пастилки? Я нахожу, что острый запах амбры – самое действенное средство от головной боли.

Капитан Бек, стоявший возле окна, скрестил руки на груди в знак протеста против этого заявления леди Кэттерик и воскликнул:

– Амбру получают из китов. Я не выношу запаха этой гадости.

– Совершенно неважно, из какой страны ее привозят, – ответила леди Кэттерик своим ровным гнусавым голосом. – Уэльс или Новый Южный Уэльс, какая разница?[11] Единственный вопрос, который нас сейчас интересует, – это действительно ли она снимает сильную головную боль, в чем я абсолютно уверена. Где ваши пастилки, Миллисент? Я буду ухаживать за вами и лечить вас, пока не увижу, что цвет вашего лица улучшился. Хотя, должна сказать, у вас и сейчас прелестные розовые щеки. Это удивительно! Мое лицо, скажу по секрету, становится просто белым как мел, когда у меня мигрень. Правда, никто не страдает такими сильными мигренями, как я.

Леди Редмир закатила глаза и застонала, а ее доброхотная сиделка приступила к оказанию помощи.

Леди Кэттерик была из тех, кто задает тон в обществе, и вела знакомство с леди Редмир еще с тех пор, как обе дамы начали встречаться на «выездных» сезонах двадцать два года назад. Леди Кэттерик всегда была высокой, худой, близорукой и имела неотвратимую тягу к скандалам. Ее легко было узнать по причудливым черным парикам, которые она носила, дабы скрыть свои жидкие волосы. Она не отличалась особым обаянием, и леди Редмир всегда подозревала, что успех ее подруги среди людей хорошего тона был достигнут в основном благодаря страсти к сплетням, делавшей ее идеальным партнером по болтовне за обеденным столом.

В комнате «больной» она была куда как менее полезна. К полной растерянности леди Редмир первым действием леди Кэттерик была попытка сделать ей примочку с лавандовой водой. Вода ручьями потекла на волосы леди Редмир и на абрикосовый бархат софы, на которой она лежала. Прикрывая руками волосы от струек воды, леди Редмир сказала:

– О вашей… о вашей чувствительности говорят в каждой гостиной, Элиза, – и быстро добавила: – Даже принцесса Эстергази писала мне об этом не далее как два месяца назад. Но боюсь, что лавандовая вода дурно на меня действует.

– Вам нужны ваши пастилки, – быстро ответила леди Кэттерик. – Скажите только, где ваша маленькая фарфоровая трубка, и я найду ее. Где у вас амбра?

– Увы, я использовала последнюю в прошлую ночь, и со всеми приготовлениями к…к… – Она начала всхлипывать, чтобы отвлечь внимание леди Кэттерик, и преуспела, поскольку та опустилась на колени возле софы и взяла леди Редмир за руку.

– Вы хотели сказать «к свадьбе», не так ли, дорогая? О, каждый, кто приехал, был восхищен вашими папоротниками и нарциссами, этими чудесными букетами и гирляндами. Где вы нашли столько роз в это время года?

– В моих… в моих родовых имениях, – прорыдала леди Редмир. – Я срезала всю зелень и цветы, и все напрасно! Что произошло с моей милой Джилли? Отвергнуть жениха прямо перед венчанием! – Я не смогу вынести всех упреков, которые, вероятно, обрушатся на мою голову за то, что я позволила ей так поступить.

– Вы не должны винить себя, дорогая. Джулиан всегда была таким упрямым и эгоистичным ребенком.

Леди Редмир была жестоко оскорблена несправедливой критикой в адрес ее чада. Только ценой больших усилий она придержала язык за зубами. Зато вмешался капитан Бек.

– И вы смеете так отзываться о Джилли, когда свет не видел более прелестного создания? – закричал он. – Вы, которая произвела семерых противнейших оболтусов, каких только можно встретить в чьей-либо гостиной? Чего стоит один Эдгар с его прыщами, не говоря уже о его привычке подшучивать над каждым из присутствующих! Его одного вам бы следовало стыдиться! В жизни не слышал большего вздора! Вы критикуете дочь Миллисент! Какая бестактность!

– Джеймс, – взмолилась леди Редмир. – Это очень мило с вашей стороны вступиться за мою несчастную Джулиан, но леди Кэттерик отчасти права. Джилли поступила очень дурно, и я отправила ее в комнаты, где она просидит одна хоть до конца года, если понадобится, пока не опомнится и не извинится перед его светлостью. Если хотите знать, Элиза, – умоляю только, никому об этом ни слова, – мистер Фитцпейн только что был здесь…

– Неужели! – встрепенулась долговязая сплетница.

– Только представьте себе: Джулиан отправила Карлтону в «Эйнджел Инн» письмо о расторжении помолвки, и ни слова мне, вообразите! Лорд Карлтон уговорил мистера Фитцпейна приехать ко мне за подтверждением. Я пришла в ужас, побежала к своей дорогой девочке и нашла ее распростертой на постели, в истерике, с лицом, опухшим от слез. Джилли дрожащим голосом сообщила мне невероятную новость: она порвала с Карлтоном навсегда. Она не выйдет замуж за развратника – вот ее слова! – Леди Редмир глубоко вздохнула и продолжала свою басню: – Мистер Фитцпейн воспринял это известие с крайним огорчением, а после известил меня, что Карлтон намеревается уехать немедленно… на север, навестить этого писателя… Боже мой, как же его имя…

– Вы имеете в виду Скотта? – предположила леди Кэттерик. – Сэра Вальтера Скотта?[12] Автора «Уэверли»?

– Да, как будто его, – сказала леди Редмир, кивая, зажмурилась и прижила ладони к вискам. – Мистер Фитцпейн, который мне показался необыкновенно обаятельным человеком, сказал, что непременно последует за Карлтоном. Чем я заслужила столько несчастий: сначала эта ужасная женщина, Гарстон…

– О, не упоминайте ее имени, – прошептала леди Кэттерик. – Знаете, я начинаю думать, что Джулиан проявила здравый смысл. Не знаю, слышали ли вы, Миллисент, но Шарлотта Гарстон – любовница Карлтона, чего он даже и не скрывает.

Услышав это, леди Редмир выпрямилась и воскликнула:

– Что? Любовница Карлтона? Не может… не может быть, чтобы… чтобы вы… говорили… серьезно… ох…

Леди Редмир показалось, что она парит, лежа на невообразимо мягком облаке. Она больше не чувствовала ни боли, ни волнений, только невыразимое облегчение. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так хорошо, так счастливо. Ей бы хотелось остаться на этом облаке навсегда.

Вдруг гадкий запах амбры нахлынул на нее, словно потянуло из курятника. Ей стало дурно.

– Довольно, – простонала она.

– Она приходит в себя, – услышала она как будто из далека голос леди Кэттерик. – Вот и все, Миллисент, дышите глубже.

– Оставьте меня. Уходите, дура набитая. – Она открыла глаза и заморгала, обнаружив, что смотрит в худое встревоженное лицо леди Кэттерик.

– Вам лучше? – заворковала леди Кэттерик. – Моя дорогая бедняжка. Я бы никогда не стала говорить об этой женщине, если бы знала, что вас это так огорчит.

– Ах, мне ужасно плохо, Элиза. Не присмотрите ли вы сегодня за моими покинутыми гостями? А завтра, возможно, я достаточно оправлюсь, чтобы попрощаться со всеми, – она выразительно прижала пальцы к вискам, а затем, не удержавшись, прибавила: – Мне не следовало бы спрашивать, но вы действительно уверены, что Карлтон – любовник вдовы Гарстон?

– Да об этом говорят в каждой приличной гостиной в Мэйфеар! Возможно, мне следовало сказать вам об этом раньше, но я боялась испортить ваше радостное настроение в день свадьбы Джилли.

Выхватив из рук леди Кэттерик флакончик с нюхательной солю, леди Редмир поднесла ее к носу.

– Думаю, Джилли узнала о миссис Гарстон, но не нашла в себе мужества сказать мне. Теперь я полностью прощаю ей то, что она отказала Карлтону!

Тут она разразилась слезами, которые были столь же натуральны, сколь и выдуманная ею головная боль. Одно было плохо: похоже, теперь голова у нее начинала болеть по-настоящему, и она не могла представить, как сможет вынести поездку на юг через Малтон до Йорка.

Как только дверь за леди Кэттерик закрылась, леди Редмир тут же откинула кашемировую шаль, которой были укрыты ее ноги, и поднялась.

– Все готово? – спросила она.

Через полчаса леди Редмир и ее служанка Полли в сопровождении капитана Бека уселись в огромную дорожную карету леди Редмир и направились к гостинице «Эйнджел Инн».

* * *

Через окно отведенной ей на первом этаже спальни леди Кэттерик наблюдала за отъездом большой, громыхающей кареты. Рядом с ней стояли миссис Уэнби и миссис Балмер, ее давнишние приятельницы. Чуть отодвинув в сторону тонкие муслиновые шторы, она заговорщицки шептала своим соседкам:

– Вот видите? Что я вам говорила? Карета с пассажирами! Видите, как глубоко колеса проваливаются в снег. Полагаю, если сейчас спросить у слуг, где леди Редмир и капитан Бек, а возможно, даже и Джулиан, мы получим весьма сбивчивые ответы.

– Не могу поверить, – проговорила миссис Уэнби своим птичьим голосом. – Для чего бы им уезжать в такой час? – Это была невысокого роста женщина, худосочная, с маленьким носиком и круглыми голубыми глазами навыкате.

– В погоню за мисс Редмир, конечно, – ответила леди Кэттерик.

– Что?! – в один голос воскликнули ее подруги.

Миссис Балмер протестующе указала пухлой рукой на дверь позади себя. Решительным голосом она заспорила:

– Но мисс Редмир лежит пластом у себя в постели. Пятнадцати минут не прошло, как ее горничная сказала мне об этом. И не похоже было, чтобы она хоть немного смутилась или замешкалась с ответом. А кроме того, зачем мисс Редмир куда-то ехать, да еще в такой неподходящий час, когда ее помолвка с Карлтоном расторгнута?

На это леди Кэттерик с победным видом подняла палец, словно грозя кому-то, и прошептала:

– Следуйте за мной, если вы мне не верите!

Они быстро прокрались по длинному коридору в восточное крыло особняка и добрались до дверей в спальню Джулиан.

– Но мы так не можем, Элиза!.. – прочирикала миссис Уэнби. Щеки ее раскраснелись, а выпуклые глаза казались еще более круглыми и удивленными, чем обычно. – Это неприлично! – захихикала она.

– О да, действительно, – согласилась миссис Балмер, но, кинув взгляд в одну сторону коридора, а потом в другую и убедившись, что они одни, скомандовала: – Пойдемте, Элиза, и побыстрее.

Леди Кэттерик не стала терять время зря.

Она быстро повернула вычурную бронзовую ручку и толкнула тяжелую резную дверь.

Комната Джулиан была ярко освещена солнцем, проникавшим сквозь окна с темно-зелеными бархатными портьерами. Кровать из красного дерева была аккуратно прибрана и накрыта покрывалом из зеленого бархата в тон портьерам. Тщательно уложенные и взбитые подушки с кисточками лишь подтверждали слова леди Кэттерик.

– О! – восторженно вывела миссис Уэнби.

– О да! – своим глубоким контральто подтвердила миссис Балмер.

– О да, определенно! – победно воскликнула леди Кэттерик.

Все три дамы разом повернулись и поспешили к соседней двери по коридору напротив, к той самой спальне, которую недавно покинула леди Кэттерик и где должна была оставаться леди Редмир.

– Я говорила с ней не более получаса назад, – сказала леди Кэттерик и распахнула дверь.

В комнате было пусто, и кровать так же опрятно убрана.

– О! – вывела миссис Уэнби чуть более восторженно, чем прежде.

– О да! – согласилась миссис Балмер, ее массивная грудь красноречиво вздымалась.

– О да, определенно! – Леди Кэттерик выглядела, как полководец, предсказавший заранее исход сражения.

И вновь, как по команде, леди развернулись, шелестя шелковыми юбками, и продолжили свой путь по коридору, к следующим дверям.

– Покои капитана Бека, – объявила леди Кэттерик. Она слегка помедлила для большего эффекта, а затем выразительным жестом распахнула и эту последнюю дверь.

Комната в акварельно-персиковых тонах, обставленная мебелью, сочетавшей черный лак и позолоту, в китайском стиле, была также пуста.

– О-о-о-о-о! – издала миссис Уэнби настоящую трель.

– О да, да, да! – как гром, прогремела миссис Балмер.

– О да! Да, определенно! – выговорила леди Кэттерик совсем ледяным тоном.

Дамы захихикали и в один голос прошептали: «Скандал!»

Глава восьмая

– Я бы хотела остановиться в этой гостинице, если вы не возражаете, мистер Фитцпейн, – сказала Джулиан, умоляюще взглянув на своего спутника. Она съежилась, но не от холода, а от отчаяния.

Она видела, как мистер Фитцпейн с сомнением взглянул на обветшалое строение, которому было лет сто, и поморщился:

– Сомневаюсь, что это именно то, что нам нужно. В Йорке найдется добрый десяток куда более приличных постоялых дворов. Этот – всего лишь первый после Изингволда. Вы уверены, что хотите остаться здесь?

Молочница Молли вступила в разговор. Голос у нее был громкий и пронзительный, и так, не умолкая, она верещала на протяжении последних двадцати четырех миль:

– А, «Гончарный Круг»! Я знаю эти места, здесь наш пастух пасет стадо. Если бы не его дурацкие шутки, он был бы славный малый. У него был братец, большой охотник до дам, то есть, конечно, до девиц из прислуги, но он уехал из Йорка и поступил во флот Его Величества. Последнее, что мы о нем слышали, что он поселился в Америке. Небось свиней завел. Хорошо устроился. Эх, у меня так пусто в брюхе, что я сейчас в обморок свалюсь. Можно мне взять вашу нюхательную соль, а, мисс Редмир?

Когда она толкнула Джулиан локтем в бок довольно сильно, хотя и вполне дружелюбно, Джилли повернулась к мистеру Фитцпейну. В глазах ее была мольба. Пышные формы Молли, ее пошлые манеры и зычный голос сделали свое дело. Джулиан была готова отказаться на какое-то время от удобств ради того только, чтобы избавиться от Молли, пусть даже на один лишь вечер.

– Что ж, эта гостиница вполне подойдет, – быстро ответил мистер Фитцпейн. – Кажется, у меня тоже немного пустовато в брюхе.

Джулиан попыталась улыбнуться ему, но это ей не очень удалось, и мистер Фитцпейн, рассмеявшись, приказал форейтору въехать в ворота «Гончарного Круга».

Джулиан была рада наконец оказаться в Йорке, и не только потому, что это избавило бы ее от обременительного общества Молли, но еще и потому, что ночь уже почти спустилась на северный город, а она смертельно устала.

Приехать в Йорк было почти то же, что приехать домой. Она хорошо знала этот широко раскинувшийся город, от Минстера, возвышавшегося над другими зданиями и заметного еще с Хемблтонских холмов, до внушительных ворот и древних стен. Римляне основали Йорк еще в первом веке нашей эры, так что его история была волнующей и богатой событиями. Но ее самым любимым районом был, так называемый, Развал, где среди узеньких улочек располагались десятки магазинов: Некоторые наряды, заказанные к свадьбе, сейчас ждали ее там, и ей очень хотелось бы все-таки их получить, поскольку ей было решительно неудобно в своем испачканном подвенечном платье. Она уже привлекла к себе несколько дерзких взглядов.

Мистер Фитцпейн прервал эти размышления, обратившись к ней своим спокойным голосом:

– Ночлег здесь имеет одно бесспорное преимущество, – сказал он, – я думаю, здесь все мы застрахованы от нежелательных встреч.

Как ни пытался он осторожнее подбирать слова, Молочница Молли быстро уловила их смысл.

– Вы что, сбежали? – с восторгом закричала она. – Я знала, я ведь так и знала! Я сказала Дурочке Салли – мы все ее так зовем, потому что она вечно корчит рожи или выкидывает с кем-то из нас свои глупые шутки, – так вот, я сказала Салли, что вы, скорее всего, в Гретна едете. Она глядела из окна в первом этаже, как мы садились в коляску, а когда увидела, что мы повернули к югу, меня чуть не стошнило, – такую рожу она мне скроила, только чтоб показать, что я ошиблась. Но я все равно догадалась, что вы сбежали, потому что леди никогда не ездят без служанок и багажа. Я бы так хотела, чтобы Салли была здесь. Она бы просто-таки очумела, если бы я ей рассказала эту историю!

– Карета, кажется уже стоит, – заметила Джулиан, стараясь не замечать трескотни Молли.

Путь из Тирска через Изингволд до Йорка – всего двадцать четыре мили, но сразу за Изингволдом у них сломалось колесо, и пришлось промучаться три часа в ожидании.

Боже правый!

Три часа!

Три самых долгих часа за всю ее жизнь!

Слушая все это долгое время театрально-зычный голос Молли, она чувствовала, что голова ее готова разбиться, как бокал тонкого стекла, неустойчиво стоящий на краю столам.

– Где же хозяин? – продолжала она, боясь, что Молли снова заговорит. – Как странно. Молли, откройте дверь и опустите лестницу. Здесь очень холодно, и я просто до костей промерзла. Прошу вас, я бы хотела немедленно войти в гостиницу.

– О, да, мэм! Конечно, мэм! Сейчас, мэм!

При каждом вопле, издаваемом девицей, Джулиан вздрагивала. Но Молочница Молли была отнюдь не так расторопна, как она обещала. Изо всех сил стараясь возвыситься до своей новой почетной должности личной служанки «миссис Фитцпейн», она начала медленно завязывать свой капор, а затем так же тщательно стала собирать свои жалкие пожитки с видом принцессы. Наконец она открыла дверь и опустила лестницу. Появился конюх с тупым выражением лица, в одной руке он держал фонарь, а другую протянул Молли, и она оперлась на нее с подчеркнутой грациозностью.

Когда Молли благополучно приземлилась, Джулиан последовала за ней. Хруст ледяной корочки под ногами показался ей самым прекрасным звуком на свете. Парень со всей искренностью простака посочувствовал:

– Тяжело, небось, столько часов трястись в карете, а? Да еще с Молли. Она чертовски много болтает!

– Да уж, – вздохнула Джулиан.

Молли встала у парня за спиной, вращая глазами и показывая себе на голову, чем, видимо, хотела отрекомендовать умственные способности молодого человека. Она хотела было заговорить, но Джулиан опередила ее быстрым приказом:

– Пожалуйста, идите впереди нас и спросите у хозяина комнату для мисс Ред… то есть для мистера и миссис Фитцпейн.

– Разумеется, мэм, – с подчеркнутой готовностью ответила Молли. – И он даст вам лучшую комнату, не сомневайтесь! Положитесь на Молочницу Молли! Вы ведь знаете, почему меня прозвали Молочницей Молли, правда?

– Да, – вздохнув, ответила Джулиан. – Потому что вы умеете так мычать, что этот звук слышно в хлеву и коровы галопом бегут домой! – Дорогой Молли раз десять объяснила происхождение своего прозвища.

– Точно! – восторженно проревела в ответ Молли и понеслась к дверям.

Джулиан осталась стоять на снегу, глядя, как ярко осветились рыжеватые волосы, Молли когда та отворила дверь гостиницы и сбросила капюшон своей коричневой накидки.

– Хозя-а-а-а-ин! – гаркнула она, как будто пыталась докричаться до корабля, от которого ее отделяло широкое морское пространство.

– Крепитесь, Джулиан, – прошептал ей на ухо мистер Фитцпейн. Приказав конюху позаботиться о лошадях и карете, он слегка обнял Джулиан за плечи, ободряюще улыбнувшись.

– Я думаю, что не вынесу больше и мили с этим созданием, – тихо ответила она, слушая, как стук подков и звук отъезжающей кареты эхом отдаются от каменных стен постоялого двора. – О, мистер Фитцпейн, я знаю, вам не понравятся мои слова, но я бы скорее вышла за Карлтона, чем согласилась выслушать еще один громогласный анекдот о Колченогой Мэг или Деревянном Уилли.

Мистер Фитцпейн рассмеялся и повел ее к дверям гостиницы:

– Я постараюсь что-нибудь придумать, хотя считаю, что это не так уж глупо со стороны Деревянного Уилли – щелкать зубами, как громыхающий мешок костей.

Эти слова заставили Джулиан засмеяться и почувствовать, как уходит дорожная усталость. Но переступив порог гостиницы, она обнаружила, что ее радость преждевременна.

– О, Боже, – пробормотала она. – И я еще умоляла вас остановиться здесь!

Филенчатые стены были обшарпанными от времени, как и деревянный пол. Щербатые доски коридора были покрыты клочьями грязной соломы.

– Постарайтесь взглянуть на это с другой стороны, – подбадривал ее мистер Фитцпейн. – Если судьба все-таки благосклонна к нам, то в этих стенах нас поразит чума, мы оба умрем неожиданной смертью и таким образом избавимся от необходимости наслаждаться рассказами Молли.

Джулиан взглянула на него и ответила с наигранной мрачностью:

– Не спасет и это, я уверена. Если бы нам пришлось здесь умереть, сомневаюсь, чтобы Молли от нас отстала. И мы бы очень скоро поняли, что не попали в рай и что древнегреческие легенды – правда, что действительно существуют подземный мир и река Стикс, а Молочница Молли только что произведена в паромщицы!

Он расхохотался и продолжал смеяться, пока они шли по узкому коридору гостиницы. Потом прошептал:

– Вы слишком серьезны для вашего возраста.

– Видимо, я попала под влияние человека, который любит поговорить о чуме, – с готовностью заключила она, тоже шепотом.

Тут в конце коридора в ярком пятне света, падавшем из комнаты справа, появилась Молли и закричала с восторгом деревенщины:

– Вы глазам своим не поверите!

Джулиан сдержала дрожь, поднявшуюся при звуке голоса ее служанки, и с трепетом подошла к дверям комнаты. Она оказалась чистой, теплой и ярко освещенной тремя рядами свечей. Трудно было поверить, что здесь возможна такая изысканность! Комната была обставлена в египетском стиле – вплоть до мелочей! – с тонким вкусом, достойным лучших домов в долине Пиккеринг. Обветшалый и даже несколько неряшливый внешний вид гостиницы никак не вязался с этой комнатой.

Стены ее были выкрашены в бледно-желтый цвет, а богатые драпировки, укрепленные крест-накрест на огромном елизаветинском окне, и обивка на красного дерева диване с ножками и подлокотниками в форме лотосов были из дорогого королевского дамасского шелка нежно-голубого цвета. Даже если ткань и была слегка тронута временем, портьеры и диван явно поддерживались в отличном состоянии. Напротив дивана стояли две скамеечки для ног того же стиля, легкой изогнутой формы, укрепленные консолями.

Прекрасно отполированный обеденный стол из красного дерева, поддерживаемый массивной ножкой-столбом с основанием в виде лапы, украшал центр комнаты вкупе с четырьмя буковыми стульями с изогнутыми спинками, сочетавшими черный цвет с позолотой. Маленький, также красного дерева письменный стол, опиравшийся на очаровательные лировидные ножки, стоял возле окна. В другом конце комнаты изящный буфет, украшенный египетскими кариатидами, довершал ансамбль.

Возле дивана жарко пылал камин, а над ним на полке находилась небольшая картина, которая заставила Джулиан остановиться.

Взгляд мистера Фитцпейна тоже задержался на картине.

– Боже мой! – воскликнул он. – Да ведь это Тернер![13]

– Верно, думаю, что вы правы! – ответила Джулиан, входя в комнату и не отрывая зачарованных глаз от незаурядной акварели. Величественный Йорк, Минстер, самый большой собор во всей Англии, омытый лучами прекрасного заката, сверкающего, невзирая на грозовые йоркширские облака, безошибочно указывал на кисть знаменитого художника.

В этот миг послышался скрипучий женский голос:

– Стало быть, я получила больше, чем мне сказали.

Джулиан обернулась и увидела старую, высушенную годами женщину, стоявшую рядом с ее служанкой, – хозяйку гостиницы.

– О! – удивилась Джулиан. – Прошу простить меня. Я не заметила вас.

– Вы не первая, кто так говорит, но я нисколько не возражаю. – У нее были добрые голубые глаза, и она сразу же понравилась Джулиан. Хозяйка тоже взглянула на картину. – Человек, что подарил ее мне, – я думаю, из сострадания, сказал, что это Джон Констэбл.[14]

Джулиан и мистер Фитцпейн в один голос воскликнули: «Это не Констэбл!»

Джулиан взглянула удивленно на своего мнимого мужа и спросила:

– Вы знакомы с его пейзажами?

– Да, как и вы, насколько я вижу, – с работами Тернера!

– Да, – кивнула она, довольная, что так очевидно совпали их вкусы.

– Добро пожаловать в «Гончарный Круг», – сказала хозяйка, входя в комнату. – Меня зовут миссис Роуз. Люди из общества заезжают к нам не так часто, как мне бы хотелось. Но я и не виню их. Гостиница теперь уже совсем не та, что была в минувшие дни, когда еще был жив мой муж. У меня служит только одна девушка, ну и Биббель, конечно. Вы ведь встретили моего сына?

Мистер Фитцпейн сделал шаг вперед и поклонился миссис Роуз, отнесясь с уважением к ее седым, туго заплетенным волосам, ее накрахмаленному, безукоризненно чистому переднику и ее прекрасному самообладанию.

– Да, он, кажется, был очень рад заняться нашими лошадьми.

– Он любит скотину, очень любит, – сказала она с гордостью и нежно улыбнулась. – Он слегка тугодум, как вы, я думаю, успели заметить. Было бы хорошо, если бы вы и ваша жена приехали через месяц или два. Мой сад весь усажен нарциссами, у меня их сотни. Этот поздний снег застал нас немножко врасплох. Вы не голодны? У меня есть жаркое, немного овощей, ветчина и, возможно, пара куропаток. Вас это устроит?

– Даже очень, – ответила Джулиан.

Старая женщина обратилась к мистеру Фитцпейну:

– А вы выглядите, как человек, который вряд ли откажется от мадеры. У меня есть бутылочка-другая про запас. Не желаете?

– Желаю. И очень, – ответил мистер Фитцпейн. – Большое спасибо.

– И лимонад для вас, миссис Фитцпейн, – сказала она Джулиан нравоучительно, тоном, не предполагающим возражений.

Выйдя из комнаты, хозяйка тотчас вернулась.

– Эй, ты! – скомандовалаона Молли. – Давай-ка в кухню. Уж не собралась ли ты остаться там, где ты меньше всего нужна и совершенно бесполезна?

– Нет, мэм, – покорно откликнулась Молли. Взмахнув своей коричневой накидкой, она послушно вытянула шею и быстро последовала за хозяйкой.

Джулиан опустилась на стул возле стола и наконец вздохнула с облегчением.

– Никогда в жизни не была никому так благодарна, как сейчас этой женщине. Я уже начала думать, что Молли будет с нами всегда. Что нам с ней делать?

– Искушение оставить ее здесь, в «Гончарном Круге», очень велико, но вряд ли наша славная хозяйка заслужила такую неблагодарность. И поэтому я вижу только одно решение, – мы должны нанять еще одну коляску.

– Прекрасное предложение! – просияла Джулиан, хлопнув в ладоши. Но после минутного раздумья она покраснела, поскольку вопрос, который она собиралась задать, был весьма щекотлив. – Но… но нанять еще одну коляску будет довольно дорого, не так ли? Я хочу сказать… – Она замолчала, не в силах взглянуть на мистера Фитцпейна. Прижав ладони к щекам, она словно пыталась остановить разливающийся по лицу румянец.

– Что случилось, Джулиан? – спросил он.

Она повернулась к нему, стараясь подавить свое смущение, и взглянула ему прямо в глаза.

– Я не хотела об этом говорить, мистер Фитцпейн, но мне ведь известно, что… что…

– …что я недостаточно богат?

– Ну да, – выдохнула Джулиан, благодарная, что он так легко ее понял.

Мистер Фитцпейн подошел к ней и, потрепав за один из ее рыжих локонов, сказал:

– Благодаря счастливому случаю, в котором мы с вами оба так отчаянно нуждаемся, в настоящий момент я располагаю средствами. Накануне отъезда из Лондона мне крупно повезло в Уайт-клубе, и я не вижу лучшей возможности потратить столь вовремя полученный выигрыш, чем нанять коляску для Молли. Так что, как видите, я не только развлекаюсь игрой, но и рад обратить ее на всеобщую пользу. Кроме того, я и сам уже опасаюсь, что еще несколько миль в ее компании – и я не смогу удержаться, чтобы не задушить эту крошку.

Джулиан рассмеялась.

– Ну, если бережливость может повлечь за собой убийство, – ответила она с дразнящей улыбкой, – тогда конечно.

Он взял ее за руку.

– Простите, Джулиан, – сказал он мягко, слегка сжимая ее пальцы. – Если бы я знал, какое неудобство причинит вам необходимость терпеть общество Молли, я никогда бы не согласился воспользоваться ее услугами.

Услышав, с какой теплотой было произнесено ее имя, Джулиан почувствовала, как нежность захлестнула сердце. Она вернула легкое пожатие руки и сказала:

– Вы позаботились о том, чтобы я не была скомпрометирована, и я всегда буду вам за это благодарна. Казалось, он почему-то озабочен ее ответом, и она уже собиралась спросить, что его беспокоит, как появилась миссис Роуз, неся поднос с мадерой и лимонадом. Пока хозяйка наполняла бокалы, Джулиан развязала свою зеленую бархатную накидку и перекинула ее через изогнутую спинку одного из черно-золотых стульев. Она взглянула на свои юбки, и вид ее испачканного подола напомнил ей, что поспешный отъезд из деревни Редмир оставил ее без необходимых дорожных вещей; у нее не было даже ночной сорочки. Заметив, с каким любопытством миссис Роуз разглядывает ее юбки, она твердо решила, что не может продолжать путь в подвенечном наряде. У нее не было ни малейшего сомнения, что, путешествуя в своем белом атласном платье, она непременно вызовет нежелательный интерес и разные домыслы. Каким бы романтичным ни казался этот побег из-под венца, к которому не стремился ее жених, ровным счетом никакой романтики не было в том, что на ней все еще это испачканное белое атласное платье.

Она посмотрела на мистера Фитцпейна, пытаясь понять, заметил ли он выражение лица миссис Роуз, но он в этот момент был занят поданным старой леди бокалом вина, интересуясь, очевидно, его букетом больше, чем другими вещами. Несколько ее платьев сейчас ждут в магазине в Развале; если бы только она смогла добраться к своему портному до отъезда из Йорка! Однако, узнай ее хоть кто-нибудь, их путешествию придет преждевременный конец…

Может быть, стоит послать в магазин Молли…

Когда миссис Роуз вышла из комнаты, Джулиан последовала за ней к большому удивлению мистера Фитцпейна. Хозяйка выслушала ее просьбу и одобрительно кивнула.

– Биббель хорошо знает Развал. Он, может быть, не быстр умом, но если уж знает дорогу, так не забудет ее. Он проследит, чтобы Молли зашла в ваш магазин завтра утром в нужное время.

Попросив затем две комнаты, а также, чтобы кровать служанки стояла в ее спальне, она почувствовала, что пока может больше ни о чем не волноваться, и вернулась в гостиную с легким сердцем.

Сначала она намеревалась рассказать мистеру Фитцпейну о своих планах, но, сообразив, каким приятным сюрпризом для него будет увидеть ее утром одетой должным образом для дальнейшего путешествия, она ограничила свои откровения тем, что сообщила об отданных ею распоряжениях по поводу ночлега.

– Простите! – воскликнул он. – У меня совершенно вылетело из головы, что этот вопрос остался неулаженным. Простите меня, Джулиан. Я должен был сам позаботиться об этом.

– Вовсе не обязательно! – возразила она. – Это не слишком утомительное дело – распорядиться насчет спален. Кроме того, миссис Роуз весьма услужлива и тактична. Она даже не моргнула, когда я попросила две комнаты.

Он отпил глоток вина, потом поболтал мадеру в бокале. Похоже, ее ответ поразил его, и он улыбнулся.

– Вы уверены, что вам только девятнадцать? – спросил он.

Джулиан улыбнулась в ответ, чувствуя, что он проникся к ней уважением. Взяв свой бокал с лимонадом, она подошла к камину. Блестящая латунная подставка для дров, остаток былой роскоши, отражала теплый свет тлеющих углей. Возле очага стояли лопатка для угля, мехи и кочерга. Она ощутила детское желание взять кочергу и разворошить угли, чтобы увидеть, как разлетаются красные искры. Она засмеялась, и когда он спросил, почему, продолжая смеяться, ответила: «Сейчас я докажу вам свой возраст», – и рассказала о возникшем у нее желании.

Каково же было ее удивление, когда он сразу же поставил свой бокал на стол, встал на колени перед камином, взял кочергу и разворошил столько углей, сколько мог, не рискуя, что некоторые из них вылетят из очага.

– Ну и что вы хотели мне этим доказать, мистер Фитцпейн? – спросила она, глядя на него и чувствуя, как и в тот момент, когда впервые его увидела, что сильное нежное волнение овладевает всем ее существом.

Он оставил кочергу и поднялся, глядя ей в лицо.

– Что наша разница в возрасте не имеет никакого отношения к нашей дружбе, и что вы должны называть меня по имени. По имени, которым меня называют мои самые близкие друзья, – Эдвард.

– Хорошо, Эдвард, – ответила она, вздохнув.

Один взгляд в глубину его серых глаз вновь пробудил множество теплых чувств, затопивших ее сердце. Она в душе одобряла все, что он делал: что он разворошил угли, что узнал акварель Тернера, что не боялся нареканий общества, взявшись помочь ей добраться до дома ее отца и избежать несчастного брака, что дразнил ее из-за Молли, что не рассмеялся над ее чересчур серьезными рассуждениями о реке Стикс и Молли-паромщице. Ей нравилось все: нежный свет в его глазах, когда он смотрел на нее, его любезность на протяжении всего пути на юг, его решение нанять второй экипаж. Если бы она молила небо, чтобы оно послало ей возлюбленного, достойного ее девичьей мечты, мистер Фитцпейн, Эдвард, был бы ответом на ее молитву.

Сердцу было тесно в груди от радости. Господи, но ведь ему, как поэту, ее чувства должны быть видны яснее ясного. Она прекрасно понимала, что испытывает к Эдварду слишком сильные чувства. Она должна стараться скрывать свои мысли и свой трепет от его близости. Но как?

Она отвернулась от него и отошла к окну. Облачное небо над Йорком сделало ночь совсем темной, и все, что можно было увидеть на улице, дрожало тенью желтого света на снегу. Так отражались свечи, заливавшие гостиную ровным сиянием. Движение на безлунных, заснеженных дорогах прекратилось. Кто захочет оказаться на улице в такую ночь, когда жаркий огонь поманит любого разумного человека домой, к своему очагу?

Мысли о комфорте, доме и очаге родили в памяти Джилли образ Мэриш-холла, заставили вспомнить о матери, подумать о том, что beau monde,[15] узнав о ее побеге и ночи, проведенной в обществе мистера Фитцпейна, навсегда погубит ее репутацию.

Она подумала о том, как ее дорогая мама желала этого брака с Карлтоном. Должно быть, потрясенная ее побегом, именно сейчас она едет в Гретна Грин в надежде найти свою единственную дочь. Боже, какое же горе и разочарование теперь чувствует ее мать! Возможно, она тоже остановилась на постоялом дворе, ища в пути приюта в эту холодную, темную ночь. А может быть, она заперлась в своей спальне и в эту минуту плачет в подушку, думая о своей заблудшей, неблагодарной дочери.

Глава девятая

– Боже правый, – вскричал капитан Бек, впервые, кажется, отвлекшись от собственной персоны. – Если вы предполагаете, что они собираются провести ночь под одной крышей, тогда к утру Джулиан погибла. О, Миллисент, я даже думать боюсь об ужасном скандале, который неминуемо разразится! Вы должны вычеркнуть ее из вашей жизни! С этой минуты вы должны думать о Джилли так, как если бы она умерла. Вы больше не можете считать ее своей дочерью.

Леди Редмир сидела за столом в гостиной на постоялом дворе, название которого не задержалось в ее памяти. Кажется, «Корона и медведь» или какое-то другое большое животное. А может быть, «Замок и медведь»? Она никогда не запоминала названия правильно! Славный капитан Бек стоял позади нее, положив руки на спинку ее стула. Строго нахмурясь, она повернулась к своему нелепому оруженосцу.

– Я просила вас об утешении, Джеймс, – сказала она, качая головой, – а не о похоронном звоне.

Капитан Бек захлопал глазами в недоумении.

– Я что-нибудь не так сказал? – спросил он, убрав руки с ее стула и усаживаясь напротив нее.

Леди Редмир лишь усмехнулась в ответ.

Она отпила глоток чая и уже не в первый раз поморщилась от вкуса водянистого варева. Должно быть, это дюжая чумазая жена хозяина установила твердое правило, что для приготовления чашки чая полагаются лишь три чайных листика. Она посмотрела на тепловатую воду и не смогла не задуматься над вопросом, действительно ли эта жидкость была янтарного цвета, или же свет горящих свечей делал ее такой.

Как бы там ни было, она и не ожидала особых удобств в этом… Да как же называется этот постоялый двор? Ах да, ей удалось наконец вспомнить: «Слон и Корона», возле Нессгейта в Йорке. Она хотела остановиться в «Эттеридж-отеле», лучшей гостинице, какую можно было найти для знати и дворянства, приезжающих в большой северный город, но «Эттеридж» был переполнен, как и «Черный Лебедь» на Кони-стрит, как и «Йоркская Таверна» на площади Святой Елены, «Георг» и «Белая Лошадь» в Коппергейте, «Белый Лебедь», «Робин Гуд» и «Вьючная Лошадь» в Миклгейте. Думая теперь об этом, она находила довольно странным, что в такой негостеприимный сезон, как сейчас, все гостиницы были переполнены.

Она вдруг задумалась, не было ли какой-то причины, по которой им во всех этих местах было отказано в приюте, и ей припомнилось, как по приезде в «Слона и Корону» уже с наступлением темноты мистер Фитцпейн слукавил, представив капитана Бека как ее брата!

Леди Редмир охнула про себя, спохватившись. Настолько невинными были ее собственные мысли и намерения, и настолько целеустремленными ее действия, что вплоть до настоящей минуты она и не подумала, что создает скандальное мнение о себе, путешествуя с двумя холостыми мужчинами и имея при себе лишь одну служанку.

– Боже милосердный! – воскликнула она. – Как могла я быть такой безмозглой?

– Не могу вам этого сказать, право, – ответил капитан Бек.

Она долго смотрела на него отсутствующим взглядом, а затем вежливо попросила, чтобы он заказал ужин, поскольку Фитцпейн, обыскивавший город в надежде узнать что-нибудь о Джилли, должен был вернуться с минуты на минуту. Когда Бек вышел, она окинула взглядом маленькую тесную гостиную и подумала, что также как вода в ее чашке была лишена намека на чай, так и эта комната была почти лишена мебели. Маленький дачный буфет в готическом стиле у стены напротив маленького окна, глубоко посаженного в стену, и даже без занавески. Стены белые, обеденный стол, за которым она сидела, – простой, с прямыми ножками, а стулья – странно расписанные и украшенные резьбой, имитирующей бамбук. Такие стулья напоминали ей места для публики в Павильоне в Брайтоне. Она не понимала, как они могли проделать столь долгий путь на север и очутиться в этой гостинице, с такой дрянной обстановкой и таким чаем, лишенным всякого вкуса и аромата! И что мог слон делать с короной, она тоже не могла себе представить!

Стены здесь украшал только ряд погнутых крючков возле дверей, на которые они повесили свои накидки, шубы и пальто. Весьма жалкая комната, – подумала она, – но не более жалкая, пожалуй, чем ее истерзанная душа, потрясенная побегом дочери.

Когда сразу за Малтоном повалил снег, и казалось, что он заметет их до кончиков лошадиных ушей, ею овладело мрачное предчувствие, что их поиски напрасны, ведь Карлтон, если того требовал его план, мог сменить экипаж, переодеть Джилли, сам одеться простолюдином и благополучно добраться до Лондона, Дувра, а затем и до Парижа. Он ведь известный хитрец, просто Nonpareil,[16] Он легко мог увезти свою жертву в любое место в пределах Королевства.

Оставалось винить во всем только себя. Как несказанно глупа она была, согласившись на такой поспешный брак, даже Редмир говорил ей, что она поступает, как глупая гусыня, и что она лишь погубит и себя, и Джилли, если не опомнится. Но именно потому, что он назвал ее «глупой гусыней», леди Редмир посчитала себя в праве решиться на эту дурацкую помолвку.

Поначалу, однако, все выглядело пристойно, условия были согласованы и долго оформлявшиеся документы о помолвке, наконец, подписаны. Она получила от Карлтона два письма, очень вежливые и разумные. Он обещал, что будет Джулиан, как говорится, безупречным мужем. Выдавая дочь замуж за виконта, она, конечно, желала ей хорошей партии и делала ставку на престиж этого брака, тем более, что о любви пока не было и речи ни у одной из сторон.

Она стремилась не допустить главной ошибки, той, что, по ее мнению, как раз и погубила ее. Ей не следовало выходить за Редмира. Их брак изобиловал ссорами, бурными сценами, особенно в последний год, и она хотела, как каждая мать от сотворения мира, другой и лучшей судьбы для своей девочки. Нет, это не для Джулиан – мучиться, терпеть унижения и лишаться рассудка, будучи так безумно влюбленной, как ее мать, которая то была на вершине блаженства, то погибала от отчаяния. Правда, в прошлые годы счастье ее перевешивало все огорчения, причиненные ей мужем. Но какое это теперь имело значение? Леди Редмир казалось, что последний год полностью зачеркнул девятнадцать лет настоящего счастья.

За этот год она пережила столько мучений, что их хватило бы на целую жизнь!

Нет, Джулиан не должна страдать, как страдала она, и ей удалось убедить дочь, что со временем она научится любить Карлтона.

А теперь Джилли во власти Карлтона, и наконец открылось его истинное лицо.

Ее размышления прервал скрип шагов, и в гостиную вошел Фитцпейн. Кроме слегка помятого воротничка, ничто не говорило о том, что он провел весь день в пути, а потом еще целый час колесил по городу в поисках известий о Джулиан. Он прошел через комнату, и она не заметила ни одной снежинки, которая пристала бы к его сапогам или полам его пальто.

Подойдя к леди Редмир, он изящно поклонился и сообщил:

– Никто их не видел. Никто из тех, с кем я разговаривал, не припомнил рыжеволосой девушки в белом платье и темно-зеленой накидке. Могу лишь предположить, что Карлтон движется быстрее и сейчас находится в Феррибридже.

– А может быть, вы пропустили какую-нибудь из Йоркских гостиниц? Я знаю, есть еще одна возле дороги на Изингволд.

– «Гончарный Круг». Я спрашивал и там, и хотя хозяин показался мне человеком туповатым, он вполне вразумительно заявил, что не видел молодой рыжеволосой леди в зеленой накидке. Я думаю, что этот простоватый малый не стал бы меня обманывать.

– Нам нужно было ехать через Хемблтонские холмы, как вы и предлагали, – сказала она. – Но я ненавижу этот путь. Дорога местами неровная, и коляску страшно трясет. Мне от одной мысли становится дурно. Мы не найдем их в Йорке, я опять совершила ошибку, нужно было отважиться последовать вашему совету.

Он улыбнулся, и голос его прозвучал почти нежно:

– Не мучьте себя так. Я убежден, что мы найдем Джулиан, не стоит впадать в отчаяние.

Тут в дверях появился капитан Бек, вернувшийся с боевого задания заказать ужин.

– Вы ошибаетесь, мистер Фитцпейн, – сказал он голосом, полным уныния. – У меня дурное предчувствие. Я полагаю, что ее замело снегом, и она погибла. Я уверен. Я… я как-то сердцем это чувствую.

Он трижды ударил себя кулаком в грудь и тяжело вздохнул.

Капитан стоял в дверях, олицетворяя собой смертную тоску, с опущенными углами рта, потухшим взором, подбоченясь, выставив ногу вперед и горько качая головой. Он выглядел, словно провинциальный актеришко в самой мрачной шекспировской трагедии.

С самого начала пути Бек стал пророчить им всевозможные несчастья. На каждом ухабе дороги он охал и сожалел, что карета не имеет крыльев. Вид каждой женщины в зеленом исторгал из его груди отчаянный вопль.

– Ну, ну, моя дорогая Миллисент, – продолжал капитан дрожащим голосом, подходя к ней. – Я знаю, что вынести это выше ваших сил, но я с вами и поддержу вас. – Он нежно обнял ее за плечи и протяжно вздохнул. – Карлтон должен быть повешен, а его живот вспорот на корм воронам.

При всей мрачности ее настроения, она едва удержалась от смеха, Капитан Бек был необыкновенно смешон. Леди Редмир не осмелилась обменяться взглядом с Фитцпейном, который по-прежнему стоял возле обеденного стола. Она понимала, что они оба одинаково пытаются не обращать внимания на бредовые заявления капитана. Если они встретятся взглядами, она окончательно потеряет выдержку и засмеется.

– Да, моя дорогая, – сказал Бек, поглаживая ее плечи, – дайте выход своему страданию. Я убежден, вам будет все-таки легче от этого! Думаю, вам стоит заказать бюст Джулиан для фамильного склепа. Каждый мог бы прийти и восхищаться ее красотой. Может быть, мистер Фитцпейн мог бы написать поэму в ее честь… «Ода Погибшей Странствующей Даме»… Нет, звучит немного жестоко. Лучше «Даме, Избравшей Не Ту Дорогу». Что вы думаете, Фитцпейн? У меня ведь нет таланта изъясняться вашим языком.

Поэт остолбенел, его голубые глаза стали совершенно круглыми от удивления. Это выражение крайнего изумления заставило леди Редмир фыркнуть от смеха, уткнувшись в ладони.

– Я бы предпочел, – ответил Фитцпейн спокойно, – отложить это занятие до тех пор, пока не буду убежден в его необходимости.

Леди Редмир стало любопытно, что скажет на это капитан, и, чуть раздвинув пальцы, она взглянула на своего «утешителя». Он кивнул уныло:

– Вполне разумно. Стоит ли попусту тратить слова, если она не умерла!

Леди Редмир рассмеялась до слез, уже не закрывая лица и откровенно утирая слезы.

– Джеймс, дорогой вы мой, вы лучшее утешение, – рыдала она. – Не могу представить, что бы я делала, будь я на смертном одре, и не окажись вы рядом, чтобы… чтобы проводить меня в мир иной!

– Даже не думайте об этом, дорогая! – сказал он, губы его дрожали. – О, Боже! Мне дурно. Миллисент, а что мне делать, если вы умрете от того, что у вас вдруг ложка застрянет в горле?

Это было уже слишком для леди Редмир: она со стоном прислонилась к столу. Фитцпейн отчаянно прикусил нижнюю губу, потом резко отвернулся и отошел к окну.

– Я не могу больше, – простонал капитан Бек. – Вы должны меня простить, но видеть ваше отчаяние… нет, я не вынесу этого! – И с этими словами он быстро выбежал из гостиной.

Леди Редмир наконец оторвалась от стола и откинулась на спинку стула. Она достала из своего бисерного ридикюля платок и уткнулась в него лицом. Несколько минут она еще вздрагивала от смеха. Когда ей почти удалось успокоиться, Фитцпейн отвернулся от окна, и леди Редмир увидела, что он тоже плачет от смеха. Она тут же расхохоталась снова и смеялась до тех пор, пока у нее не заболели бока.

Когда она, наконец, успокоилась, Фитцпейн подошел к столу и сел напротив нее.

– Я знаю, вы недоумеваете, для чего я держу при себе этого дурачка.

Он кивнул, подтверждая. Улыбнувшись, она вытерла еще одну слезинку на щеке и слегка задумалась.

– Я сама не знаю, почему. Видимо, потому, что он… он меня действительно утешает.

Она опустила глаза и вдруг увидела у себя в руках батистовый платочек, тот самый, что вышила для нее Джилли, когда ей было десять лет: одинокий стебель фиолетового вереска, оплетенный зеленой лентой.

– О, Господи, – пробормотала она, сердце ее сжалось, когда она вновь нежно дотронулась до платка. – Вы думаете, она умерла, мистер Фитцпейн? При всей своей глупости капитан Бек может оказаться и прав.

Фитцпейн пересел ближе к ней и, взяв ее руку, сказал:

– Не слушайте всякий вздор. Ваша дочь с Карлтоном, – как бы сильно ни занимало его теперь желание отомстить, он не ищет ни собственной смерти, ни, разумеется, смерти вашей дочери. Он опытный и предусмотрительный путешественник.

– А как же ее честь? – спросила она.

– Знаю, что вы не поверите мне, леди Редмир, но в душе своей Карлтон – хороший человек, иногда просто прекрасный, и у меня есть все основания думать, что он не причинит вреда вашей дочери и никому другому этого не позволит. Он придет в себя и оставит этот сумасбродный план, уверяю вас!

– Даже если бы он этого и захотел он уже навредил ей, поскольку они едут вместе целый день, и без слуг, а теперь они проведут… проведут ночь вместе! Бек прав, он скомпрометировал ее. Безнадежно.

– Я не знаю, как именно это все уладится. Но когда Карлтон одумается – а я уверен, что так и будет, – он обязательно найдет выход из этого положения.

Леди Редмир промолчала. Рука Фитцпейна лежала на ее руке самым приятным образом. Она была странно успокоена его прикосновением. Она вздохнула, думая, что ей стоило быть более внимательной к своей дочери, пока было не поздно, надо было понять, как Джилли несчастлива. Она чувствовала себя виноватой, вспоминая и обдумывая поведение дочери в последние несколько недель.

– О, Господи, – повторила она. Ее грустное лицо заставило Фитцпейна взять обе ее руки в свои и пожать их с необыкновенной теплотой и пониманием.

Леди Редмир встряхнула головой, отгоняя запоздалые сожаления. Она подняла глаза и заглянула в добрые голубые глаза Фитцпейна.

– Это только моя вина, – сказала она. – Я теперь понимаю, что Джилли пыталась рассказать мне, как она несчастна, а я занималась приготовлениями к свадьбе, меня больше заботило, что сильные заморозки погубили почти все нарциссы в долине, а я собиралась украсить ими переднюю и лестницу. Я хотела, чтобы она спустилась по этой лестнице… Театрально, я понимаю, но вы ведь знаете, какая Джилли красавица…

– Я никогда ее не видел, – мягко прервал он, – но если ее красота напоминает вашу, я охотно понимаю ваше желание обставить церемонию так, чтобы показать дочь во всем блеске.

– Вы не видели ее? – переспросила она. – Ну да, конечно, не видели. Я все время забываю, что она не была ни на одном лондонском сезоне.

– Она бы определенно имела большой успех.

– Вы думаете?

– Могу лишь сказать, что если она хоть вполовину так хороша, как вы, ваш городской дом был бы переполнен поклонниками. Почему вы качаете головой? Разве вы сами не знаете, как вы прекрасны?

– О! – вздохнула леди Редмир, тронутая словами Фитцпейна. Уже давно столь привлекательные джентльмены, да еще несколькими годами ее моложе, не выражали так горячо своего восхищения ее красотой…

– Как хорошо вы умеете говорить комплименты, мистер Фитцпейн! Я очень тронута.

Она не была уверена, но ей показалось, что его щеки слегка покраснели от удовольствия, когда он медленно отнял руки.

Глава десятая

– Джулиан, – мягко позвал лорд Карлтон, выводя ее из раздумья. – Что случилось? Почему вы плачете?

Встряхнув головой, Джулиан утерла слезы, незаметно подступившие к глазам.

– Ох, простите, – быстро ответила она. – Сама не понимаю, что это я расплакалась… Я думала о маме и о том, что она должна сейчас чувствовать. Если бы я была матерью, и моя дочь исчезла бы в тот самый час, когда она должна произносить клятвы перед алтарем, моя жизнь была бы окончена.

Он подошел к ней, губы его слегка шевельнулись, как будто он хотел что-то сказать, но промолчал, только посмотрел ей в глаза и ласково погладил ее по щеке.

Она снова, как и раньше, была захвачена врасплох его близостью. Что же такое было в нем, что заставляло ее сердце замирать, а потом бешено нестись вперед, как легкий кабриолет, летящий по ровной дороге? Она дотронулась до его руки, прижала его пальцы к своей теплой щеке.

– Джулиан, – прошептал он, – я не хочу, чтобы вы грустили или сожалели о своем решении.

– Эдвард, – ответила она, наслаждаясь звучанием его имени, – я не грустна, и я не жалею, что оставила дом. Ведь вы так добры ко мне.

– О, Джилли, знаю, что я не должен, но, кажется, не смогу удержаться…

Он уже наклонился, чтобы поцеловать ее, но в этот момент неожиданно распахнулась дверь, и молодая служанка вошла в бледно-желтую комнату. Джулиан почувствовала, что румянец заливает щеки, и быстро отстранилась от Эдварда.

Хотя девушка и не смогла сдержать лукавой улыбки, понимая, какого рода тет-а-тет нарушила, она опустила глаза и принялась проворно накрывать на стол. Через несколько минут на столе уже стояли голубые фарфоровые тарелки с блестящими золотыми ободками, отражавшими пламя камина, а также сверкающие бокалы и серебряные приборы. Все это было разложено и расставлено на красивой белой скатерти. Служанка вышла, но вскоре появилась миссис Роуз. Она вкатила сервировочный столик с их ужином, поставила все блюда на буфет красного дерева и уже собиралась начать обслуживать своих гостей, но Эдвард удивил и Джулиан и хозяйку просьбой позволить ему самому обслужить «миссис Фитцпейн».

Миссис Роуз кивнула с одобрительной улыбкой, по ее доброму лицу разбежались морщинки, голубые глаза засветились. Она подобрала свои серые шерстяные юбки и тихо вышла из гостиной.

Эдвард взял тарелку Джулиан и, подмигнув ей, направился к буфету.

Она подумала, как мило со стороны мужчины самому обслуживать свою даму.

Была ли она его дамой? Ей бы очень этого хотелось. Но тянулось ли и его сердце к ней так же, или его прикосновения, слова, которые он ей говорил, его благородные жесты были только привычкой, приобретенной за многие годы светской жизни? Не был ли он тем же флиртовать, каким рекомендовали ей Карлтона, – вот чего боялась ее невинная душа.

Как бы там ни было, сейчас ей хотелось только наслаждаться его вниманием и, может быть, еще переодеться во что-нибудь другое вместо этого помятого, испачканного белого атласного платья. Волосы ее были к тому же в полном беспорядке. После стольких часов пути ее локоны спутались, и несколько выбившихся прядей упали на плечи и на спину.

Пока Эдвард стоял к ней спиной, Джулиан заняла место за столом, выбрав один из черно-золотых стульев, и воспользовалась паузой, чтобы расчесать спутавшиеся пряди. Увлекшись, она не заметила, что одна из ниток жемчуга безнадежно запуталась в волосах, и как ни пыталась она от него отделаться, жемчуг все больше застревал в локонах. Сдавшись, она дернула за нитку, и жемчужины покатились по полу.

– Ах! – невольно воскликнула Джулиан. Джентльмен обернулся, замерев с куском мяса на вилке:

– Что-нибудь не так? О, понимаю!

– Вероятно, мне стоит послать за Молли? – как бы извиняясь, спросила она.

Он положил мясо на тарелку, обошел вокруг стола и протянул ей руку. Она поднялась со стула и позволила ему отвести себя к дивану у камина.

Он осторожно высвобождал жемчуг из плена ее волос, а ей хотелось, чтобы еще больше жемчужин попало в этот плен – тогда он подольше был бы около нее.

– У вас самые прекрасные волосы, какие я когда-либо видел, – сказал он тихо. – Почему никто не говорил мне о вашей великолепной короне? Все могло бы быть совсем по-другому…

– Совсем по-другому? – спросила Джулиан. – Каким образом? Я вас не понимаю.

Он замешкался, прервал свое занятие и, наклонившись ближе к ней, прошептал:

– Знай я об этом, я бы сумел внушить Карлтону, что он женится на кельтской воительнице, и тогда, без сомнения, вместо того, чтобы развлекаться всю дорогу от Лондона до Йорка, он вскочил бы в свой экипаж и всю дорогу погонял бы лошадей, желая приблизить миг встречи.

Джулиан ощутила его дыхание на своей щеке совсем близко к шее, отчего восхитительный озноб пробежал по всему телу, наполнив ее таким сильным волнением, что она задохнулась. Она слегка повернулась к нему и увидела, как удивительно четки его красивые черты, подсвеченные огнем камина.

– Вы снова шутите, – смущенно прошептала она в ответ. Его губы почти касались ее щеки, и она чувствовала, что, повернись она еще всего на дюйм – он поцелует ее. Мысль об этом снова заставила ее вздрогнуть.

Поцеловать его снова! Боже правый, она не должна!

Она попробовала отодвинуться от него, опасаясь такого сильного влечения, но он легонько поймал ее двумя пальцами за подбородок и заставил свою пленницу взглянуть на него.

– Вы несказанно хороши. Я знаю, что не должен бы говорить вам этого, Джулиан, но мне очень хочется снова поцеловать вас. – Он медленно обводил кончиком пальца ее губы.

Как странно она себя чувствовала, словно две реки сливались в ее груди: одна – сильное влечение к нему, другая – искренняя надежда, что она все-таки нашла свою любовь. Она не могла дышать, не могла думать. Он поцелует ее?

Где-то в глубине сознания возникло сопротивление – прирожденный здравый смысл, свойственный ее натуре, предупреждал, что она ступает на опасную почву. Но рядом с этими двумя потоками, бурлившими в ее душе, оно совсем затерялось, как слабый человеческий голос рядом с грохочущим водопадом.

Она подняла лицо к нему, словно приглашая. Он был так близко, что она вдыхала его дыхание своими полуоткрытыми губами. Закрыв глаза, она ждала. Пальцы, державшие ее подбородок, сменила теплая ладонь. Джулиан вздохнула и продолжала ждать.

Но поцелуя не последовало.

– Я не могу, – вздохнул Эдвард, его губы, чуть касаясь, легко скользнули по ее губам.

– Нет, можете! – прошептала она. Но неожиданность этих слов, сказанных в ответ сильным чувствам, бушевавшим в ее груди, отрезвила ее. – Я хотела сказать, нет, конечно, не можете. Это было бы просто неприлично.

Ей показалось, что она увидела серые искры, пляшущие в его глазах:

– Я хочу поцеловать вас, Джулиан, но я не могу воспользоваться случайным преимуществом нашего… скажем так… затруднительного положения.

Почему же, – думала она, – ее так тянет сказать Эдварду, что он может воспользоваться всеми преимуществами, если хочет? Но тут здравый смысл начал решительно сопротивляться, и бушевавший в груди поток стал утихать. Сердце замедлило бег, дышать стало легче, а мысли прояснились, хотя он был все так же близко и нежно выбирал жемчуг из ее волос.

– Наш ужин остывает, – сказала Джулиан. – Может быть, нам следует ненадолго отложить это занятие?

– Я не двинусь с места, пока не закончу… Ну, вот и все! Нет, подождите, не вставайте, пожалуйста. – К ее удивлению, он отыскал шпильки в ее некогда элегантной прическе, снял венок из белых искусственных розочек, за ним последовали три узкие белые ленты, перевитые жемчугом. Она не мешала ему, отчасти потому, что устала после тяжелого дня, а отчасти потому, что его желание помочь ей было – она чувствовала это – вполне искренним.

Выбрав все шпильки, он освободил ее локоны, и они мягкой тяжелой волной упали ей на плечи и каскадом хлынули по спине.

– Я так и думал, – сказал он, продолжая разбирать запутавшиеся пряди, пока они наконец не легли мягко по плечам. – Волшебно!

Джулиан давно уже была голодна; и вот теперь она пила лимонад и наслаждалась прекрасным ужином: ароматным жарким, картофелем, горошком, фаршированными куропатками, ломтиками ветчины, желе, сливками и тюрбо в соусе из омара.

Несколько раз она ловила себя на мысли, что разочарована тем, что он не поцеловал ее. Если путь до Лондона займет еще четыре дня… Ее занимал вопрос: решится ли он за это время и поцелует ли ее снова? Сумасшедшая идея вдруг пришла ей в голову. Она поднесла к губам свой бокал и, улыбаясь Эдварду сквозь радужное стекло, решила про себя, что, как только представится случай, она сама поцелует его. Так тому и быть!

Глава одиннадцатая

На следующее утро лорд Карлтон стоял в пивной «Гончарного Круга», постукивая тростью по шероховатым доскам деревянного пола, и ждал. Он был изрядно раздражен. В восемь утра, когда он совершал свой туалет, ему сообщили, что у его супруги приступ сильной мигрени, и ей необходимо принять дозу настойки опия прежде, чем она сможет продолжать путь.

Но ему никак не верилось, что понадобилось целых четыре часа, чтобы послать за опиумной настойкой в аптеку, а затем дожидаться эффекта его действия.

И это еще не все. Когда стрелки часов уже приближались к полуденной отметке, ему сказали, что Джулиан намного лучше, Молочница Молли упаковала свою потрепанную шляпную картонку, и они обе вскоре спустятся вниз, если он распорядится подавать карету.

Но прошло уже пятнадцать минут после того, как он попросил Биббеля приготовить обе кареты, и раздражение его нарастало. Стук его трости уже отдавался у него в ушах, и он поглядывал то налево на лестницу, то на входную дверь гостиницы, через прямоугольные стекла которой пробивался свет. По правде говоря, он не знал, досадовать на Джулиан или благодарить ее за то, что целое утро он был лишен ее общества. Когда она была рядом, его намерение соблазнить ее как-то странно изменялось. Он уже дважды мог поцеловать ее и не сделал этого. Да, в первый раз служанка испортила подходящий момент, но во второй раз он сам сдержался, когда была такая прекрасная возможность просто чуть сильнее прижаться губами к ее губам.

И она так хотела этого!

Он поступил, как последний болван!

Ничем, никак он не мог объяснить собственное поведение.

Тучи, затягивавшие небо накануне, слегка поредели, вздымающиеся горы облаков относило ветром, и в просветах уже было видно ослепительное голубое небо. Когда выглядывало солнце, снег сверкал между каменными зданиями Йорка как искристые алмазы, вкрапленные в камень. Затем вновь набегали облака и погружали город в сумрак, тоже раздражавший Карлтона, который был не в состоянии понять, что с ним происходит.

Лорду Карлтону трудно было разобраться в своих чувствах. Почему он так раздражен? Разве только потому, что все утро думал о Джулиан. Он сам был поражен тем, чего он достиг, соблазняя свою невинную невесту. Прошлым вечером она ждала его поцелуя, она помнила их первое объятие, которое явно вскружило ей голову при первой встрече. В конце концов, он был просто мужчиной и находил ее речь очаровательной, ее красоту завораживающей, ее манеры самыми изысканными. Когда он держал в руках ее густые волосы, извлекая жемчуг, шпильки и цветы из золотых прядей, он с трудом удерживался, чтобы не зарыться лицом в их душистую массу. Приятный запах лаванды совершенно взбудоражил его.

И как ему все же удалось сдержаться и не поцеловать ее, он не понимал. Полуоткрытые губы Джулиан, весь ее нежный облик, когда она в ожидании закрыла глаза, – казалось, утерпеть было просто невозможно, но он позволил себе лишь слегка скользнуть губами по ее губам и разрушил очарование, которое уже закружило их обоих.

Он тихо засмеялся над собственной глупостью, постукивая по носку своего блестящего сапога концом прогулочной трости. Он чуть не проговорился, когда сказал ей: «Почему никто не говорил мне о вашей великолепной короне? Все могло бы быть совсем по-другому…»

Он и не заметил, как чуть было не вышел из роли Эдварда. Слава Богу, Джулиан сидела отвернувшись, иначе она увидела бы минутное замешательство в его глазах. Тогда бы все пропало, он потерял бы возможность довести задуманное до конца. Но пока у нее не возникло подозрений, и она верит ему, он не сомневался, что завоюет ее.

Облака набежали на яркое небо, и в холодной передней гостиницы стало темно. Карлтон поежился, глубже запахивая свое теплое пальто. Вновь в нем зашевелилось раздражение оттого, что его спутница заставляет его тут прохлаждаться, хотя только что обещала спуститься к нему. Достав часы из кармана своего сюртука и убедившись, что ждет уже лишних двадцать минут, он совсем разозлился. Настроение становилось мрачным так же быстро, как серые тучи закрывали сияющее солнце. Он скажет Джулиан при первом удобном случае, что нельзя держать лошадей на ветру, под дождем или снегом, и что она могла бы проявить к нему больше внимания и быть готовой тогда, когда обещала быть готовой, особенно после четырехчасовой задержки!

Когда пробило час, его нетерпение достигло предела, и он бросился к лестнице, готовый перескочить через две ступеньки и, если надо, колотить в дверь мисс Редмир.

Где эта скверная девчонка?

Но как только его рука коснулась перил, сверху послышался ее прекрасный тихий голос:

– Вы должны простить меня, Эдвард, но в самый последний момент у меня на платье оторвалась пуговица, и Молли потребовалось десять минут, чтобы найти нитку с иголкой. Я прошу меня извинить. Надеюсь, лошади не очень застоялись?

Все упреки, заготовленные лордом Карлтоном и уже готовые сорваться с его языка, испарились, когда он услышал ее извинения, а гнев его бесследно растаял при виде той, что стояла перед ним.

Это Джилли?

Она была одета в изысканный дорожный костюм, капор, отделанный белым мехом, шубку из превосходного тонкорунного каракуля и держала в руках большую пушистую муфту. В этот момент, как по заказу, облака разбежались, солнце засияло, заставляя снежные бриллианты опять ярко сверкать, и лучи света, проникнув через застекленную дверь, коснулись лица Джулиан, спускавшейся по лестнице.

Как это она так неожиданно преобразилась, он ведь совершенно точно знал, что она покинула деревню Редмир, не имея с собой ничего, кроме зеленой бархатной накидки на плечах, испачканных белых атласных туфелек и подвенечного платья с заляпанным подолом?

– Джулиан! Что это? – глупо воскликнул он, указывая на ее муфту и глядя, как теплый зимний свет омывает ее лицо.

– Муфта! – ответила она, счастливо улыбаясь и протягивая к нему муфточку, чтобы он мог разглядеть ее получше. Она была сшита из кроличьего меха и отделана хвостами горностаев. – Вам нравится?

– Да, конечно, нравится. Необыкновенно изысканно. Я хотел спросить, откуда все это взялось… весь ваш наряд?

Джулиан ответила:

– Я должна сознаться вам, что у меня сегодня утром вовсе не болела голова.

– Не болела? – переспросил он, снимая руку с перил и наблюдая, как она спускается по ступенькам.

– Нет, – сказала она, покачав головой и медленно переступая ногами в прелестных полусапожках из телячьей кожи со ступеньки на ступеньку.

Она сошла на дощатый пол гостиницы и закружилась со счастливой улыбкой. Ее синяя шубка разлетелась, открыв на мгновение шелковое дорожное платье, широкий синий подол которого был украшен яркими летними цветами из маленьких кусочков набивного ситца. Поверх ее кудрей – несколько рыжих прядей падали на лоб – был надет восхитительный просторный капор, вышитый рюшами синего шелка, отделанный по краю мягкой белой полосой кроличьего меха. Синяя шелковая лента капора была завязана немного набок изящным бантом. Она была такой невинной, юной и восхитительной, что, к изумлению Карлтона, от его раздражения не осталось и следа.

– Вчера я договорилась с миссис Роуз, чтобы ее сын проводил Молли к моему портному в Развал и помог принести некоторые вещи, заказанные к свадьбе. Я могла бы еще вчера вечером сказать вам об этом, но мне хотелось увидеть выражение вашего лица сегодня – мне хотелось сделать вам сюрприз. Полагаю, Карлтон не пожелал бы отвлекаться и задерживаться из-за такого пустяка, но вы человек такого мягкого и уравновешенного характера, и я подумала, что вы не очень рассердитесь, если мы ненадолго задержимся по такому поводу. Ну, а теперь скажите откровенно: я не злоупотребила вашим терпением? Или вы бы предпочли, чтобы я продолжала путь в подвенечном платье?

– Разумеется, нет, – ответил он, спустившись, наконец, с нижней ступеньки и погладив мягкий белый мех ее муфты. – Я был бы глуп, как пескарь, если бы испытывал что-то кроме благодарности за вашу предусмотрительность. После того как мы оставили Редмир, я неоднократно думал, что отсутствие багажа и ваш странный наряд вызовут излишнее любопытство и домыслы. Поэтому я благодарю вас.

Она слегка пожурила его:

– Но вы казались не очень-то довольным, когда я появилась на лестнице. Нет, даже не пытайтесь возражать мне, ведь у вас все было написано на лице, а уж ваши глаза просто метали молнии. Так я прощена?

– Я просто беспокоился, что мы слишком долго держим лошадей.

– И правильно беспокоились. Еще раз простите меня.

Он слушал ее извинения и не мог двинуться с места: все глядел в прекрасное лицо Джулиан, упиваясь светом ее изумрудных глаз и испытывая нестерпимое желание поцеловать ее словно для этого и созданные губы. Если бы не присутствие Молочницы Молли, он бы отбросил всякую предосторожность, схватил меховые края капора мисс Редмир и приник бы к ее губам в поцелуе.

Наконец Молочница Молли затараторила, что Биббель, по ее мнению, не будет расстроен их отъездом, и лорд Карлтон вернулся с небес на землю. Через несколько минут последний портплед Джулиан был уложен в багажный ящик, и они покатили по улице.

Снег начал таять на мостовых, улицы потемнели от луж, вода брызгами разлеталась из-под колес отъезжавших от гостиницы карет. Первые несколько минут путешествия, пока кареты ехали через Йорк, лорд Карлтон избегал смотреть на Джулиан и разговаривать с ней. Ему нужно было разобраться, какие же все-таки чувства он испытывает к ней. Его первоначальное намерение уговорить ее поехать с ним в Лондон, а затем в Париж, чтобы устроить страшный скандал, уже не был таким решительным. Молва ведь приписывает ему большой опыт в таких делах, не так ли? Не ему ли присвоили пальму первенства как мастеру подобных историй, особенно с участием юных леди? Тогда почему желание обнять Джулиан становилось сильнее его возмущения, опрокидывало так тщательно продуманный, замечательно простой план и занимало теперь все его мысли?

Он взглянул на нее – она перехватила его взгляд, улыбнулась и вновь отвернулась к окну. В ней не было никаких уловок, не было даже застенчивых попыток вызвать его интерес или одобрение; это была просто Джилли. Когда ему хотелось помолчать, она не старалась втянуть его в разговор и, казалось, разделяла его желание. А когда она отвечала на его вопросы, то делала это охотно, вежливо, в приятной манере, так же, как старался говорить с ней он сам. Он высоко оценил отсутствие в ней притворства. В ее обществе было так легко, чего он не мог сказать ни об одной из знакомых ему женщин.

Ему не терпелось узнать, чувствует ли она то же самое, и когда карета выехала из Йорка на дорогу, ведущую в Тэдкастер, он не без лукавства предположил, что должен казаться ей ужасно скучным.

– Что? – удивленно переспросила она. – О, вы имеете в виду, что не раз отворачиваясь к окну, вы давали мне понять, что вам нужно побыть какое-то время в тишине, наедине со своими мыслями, как это было только что? Нам предстоит проехать почти двести миль, Эдвард, и я, разумеется, не жду, что на протяжении всего этого пути вы будете развлекать меня остроумными анекдотами или замечательными высказываниями о состоянии погоды. Но, конечно, вы можете быть уверены, я тоже не буду считать себя обязанной веселить вас все это время.

Она улыбнулась прелестной улыбкой, и он быстро отвернулся к окну по привычке, которую уже заметил за собой, когда боялся поддаться ее очарованию.

Она засмеялась и сказала:

– «Вот, именно так!» – Она совсем не была обижена или расстроена.

Черт возьми! До чего же она ему нравится!

До Тэдкастера, что в девяти милях от Йорка, они добрались без происшествий, сменили лошадей, служанка в гостинице «Ангел» подала Джулиан чашку чая, и кареты покатили дальше.

За Тэдкастером дорога изменилась, стала холмистой. Но вопрос Карлтона:

– Вам плохо? – Джулиан воскликнула:

– Ничуть! И совершенно не страшно. Мне кажется, будто я на папиной яхте.

– Так, значит, вы ходили под парусом? – спросил он.

– Один раз, с родителями, когда я была маленькой и приехала на летние каникулы в Брайтон. Это было великолепно, и папа был так горд моими способностями. Бедная мама осталась в каюте и пластом лежала на своей постели, ее горничная все время за ней ухаживала. Она не могла продолжать плавание, и как я ни умоляла ее, меня вскоре отправили с няней обратно в Йорк.

– Да, не повезло вам, – мягко заметил он. Она снова засмеялась:

– Да, уж. Папа поступил чудовищно, отправив меня домой на север, к моим друзьям, вместе с моей няней, да еще именно тогда, когда на пустошах самое великолепное время года, вереск цветет на много миль вокруг, а в оврагах бегут ручьи. Мы с няней часами там бродили. Если бы только нам разрешили, думаю, мы бы ушли на несколько дней. Я не прочь спать под открытым небом, если хорошо укрыться, конечно.

– О, конечно, огласился он и вдруг захотел узнать: – Вы никогда не были на западе, в Кумберленде?

– В районе озер? Где в каждой деревне, возле каждого озера и даже в старых заброшенных каменоломнях живут поэты? Вы-то уж, конечно, там были.

– Это почему?

– Вы же поэт, Эдвард! – ответила она.

Лорд Карлтон засмеялся, надеясь, что его смех прозвучит легко и чистосердечно. Он опять забыл, что он поэт. Он быстро сказал:

– Но вы не ответили на мой вопрос. Вы были в Кумбрии?

– Вы будете разочарованы, но я почти никуда не выезжала за исключением поездок в Брайтон, Хэрроугейт – это самая удаленная точка моих путешествий, – и дважды в Лондон – один раз, когда мне было одиннадцать лет, и второй раз – в четырнадцать.

– Не может быть! – удивился он. – Как вы с этим мирились, ведь совершенно очевидно, что вы созданы для приключений?

Улыбка погасла на ее лице, она погрустнела.

– Что такое? – встревожился он.

– Я просто глупая школьница, я надеялась, что когда выйду за Карлтона, он будет брать меня с собой во все путешествия, о которых он мечтал в своем письме.

– Он просто хотел развлечь вас таким вздором, как Китай и все такое прочее, я даже припоминаю кое-что: например, Форт Росс в Америке, основанный русскими. Я уверен, он думал, что доставит вам удовольствие разговорами о дальних странах. Да, я просто убежден в этом.

Джулиан повернулась к нему, ее брови удивленно взлетели.

– Откуда вы знаете про Форт Росс? – спросила она. – Эдвард, Карлтон показывал вам свое письмо ко мне, прежде чем послать его? Если он показывал вам письмо, я могу только сказать, что это мне очень неприятно и больно. Как он должен был презирать меня, если был совершенно безразличен к тайне нашей переписки.

На этот раз Карлтон взял ее за руку и сказал:

– Я делаю ему плохую услугу, не дав ему возможности быть представленным вам. Каковы бы ни были его чувства после подписания брачных документов, они, несомненно, изменились бы после встречи с вами. Что касается письма, он не показывал его мне… Оно было плохо запечатано. Он попросил меня отправить его, и я не смог удержаться и прочел. Так что вы можете теперь презирать меня, а не его.

– О, Господи, – ответила она. – Вы ставите меня в такое неловкое положение. Я осуждала Карлтона за его поступки, теперь решительно должна упрекнуть вас за то, о чем вы рассказали. Но я чувствую, что не могу. Я слишком хорошо к вам расположена.

Надеясь, что в его словах не прозвучит того облегчения, которое он испытал, Карлтон ответил:

– У вас щедрое сердце, и вы правы, вы должны упрекнуть меня. Мое поведение было совершенно недостойным джентльмена.

Она улыбнулась и уже собиралась ответить ему, но тут внимание ее отвлекла дорога. Он тоже отвернулся и посмотрел в окно. Он только что допустил грубую ошибку. Но почему он чувствовал необходимость спасать репутацию Карлтона! Не в его интересах возбуждать в ней доброжелательность к ее бывшему жениху. Ему необходимо, чтобы она полностью доверяла ему как Эдварду Фитцпейну, и разве не лучшее решение этого вопроса – выставить Карлтона как негодяя? В следующий раз, пообещал он себе, он сделает именно так!

Глава двенадцатая

Через час кареты загромыхали по мостовым Феррибриджа, где Карлтон заказал легкий обед в гостинице «Борзая», чтобы сделать короткую передышку. Им оставалось проехать еще пятнадцать миль. Отрезок пути между Феррибриджем и Донкастером лежал через Бернсдейлский лес и проходил по еще более гористой местности, чем предыдущие двадцать миль, поэтому нелишне было подкрепиться.

Представившись как мистер Фитцпейн, Карлтон был удивлен выражению лица хозяина. Тот вытаращил глаза и закричал:

– Нет, вы только подумайте! Здесь уже был мистер Фитцпейн, джентльмен вроде вас, вот здесь, в этой самой пивной! Всего два часа прошло! Он был со своей сестрой, красавицей… с рыжими… волосами…

Тут он осекся и перевел взгляд с Карлтона на Джулиан, стоявшую в нескольких шагах позади виконта. Она как раз только что сняла свой отделанный мехом шелковый капор, и взору трактирщика предстали ее роскошные медные волосы. Они изрядно примялись, что заставило ее прикусить нижнюю губу, с досадой разглядывая себя в стоявшем рядом зеркале. Насколько Карлтон смог заключить, она совершенно не обратила внимания на речи хозяина.

– Что вы говорите! – вежливо сказал Карлтон. – Джентльмен? Фитцпейн? Должно быть, мой кузен. У нас большая поездка в Лондон. Думаю, он спрашивал о нас?

– Так оно и было, сэр, Очень высокий джентльмен, хорошо сложенный, вполне приличный и любезный.

– Это мой кузен. И мы отстаем от него на два часа, вы сказали?

– Два часа, может быть, почти три, хотя вам наверняка не по душе это слышать.

Карлтон подмигнул ему и кивнул в сторону Джулиан:

– Моя жена останавливалась возле каждого магазина в Йорке, а потом в Тэдкастере. Нам пришлось нанять вторую карету, чтобы везти все ее побрякушки вместе с ее горничной. Довольно утомительно, и видите, как это нас задержало!

– Да, но ведь она просто красавица!

– Без сомнения, – согласился Карлтон. – У вас не найдется отдельной гостиной? Но, прошу вас, не говорите при ней о моем кузене. Одно слово о нем, и миссис Фитцпейн выходит из себя. Не выносит его. А мы всегда были друзьями, вы понимаете?

Хозяин сочувственно кивнул:

– Женщины… – вздохнул он. – Я женился на настоящей мегере, скажу я вам. Зато получил от нее ораву крепких парней – они гоняют лошадей в Тэдкастер, Эберфорд и Пикфилд Бар – так что я не слишком жалею. А гостиная найдется, сэр.

– Спасибо, и помните: ни слова!

– Нем как рыба! – подмигнул трактирщик.

Карлтон заказал обед для себя и Джулиан: ветчину, спаржу, устрицы, горячий свежеиспеченный хлеб, масло и восточноиндийскую мадеру. Обычно этот час предполагал более плотный обед, но Карлтон, зная как коварен оставшийся отрезок пути, напомнил Джилли, чтобы она осторожнее отнеслась к количеству еды, так как их ждали крутые подъемы и спуски.

Джулиан ела с отменным аппетитом. Вероятно, с таким же удовольствием она взяла бы в руки вожжи и управляла коляской. Виконт вспомнил о многих женщинах, которых он знал, с кем танцевал в Элмаке, прежде чем поклялся больше не появляться там, с кем флиртовал в Вауксхоллских садах и заигрывал в больших загородных домах по всему югу Англии. И все эти женщины старались выглядеть скромными и кроткими, – какой мужчина сознательно свяжет себя с мегерой?

Но как скучны были ему эти женщины! И как приятно находиться рядом с девушкой, которая, не жеманясь, охотно отпивает глоток вина и уделяет больше внимания еде, нежели тому, чтобы строить ему глазки.

У него вдруг возникла мысль, что он навсегда запомнит ее такой: за обедом на второй день после их бегства в Лондон. Бегства от Карлтона!

Как странно: он не чувствовал себя Карлтоном в эту минуту. Скорее неким таинственным незнакомцем. «Чем же все это кончится?» – думал он. У него вдруг появилось острое желание, почти необходимость сказать ей правду. Но тогда он разрушил бы восхитительное товарищество, возникшее между ними. Он совсем не хотел этого.

Через полчаса две кареты вернулись на Большую северную дорогу и направились к Уэнтбриджу.

Сердце Джулиан было переполнено радостью, но чтобы не выдать себя с головой, все свое внимание она обратила на самый утомительный участок пути на юг – резко начавшийся крутой и долгий спуск перед деревней Уэнтбридж.

Джулиан уперлась подошвами своих полусапожек в стенку кареты и глубоко вздохнула. Хорошо пружинивший экипаж, набирая скорость, быстро летел в серо-зеленую тень деревьев, спускаясь с холма. Сердце ее бешено билось в груди, и она закрыла глаза, позволяя чувствам полностью захватить ее. Она могла слышать трение лошадиных шей о сбрую и стук подков, цокавших все быстрее и быстрее.

Дрожь восторга пробежала по телу. Она желала бы, чтоб это чудесное головокружение длилось вечно. Она слышала, как ездовой прикрикнул на лошадей, сдерживая их – они пересекали узкую впадину между холмами. Потом начался подъем, и через несколько секунд стало казаться, что они доберутся до вершины легко. Но в каких-то тридцати футах от гребня разгон кареты ослаб, карета стала съезжать под уклон, и лошади с большим трудом, фыркая от напряжения, смогли преодолеть сопротивление экипажа и сдвинуть его вперед.

Наконец дело было сделано – они достигли вершины, и лошади выровняли шаг.

– Как это было замечательно! – воскликнула Джулиан.

– Вам понравилось? – смеясь, спросил Карлтон.

– Да! – с восторгом выдохнула Джулиан. – Я вас не шокирую? – спросила она, поворачиваясь к нему.

– Нет, вовсе нет. Но мой опыт подсказывает, что большинство молодых женщин в страхе перед спуском скорее бы бросились мне на руки, чем держались бы сами, да еще получая настоящее удовольствие от падения в узкое ущелье.

– А может быть, они хотели оказаться в ваших объятиях, Эдвард, – поддразнила Джулиан. – И даже не старайтесь убедить меня в обратном, потому что скажете вздор! Боюсь, уж не сделала ли я ужасной ошибки: даже Лиззи говорила, что я должна пользоваться всякой удобной возможностью, чтобы завоевать внимание мужчины, который мне нравится.

– Должен ли я понимать, что нравлюсь вам? Нет, пожалуйста, не отвечайте, я по вашим глазам вижу, что вы совершенно несерьезны. Лучше расскажите мне об этой вашей Лиззи. Вы оставили ее в Мэриш-холле? Похоже, она именно та женщина, которая могла бы поддержать вас в беседах с вашей матушкой, а, возможно, и отговорить от побега.

Отсутствие Элизабет Холт на ее свадьбе имело очень простое объяснение, бросившее, однако, Джулиан в краску.

– Моя дорогая подруга… она… беременна и должна родить уже скоро, – сказала она, пряча глаза от мистера Фитцпейна. – Естественно, она не могла присутствовать на моем венчании. Но вы правы, я тоже думаю, что, будь она со мной в те недели перед свадьбой, она могла бы помочь маме понять всю серьезность моих сомнений.

Он вынул ее руку из глубины белой муфты и легко пожал пальцы.

– Если бы только я знал вас недели, месяцы, нет, годы прежде, чем вы стали нареченной Карлтона! Тогда я смог бы помочь вам вместо Лиззи.

– Годы, Эдвард? – спросила она, снова дразня его и заглядывая в его погрустневшие серые глаза. – Мне только что исполнилось девятнадцать. Я ведь была еще ребенком.

– Но я все же мог быть вашим другом, – возразил он.

– По-вашему, это возможно, чтобы мужчина двадцати семи лет стал другом школьницы, девчонки, которой тринадцать-четырнадцать лет?

Он нахмурился, губы его дрогнули от удивления.

– Вы очень уж все усложняете, знаете ли.

– Что? – спросила она, поднимая брови с насмешливым недоумением. Она хорошо видела, что он заигрывает с ней.

– Вы слишком серьезны, – шутливо ответил он, поднимая ее руку к своим губам и целуя ее пальцы.

Как странно, что одно прикосновение его губ может вызвать в ней почти такое же волнение, какое она испытала несколько мгновений назад, когда карета быстро неслась вниз по склону холма. Когда он поцеловал медленным и долгим поцелуем ее запястье, это головокружение стало даже сильнее только что пережитого. Она смотрела на него в полном восхищении, ее рука была все еще прижата к его губам. Джулиан видела теперь только его профиль, уже не замечая проплывающих за окном пейзажей, не различая пятен света, деревьев и кустарников. Он продолжал целовать ее руку, и пестрый фон за окном кареты делал черты его лица еще более выразительными.

Она ощутила сильное желание погладить его щеку свободной рукой. Близость Эдварда уже не раз вызывала в ней порыв прикоснуться к нему; его взгляд притягивал ее, как магнит. Она испытывала смутное удивление оттого, как чутко отзывается ее душа на призыв его сердца, неизбежно отражавшийся в его глазах, хотя Эдвард уже не стремился, как это было поначалу, намеренно обольщать Джулиан.

Мысли ее сменяли одна другую, как следовали одна за другой деревни вдоль Большой северной дороги. Никогда прежде она не была влюблена, но если и это не любовь, тогда она никак не могла бы себе объяснить, почему она подняла свободную руку и, подчиняясь своему порыву, позволила своим пальцам прикоснуться к его щеке.

Он припал к ее руке с большей страстностью. Она скользнула пальцами вниз по его щеке, по твердой линии подбородка, между накрахмаленным воротничком, по складкам его белого шейного платка, завязанного изящным узлом.

Тут ее пальцы наткнулись на гладкий, маленький, круглый предмет, затерявшийся в складках галстука. Джулиан увидела, что это изысканнейшая бриллиантовая булавка с довольно крупным камнем. Она подумала, что, возможно, Карлтон подарил ему это дорогое украшение. По-видимому, они действительно очень привязаны друг к другу.

Она не остановила свою руку, позволяя пальцам обрисовать линию скул, и слегка коснулась его губ.

Он все еще жарко целовал ее руку. Дотронувшись пальцем до его губ, она вздрогнула, так как он вдруг отстранился от ее руки и вздохнул. Она улыбнулась, и он вновь принялся целовать ее пальцы, но теперь уже спокойнее и нежнее.

Скользнув по сидению, она оказалась к нему почти вплотную, так, что ее бедро прикасалось к его ноге. Должно быть, это неприлично? В ней снова поднялся вихрь эмоций, словно все ее существо сосредоточилось на его поцелуях и на нежно раскрывшихся губах, которые, казалось, ждали ее губ. На его щеках пробивалась легкая сизая тень, говорившая о том, что день идет на убыль. Она гадала, будет ли его кожа шершавой или гладкой, если она прикоснется к ней губами. Она должна непременно это узнать! Все ее счастье теперь зависело от этого!

Он боится поцеловать ее, как показалось ей в «Гончарном Круге». Сейчас она чувствовала себя несправедливо лишенной того, что принадлежит ей по праву.

Очень просто: она хотела, чтобы он поцеловал ее, и если он этого не сделает, тогда она поцелует его сама. Она положила руку ему на плечо. Вздохнув, она подалась вперед и поцеловала уголок его губ. Меховая оторочка ее капора прижалась к его черным волосам. Она закрыла глаза, вдыхая запах его одеколона, слегка смешавшийся с ароматом мадеры, выпитой им за обедом. Она услышала его вздох, похожий на стон, и поцелуи на ее пальцах стали более настойчивыми и требовательными.

Боролся ли он, чтобы сдержаться и не поцеловать ее?

Почему-то она знала, что это так. Он уже удержался от этого дважды.

Она попробует его ободрить. Джулиан едва заметно придвинулась и снова прикоснулась губами к уголку его губ, потом прикоснулась к самим губам. Она поцеловала его. Потом еще. Неровность дороги подбросила карету и разъединила их. Только теперь он открыл глаза. Только теперь перестал целовать ее руку. Только теперь повернулся к ней.

Какими полными значения и решимости были его серые глаза, заглянувшие в самую глубину ее глаз. Теперь он поцелует ее. Это было написано в каждой черточке его лица. Он потянул с силой за конец банта, скреплявшего ленты ее капора, и, когда бант развязался, потянул за ленты еще раз. Потом он осторожно снял капор с ее рыжих кудрей.

Он ничего не говорил, да ей и не хотелось этого. Она боялась, что самый звук его или ее голоса оборвет тугую нить, связывающую их в хрупком, нежном и молчаливом единении. Он прикоснулся ладонью к ее лицу, скользнув пальцами в волосы, и прижал спиной к подушкам.

Он несколько раз слегка провел пальцем по ее щеке, заглянул ей в глаза. От этого напряженного движения у нее стало тесно в груди. Теперь он был совсем близко, губы его приоткрыты, на лице появилось почти тревожное выражение.

– Эдвард, – прошептала она, желая произнести его имя вслух, чтобы успокоить его, чтобы растопить тревогу в его глазах.

Однако звук ее голоса, казалось, заставил его мучиться еще сильней. Его взгляд скользнул по ее лицу, бровям, глазам, линии щеки, подбородка и остановился на ее губах. «Джулиан», – так же шепотом произнес он.

Поцелует ли он ее? Или, как и прежде, откажется из соображений чести?

Боясь, что он вновь поддастся угрызениям совести, которые она считала сейчас излишними, она обвила его шею руками и привлекла к себе. С колебаниями Карлтона было покончено, он обнял ее за талию и, крепко прижав Джулиан к себе, припал поцелуем к ее губам.

Сердце Джилли запело в его объятиях. Знакомое головокружение захватило ее, и она обняла его так же крепко, перебирая пальцами волосы на его затылке. Ее губам было немножко больно, но это было очень приятно. Он целовал ее снова и снова, прерывая поцелуи лишь для того, чтобы выдохнуть ее имя и целовать опять.

Она никогда не догадывалась, что в объятиях мужчины можно испытывать такое ослепительное наслаждение. Его поцелуи становясь мягче, нежнее скользили по ее губам. Ей казалось, что у нее нет больше собственного тела, и что она, отдаваясь ласковым, ободряющим поцелуям Эдварда, стала его частью. Поцелуи были соединением, думала она, и началом.

Первый поцелуй был неожиданным подарком и, возможно, предчувствием того, что она встретила свою мечту. Но этот второй поцелуй значил для Джилли все. Я отдаю свое сердце, думала она, все полностью, без малейших колебаний.

Он слегка отстранился, ровно настолько, чтобы, не выпуская ее, заглянуть ей в глаза.

– Джулиан, – начал он мягко. – Мне кажется, я безумно влюблен в вас. Я не думал, что за столь короткий срок можно пережить так много, но это началось с той минуты, когда вы влетели в ворота «Эйнджел Инн» верхом на вашей прекрасной рыжей кобыле. Скажите, ведь и вы не равнодушны ко мне…

– Равнодушна? – она хотела рассмеяться над этим бессмысленным вопросом и не смогла. Она лишь заглянула глубоко в его глаза, увидев в них отражение своей любви. – Я люблю вас каждой частичкой моего бедного, глупого сердца.

– Мы будем жить, как никто не жил до нас, наша жизнь будет полна приключений и любви, и будет сто поцелуев каждый день.

Это последнее обещание он исполнил сразу, и опять мысли Джулиан стали обрываться, образы ее будущего с Эдвардом Фитцпейном смешались с мягкостью его губ, силой его рук, обнимавших ее за талию и крепко прижимавших к себе, со сладостным ощущением, которое испытывала она, чувствуя, как его нога прижимается к ее бедру. Она чувствовала себя в безопасности с ним и знала, что он говорил правду: они будут жить, как никто до них.

Через несколько минут поцелуй прервался, и Джулиан крепко прижалась к плечу Эдварда с радостным сердцем, высокими надеждами, окрыленной душой. Она обратила сердце к будущему, думая, как хорошо, что она богатая наследница, ведь ее любимый Эдвард почти совсем без средств. Он будет проводить дни за сочинением своих стихов, а она будет иногда заглядывать ему через плечо, целуя его в ухо, но только иногда, чтобы не беспокоить Музу, во всяком случае, не слишком часто.

Она засмеялась и прижалась к нему еще крепче, сплетя его руку со своей.

Каким прекрасным, каким сказочным представлялось ей их будущее! Она дремала на его плече с милю или около того, и ей снилась картина скромного венчания среди близких и друзей: они окружали их с приветливыми взволнованными лицами…

Глава тринадцатая

– Что значит – который мистер Фитцпейн! – воскликнула леди Кэттерик, поправляя свой черный парик и смерив хозяина высокомерным взглядом.

Плешивый трактирщик тупо чесал свою голову, хмурясь ей в ответ. Леди топнула ногой:

– Ты несешь какой-то вздор, мужлан. Где твоя жена? Уж лучше говорить с женщиной, чем пытаться получить вразумительный ответ от мужчины!

– Да, где ваша жена? – спросила миссис Уэнби своим птичьим голосом. – Мы – знакомые мистера Фитцпейна, и хотели бы услышать что-нибудь вразумительное от вашей жены.

Миссис Балмер, сложив руки на груди, сурово глядела на хозяина гостиницы.

– Да, позовите вашу жену, будьте любезны, – приказала она.

Но трактирщик был не из пугливых.

– Я бы прислал ее к вашим светлостям, но моя супруга уехала в Донкастер к своей мамаше и не вернется до следующей среды. До той поры я могу предоставить вам комнаты, если угодно.

– Ну и нахал! – огрызнулась леди Кэттерик. – Хорошо, раз у нас нет другого выхода, спрашиваю снова, что означал этот вопрос – «который мистер Фитцпейн»!

– Дело в том, леди, что около часа назад мистер Фитцпейн, его жена и ее служанка на двух каретах отправились на юг. Ох, какая же красавица миссис Фитцпейн в своем синем капоре, с рыжими волосами! – Он прочувствованно вздохнул. – Но за два часа до их приезда другой мистер Фитцпейн останавливался сменить лошадей. Мистер Фитцпейн объяснил мне – то есть мистер Фитцпейн, приехавший позже, – что тот, первый мистер Фитцпейн – его кузен. А этот первый тоже ехал с рыжеволосой леди, его сестрой, я думаю. Да, и еще второй мистер Фитцпейн сказал, что у них с кузеном что-то вроде поездки в Лондон. Что вы так смотрите, точно у меня грибы на голове выросли?

Подруги леди Кэттерик были в полном ошеломлении, как и она сама. Выпученные глаза миссис Уэнби придавали ей теперь совершенно апоплексический вид, а постоянно кривящийся рот миссис Балмер был разинут самым непривлекательным образом. Ни одна из них не могла вымолвить ни слова.

Леди Кэттерик вновь обратилась к хозяину гостиницы:

– Опишите мне обоих джентльменов.

Когда же он, как ей показалось, проявил неудовольствие, она нетерпеливо вздохнула и прошипела:

– Получите два соверена.

Тут трактирщик стал более разговорчивым и самым подробным образом описал леди Кэттерик обоих своих недавних гостей. Вручив ему обещанные соверены, она в сопровождении своих изумленных подруг направилась обратно к дорожной карете. Миссис Уэнби села справа от леди Кэттерик, а миссис Балмер – слева, и экипаж двинулся в сторону Донкастера.

Дамы поглядели друг на друга, захихикали и захлопали в ладоши.

«Скандал!» – закричала по очереди каждая из них, и даже крыша их черной кареты задрожала от столь дружного проявления бурной радости.

Спустя некоторое время леди Кэттерик задумалась о том, что же в действительности произошло, и почему лорд Карлтон выдает себя за мистера Фитцпейна, называясь кузеном Эдварда Фитцпейна. Через некоторое время леди Кэттерик смогла все расставить по своим местам, и, когда карета начала опасный спуск возле Уэнтбриджа и стала набирать скорость, она объявила:

– Поспешим в Лондон, если надо, будем ехать всю ночь. Лорд Редмир захочет узнать о скандале, в котором участвуют и его жена, и его дочь, а мы будем на вершине славы в эти дни! В Лондон, в наш самый удачный сезон!

– О да! В Лондон! – зачирикала миссис Уэнби.

– О да, да! Конечно! – загрохотала миссис Балмер. – В столицу!

* * *

Дорога извивалась, поднималась и падала на всем протяжении до Уэнтбриджа, Спокойная, рассыпавшаяся домиками деревушка, через которую лениво текла река Уэнт, то мелькала, то пропадала за окном кареты, и ездовой погонял лошадей. Снега почти не было видно, и зелень господствовала вокруг в лесах и на холмах, как и обещала миссис Роуз. В дороге их встречала весна.

Солнце протягивало косые лучи через Бернсдейлскую балку, где встречались пять дорог, где экипажи из Понтерфректа, Кэстлфорда и Лидза покидали Большую северную дорогу. Старая застава оказалась квадратным, массивным сооружением, построенным из добротных, крепких бревен. Привратник пропустил их карету и велел ездовому на обратном пути расплатиться.

Джулиан сидела, прижавшись к Эдварду, пока они не подъехали к Колодцу Робин Гуда. Ей было жаль нарушать их уединение, но, выйдя из кареты, она с удовольствием размяла ноги и, оглядевшись, незаметным движением потерла онемевшие конечности.

Мистер Фитцпейн появился в дверях кареты. Посмотрев на небо и на запад, где солнце уже садилось за холмы, он сказал:

– Я думаю, мы будем в Донкастере вскоре после наступления темноты.

– А разве мы спешим куда-то? – робко спросила Джулиан. – Нужно ли нам торопиться в Донкастер? Признаюсь, я просто очарована Колодцем Робин Гуда. Прелестнейшая лощина, Эдвард, и рукой подать до прекрасного парка. Мама говорит, что здесь все еще можно увидеть оленей. Кроме того, Донкастер такой большой и шумный.

– А Колодец Робин Гуда – нет? – воскликнул он. Насколько я понимаю, не меньше тридцати карет проезжают через эту деревню каждый день, не говоря уже о багажных повозках и рыбных фургонах, направляющихся из Йорка в Лондон.

Джулиан оглянулась по сторонам. К постоялому двору «Нью Инн» на другой стороне улицы только что подъехала карета какого-то джентльмена и одновременно отъезжал фургон. С улицы послышался сигнал рожка, и появилась повозка королевской почты.

– Совсем как на пустошах, – прошептала Джилли. – Ветер насвистывает такую же нескончаемую печальную мелодию. Как мне здесь нравится! Не могли бы мы остаться?

Карлтон легко спрыгнул вниз и предложил ей Руку:

– Чашку чая, если хотите, а потом нужно отправляться.

Он повел ее на постоялый двор, но Джилли остановилась, потянув его за руку.

– Скажите, вы уверены, что трактирщик в Феррибридже описал вам именно маму и лорда Карлтона, хотя я и не понимаю, как это может быть…

– Мы задержались дважды, если вы помните. Один раз сегодня утром, когда вы так предусмотрительно забрали свои платья от вашего портного, и накануне, когда за Изингволдом у нас отлетело колесо. Она издала легкий возглас изумления: – О! Я совершенно забыла про вчерашний день! Господи, Эдвард, неужели мы едем вместе всего два дня? Мне кажется, что я знала вас всю жизнь.

Он лишь нежно дотронулся пальцами до ее щеки. В ответ Джулиан взглянула ему в лицо и глубоко вздохнула. Шум карет и толчея конюхов и слуг вокруг почтовой повозки – все растворилось в отдаленной ненавязчивой какофонии, словно раскаты грома за далекими холмами. Она видела только Эдварда, его серые глаза и резкие, красивые черты. Она жаждала – теперь, после недавнего поцелуя, еще сильнее, чем прежде, – снова дотронуться до его лица, обнять его широкие плечи, крепко прижаться к нему. Выражение его лица смягчилось, он окинул ее восхищенным взглядом.

– Так вы хотите остаться там, где самый знаменитый разбойник нашей страны некогда грабил окрестности? – мягко спросил он.

– Да, – ответила она, вздыхая снова. – Если бы мы могли задержаться на день или два, я бы хотела совершить большую прогулку через старую Римскую гряду. Вы ведь знаете, она ведет в Шервудский лес. Может быть, даже, если мы очень постараемся, то отыщем на деревьях остатки его дома.

– Дом на дереве? Робин был человек со скромными вкусами, не так ли?

– Или с тонкой чековой книжкой.

– Вряд ли служанка Мэрион была слишком рада сквознякам в таком жилище, не говоря уже о постоянных полчищах крыс.

– Эх вы, а еще поэт! – воскликнула она.

– Поэт? – не понял он. – С меня хватает поэзии воскресных вечеров. Хотя Эдвард… – он вдруг нарочито закашлялся, когда она удивленно отстранилась от него.

– Хватает поэзии? – изумилась она. – И это говорите вы, выпустивший сборник стихов и готовящийся издать второй!

Ей показалось, что он странно покраснел и очень уж резко повернулся к ездовому, ожидавшему его распоряжений.

– Идите в гостиницу, Джилли. Я должен объяснить форейтору, каковы наши планы.

– Значит, мы остаемся на ночь? – нетерпеливо спросила она ему вслед.

– Да, если вам хочется.

– Конечно, хочется, – обрадовалась она.

Хотя Эдвард отправил ее на постоялый двор, она решила дождаться его. Он стал так дорог ей, размышляла она, наблюдая, как он разговаривает с форейтором.

Она понимала, что несказанно счастлива и что вряд ли можно быть счастливее, разве только если бы они могли стать мужем и женой. Все ее существо было наполнено безграничным чувством, которое она могла определить только как любовь.

Настоящую любовь.

Не просто влюбленность, а любовь.

Возможно ли это?

Взглянув на Эдварда, который отдав распоряжения, уже возвращался к ней, она поняла, что да, возможно. За сказочно короткий срок, меньше, чем за два дня она без памяти влюбилась в его честь Эдварда Фитцпейна.

Глава четырнадцатая

Леди Редмир смотрела на мистера Фитцпейна с растущей нежностью. Прикрыв веки, он сидел напротив нее в ее дорожной карете, которую лошади добросовестно тянули вперед, к Донкастеру. День быстро шел на убыль, тени деревьев, стоявших по краям дороги, протянулись во всю ее ширину. Дорожные тяготы, обычно столь обременительные для леди Редмир, в значительной мере облегчались вниманием мистера Фитцпейна ко всем ее нуждам.

Пока веки его были опущены, она позволила себе внимательно разглядеть его черты: аккуратно подстриженные черные волосы, брови, так привлекательно изогнутые у самых концов, прямой нос, твердая впалость щек, идущая чистой линией к губам и к скулам, образуя правильный овал лица. Она в который уже раз подумала, что он довольно красивый мужчина. И опять поразилась, как это до сих пор даже при его незавидной доле – он не уговорил ни одну из многих очаровательных лондонских наследниц выйти за него замуж. Он мог бы легко преуспеть в этом, вне всяких сомнений. Разумеется, он был человеком определенных принципов, и хотя он не говорил ей об этом, Миллисент сильно подозревала, что он смог бы жениться только по большой любви.

Был ли он влюблен в нее? – думала она уже в сотый раз с того момента, как поднялась утром с постели. Было похоже на это, и она вновь вздохнула, не понимая, отчего такая безнадежная идея, как любовь между ней и мистером Фитцпейном, так ее радует.

Хотя причин, чтобы быть довольной, нет никаких, говорила она себе, потому что расспросы в разных гостиницах, где они останавливались в течение дня в надежде узнать что-нибудь о ее дочери, ни к чему не привели, и непохоже было, что Джулиан вообще проезжала этой дорогой. Таким образом, она должна была быть глубоко встревоженной.

А в действительности все ее внимание полностью занимали мистер Фитцпейн и та игра, в которую они играли.

Когда карета с противоположной стороны проехала, он открыл глаза и объявил:

– Несомненно кабриолет, скорее всего, «стэнхоуп».

– Точно! – воскликнула леди Редмир, хлопнув в ладоши, когда легкий «стэнхоуп» быстро прокатил мимо, направляясь на север. – Но как вы их узнаете? – спросила она. – Вы не ошиблись ни в одном из одиннадцати проехавших экипажей. Это просто поразительно!

– Вы даже не представляете, как часто мне приходится ездить, сидя спиной к лошадям. Отсюда моя привычка слышать приближающийся экипаж вместо того, чтобы его видеть.

– А вот этот? – спросила она, надеясь, что теперь-то уж он точно не отгадает.

– Фургон, – ответил он быстро. – И довольно тяжело нагруженный, я думаю. Только послушайте, как дробятся и хрустят камни под его большими колесами.

Леди Редмир прислушалась к звуку.

– Теперь я понимаю, – ответила она. – Позвольте мне попробовать.

Она дождалась, пока следующий экипаж достаточно приблизился.

– Это… это, должно быть, двуколка! – выкрикнула она, открывая глаза, мигая и с нетерпением глядя в окно. – О! – простонала она, когда арестантская повозка с желтыми табличками на дверях проехала мимо. – Желтая повозка! Какая досада!

– Попытайтесь еще раз, – подбодрил ее Фитцпейн. Капитан Бек, сидевший рядом с леди Редмир, захныкал:

– Я вообще не понимаю, как вы можете закрывать глаза. Как только я пытаюсь это сделать, у меня начинается спазм желудка.

– О, замолчите, Джеймс, – ответила леди Редмир, снова закрывая глаза. – Я не смогу сосредоточиться, если вы все время будете поднимать шум по пустякам.

– Поднимать шум, как же, – пробурчал он. – Никто никогда меня не слушает!

– Тише! – взмолилась леди Редмир. Она наклонила голову, напряженно вслушиваясь в звуки следующей кареты. Вскоре послышалось, как по хрустящим камням стучат копыта лошадей, несущихся сломя голову, и звук становился все громче и громче. Теперь она уже могла слышать звон упряжи и покрикивания возницы. Когда лошади – их было определенно больше двух – приблизились к окну, она даже услышала их дыхание и храп. Какой оглушительный звук издавали колеса – большие колеса, – катясь по камням.

– Почтовая! – закричала она, открывая глаза как раз вовремя, чтобы увидеть проносящуюся мимо карету цветов черного с красным. Множество лиц промелькнуло за оконным стеклом экипажа и исчезло в клубах пыли. Убедившись, что оказалась права, леди Редмир восторженно подпрыгнула на сиденье, хлопая в ладоши.

– Перестаньте, пожалуйста, Миллисент! – раздраженно воскликнул Бек. Он погладил свою макушку и снова заныл: – Я ударился о потолок, когда вы запрыгали! Черт побери, что вы наделали! Мои волосы окончательно примялись!

– Прошу прощения, Джеймс, – ответила она. – Но что вы думаете о том, как я правильно отгадала последнюю карету?

Капитан Бек взглянул на нее.

– Что я могу думать, Миллисент, если оттуда, где вы сидите, ее легко можно было разглядеть?

– Но я закрыла глаза! – возразила она.

– Да? – удивился Бек. – Вы спали?

Леди Редмир посмотрела на своего друга и вздохнула.

– Да, я спала, – безнадежно ответила она.

– А, ну так это все объясняет, – заметил капитан загадочно.

Фитцпейн вмешался, возвращаясь к их прежнему тону милой игры.

– Не так уж трудно, правда? – спросил он, обращаясь к леди Редмир. – Полагаю, что теперь вы не будете столь высокого мнения о моих способностях.

– Напротив, – заверила его леди Редмир. – Я бы никогда не поверила, что вы можете отличить шарабан от фаэтона. Правда, мистер Фитцпейн, вы просто удивительны.

Фитцпейн был явно польщен:

– Мне приятно, что вы так думаете.

Леди Редмир взглянула в его чудные голубые глаза и ответила, не задумываясь:

– Мне тоже. – Она тут же почувствовала, как румянец приливает к щекам, и торопливо добавила: – То есть… я нахожу ваше общество чрезвычайно приятным. Боже, как быстро прошел день. Мы уже очень скоро будем в Донкастере, где я буду рада наконец отдохнуть. – Она повернулась к капитану Беку и спросила: – Согласитесь, что мы должны остановиться в Донкастере, а не гнать лошадей дальше?

Но Бек не слышал ее. Он кивал и странно крутил головой, глядя на шею горничной. Леди Редмир заметила, что бедную Полли от раздражения вот-вот хватит удар. Она сначала не поняла, в чем дело, но служанка вдруг решительно сняла с шеи свой блестящий золотой медальон и сунула его капитану.

– Когда закончите, – воскликнула она, – можете вернуть его мне.

Капитан Бек лишь повел своими сонными карими глазами, не замечая ее презрения, и без колебаний взял медальон.

Леди Редмир нахмурилась, гадая, что бы все это значило.

– Джеймс, – спросила она озадаченно, – зачем вам понадобилось украшение моей служанки?

Но Беку было не до ответа. Он взял медальон в вытянутую руку и, достав из кармана перо, глядясь в медальон, начал взбивать свои волосы.

Леди Редмир чуть не задохнулась от смеха и прикрыла рот рукой. Он использовал крошечный медальон как зеркальце! Она боялась смотреть на Фитцпейна, иначе и он не удержится и рассмеется в лицо ее нелепому приятелю. Но ее так и подмывало взглянуть на него. Глаза их встретились на мгновение, а затем Фитцпейн, прикусив нижнюю губу, уставился в окно. Тут уж виконтесса разразилась взрывом смеха. У служанки начали дрожать губы, и она тоже не удержалась от хохота. Услышав смех Полли, Фитцпейн сдался, расхохотавшись вслед за дамами, к искреннему изумлению капитана.

– Что вас рассмешило? – спросил тот озадаченно. Я что-нибудь пропустил? – Да, – кивнула леди Редмир, – вот именно!

Через некоторое время веселье смолкло, карета подъезжала к Донкастеру, и теперь мысли леди Редмир вернулись к ее дочери. Уже казалось очевидным, что либо злополучная пара избрала иной маршрут либо карета виконтессы каким-то образом обогнала дорожную коляску Карлтона. Не случилось ли чего-то, что могло задержать беглецов: порвалась сбруя, сломалась оглобля или, возможно, захромала лошадь? А может быть, Карлтон уже завез бедную Джилли в какую-нибудь отдаленную деревню или гостиницу и уже осуществил свой замысел…

О, Боже, нет, об этом страшно даже подумать! От этого можно сойти с ума!

Теперь они удалились уже почти на тридцать пять миль от Йорка. В скольких уже гостиницах справлялся мистер Фитцпейн о ее дочери и Карлтоне? В десяти, в двадцати? В Тэдкастере они останавливались в «Ангеле», в «Белой Лошади» и в «Розе и Короне», куда обычно заезжали кареты, чтобы сменить лошадей. Фитцпейн даже рискнул проверить в Уэллингтоне Лондонский дилижанс, везший одиннадцать пассажиров, предполагая, что они могли отправиться в столицу и таким путем. Дилижансы двигались очень быстро и ехали всю ночь; беглецы бы тогда непременно опередили своих преследователей, хотя Карлтон мог и не знать, что за ними ведется погоня.

Но усилия Фитцпейна не увенчались успехом. В Тэдкастере о Джулиан тоже никто ничего не сообщил.

Дорога из Тэдкастера в Феррибридж всегда была одной из самых ее нелюбимых. Этот отрезок пути был неровным и холмистым на всем протяжении, от чего леди Редмир становилось дурно. Джулиан всегда нравились эти взлеты и падения, а ее мать чувствовала себя почти так же плохо, как в то единственное плавание с Редмиром на яхте в Брайтоне.

Виконтесса гадала, любит ли мистер Фитцпейн ходить под парусом.

Затем Фитцпейн настоял на остановке в Бразертоне, в «Старой Лисе», чтобы она могла выпить чашку чая, а он – расспросить о Джилли.

Милый Фитцпейн…

Он был так добр к ней, так внимателен ко всем ее нуждам не чета Беку! Капитан был так же полезен, как глубокий колодец без ведра! И даже хуже! Он исчез вдруг на полчаса и был найден горничной выходящим из кухни «Старой Лисы». Капитан весьма туманно объяснил свое отсутствие тем, что хотел узнать, сколько карет ежедневно отправляется из «Старой Лисы» в Лондон. Леди Редмир попыталась объяснить ему, что «Старая Лиса» не была каретным двором, а всего лишь гостиницей, в которой останавливались шотландские погонщики, перегонявшие стада из Шотландии, но капитан вдруг разозлился и сказал, что не представляет себе гостиницы, в которой нет даже почты.

– Вы собирались отправить письмо? – спросила она, слегка удивившись.

– Нет! – резко ответил капитан. – Зачем мне могло это понадобиться, когда у меня нет времени, чтобы написать несколько слов, не то что целое письмо! – Он с раздраженным видом залез в карету.

Бедный Бек стал более желчным из-за этого путешествия, и эта раздражительность окончательно погубила его умственные способности.

В Феррибридже Фитцпейн сначала остановился в «Золотом Льве», который посещали в основном тяжелые багажные фургоны. Фитцпейн желал быть тщательным в своих поисках, но это была совсем ненужная остановка.

Их не было ни в элегантном «Лебеде» возле моста, ни в огромном «Ангеле», состоящем из множества построек и бесконечного числа конюшен и каретных сараев, не говоря уже о пристройках для ездовых и конюхов. И в «Борзой», где они остановились перекусить, никто не помнил рыжих волос Джулиан.

– Вы не думаете, что Карлтон спрятал ее где-нибудь? – спросила она Фитцпейна, когда они подъезжали к третьему каретному двору, находившемуся в деревне.

– Нет, не думаю, – ответил он после долгой паузы. – Я знаю, он собирался в Лондон. Я совершенно в этом уверен. У него нет причин везти ее в Гретна Грин, раз он не намерен жениться на ней, и есть все основания, чтобы ехать с ней на юг. Он слишком многим известен в Королевстве, чтобы, оставив Большую северную дорогу, не наткнуться в пути на кого-то из знакомых. Нет, я убежден, что он едет на юг, и так быстро, как только возможно.

Глава пятнадцатая

Позже тем же вечером в Донкастере леди Редмир сидела в гостинице «Красный Лев» в высоком кресле напротив своего «оруженосца» и наблюдала, как ее дорогой капитан зевает уже в третий раз. Она чувствовала сильное искушение отправить его спать, но не могла по очень простой причине – она боялась…

Проведя целый день в обществе Фитцпейна, она поняла, что сердце ее уязвлено.

Фитцпейн, полулежа на ковре у ее ног, положив локоть на кресло возле ее колен, читал ей стихи из сборника Мильтона. Она думала, что ему не стоит находиться так близко к ней, отчасти потому, что он выглядел очень привлекательно в желтых отсветах огня, которые играли в его черных волосах и золотили его щеки и губы. Господи, с каждым часом он нравился ей все сильнее…

В эту идиллию ворвался голос Бека.

– Я так люблю хорошее чтение, – сказал он, утирая слезы, выступившие на его глазах при очередном зевке, и устраиваясь поуютнее в своем высоком кресле. Он сидел совсем близко к ярко пылавшему камину, который нагонял на него сонливость. Он вытянул перед собой свои длинные ноги и добавил, снова зевая: – У вас чертовски приятный голос, мистер Фитцпейн. Прошу вас, продолжайте.

Леди Редмир встревожилась. Когда мистер Фитцпейн прервал чтение? Она не заметила. Как она могла не заметить? Но он действительно оторвался от книги, теперь уже почти лежа у ее ног с совершенно неотразимым выражением лица.

– Да, пожалуйста, продолжайте, – прошептала она.

Он взглянул на капитана Бека и, довольный тем, что тот, наконец, закрыл глаза, поднялся, встал на колени и взял ее руку в свои.

– Я не хочу больше читать, миледи, если только отзыв не написан в пожатии вашей руки и в ваших глазах. Нет, нет, не возражайте, не отнимайте руки. Просто скажите, что вы ко мне совершенно равнодушны, и я тут же удалюсь и оставлю вас в покое. – Она даже не пыталась высвободиться и лишь слегка вскрикнула, когда он бережно повернул ее руку, чтобы поцеловать сначала ее запястье, а затем запечатлеть поцелуй на самой середине ладони.

Леди Редмир ощутила внезапную слабость. Весь день он сидел напротив нее в ее дорожной карете, улыбаясь ей, развлекая ее и очаровывая ее сердце. Но ни на минуту он не переставал быть джентльменом, ни разу не переступил границ приличий, что само по себе уже было большим достоинством… Игра в отгадки – такая детская и милая – только усилила удовольствие, которое она испытывала в его обществе.

В течение дня он занимал ее разговором, интересуясь, где она провела детство, где были ее тайные любимые места и на скольких деревьях она любовно вырезала инициалы своих девичьих увлечений. Возможно, этот вопрос был удачным, поскольку он быстро вернул память виконтессы ко дню ее свадьбы. После церемонии она отправилась с Редмиром в лес за Мэриш-холлом и заставила его вырезать их имена на старом дубе, который уже хранил имена ее матери и отца, а также имена ее дедушки и бабушки.

– Только имя Редмира, – тихо добавила она. Фитцпейн стоял рядом с ней, и она едва дышала, когда он мягко прикасался губами к нежной коже ее ладони.

– Вы не должны целовать меня, – проговорила она. Он поднял голову.

– Разве это поцелуй? – сказал он, глаза его сверкнули. – Хотя я желал бы этого. Клянусь, я страстно желал бы этого.

– О! – вздохнула леди Редмир. Она наклонилась вперед в своем кресле и дотронулась рукой до его волос. – Вы очень милы, мистер Фитцпейн. Но мы не должны этого делать. Это очень дурно, и вы хорошо об этом знаете.

Он придвинулся к ней и шутливо-грозно прошептал:

– Если вы боитесь, что Бек вызовет меня на дуэль, предупреждаю вас: я одинаково хорошо владею и шпагой и пистолетом, хотя, думаю, в кулачном бою он превзошел бы меня.

Леди Редмир погладила его щеку.

– Перестаньте меня дразнить, вы ведь знаете, что мне это безумно нравится.

– Значит, вашему сердцу небезразличны мои отчаянные попытки?

– Мое сердце опрокинуто, – ответила она просто. Он стоял очень близко к ней, достаточно близко, чтобы, не раздумывая, обнять и поцеловать ее. Леди Редмир знала, что должна бы отодвинуться от него, податься назад, вернуться в безопасное место, но она чувствовала, что прикована к нему самой силой его восхищения. Он придвинулся еще ближе, его губы оказались совсем рядом с ее губами. Она закрыла глаза и уже ощутила прикосновение его губ, как вдруг раздался громкий храп, донесшийся из высокого кресла напротив нее.

Страх быть застигнутой за подобным занятием, а также испуг от неожиданного храпа капитана Бека заставили леди Редмир вздрогнуть и откинуться на спинку кресла. Фитцпейн тоже вздрогнул от этого звука и выпрямился, прижав кулак ко лбу.

– О, Боже! – воскликнул он. – Мне показалось, что выстрелили из пистолета.

Теперь Бек издавал мягкое непрерывное урчание, за что леди Редмир была ему несказанно признательна. Она не была вполне уверена, но предполагала, что мужчина, который так храпит, скорее всего должен испытывать затруднения, обольщая дам.

Воспользовавшись случаем, виконтесса поднялась и поспешила прочь из гостиной, торопливо пожелав Фитцпейну доброй ночи, несмотря на его мольбы остаться еще хоть ненадолго.

Оказавшись в своей комнате и разбудив задремавшую горничную, она дала себе клятву, что больше никогда не позволит Фитцпейну компрометировать ее. Каких бы бестактностей ни совершил ее муж за прошедший год, она дала себе слово, что не станет жертвой безнадежного романа, который, по ее мнению, никогда бы не принес ей счастья.

Кроме того, с грустью думала она, это явное безрассудство – влюбиться еще в одного мужчину, чтобы потом видеть, как его любовь остывает, а его голова поворачивается вслед каждой хорошенькой женщине, случайно прошедшей мимо и взглянувшей на него.

Нет, больше никогда!

* * *

Фитцпейн остался на полу возле кресла, где так недавно сидела леди Редмир. Обивка кресла все еще хранила тепло ее тела, и он чувствовал, что сердце в нем тает, настолько переполняла его любовь к этой женщине, которая была почти на семь лет его старше. Он не мог припомнить, чтобы даже в свои юные дни был так сильно и так стремительно увлечен женщиной.

Он не мог объяснить самому себе, что же такого было в ней, что настолько захватило его воображение. Она не была особенно умна, хотя временами проявляла глубокую проницательность, которая изумляла и радовала его; она была, конечно, очень красива, и если ее дочь хотя бы наполовину так же обольстительна, он надеялся, что Карлтон поймет свою ошибку намного раньше, чем приведет свой абсурдный план в исполнение.

Как бы то ни было, он полагал, что леди Редмир не заслужила того ужасного скандала, который обрушился на ее прелестную головку. Но, помимо этого, была какая-то нежность в характере леди Редмир и некая очаровательная живость; они, как теплые лучи света, озарили его бедную душу. Если бы только она не была замужем…

Многие годы он прожил, то надеясь, то приходя в отчаяние, но любовь постоянно ускользала от него. Он участвовал в кружке вместе со своими товарищами по Кембриджу, писал радикальные статьи и готов был провести хоть год в тюрьме вместе с Ли Хантом и другими, но довольствовался тем, что просто навещал их. Там он познакомился с Карлтоном, завязалась дружба, со временем перешедшая почти что в братскую привязанность. Именно Карлтон сделал возможным издание его стихов и тем самым помог ему заработать на жизнь.

Одно время он замышлял присоединиться к Саути и Кольриджу[17] и их плану создания в Америке колонии, основанной на высших принципах равенства, свободы и отмены собственности, но Саути и Кольридж рассорились.

Карлтон стал его другом и почти меценатом, позволяя ему целое лето жить в его загородном доме в Хемпшире. Там, среди летних щедрот, он служил Музе, спорил о политике, поэзии и достоинствах Наполеона с кем-нибудь из приезжавших в солнечные месяцы гостей. Он выигрывал у Карлтона на бильярде три игры из четырех, боксировал, фехтовал и упражнялся в стрельбе вместе с ним.

Фитцпейн замечал, что в характере Карлтона появились вспыльчивость и эксцентричность, особенно в последние два года, но трудно было поверить, что он способен на такое сумасбродство.

Боже праведный! Карлтон похитил собственную невесту!

А он сам пытается завести роман с замужней женщиной!

Господи, неужели мир перевернулся?

Глава шестнадцатая

– Он почти поцеловал ее! – шептала леди Кэттерик. – Если бы этот пескарь со взбитыми волосами не взорвался храпом, он бы сделал это! Я совершенно убеждена!

Дыхание леди Кэттерик туманило застекленное ромбами окно гостиной. Поддерживаемая миссис Балмер, она стояла на бочке для дождевой воды, уцепившись руками в перчатках за облупившийся подоконник, заглядывала в уютную комнату и сообщала двум другим дамам, что там происходит.

– Я так и думала, что Миллисент не вернулась. Какой скандал!

Она попыталась спуститься, но миссис Балмер вцепилась в ее ногу железной хваткой. Леди Кэттерик слегка тряхнула ногой и, нагнувшись, сказала страшным шепотом:

– Генриэтта, отпустите меня, прошу вас! Я спускаюсь.

– Ну, слава Богу, – ответила миссис Балмер. – Здесь такой холод, что у меня колени свело. Так что же вы обо всем этом думаете, Элиза? Что это, сердечная склонность? Или страсть другого рода?

– Страсть, без сомнения, которая погубит Миллисент, если Редмир как можно скорее не приберет свою жену к рукам, – безапелляционно заявила леди Кэттерик.

Миссис Уэнби стояла рядом, сильно съежившись.

– Подумать только! Я полагаю, скандал неизбежен – прочирикала она, стуча зубами. – Но уверены ли вы, что мистер Фитцпейн собирался целовать леди Редмир?

– Двух мнений быть не может, – твердо ответила леди Кэттерик. – Миллисент придвинулась к нему с закрытыми глазами, и выражение лица у нее было довольно… довольно лихорадочное. Нет, он явно хотел поцеловать ее, и она желала этого ничуть не менее. – Она поежилась и дотронулась пальцами до своего лица. – Господи, как холодно, я просто не чувствую своего носа. Ну что ж, похоже, нам предстоит выполнить миссию немалой важности по приезде в Лондон.

Ее спутницы согласно закивали, последовав за ней к ее ездовому, который в изумлении наблюдал за их светлостями.

– Ты можешь побыстрее довезти нас до Барнби Мур? – спросила его леди Кэттерик.

– Как вам будет угодно, миледи, – ответил тот, совершенно ошеломленный. Было очевидно, что никогда прежде ему не доводилось бывать свидетелем того, на какие подвиги способны светские дамы, разоблачая зарождающийся скандал.

– Отлично. Кроме того, нам необходимы горячие кирпичи, горячий чай и немного бренди. Мы ведь собираемся ехать всю ночь, – она взглянула на своих спутниц и увидела в их глазах такую же решимость, какая была в ее доблестном сердце. Скандал – одно дело, а развод благодаря глупости Миллисент Редмир – совсем другое!

Когда все три дамы устроились должным образом, когда толстое покрывало было обернуто вокруг замерзших колен, лодыжек и ступней и когда слуга принес горячий чай и бренди, леди Кэттерик прищелкнула языком:

– Полагаю, легко можно угадать то, что произошло с Карлтоном, – начала она. – У меня есть подозрение, что он похитил свою невесту, рассчитывая каким-то образом использовать свое высокое положение в неблаговидных целях. В последнее время стоило мне только рот раскрыть, как он выходил из себя. Мы даже повздорили в опере не далее как за неделю до его свадьбы! А я всего лишь спросила, намеревается ли он продолжать наслаждаться обществом миссис Гарстон и после женитьбы на мисс Редмир…

– О, Боже, Элиза! Неужели вы так и сказали? – воскликнула миссис Уэнби с изумлением и одобрительной улыбкой одновременно.

– И вы ни словом не обмолвились ни одной из нас! – возмутилась миссис Балмер. – Позвольте сказать, я нахожу, что вы поступили дурно!

– Дурно? – удивленно спросила леди Кэттерик.

– Дурно то, что ничего нам прежде не сказали! – чирикнула Уэнби.

– О, конечно! – воскликнула леди Кэттерик. Отпивая глоток чая, сдобренного изрядной порцией бренди, леди Кэттерик продолжала:

– Но как бы там ни было, я бы никак не ожидала такого поворота! Мистер Фитцпейн, незначительный поэт без состояния, соблазняет леди Редмир – и где? В Донкастере. Невероятно!

– Она всегда была простушкой, – сказала миссис Уэнби.

– И безмозглой, – заявила миссис Балмер.

– Глупейшая гусыня, – согласилась леди Кэттерик. – Вообразите! Она все это время верила, что Шарлотта Гарстон завоевала сердце Редмира, когда любому, у кого есть хоть капля ума, ясно, что он всегда будет как идиот по уши влюблен в свою жену!

– Вас она бы послушала, Элиза, – сказала миссис Уэнби, проявляя признаки совестливости. – Одно лишь слово любой из нас – и она бы позабыла все, что было сказано о ее муже и Шарлотте Гарстон. Иногда я думаю, не жестоко ли мы поступаем, поддерживая эту выдумку и передавая ее. Теперь мне кажется, я должна ей все рассказать.

– Что? И уничтожить целый год развлечений во всех гостиных Мэйфеар? – вскричала леди Кэттерик, пораженная, как ее подруга могла сказать такой вздор. – Никогда не утруждайте себя заботами об исправлении недостатков простаков, я всегда это говорила! Кроме того, посмотрите только, чем утешается Миллисент!

– Какая мерзость! – воскликнула миссис Уэнби.

– Мерзость! – прогремела миссис Балмер. Когда чашки были возвращены слуге, нагретые кирпичи положены дамам под ноги и дверца закрыта, ездовой тронул лошадей. Карета исчезла в ночи, быстро оставив позади гостиницу «Красный Лев».

* * *

Ранним утром следующего дня лорд Карлтон лежал на спине, растянувшись на постели, и глядел в выбеленный потолок. Сумрак комнаты уже таял под лучами рассвета. В левой руке он держал свои карманные часы. Движение на улицах уже началось, и это заставляло дребезжать оконное стекло. Рожки разных карет начали сигналить уже добрый час назад и постепенно раздавались все чаще.

Он почти не спал, хотя в гостинице «Робин Гуд» они устроились со всеми удобствами. Своей бессонницей он был целиком обязан растущим сомнениям относительно Джулиан. По часам он видел, что не спит уже ровно два часа. За это время он рассмотрел свои чувства со всех возможных точек зрения множество раз. Тем не менее он по-прежнему не решил, что ему делать.

Будь он даже менее наблюдательным, он не смог бы ошибиться в том, что его невеста без памяти в него влюблена. Нежность светилась в ее чудесных зеленых глазах, звучала в каждом произносимом ею слове, угадывалась в каждом движении ее грациозной фигуры.

Как мило спросила она его прошлым вечером после легкого ужина: «Что случилось, Эдвард?»

Его зовут Стивен.

Вот что случилось, по крайней мере, отчасти.

Он пока не мог сказать ей правду. Но его удивляло больше всего то, как сильно ему хотелось все ей сказать. Он сам себя не понимал. Сердце продолжало шептать, что он должен открыть ей правду. Разум говорил, что он должен закрыть на замок свое сердце, если все еще рассчитывает довести дело до конца.

Поэтому он не оставался с ней долго после ужина. Он заявил, что изрядно устал, и, когда он проводил ее наверх, к дверям ее спальни, он только прикоснулся к ее пальцам, пожелав ей доброй ночи.

Какой разочарованной она казалась.

Какой встревоженной.

Делать было нечего. Поцелуй, соединивший их в карете, не только был одним из самых страстных, какие ему приходилось дарить и получать за всю свою жизнь, – Боже правый, ему хотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно! – но даже испугал лорда Карлтона. Даже лучшие умы бывали сбиты с толку одним-двумя жаркими поцелуями. Как ни странно, вспоминая о том восторге, с каким он держал ее в объятиях, он чувствовал обманутым себя вместо Джулиан.

Но что он испытывал к ней? Он так и не смог ничего прояснить. Одно было ясно: приближаясь к ней, он менялся и становился не таким, каким был без нее. Хоть он и решил, что не будет целовать ее, стоило ей придвинуться ближе, и он уже не мог думать ни о чем другом и вот уже дважды против своей воли поддался искушению припасть к ее нежным губам. С другой стороны, хотя он все еще продолжал считать, что собирается ее совратить, стоило ему подойти к ней близко – и все его оскорбительные намерения самым странным образом сменялись желанием защитить ее.

Может быть, причина в ее возрасте?

Ей, в конце концов, всего девятнадцать, и ему, чтобы довести план до конца, придется воспользоваться своей опытностью перед сущей невинностью. У девочки за плечами – ни одного лондонского сезона, который мог бы ей дать достаточно осмотрительности, чтобы противостоять опасным заигрываниям распутника.

Ему, возможно, было бы легче, будь она хоть немного постарше.

И все же, возраст ее совсем не объяснял, почему ему так хорошо с Джулиан. Хоть что-то должно было быть скучным для него в обществе девушки одиннадцатью годами моложе его. Обычно лепет молодых девиц очень скоро наскучивал ему. А вот беседы с Джулиан… Ее суждения были тонкими и неожиданно зрелыми, ее разговор свободно переходил от искусства к книгам или политике, а ее вкусы и пристрастия не так уж отличались от его собственных.

Признавая все это, он не мог понять, почему же он по-прежнему намеревается погубить ее? Здравый смысл и врожденная порядочность Карлтона подсказывали, что он должен отказаться от своего нелепого плана; причинив вред Джулиан, он сделает больно и себе. Эта девушка менее других заслуживает такого циничного отношения.

Но только лишь совесть и нежные чувства начинали брать верх в душе Карлтона, как ему вдруг снова вспоминались все эти злобные сплетни, переданные ему Джулиан с непростительной, по его мнению, поспешностью и готовностью принять их на веру. Незаслуженные оскорбления, на которые он не мог ответить, вновь вызвали у него вспышку гнева. Он опять начинал сомневаться, так ли уж хороша Джулиан, и не является ли ее красота единственной причиной, по которой он находит в ней столько достоинств.

Нет, он будет продолжать, как задумал, и через неделю они будут в Париже: он не намерен отказываться от мести.

Глава семнадцатая

Спустя три дня с тяжелым сердцем Джулиан подняла глаза от своей зеленой шелковой муфты и с удивлением увидела показавшийся впереди шпиль церкви на Хайгейтском холме. Как быстро прошло время! Представить только, ведь они уже доехали до Хайгейта.

До Лондона теперь было рукой подать.

Комок подступал к горлу, и она лишь ценой больших усилий сдерживала наворачивающиеся на глаза слезы.

Каким радужным казалось все в Колодце Робин Гуда.

Теперь все изменилось, но почему?

Что произошло?

Она смотрела на Эдварда, совершенно растерянная. В течение последних нескольких дней он глядел в окно с непонятным выражением на лице, холодный, далекий.

Она незаметно вздохнула и стала снова вспоминать все, что произошло до этого дня, надеясь, что сможет понять, когда же и в чем она допустила ошибку. А она, конечно, допустила эту ошибку, потому что отношение Эдварда к ней изменилось совершенно.

Разумеется, она помнила, когда впервые почувствовала неладное, – на следующий день после того, как он поцеловал ее возле Уэнтбриджа. На следующее утро, в Колодце Робин Гуда она была разбужена резким стуком в дверь. Заспанная Молли открыла Эдварду, и он объявил, что им следует ехать в Лондон как можно быстрее, останавливаясь лишь на ночлег.

Сначала его решение не слишком ее встревожило. Это ведь только к лучшему – добраться до Лондона побыстрее, чтобы получить поддержку отца и с его помощью официально расторгнуть помолвку с лордом Карлтоном, послав сообщение в «Морнингпост».

Однако вскоре она поняла, что что-то не так. Исчезло ощущение теплого товарищества между ней и Эдвардом, не стало веселья и разговоров, которые так скрашивали их путь, исчезла даже самая малая надежда, что он поцелует ее опять.

Но почему?

И чем ближе подъезжала карета к столице, тем с большим беспокойством она заглядывала в будущее.

Когда она впервые заметила, что чувствует неловкость и растерянность, то попыталась объяснить это себе смущением и страхом перед предстоящим объяснением с отцом. Слишком трудно будет ей рассказывать лорду Редмиру о том, в чем она сама еще не могла разобраться. Джулиан так мало виделась с отцом в последний год, что не могла предсказать, разгневается он или же отнесется к ней с сочувствием.

Но по мере того, как миля следовала за милей, как Барнби Мур сменился на Скартинг Мур, как исчез Ньюарк и показался суматошный Грэнтхем, она все больше убеждалась в том, что причина ее растущей неловкости заключается в холодности Эдварда, в том, что его отношение к ней так сильно изменилось.

Он оставался так же добр и учтив, как и прежде. Но его взгляд был все чаще устремлен в окно кареты, и когда она пыталась развлечь его разговором, он вовсе не был щедр на ответы.

За три дня она, разумеется, много раз предоставляла ему возможность поцеловать ее опять, поворачиваясь к нему при всяком удобном случае, но он делал вид, что вовсе не замечает ее пылкости.

По дороге из Грэнтхема в Уитхем Коммон она сдалась, оставив свои попытки привлечь его внимание. Он выглядел совершенно невозмутимым. Продолжая свои притязания, она бы чувствовала себя непозволительно глупой, поэтому она и прекратила их, спросив мягко, не оскорбила ли его чем-нибудь.

Он заверил ее, что она никогда бы не могла его оскорбить.

В Стэмфорде на четвертый день путешествия она решила поговорить с ним о том, что, по ее догадкам, могло беспокоить Эдварда и вызывать его отчужденность. Она намекнула, что, будучи очень богатой наследницей, безусловно могла бы содержать дом и вести подобающим образом хозяйство, если кто-то из окружающих ее джентльменов в этом сомневается.

Эдвард казался весьма озадаченным, долгую, тяжелую минуту он смотрел на нее, а затем ответил мягко: «Стало быть, у вас передо мной явное преимущество».

Сердце ее упало от этих слов, от смущения в его глазах, от его нежелания открыть ей свою душу.

Как будто пожалев об этих словах, весь отрезок пути до Элуолтона он разговаривал с ней, отчасти пытаясь вернуть ее доверие. Он даже попросил прощения за то, что причинил ей боль, поддавшись мелкому самолюбию, ведь она не виновата в неравенстве их положений.

Она смотрела в его серые глаза и чувствовала, что не может до конца поверить ему. Впервые она задумалась над тем, верно ли оценивает его. Это был не тот человек, обществом которого она так необыкновенно наслаждалась в первый и второй день их совместного путешествия. Это был человек, который, поцеловав ее так страстно возле Уэнтбриджа, решил, судя по всему, что совершил большую ошибку, ухаживая за ней. Но почему?

Остановки в Элконбери Хилле, Итоне и Бигглзуэйде лишь поддержали ее уверенность в том, что не все хорошо. На ее осторожные попытки вежливо, тщательно подбирая слова, спросить об этом, он отвечал самым учтивым образом, что она ошибается, и ничего не произошло.

Но она-то видела…

Больше всего она боялась, что он не хочет жениться на ней, потому что он беден, а она богата.

На пятый день в Стивенэйдже она порывалась еще раз поговорить с ним о его положении, но, вспомнив, какое огорчение причинила ей ее первая неудачная попытка, она не осмелилась заговорить.

Не смогла она заговорить об этом и в Хэтфилде. Правда, она несколько раз уже открывала рот, намереваясь решительно и откровенно сказать ему, что ее не беспокоит то, что он всего лишь бедный поэт, но всякий раз что-то в его поведении, либо наклон головы, либо неуловимое выражение глаз, заставляло ее сомкнуть губы.

К тому времени, когда они достигли Барнета, бывшего совсем близко к столице, она обдумала уже все возможные, самые хитроумные способы выведать у него, что же случилось, что нарушило страстную нежность, в которой он сам ей признался. Но она не могла ни решиться заговорить, ни догадаться сама, что же вызвало такую неблагоприятную перемену в ее дорогом поэте.

Чем ближе подъезжала карета к Хайгейтскому холму, тем сильней росла в ней решимость найти способ и заставить Эдварда открыть свои мысли и сердце. Она не могла знать, о чем он думает, но, предполагая худшее, а именно, что он собирается расстаться с ней, как только доставит ее в дом отца в Лондоне, она укреплялась в намерении действовать.

Но как трудно было найти слова!

Карета катила через Хайгейт. Она хотела заговорить, но сердце безумно забилось в груди. Она пыталась успокоиться, окидывая взглядом расположившуюся на вершине холма деревушку. Суматоха улицы, набитой перегонными фургонами и каретами, не уменьшала очарования Хай-стрит, застроенной домиками с аккуратными красными крышами и лавками, окруженными по-деревенски густой зеленью.

Она знала, что медлит сознательно, но страх услышать, что их поцелуи ничего для него не значили, был так велик, что во рту пересохло, и язык стал ватным.

Форейтор, наконец, вывез их за Хайгейт, и карета покатила под уклон. Лучи послеполуденного солнца заполнили карету светом и теплом, и Джулиан украдкой бросила взгляд на спокойный, задумчивый профиль Эдварда. Она не может больше медлить. Сильнее всего на свете ей хотелось убедить Эдварда, что он может довериться ей, о чем бы ни были его мысли и тревоги. Но она так боялась…

Что, если он ровно ничего не чувствует к ней, а его признание было результатом минутного настроения?

– Эдвард, – сказала она спокойно перед спуском к Айлингтону, упираясь ногами в стенку кареты. – Почему вы не смотрите на меня?

Он медленно повернулся, чтобы встретить ее взгляд, и она поняла, что настал час сказать правду. Она не была удивлена, прочитав огорчение в его серых глазах.

Она глубоко вздохнула, набираясь храбрости, чтобы заговорить, но он внезапно опередил ее:

– Ну, так и быть, Джулиан. Я так во многом виноват, что мне уже невозможно молчать. Вы были очень деликатны и не вынуждали меня к объяснениям, хотя имели все права потребовать их и узнать, почему я так холодно обращался с вами после того поцелуя возле Уэнтбриджа, но я чувствую, что должен сказать вам все. Только правда так неприятна… – он прервался, не в силах продолжать, но и не отводя глаз.

Она положила руку ему на рукав, поглаживая пальцем гладкую ткань его пальто.

– Эдвард, пожалуйста, скажите мне, что вас тревожит, – попросила она. – Мое сердце разрывается оттого, что вы не говорите со мной, что вы так недоверчивы последние три дня.

Он накрыл ее руку своей и крепко пожал.

– Я солгал вам, – сказал он наконец.

– Солгали? – спросила она, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. – Я вас не понимаю. Когда? Что вы имеете в виду?

– Я уверен, что в тот самый момент, как я вас увидел, я безумно, страстно влюбился в вас, Джулиан. За всю свою жизнь я не испытывал такой необыкновенной радости. Возможно, это и объясняет, почему я не смог удержаться и украл вас у Карлтона. – Он помедлил, очевидно, борясь с самим собой. Через мгновение он продолжал: – Карлтон не знал, что вы ждете внизу, когда я поднялся сложить свои вещи. Я сказал ему, что получил известия от… от моей любимой тетушки, которая умирает и нуждается в моем присутствии. Понимаете, Карлтону необходимо было жениться на вас, жениться на богатой наследнице. Он увяз в долгах. Теперь вы не удивляетесь, что он сумел обогнать нас в дороге? Ничуть не сомневаюсь: едва узнав, что я увез вас, он немедленно снарядил погоню. В его характере так мало благородства, он бы заставил вас выйти за него любой ценой, даже если вы этого не хотите!

– О, как это ужасно! – воскликнула Джулиан, прижав ладонь к щеке, не в силах поверить в то, что он говорил.

– Я знаю, что заслужил ваши упреки…

– Нет, нет! – ответила она. – Вы спасли меня от чудовища! Зачем мне упрекать вас, когда моей первой обязанностью было бы сердечно вас благодарить.

Она взглянула на него, желая подкрепить свои слова улыбкой, но не смогла, совершенно убитая тем, что он ей открыл.

– Так вы хотите сказать, что все ужасные слухи о нем – правда? А все, что вы говорили, пытаясь обелить его в моих глазах, – неправда?

Когда он согласно кивнул, она спросила:

– В таком случае не могу понять, почему вы были преданы ему все эти годы, раз он совершенно этого недостоин? Зачем вы остаетесь его другом?

Эдвард кинул на нее мрачный взгляд.

– Он не всегда был таким бессовестным развратником. Думаю, он в слишком раннем возрасте вкусил все прелести своего положения. Как бы там ни было, только после встречи с вами я по-настоящему осознал, как ошибался, продолжая дружбу с ним.

– Так, значит, он хотел получить мое состояние! – поразмыслив минуту, возмутилась Джулиан. – Тогда нет ничего удивительного в том, что он с нетерпением ждал свадьбы. Подумать только, он ведь считался обладателем годового дохода свыше тридцати тысяч фунтов! Значит, он лгал о необходимости вступить в брак до дня рождения?

– Именно так.

Джулиан переполняла ярость. Карлтон солгал ей, ее матери и ее отцу.

– Тогда он просто негодяй! – гневно заявила она. Эдвард кивнул.

– Мне не потребовалось долго пробыть в вашем обществе, чтобы понять, что я не могу вам позволить выйти за него. Допустить такой холодный, расчетливый брак! – он заговорил быстро, горячо: – Вы должны верить мне. Я не мог даже предположить, что мой первоначальный пылкий порыв так скоро перейдет в самую пламенную любовь, о которой я мог только мечтать. Я собирался только отвезти вас к вашему отцу, но теперь я хочу так много, что с трудом могу сказать об этом. Джулиан, я хочу быть вашим мужем, разделить с вами мою жизнь, но я знаю, что это совершенно невозможно!

– Не говорите так! – взмолилась Джулиан. – Почему же невозможно? Я не выйду за Карлтона, ни за что на свете. Для меня не имеют значения соглашения, заключенные обманным путем.

– Боюсь, у вас не будет выбора! Даже ваш отец поймет это, когда мы приедем к нему. Подумайте, вас изгонят из общества, если Карлтон сделает всеобщим достоянием этот наш безумный побег!

– Мне все равно, – сказала Джулиан, вздергивая подбородок. – Я знаю, что совсем неопытна, но эти последние несколько дней в вашем обществе были чудесны. Я никогда не откажусь от вас, Эдвард! Никогда!

Ее страстная речь заставила его замолчать. Он застыл с полуоткрытым ртом, совершенно лишившись дара речи на некоторое время.

– Вы никогда не откажетесь от меня? – спросил он почти трагическим тоном.

– Никогда, Эдвард. Я люблю вас и всегда буду любить. Какое имеет значение, буду ли я вхожа в beau monde?

– Вы сами не понимаете, что говорите, – грустно сказал он.

– Нет, понимаю, – ответила она. – Вы правы, для некоторых людей вращаться в обществе составляет смысл жизни. Но я никогда не считала, что на таком жалком фундаменте можно построить счастье. Не могу сказать, что я не дорожу моими друзьями и знакомыми или возможностью наслаждаться искусством и музыкой, которую предоставляет жизнь в свете. Но смыслом моей жизни всегда были те, кто дорог мне больше всего, – моя семья. И вы должны поверить мне – я убеждена, что мои мать и отец согласятся на наш брак, когда поймут всю глубину моего чувства, моего уважения к вам. А кроме того, для чего нам с вами Лондон или Бат, или Брайтон, когда мы могли бы вместе путешествовать по океанам?

– Вы в самом деле так думаете? – Лицо его выражало растерянность.

Джулиан сжала его руку и продолжала:

– Вы говорили о невозможности, но я этого не вижу. Мы только должны проехать Лондон, не останавливаясь. Мы… мы могли бы отправиться в Париж, если хотите, и обвенчаться там, в посольстве. У вас сейчас достаточно средств, чтобы мы могли благополучно сесть на корабль, а у меня достаточно на всю нашу жизнь. Что скажете, Эдвард? Какой теперь вы найдете аргумент, который мог бы помешать нашей любви?

Он был сражен этой бесхитростной девочкой.

– Вы доверяете мне настолько, Джулиан, что, зная меня всего пять дней, смогли бы бежать со мной в Париж?

– Я верю вам всем сердцем, – ответила она просто.

Лорд Карлтон смотрел в доверчивое, любящее, прекрасное лицо Джулиан. У него защемило сердце, и его совесть вновь заговорила. Как удивительно, что она предложила ему именно тот план, который он намеревался изложить ей! Как светились любовью и обожанием ее зеленые глаза, с какой девической простотой обвила она руками его руку! Она любит его.

Мог ли он в юности полюбить так же легко, с такой же доверчивостью, с таким бескорыстием?

Он погладил ее руку, обнимавшую его локоть, и пообещал, что тщательно обдумает все, что она только что сказала. Наградой за эти слова была ее головка, склонившаяся к его плечу. На ней была очаровательная, мягкая шляпка из синего шелка в тон ее шубке и муфте. Золотистые локоны, забранные под поля шляпы, обрамляли ее прекрасное лицо. Похоже, она не опасалась, что нежная ткань шляпы помнется оттого, что она склонилась к нему.

Он тяжело вздохнул и устремил взор вперед, на бока лошадей, вздымающиеся и опускающиеся при каждом шаге по покрытой щебнем дороге. Он прислушивался к неумолкавшему стуку копыт по камням, к говору высоких колес, к скрипу кареты, покачивающейся на отличных рессорах. Его мысли бежали вперед то тяжело, как копыта лошадей, то легко, как колеса, а то лениво, как покачивание кареты. В который раз самые противоречивые стремления поднялись в его душе. Он испытывал то желание стать тем, кем его ославили, – циничным распутником, то страх потерять доверие и любовь Джулиан, то желание забыть навсегда о Париже… Он не мог ясно мыслить, не мог разобраться в своих чувствах. Он только был сильно смущен. Это путешествие, задуманное с целью отплатить сплетникам их же монетой, на его глазах перерастало в нечто, ранее для него невообразимое.

Вскоре показалась деревня Айлингтон. Это был маленький островок зелени, очаровательно сгрудившихся деревьев, домиков и больших обвитых плющом зданий из кирпича, украшенных прелестными портиками. Вдалеке Карлтон уже мог разглядеть стройный шпиль церкви Святой Марии.

Вид шпиля означал Айлингтон. Обустроенный каретный двор означал Лондон. Лондон означал продолжение их побега. Дорожные звуки смешались, в них слышалось обвинение в преступлении, которое он готовился совершить. Колеса крутились, жужжа: «Виновен, виновен, виновен!»

Во что превратится жизнь Джулиан после Парижа – если он действительно повезет ее туда? Для нее уже не будет будущего в Англии после их возвращения из Франции. Ни один порядочный джентльмен не жениться на ней, если станет известна вся эта история.

– О, Господи! – воскликнула Джилли, отнимая руку и хлопая в ладоши от радости. Ее возглас резко оторвал его от раздумий.

Карлтон настолько глубоко ушел в свои мысли, что не заметил, как карета замедлила ход и остановилась. Гладя в окно, он с удивлением обнаружил, что большое стадо овец бредет через дорогу к ужасу кучера королевской почты, приближавшейся с противоположной стороны.

Он взглянул на овец на дороге.

– Послушайте, как они блеют! Это напоминает мне бальную комнату в городском доме леди Кэттерик, где все общество говорит и танцует одновременно.

– Какой вздор, – ответила она, снова беря его под руку и склоняясь к его плечу.

Карлтон улыбнулся синему шелку ее шляпки и рыжим кудрям, выглядывающим из-под узких полей. Он вновь подумал, как отличается Джулиан от всех женщин, которых он знал. Она вверила себя ему – как Эдварду, разумеется, – зная, что он не в состоянии дать ей титул или богатство. Ни разу прежде он не задумывался всерьез над этой невероятной истиной: ее любовь к нему была чистой и бескорыстной. Это она владела состоянием и была дочерью пэра. Поскольку он выдавал себя за нищего Эдварда Фитцпейна, ее любовь не таила в себе никакой фальши, а в чистоту его помыслов она могла только верить на слово.

И все-таки она ему верила. Хотя у нее было достаточно оснований, – например, когда он мучил ее своей холодностью на протяжении последних ста тридцати миль, – чтобы усомниться в его чувствах. Но она не обнаружила и тени сомнения. Она верила всему, сказанному им, без малейшего подозрения, что он мог обмануть ее.

Он прекрасно понимал, что не заслуживает такого безоглядного доверия. Не только потому, что действительно солгал Джулиан, но и потому, что с самого начала, еще до приезда в Йорк, его поступки в отношении нее были совершенно бесчестными с любой точки зрения, начиная с согласия жениться на ней. Ему нужна была невеста, чтобы выполнить условия завещания: жениться до своего тридцать первого дня рождения. Ему ни разу не пришло в голову, что его прямой обязанностью после женитьбы будет забота о ее счастье. Когда он рассказывал ей о бесконечном потоке жалоб лорда Карлтона по поводу вынужденной женитьбы, жалоб, которые, по иронии судьбы, начались в айлингтонском «Павлине» неделей раньше и закончились лишь тогда, когда он увидел ее верхом на лошади, влетающей во двор «Эйнджел Инн» в Редмире, – ведь это была абсолютная правда.

Он вспомнил волшебное чувство, охватившее его в тот момент, когда Джулиан появилась в воротах постоялого двора в Редмире и подлетела к нему сквозь падающий снег. Сердце оттаяло от этого воспоминания. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, отдаваясь воспоминаниям, проплывающим в сознании: как он увидел ее, как заговорил с ней, как поцеловал в первый раз…

– Джулиан, – прошептал он.

– Что такое, Эдвард? – спросила она, тихонько пожимая его руку. – У вас болит голова?

Лорд Карлтон не сразу открыл глаза. Он не заметил, что произнес ее имя вслух. Он повернулся, чтобы взглянуть на нее, и то же колдовское очарование, которое охватило его, когда он впервые увидел ее верхом на лошади, завладело им вновь. Он погрузился в ее зеленые глаза, словно утонул в чистом озере.

Он любит ее.

Она была так невероятно прекрасна, мягкость ее черт, почти античная правильность лица, нежная изогнутость бровей, мечтательная дымка глаз в равной мере соответствовали духовной красоте, ее бескорыстному, живому, честному существу.

Любовь разгоралась в нем сильнее и сильнее. Он был сражен этим откровением о своих собственных чувствах к ней. Почему же раньше он не видел, что действительно безумно любит ее?

Он любит ее.

Черт возьми, он любит ее всем сердцем.

И он понял, что никогда не сможет – как бы ни хотел сделать это – увезти ее в Париж.

Никогда.

Глава восемнадцатая

В два часа пополудни лорд Редмир сидел в кресле с простой спинкой у окна гостиной в «Павлине», самой известной гостинице Айлингтона. За его спиной уже разгоралась обычная гостиничная суета, проезжающие входили, выходили, освежались чашкой чая в короткий промежуток времени, пока меняли лошадей в их каретах. В одной руке лорд держал кружку эля, пятую по счету с момента его приезда в гостиницу в шесть часов утра, ладонью другой руки он непрерывно поглаживал шар слоновой кости, служивший рукояткой его прогулочной трости. Он ждал прибытия в Айлингтон своей супруги, ошеломленный, вновь и вновь обдумывая те невероятные новости, которые накануне вечером, подобно горячим углям, вывалила ему на голову леди Кэттерик.

Боже правый, его жена и Фитцпейн! Невозможно!

Конечно, она едет со своей горничной Полли. И с этим глупым хохлатым капитаном Беком. Его-то присутствие не имело никакого значения для сплетников, зато Фитцпейн, разумеется, тут же был сочтен опасным – еще и неженатый в придачу! О чем думала его безмозглая жена, путешествуя в компании двух холостяков, каким бы безобидным каждый из них ни был?

Его пальцы стиснули костяной шар, и он уже в сотый раз ударил тростью об пол. И опять все разговоры за его спиной смолкли на короткий момент, чтобы тут же возобновиться, только более тихими голосами. Как и прежде, он мог различить в разговорах свое имя. Ясно, что его знали многие, но горе тому, кто осмелился бы подойти к нему сейчас. Он не позволит себя задеть, он не даст спуску любому, кто посмеет хотя бы косо взглянуть на него!

В оконное стекло Редмир увидел свое отражение, задумчивую, хмурую гримасу, которую так не любила Милли. Неудивительно, что она его больше не любит, думал он. В конце концов, в несчастьях последнего года он может винить только себя самого.

Он тяжело вздохнул, погладил ладонью костяной шар на своей трости и отпил глоток из своей кружки с элем.

Может быть, если он еще раз попытается сказать ей правду, если убедит миссис Гарстон поговорить с ней и опровергнуть слухи, может быть, если он попросит у нее прощения, если он… О, черт, что толку в этом, если она влюблена в Фитцпейна!

Все напрасно!

Эль согрел его и слегка успокоил навязчивую боль, поселившуюся в его сердце и терзавшую его последние двенадцать месяцев. Он не знал даже, зачем приехал в Айлингтон, кроме разве что порыва остановить Миллисент, не дать ей погубить себя, если она решила приехать в Лондон в компании с Фитцпейном. Он защитит ее или то, что осталось от ее потрепанной репутации, от дальнейших скандалов!

Боже правый! Отправиться в путь с двумя мужчинами!

Она никогда не была в должной степени предусмотрительной, никогда. Он предупреждал ее по поводу замужества Джулиан.

Каким-то образом Джилли оказалась замешанной во все его раздоры с женой. Он знал – черт, он хорошо знал! – что Джилли согласилась выйти за Карлтона только из жалости к Милли, из-за ее настойчивых уговоров. Но чего он никак не понимал, так это почему Джилли решила бежать с Карлтоном, а не обвенчаться с ним в Мэриш-холле. Эта старая дубина Кэттерик выдумала какую-то невероятную историю, что Карлтон притворяется Фитцпейном. Но этого не могло быть! Любой, кто хоть раз видел обоих джентльменов, знает…

Лорд Редмир задохнулся. Джилли никогда не видела ни того, ни другого! А вдруг леди Кэттерик права? Тогда во что играет Карлтон?

Редмир злился – голова от хмеля была тяжелой и плохо соображала. Он собирался тем не менее отпить еще глоток, когда мягкий женский голос назвал его по имени:

– Лорд Редмир?

Он взглянул через плечо, зрение слегка туманилось. Он прищурил глаза и увидел сначала синюю шелковую муфту, отделанную каким-то коричневым мехом, потом синий шелковый салоп, довольно элегантный и дорогой. Выше возникали нежный подбородок, затем улыбающиеся розовые губы, нос, слишком острый, на его вкус, но очень знакомый, карие глаза, изогнутые брови, гладкий лоб, темно-каштановые локоны и еще одна полоска меха, украшавшая край синего шелкового капора.

– Милый вы мой, и сколько же таких кружек вы уже выпили? – обращался к нему знакомый голос.

Он помотал головой и подался вперед, стараясь объединить капор, лицо и салоп в единый портрет, но не смог достичь удовлетворительного результата Он попытался приподняться, но леди села в кресло стоящее рядом. Он тяжело моргнул, широко открыл глаза и вскрикнул, узнавая.

– Вы!

Миссис Гарстон многозначительно взглянула в сторону толпившихся в гостиной проезжающих, затем снова посмотрела на лорда Редмира.

– Конечно, я, – сказала она мягко. – Я… я еду навестить родителей в Хэртфордшире. Они живут отшельниками и редко ездят в Лондон.

Лорд Редмир кивнул и отпил еще глоток из своей кружки.

– Вы никогда не были моей любовницей, вам ли не знать, – сказал он, понижая голос.

Миссис Гарстон залилась смехом.

– Конечно, не была! – заговорщическим шепотом ответила она.

– Тогда почему весь Лондон думает, что были?

– Потому, милорд, что вы нередко заигрывали со мной, а я ведь все-таки вдова. Чего вы еще ожидали?

Он вздохнул и посмотрел в окно.

– Где-то здесь моя жена, я думаю. Во всяком случае, леди Кэттерик сказала, что она едет сюда. Я должен остановить ее.

– В самом деле? – спросила миссис Гарстон. – Остановить ее? В каком смысле? Я вас не понимаю.

– Она едет с Беком и Фитцпейном без компаньонки, с ней только горничная.

– О, Боже, – тихо отозвалась миссис Гарстон. – Сколько угодно самых неприличных выводов можно сделать из такой… такой деликатной ситуации.

– Именно об этом я и думаю. Но лучше бы вам выражаться яснее. Как вы, женщины, всегда подбираете слова! Деликатная ситуация! Вот уж в самом деле! Глупое выражение, совершенно бессмысленное.

– Пожалуй, – ответила миссис Гарстон с улыбкой, которая едва скользнула в уголках ее рта, отчего где-то в затуманенном мозгу лорда Редмира возникла мысль, что вдова смеется над ним. В другое время он бы воспринял это как обиду, но она была красивой женщиной, и он оказался на высоте. Может быть, если Милли решила завязать роман с Фитцпейном, он просто должен…

Он должен прекратить думать о таких ужасных вещах.

Он совсем одинок!

Если бы только Миллисент поверила, что он не виноват. Хорошенькое дело – получить приговор, будучи невиновным!

Он растравил рану. Он не мог простить Милли, что она поверила сплетням о его неверности. К тому же он сильно тосковал по своей жене. Он почувствовал, что какая-то часть его души умерла, когда она, упаковав все свои двадцать шляпных картонок, три огромных портпледа и пять сундуков, исчезла на Большой северной дороге, даже не простившись.

Вид ее пустого гардероба заставил его напиться в ту ночь. Год спустя они по-прежнему жили врозь.

И вот он здесь, в «Павлине», ждет ее, готовясь устроить ей сцену самую бурную за всю их жизнь. Так что, помоги ему Бог!

* * *

Леди Редмир взглянула на мистера Фитцпейна и слегка улыбнулась.

– Мы уже почти приехали в Айлингтон, Эдвард, – сказала она. – Вы твердо решили, что поедете дальше с почтой?

– Я больше не поставлю под угрозу вашу репутацию. – Он протянул было к ней руку, но отдернул ее назад, скользнув взглядом в сторону сидящей справа от него служанки и храпящего напротив нее капитана Бека. – Вы стали мне самым близким другом, – добавил он, пристально глядя на нее своими голубыми глазами.

– Да, – пробормотала она. Теснота кареты позволила ей исподтишка вытянуть ногу вперед, прижав свою щиколотку к его ноге. Она увидела, как грудь его напряглась от сдерживаемого волнения, и, удерживая ее взгляд, он ответил ей тем же.

От одного взгляда на его восторженное лицо сердце леди Редмир трепетало. Последние три дня были водоворотом чувств, истомивших ее, к милому, сильному, талантливому поэту. Он писал сонет за сонетом в ее честь, и, когда Бек засыпал по вечерам, читал ей, восхваляя ее красоту, ее душу, роскошь ее золотых волос. Редмир никогда так трогательно за ней не ухаживал. И самым удивительным было то, что Фитцпейн даже не поцеловал ее ни разу. Дважды он хотел это сделать, и дважды она убегала от него. Но после приезда в Лондон, после того, как будущее Джилли будет должным образом устроено, без этого злополучного Карлтона или с ним, и после того, как она в последний раз поговорит с мужем о его скандальной связи с миссис Гарстон, она собиралась позволить Фитцпейну поцеловать ее и флиртовать с ней. Ей доставит безмерное наслаждение щеголять своим новым поклонником под носом у Редмира. Фитцпейн мог бы сопровождать ее на балы и вечера и в оперу, и уж, разумеется, она бы оставляла сонеты Фитцпейна на самом видном месте – конечно, случайно. Вот тогда Редмир горько пожалеет, что когда-то предложил миссис Гарстон carte blanche.[18]

Леди Редмир почувствовала мстительную радость при мысли, что она сможет отплатить Редмиру той же монетой. Она знала Редмира, он просто рассвирепеет. Всю жизнь ей говорили, что она должна быть осторожна с мужской гордостью, а как быть с ее гордостью? Как, по мнению ее мужа, она должна была себя чувствовать, когда по всему Лондону говорили о том, что он оставил свою красавицу жену и завел роман с вдовой Гарстон?

Леди Редмир встряхнула головой. Если она будет продолжать думать об этом, она сойдет с ума. Смущенная тем, что Фитцпейн смотрит на нее с таким обожанием, она попросила его закрыть глаза и угадать приближающийся экипаж. Он немедленно так и сделал, и она снова подумала, как приятно иметь рядом мужчину, который так охотно ей подчиняется.

* * *

Леди Кэттерик вошла в гостиную «Павлина», таща за собой миссис Уэнби и миссис Балмер. Увидев миссис Гарстон рядом с лордом Редмиром, она, широко раскинув руки, остановилась и придержала своих подруг. Поднеся палец к губам, она призвала обеих изумленных дам к молчанию, затем обратила их внимание на интересную пару возле окна.

– О, Господи, – тихонько прочирикала миссис Уэнби.

– О, Господи, Господи, – проурчала миссис Балмер.

Осторожно попятившись, дамы вышли из зала. Леди Кэттерик уперла руки в бока и сурово оглядела своих подруг.

– Кто из вас сообщил миссис Гарстон о нашем скандале? – спросила она.

Миссис Уэнби и миссис Балмер обменялись удивленными взглядами и тут же поспешили заверить подругу в своей невиновности.

Леди Кэттерик недоверчиво покачала головой:

– Кроме вас, никто не мог знать о побеге Джулиан. Возможно, это рука Судьбы. Вообразите, Шарлотта Гарстон здесь, когда над Айлингтоном вот-вот грянет гром! Теперь я начинаю понимать, какая удача, что она здесь. Нет сомнения, что нашей дорогой Миллисент это явно не понравится, а ведь и Джулиан как-то узнала, что имя Гарстон недвусмысленным образом связано с Карлтоном в последние несколько недель…

Она замолчала, позволив своим соучастницам подумать над ее намеками.

– О, – проворковала миссис Уэнби.

– О да, – согласилась миссис Балмер. – Действительно, это очень странно, что она здесь, – добавила миссис Уэнби. – И куда же мы пойдем теперь, когда тут такое происходит, когда Шарлотта Гарстон сидит рядом с Редмиром? Леди Кэттерик улыбнулась.

– Полагаю, мы должны присоединиться к нашим добрым друзьям, – гнусаво ответила она.

– О, конечно, – прощебетала миссис Уэнби.

– О да, несомненно пойдем, – согласилась миссис Балмер, грудь ее волновалась от удовольствия, когда она направилась вслед за леди Кэттерик и потащила за собой надувшуюся миссис Уэнби.

* * *

Коляска была уже почти в Айлингтоне, когда лорд Карлтон обнял Джулиан. Признавшись, наконец, самому себе в своей любви к ней, он понимал, что это все изменило так неожиданно, так драматично, что он не знал, с чего начать разговор, – и умирал от желания поцеловать ее.

– Джулиан, – вздохнул он, притянув ее к себе и разглядывая ее поднятое к нему доверчивое, нетерпеливое лицо. – Вы так прекрасны, – шептал он, жадными глазами изучая каждую ее лица. – Я люблю вас сильнее, чем вы можете себе представить. Я и сам бы не мог предположить, что за пять дней смогу так безумно влюбиться в вас. А ведь я уже оставил надежду когда-либо испытать настоящую любовь.

– О, милый мой Эдвард, – прошептала она в ответ.

Он хотел немедленно поправить ее, сказав ей, наконец, что его имя Стивен, лорд Карлтон, но сначала он хотел поцеловать ее, а потом уж рискнуть сделать такое признание. Медленно он прижал свои губы к ее губам и почувствовал, как она с глубоким вздохом прильнула к нему.

Прежде он не целовал ее так. Тогда он, казалось, хотел убедить ее в своей страсти, но теперь желал испытать вкус ее любви к нему. Какими мягкими были ее губы, какими сладкими, какими щедрыми, как тепло весеннего солнца, быстро отправляющего зиму в прошлое.

Он слегка отстранился от нее.

– Я люблю вас, Джилли, так люблю, – прошептал он, целуя ее опять. Он легко прикоснулся к ее губам и вновь услышал ее вздох, когда она скользнула рукой к воротнику его пальто и обняла его за шею. Она возвращала поцелуи мягкими трепетными движениями губ, от которых сладостная дрожь охватывало его. Он не смог удержаться, чтобы не поцеловать ее крепче, страстно прижимая к себе. Он почувствовал, как ее рука скользнула по его волосам, и стон наслаждения вырвался из ее груди.

Ему бы хотелось вечно держать ее в объятиях, но шум Айлингтона вторгся в их уединение: сигналы рожков, храп лошадей, звон упряжи.

Он выпустил ее из своих объятий, вздрогнул, представив, как же он скажет ей правду. Страх сковал сердце. Осознав свою любовь к ней, он понял, что потерять теперь ее любовь значило для него потерять жизнь.

– Эдвард, что с вами? – спросила она, по-прежнему поглаживая его волосы. – У вас такое лицо, как будто вы очень огорчены.

Он медлил, боясь заговорить, но тем временем что-то происходившее за окном кареты привлекло ее внимание, и она выглянула в окно, чуть ли не позабыв о нем. Ее лицо вдруг сильно побледнело, и у него возникло гибельное предчувствие, что он совершил непоправимую ошибку, обманывая ее так долго.

– Кто этот человек? – вскрикнула Джулиан дрогнувшим голосом. – Что он делает с мамой?

* * *

Выпив уже шестую кружку эля, лорд Редмир больше не в силах был переносить присутствия леди Кэттерик, весьма развязно обращавшейся к вдове Гарстон. Он неуверенно встал, намереваясь извиниться и выйти на воздух. Он одернул свой шелковый жилет цвета красного бургундского вина, потянул рукава синего шерстяного сюртука, поправил сбившийся белый воротничок, взял трость и, кашлянув, приготовился произнести свою речь.

Но в тот самый момент, когда он открыл рот, миссис Уэнби, глядевшая в окно гостиной, остановила его.

– Лорд Редмир! – вскричала она своим птичьим голоском. – Это там не ваша жена в объятиях мистера Фитцпейна?

Глава девятнадцатая

Лорд Карлтон наблюдал разворачивающуюся перед его глазами сцену, чувствуя, что попал в западню, как в кошмарном сне, и не может выбраться.

Джулиан задыхалась.

– Боже мой, этот мужчина целует ее! – закричала она. – Господи! Кто бы он ни был, смотрите, вон идет папа, и он страшно злой! Почему только он так странно держит голову и спотыкается?

Карлтон ничего не мог ответить, застыв от неожиданности. Он по-прежнему держал Джулиан за талию и с нарастающей тревогой смотрел, как леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер по очереди появляются из дверей «Павлина» вслед за Редмиром.

Все действие происходило прямо у стен «Павлина», и не было ничего удивительного в том, что Редмир немедленно подскочил к Фитцпейну, замахнувшись на него тростью.

Происходившее заставило многочисленные экипажи, остановиться, а их пассажиров высунуться в окна.

Карлтон ощутил внезапное головокружение. Теперь все стало еще хуже! Если он расскажет ей обо всем сейчас, если Джулиан узнает правду о нем, находясь в таком смятении, это навсегда погубит его в ее глазах. Он сильнее притянул ее к себе, пытаясь вернуть в свои объятия и отвлечь от этого поразившего ее зрелища, разыгрывающегося всего в тридцати футах от их кареты.

– Мы должны поспешить! – воскликнул он, силой заставив ее отвернуться от окна. Сердце его бешено колотилось в груди, как во время охоты, когда он мчался верхом, пересекая одно поле за другим, преследуя лису. – Задержаться здесь хотя бы на минуту будет для нас катастрофой. Если нас увидят, все пропало.

«А ведь это правда», – с иронией подумал он.

Решительные действия ее отца, азартно нападавшего на незнакомца, мешали Джулиан разглядеть высокого джентльмена, пытавшегося сдержать натиск лорда Редмира.

– Это… это Карлтон? – спросила она.

Лорд Карлтон хотел сказать «да», но он не мог больше лгать.

– Нет, – ответил он бесцветным голосом. – Пожалуйста, Джилли. Поедемте со мной… В Париж, как вы сами предложили. Какую бы драму ни переживали сейчас ваши родители, они сами способны уладить свои дела. Пожалуйста, поедемте в Париж, к нашему будущему. Немедленно!

Джулиан, наконец, повернулась к нему, словно вняв горячей мольбе, звучавшей в его голосе:

– Значит, вы полагаете, что наше положение безнадежно, и мы не можем просто рассказать все маме и папе?

– Я уверен! – прошептал он, не в силах справиться с волнением, перехватившим дыхание.

– Тогда я согласна, – ответила она, сильно встревоженная.

Опустив занавеску, он приказал форейтору трогать. Но на Хай-стрит собралось столько экипажей, что двигались они нестерпимо медленно. Сражение у «Павлина» было видно во всех подробностях. Карлтон видел, как Эдвард продолжает отступать сначала в одну сторону, потом в другую, пытаясь избежать ударов Редмира. Виконт был крепким мужчиной, одержавшим верх не над одним противником.

Карлтон сидел рядом с Джулиан, ласково обнимая ее. Она пока ничего не говорила, но по ее скованности он чувствовал, что ей сейчас вовсе не хочется уезжать из Айлингтона.

– О, Эдвард, мне вдруг стало так страшно! – воскликнула она дрожащим голосом. – Я… я не хочу бежать от мамы и папы, но больше всего на свете я хочу быть с вами… – Слезы отчаяния навернулись ей на глаза и потекли по щекам.

Она достала из муфты платок и приложила его к глазам. Карета наконец миновала опасное место. И только лорд Карлтон облегченно вздохнул, как Джулиан вдруг вскрикнула:

– Простите, Эдвард! Я не могу! – Она быстро высунулась в окно и приказала ездовому остановить коляску.

Карлтон увидел, что они оказались прямо напротив дверей «Павлина».

– Джилли, подождите! – крикнул он. – Я прежде должен вам кое-что сказать! Это необыкновенно важно! Пожалуйста, остановитесь!

Но она уже распахнула дверцу и проворно спрыгнула на тротуар.

Только теперь он заметил, что возле гостиницы всего в пяти шагах от Джулиан с озорной улыбкой стоит никто иная, как Шарлотта Гарстон. От неожиданности Карлтон даже замер на подножке кареты.

Джилли, однако, не заметила дамы и, повернув, быстро пошла по улице.

– Мистер Фитцпейн, поторопитесь! – крикнула она ему, и прежде, чем Карлтон смог что-либо сообразить, подобрала полы своей шубки и побежала к толпе людей, собравшихся вокруг ее отца и Фитцпейна.

– Мистер Фитцпейн? – повторила миссис Гарстон, подходя к виконту, когда Джулиан уже не могла ее услышать. – Так значит, это правда. Я слышала, что вы похитили свою собственную невесту, назвавшись при этом именем вашего лучшего друга. Довольно оригинально, я думаю, хотя… – она указала на разыгравшуюся сцену, бушевавшую в нескольких ярдах от них, – немного хлопотно, не так ли?

– Шарлотта, у меня нет времени беседовать с вами, но я благодарю вас за то, что вы не разоблачили меня сразу.

Карлтон последовал за Джулиан, и Шарлотте пришлось поспешить, чтобы догнать его. Поравнявшись с ним, она взяла его под руку.

– Однако она неизбежно узнает правду, – сказала миссис Гарстон. – Боюсь, все будут только счастливы любезно сообщить вашей милой крошке о вашем самозванстве.

– Не сомневаюсь, – ответил он, окидывая поле битвы критическим взглядом.

Между тем Джулиан уже раскланивалась с леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер. Не оставалось никакой надежды, что она и дальше будет оставаться в неведении относительно его личности. Поэтому он решил прийти на помощь ее отцу и Эдварду, вмешавшись в их кулачную схватку. В то же время он мысленно приготовился хладнокровно принять любой способ, какой изберет Судьба, чтобы раскрыть его невесте правду.

В конце концов лорда Редмира и Фитцпейна разняли. Лорд Редмир был изрядно помят, но на поднимавшегося на ноги Эдварда было просто жалко смотреть.

Лорд Карлтон с изумлением глядел, как Эдвард стряхивает пыль с фалд и рукавов своей одежды. Выдвинутый вперед подбородок и скрежет зубов лучше слов объяснили Карлтону состояние Эдварда – он был вне себя от ярости.

Так необычно для Эдварда быть разъяренным!

Впрочем, не менее необычно для Эдварда целовать замужнюю даму, да еще под носом у ее мужа!

Взглянув на леди Редмир, он увидел, что щеки ее пылают от стыда, а ноздри раздуваются от гнева. Она смотрела на своего мужа глазами, полными слез, которые уже бежали по ее прекрасному лицу. Она смахивала их быстрым движением рук в изящных перчатках. Карлтон подумал, догадывается ли она хотя бы, что ее дочь уже здесь.

И Эдвард целовал ее!

Какого черта, о чем думал Эдвард Фитцпейн, целуя леди Редмир не где-нибудь, а на одной из самых людных улиц Королевства?

– Ты грубое животное, Редмир, – выговорила наконец несчастная. – И всегда будешь таким.

Не обращая внимания на толпу, она вернулась к своей карете и села в пыльный, забрызганный дорожной грязью экипаж. Она смотрела перед собой, сцепив руки на коленях, и слезы текли по ее щекам.

– А ты простофиля, Миллисент! – крикнул ей муж, силясь вырваться из сильных рук Карлтона и помогавшего ему незнакомца. – Ехать в одной карете с двумя неженатыми мужчинами, вызывая скандал в каждой деревне на своем пути, да еще… еще… – Он неожиданно замолчал, закатив глаза, ноги его подогнулись, он начал оседать вниз и упал на Карлтона.

– Надо отнести его в гостиницу, – сказал Карлтон, крепко схватив его под руку. Некто, стоявший рядом, приподнял Редмира за другую руку и опустил ее себе на плечи. Почти волоча лорда Редмира, они повлекли потерявшего сознание пэра к «Павлину».

– Лорд Карлтон! – вдруг раздался голос леди Редмир. – Как вы здесь оказались? И Джилли, милая моя! Я не ожидала, что ты здесь. Когда ты приехала? Ты видела своего отца? Иди ко мне! Иди скорее, детка! Я так беспокоилась!

Карлтон глубоко вздохнул, успев перехватить удивленный взгляд Джулиан, и скрылся в дверях гостиницы.

Джулиан слышала голос матери, произнесший имя Карлтона, и быстро взглянула сначала на толпу, затем на мистера Фитцпейна и совершенно растерялась. Здесь был только один хорошо воспитанный джентльмен, которого она не знала и которого приняла за Карлтона, – человек, с которым только что сражался ее отец. Но ведь мистер Фитцпейн уже сказал ей, что этот высокий молодой человек – не Карлтон.

Тогда где же ее жених? Обернувшись и оглядев улицу, она не нашла никого, кто подходил бы к описанию его светлости.

Внезапно она поняла, что произошло что-то ужасное, хотя еще не совсем догадалась, что же именно произошло. Она все еще была убеждена, что мистер Фитцпейн не обманул ее, когда сказал, что этот человек – не лорд Карлтон. Возможно, оттого, что он открыто встретил ее взгляд, она даже на расстоянии смогла разглядеть, что его глаза были чистого, очень красивого голубого цвета. Судя по тому, как ей описывали внешность лорда Карлтона, его глаза казались иногда светло-коричневыми, иногда серыми, но никогда – голубыми. С другой стороны, о глазах мистера Фитцпейна говорили, что они у него голубые. Голубые глаза.

По правде говоря, этот человек, стоявший перед ней, куда больше подходил к описанию ее дорогого Эдварда, чем сам Эдвард. Как это все странно! Он был довольно высокий и худощавый, и у него были голубые глаза.

Кто он и почему целовал маму?

Она была уверена, что именно он – ключ к разгадке постоянно возникавшего у нее ощущения, что все не так, как должно быть.

Леди Редмир звала Джилли к себе в карету, но она, как будто не замечая ее слез и призывов, твердо решив наконец раскрыть эту тайну, подошла к незнакомцу и протянула ему руку.

– Прошу простить мою дерзость, – сказала она тихо. – Но поскольку вы, кажется, немного знакомы с моими родителями, я думаю, что не нарушу приличий, если представлюсь. Я Джулиан Редмир.

– Да, я догадался, – он взял ее руку и вежливо склонился над ней.

Как хорошо он двигается, подумала Джилли, какие у него приятные манеры. Маме он, видимо, этим и понравился, он так отличается от папы.

Он продолжал:

– Я узнал бы вас повсюду, благодаря вашему сходству с матушкой. Боюсь, что причиню вам боль, но не имею желания продолжать эту бессовестную игру, начавшуюся в Йорке и разыгрываемую все эти дни моим другом, совершившим огромную ошибку. Понимаю ваше смущение: вы все еще пребываете в страшном заблуждении. Мы, то есть ваша матушка, капитан Бек и я, пытались разыскать вас в дороге, остановить ваш гибельный побег, но каким-то образом обогнали вас. Я… – выражение настоящей муки появилось на его лице, и он продолжил, понизив голос: – я – Эдвард Фитцпейн. Человек, с которым вы бежали, если только он не оказался достаточно мудрым, попросив у вас прощения и открыв правду, – ваш жених, лорд Карлтон.

Позади себя Джулиан слышала аханье, вздохи и восклицания леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер – гнусавые, щебечущие и громыхающие. Как будто на плечах сидят сороки. У нее было сильное желание поднять руку и согнать их.

Она смотрела на него изумленно. Правильно ли она поняла этого человека? Наверное, нет!

– Вы не можете быть Эдвардом Фитцпейном, – сказала она, качая головой и слабо улыбаясь. – То есть, я полагаю, вы могли бы им быть, но это бы не имело никакого смысла, понимаете? Видите ли, я люблю Эдварда, а вы – не он.

Она обернулась и увидела, что человек, которого она любит – или думает, что любит, – стоит на пороге гостиницы, и лицо его мрачно, как туча.

– Джилли, подойди ко мне, – снова позвала дочь леди Редмир.

Джулиан посмотрела на мать, которая поднялась со своего места и стояла в маленьком дверном проеме кареты. Она делала ей знаки, приглашая подойти, но ноги Джилли точно приросли к земле.

– Он поступил с вами более чем жестоко, – пробормотал Фитцпейн. Он протянул руку, словно желая поддержать ее, но Джилли отпрянула от него и заставила его остановиться коротким протестующим жестом.

– Прошу, оставьте меня, – прошептала она. – Я должна подумать.

Она слышала, как человек, которого она любит, назвал ее по имени сначала резко, потом нежнее. Тон был ей знаком, голос стал бесконечно дорогим после долгих миль путешествия на юг. Он подошел к ней все с тем же мрачным, подавленным выражением лица.

Он хотел дотронуться до нее, взять ее за руку. Он сказал, что она должна пойти с ним в гостиницу, что им многое нужно обсудить – разве она не помнит, ведь он собирался ей что-то сказать, – и не пройдет ли она с ним в гостиную «Павлина»?

Но Джилли была как во сне, она вырвала руку и отшатнулась от него, словно его прикосновение могло обжечь ее.

– Вы… Карлтон? – вымолвила она наконец. Правда начала наконец выкристаллизовываться в ее сознании. Она не могла ясно видеть его лицо. Глаза туманило и жгло слезами.

Он сокрушенно кивнул.

– Вы… Карлтон, – повторила она, словно подтверждая эту истину. – Мой… нареченный. Человек, который жаловался на необходимость жениться на мне на всем пути от Айлингтона до Йорка. Почему… Почему вы сделали это?.. Я люблю вас, – она остановилась и вскрикнула: – Нет, это не совсем так, не правда ли? Я ведь люблю Эдварда. – Она порывисто указала на Фитцпейна и рассмеялась смехом, который даже ей самой показался истерическим.

– Джулиан, пожалуйста, – взмолился он. – Я совершил страшную ошибку.

– А как же Париж? – продолжала она. – Зачем вы сказали мне, что нам нужно ехать в Париж, потому что иначе Карлтон принудит меня выйти за него? Что за дьявольскую игру вы затеяли? Я… я могу только предполагать, насколько мерзкие планы вынашивали вы в вашем черном сердце. Вы позволили мне называть вас Эдвардом! Вы позволили мне целовать вас, как глупой девчонке. Да, я такая и есть. Эдвард – не ваше имя! Кто вы? Нет, молчите. Я знаю, кто вы – повеса и развратник, а я была такой дурой… – Ее голос прервался от рыданий. – Кроме того, у вас серые глаза. Любой глупец мог разглядеть, что у вас серые глаза, а ничуть не голубые.

С этими словами она бросилась к карете матери, быстро миновала ступеньки и упала леди Редмир на грудь, содрогаясь от рыданий.

Фитцпейн закрыл за ней дверцу, и хотя Джулиан слышала, что Карлтон протестует и зовет ее, видимо, Фитцпейн преграждал ему путь. Она слышала, как Карлтон велел изумленному ездовому ехать в гостиницу «Ангел», что по соседству, и сменить там лошадей.

* * *

Лорд Карлтон стоял рядом со своим другом, глядя, как его жизнь и счастье исчезают в пыльном движении одного из самых людных городов Англии, и впервые в жизни по-настоящему понимал, что такое отчаяние.

– Как мне вернуть ее? – спросил он.

– Не имею представления, – ответил Эдвард. – Одно скажу: я должен был остановить тебя в Редмире.

Повисло долгое тяжелое молчание. Потом Карлтон взглянул на него и увидел, что предположение Шарлотты было верным. Лорду Редмиру не удалось побить Эдварда.

– Ну, скажи мне, – Карлтон даже внимания не обратил на трех почтенных леди, со сладострастным любопытством наблюдавших за двумя джентльменами, – с чего это лорд Редмир счел необходимым прилюдно на тебя наброситься?

Фитцпейн усмехнулся:

– Кроме того, что он был на взводе, – он еще и заподозрил правду, то есть, что я влюбился в его жену и хочу увезти ее на Континент, если смогу уговорить.

Карлтон даже присвистнул:

– Какое безумие тобой овладело? Передо мной как будто не тот Эдвард, которого я оставил в «Эйнджел Инн».

– Я никогда прежде не был так сильно влюблен ни в одну из женщин.

– Она замужем.

– Я надеюсь убедить Редмира развестись с ней.

– Да скорее движение на улицах этого города замрет на следующие пятьдесят лет, чем Редмир откажется от своей жены.

– Думаю, ты прав, – грустно сказал Эдвард. – Но как же ты? Я не могу поверить, что ты до сих пор не одумался.

– Еще полчаса назад я не понимал, что люблю ее, – ответил он. – Потом мне стало ясно, что я безумно любил ее все это время. Каким полным идиотом я был!

– Без сомнения, – подтвердил Эдвард.

– Эй, уж кто бы говорил, только не ты!

Фитцпейн снова усмехнулся, потом помрачнел.

– Ну и в переделку мы попали! – сказал он и тяжело вздохнул.

Глава двадцатая

Джилли все утро сидела в кресле стиля ампир у окна своей спальни, бессильно опустив руки на колени. Комната была отделана небесно-голубым дамасским шелком: портьеры, кресло с высокой спинкой, маленькое кресло ампир черного лака, в котором она сидела, покрывало на ее высокой с четырьмя столбиками кровати вишневого дерева, ткань балдахина, собранная в розетку. Туалетный столик, огромный гардероб полированного красного дерева и вишневый письменный стол стояли вдоль стен, выкрашенных в бледно-желтый цвет и отделанных светлыми деревянными панелями.

Прекрасная комната, обставленная для отдыха и сна. Если бы только она могла спать. Уже подошло время полуденного ланча, и рядом с ней стоял поднос с едой, накрытый льняной салфеткой. Аромат свежевыпеченного хлеба, жареного цыпленка и яблок с корицей напоминал ей, что она все еще на этом свете, что она в Лондоне, что живет на площади Беркли со своими родителями в уютном доме. Но ее мысли постоянно возвращались к Карлтону, и только к нему, с того времени, как она приехала в столицу в дом лорда Редмира.

Мучительный приступ рыданий продолжался всю ночь, но потом отступил, превратившись в обычный поток тихих слез, возникавших всякий раз, когда ее одолевали воспоминания об их путешествии. Слава Богу, что родители не тревожили ее. Ей необходимо было время, чтобы осознать чудовищность преступления Карлтона и понять, что горе – неизбежный спутник счастья.

Джилли вздохнула, откинула белую муслиновую занавеску и выглянула в окно. С тех пор, как она заперлась в своей комнате, март кончился и апрель вступил в свои права. Она любила апрель, зная, что очень скоро нарциссы зацветут на необозримых просторах Йоркшира.

Но она была не в Йоркшире, а в Лондоне, и сердце ее было тяжелее той грозы, которая прогремела прошлой ночью, обрушившись на дом потоком тяжелых дождевых струй. Поднимавшийся над тысячами крыш дым печных труб смешался с влажным воздухом, и серый туман уже окутывал город. Мама всегда возвращалась домой из Лондона, жалуясь, что смог испортил ее лучшие платья и капоры. Даже на зданиях оставался зернистый осадок. Лондонский туман очень походил на то мрачное уныние, которое овладело ее душой.

Однако после сильного ливня воздух с утра был достаточно чистым, и можно было видеть на много миль вверх сквозь облака. Временами голубое небо проглядывало сквозь тучи, и в эти минуты на сердце становилось светлее, появлялась надежда.

Прошло много дней, а Джулиан не знала, как ей быть. Карлтон приходил каждый день, оставляя длинные письма с извинениями и объяснениями. Он был глупцом, его гнев был вызван клеветническими слухами, которым она поверила, но он виноват, он не должен был лгать ей, обманывать ее; он любит ее до умопомрачения, ради Бога, пожалуйста, может ли она простить его? Он прислал также несколько изысканнейших букетов, которые она, в свою очередь, отдала слугам, чтобы те могли украсить свою мансарду. Она не могла любоваться красотой цветов, смотреть на эти нежные розы, анютины глазки и лаванду, зная, что они связаны с таким негодяем, как лорд Карлтон.

Простит ли она его?

Сейчас она не могла.

Любит ли она его? Хочет ли бежать к нему? Хочет ли простить его?

Да, тысячу раз да.

Но она не могла.

Она утерла непрошенные слезы, почти все утро непрерывно льющиеся из глаз. Они все наворачивались на глаза и текли по щекам, вновь и вновь напоминая, что сердце ее разбито – нет, уничтожено – рукой опытного развратника. Ей по-прежнему было страшно от мысли, как Карлтон бессовестно обманул ее.

Появлялась и леди Кэттерик со своими подругами: миссис Уэнби и миссис Балмер. Их леди Редмир, разумеется, принимала, но когда являлся Карлтон, то Джулиан неизменно оставалась в своей спальне. Вездесущие дамы советовали Джулиан немедленно начать показываться в обществе и срывать лавры успеха, если она того хочет, чтобы заставить замолчать множество болтливых языков, которые – вот невероятно! – узнали все о происшествии с Карлтоном и безобразной сцене в Айлингтоне.

– Конечно, благодаря служанке Молли все выглядело благопристойно, – заверила леди Кэттерик. – Репутация вашей дочери была спасена исключительно благодаря ее присутствию. Признаю, что здесь Карлтон проявил здравый смысл. Но скажите мне, неужели она теперь стала актрисой под именем Артемиды Браун? Мне кто-то говорил об этом, не помню только, кто.

Думая о Молли, Джулиан улыбалась сквозь слезы. Карлтон наказал Молочнице Молли нанести мисс Редмир прощальный визит, прежде чем повести наступление на Друри Лэйн. Джилли находила иронию судьбы в том, что именно Молли осуществила свои мечты, приехав в Лондон, а ее собственные мечты разбились. Очень скоро ей доложили, что некая Артемида Браун принята в труппу известного театра. Уж не раздавать ли программки перед спектаклем?

Всплыло и еще одно воспоминание, навеянное визитом леди Кэттерик.

В тот вечер леди Редмир даже не притронулась к черепаховому супу. Она вновь задавалась все тем же вопросом:

– Кто же все-таки раззвонил повсюду о вашем побеге во всех подробностях? Леди Кэттерик настаивает, что ничего не говорила и не сказала бы, если бы сама не узнала о твоих приключениях на рауте у Салли Джерси! О, я начинаю ненавидеть этих сплетников! Но кто же мог узнать о той ужасной сцене у «Павлина» и безобразном поступке Карлтона? Кто?

Джулиан вспоминала, насколько это было возможно, что происходило и кто присутствовал во время сцены в Айлингтоне: Карлтон, Фитцпейн, ее мать и отец, разумеется, три подруги ее матери и еще одна особа.

– Там была женщина, одетая, кажется, в синий салоп. Очень красивая женщина, с которой Карлтон, похоже, был знаком.

Рука леди Редмир взлетела к неожиданно задрожавшим губам, глаза наполнились слезами.

– Гарстон, – выдохнула она. – Теперь я припоминаю. Она была там! Но как? Почему? – Она с ужасом посмотрела сначала на Джилли, потом на своего мужа. Несмотря на присутствие дворецкого, она выбежала из комнаты, звук ее торопливых шагов прошелестел по ковровым дорожкам и вверх по лестнице.

Эта женщина была никто иная, как Шарлотта Гарстон, о которой говорили, что она любовница Карлтона. Почему Шарлотта Гарстон была в Айлингтоне? Так устроил лорд Карлтон? Или ее пригласил отец?

На эти вопросы у нее не было ответа. Но одно она знала точно: Шарлотта Гарстон имела виды на лорда Карлтона, и потому у нее были весьма веские основания, чтобы распространять повсюду слухи об этом скандале.

Джулиан снова утерла слезы. Итак, леди Кэттерик предлагала ей выезжать в свет и уверяла, что она будет иметь успех. Как она сказала? Карлтон сам сделает из себя посмешище, появляясь на вечерах и балах, куда он не будет приглашен, разыскивая свою неуловимую невесту.

Джулиан вздрогнула и прижала платок к лицу. Леди Кэттерик сообщила ее матери, что в свете дали ей это прозвище, когда стало известно – тоже довольно мистическим образом, – что она бросила Карлтона у алтаря. Был ли хоть один человек, не знавший во всех подробностях о ее приключениях? Сомнительно. Что ж, если леди Кэттерик уверена, что она легко сможет выйти из этого положения и появиться в обществе с гордо поднятой головой, невзирая на то, что ее косточки перемываются в каждой гостиной Мэйфеар, и пользоваться успехом, – все с ее благословения! – тогда она так и сделает.

С этим решением она встала с кресла, распрямила спину, подняла голову и подошла к гардеробу. Открыв его, она достала свое самое роскошное платье и позвонила горничной.

Но прежде чем появилась служанка, она услышала рокочущий голос отца. Затем, очень слабо, она расслышала отклик матери. Слова были неясны, но тон очевиден.

Опять бранятся, подумала она, как и все время. Скорее всего, из-за Фитцпейна. Или из-за Карлтона. Или из-за обоих!

– Обязательно ли присутствие этого джентльмена здесь, когда я с тобой разговариваю? – гремел лорд Редмир, указывая пальцем на капитана Бека.

Леди Редмир встала за спиной своей верной опоры, положив руки ему на плечи.

– Он здесь для того, чтобы защитить меня, – нарочито серьезно ответила она.

– А-а… а в чем дело? – потухшие карие глаза Бека были широко раскрыты от испуга. – Не хотелось бы этого говорить, Милли, но лорд Редмир известен, как человек, который сам ищет повода для драки. Не думаю, что я смогу быть вам полезен.

– Я уверена, что вы покажете себя лучшим образом, если я попрошу вашей помощи, – мягко ответила она, ободряюще поглаживая его по плечам.

Бек вздохнул и покачал головой.

– Господи! – фыркнул Редмир. Он сделал шаг вперед с угрожающим видом, наблюдая со смехом в глазах, как капитан в страхе отшатнулся.

– О, перестань его мучать, – сказала леди Редмир, оставляя позицию за спиной своего «утешителя». – Ты не упускаешь ни одной возможности, чтобы поиздеваться над добрым капитаном. Я бы хотела, чтобы ты прекратил это делать.

– В конце концов человек должен время от времени слегка развлечься, если его дом заполнен женщинами и щеголями!

– Я собираюсь переехать вместе с Джилли в гостиницу, – предупредила леди Редмир.

– Тогда я помогу вам собрать ваши сундуки, портпледы и картонки, – невозмутимо ответил он.

Леди Редмир отвернулась и сделала вид, что не слышит. У нее, разумеется, не было намерения уезжать в гостиницу и добавлять новый скандал к уже поднявшемуся вокруг нее и ее дочери.

И Редмир это знал.

Разговор происходил в маленькой комнате в нижнем этаже лондонского дома. Стены комнаты были обтянуты красным шелком, как и диван в греческом стиле и два кресла ампир напротив него. Книги в застекленных полках занимали одну стену кабинета, а стол стоял напротив единственного высокого окна.

С карниза, горизонтально закрепленного над окном и украшенного в самом центре орлом, спускались по обе стороны окна до самого пола элегантные портьеры желтого шелка, перехваченные красными кистями.

Леди Редмир был знаком каждый дюйм ткани, она сама выбирала форму дивана, кресла были сделаны по ее собственным рисункам, а стол она прислала из Мэриш-холла десять лет назад к сорокалетию мужа.

Для мужчины его лет, – подумала она, взглянув на него, – он был по-прежнему замечательно красив. У него были уже посеребренные темные волосы, так контрастирующие с его светлыми, голубыми глазами, и всего лишь несколько морщин тронули его кожу. Она вспомнила своего мужа таким, каким он был, когда они встретились впервые в Бате, так давно.

Странно, что они повстречались в таком мрачном, сыром месте, как Бат, и наверное, это заставило ее обратить на него особое внимание. Он был, как фейерверк, на фоне Верхней Ассамблеи. Все общество Бата, включая и членов Ассамблеи, жило по заведенным старомодным порядкам, основанным на соблюдении старых традиций и утомительного распорядка дня, которому все следовали так строго, словно их незаметные жизни зависели от неукоснительного соблюдения ритуала.

Она невероятно скучала, пока не появился Джек, словно принесенный ударом молнии. Уже тогда его голос был громоподобным. В какое смятение пришли все юные леди от его дерзких взглядов и грубоватых комплиментов! Но она смеялась и веселилась в его обществе, уверенная, что он пришел спасти ее из этого летнего заточения, и старался он так неудержимо, что за две недели она поцеловала его добрый десяток раз и приняла предложение руки и сердца.

– Миллисент, – сказал он, подходя к ней и прерывая течение ее мыслей. – О чем таком ты подумала, что у тебя глаза горят, как уже много лет не бывало?

– О! – воскликнула леди Редмир, чувствуя, как краска заливает щеки и удивляясь своей глупости. – Ни о чем интересном… ммм… то есть о приятном мне обществе мистера Фитцпейна, если ты так хочешь знать. – Она не знала, зачем солгала ему, но ей не хотелось, чтобы он догадывался, что каждой своей частичкой она по-прежнему привязана к нему.

– Ага, – ответил он, явно разочарованный. – Вот, значит, как.

Леди Редмир кивнула, не смея поднять глаз.

– Тогда мне остается надеяться, что ты хотя бы будешь соблюдать приличия, – сказал он со знакомой, звериной ноткой в голосе.

– Так же, как соблюдал приличия ты! – резко ответила она.

Выражение его лица сразу изменилось, ноздри затрепетали, а губы приняли странный синеватый оттенок на фоне вдруг покрасневшего лица. Инстинктивно она сделала шаг назад.

– Как ты смеешь! – закричал он. – Черт побери, Миллисент, ты всегда была так же безмозгла, как и красива. Неужели ты думаешь, что я мог любить еще кого-то, когда я всегда был без ума от тебя, и даже мои друзья… К черту все, я ухожу в клуб!

И он вышел, громко хлопнув дверью.

Она осталась стоять, как вкопанная, прислонившись к столу, прижав дрожащие руки к щекам. Бурное рыдание поднималось в ее груди. Как сильно хотелось ей поверить, что это правда, что он всегда был верен ей! Но ей-то все известно. Все говорили, что он усиленно преследовал миссис Гарстон, пока она, слишком охотно не стала его любовницей. Все: леди Кэттерик, миссис Уэнби, миссис Балмер все достойные люди.

– Я рад, что он ушел, – сказал капитан Бек, прерывая ход ее печальных мыслей. – Как это столько лет вы терпели его характер, бедная моя Милли? – Ее «оруженосец» разглядывал свое отражение в крышке карманных часов и взбивал черные кудри уже облезлым пером.

Увидев, что ее славный капитан погружен в любимое занятие, леди Редмир вспомнила о послании, лежавшем в кармане ее абрикосового шелкового пеньюара. Повернувшись спиной к капитану, она осторожно достала тонкий пергамент и бережно развернула его на столе перед собой. Сонет начинался с посвящения: «Леди, Которая Была, Как Солнце В Ненастные Дни».

Она вздохнула, взяв стихи в руки и прижав к груди. Обойдя вокруг стола, она осторожно взглянула на капитана. Убедившись, что он все еще полностью занят своей прической, Миллисент позволила бумаге упасть возле кресла, стоявшего напротив стола. Она упала лицевой стороной вверх, и даже при первом взгляде можно было легко различить подпись Фитцпейна.

Через несколько минут она сообщила Беку, что подошло время их ежедневного визита в библиотеку Хукхема.

Она оставила сонет на полу, где, возможно, муж обнаружит его раньше, чем слуги.

Глава двадцать первая

После приезда в Лондон прошло три недели. Три долгих, необыкновенно оживленных недели. Три недели полного отчаяния. Джулиан задумчиво погладила щеку веером. Элегантнейшая вещичка, купленная у мадам Шарбоне, портнихи леди Кэттерик, была составлена из белых, мягких страусовых перьев. Джилли стояла, слегка прислонившись к пальмовому дереву в бальной зале в доме миссис Уэнби. Собрать так много пальм – это было очень недешево, зато комната приобрела модный экзотический вид.

Экраны, украшавшие стены длинной залы, были расписаны мастером немалого таланта и изображали сцены из восточной и индийской жизни. Кресла, стоявшие вдоль стен, были сделаны из бука, но раскрашены и покрыты резьбой, имитирующей бамбук. Драпировки на стенах, оттеняющие море красок, а также натянутые из угла в угол по диагоналям оштукатуренного потолка, были из прекрасного, невесомого шелка. Полученный эффект был просто гипнотическим, тем более, что миссис Уэнби попросила дам, приглашенных на вечер, постараться тоже выглядеть экзотично, надев тюрбаны, а джентльменов – опоясаться яркими шелковыми платками. Почти костюмированный бал. Зрелище было восхитительным. И Джулиан просто зачаровало все это, а участие в действе всех гостей лишь увеличивало оживление, царившее вокруг. В свете трех ярко горевших люстр пары кружились и двигались в звуках изысканного вальса, и, наконец, все желтые, синие, розовые, зеленые и лавандовые цвета ярких деталей костюмов слились в живую панораму восточного волшебства.

Сердце замирало в груди, потоки цвета и намек на далекие страны овладели ее воображением. Она закрыла глаза и увидела раскинувшийся перед ней океан, она ощущала, как корабль взлетает на волнах, руки ее вцепились в поручни, лицо поднято навстречу дымке моря. Ей всегда хотелось побывать в необычных, чужих краях, увидеть людей, чей цвет кожи ярче и темнее, ощутить свежесть сильных муссонных дождей, обрушивающихся на леса с замирающей на это время жизнью. Услышать издалека, как воют и рычат невиданные животные, скрывающиеся в густой растительности джунглей.

– Карлтон унижает сам себя, – шептал гнусавый голос леди Кэттерик, довольной, что все идет по ее плану. – На вашем празднике, Генриэтта, он стоял за колоннами в нижней зале и смотрел, как мисс Редмир спускается по лестнице. Он не замечал никого из присутствовавших дам, а с нее глаз не спускал.

Поток мечтаний Джулиан был прерван самым поразительным образом. Одного упоминания имени Карлтона было достаточно, чтобы она обратила внимание, кто его произнес, сочетание его имени с ее собственным тотчас остановило спокойный ход ее мыслей, и сердце мучительно забилось.

Раскидистые листья большого пальмового дерева отделяли Джулиан от леди Кэттерик. Глядя сквозь них, она могла видеть затылок леди Кэттерик в оранжевом шелковом тюрбане, перевитом тонкой янтарной нитью. Черные кольца ее парика выбивались из-под тюрбана. Разумеется, это было неразлучное трио – по обе стороны от самой модной лондонской дамы, внимая ей, стояли миссис Уэнби и миссис Балмер.

Приехав сюда, Джилли кое-что поняла. Никто не был так популярен, как эти три дамы. Все, за исключением, может быть, нескольких патронесс Элмакской Ассамблеи, прислушивались к ним и раскланивались более учтиво, чем с другими. Она подумала, что если бы теперь сама королева попыталась возразить этим дамам, то ее мнение было бы полностью отвергнуто в пользу леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер.

Она отлично помнила тот эпизод, о котором упомянула ее светлость. Она спускалась по лестнице, но пройдя три ступеньки, заметила, к своему ужасу, что появился лорд Карлтон. Поймав ее взгляд, он нарочно отошел от колонны, возле которой стоял, и всем своим видом пытался привлечь ее внимание. Он выглядел великолепно в черно-белом вечернем костюме, его платок завязан, как обычно, изящнейшим образом, его черные волосы причесаны в непринужденной манере, всегда напоминавшей ей Корсара… Он был так красив, слишком красив.

Колени ее задрожали. Раньше она решила делать вид, что не замечает его, кроме тех случаев, когда вежливость потребовала бы все же ответа. Спустившись до середины лестницы, она посмотрела ему в глаза, как она считала, исключительно подчиняясь его воле. Она не могла не взглянуть на него, хотя и боялась этого. Как будто он пытался силой своих чувств проникнуть в ее сознанием. По всей лестнице прошелестел шепот, и она оторвалась от его взгляда, лишь услышав свое прозвище, неоднократно повторенное в этом шепоте. Неуловимая невеста.

Вся ее прежняя обида вернулась к ней.

Слава Богу, что милый Бартоломью, отпрыск миссис Уэнби, стоял у подножья лестницы, готовый спасти ее от близости Карлтона. Он быстро увлек ее в бальную залу и немедленно подвел к группе, составлявшейся для кадрили.

Ей не хотелось вспоминать то, о чем говорила леди Кэттерик, но, как ни странно, ей хотелось услышать еще что-нибудь о Карлтоне. Она прижала мягкие перья веера к лицу, как будто могла тем самым остановить дрожь, нетерпеливо пробежавшую по щекам. Она вжалась в дерево, так напряженно вслушиваясь, что не заметила, как один колючий, тугой пальмовый лист слегка сдвинул белый шелковый тюрбан на ее голове. Тюрбан был перевит также и темно-зеленым шелком, а три фута белого были оставлены свободным шлейфом, который она могла обернуть вокруг шеи и закинуть за плечо. Она поправила тюрбан и легко устроила шлейф в виде элегантного шарфа.

– А на балу у герцогини Йоркской, – прочирикала миссис Уэнби, – Карлтон дважды пытался пригласить мисс Редмир, а сам отказывал всем другим дамам, и довольно невежливо. А потом он встал у стены, как скучающий молокосос, и смотрел на Джулиан уныло, просто а ля Байрон. Правда, он был просто очарователен! Интересно, как долго наша неуловимая невеста сможет выдерживать его штурм?

Опять это навязчивое прозвище! Джулиан увидела, как веер миссис Уэнби начал быстро трепетать возле синего шелкового тюрбана, словно сказанная ею речь невероятно взволновала ее. Она продолжала:

– Но какой он мужчина, до чего красив! Будь я снова молодой, о, Боже, о, Боже!.. Но она никогда не сможет его простить. Он совершенно уничтожил ее гордость! Почему никто никогда не думает, что у женщины тоже есть гордость, почему считается, что гордость – принадлежность только мужчин? Я бы никогда не смогла простить ему такого бессовестного обмана.

– И я тоже! – пробасила миссис Балмер.

Джулиан вспомнила лорда Карлтона у стены в бальной зале герцогини Йоркской. Как странно она себя чувствовала, кружась возле него, ведомая уверенным Горацием Балмером под хмуро-мрачным выражением серых глаз Карлтона, устремленных на нее так, словно больше никого он не видел. Она не в состоянии была слушать болтовню Горация о новой паре лошадей, которую он тем утром приобрел у Таттерселла. Даже оторвав взгляд от Карлтона и устремив его пристально на изумрудную булавку, красовавшуюся в складках шейного платка мистера Балмера, она продолжала видеть то, что владело ее воображением, – лицо Карлтона, его позу с надменно сложенными на груди руками, его серые глаза, которые смотрели на нее. И только на нее.

Грубый голос миссис Балмер, пониженный до сиплого шепота, вернул Джулиан из задумчивости.

– А кто-нибудь из вас видел, как глупо вел себя Карлтон в Вауксхоллских садах неделю назад?

– Конечно! – воскликнули обе ее подруги.

– О, дорогие мои, – продолжала она, не повышая голоса, – Я никогда прежде не видела, чтобы мужчина так далеко заходил, преследуя женщину. Он буквально принуждал ее согласиться танцевать с ним. А его костюм, пусть и уместный там, но такой нелепый! Он был одет шутом с бубенцами на шапке и на кончиках дурацких зеленых башмаков. И та полумаска, которую он надел, вряд ли могла оставить его личность в тайне. Он ходил за ней по всем аллеям, даже когда мой дорогой Гораций повел ее к реке смотреть фейерверк. Разумеется, я все могла бы ему простить, но не его издевательства над моим сыном, когда он сказал, что тот похож на страуса с руками!

Леди Кэттерик, не таясь, расхохоталась и сказала:

– Очень забавно, в нем и впрямь есть что-то от большой птицы!

– Не вижу ничего смешного!

– Но вы должны признать, – сказала миссис Уэнби, – что Гораций выглядел не лучшим образом. А его ноги – как две трости! Вы должны быть довольны, что в моде панталоны. Помню, когда я еще была девочкой, мама говорила мне, что я не должна обращать внимания на мужчину, если у него некрасивые ноги. В ее время стройные ноги считались признаком породы…

– Я всегда полагала, что у вашей матери были чудаковатые суждения! – возразила миссис Балмер. – Но у каждого свои причуды. Вот моя мать говорила, что нужно избегать молодых людей с веснушками! Миссис Уэнби ахнула:

– Как смеете вы говорить это мне, у моего Бартоломью веснушки совершенно незаметны. Кроме того, у него их стало меньше с тех пор, как мы их мажем на ночь мятой клубникой… Над чем вы смеетесь? Позвольте сказать вам…

Джулиан перестала слушать. Их беседа расстроила ее. Она не могла не вспомнить, насколько и впрямь нелепым казался Карлтон в костюме придворного шута, прикрыв лицо символической полумаской. Даже глупец мог узнать его. Она вздохнула. Маскарад в Вауксхолле, казалось бы, должен был поднять ее дух. Но настойчивость Карлтона довела ее до такого лихорадочного состояния, что к тому времени, когда она попросила маму ехать домой, у нее страшно болела голова, и она на два дня слегла в постель.

Она написала Карлтону записку с просьбой оставить ее в покое. Она подтвердила свое решение никогда не возобновлять их помолвку. Сколько раз уже с тех пор, как она появилась в лондонском обществе, он ей предлагал свои извинения? Десять раз или несчетное множество? Сколько раз уже он признавался, что любит ее так сильно, что ради нее сделает все, но никогда не оставит ее? Дважды он стоял перед ней на коленях. И каждый день он посылал ей цветы, так много, что в доме отца уже пахло, как в цветущих лощинах в середине лета.

Но самая мучительная встреча произошла в музее не далее как вчера. Она узнала, что Тернер выставляет свои замечательные акварели, и ей очень хотелось их увидеть. Каким образом Карлтон узнал о ее намерении, осталось для нее загадкой, хотя она и подозревала, что он подкупил дворецкого лорда Редмира или экономку, которые относились к нему с большим почтением.

Она стояла перед картиной, кажется, это был «Переход Ганнибала через Альпы», когда он подошел к ней сзади и стал шептать ей на ухо о своей любви. Возможно, отчасти потому, что она была очарована красотой картины, или же потому, что незабываемое ощущение его дыхания возле ее щеки вызвали дрожь волнения, пробежавшую по телу, но какова бы ни была причина, она слегка пошатнулась. Он поймал ее в свои объятия, задержав надолго, словно она упала в обморок. Лишь через минуту он отвел ее к креслу в соседней комнате. Он опустился возле нее на колени, умоляя сказать, как она себя чувствует, хочет ли она, чтобы ее служанка послала за каретой, может ли он сопровождать ее домой, и позволит ли она ему убедиться, что добралась благополучно.

Она кусала губы, чувствуя, как воспоминания жгут глаза слезами. Она прошептала:

– Вы уже однажды говорили мне все это или что-то очень похожее. Поймете ли вы наконец, что моя любовь к вам умерла, что она погибла в Айлингтоне, когда я узнала правду? Почему же вы, милорд, отказываетесь признать, что ваши поступки повлекли за собой последствия, которых вы не можете изменить?

– Я никогда не поверю, что ваша любовь умерла, – сказал он, положив руки ей на плечи и заглянув ей в глаза, – Я не могу не понимать, что ваше доверие ко мне, ваша вера в мою искренность были разрушены, но не ваша любовь. Я читаю ее в ваших глазах, Джулиан…

– Вы ошибаетесь, – тускло ответила она. Каким неживым было все внутри нее в эту минуту. Она вспомнила, что должна добавить еще кое-что: – Вам лучше постараться найти себе другую невесту, пока не поздно. Я знаю, вы должны жениться до конца апреля, но ничем не могу вам помочь.

Он ничего не ответил, но она увидела, как оскорбленное выражение появилось и тотчас погасло в его глазах. Уходя из галереи, он не обернулся, и его всегда энергичная походка сменилась усталым, медленным шагом.

Может быть, он начал понимать, что она отказывает ему?

Она встряхнула головой, стараясь отогнать от себя воспоминания. И хотя видения исчезли, чувства, вызванные ими, почему-то остались в ней горьким осадком.

Она проводила время в обществе по крайней мере дюжины элегантных мужчин и совсем молодых, как Бартоломью Уэнби с его юношескими и вполне простительными веснушками, и постарше, как Гораций Балмер и даже старший сын леди Кэттерик, ее наследник, граф Эдгар. Помимо этих троих, несколько охотников за приданым уже предложили ей руку и сердце, что весьма ее позабавило. Один из них, получив ее отказ, сказал даже: «Вы весьма неуловимы, мисс Редмир».

И вновь бег ее мыслей был прерван голосом леди Кэттерик.

– Удивляюсь, как он еще не дошел до того, чтобы взять пригласительные в Элмак.

– Да, любопытно, почему он этого не сделал? – прощебетала миссис Уэнби.

– Что же тут удивительного? – возразила миссис Балмер. – Он уже восемь лет как отказался от посещения наших собраний. Не выносит светских обязанностей, да и не выносил никогда!

– Я думаю, что ни одна из патронесс не хотела бы вручить ему билет, – сказала леди Кэттерик. – Особенно после того, как стали известны его намерения бежать в Париж с нашей бедной Джилли. Мне только интересно, каким образом эта часть его плана стала всем известной. Я точно знаю, что никому ничего не говорила, и я убеждена, что ни одна из вас не могла сказать! Но тогда кто?

Джулиан и сама задавалась тем же вопросом. Сначала, узнав, что миссис Гарстон была в Айлингтоне в тот несчастный день, она подумала, что именно вдова распространяет эти слухи. Но это противоречило репутации Шарлотты Гарстон, известной, как весьма тактичная особа.

На самом деле Джулиан догадывалась, что все сплетни в высшем обществе разносят три дамы – леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер. Однако оказалось, что они решили, распространяв слухи о ее приключениях, умолчать об одной детали, а именно о том, что было наиболее скандальным, – о намерении Карлтона увезти ее в Париж. Но если эти три дамы заключили между собой по этому поводу договор чести, а миссис Гарстон была такой тактичной особой, какой ее рекомендовали, кто же тогда мог рассказать обо всем этом?

– О, Господи! – вскричала неожиданно леди Кэттерик. – Вы посмотрите, кто ведет миссис Гарстон!

– Карлтон! – выдохнули ее подруги.

Джулиан отогнула пальмовый лист, открывая для обзора большую часть бальной залы, и почувствовала, как сердце ее упало. Что ж, она сама посоветовала Карлтону найти другую невесту. А это была та женщина, которая выйдет за него, не задумываясь, скажи он лишь слово. В этом Джилли была убеждена. Кроме того, до сих пор было еще принято считать, что она его любовница. Хотя он и отрицал это – будучи для нее еще Эдвардом Фитцпейном, – его обман вовсе не развеял ее сомнений в том, что Шарлотта Гарстон не была его пассией.

– Я не помню, чтобы он хоть раз со дня его приезда в Лондон танцевал со вдовой! – воскликнула миссис Уэнби. – А вы?

– Нет! – изумленно ответили две другие дамы.

– Он собирается жениться на ней, – уверенно заявила миссис Балмер.

– Думаю, вы правы, – согласилась леди Кэттерик. – Условия его наследства определенно загнали его в угол. Но что же будет с Джулиан?

Тут все три дамы заторопились, и Джулиан ничуть не была удивлена, когда через минуту их сыновья возникли перед ней с приглашением на танец. Она обещала кадриль мистеру Уэнби, народный танец – мистеру Балмеру и вальс – будущему графу Кэттерику. Именно в этот момент лорд Карлтон прошествовал мимо нее. Миссис Гарстон просто повисла на его руке.

Джулиан вынуждена была взглянуть на него и получила в ответ его вежливый кивок.

Внезапная слабость охватила ее. Как будто она очутилась на корабле, попавшем в водоворот. Судно начало кружиться и кружиться. Вместе с ним у нее кружилась голова!

Глава двадцать вторая

Лорд Редмир прошел вслед за своей дочерью и молодым мистером Балмером в бальную залу. Он с нескрываемой гордостью смотрел, как она грациозно – и когда она успела стать такой изысканной молодой леди? – поправляет свой белый шелковый шлейф, обернутый вокруг ее шеи. Он видел, как она сняла его с плеча и просто отпустила свободный конец ткани, легко упавший на ее белое бальное платье. Джилли встала напротив своего партнера, готовясь к танцу.

Она была прекрасна в этом платье, белизну которого подчеркивали ее золотые волосы, длинными прядями выпущенные из-под тюрбана и падавшие на лоб густыми локонами, обрамлявшими красивое лицо.

И это его дочь? Та бесстрашная девчонка, которая не боялась моря, словно родилась из него, как сама Венера? Та беззаботная девушка, что бродила по пустошам со своей грубоватой круглолицей няней и с несколькими его охотничьими собаками? Как это произошло, что она стала так же уверенно себя чувствовать в бальных залах, как прежде чувствовала себя, сидя верхом на лошади или бродя по безлюдным пустошам?

Он сцепил руки за спиной и гордо выпятил грудь.

Черт возьми, она совсем, как ее мать, какой он впервые увидел ее в Бате! Он снова вспомнил Миллисент в этой скучной Ассамблее, в самом дурацком городе, когда-либо существовавшем на земле, окруженную кавалерами, вежливо беседующую то с одним, то с другим. Он знал, что она скучает несказанно, это выдавали ее глаза. Господи, какими же болванами все они были, если не видели, что ей совершенно неинтересны их «умные» остроты и «изящный» флирт.

Сборище безмозглых пескарей!

Но он заметил ее тоску и при первой же возможности подошел к ней, заставив одного из ее кавалеров отказаться от обещанной ему кадрили. Потом, вместо того, чтобы направиться в центр зала, он увел ее в восьмиугольный нижний зал Ассамблеи, где стал заигрывать с ней самым возмутительным образом. Черт побери, он даже поцеловал ее!

Но вместо того, чтобы испугаться его, – Господи, он за всю свою жизнь не встречал девушки, которая бы столько смеялась! – она давала ему очень бойкие ответы на все эти дерзости, которые он говорил или делал. Тогда же он влюбился в нее и никогда не переставал любить с тех самых дней! Никогда!

Он смотрел, как его дочь начинает танец. Мать многому научила ее. Танцевала она замечательно и могла в то же время поддерживать непринужденную беседу с мистером Балмером. Еще недели две, подумал он, и Балмер попросит у него личной аудиенции. Нескольким щенкам он уже указал на дверь. Однако, его жена и дочь были вовлечены в величайший скандал сезона, если не десятилетия, думал он, и только благодаря усилиям леди Кэттерик разгоревшееся пламя скандала было постепенно потушено.

Он перевел взгляд от дочери и спотыкающегося Балмера на свою жену и ее партнера, и гаев вновь охватил его. Эдвард Фитцпейн! Черт возьми! Их имена постоянно произносились вместе. Глядя на них, он почувствовал, как кулаки его сжимаются, словно по собственной воле.

Как смеет он продолжать оказывать внимание его жене? Особенно когда всем хорошо известно, что Эдвард Фитцпейн не бегает за юбками, никогда не бегал, отчего слухи о нем и леди Редмир стали распространяться с ошеломляющей быстротой.

Похоже, Фитцпейн влюбился.

Для мужчины, ищущего незаконных отношений с замужней дамой, существует одно правило – эта связь должна оставаться в секрете. Зачастую подобные отношения были настолько тщательно скрываемыми, что обнаруживались только, когда прекращались и когда одна из сторон в пику другой раскрывала давнишние отношения, потрясая высший свет до самого его похотливого основания.

Но Фитцпейн явно не имел подобных целей.

Даже безмозглый идиот мог видеть, что он совершенно опьянен его женой.

Что ж, если Фитцпейн рассчитывает, что Редмир даст жене развод, значит, он самый полоумный из всех, когда-либо живших на свете.

Он даже нашел посвященный его жене сонет Фитцпейна, лежавший возле его стола. Что за вздор там был в названии? Что-то о грозе и солнечном свете. И в тексте стихотворения он сравнивал глаза Милли с драгоценными камнями райских врат.

Господи! Драгоценные камни райских врат!

Он не выносил поэзии: сплошная чепуха и чушь.

Но тогда почему, вернув сонет Миллисент, посмеявшись над ней, удостоверившись, что ее щеки покраснели от гнева, он прошествовал в свой кабинет и вдруг сам попытался написать пару строф?

Разумеется, он скомкал несколько своих опусов, выпил гораздо больше бренди, чем обычно, и проснулся утром распластанным на столе. Он вел себя так же нелепо, как и его жена.

Когда танец закончился, он увидел, что Фитцпейн элегантно склонился над рукой Миллисент и запечатлел на ее пальцах долгий, нежный поцелуй. Пожалуй, она смущена, думал он, сощурив глаза, чтобы яснее видеть ее лицо. Почему же тогда она не пытается освободить свою руку? Вместо этого она подошла к нему ближе и ласковым движением взяла его за локоть. Затем она взглянула на него с улыбкой, и выражение ее лица заставило лорда Редмира ощутить, как кровь ударила ему в голову.

Черт побери! – подумал он, – эта дура воображает себя влюбленной в него!

* * *

Час спустя Джулиан сидела в карете напротив своих родителей; с Гросвенор Сквэр они направлялись домой, на площадь Беркли. Мать смотрела в одно окно кареты, отец – в другое. Джулиан говорила обо всех приходивших ей в голову пустяках, пытаясь остановить молчаливый поединок, происходивший между двумя самыми дорогими для нее людьми.

– Я говорила тебе, мама, что Элизабет благополучно родила сына? Мне сообщили только нынче утром. Роды были, кажется, в прошлое воскресенье. Она ни о чем другом и говорить не может, как только об огромной радости от рождения ее второго ребенка!

– Я очень рада за Элизабет, – ответила леди Редмир со слабой улыбкой. – Она замечательная женщина.

Попытка завести разговор на эту тему была исчерпана.

Ранний утренний час закружил карету, запряженную двойкой, в обрывках темного тумана и темной ночи, которые рассеивались на краткий миг, лишь когда появлялись газовые фонари.

– Как изменился Лондон, – предложила новую тему Джулиан, – Надо же – газовые фонари!

Отец фыркнул, а затем зевнул.

Карета громыхала по булыжной мостовой, и в прерывистых вспышках света Джилли могла видеть, что ее родители сидят с самыми хмурыми лицами.

«Ведут себя, как дети», – подумала она, вдруг рассердившись.

Гнев заставил ее заговорить опять, но на сей раз не о домашних новостях или городских усовершенствованиях.

– Мистер Фитцпейн выглядел сегодня просто великолепно. Он такой изысканный джентльмен, а его манеры… Клянусь, мама, во всей Англии нет второго джентльмена с такими прекрасными манерами, как у него.

Ее заявление произвело именно то действие, на которое она рассчитывала. Леди Редмир с видом триумфатора подняла подбородок и в первый раз за все время, что они ехали в карете, взглянула на своего мужа. Лицо лорда Редмира приняло яркий пурпурный оттенок. Сначала он гневно взглянул на Джулиан, затем всю силу своего возмущения обратил на жену.

– Спасибо нашей милой дочери, что она так любезно поставила на обсуждение предмет, который я меньше всего желал бы обсуждать. Но раз уж она завела этот разговор…

– Мистер Фитцпейн не предмет, – прервала его леди Редмир, сощурив глаза и вступая в битву со всей опытностью двадцатилетнего замужества. – Я бы сказала, он джентльмен во всех отношениях.

Даже сквозь скрип кареты, покачивающейся на рессорах, скрип оси и колес и «цок-цок-цок» лошадей, устало бредущих среди ночи в свою конюшню, можно было расслышать скрежет зубов Редмира.

– Как я уже говорил, моя дорогая, повсюду только и говорят, что твой мистер Фитцпейн, такой безупречный джентльмен, делает из себя посмешище, прыгая вокруг тебя, словно ты школьница, а не сорокалетняя дама и не сегодня-завтра бабушка. Но мы и так в центре скандала благодаря недавним приключениям нашей дочери, поэтому я должен запретить тебе кокетничать с мужчиной, который на десять лет тебя моложе. Ты выглядишь полной дурой!

– Ему тридцать три года, Джек, и я буду кокетничать с мистером Фитцпейном, запрещаешь ты или нет. Ты можешь по этому поводу не испытывать угрызений совести, и если уж речь зашла о чести семьи в этот поздний час, могу лишь сказать, что тебе следовало обуздать свои собственные аппетиты в прошлом году, когда ты увивался за миссис Гарстон. Теперь, возможно, ты в состоянии будешь понять хоть немного, как мне было весело, когда я со всех сторон, слышала, как ты осаждаешь ее.

– Ты никогда не простишь меня? Даже если я невиновен?

– Твоя совесть должна подсказать тебе ответ, – сказала она.

Когда они приехали домой. Джулиан задержалась в нижней зале, глядя, как леди Редмир поднимается по лестнице. Что же будет с нашей семьей, уже в который раз думала она.

Отец вошел в дом последним и остановился возле Джулиан. Услышав его вздох, она повернулась к нему, он тоже смотрел, как его жена поднимается по лестнице. В его глазах Джулиан заметила выражение, поразившее ее. Ее отец был сильно обеспокоен.

– Я сделал из всего этого ужасную неразбериху, да, малыш? – спросил он.

Джулиан взяла его под руку и сказала:

– Может быть, тебе стоит быть с мамой немного поделикатней. У нее такой характер, что несколько ласковых слов помогут многого добиться, я знаю.

– Ласковость никогда не входила в число моих достоинств, – ответил он.

– Я знаю, – понимающе сказала она, сжимая его руку. – Но ведь нужно совсем немного, постарайся, понимаешь? И еще. Ты ведь знаешь, что бы ни случилось, я всегда буду обожать своего папочку.

Лицо его сразу смягчилось, он пожал ей руку.

– Я виноват перед тобой, Джилли, – сказал он. – Я с самого начала знал, что твоя помолвка была непростительной ошибкой. Я был прекрасно осведомлен, что Карлтон не имел желания жениться на тебе или на ком-то еще, во всяком случае, в то время. Он был вынужден это сделать из-за условий завещания. Мужчина не должен жениться, если не чувствует сильного желания сделать это. Простишь ли ты меня за то, что я не положил конец этой помолвке, когда мог?

– Конечно, – тихо ответила она. – Я только хочу… Ох, какая же каша заварилась! Папа, как мне быть с Карлтоном? Он так жестоко обманул меня, но ведь, он просил прощения уже несчетное количество раз и… и… Боже мой, я теперь не знаю, что мне делать!

– Так ты любишь его? – спросил он, нахмурясь.

– Папа, – сказала она, в глазах ее блеснули слезы. – Я безумно влюбилась в человека, которого звали Эдвард, а не лорд Карлтон. Но это был Карлтон. Он так ужасно поступил со мной! Как я смогу опять поверить ему?

– Не знаю, – со вздохом ответил Редмир. – Я думаю, никто из нас не сможет понять до конца, что заставило Карлтона обмануть тебя, солгать тебе, в сущности, похитить тебя. Но жизнь лорда Карлтона сложилась не совсем так, как у большинства из нас, я имею в виду людей с состоянием и положением. Условия его наследства таковы, что любого из нас это бы довело до сумасшедшего дома. Прибавь к этому, что он замечательно красив, очень приятен в любой гостиной, чего не скажешь обо мне, а так же и то немаловажное важное обстоятельство, что он стоит ни много ни мало тридцать тысяч фунтов в год. Ты не представляешь, какие люди снимают перед ним шляпы. Ты не видела его поместий в Хемпшире или его дома в Лондоне, но позволь заметить, что ничего подобного нет по всему югу Англии, Прибавь к этому его пэрство – и он становится самой желанной добычей для всех невест Королевства.

Джулиан вздохнула.

– Но почему он не мог сказать мне правду сразу, когда я приехала к нему в «Эйнджел Инн»?

Лорд Редмир слегка склонил голову.

– Взгляни на это с его стороны, малыш. Как еще, по-твоему, мог повести себя мужчина его склада, когда ты прискакала к нему на постоялый двор в день свадьбы, готовая расплакаться, да еще ему же и разгласила все сплетни, какие ты о нем слышала? Не сомневаюсь, что я в подобных обстоятельствах страшно бы взбесился и, возможно, ринулся бы в любую авантюру, очертя голову, как и он!

Джулиан озадаченно слушала отца, пытаясь вспомнить свой первый разговор с Карлтоном, Он казался задетым ее словами. Она ведь и не подумала, что мог означать для него ее приезд в «Эйнджел Инн», а теперь не могла не взглянуть на все это с другой стороны.

И все же он так бессовестно обманул ее.

– А ты очень хотел жениться на маме? – спросила она.

Он поднял свои посеребренные брови.

– Знаешь, Джилли, ты можешь не поверить мне после всего того, что произошло за последние месяцы, но женитьба на твоей матери была для меня вопросом жизни и смерти. Любить ее стало для меня так же необходимо, как дышать. Я люблю ее, Джилли. Я никогда не переставал любить ее.

– Тогда почему же ты не исправишь положения? Ее вопрос был ему явно неприятен.

– Она причинила мне сильную боль, – признался он. Джулиан изумилась:

– Не понимаю. В подобных обстоятельствах я бы скорее сказала, что ты сделал ей больно.

Он посмотрел на нее тяжелым взглядом и спросил:

– Значит, и ты тоже веришь сплетням? Джулиан уже собиралась откровенно ответить, что да, верит, но было что-то такое в его сердитом взгляде, отчего она поняла, поняла без слов, что ее отец был невиновен.

Странное чувство охватило ее – огромного облегчения и счастья. Джилли бросилась ему на шею, обняла его и прижалась к нему.

– Папа! – воскликнула она. – О да, ты сделал из всего этого ужасную неразбериху, глупый!

Он тоже прижал ее к себе, и они долго стояли обнявшись. Когда, наконец, он отпустил ее, Джулиан увидела у него на глазах слезы.

Она взяла отца под руку, и они вместе стали подниматься по лестнице.

– Карлтон приходил ко мне на следующий день после нашего приезда, – отец осторожно вернулся к их прежней теме.

– Ты не говорил мне об этом, – удивилась она.

– Ты была так несчастна тогда. Мне трудно извинить его поведение по отношению к тебе, Джулиан, но чувствую, что должен кое о чем спросить.

– О чем же?

– Ты любишь его?

– Он чудовище.

Лорд Редмир даже остановился.

– Джулиан, он совершил ужасную ошибку. Но ведь он не пожиратель детей!

– Папа! – засмеялась она. – Что за глупости ты говоришь! Ну хорошо, я согласна, что «чудовище» – это слишком сильно. Пусть будет животное.

– Намного лучше, – шутливо ответил лорд Редмир, вновь увлекая ее вверх по ступенькам. – Но ведь ты позволяла ему целовать тебя? Он сказал, что за все путешествие поцеловал тебя не больше трех раз.

Джулиан почувствовала, что щеки ее горят.

– Мне стыдно признаться, но это правда, – созналась она, сильно смущенная. – Я только поражена, что он сказал тебе об этом. Ох, папа, я бы хотела все это изменить. Я вела себя так глупо, а он так больно ранил меня. Когда я думаю обо всей этой лжи и о том, как непристойны были его намерения, у меня сердце начинает болеть. – Рыдание перехватило ей горло, и они снова остановились.

– Ну, ну, я не хотел доводить тебя до слез. Просто я убежден, что ты никогда бы не позволила ему целовать тебя, если бы не влюбилась.

– Я влюбилась в призрак, в мистера Фитцпейна, которого не существовало и не существует.

– И все же, Джулиан, ты должна в этом разобраться! Подумай, ведь он вынужден будет жениться на другой, и тогда он будет потерян для тебя навсегда.

Отец проводил ее до дверей спальни, где ее ожидала горничная. Пока заспанная служанка помогала ей раздеваться в слабом свете единственной свечки, мысли Джилли пребывали в страшном смятении. Лучше бы отец не говорил так о Карлтоне. Она хотела бы продолжать презирать его, но чувствовала, что это становится все труднее.

Когда она устроилась под одеялом и свеча была потушена, Джулиан попыталась привести в порядок свои мысли, прояснить причину своего беспокойства, но сейчас одна мысль была важнее остальных: Карлтон должен жениться в течение ближайших трех дней, иначе он потеряет свое состояние, поместья и титул навсегда. Она знала, что он выбрал миссис Гарстон, и как бы ни осуждала Джулиан ее прежнюю связь с Карлтоном, миссис Гарстон была уважаемой и очень красивой дамой. Она по праву воцарится в его поместьях.

Почему же тогда мысль о его браке с Шарлоттой Гарстон заставляет ее рыдать так, будто весь мир рушится?

Глава двадцать третья

– Очень мило с вашей стороны провожать меня домой, милорд, – сказала миссис Гарстон, натягивая свою красную атласную накидку, отороченную роскошным соболиным мехом. – Но я не слишком ошибусь, сказав, что вы злой, как черт?

Злой, как черт, – это еще слишком слабое выражение для того отчаяния, которое он испытывал. Его счастье безнадежно ускользало от него с каждым оборотом часовой стрелки.

У него оставалось три дня, чтобы вступить в брак или лишиться навсегда той жизни, для которой он был рожден. Было бы безумием потерять состояние и титул виконта. Он знал, что вынужден это сделать независимо от чувств Джулиан, и понимание этой необходимости заставило его повернуться к Шарлотте Гарстон и сказать:

– Вы очень умная женщина, и я давно восхищаюсь вами. Я не притязаю на ваши чувства, я также не беру в расчет своих чувств, поскольку мои попытки провалились. Можете ли вы сказать мне, как бы вы отнеслись к предложению соединить наши владения?

Он заметил выражение грустного удивления, мелькнувшее в глазах вдовы. Она задумчиво поправила рубиновый браслет, надетый поверх тонкой перчатки.

– Я так долго ждала от вас этого вопроса, милорд, что теперь, когда вы задали мне его таким необычным образом, мои мысли находятся в смятении. Вы не можете не знать о моем желании выйти за вас замуж, но думаю, что до этого мгновения, как бы ясно я ни видела, как упорно и настойчиво вы преследуете мисс Редмир, я не осознавала, насколько сильно вы ее любите. Могу я узнать, питаете ли вы еще надежды на ее счет?

Миссис Гарстон подняла встревоженный взгляд и взглянула ему в глаза.

– Я буду надеяться до тех пор, пока у меня не останется иного выбора, как только оставить мои надежды. Это трудное дело, миледи. Тот вопрос, который я задал вам, не следовало бы задавать даме. И если вы не станете больше разговаривать со мной, я, разумеется, пойму вас.

Она слабо улыбнулась, и он подумал, что она почти так же хороша, как и Джулиан. Она взяла его руку и крепко пожала. Он получил ответ, которого ждал.

Когда его экипаж подъезжал к ее дому на Аппер-Брук-стрит, он сказал:

– Я намерен получить билеты в Элмак.

Он услышал вырвавшийся у нее возглас и увидел почти испуганное выражение, мелькнувшее на ее лице.

– В Элмак! – воскликнула она, не веря своим ушам. – Вы? Тогда ваша любовь к мисс Редмир должна быть безграничной – ведь вы не переступали порога Элмака уже восемь лет.

– Вы правильно поняли, – ответил он.

Она снова опустила глаза и отняла руку. Почти шепотом она спросила:

– Останется ли хоть капелька любви для меня, или наш союз будет просто браком по расчету? – Он видел, как она проглотила комок, подступивший к горлу.

– Я не стану лгать вам. Я не знаю, насколько способен любить вас, но могу сказать, что моя жизнь будет посвящена вашему счастью.

Она улыбнулась, причем в этой улыбке ясно читалось облегчение. Он не знал, что думать о такой внезапной перемене в ее настроении. Ее слова отчасти объяснили ее чувства.

– Женщина, любима она или нет, не может просить мужа о большем подарке. Если ваша бесценная мисс Редмир не найдет в своем сердце отклика вашим чувствам, я приму ваше предложение, и с радостью. Доброй ночи, Карлтон.

Она поспешила выйти из коляски, и он не пытался задержать ее. Сердце его ныло от всего происходящего. Почему прежде он не проявил осмотрительности и позволил условиям своего наследства совершенно загнать его в угол?

* * *

На следующий день Джулиан сидела в розовой с золотом гостиной в первом этаже лондонского дома Редмиров и с недоверием смотрела на леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер. Леди Редмир сидела рядом, слегка приоткрыв рот, и не мигая слушала те новости, которые принесли три почтенные дамы. Джулиан видела, что ее мать поражена необычайностью сообщенных известий не меньше, чем она сама.

– Вы хотите сказать, что он получил от Эмили Купер пригласительные и намеревается завтра вечером появиться в Ассамблее? – спросила леди Редмир, несказанно изумленная.

– Именно так, – ответила леди Кэттерик. Миссис Уэнби прочирикала:

– Совершенно верно, и еще ходит слух, что он собирается жениться на вдове Гарстон.

Грохочущий голос миссис Балмер, отскакивая от стены за спиной Джулиан, обрушивался ей в уши.

– Элмак и миссис Гарстон! Невероятно!

Леди Редмир взглянула на дочь и, не обращая внимания на присутствие самых заядлых лондонских сплетниц, сказала:

– Похоже, что Карлтон очень любит тебя, детка. Джулиан натянуто засмеялась.

– Не потому ли, что он собирается появиться в Элмаке? Какая нелепость! Каким образом это может говорить о его любви ко мне? Кроме того, я… я думаю, миссис Уэнби права, и он действительно намеревается жениться на миссис Гарстон. Полагаю, он просто намерен доставить ей удовольствие. Все знают, что она обожает Ассамблеи.

Леди Кэттерик подняла бровь.

– По этому поводу двух мнений быть не может. Шарлотте Гарстон нужен Лондон. Но Карлтон любит вас, Джулиан. Не надо недооценивать значения того, что он добивался приглашения в Элмак, поклявшись когда-то не переступать больше порога этого заведения. А вы знаете, как серьезно джентльмены относятся к подобным клятвам.

Джулиан прижала ладонь ко лбу не потому, что у нее болела голова, а потому что волна неудержимых слез накатила на нее. Она неуверенно поднялась и пробормотала:

– Прошу простить меня. Мне вдруг стало нехорошо.

Выходя из гостиной, она слышала ропот сердечного сострадания за своей спиной.

* * *

Позже, когда леди Редмир нашла свою дочь уснувшей, с непросохшими еще слезинками на щеках, осознав наконец, что ее дочь влюблена и тяжело переживает свое несчастье, сложившееся положение показалось ей таким знакомым, чуть ли не зеркальным отражением ее ссоры с Редмиром… Она спускалась по лестнице медленно и задумчиво, скользя рукой по гладким блестящим перилам, и думала о своей любви к мужу. О тех чудесных годах, когда она наслаждалась этой любовью. Ну как она могла простить ему, что он связался с Шарлоттой Гарстон? Пожалуй, мужчины вообще никогда не хотят понимать, как больно женщине думать о том, что ее муж получает удовольствие в объятиях другой.

– Миллисент, – вдруг услышала она спокойный мужской голос.

Обернувшись к кабинету, она увидела мужа в дверях.

– Не уделишь ли ты мне минуту, дорогая?

– Да, разумеется, – холодно ответила она.

Она вошла в комнату и услышала, что Редмир закрыл за ней дверь. Он попросил ее сесть, но она покачала головой.

– Как хочешь, – тихо сказал он.

При этих словах она встрепенулась, окончательно отрываясь от своих мыслей.

– Как я хочу? – шутливо спросила она. – Силы небесные, Джек, ты себя плохо чувствуешь? Я не припомню, чтобы за все годы нашей совместной жизни ты хоть раз сказал, что я могу поступать, как хочу. – Она тихо рассмеялась и добавила: – Или тебя так замучила совесть, что ты понял наконец, что должен быть повежливее со мной?

Она наблюдала, как выражения сменяются на его лице, словно водопад перекатывается через древние утесы. Она рассмеялась, небрежно махнув рукой:

– Как легко ты выходишь из себя! Ты всегда был таким.

– Ах, Милли, что с нами случилось?

Леди Редмир опустилась на мягкие подушки греческого дивана, обтянутые красным шелком.

– Думаю, тебе лучше знать, – ответила она, поглаживая рукой нежную ткань.

Она отвернулась к окну, не желая вновь браниться с ним из-за вдовы Гарстон. Подобные разговоры всегда были столь же бесполезными, сколь и бесконечными. Она ожидала, что он, как обычно, начнет кричать и сам заведет разговор об этом. Поэтому она очень удивилась, когда вместо того он придвинул одно из кресел ампир, чтобы сесть напротив нее.

– Я не собираюсь говорить об этой женщине, которая многие годы была моей хорошей знакомой. Я хочу сказать тебе, что ты единственная женщина, которую я когда-либо любил и буду любить всегда. Я не умею писать стихов, как мистер Фитцпейн, хотя я и пытался сделать такую глупость две недели назад…

– Ты?! – воскликнула она. Сердце ее вдруг оборвалось в груди. Но затем мысль о Джеке Редмире, рифмующем строки, вызвала у нее смех. – Ты написал стихи?

Он улыбнулся, протянул к ней руку и слегка коснулся ее колена.

– Самый бессмысленный вздор, какой ты когда-либо слышала, – ответил он, смеясь вместе с ней. Потом он нахмурился и добавил: – Да, твои глаза достойны сравнения с драгоценными камнями райских врат. Милли, разве я недостаточно любил тебя?

– Ты… ты… – начала она со слезами в глазах. – Я всегда была с тобой счастлива, всегда! Только…

– Почему ты не можешь забыть о Шарлотте Гарстон? Она только моя знакомая, это единственное, чем она всегда была, и чем могла быть для меня.

Леди Редмир недоверчиво усмехнулась и, кусая губы, спросила:

– Скажи мне, Джек, ты ведь никогда… никогда не получал удовольствия от ее поцелуев и ее… ее… – она не смогла закончить свой вопрос. Только бы он сказал, что не прикасался к ней!

Лорд Редмир посмотрел на нее почти ненавидящим взором, встал и отошел в другой конец кабинета. Она была уничтожена его молчанием. Ярость отразилась на его лице. Когда же он сложил руки на груди, она поняла, что не стоит продолжать.

Она не сказала больше ни слова, а просто встала и вышла из комнаты.

Нет, – подумала она с тяжелым сердцем, – она не может простить Карлтону его связи с Гарстон, как не может простить этого и собственному мужу. Джулиан поступает мудро, продолжая отказывать виконту.

Пусть так и будет!

Глава двадцать четвертая

Вечером того же дня леди Редмир, опираясь на руку капитана Бека, вышла из коляски своего мужа. Дом миссис Балмер был окружен каретами, и десяток лакеев бегали взад и вперед, помогая дамам выходить из их экипажей. Перед входом в дом был расстелен ковер, а фасад освещен свечами, горящими в каждом окне. Слышна была тихая мелодия народного танца, доносившаяся из глубины дома, а болтовня и смех собравшегося высшего общества наполняли вечерний воздух праздничным оживлением.

Лорд Редмир следовал за своей женой. Он хранил молчание за обедом и в течение короткого пути от площади Беркли до дома миссис Балмер на Аппер-Брук-стрит. Капитан Бек, не привыкший видеть Редмира в таком подавленном состоянии, искоса поглядывал на него, встревожено хмурясь.

– У вашего мужа разлилась желчь? – шепотом спросил он у леди Редмир, когда они были уже в нескольких шагах от входной двери.

Леди Редмир рассмеялась и ответила:

– Думаю, можно сказать и так.

– Слабительное, насколько я знаю, отлично помогает, особенно, если принимать его с водами Бата. Могу ли я порекомендовать ему это средство?

Леди Редмир наклонилась ближе к нему и прошептала:

– Только если вам не жаль вашей головы.

Лестница с изящными резными перилами, которые всегда так ей нравились, радовала глаз всем входившим в дом миссис Балмер. Несмотря на неуклюжую внешность и грубый голос, миссис Балмер не лишена была чувства прекрасного. Ее бал был образцом прямодушия, лучшим отражением ее собственного характера. Каждая присутствующая дама демонстрировала свои лучшие украшения, свое самое роскошное платье, свои самые великолепные шляпки, перчатки и туфельки. Сегодняшним вечером в ярком свете люстр, горевших в каждом зале большого городского дома, вновь сверкали и переливались бриллианты, изумруды и сапфиры.

Леди Редмир поздоровалась с хозяином и хозяйкой и попрощалась с мужем, который намеревался присоединиться к игре в вист, составлявшейся в кабинете Балмера. В верхней желтой гостиной она отпустила и Бека, и он сразу нашел трех денди, готовых лебезить перед ним. Покидая своего спутника, она слышала, как он говорил: «Ваш розовый сюртук, мой дорогой Маркус, – это чересчур, но я одобряю жилет. Бамбуковые листья. Очень оригинально».

Улыбнувшись, она стала оглядывать комнаты в поисках одного высокого молодого джентльмена, чье появление сразу бы обрадовало ее сердце.

Она раскланивалась со своими знакомыми, большинство которых спрашивали о Джулиан. Леди Кэттерик и леди Купер она шепотом сообщила печальное известие: ее дочь в отчаянии, жестокость Карлтона сделала свое дело.

Эмили Купер, сама доброта, выразила понимание.

– Какая леди потерпела бы подобный обман? Я бы не смогла. Но невероятнее всего то, что Карлтон, которого я откровенно обожаю, действительно влюбился. Сердце мое не позволяет мне винить вашу дочь за то, что она не прощает его, но понимает ли она, как сильно он ее любит?

Леди Редмир слегка вздернула подбородок.

– Вы не считаете, что если мужчина до самой минуты венчания продолжает связь с другой женщиной, он поступает бессовестно?

Леди Купер удивленно раскрыла глаза.

– С другой… кем? – спросила она изумленным шепотом. Лицо ее вдруг помрачнело, и она схватила леди Редмир за запястье неожиданно крепко. – Ах, вы маленькая глупышка! – воскликнула она. – Вы имеете в виду эту самую нелепую сплетню, какая когда-либо передавалась из уст в уста? Вы говорите о Шарлотте Гарстон?

– Вы делаете мне больно, – ответила леди Редмир, пытаясь увернуться от нее.

– Я не позволю вам так уйти, – настаивала леди Купер. Бросив взгляд на леди Кэттерик, она добавила: – Насколько я понимаю, о причинах этой драмы нужно спросить у вас, Элиза, а также у миссис Уэнби и миссис Балмер. Прошу вас, леди Кэттерик, оставьте нас. Я имею весьма деликатный разговор к Милли.

Леди Кэттерик пришлось раствориться в потоке гостей, наполнявших комнату.

– Можете не делать мне нравоучений, если вы этим вознамерились заняться! – воскликнула леди Редмир. Леди Купер не ответила сразу, хотя видно было, что намеревалась. Она подождала, пока целый выводок юных леди прошел мимо, и они уже не могли их услышать. Затем она увлекла леди Редмир к одному из окон, открывающих панораму раскинувшейся внизу шумной улицы.

– Я никак не могла понять, откуда взялись эти слухи о вашем муже и миссис Гарстон, а потом о ней же и Карлтоне. Миллисент, должна вам заметить, что вы уже больше года ведете себя, как безмозглая курица. Все дело в том, что Шарлотте Гарстон при всем ее старании не удается по-настоящему увлечь ни одного мужчину. Да, она красива, просто очаровательна, как сотню раз говорили мне многие джентльмены. Но когда мужчина любит так, как Редмир любит вас, он не способен на измену. И Карлтон в противоположность сложившемуся мнению, никогда не имел любовницы, во всяком случае, я о такой не знаю. В нем слишком много щепетильности и здравого смысла.

– И, при всей его щепетильности, он сбежал с моей дочерью! Вы просто сошли с ума, дорогая Эмили. И я не желаю больше слышать ни слова.

– Тогда вам придется страдать до конца ваших дней, как и вашей дочери. Желаю приятного вечера, леди Редмир.

И леди Купер исчезла в дверях.

Разумеется Миллисент было бы намного проще, если бы она презирала Эмили Купер и могла не обращать внимания на ее слова, но она всегда восхищалась ею и доверяла ее мнению.

И она только что сказала ей, что Редмир никогда не любил Шарлотту Гарстон и никогда не был ее любовником. Как и Карлтон!

Боже, почему никогда прежде она не усомнилась в этих слухах? Почему всегда считала, что Редмир виновен?

Да потому, что он заигрывал со вдовой почти так же возмутительно, как в свое время с ней самой в Бате тем летом, когда они впервые встретились! И когда леди Кэттерик сообщила ей, что Шарлотта Гарстон – любовница Редмира, она немедленно покинула Лондон, и никакие его уговоры и доводы не заставили ее вернуться. Естественно, ей больно было думать, что он связался с этой женщиной, и она не верила ему.

Ей вдруг стало нехорошо при мысли, что она так легко усомнилась в мужчине, с которым прожила двадцать лет.

«Как безмозглая курица!» – сказала Эмили.

А что, если он был верен ей все это время?

И как же Карлтон? Был ли он тоже увлечен вдовой? Или это только несправедливый навет, основанный на беспочвенных слухах? Как же тогда быть с ее Джулиан?

– Миллисент, – выдохнул знакомый голос возле ее уха.

Она обернулась к человеку, который мог помочь ей найти должный ответ.

– Вы плачете, – прошептал он, быстро извлекая из кармана сюртука платок и прижимая его к ее щекам. – Отчего вы так несчастны? Это из-за Редмира? Он… он обидел вас?

– Господи, нет! – ответила она, удивившись, что Эдвард прав и щеки ее мокры от слез. Смахивая их мягкими белыми перчатками, она продолжала. – Почему вы думаете, что Редмир обидел меня? Потому что он рычит, а не шепчет мне тихонько на ухо, как вы? Это не совсем так, уверяю вас.

Оставив свои собственные горести, она хотела выяснить сейчас одно – виновен ли Карлтон.

Она взяла Фитцпейна под руку и осторожно провела в быстро опустевший аванзал, остановилась возле черного лакированного шкафа, где их никто не видел, и, взглянув ему прямо в глаза, решилась:

– Эдвард, я никогда не спрашивала вас о Карлтоне и… и миссис Гарстон. Ходили слухи, что она его любовница. Я понимаю, что, если он просил вас хранить это в тайне, то вы, прежде всего, должны соблюдать верность вашей дружбе, но мне крайне важно знать правду. Была ли миссис Гарстон любовницей лорда Карлтона?

Ожидая его ответа, она пристально следила за выражением его голубых глаз. Она вспомнила поговорку о том, что глаза – зеркало души. Глаза Эдварда были удивительно чистые, невинные, внушающие доверие.

– Я не нарушу никакой клятвы, если скажу вам, что она не была и не является любовницей Карлтона. Думаю, она бы легко согласилась на подобные отношения с ним, но Карлтон никогда ей этого не предлагал. Право же, он никогда не сделал ничего, что могло бы дать повод для этой сплетни. Я не знаю никого, кто был бы оклеветан больше, чем он. Нет, он никогда не был любовником миссис Гарстон.

Эдварду незачем было врать. Значит, Эмили Купер не зря отчитала ее, как школьницу. Леди Редмир вдруг почувствовала страшную слабость и побледнела.

– Что с вами, вы расстроены, Миллисент? Вы думаете о Джилли?

– Да, отчасти. И еще… еще о Редмире.

Эдвард взял ее за руку, подвел к шезлонгу и, дождавшись, пока два молоденьких щеголя прошли через аванзал в гостиную, сел рядом с ней.

– Я почти месяц ждал, чтобы сказать вам это, – начал он тихим, взволнованным голосом. – Я знаю, это неподходящее место, но Миллисент, я чувствую, что должен говорить, должен открыть вам свое сердце. До сих пор я заставлял себя молчать, но сердце мое не может молчать вечно. Вы не можете не знать, как я люблю вас. – Фитцпейн заглянул ей в лицо и заставил посмотреть на него, в его обожающие голубые глаза. – Миллисент, больше жизни я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она открыла рот, намериваясь возразить, пораженная услышанным, но он опередил ее:

– Нет, пожалуйста, не надо сейчас ничего говорить. Я еще не все сказал. Хоть мы с вами были знакомы и раньше, я никогда не думал о возможности союза между нами, несмотря на то, что я всегда считал вас изысканнейшей, очаровательной женщиной. И несколько недель назад, когда я увидел вас, такую красивую, сидящей в Мэриш-холле с вашим нелепым капитаном, разглядывающим свое отражение в ящиках комода.

Словом, можно ли винить меня, что я влюбился так сильно? Вы ведь тоже испытывали ко мне теплые чувства, верно? – Он сжал ее руку.

Леди Редмир мысленно вернулась в их путешествие по Большой северной дороге. Ей бы хотелось сейчас оказаться там и снова беспрепятственно наслаждаться его обществом, радостным сердцем принимать его комплименты и намеки на нежные чувства, и играть в дорожные игры, как дети.

– Конечно, верно, – мягко ответила она, возвращая пожатие руки.

– Значит, вы выйдете за меня замуж? – простодушно спросил он.

До этого самого момента она была просто листком, быстро несомым ветром, вкушая необычные чувства от любви Эдварда, от его обожания, но ни разу нисколько не задумывалась о будущем. И ни на минуту у нее не возникало мысли, что он сделает ей предложение. Она уже замужем. Или он думает, что она попросит у Редмира развод? Но это невозможно, даже нелепо. Боже милосердный! Ведь это именно то, о чем она недавно думала: попросить Редмира о разводе!

Она чувствовала, как сердце оборвалось от сознания страшной вины. Зачем она поощряла ухаживания Фитцпейна? Все эти недели он думал о браке с ней, а она думала… да нет, она вовсе ни о чем не думала!

И все же она не была равнодушна к Эдварду, вовсе не была. Не будь она женой Джека, она бы с радостью приняла его предложение.

Но она замужем, вот и все.

Она не знала, как ответить ему.

* * *

Лорд Редмир стоял, спрятавшись с другой стороны аванзала, возле дверей в гостиную, где уже подавали прохладительные напитки. Какое-то время он искал свою жену и, войдя в комнату, увидел ее сидящей на египетском диванчике не с кем-нибудь, а с Эдвардом Фитцпейном.

Он не знал, как решился подслушать их разговор, и вот теперь он стоял, ожидая, что ответит его жена.

– Я думаю, что я тоже влюбилась в вас, Эдвард, – тихо ответила леди Редмир. – Каждое ваше слово было наполнено добротой и вниманием. И так было всегда, с самого первого дня. Вы так же не похожи на Редмира, как ночь не похожа на день.

Ночь и день.

С таким же успехом его жена могла сказать «любовь и ненависть», и он бы отлично знал, кого из них она любит, а кого – ненавидит.

Он отпрянул от дверного косяка и насилу смог найти дорогу через длинную галерею к лестнице, к нижнему залу, к дверям. Он шел быстро, не чувствуя под собой ног. Он знал только одно: если он сейчас же, как можно скорее, не вдохнет холодную струю апрельского ночного воздуха, он скорее всего упадет в обморок.

* * *

Эдвард смотрел в лицо возлюбленной и понимал, что дело его совершенно безнадежно. Ночь и день. Один любим, другой любим немного больше. Он видел это в ее глазах. Он понял это по изумлению, которым она встретила его предложение руки и сердца.

Когда она хотела продолжить, он прижал пальцы к ее губам и сказал:

– Но с Редмиром у вас брак по любви, не так ли?

Она кивнула, слезы навернулись на ее прекрасные зеленые глаза.

– Я никогда на самом деле не думал, что могу обладать вами, как Редмир. Я только надеялся избавить вас от страданий. Знаете ли вы, к примеру, сколько раз за последние недели, когда мы с вами танцевали или прогуливались по комнатам на чьем-нибудь вечере, ваш взгляд искал Редмира. Я решил, что вы хотели вызвать в нем ревность, поощряя мои ухаживания. Теперь я знаю, что мое впечатление было верным.

– О, Эдвард, неужели это было так очевидно? Я не хотела…

– Я знаю, что не хотели. Ваше сердце было полно невинности и детскости. А мое – ложных надежд и несбыточных мечтаний. И все же, я люблю вас. И думаю, что всегда буду любить. Если вам когда-нибудь будет нужен друг, прошу вас, пошлите за мной. Знайте, что я всегда, хоть эта фраза и затерта до дыр, «к вашим услугам».

Он видел, как задрожали ее губы, и погладил ее руку.

– Вам нужно пойти за ним. Он слышал почти весь наш разговор.

– О чем вы? – воскликнула она, оборачиваясь и оглядывая мебель в зале, словно ожидая увидеть Редмира, спрятавшегося за шкафом или креслом.

Фитцпейн покачал головой.

– Он уже собирался войти сюда, когда увидел меня. Тогда он просто спрятался за дверью.

– И вы ничего мне не сказали? – в ужасе закричала она.

– Я думал, что ему стоит узнать о моих намерениях и о том, как ответит мне ваше сердце. Надо было довести все до конца. Боюсь только, что остального он уже не слышал.

– Я должна пойти к нему, – сказала она, поднимаясь. – О, Эдвард, я так виновата! Я не должна была так играть с вашими чувствами. До этой минуты я не понимала, как жестоко я поступила.

– Вы были несчастны и одиноки, – ответил он. – И я прощаю вам все.

– До свидания, Эдвард, – она протянула ему руку.

Когда он тоже встал и взял ее руку, все его сдерживаемые чувства к ней мгновенно обрушились на него. Он вдруг порывисто обнял ее и поцеловал страстным и долгим поцелуем.

* * *

Леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер ахнули в один голос.

– О, Господи! – прощебетала миссис Уэнби.

– Боже милостивый! – прогремела миссис Балмер.

– Скандал! – выдохнула леди Кэттерик.

* * *

Спустя полчаса леди Редмир, сгорающая от стыда, покидала дом миссис Балмер, ведомая своим супругом. Он подошел к ней торжественно, лицо его было пепельно-бледным, глаза туманились от чувств, которых он не осознавал. Он холодно сообщил ей, что ему рассказали о поступке мистера Фитцпейна, и он считает лучшим для них вернуться на площадь Беркли.

Как ни странно, он совсем не казался рассерженным, и леди Редмир не имела понятия, как заговорить с ним. Она хотела уверить его, что поцелуй ничего не значил, но мысль о том, что уже распространился скандальный слух, который заставил его потребовать немедленного возвращения домой, почти парализовала ее. А ведь Эдвард всего лишь прощался с ней, правда, довольно страстно, но уже весь beau monde шептался об этом за трепещущими веерами и смотрел на нее так, словно она кого-нибудь убила.

Когда карета остановилась возле их дома, она взяла мужа за руку и сказала:

– Джек, я должна кое-что сказать тебе.

Он отпрянул от нее, словно ее прикосновения были ядовитыми.

– Пожалуйста, не сегодня, Милли. Боюсь, я выпил несколько лишних бокалов шампанского. Я не расположен сейчас разговаривать. Завтра. Мы… мы все можем уладить завтра.

Горький комок подкатил к горлу. Ей не нравилось, как он говорит, слишком спокойно и взвешенно. Ей хотелось, чтобы он рычал и вопил, как обычно! Или он решил, наконец, избавиться от нее теперь, когда она совершенно себя опозорила, позволив Фитцпейну публично поцеловать ее. Сердце сжалось у нее в груди, и слезы брызнули из глаз.

Ей не хотелось, чтобы Редмир выставлял ее за дверь.

Когда он помогал ей выйти из кареты, она устремила на него умоляющий взор, но он отвернулся.

Глава двадцать пятая

На следующий день во время завтрака Джулиан сидела напротив леди Редмир. Были поданы тонкие ломтики ветчины, ростбиф, соус из омаров, картофель, сельдерей, малиновый пирог, яблоки и сыр. Комната, в которой обычно завтракали, всегда была любимой комнатой Джилли, потому что все в ней – портьеры, стены, обивка кресел – было отделано шелком в абрикосовых тонах, так располагающих к отдыху. Штукатурка цвета топленого молока покрывала потолок и стену возле камина. В центре обеденного стола стояла ваза с вереском и белыми розами. Но ни приветливость комнаты, ни богатый выбор прекрасных блюд не вернули ей ни аппетита, ни хорошего самочувствия.

– Ты хорошо спала, моя дорогая? – спросила мать.

Джулиан взглянула на нее и с удивлением заметила на ее лице синие тени, точно такие же, какие она обнаружила сегодня утром у себя под глазами.

Кажется, ее родители переживают самый серьезный разлад со времени их бурной встречи в «Павлине».

– Скажи, а где папа? Он всегда любил хорошо позавтракать. Так не похоже на него, чтобы он не пришел к столу.

Леди Редмир поднесла к губам свой чай, руки ее слегка дрожали.

– Он… он ушел довольно рано.

– Но куда?

– Я даже не знаю, – по щеке матери скатилась непрошенная слезинка.

Джилли мгновенно поднялась с кресла, собственное горе отступило при виде такого очевидного страдания самого дорогого ей человека. Она наклонилась над креслом леди Редмир, слегка обняла ее, погладила по спине, потом по руке, и опустилась рядом с ней на колени.

– Что такое? Что случилось? Ты думаешь, папа ушел навсегда?

Леди Редмир медленно покачала головой. Брови ее поднялись домиком, губы опустились вниз, как у ребенка, потерявшего любимую игрушку.

– Я так не думаю. Дело в том, что вчера вечером произошло нечто ужасное, и… и твой папа не дал мне возможности объясниться с ним. Боюсь, я окончательно нарушила все приличия, и он теперь никогда не простит меня!

Джулиан словно ледяной волной окатило, сердце ее похолодело.

– Мама, ты ведь не… то есть… мистер Фитцпейн… Он так любит тебя, но ведь ты не… я хочу сказать…

Леди Редмир ахнула.

– Нет, конечно, нет! Как ты могла подумать! Я бы никогда… никогда! О, Господи! Возможно, твой отец… но как он мог подумать о такой нелепости? Он должен бы знать меня лучше после стольких лет! – Плечи ее поникли, и она закрыла лицо руками. – Я была так глупа, Джилли! Так непростительно глупа!

Джулиан не знала, как успокоить мать, и осталась стоять возле нее на коленях, поглаживая ее плечо.

Через минуту леди Редмир отняла руки от лица и утерла слезы. Она взглянула на Джулиан и улыбнулась жалкой улыбкой.

– Ах, милая моя девочка! Кажется, все, что мы слышали о Карлтоне и миссис Гарстон, неправда. Я была совершенно уверена, что она его любовница, и не настаивала на примирении между тобой и Карлтоном. Но леди Купер всегда была хорошим другом Карлтона, и она, и даже мистер Фитцпейн утверждают, что этого никогда не было.

Эта новость почему-то не утешила Джулиан. Наоборот, она была еще больше смущена. Допустим, он не был в связи с миссис Гарстон. Означает ли это, что он не виноват и перед ней, Джилли? Она не знала, что и думать.

– Ты выглядишь такой грустной, – сказала леди Редмир, легонько поглаживая пальцами руку дочери. – А я была слишком занята своими собственными волнениями, чтобы помочь тебе. Я была тебе плохой матерью. Не будь я такой гусыней и не поверь я всем этим сплетням о твоем отце и Гарстон, я не стала бы так решительно склонять тебя к браку с Карлтоном. У тебя был бы обычный лондонский сезон, какой и должен быть у всех молодых леди, и, возможно, сейчас мы бы праздновали твою помолвку, а не искали бы в себе силы пережить весь ужас прошедшего месяца. Милая моя, простишь ли ты меня?

Джулиан подалась вперед и обняла ее. Леди Редмир тоже обняла дочь, и объятие это продолжалось долго, пока слезы не стали душить ее. Она громко зашмыгала носом, вырвалась из объятий Джулиан и наказала дочери не повторять ее собственной роковой ошибки и не верить во все гнусные сплетни, которые она услышит. Затем, рыдая, она удалилась из комнаты.

Джулиан так и осталась стоять на коленях.

Так что же ей делать?

В четверг, послезавтра, лорд Карлтон должен жениться или навсегда лишиться своего наследства.

Когда его образ возникал перед ней, и она вновь смотрела в его удивительные серые глаза, сердце прогоняло все здравые мысли, приходившие к ней минутой раньше, и она снова представляла себя в его объятиях.

Но затем сомнения обрушивались на нее: о его бессовестном обмане, о его связи с Шарлоттой Гарстон, о его намерении увезти ее в Париж, его притворных объятиях… Ей становилось дурно от стыда и унижения, ее любовь – да, ее несомненная любовь к Карлтону – снова омрачалась от недоверия к нему.

А сегодня вечером он придет в Элмак, так ей передали.

Элмак…

Она знала, как знал и весь высший свет, что он никогда не бывает на Ассамблеях. Элмак называли «кузницей браков»: туда мамаши, неизменно ищущие выгодных партий для своих подросших дочерей, вывозили невест на смотрины.

Последние восемь лет Карлтон год за годом отказывался от пригласительных билетов.

Теперь он вымолил их у Эмили Купер. Он преследовал Джулиан так упорно, что она не сомневалась: весь beau monde соберется сегодня вечером по одной лишь причине: все захотят увидеть «глупые выходки Карлтона».

Она, наконец, поднялась, вышла из гостиной и направилась в свою комнату, твердо решив дать ему окончательный отказ, чтобы он смог найти женщину – без сомнения, миссис Гарстон, – которая примет его предложение выйти за него замуж.

– Ну-ну, – говорила она себе, поднимаясь по лестнице, – я все еще могу быть рассудительной и разумной.

Но войдя к себе и пройдя два шага по комнате, она вскрикнула от изумления:

– О нет!

На ее круглом инкрустированном столике возле окна стоял искусно вырезанный, снабженный полной оснасткой парусник. К его борту было прикреплено письмо:

«Поплывем со мной, Джилли, в любой порт, о котором вы мечтали и мечтаете».

Ниже стояла подпись: «Лорд Карлтон».

Ну вот! Даже слуги были склонны доброжелательно относиться к Карлтону. Она могла еще выдерживать советы своих друзей, уговаривавших ее уступить ухаживаниям Карлтона, но ее трогал до слез этот молчаливый заговор прислуги: все-таки у верных приближенных слуг лорда Редмира более бескорыстный взгляд на ее счастье, чем у ее знакомых, чьи интересы и поступки не всегда диктуются только искренней симпатией. В конце концов, все это лишь добавило смятения в душу Джулиан.

* * *

Шарлотта Гарстон смотрела на висящие в ее гардеробе платья, она достала уже десятое по счету и снова швырнула его на пол. Она волновалась: сегодня вечером предстоял экзамен тщательным усилиям последних шести месяцев. Неужели все средства, вложенные ею в этого идиотского шпиона, пропадут даром?

Миссис Гарстон испытывала облегчение от того, что ее погоня за лордом Карлтоном близилась к концу, поскольку была уже весьма ограничена в средствах, – шпион с удовольствием опустошал ее кошелек. И он такой тупица! Она рада была избавиться от него и сказать ему, что после сегодняшнего вечера она больше не будет нуждаться в его услугах. Он, разумеется, был весьма недоволен, поскольку не имел иных источников дохода. Но и ее доходы иссякали. Утешало лишь то, что у нее по-прежнему есть отличный шанс получить Карлтона. Он вполне ясно высказал свои намерения, и хотя она смогла изобразить грустную мину, узнав о его сильной любви к Джулиан Редмир, ей потребовалась выдержка, чтобы не пройтись колесом по улице, когда он попросил ее выйти за него замуж, если его «неуловимая невеста» откажется простить его. Однако, похоже, что Джулиан слишком молода, чтобы простить возмутительное поведение Карлтона, и все, чего искала Шарлотта, – имя, состояние, титул, все, что вытекает из вступления в пэрство, – все будет у нее в руках.

Наконец она нашла то, что искала: – двадцатое по счету платье лучше других подходило к сегодняшнему вечеру. Изысканнейшее творение из ярко-розового шелка и тюля. Вместе с бриллиантами – фальшивыми, разумеется, но кто об этом узнает? – с белым страусовым пером, оттеняющим ее великолепные темные волосы, щедро декольтированное, это платье будет неотразимым. Она не сомневалась, что будет самой роскошной из всех присутствующих дам.

Глава двадцать шестая

Джулиан было слегка забавно, что из-за скандала, приключившегося с ее матерью накануне вечером, леди Редмир стала объектом осуждающих взглядов и шепота, спрятанного за веерами, а сама Джилли получила приятную передышку от пристального внимания к своей особе. Сегодня вечером свет больше интересовался тем, ударит ли лорд Редмир Эдварда Фитцпейна, когда тот появится в Элмаке, перчаткой по лицу или нет, нежели исходом драмы Джулиан и Карлтона.

Поэтому она осмелилась поискать с дрожащим сердцем единственного человека, которого она хотела видеть, но боялась встретить. Не найдя Карлтона среди танцующих и наблюдавших за танцами, она почувствовала тревогу. А что, если он все же не пришел в Элмак? Что, если он уже решил жениться на Гарстон и даже не искал приглашения на вечер?

От этой мысли сердце ее сжалось, к глазам подступили слезы.

Но через несколько минут она вынуждена была отвлечься от своих мыслей, поскольку увидела леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер, подталкивавших к ней своих сыновей. Каждая из них пыталась заставить своего отпрыска влюбиться в нее. Ее приданое вызывало у мамаш, ищущих партию для своих чад, необыкновенный интерес. Она уже получила несколько предложений, которые, разумеется, ничуть ее не прельщали, и поскольку еще шесть недель оставалось до середины июня, когда закрывался сезон, она подозревала, что может получить еще с десяток подобных предложений.

Гораций Балмер, Эдгар Кэттерик и Бартоломью Уэнби каждый по очереди попытались исполнить наказ своих мамаш. Мистер Балмер сделал ей неуклюжее предложение во время танца. Мистер Кэттерик, давясь пирогом, поданным вместе с другими закусками и напитками, попросил ее сделать его самым счастливым человеком. А мистер Уэнби, подведя ее слишком близко к оркестру почти прокричал ей на ухо о силе своей неувядаемой привязанности к ней. Она не могла не заметить облегчения, которое появлялось на лицах каждого из них, когда она вежливо отказывала.

Теперь она прекрасно понимала отношение Карлтона к свету и особенно Элмаку, потому что ощущала себя скорее лошадью на аукционе, чем молодой девушкой с собственными чувствами, мнениями и желаниями.

Но где же, однако, он сам?

Прошел час, потом другой.

«Где он? – думала она. – Что если он вообще не придет? Что если он уже женат на миссис Гарстон?»

Она не хочет, чтобы он женился на Шарлотте Гарстон.

Двери обычно запирались для входа в одиннадцать часов, а теперь уже половина одиннадцатого.

Когда стало известно – это подтвердила сама леди Эмили Купер, – что Эдвард Фитцпейн покинул Лондон и сейчас едет в почтовом дилижансе на северо-запад, в Кумберленд, вздох разочарования пронесся по комнатам. Дуэли не будет. Джулиан показалось, что покров мрачного уныния повис над толпой гостей оттого, что кровопролитие не состоится!

Джулиан видела, что отец выслушал новость, широко раскрыв глаза от удивления и с недоверием глядя на жену. В конце концов, он отвернулся от нее, словно был не в силах говорить.

Через пятнадцать минут Джулиан поняла, что все внимание теперь было нацелено на нее. Проходя мимо то одной, то другой группы гостей, она слышала шепот, всегда достаточно громкий, чтобы объект обсуждения мог его слышать. На устах у всех был один и тот же вопрос, интересующий и Джулиан: – «Где же Карлтон?»

Подойдя к матери, Джулиан взяла стакан лимонада. Сердце вновь упало от тревоги, что Карлтон может не прийти в Ассамблею.

Только она успела поставить пустой стакан на поднос проходившего мимо слуги, как заметила, что легкий гул начал волнами пробегать по переполненному танцевальному залу. Она видела, как десятки взглядов устремились ко входу в зал Ассамблеи, и почувствовала, что не может вздохнуть.

Это Карлтон!

Она обернулась, чтобы убедиться, так ли это, и вместо Карлтона, к своему смущению, она увидела Шарлотту Гарстон, впорхнувшую в зал. Благодаря своей красоте, элегантности прически и ослепительному наряду, она сразу же привлекла внимание восхищенной толпы. Сомневался ли кто-нибудь в причине ее позднего прибытия? По тому, как быстро окружила ее толпа мужчин, молодых и пожилых, Джил ли поняла, что вдова опоздала намеренно.

Джулиан уже хотела отвернуться, когда взгляд ее упал на дверь позади этой сцены. Там, незамеченный из-за фурора, произведенного Шарлоттой, стоял лорд Карлтон. Она застыла, увидев его, ноги словно приросли к полу, губы раскрылись, по-прежнему не в силах испустить вздох, поднимавшийся в груди, сердце замерло.

Он смотрел прямо на нее.

Память перенесла Джулиан на пять недель назад, к тому мгновению, когда она впервые увидела Карлтона в «Эйнджел Инн» в деревне Редмир. Она бы никогда не смогла забыть его, стоявшего на покрытом снегом постоялом дворе и смотревшего на нее так, точно она была неким неземным существом. Она по-прежнему чувствовала, как его серые глаза разговаривают с теми глубинами ее души, о которых она и не подозревала. Она подумала о деревянном паруснике на столике в ее спальне и о его письме, зовущем ее к жизни, полной приключений.

Она так хотела этой жизни!

Она любила его.

Теперь, когда он смотрел на нее, выражение его лица было таким же, как в тот первый день – взволнованным, живым, тоскующим. Он так же явно говорил с ней, как если бы каждая его мысль была облечена в слово и высказана вслух, и она ощутила, как и тогда, сильное необъяснимое влечение к нему. Она застыла на месте. Она не могла ни сделать шаг вперед, ни отступить назад. Она была уверена, что, будь они одни, он бы просто взял ее на руки и унес без малейшего ее сопротивления.

Она видела, как он слегка улыбнулся, глаза его были печальны. Он сделал шаг вперед и, видимо, собирался подойти к ней, но тут миссис Гарстон отделилась от группы поклонников и подошла к нему. Она взяла его под руку и, поднявшись на цыпочки, что-то прошептала ему на ухо.

Какая дерзость с ее стороны, ведь она не могла не знать, что внимание всего собрания обращено на Карлтона и на нее!

Он слегка нахмурился, отрывая взгляд от Джулиан. Он попытался освободиться от хорошенькой птички, уцепившейся за его руку, но она громко щебетала, смеялась и дразнила его одновременно, а потом стремительно потащила его в круг танцующих в зале Ассамблеи.

Она вынуждала его танцевать с ней! Отказаться – значило бы допустить непростительное нарушение приличий и заставить в три раза большее число сплетников чесать языками.

Джулиан еще мгновение смотрела, как виконт уступает настойчивым уговорам миссис Гарстон. Гораций Балмер пригласил ее, и она с готовностью согласилась, радуясь, что может оторваться от созерцания Карлтона рядом с Гарстон.

Мистер Балмер явно чувствовал себя легче в ее обществе после того, как она отказалась выйти за него замуж, и был более приятным партнером, чем прежде. Однако ее взгляд постоянно скользил в сторону новой парочки.

«Как оживленно она разговаривает с ним», – подумала Джилли, взглянув снова в сторону изысканно причесанных темных волос Шарлотты. Миссис Гарстон ослепительно улыбалась и обращалась к Карлтону с фамильярностью, которая казалась Джулиан неприличной, пока не появилось вполне логичное объяснение:

Возможно, неприлично. Но не для невесты.

Джулиан совсем сбилась с такта и заставила бедного Горация споткнуться из-за нее.

– Ради Бога, простите! – воскликнула она. Мистер Балмер взглянул на нее, усмехаясь.

– Я простил вас, мисс Редмир, – сказал он. – Но, может быть, вам лучше поговорить с лордом Карлтоном и все уладить прежде, чем танцевать следующий танец.

Она была так поражена его простодушием, что чуть было снова не сбилась с такта, на что он укоризненно хмыкнул и покачал головой.

– Может быть, и лучше, – согласилась она. – Но скажите, мистер Балмер, откуда вы знаете о моей необходимости что-то улаживать с лордом Карлтоном?

Слегка покраснев, он ответил:

– Даже глупцу ясно, что вы по уши влюблены в него.

Когда танец на мгновение разделил их, она несколько раз мысленно повторила его слова. Потом они снова сошлись, и она спросила:

– Должна ли я простить его?

Мистер Балмер задумчиво поднял брови.

– Я всегда считал, что прощать легко. А вот знать, что делать потом, это уже посложнее.

– Мне кажется, он все еще хочет жениться на мне.

– Ну конечно, хочет, – сказал Балмер, как само собой разумеющееся. Ей очень понравился комплимент, скрытый в том, как именно он сказал это. «Ну, конечно, хочет»… Она подумала, что это самое приятное, что он когда-либо ей говорил.

– Что бы вы мне посоветовали, мистер Гораций?

– Вы должны решить сами. – Он взглянул куда-то поверх ее головы и шепотом добавил: – Желаю счастья!

С этими словами он отпустил ее руку, повернул ее и легонько подтолкнул вперед.

Она ахнула, увидев, что Карлтон стоит всего в трех шагах от нее.

– Вы потанцуете со мной, Джилли? – спросил он. В его серых глазах читалась настойчивая просьба.

– Да, конечно, – отозвалась она, неуверенная, что говорит достаточно громко, чтобы быть услышанной. Он улыбнулся той же неуловимой улыбкой, с какой она впервые заметила его в дверях, протянул ей руку и повел на середину зала.

Сердце ее громко стучало, отдаваясь в ушах, он сказал еще что-то, но она не расслышала.

– Простите, – прошептала она. – Что вы сказали?

– Что с вами? – спросил он. – Вы очень бледны.

– Как еще я могу выглядеть в такую минуту? – ответила она.

Смутно Джулиан осознавала, что все это движение вокруг нее – не что иное, как пары, выстраивающиеся для вальса. Но ее сердце, ее мысли, ее глаза в это мгновение устремились к Карлтону.

– Полагаю, вы правы, – сказал он, отвечая на ее вопрос. – Я поставил вас в затруднительное положение. Я прошу вас простить меня, но мне хотелось, чтобы вы знали: вы значите для меня больше, чем все остальное, чем даже моя глупая клятва не посещать Элмак. И, Джилли, я в самом деле сожалею о том, что совершил. – Он обнял ее за талию, а другой рукой взял ее руку. – Хотя я уже говорил вам об этом, не так ли?

– Да, много раз, – ответила она, когда оркестр заиграл вальс. – И я приняла ваши извинения…

– …но вы не простите меня.

Она улыбнулась, думая о том, что только что сказал ей Гораций Балмер.

– Конечно, я простила вас, – ответила она.

– Джилли! – прошептал он. – Скажите мне, это правда?

Она взглянула на него, слезы навернулись у нее на глаза.

– Конечно, я простила вас, Карлтон, но дело не в этом. Как я могу снова верить вам? Возможно, со временем…

– У меня нет времени. Вы это знаете. Неужели я так и не смогу убедить вас, что я бы не совершил того, что сделал за те несколько дней, если бы мог теперь все вернуть назад? Хотя, Джилли, разве я узнал бы вас так хорошо, если бы мы встретились в Лондоне или Бате, или Брайтоне, или на Хэрроугейтских Ассамблеях? Боюсь, тогда вы были бы для меня просто молодой леди, одной из многих. Поэтому я не сожалею ни о чем, кроме одного – теперь вы убеждены, что я безнадежно бессовестный человек.

Первые звуки вальса пронеслись по комнате. Карлтон мягко ввел ее в ритм танца и, кружась, уверенно повел по залу. Она совершенно перестала бороться со своими запутанными мыслями и позволила Карлтону прижать ее к себе ближе, чем следовало бы. Она подчинилась его ведущим движениям, и снова сердце ее устремилось к нему, как это было много недель назад.

Он опять заговорил, и ей показалось, что он читает ее мысли.

– Я люблю вас, – говорил он спокойно, глядя ей в глаза. – Что бы вы ни решили сегодня, это не изменит моих чувств. Я всегда буду любить вас. Но сегодня вы должны сделать выбор. Завтра я должен жениться. Я умоляю вас выбрать меня, Джулиан. Выберите меня, выберите мою любовь к вам и мою решимость всю жизнь доказывать, что вы можете верить мне.

Джулиан отвела глаза. Ей не хотелось ни думать, ни выбирать. Она хотела забыть на мгновение о мучительном сомнении, разрывавшем ее сердце. Она закрыла глаза, слушая только музыку, чувствуя только прикосновение его руки к ее руке, его сильное объятие, в котором он держал ее, вальсируя. Она чувствовала, как он прижимается к ней все ближе, его дыхание коснулось ее щеки. Он прошептал:

– Что вы скажете по поводу Востока? Это будет очень-очень долгое путешествие, даже опасное. Мы смогли бы увидеть землю, которую много лет назад открыл Марко Поло. А Япония? Даже Америку, если пожелаете. Мы могли бы навестить Форт Росс. Год, Джилли, не меньше года, чтобы проделать все путешествие и заехать к русским в Форт Росс. Достаточно времени, чтобы иметь ребенка, ребенка, родившегося в море или в далекой стране. Нашего ребенка…

Джулиан глубоко вздохнула. Она вспомнила о корабле, который он прислал ей, о его приглашении. Она очень хотела такой жизни с ним. Она хотела его любви, быть любимой им, любить его без остатка. Она хотела иметь от него ребенка.

Она открыла глаза и посмотрела на него. Его взгляд был неистовым и настойчивым, требовавшим простить его, любить его, верить ему. Ее сердце было заворожено его близостью, его словами, его глазами. Она хотела ответить, но…

Внезапно кто-то неожиданно наскочил на нее сзади, и она упала на Карлтона. Он сбился с такта и с трудом устоял на ногах и удержал от падения их обоих. Она вскрикнула. Он сразу встревожился:

– Вам нехорошо?

– Нет – нет, ничего страшного, но что произошло? – Она обернулась и увидела миссис Гарстон в паре с капитаном Беком, стоявших рядом с ними.

– О, дорогая моя, прошу прощения! – воскликнула Гарстон. – Бек, вы глупейшее создание, я же просила вас быть поосторожнее, а вы чуть не сбили с ног нашу дорогую мисс Редмир!

Лицо Бека побагровело от подбородка до корней волос.

– Джилли, простите меня! – вскричал он, судорожно глотая.

Он виновато взглянул на нее и быстро увел свою партнершу.

У Джулиан было странное чувство. Она понимала, что миссис Гарстон намеренно прервала их танец, но ей не хотелось думать, что это правда. Она ощутила только внезапное освобождение: объятие Карлтона теперь совсем разомкнулось, их положение на самом краю линии танцующих делало выход из круга очень простым решением, и она попросила Карлтона проводить ее к матери.

Казалось, неожиданный конец их вальса был повторением неожиданного конца их путешествия из Йорка в Айлингтон. Она заставила себя вернуться к реальности. Заняв место рядом с матерью, она решительно протянула лорду Карлтону руку:

– Теперь я должна проститься с вами, милорд. Желаю вам счастья.

Он взял ее руку, и на мгновение его серые глаза сверкнули гневом.

– Не будьте глупой, Джулиан, – прошептал он сдавленным голосом. – Пойдемте со мной. Пойдемте со мной сейчас!

«Я любила Эдварда Фитцпейна, – подумала она печально, – то есть того, кто называл себя Эдвардом».

Ее мысли наконец прояснились, она приняла решение. Собравшись с силами, она отняла руку, покачала головой и ответила:

– Я не могу, милорд. Ваш обман разрушил мою любовь к вам. Надеюсь, со временем вы сможете простить меня.

Она услышала долгий, тяжелый вздох, сорвавшийся с его губ. Продолжая смотреть на нее, он ждал еще одну долгую, мучительную минуту. Наконец, он сказал: «Как вам будет угодно», – развернулся и ушел. Он сразу нашел миссис Гарстон, и выражение нескрываемой радости, вспыхнувшее на ее красивом лице, подтвердило мысль Джулиан о том, что Карлтон, несомненно, уже попросил вдову стать его женой.

– Мама, – прошептала она. – Пожалуйста, увези меня домой.

Глава двадцать седьмая

Поздно ночью леди Редмир, убедившись, что ее любимая дочь удобно устроилась в постели, поцеловала Джилли в щеку, задула свечу и осторожно закрыла за собой дверь. Выйдя в коридор, она долго держала руку на латунной ручке двери, глядя на пятно света на ковре, отбрасываемое настенным светильником, висящим напротив дверей Джилли. Она не была спокойна, ей казалось, что сегодня произошло большое несчастье.

Джилли отвергла Карлтона. А не должна была.

Теперь она поняла это столь же ясно, как в предыдущий вечер, когда Эдвард поцеловал ее, поняла, что Редмир всегда будет единственным мужчиной, которого она любит. Всегда, невзирая на женщин, за которыми он волочился, как бы много их ни было.

Она задумалась, стоит ли ей попытаться переубедить Джулиан. Возможно, еще будет время завтра утром попросить Карлтона об аудиенции до того, как он женится на миссис Гарстон. Может, будет еще не поздно, если только он не уехал со вдовой из Лондона сразу же после бала в Элмаке, а об этом она сможет узнать только завтра. Поэтому леди Редмир решила не беспокоить сейчас свою дочь.

Приняв такое решение, она задумалась совсем о другом.

Эдвард Фитцпейн уехал. Уехал в прекрасные дикие места Кумберленда, в край Озер. Уехал, чтобы успокоить свое сердце, забыть о ней, вновь изливать душу в служении Музе.

Леди Редмир была необыкновенно благодарна ему за то, что он так быстро покинул Лондон. Их поцелуй на глазах всего света вполне мог стать причиной дуэли, и она вовсе не удивилась, если бы Редмир вызвал его, хотя законы Королевства строго запрещали любые поединки.

И вот он уехал…

Какая-то часть ее души всегда будет любить его, – подумала она печально. Но только часть. Все ее существо всегда будет отдано Джеку.

Для нее не была неожиданностью реакция ее супруга на известие об отъезде Эдварда. Когда Редмир узнал об этом, лицо его выразило сначала изумление, потом огромное облегчение, не могло быть двух мнений на этот счет. Она хорошо знала своего мужа и поняла, что это означало его твердую уверенность, что она действительно могла бросить его ради Эдварда.

Странно было думать, что ее муж боялся, как бы она его не оставила.

Дорога домой была спокойной, она неоднократно замечала, что Редмир смотрит на нее. Один раз он даже улыбнулся, потом взял ее за руку и легонько пожал. Он так много сказал своими взглядами, своей улыбкой и этим пожатием…

Когда они приехали домой, то, поднимаясь по лестнице, Редмир шепнул ей на ухо, что просит ее прийти к нему в комнату после того, как она уложит дочь в постель.

Он уже очень давно не приглашал ее к себе.

Она оторвала взгляд от светлого пятна на полу и решительно направилась к спальне мужа через две двери по коридору. Возле дверей она помедлила, сердце ее забилось, и она подняла дрожащую руку, чтобы тихонько постучать по выпуклой деревянной резьбе.

Ожидая, пока дверь откроется, она считала секунды. Одна, две, три, четыре, пять…

Дверь быстро распахнулась. Ее обдало волной теплого воздуха, и она увидела, что в комнате совсем нет света, кроме огня, ярко полыхающего в камине. Легкие отсветы, падавшие на тяжелую резную мебель красного дерева в спальне Редмира, наполняли комнату причудливыми тенями.

Он стоял за дверью, его голубые глаза глядели на нее знакомым острым взглядом. Колени ее задрожали.

– Джек, – пробормотала она и вошла в комнату, не чуя под собой ног.

Он закрыл дверь, схватил ее за локоть и тесно прижал к своей груди. Он заключил ее в сокрушительные объятия.

– О, Боже, – снова выдохнула она, трепеща всем телом.

– Ты веришь, что я невиновен?

– Я была безумно глупа, – прошептала она в ответ, признавая свою ошибку.

– Но ты веришь, что я невиновен?

– Да.

– Хорошо, – ответил он. – Тогда мы можем начать все с начала, как в день перед нашей свадьбой.

Почему он не поцеловал ее? Она так хотела, чтобы он ее поцеловал.

– Я жалею, что причинил тебе столько страданий, отвечая на заигрывания миссис Гарстон. Прости меня за это, Милли, но я еще раз, последний раз скажу тебе – я никогда…

Она прижала палец к его губам.

– Я знаю, что ты не делал этого, – выдохнула она и быстро отняла руку от его губ. Она почувствовала, как тело ее тает и растворяется в нем, когда он страстно поцеловал ее в ответ. Ей показалось, что все между ними уладилось в мгновение ока.

Когда же он поднял ее на руки, понес к своей постели и бережно уложил на подушки, вся тоска, все терзания последнего года рассеялись в золотом свете его спальни. Она обняла его, прижимаясь к нему всем телом, прощая все, забывая все и возвращая в свое сердце единственного мужчину, которого она любила.

* * *

На следующее утро Джулиан проснулась со страшной болью в сердце. Первая мысль ее была – где теперь Карлтон?

Ужасный сон привиделся ей – Карлтон целуется с Шарлоттой Гарстон.

Она громко застонала, вскочила с постели, пробежала через комнату, отдернула портьеру, позвонила горничной и стала метаться по спальне. С каждой минутой нетерпение ее нарастало, словно океан бушевал вокруг и бился тяжелыми волнами в ее сердце.

Через полчаса Джулиан была одета в утреннее платье из белого муслина и вышла из своей комнаты. Проходя мимо дверей отцовской спальни, она услышала женский смех, доносившийся сквозь толстую дубовую обивку.

Она остановилась и быстро прижала руку к губам, чтобы не вскрикнуть. В спальне отца – женщина, в то время, когда его жена спит рядом, в соседней комнате? Кто-то из служанок? Не может быть! Как смеет он быть таким жестоким?

Все это было так отвратительно, так ужасно, что она поскорее прошла мимо, к комнате матери. Она несколько раз постучала в дверь, желая предупредить мать о происходящем. Не дождавшись ответа, она приоткрыла дверь сначала немного, но, увидев, что кровать пуста, распахнула дверь настежь, с недоверием оглядывая покрывало, аккуратно расправленное на постели.

В этой постели сегодня никто не спал!

Без малейших угрызений совести она вернулась к спальне отца и прижалась ухом к двери. Она снова услышала бормотание и смех, на сей раз смех отца, потом снова женский, еще и еще раз. «О!», – выдохнула она, удивленная, пораженная, почти испуганная.

Ее мама!

Она не могла поверить своим ушам.

Ее мать и отец вместе, в одной постели.

На сердце стало легко, как не было уже давно, все эти двенадцать месяцев, и она стала быстро спускаться по лестнице, улыбаясь, пока не добежала до нижней ступеньки.

Здесь она остановилась, держа руку на перилах, пронзительная мысль вдруг ударила в ее сознание, как океанская волна в скалу. Брызги поднялись высоко в воздух, чтобы тяжелым дождем упасть на ее нерешительность.

Многие месяцы мама предостерегала ее от слишком сильной любви к мужчине, потому что она неизбежно влечет за собой боль и отчаяние. И когда ей стало так больно, как и было обещано, у нее просто не оказалось сил позволить себе любить Карлтона, принять его раскаяние, отогнать мысли о предательстве.

До этого самого мгновения.

Только…

О, Господи, теперь, должно быть, уже поздно!

Что она должна теперь делать? Что она может сделать?

Несколько минут спустя она уже сидела в экипаже, оставив родителям короткую записку.

Лорд Карлтон жил на Гросвенор Сквэр, что не так уж далеко от Беркли, но в отчаянии ей казалось, что предстоит проехать сто миль, а то и больше.

Она просила возницу погонять, но лошади не могли нестись сломя голову по мокрым булыжным мостовым улиц, не рискуя при этом разбить пассажирку и возницу насмерть.

Но если они уже женаты?.. Может быть, еще и не обвенчаны, но Карлтон сделал миссис Гарстон предложение, и свадьба не может быть отложена, если только вдова не согласится вдруг отступиться, а этого она, конечно, никогда не сделает!

Но сейчас Джулиан не должна думать об этом! Иначе она просто сойдет с ума.

Несмотря на затруднительное положение Карлтона, Джулиан знала, что должна немедленно поговорить с ним прежде, чем он женится. Она хотела, чтобы он услышал, что она безумно любит его, что она не только простила прошлое, но и смогла понять, что именно сдерживало ее, и что ее отказ не означал ее недоверия к нему.

Подъехав, наконец, к его дому, она поспешила к дверям и, представившись, попросила остолбеневшего дворецкого пропустить ее. Тот ничего не смог возразить молодой леди.

Джулиан не думала, что ей захочется разглядывать дом Карлтона, но она была просто ошеломлена увиденной роскошью. Лестница широкой спиралью поднималась влево от нижнего зала. Перила и поддерживавшие их столбики были вырезаны из прекрасного старого дуба и отполированы до зеркального блеска. Куполообразный потолок был украшен искусной лепниной. Белый мраморный пол с прожилками всех оттенков, от золотого до нежно-абрикосового. Наискось от входа в полукруглой нише стояла греческая статуя Аполлона. Отец говорил ей о волшебных владениях Карлтона, но она даже в самых смелых мечтах не представляла себе такой красоты.

Прижав руку к груди, она обратилась к дворецкому, наблюдавшему за ней с любопытством:

– Я прошу прощения, если вам показалось… то есть, пожалуйста, скажите, дома ли его светлость? Это очень срочно. Скажите ему, что с ним желает говорить мисс Редмир.

Дворецкий нахмурился. Он казался почти грустным, когда ответил:

– Я очень сожалею, мисс, но лорд Карлтон уехал полчаса назад…

– С миссис Гарстон?

– Он намеревался заехать за ней.

Джулиан показалось, что прекрасный мраморный пол под ее ногами разверзается, чтобы поглотить ее. Она почти потеряла сознание, но ее поддержал дворецкий.

– Вижу, я очень огорчил вас. Присядьте на минуту в кресло.

– Я… я должна идти. Я должна остановить его.

– Разумеется, я полагаю, что вы правы, мисс, но все же присядьте на минуту. Позвольте предложить вам рюмочку шерри, а там посмотрим.

– Я должна ехать немедленно!

– Сядьте! – приказал он.

Почему-то Джулиан послушалась, удивленно глядя на него, и опустилась в черное лаковое греческое кресло возле статуи Аполлона.

– Так-то лучше, – сказал он. Затем он позвонил лакею, попросил принести шерри и шепотом дал изумленному лакею еще несколько указаний. Слуга ушел, и через несколько минут появился другой лакей, принесший на блестящем серебряном подносе графинчик шерри и рюмку. Отослав слугу, дворецкий взглянул, как Джулиан отпила из рюмки и спросил, чувствует ли она себя лучше.

Джулиан глубоко вздохнула и с удивлением обнаружила, что и в самом деле шерри успокоил ее. Мысли ее больше не путались, и она могла дышать спокойнее.

– Да, намного лучше, благодарю вас. Непростительно с моей стороны, что я пришла сюда, я знаю, но… но я просто должна была это сделать! Я такую путаницу устроила, знаете ли… И я так надеялась, что его светлость еще дома!

Дворецкий обнаружил полную осведомленность о том, кто она и что так тревожит ее.

– Не знаю, смогу ли я очень обнадежить вас, но я приказал заложить для вас коляску его светлости. Он направляется на север, поскольку мать и отец миссис Гарстон живут в Хартфордшире. Тамошний викарий должен обвенчать их. Если вы доедете до Айлингтона как можно быстрее, я уверен, у вас будет возможность увидеть его светлость.

– Большое вам спасибо, – сказала она. – За… за все.

* * *

Часом позже Джулиан сидела в гостиной «Павлина» в Айлингтоне и наблюдала за дорогой так же внимательно, как кошка следит за мышиной норкой. Расспросив прислугу в гостинице, она была уверена, что дорожная карета лорда Карлтона еще не проезжала через деревню.

Она не сомневалась, что приехала раньше него, но ждала, измученная, чувствуя слабость и головокружение, пока его карета с хорошо знакомым гербом на крыше не стала отчетливо видна на дороге. В то время как большие колеса кареты замедляли ход, чтобы не зацепиться за колеса встречного тяжело нагруженного фургона, она поднялась с кресла. Сердце бешено билось в груди. Свернет ли он на постоялый двор или проедет дальше?

В окне кареты она увидела улыбающуюся миссис Гарстон. Какой счастливой она казалась!

Сердце Джулиан вдруг оборвалось. Даже если она и скажет ему о своей ошибке, он уже не свободен, он не сможет жениться на ней. Как странно думать, что всего несколько часов составили разницу между счастьем до конца жизни и вечным страданием!

Глава двадцать восьмая

Миссис Гарстон просто глазам своим не хотела верить. Неужели молодая леди, которая мелькнула в окне гостиной «Павлина», действительно Джулиан Редмир? Неужели Джулиан, проснувшись, осознала свою глупость, кинулась в дом Карлтона, чтобы сообщить ему о перемене в ее сердце, и обнаружив его отсутствие, каким-то образом уговорила этого наглого дворецкого Карлтона одолжить ей коляску?

Откуда она знала, что именно так и было с Джулиан? Да просто потому, что будь она на месте хорошенькой мисс Редмир, она бы поступала совершенно так же! За исключением того, разумеется, что она никогда бы не позволила Карлтону выскользнуть из ее рук, но это уже не имело значения!

Если бы только она не была так глупа, что настояла на остановке в «Павлине»! Карлтон не хотел этого, он собирался ехать дальше. Но ей необходимо было остановиться и насладиться своей победой, отпраздновав ее в том самом месте, где виконт похоронил все надежды жениться на своей неуловимой невесте.

И вот теперь невеста здесь!

Она яростно стиснула зубы от такого неожиданного поворота событий. Пока не произнесены клятвы перед алтарем, она не может быть совершенно спокойна. Однако чего теперь Джулиан надеется добиться? Карлтон уже согласился жениться на ней, и будучи человеком чести, он не нарушит слова. При этой мысли она вздохнула свободнее.

Нет, она в безопасности. В этом она уверена.

Хотя, без сомнения, брачная ночь будет сильно омрачена тем, что все мысли Стивена будут заняты прощанием с его настоящей любовью.

Положив руку на рукав Карлтона, она подумала, что ей надо попытаться увезти Карлтона из «Павлина» до того, как он увидит Джулиан.

– Знаете, – начала она переливчатым голоском, – я поняла, что совсем не голодна. Не стоит выходить из кареты. Почему бы нам, как вы и предлагали, не поехать дальше, как только нам сменят лошадей?

– Если вы так хотите, моя дорогая, конечно, мы можем ехать, – мягко ответил он.

Миссис Гарстон взглянула на него, отказываясь придавать значение отсутствующе-покорному тону его голоса. Брак по любви – это совсем не то, что об этом говорят. Она уже попробовала однажды и поняла, что когда один женится по любви, другой при этом может быть несчастлив. Нет, Карлтон придет в себя. В конце концов, она намеревается стать ему безупречной женой. Она потрепала его по щеке.

– Вы самый милый человек из живущих на свете, и я счастлива несказанно. Мама будет очень рада, когда мы приедем. Знаете ли вы, что она сама всегда была немножко влюблена в вас?

Он рассмеялся, и она увидела, что несколько жестких линий вокруг его рта и глаз стали мягче, когда он улыбнулся. Она была еще больше обрадована, когда он взял ее руку и обвил вокруг своей.

Нет, все-таки Карлтон будет доволен.

Лошадей уже почти сменили. Шарлотта благодарила Бога, что их карета стояла под некоторым углом, и Карлтон вряд ли мог увидеть старую коляску, на которой приехала его неуловимая невеста. Еще только одна минута – и они уедут.

Но минута тянулась слишком долго, и он заметил-таки старенький экипаж, сказав со смехом:

– Такое не часто увидишь.

– Что такое, мой дорогой?

– Старая коляска, такая же, какая была у моей матушки. В самом деле, эта коляска в точности такая же: тот же черный верх и кузов цвета красного бургундского вина и… – он замолчал. – Это же мой герб! Что за дьявольщина? – воскликнул он полунасмешливо, полуизумленно.

– Стивен, – начала она, вовсе не зная, чем закончит. Она хотела ему сказать, что им все равно пора ехать, но это прозвучало бы совершенно нелепо.

– Подождите, Шарлотта, – нетерпеливо отозвался он, открывая дверцу своего дорожного экипажа. – Не могу представить, чтобы кто-нибудь украл мою карету, но никогда ничего нельзя знать заранее…

Миссис Гарстон последовала за ним.

– Думаю войду в гостиницу и все же закажу чашку чая и немного хлеба, – сказала она, надеясь, что это прозвучит вполне естественно, и повернула к заднему крыльцу гостиницы.

Через несколько секунд она распахнула дверь в гостиную. Разъяренный лорд Редмир много недель назад сидел возле этого окна. Теперь на том же месте сидела его дочь, выглядевшая просто прелестно в зеленом салопе и капоре, оттенявших красоту ее рыжих волос. Очевидно, она ждала прихода Карлтона, потому что сразу повернулась к двери. Как она ненавидела ее в эту минуту!

Она жестко взглянула на девушку, холодно встретив ее взгляд, прежде чем войти в переполненную комнату. Она не обратила внимание на шумное семейство возле дверей и медленно направилась через комнату, готовясь к атаке.

– Как вы посмели! – прошептала она, задержав дыхание. Она стояла спиной к многочисленной семье, а комната была наполнена разнообразным гулом и жужжанием разговоров, и она знала, что из-за шума ее не могли хорошо слышать.

Мисс Редмир просто взглянула на нее, подняв брови.

– Я знаю, что не могу претендовать на него теперь, но я должна поговорить с ним.

– Вы не будете говорить с ним наедине.

– Конечно, нет, – холодно ответила Джулиан.

– Вы больше никогда не увидите его и не будете гоняться за ним столь отвратительным образом.

– Когда он станет вашим мужем, миледи, я и не помыслю о том, чтобы вести себя так гнусно. Сама мысль о преследовании чужого мужа мне в высшей степени отвратительна. Вы даже и представить себе не можете!

Миссис Гарстон вздернула брови и слегка улыбнулась.

– О, у вас, оказывается, есть коготки! Что ж, берегитесь, Джулиан Редмир, ведь мне приходилось драться с кошками куда более опытными, чем вы. Предупреждаю, если вы не сделаете так, как я требую, вы поплатитесь за это на его же глазах.

Увидев, что Джулиан смотрит мимо нее, а на лице ее появляется какое-то по-детски несчастное выражение, она поняла, что вошел Карлтон. Она изобразила на лице удивление и медленно обернулась. Поймав взгляд виконта, она улыбнулась и воскликнула:

– Взгляните только, кого я нашла сидящей в ожидании здесь, в Айлингтоне! Кажется, она забыла что-то сказать вам. Я нахожу просто очаровательным, что она приехала пожелать нам счастья.

Когда Джулиан поднялась с кресла, она взяла ее за руку и сильно ущипнула. После этого она быстро подошла к Карлтону и, взяв его за руку, сильно притянула к себе.

* * *

Джулиан не позволила театральным штучкам миссис Гарстон помешать ей. Она ни на секунду не отрывала взгляда от Карлтона, погружаясь в тоску глядящих на нее серых глаз, зная, что эту последнюю встречу она пронесет через многие несчастные годы.

Она почувствовала облегчение, нахлынувшее на нее, когда она поняла, что все-таки у нее будет этот последний разговор с ним, даже если все произойдет при его невесте, следящей за ней и мечущей взглядом кинжалы.

– Я знаю, что не должна была бы приезжать, милорд, – начала она, – но я хотела кое-что сказать вам прежде, чем вы женитесь на миссис Гарстон. Я знаю, что вы должны жениться на ней, и, конечно, я пришла не отговаривать вас от этого брака, я только почувствовала, что должна признаться, что была неправа вчера вечером, отказав вам. Теперь я в этом уверена, потому что… потому что только сегодня утром поняла, почему же я не могла согласиться на ваши настойчивые ухаживания в эти последние несколько недель. Я… я не могу открыть вам всех подробностей, но скажу, что причиной моего нежелания полностью простить вас был страх, что однажды вы и я окажемся такими же несчастными, какими были мои родители весь этот последний год. Я верю вам и всему, что есть хорошего в вашей душе, я совершенно простила вас за ваше необдуманное желание похитить меня, и я не требую ничего. Я только хочу знать, что вы поняли мои слова, что вы простили меня и мою глупость и то, что, огорченная ссорой отца и матери, я не смогла раньше осознать всю силу своей любви к вам и веру в вас.

Она не могла понять, какое действие произвели на Карлтона ее слова. Его лицо было неподвижным, как маска, он с силой стиснул зубы. Он протянул Джулиан свободную руку, в то время как на другой по-прежнему цепко висела миссис Гарстон. Она взяла его руку и задержала в своей, он сжал ее пальцы так сильно, что если бы она сама с той же силой не сжимала его ладонь, то, наверное, вскрикнула бы от боли.

– Конечно, я простил вас, и я все понимаю, – ответил он.

«Это последний раз, когда я прикасаюсь к нему», – подумала она, глядя ему в глаза и видя, как ее любовь, отражаясь в них, возвращается к ней.

– Нам действительно пора ехать, – проворковала ему на ухо миссис Гарстон.

Он медленно выпустил руку Джилли, глаза его подернулись влажным блеском. Он погладил руку вдовы и, поклонившись Джулиан, повел свою невесту к выходу.

Едва не теряя сознание, Джулиан смотрела, как он уходит, и каждый из девяти членов убогой семейки, сидевшей в углу комнаты, тоже уставился на Карлтона. Рослая полногрудая женщина вдруг выдохнула его имя с неким благоговением с силой толкая своего тощего мужа локтем под ребра. Он поперхнулся своим горячим кофе, после чего проговорил: «Ей-богу, Аннабель, ты как всегда права. Это сам Карлтон».

Карлтон хотел было открыть дверь перед своей невестой, но она неожиданно распахнулась, чуть не ударив виконта, а из-за дверей послышался крик боли. Кричал мужчина. Лорд Карлтон и миссис Гарстон испуганно отскочили от двери, в которой появилась леди Редмир, тащившая за ухо капитана Бека.

– Вы испортите мне прическу, Миллисент! Прошу вас, прекратите. Кроме того, это больно!

Следом за Беком в комнату уверенно вошел лорд Редмир и попросил Карлтона уделить ему несколько минут – и миссис Гарстон тоже, если она не возражает. Выражение лица миссис Гарстон мгновенно изменилось, ее нежно-розовые щеки стали белыми, как мел. Джулиан терялась в догадках, что же затеяли ее родители, и почему ее мать так сердита на капитана Бека.

Карлтон, все так же крепко держа руку миссис Гарстон у своего локтя, вернулся в комнату и, пройдя через всю гостиную, остановился у камина.

– Мама! Папа! – воскликнула Джулиан. – Вы хотите помешать лорду Карлтону выполнить свой долг по отношению к миссис Гарстон? Что вы хотите сказать? Зачем вы здесь? И что сделал капитан Бек, что вызвал такой гнев?

– Что он сделал?! – вскричала леди Редмир. – Ты не поверишь своим ушам, Джилли! Я тоже с трудом поверила. Но ничего не поделаешь… Джек, пожалуйста, избавься от этих людей! Кто они такие?

Она указала рукой на семейку возле дверей. Все они бесцеремонно уставились на бурную сцену.

Лорд Редмир сощурил глаза и, пристально оглядев всех членов семейства, достал из кармана кошелек, прошел через всю комнату к их столу и высыпал на скатерть не менее половины его содержимого.

Когда они вышли, Редмир сказал хозяину, что гостиная нужна ему лично на несколько минут. Леди Редмир, все еще державшая Бека за ухо, приказала своему «оруженосцу»:

– Расскажите Карлтону, что вы поведали мне и Редмиру час назад! Рассказывайте сейчас же, или вам больше век не видать общества!

– Хорошо! Как вам будет угодно, только… – он взглянул на миссис Гарстон и нервно сглотнул. Джулиан заметила, что Гарстон по-прежнему очень бледна, а взгляд ее мечется от Бека к леди Редмир, а от нее – к Карлтону.

Наконец, ее глаза остановились на Беке.

– Если вы скажете хоть одно слово, Джеймс, – выдавила миссис Гарстон шипящим шепотом. – Я тогда… я…

– Что вы тогда сделаете? – спросила леди Редмир, отпуская Бека. – Знаете, что, по-моему, было бы сейчас самым лучшим? Полагаю, вы должны рассказать своему жениху все о вашей гнусной деятельности, начиная с вашей небезызвестной прошлогодней кампании.

– Это все чистейший вздор! – ответила миссис Гарстон. Отпустив руку Карлтона и повернувшись к нему лицом, она твердо заявила: – Я отказываюсь слушать все, что бы ни говорила эта семья мне или вам. Мне уже давно совершенно ясно, что они хотят лишь одного – видеть вас женатым на их дочери. В любом случае их честолюбие перевешивает все их доводы; что же касается капитана Бека и всего, что он хочет сказать, то какой разумный человек сможет поверить хоть слову в его бессмысленном лепете?

Леди Редмир открыла свою сумочку и достала из нее письмо. Она швырнула письмо на пол, и оно упало к ногам Карлтона.

Миссис Гарстон взглянула на него, и брови ее взлетели вверх от ужаса. Карлтон посмотрел на нее, затем наклонился и поднял письма.

Миссис Гарстон, как парализованная, наблюдала, как ее жених раскрывает письмо и читает его. Закончив, Карлтон повернулся, наконец, к ней; голос его звучал спокойно:

– Вы собирались расстроить их брак? Вы намеренно пытались подорвать любовь Редмира к его жене? Зачем?

– Вы… вы не должны так подло искажать смысл этого письма! Я никогда не имела подобных намерений!

Он указал пальцем на середину листа и прочел:

– «Я полагаю, что очень надежно держу его в руках, еще несколько недель – и он будет просить развода с М., который может даровать только парламент…»

– Все еще не могу поверить. Каким же я был идиотом! – воскликнул лорд Редмир.

Леди Редмир, успокоительно взяв его под руку, снова атаковала Бека:

– А кто пустил слух, Джеймс, что миссис Гарстон – любовница моего мужа? – Она с силой дернула его за ухо и пригрозила вылить ему на волосы целый кувшин воды, если он не скажет правду.

Он закричал:

– Я! Я!

– А почему вы пустили этот слух? – допрашивала леди Редмир. – Вы должны всем нам сказать, почему.

– Она заплатила мне, конечно! Почему бы еще я стал это делать?

– Кто? Кто заплатил вам?

– Шарлотта! Я больше двух лет у нее на службе.

– А как вы пытались разлучить Джилли и Карлтона? Сплетню, что миссис Гарстон – любовница Карлтона, тоже сочинили вы?

– Да! Да! Пожалуйста, отпустите меня. Вы делаете мне больно!

– Если бы вы не были таким непроходимым идиотом, Джеймс, я бы просто отлупила вас! А теперь скажите Карлтону правду: кто сказал вам, вернее, кто заплатил вам, чтобы вы распространили эту мерзкую сплетню о нем!

Бек взглянул на миссис Гарстон и сказал:

– Простите, Шарлотта, но, черт возьми, я так привязался к Милли и Джулиан. Я же с самого начала говорил вам, что вы зашли слишком далеко, и что из этого вышло? Ничего хорошего. А прошлым вечером, когда вы заставили меня толкнуть Джилли, мне хотелось заползти под какое-нибудь кресло и исчезнуть. Я не отказываюсь от денег в уплату за небольшие услуги, но вы очень злая женщина, и я больше не буду вашим другом.

– Все это просто чушь! – закричала миссис Гарстон.

Она вырвала письмо из рук Карлтона и, быстро отвернувшись, швырнула его в камин. Затем она заговорила, обращаясь к нему одному:

– Не может быть, чтобы вы поверили всему, что здесь говорилось, а что касается этого письма, это очень старая история. Признаюсь, я вела себя дурно, но не более, чем вы, когда собирались склонить Джулиан к побегу. Я умоляю вас простить меня за прошлое и, зная ваш добрый и великодушный характер, я убеждена, что вы простите меня. А теперь не продолжить ли нам наш путь в Хэртфордшир?

Джулиан взглянула на Карлтона, теряясь в догадках, что же он теперь скажет и сделает. Как умно миссис Гарстон не приняла во внимание признание Бека и в то же время как хитро сослалась на собственную вину Карлтона, словно его поведение делало ее поступки менее гнусными.

Джилли ощутила, что она натянута, как струна.

Лорд Карлтон – человек чести, а миссис Гарстон – дама из высшего общества. Он не мог без последствий просто отменить их помолвку. Гарстон и рассчитывала на это.

Глава двадцать девятая

Но Джулиан не хотела, чтобы человек, которого она любит, связал свою жизнь с дамой, чьи достоинства оказались столь сомнительными.

Теперь Джулиан презирала Шарлотту Гарстон.

Нет, лорд Карлтон не для нее.

В пронзительной тишине комнаты Джилли вдруг услышала собственный голос:

– Стивен, меня совсем не пугает скандал, который может подняться, если вы разорвете свою помолвку с этой женщиной, вас, я уверена, недостойной. Если вы решитесь расторгнуть помолвку с ней, я с огромным счастьем приму ваше предложение, даже если мне это будет грозить запрещением появляться в Элмаке. Если вы по-прежнему хотите этого, то я очень хочу вместе с вами нанести утренний визит в Форт Росс.

В течение долгой-долгой минуты он стоял, точно пораженный громом. Но изумленное выражение вскоре сменилось счастливой улыбкой.

Он расхохотался.

Миссис Гарстон оборвала его:

– Не понимаю, что вы нашли смешного? Могу ли я напомнить вам о ваших обязательствах передо мной? Объявление о нашей свадьбе уже послано в «Морнингпост».

– Я хорошо помню о своих обязательствах, миссис Гарстон, но нахожу невозможным отказаться от предложения мисс Редмир. За сим я расторгаю нашу помолвку.

Шарлотта Гарстон молчала, и, видимо, опасаясь ее мести, леди Редмир сочла нужным предупредить:

– А если вы решите раздуть скандал, то хочу сообщить вам, что у меня есть также три других ваших письма к этому дурачку, которого вы наняли, чтобы он следил за каждым моим шагом, а позже и за Джулиан. Если отдать эти письма в надежные руки, скажем, в руки леди Кэттерик, вы навсегда будете уничтожены в глазах общества. Однако вы имеете возможность отказаться от помолвки сама.

Миссис Гарстон некоторое время молчала, явно размышляя, наконец приняла решение и заговорила, обращаясь к лорду Карлтону:

– Я могла бы стерпеть, если бы общество осудило мои поступки, я перенесла бы даже временное изгнание из света, я бы сделала все, чтобы стать вам безупречной женой. Но мне не повезло.

Лорд Карлтон подошел к ней, явно не тронутый ее речью, и протянул ей руку.

– Вы можете воспользоваться моей коляской, если хотите.

– Благодарю Вас, думаю, я так и сделаю.

С тем он и вывел свою невесту из гостиной.

Капитан Бек направился следом за ними к дверям, но леди Редмир быстро преградила ему путь и, схватив его за руку, потащила обратно к камину.

– Куда это, собственно, вы отправились? – спросила она. – Глупец!

Он широко раскрыл свои томные карие глаза.

– Я… я точно не знаю, – ответил он, нервно глотая. – Наверное, я хотел купить место в дилижансе и вернуться в Лондон.

– Капитан Бек! – с укоризной сказала Джулиан, подойдя к нему. – Как вы могли так поступить с мамой?

Он облизал губы.

– Я мошенник, – сказал он, – я знаю. Я окончательно понял это, Джилли, когда Шарлотта приказала мне толкнуть вас прошлым вечером. А ведь даже я мог по вашему лицу видеть, – о, вас как будто несли ангелы! – что вы собирались принять предложение Карлтона.

Леди Редмир замахала на него руками:

– Но в конце концов вы спасли нас всех, и за это я буду вечно вам признательна.

– В самом деле? – спросил он. – Вы не собираетесь выставить меня за дверь?

– Вовсе нет, если только вы пообещаете никогда больше не играть в шпиона.

– Клянусь душой, я никогда больше вас не предам. Лорд Редмир закатил глаза.

– Вам придется, однако, найти себе другой объект для ухаживаний.

– О, понимаю. Вы больше не хотите, чтобы я был рядом с вами.

– Именно так, – заявил лорд Редмир, затем шепотом прибавил: – Идиот!

Капитан Бек пожал плечами.

– Тогда, я думаю, мне стоит принять любезное предложение леди Кэттерик. За последний год она не раз пыталась украсть меня у Миллисент.

– Леди Кэттерик? – изумленно спросила леди Редмир. – И чем же она решила соблазнить вас?

– Она предложила мне квартировать у нее, – бесцветным голосом ответил он.

Джулиан воскликнула:

– Вы шутите! В Лондоне?

– Да, и в Бате, который она любит больше, чем Брайтон, и в Глоукестершире до Рождества.

– Весьма щедро! – отметила леди Редмир, поздравляя его пожатием руки. – Вам просто повезло. Но, надеюсь, по крайней мере две недели каждое лето вы будете проводить с нами в Йоркшире.

– Почту за честь.

Джулиан, наконец, спросила у матери:

– Как же ты узнала о предательстве Бека?

– Сегодня утром мы с твоим отцом обсуждали все, что произошло за последний год, и особенно то, что каждый из нас знал о Шарлотте Гарстон. Я вспомнила, что в течение двух первых дней твоего побега Бек дважды исчезал без видимых причин: один раз в кабинете, когда я узнала о твоем бегстве от мистера Фитцпейна, и позже по дороге на юг, когда мы потеряли полчаса, разыскивая его. Когда мы его нашли, он стал жаловаться, что на постоялом дворе нет даже почты. Я не придавала этому значения до сегодняшнего утра, когда спросила твоего отца, как получилось, что вдова оказалась в Айлингтоне в то же самое время, что и он. Понимаешь, Джилли, я, конечно, ошибалась, думая, что он сам попросил ее присоединиться к нему, но он поклялся, что не делал этого. Разумеется, я уже знала, что леди Кэттерик и ее подруги ничего не говорили миссис Гарстон о твоем побеге. Кто же тогда мог сообщить обо всем вдове? Я задумалась над тем обстоятельством, что дама, по слухам так тесно связанная и с Редмиром, и с Карлтоном, всегда появляется вовремя. Я могла лишь заключить, что здесь что-то нечисто. Вспомни, как неожиданно Джеймс и Гарстон налетели на тебя вчера вечером! Так вот. Когда мы с твоим отцом нашли сегодня твое письмо, мы кое о чем спросили Джеймса, и он вовсе не разочаровал нас. – Она подошла к капитану и ущипнула его за щеку. – Он искренне раскаялся!

– Именно так, – ответил Бек, согласно кивая.

– Какое гнусное создание эта миссис Гарстон, – сказала Джулиан, качая головой.

– Это правда, – согласился Бек. – Но в ее защиту я должен сказать, что она единственная леди из всех, кого я знаю, которая держит в доме так много зеркал. Ни разу, когда я был у нее, мне не пришлось искать какой-нибудь полированный или блестящий предмет, перед которым я бы смог поправить мою прическу.

Джулиан обменялась взглядом с матерью, и обе рассмеялись.

Когда их смех утих, Джулиан заметила, что у отца, глядевшего в окно, такое выражение, будто его ударили.

– Господи! – пробормотал он. – А этих-то кто сюда звал?

– Что такое? – воскликнула Джулиан, оборачиваясь. – О! Теперь все понятно. Капитан, а вы ничего об этом не знаете?

Она видела, как Бек покраснел.

– Моя новая благодетельница довольно точна, – сказал он, испуганно глотнув. – Милли, простите, но она обещает мне крышу над головой и… и уже на год вперед купила мне макассарового масла. Что я мог поделать?

Леди Редмир только покачала головой.

– Вы ужасный человек, – сказала она, улыбаясь. Через несколько секунд леди Кэттерик, миссис Уэнби и миссис Балмер вошли в гостиную. Леди Редмир сразу обратилась к ним:

– Вы пропустили много интересного. Карлтон сейчас отправляет миссис Гарстон обратно в Лондон.

– В самом деле? – с улыбкой спросила леди Кэттерик.

– О, Боже! – прочирикала миссис Уэнби.

– Вот нечаянная радость! – прогремела миссис Балмер. – Значит, мы можем пожелать Джулиан счастья?

Леди Редмир встала рядом с дочерью и, крепко взяв ее за руку, ответила:

– Да, конечно, можете.

– Ах, ах! – отозвались в один голос три дамы.

Как бы подтверждая ее слова, вернулся Карлтон и, поклонившись дамам, сообщил счастливую новость, что он заказал отдельную гостиную и уже послал за местным викарием. Поскольку родители Джулиан здесь и общее согласие очевидно, священник легко может совершить весь необходимый ритуал здесь, и положить конец пяти неделям неразберихи и страданий.

Пригласив всех в гостиную, Карлтон задержал Джулиан и дождался пока закроется дверь. Подперев дверь ногой, чтобы она не открылась, он обнял свою неуловимую невесту.

– Должно, наверное, существовать выражение «предпоследняя минута», потому что все произошло в последнюю минуту, но она, слава Богу, не была последней, – сказал он.

Джилли смотрела ему в лицо, сердце ее было так переполнено любовью, что она не могла говорить.

– Джилли, милая, – вздохнул он, прижимаясь к ней близко-близко. – Ты вправду здесь? Я в правду обнимаю тебя? Мы, наконец, поженимся?

– Да, любимый, – прошептала она, чувствуя, как он бережно целует ее щеку.

Его губы медленно скользнули к ее губам. Она встретила его губы, упиваясь сладостью этого первого за столько недель поцелуя. Она не бросилась ему на шею, а просто наслаждалась ощущением нежного объятия и мягких поцелуев вновь обретенного возлюбленного.

Он слегка отодвинулся от нее, и она увидела его неожиданно серьезные серые глаза.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Очень. Что бы ни случилось с нами, Джулиан, какими бы ни были превратности судьбы, ожидающие нас, я хочу, чтобы ты приняла мою любовь так, как говорит сейчас об этом твое лицо, как несколько минут назад говорили твои глаза, когда ты сказала, что забудешь развлечения света ради путешествия со мной, как говорит мне моя память, возвращая тот день, когда много недель назад в «Эйнджел Инн» в Редмире ты с такой готовностью шагнула мне навстречу. Скажи, что ты всегда будешь это помнить.

– Я всегда буду помнить, – прошептала она.

Она любит его. Она будет любить его всегда. Всегда.

– Я влюбилась в тебя в тот самый миг, когда въехала во двор «Эйнджел Инн». Ты знал об этом?

– Я знал только, что умолял небеса избавить меня от брака с девушкой, которой я никогда прежде не видел, а спустя мгновение ты влетела в ворота гостиницы. Я был убежден, что мои молитвы услышаны и исполнены.

Джулиан, по-прежнему обнимая его рукой за шею, тихонько засмеялась.

– А на самом деле – это была я.

– А на самом деле – это была ты, и я наконец поймал тебя, моя неуловимая невеста.

Примечания

1

Байрон Джордж Гордон (1788–1824) – великий английский поэт романтик. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Корсар – герой одноименной поэмы Байрона.

3

Adieu (фр.) – прощай.

4

Моп Dieu (фр.) – мой Бог! Господи!

5

Formidable (фр.) – здесь – несравненный.

6

Бедлам – лондонская психиатрическая больница.

7

Друри Лэйн – район театров в Лондоне.

8

ХантЛи (1784–1859) – английский писатель-романтик и политический деятель.

9

The Examiner (1808–1821) – журнал, издаваемый братьями Ли и Джоном Хаитами, один из важнейших органов оппозиции режиму консерваторов в Англии. Трижды правительство возбуждало против журнала судебное дело, и трижды Ханты были оправданы под давлением общественного мнения. В четвертый раз, в 1812 году, братья Ханты подверглись двухлетнему тюремному заключению и огромному штрафу.

10

Брайтон и Бат – города-курорты на юге Англии, Бат – бальнеологический.

11

В английском языке слова «киты» и «Узлы» имеют различное написание, но звучат одинаково. – Ср.: whales и Wales.

12

Скотт Вальтер (1771–1832) – крупнейший английский прозаик эпохи романтизма, автор исторических романов.

13

Тернер, Уильям (1775–1851) – английский живописец. Представитель романтизма, сочетавший классические приемы композиции с театральностью, изощренной фантастикой, стремлением к необычным колористическим эффектам, что нашло отражение и в его пейзажах.

14

Констэбл, Джон (1776–1837) – английский живописец. Писал большие пейзажи на основе этюдов с натуры Превосходно передавал солнечный свет и влажный воздух, поэтическую прелесть природы Ею картина «Вид на Хай-гэйт с Хемпстедских холмов» находится в Государственном музее изобразительных искусств.

15

Beau monde (фр.) – высший, свет.

16

Nonpareil (фр.) – несравненный, бесподобный.

17

Кольридж Сэмюэль Тейлор (1772–1834) – английский поэт-романтик, возлагавший надежды на переустройство общества через духовное совершенствование индивида, что и попытался претворить в жизнь совместно с другим поэтом-романтиком, Робертом Саути. Позже отошел от революционной и политической деятельности.

18

Carte blanche (фр.) – чистый лист бумаги, подписанный одним лицом и переданный другому с правом вписать в него все желаемое. Также – неограниченные полномочия.

Content

Валери Кинг
Неуловимая невеста

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Примечания