Люциус Шепард

Закат Луизианы

1

22 июня

Вы когда-нибудь слыхали о таком прибрежном глухом местечке в Луизиане под названием Грааль? Здесь когда-то дымил сахарный заводик, да его закрыли; рыбу тоже всю перевели. Костлявые старики в подтяжках слушают трансляцию бейсбольного матча на заправочной станции, сплевывая табачной слюной, и поглядывают на номерные знаки автомобилей, которые проносятся мимо, даже скорости не сбавляя, лишь бы эту дыру побыстрее проехать, – хотя ни один старик в этом не признается. Центр городка – два квартала на Монро-стрит. Магазинчики в трехэтажных домах из крошащегося кирпича, которые неплохо смотрелись на фотографиях начала века. На фасадах – вывески со швейными машинками, холодильниками и обувью образца тридцатых годов; витрины такие пыльные, что одному богу известно, чем торгуют внутри. Тарахтящие легковушки и помятые грузовички припаркованы на обочине, с серыми пятнами заплаток на крыльях и лобовыми стеклами в наклейках. Белые пластиковые щиты на фасадах продуктовой лавки, булочной и ночной торговой точки; у дверей – реклама, набранная по трафарету с ошибками, да косо подклеенные ценники.

Рыболовные суденышки у потемневшего от дождей дощатого пирса: поручни в ржавчине, грязная синяя тряпка затянута на сломанной мачте медицинским жгутом.

Запах креозота от свай.

Соли и солярки.

Пеликан расправил крылья, усевшись на бочку с мазутом.

Здесь достаточно баров, чтобы город и с вдвое большей численностью населения никогда не просыхал, но и завсегдатаев тоже хватает. Перекрестные улицы с домиками из листового алюминия, порой меньших размеров, чем склепы на втором Сент-Луисском кладбище в Новом Орлеане. Начальная школа, носящая имя известного футболиста. Здание Ассамблеи Церкви Господней похоже на побеленную армейскую казарму, а церковь Святого Иуды, отделенная от него опрятной зеленой лужайкой, представляет собой каркасное сооружение с обшитым досками шпилем, который наводит на мысль скорее о Новоанглийской епископальной церкви, а не о Римско-католической. Прихожане толпами выходят из дверей и толпятся на лужайке: единение глашатаев Страшного Суда и духовных мистиков. Румяные здоровяки в клетчатых куртках с белыми ремнями и светлых широких брюках обсуждают недвижимость и гольф с мужчинами похудее, стриженными под Пресли, в черных костюмах. Жены мило улыбаются и прижимают к груди сумочки. Воскресные мысли сплетаются в их головах узорами цветной пряжи.

За кварталами делового центра на Монро-стрит тянутся заросшие сорняками пустыри между домами, сабаль раскидывает листья над кустами шиповника, растут чахлые дубки; земля усыпана пивными банками, презервативами и пожелтевшими газетами.

В скобяной лавке Кроссона можно купить любое оружие, побиться об заклад, записаться в Клан.

Риэлторская, брокерская и строительная конторы Джо Дилла размещаются в здании Дилла вместе с кабинетами дантиста, врача, фининспектора и городского адвоката по страховым случаям.

Полицейский участок, парикмахерская, банк Уитни.

Дощатый пассаж, маленькая бетонная тумба, сплошь оклеенная объявлениями о собрании верующих, афишами карнавалов, плакатами проигравших политиков.

Молочное кафе.

По вечерам подростки сидят на каменных скамьях в неясном свете витрины, потягивая молочные коктейли или уплетая трубочки мягкого сливочного мороженого с эдакой причудливой завитушкой наверху, в то время как другие, газуя, нарезают круги вокруг здания, с врубленными на полную мощность радиоприемниками. Учащиеся средней школы Грааля, Крестоносцы Грааля. В этом году баскетбольная команда дотянула до полуфинала страны, и все страшно гордились. У стороннего наблюдателя складывается впечатление, что не все так просто, как кажется на первый взгляд, что подспудно здесь, должно быть, воплощаются ночные кошмары Нормана Рокуэлла[1]. Подростки словно одержимы силами зла; они переговариваются на тайном языке, коверкая латынь задом наперед, настороженно высматривают врагов Сатаны. Черные силуэты заслоняют рукой глаза от света фар, стараясь разглядеть людей в проезжающих мимо автомобилях. Двое начинают плясать под грохочущий из динамика тяжелый рок. Мотыльки, вспорхнувшие над их головами, суть души обреченных. Патрульная полицейская машина с работающим двигателем стоит на противоположной стороне улицы; ярко-красный огонек сигареты мерцает за лобовым стеклом.

Вопли, дикий хохот, звон разбитого стекла.

Две тени быстро скользят мимо парикмахерской, винного магазина Дилла, склада строительных материалов Джолли.

В витрине магазина «Сад и огород» Катлера вывешен огромный плакат с изображением красных тракторов, зеленых культиваторов и желтых газонокосилок на фоне идеального сельского пейзажа, похожего на лазейку в лучший из миров.

«Это страна Джона Дира» – гласит надпись в верхней части плаката.

Мотель «На заливе» представляет собой шесть оштукатуренных коттеджей с островерхими крышами и мелким бассейном сразу за зданием администрации. Напротив, на другой стороне улицы, находится клуб «Верный шанс», приземистое бетонное здание со световой рекламой пива «Дикси», мигающей в черных окнах, и неоновой вывеской в виде двух игральных костей, которые катятся по крыше и попеременно показывают то четверку, то тройку, а то «змеиный взгляд» – двойку. Стоянка здесь никогда не пустует, музыка никогда не стихает. Мисс Сидель Монро каждый день после двух часов пополудни тихо стареет на своем табурете у самого края стойки, покуда не происходит что-нибудь интересное, проливающее таинственный целительный бальзам на ее страстную душу. О грешной жизни мисс Сидель ходят легенды. Говорят, вы, считай, и не жили, покуда она не научила вас управляться с вашим маленьким другом; просто не уходите, пока она не устремит на вас пристальный взгляд зеленого левого глаза.

Время от времени в клубе играет ударник Элвиса Пресли – Д. С. Фонтана. Он рассказывает о гастрольных поездках по Луизиане в розовом «кадиллаке». Каким успехом они пользовались у женщин, как деревенские придурки хотели разобраться с ними. Люди приезжают со всех уголков страны, смотрят на него как на священную реликвию. Он такой старый, говорят они, тактично удивляясь. Он такой старый.

Недавно в клубе убили двоих: одного пырнули ножом у бильярдного стола, другого забили до смерти в уборной.

Шарлотту Слайдел с Голден-Харвест-стрит, двадцати трех лет, в последний раз видели здесь танцующей апрельским вечером два года назад.

В это время года с наступлением темноты жара усиливается.

Закат нагоняет страх. Работы в городе нет, но патриотизм весьма силен. Говорят, здесь отличное место для воспитания детей. Надежный нравственный климат, свежий воздух. Подростки рвутся поскорее уехать отсюда. Вы можете спросить, почему кто-то вообще остается в городке, таком же бесполезном, как муха, кружащая над помойным бачком? Что заставляет людей год за годом терпеть скуку, местные дрязги, ураганы и жару? Вера, вот ответ. Необязательно вера в Бога или в Америку. Все не так просто. Эти люди умеют верить. Они научились верить всему, во что можно верить. Они расскажут вам о Болотном Детеныше, о царстве Доброго Серого Человека, о вуду и прочих шаманских штучках и о том, как вы можете околдовать любого, кого пожелаете, если у вас есть деньги, чтобы заплатить старухе наниго, которая живет в мангровой роще, где заунывно пищат москиты и аллигаторы плюхаются с берега в черную воду. Иисус жив. Точно так же живы Шанго, Эрцули, Дамбалла и с полдюжины других. Пластмассовая Богородица на стене; вырезанные из бумаги сердца, сломанные ножницы и повязка из козьей шерсти на алтаре под ней. Белая ленточка, повязанная вокруг ствола кипариса. Сто красных свечей, горящих на крыльце. Верующие шепчут. Чуть слышно выдыхают слова. Они улыбаются, они кивают. Здесь чувствуется присутствие мистической силы. Слышатся потусторонние голоса. Духи безымянных страдальцев вступают в общение с живыми. Здесь человек чувствует себя свободно. Им без разницы, верите вы или нет. Они-то знают, им-то виднее. Чужакам не постичь тайн, которыми они владеют.

Мисс Недра Хоус, Гадание и Общение с Духами.

Египетские кресты, полумесяцы и семиконечные звезды.

С шумом пронесшейся сквозь густую листву стайки птиц, внезапный порыв ветра швыряет песок в окна ресторанчика под названием «Лунный свет» – железнодорожного вагона, выкрашенного в белый цвет и сплошь разрисованного пучками ярких разноцветных линий. Veves. Магический знак вуду.

За вагоном, на восточной окраине городка, тянется к Заливу грунтовая дорога, вдоль которой стоят деревянные бараки. Целая улица бараков. Там живут чернокожие, несколько белых бедняков и прочие изгои; вокруг убогих лачуг растут кипарисы, дубы, болотная трава. За бараками, за городской свалкой, по ту сторону от асфальтированного шоссе, к району, где живет большинство состоятельных горожан, пролегает тропа, почти не видная с магистрали. Тропинка, заросшая кустиками цикория, фиолетовыми цветками, папоротником. Здесь никто не ходит, не оставляет подношений духам, хотя детям играть на тропинке не запрещают. В самой тропе нет ничего зловещего; просто это забытое место или место, которое все хотят забыть. Когда вы стоите тут, глядя на галок, прыгающих по высоким ветвям дубов, и на косые лучи предзакатного солнца, касающиеся верхушек кустов, слушая стрекот кузнечиков, птичий щебет и кваканье лягушек, у вас возникает ощущение, будто в тенистых зарослях – вместе с двуглавыми ящерицами, лягушками-альбиносами и прочими мутантами, появившимися на свет в этой грязи, – живет огромное, грузное, неповоротливое существо, не представляющее угрозы ни для кого, кроме себя самого; потерянное, оно бродит в зеленом мраке, глухо ворча и опасливо выглядывая из-за кустов, припадая к земле всякий раз, когда мимо проезжает машина, спеша укрыться в своей норе. Здесь все дышит тайной. В воздухе чувствуется присутствие некой древней силы. Но кто управляет ею, кем она управляет? Эту тайну никто не хочет разгадать.

Лента черной реки вьется, спускаясь к болоту.

Ветер морщинит воду, деревья скрипят и стонут.

Паутина дрожит, но жилец не выходит. Лунный свет стекает с тонких нитей расплавленным серебром; паутина провисает, странный шелковый остов, сотканный жизнью во времени, хрупкий, упругий, несмотря на прорехи, прекрасный, даже с высосанными трупиками недавних жертв и недоеденной лапкой любовника.

Трансляция бейсбольного матча закончилась. Старики убирают в карманы кисеты, собираются домой. Один с отвращением ударяет ладонью по радиоприемнику. Некоторые поднимаются с кресел лишь со второй или третьей попытки. У причала Джо Дилл, накачанный черноволосый мужчина в клетчатой рубашке, выходит из кабины рыболовного катера, в сердцах швыряет на палубу гаечный ключ, поднимает глаза к небесам и говорит: «Твою мать!» Парковка за зданием Дилла постепенно пустеет, автомобили направляются на восток, прочь из города, некоторые останавливаются у клуба «Верный шанс». Пеликаны вереницей пересекают мол, хлопают крыльями, потом плавно взлетают, хором произнося длинную фразу из загадочных зловещих звуков, обращенную к хмурым облакам. Журавль с осанкой древнего египтянина вышагивает по вспененной отмели. Кулики бросаются прочь по неровной полоске желто-коричневого песка к западу от причала. Упитанные, с закинутыми назад головками, они останавливаются и замирают на месте, похожие на крохотных профессоров. Красный «Камаро-Z28» с ревом проносится по Монро-стрит, и лысый мужчина, закрывающий магазинчик в одном из кирпичных зданий, неодобрительно хмурится и качает головой. Хилая, морщинистая старушка в платье с кружевным воротничком, постукивая палкой по тротуару, идет из винного магазина Дилла с тяжелой сумкой, полной недельного запаса водки. Девочки-подростки, тайком курящие травку в проулке между пассажем и банком, наблюдают за ней с серьезным выражением, а когда она скрывается из виду, переглядываются и начинают хихикать.

Где-то яростно лает цепной пес.

Годы текут и дробятся, распадаясь на дни. Дни дождевыми каплями бегут по оконному стеклу.

Время идет к закату.

2

22 июня 6:66 вечера

Еще один душный вечер в конце еще одного бессмысленного дня. Стоя на крыльце своего домика, Вайда Дюмар смотрела на Великое Облако Бытия, плывущее со стороны Залива, чтобы накрыть тенью город. Она узнала его по Девяти Формам, которые вихрились, расплывались и рассеивались у краев. Когда оно появилось в прошлый раз, одиннадцать лет назад, восемнадцатилетняя Вайда убежала из Грааля, чтобы вести вольную жизнь в Новом Орлеане и жить с колдуном по имени Клиффорд Марш, а потому сейчас она увидела в Облаке предзнаменование скорых перемен в своей жизни. Вайда испугалась. Меньше всего на свете она хотела перемен, особенно если они сулили страдания, каких она натерпелась за время жизни с Маршем. Она хотела закрыть дверь и уверить себя, что Облако испарилось. Но так поступил бы человек несведущий, а Вайда, пусть очень даже помешанная, оставила в прошлом свое неведение, когда убежала из Нового Орлеана обратно в Грааль. Она напряженно всматривалась в Облако, пытаясь найти указание на характер грядущих перемен. Глухое ворчание над головой. Пятно желтоватого света, пробивающегося сквозь облачную пелену на западе. Но никаких знаков. Спустя почти час, снедаемая страхом и тоской, она устало вошла в дом, чтобы приготовить ужин.

В конце концов Облако уползло на северо-восток, скрылось за звездной завесой ночи. Вайда быстро шагала по утоптанной тропинке, которая вилась между чахлыми пальмами, акациями и зарослями бамбука, направляясь к пруду Талии с намерением поплавать. Пруд был затенен могучими виргинскими дубами, окружен густым кустарником; по берегам росли мелкие лесные цветы и дикая капуста. Между деревьями сгущалась тьма. Цикады и лягушки молчали; чуть слышно шептал ветер. Яркий свет звезд отражался в зеркале воды. Когда Вайда нырнула, ей показалось, будто она прорезала своим телом расплавленный черный кристалл, который беззвучно сомкнулся над ней, вновь обратившись в твердый черный камень. Она всякий раз удивлялась, что умудряется вынырнуть на поверхность. Она тряхнула длинными каштановыми волосами, и с кончиков мокрых прядей брызнули мелкие алмазные капли. В прохладной воде тонко вибрировали еще живые частицы демона, которого век назад растворила там одна колдунья-наниго. Вайда часто задавалась вопросом, чувствует ли он ее, получает ли наслаждение от близости. Порой темная вода обнимала ее тело плотнее и нежнее, чем вода Залива. Одна эта мысль доставляла ей чувственное наслаждение.

Она плавала под недавно взошедшей луной, похожей на треснувшее серебряное зеркало, подвешенное среди листвы. Мысли приходили в виде образов, и она парила среди них, вызывая в воображении старых друзей. Некогда они казались насущно необходимыми соучастниками ее радости. Теперь она видела в них простоту древних изваяний, забытые одинокие тайны, подобные надгробным мраморным статуям, опутанным лозой перегоревшей болезненной страсти. Но она все равно видела себя такой, какой была в юности. Ранимой и страшно растерянной, но чистой и желанной, из плоти и крови. Вайда почти верила, что время течет медленнее для нее, чем для всех остальных, выталкивая ее на затененную периферию и не подпуская к залитому ярким светом центру жизни, – и она не знала, хорошо это или плохо. Подобные мысли тянули ко дну свинцовым грузом, выводили из состояния равновесия. Чтобы удержаться на поверхности воды, ей приходилось плавать взад-вперед через пруд, делая ритмичные гребки с неутомимостью заводной игрушки. Укрепляя сердечную мышцу, гладкие мышцы рук и ног. Вайда словно прокладывала тоннель, загребая горстями и отбрасывая назад черную воду, рывком продвигаясь вперед с каждым взмахом руки. Вперед-назад. Касаясь берега и быстро разворачиваясь. Едва успевая разогнаться до разворота. Лунный свет дробился в глазах.

Выйдя из воды, Вайда растянулась на плоском валуне на южном берегу пруда, чтобы обсохнуть. Луна лизала тело прохладным языком, стебли травы колыхались и щекотали ляжку. Она была высокой и длинноногой, без малого шести футов ростом, с тонкой талией и широкими бедрами, с бледной веснушчатой кожей, наводившей на мысль о крапчатой яичной скорлупе, и густо обсыпанной веснушками грудью. На женщину с такими формами разинув рот таращатся парни из автомобилей, подрагивающих перед светофором, и говорят своим приятелям: «Гляньте, мне бы такую», а потом, прокричав какую-то глупость насчет киски, срываются с места и уносятся прочь. У нее были крупные черты лица, – слишком крупные, чтобы считаться красивыми, сказали бы недоброжелатели, – и радужные оболочки темно-карих глаз походили на четко очерченные мишени на фоне белков. Чудилось что-то пугающее в совершенстве ее статного тела, в суровой бесстрастности черт. Она казалась воплощением красоты, лишенной своеобразия и тепла. Марш называл ее Принцессой – и это было не ласковое прозвище, а продуманное определение, призванное выделить Вайду из круга его знакомых, подчеркнуть тот факт, что почти все видят в ней женщину властную и холодную. Конечно, Вайда занята самой собой, говорили люди; конечно, она самовлюбленная стерва. И тем не менее все они в глубине души подозревали, что она слишком хороша для них, что ей предназначена особая участь. Они могли одновременно любить и ненавидеть Вайду и, общаясь с нею, находились под таким неприятным впечатлением от ее невозмутимости и внутренней силы, что лишь задним числом понимали, насколько она красива. Но это было ложное впечатление. Вайда была куда более красива, чем сильна. Даже в лучшие времена ее постоянно одолевали беспричинные страхи, приступы безотчетной тревоги и каждую ночь мучили кошмары. Она считала, что кошмарные сны насылает Марш с целью причинить страдания, какие она знала в Нью-Орлеане, когда терпела издевательства любовника. Ее жизнь превратилась в бесконечное противостояние тяжелым видениям, и с каждым днем борьба становилась все труднее.

Обсохнув, Вайда собрала свои вещи и отправилась домой, не потрудившись одеться, наслаждаясь прикосновением теплого воздуха к коже. Пруд Талии имел дурную славу. Никто не бродил там после наступления тьмы… кроме детишек Гидри, которые сами все бегали голозадыми. Вайда решила, что они не особенно возбудятся, коли подсмотрят за ней. После купания она воспрянула духом; тихий стрекот кузнечиков и цикад радовал сердце. И легкий трепет пальмовых листьев, и тенистые заросли бамбука. Но за поворотом тропинки у Вайды возникло ощущение, будто луна, прыгающая над черными деревьями в такт ее шагам, следует за ней по пятам. Она рассмеялась, пытаясь отделаться от неприятного чувства, но нервный смех лишь вселил смятение в душу. Она пошла быстрее. Пальмы сердито ощетинились под внезапно налетевшим порывом ветра; акации наклонились к ней, а темно-синее звездное небо стало опускаться, тяжело и медленно, словно рушащийся цирковой шатер. Казалось, ночь внезапно рассердилась на Вайду за вторжение в заповедные места. У нее мучительно похолодело в животе. По спине побежали мурашки. Она пугливо осмотрелась по сторонам. На севере, на вершине холма словно из-под земли вырос сухой черный дуб с корявыми руками сучьев и растопыренными пальцами ветвей и запечатлел свой зловещий образ в сознании Вайды. Марш, сказала она себе, это Марш. Но потом подумала: нет, это просто ветер, просто нервы. Она прибавила шаг, стараясь не обращать внимания на таинственные шорохи и шепот. Кусты разговаривали о ней, рассказывали всякие небылицы. Слева раздался отчетливый шелест. Что-то двигалось параллельно тропинке. Вайда побежала, тяжело и прерывисто дыша. Она выронила одежду из рук. Ветки кустов хлестали по груди и плечам; корни выползали из-под земли, норовя ухватить за щиколотки. Что-то прожужжало у нее над ухом и запуталось в волосах, напугав больше всего остального. Вайда представила крохотного крылатого чертенка, который пробирается сквозь путаницу мокрых прядей с намерением прогрызть череп и отложить яйца. На бегу она яростно скребла ногтями голову, прочесывала дрожащими пальцами волосы в попытке вытряхнуть мерзкое существо. Она споткнулась, потеряла равновесие и упала ничком там, где тропинка плавно расширялась, образуя овальную песчаную площадку, обнесенную частоколом бамбуковых стволов.

С придушенным криком она перекатилась на спину в полной уверенности, что сейчас некое чудовище выскочит на нее из зарослей. Ничего, никого. Тускло блестящие в лунном свете желтые стволы, вяло обвисшие листья. Ветер стих, шелест листвы прекратился. Открытое пространство, казалось, медленно сужалось вокруг нее. Тени бамбуковых стволов косо лежали на волнистом песке и траве. Внезапная тишина испугала Вайду не меньше, чем недавний шум. Если она пошевелится, ветер и шорохи возобновятся с новой силой. Она лежала, опираясь на локти, чуть подобрав колени, и ждала какого-нибудь знака, по которому поймет, что может вскочить на ноги и броситься прочь, что ночь простила ее. Тень одного из бамбуковых стволов, лежавшая на песке прямо перед Вайдой, начала удлиняться. Дюйм за дюймом она ползла по земле. В ужасе Вайда смотрела на нее, словно человек, загипнотизированный коброй, поднимающейся из корзины. Поначалу она не поверила своим глазам. Это слишком походило на ночные кошмары. Однако вот она, черная тень. Медленно ползущая к ней. Нацеленная ей прямо между ног. Вайда увидела мощный бамбуковый ствол, блестящую золотую трубу, которая вырастала над частоколом остальных стеблей, все удлиняясь и утолщаясь. Чем ярче она сверкала, тем чернее становилась тень. Вайда поняла, что сейчас произойдет, и страх полыхнул в душе с такой силой, что на мгновение ей показалось, она сумеет подняться на ноги. Ничего подобного. Силы оставили ее, воля разом сдала. Она не могла повернуть голову, даже моргнуть, могла лишь смотреть и дрожать всем телом. Ее сознание обратилось в холодный камень, сквозь который бежала извилистая огненная прожилка мысли. Тень от бамбука еще немного удлинилась и слилась с тенью от ее ног. Потом дотронулась. Замерла на мгновение. От прикосновения, вызвавшего напряжение всего тела, у Вайды возникло ощущение, будто череп у нее до краев налит горячей жидкостью, которая вот-вот закипит и побежит через край. Она инстинктивно приподняла таз и чуть подалась вперед. Теперь страх усилился до такой степени, ожидание стало таким напряженным, что она испытывала почти наслаждение. Потом тень проникла в нее, сначала медленно. Толчком вошла глубже. Холодная, Боже, какая холодная. Тяжелая и твердая, словно железный прут, она проникла в нее, казалось, на всю длину и на мгновение замерла, прямо как мужчина. Холод сводил горло спазмами, парализовал конечности. Вайда судорожно загребала пальцами песок. Она лежала с приподнятым тазом, и холод растекался по телу, заставляя покориться. Тень двигалась взад-вперед толчками, от которых сотрясались бедра. Что-то обрывалось у Вайды внутри, и она подумала: оно убьет меня. И почти обрадовалась: жить уже не было невыносимо. Но вскоре поняла, что боль не означает смерть. Спазмы поднимались от низа живота, до которого уже давно никто не дотрагивался. Никто после Марша… и тяжелее всего было сознавать, что он по-прежнему может иметь ее, что она по-прежнему лежит под ним, беспомощная. Вайда увидела луну. Безликую, слепую. Но и луна принимала участие в происходящем. И деревья тоже. Они протяжно стонали, пародируя сладострастный восторг. Вайда закусила губу, чтобы не присоединиться к их хору. Каждая волна сладкой боли подбрасывала ее высоко вверх, потом тянула вниз, за пределы сознания – от ослепительного света в жаркую тьму. Небо тяжело опустилось на землю, и звезды светлячками блестели в волосах Вайды. Песчинки кололи спину, травинки липли к бедрам. Мир накренился. Вайда взмыла ввысь на гребне последней волны, перехлестывающей через край. Она сопротивлялась, но волна была слишком мощной. О Господи. Черное солнце. Головокружительное падение в бездну. Безумная радость, судороги восторга. Самое большее, на что может надеяться грешник в аду. Кровь, растекающаяся на земле вокруг черной тени. Миг совершенства, на грани развоплощения, посреди света и тьмы, – как жертва благодарения. Но потом она поняла, что лежит на земле, судорожно ловя ртом воздух, одна-одинешенька, выброшенная волной в глухой край, названия которого не помнит. Струйки песка текли между стиснутых пальцев.

Минуту спустя она села.

Все вокруг, казалось, пришло в состояние полного беспорядка и распада. Неряшливая путаница травянистых стеблей, птичий помет, расплющенные пивные банки. Бамбуковые заросли опять расступились. Тени утратили резкость очертаний, и луна опустошенно висела в темноте.

Ох и дура же она! Чтобы плавать в растворенной плоти дьявола в канун Иоаннова Дня.

Марш, подумала Вайда, искусственно разжигал в душе ненависть к нему; только бы поверить, что именно он виноват во всем, только бы не винить опять саму себя. Она снова и снова повторяла вслух имя Марша, и в конце концов стало казаться, будто она выплевывает черные семена, посеянные в ней бывшим любовником.

– Пожалуйста… – проговорила Вайда. – Пожалуйста… кто-нибудь… помогите. – И сразу же возненавидела себя за слабость. Он нарочно никогда не оставлял ей надежды на спасение, хотел, чтобы она постоянно сомневалась в своих силах. Вайда захотела расплакаться, но усилием воли подавила слезы. Ей было холодно. Не так, как раньше, но все же холодно.

Наконец она поднялась с земли, пошла обратно по тропинке и подобрала свою одежду. Натянула джинсы и клетчатую рубашку, скомкала трусики в кулаке. Всунула ступни в тапочки. Все равно холодно. Вайда напрягла слух, прислушиваясь к кваканью лягушек и стрекоту цикад. Сейчас, когда ветер стих, со стороны Залива явственно доносился плеск волн. Казалось, теперь она узнала нечто новое, овладела неким тайным знанием. Она попыталась понять – что это, и не смогла. Вайда Дюмар – одинокая женщина с сомнительным прошлым, владелица маленького ресторанчика и загадка для всех окружающих. Вот и все, что можно сказать о ней. Скомканные безумные годы, с застрявшей в складках грязью. Она нуждалась в сокровенном знании, которое помогло бы ей вырваться из цепкой хватки Марша. В спасении души, возможно; в очистительном раскаянии перед толпой изумленных прихожан; во внезапном раскрытии сознания навстречу милости Господней. Все горести остаются позади, как только Иисус овладевает вашим сердцем. Мисс Сидель, сидящая в клубе «Верный шанс», могла бы помочь, но Вайда не чувствовала готовности ухватиться именно за эту соломинку, хотя какая разница – с мужчиной ты ложишься в постель или с женщиной.

Ветер снова поднялся, шумел в пальмовых листьях, раскачивал бамбуковые стволы, метал по земле тени. Казалось, он заставлял плясать звезды. Пряди высохших волос щекотали лицо. Щеки горели, кожу между лопатками покалывало. Ветви ее существа дали новые нежные побеги, незаметно разраставшиеся там и сям. Вайда оглянулась назад, потом посмотрела по сторонам и торопливо направилась к дому.

Чем, собственно говоря, она занималась? Стояла, подставляя лицо легкому ветру, словно ничего и не случилось?

Минуту спустя она замедлила шаг, начала напряженно всматриваться с темноту. Она не хотела оставаться одна сегодня ночью; она нуждалась в обществе, пусть даже придурков и неудачников, которые меняют своих партнеров в «Верном шансе». Марш больше не заставит ее страдать. До поры до времени. Она принадлежала ему, и он слишком дорожил сознанием своей власти, чтобы доводить Вайду до крайности. У него было чувство меры.

На сегодня, во всяком случае, он оставит ее в покое.

3

22 июня, 9:11 вечера

Мустейн ждал прибытия машины техпомощи под придорожным щитом на окраине Грааля. Вот уж поистине странное сооружение, думал он, исполненное достоинства, никак не вязавшегося с сельским пейзажем Луизианы. Щит крепился на металлических стойках и возвышался над шуршащими зарослями кустов у дороги, футах в тридцати от обочины, где стоял красный «БМВ» Мустейна, размером с двуспальную кровать, освещенный потрескивающей неоновой трубкой, которая сверкала ярко, будто вспыхивал магний. Вокруг нее кружили мотыльки, похожие на тени листьев, гонимых потусторонним ветром. «Добро пожаловать в Грааль – сердце Луизианы!» – гласила надпись в верхней части щита; а все остальное пространство занимало нарисованное одной линией изображение чаши – вероятно, поначалу предположил Мустейн, здесь имелась в виду чаша Грааля. Однако при ближайшем рассмотрении он понял, что линии вполне могут изображать два человеческих профиля, обращенные друг к другу; все зависит от того, что вы хотите увидеть – чашу или профили, – как в старом психологическом тесте, призванном выявить особенности восприятия.

Со стороны города приближался автомобиль с зажженными фарами. Возможно, техпомощь. Мустейн вытащил из пачки сигарету и закурил, задумавшись, что за городок такой – Грааль. Скорее всего, он получит возможность выяснить это. Вряд ли там найдутся запчасти к «БМВ». Москит противно запищал у него над ухом. Он вяло хлопнул ладонью по щеке. Пот струйкой стекал по спине. Влажный воздух стоял вязким комом в горле. Мустейн снова уставился на щит. Интересно, почему сначала он увидел в рисунке чашу? Возможно, он провалил тест. Ты не остановишься на ночлег в Граале, сынок, коли не увидишь здесь два профиля. Он рассмеялся. Вполне вероятно, рисунок просто означал, что ему нужно пропустить пару рюмок. Автомобиль свернул к обочине, ослепляя светом фар, и Мустейн прикрыл глаза ладонью, напрягая зрение. Мигалки на крыше. Полиция. Свой последний косяк он выкурил в Техасе, но все равно задергался. Он расправил плечи, собрался было щелчком отправить окурок в кусты, но потом передумал. Из полицейской машины вышла черная тень, оставив двигатель включенным, и неспешно направилась к нему. Луч фонарика резанул по глазам.

– Добрый вечер, офицер, – сказал Мустейн. – Я просто жду техпомощь.

Полицейский был молодым парнем, помоложе Мустейна, но повыше и поплотнее, с прыщом под носом, и имел унылый вид человека, находящегося в глубокой депрессии.

– Почему бы вам не предъявить удостоверение личности? – осведомился он.

Мустейн вытащил из кармана бумажник.

– Вы не обгоняли по пути машину техпомощи? – спросил он с самым невинным видом. – Недавно тут останавливался один человек, обещал выслать мне эвакуатор.

Полицейский взял водительские права Мустейна и посветил на них фонариком; темная от глубоко въевшейся грязи паутинка морщинок на костяшках пальцев.

– Это не вы, – сказал он после значительной паузы.

На фотографии Мустейн был с волосами ниже плеч и с более полным лицом, не таким осунувшимся и изнуренным, как сейчас. В голубых глазах горели красные огоньки от вспышки. Фотография являла образ маниакальной одержимости, болезненной мечтательности, и при виде нее у Мустейна слегка закружилась голова, ноги стали как ватные, словно сила земного притяжения вдруг ослабла, – такие ощущения вы испытываете, когда смотрите в повернутую другим концом подзорную трубу на близкие предметы.

– Я подстригся, – сказал он. – И немного похудел.

– Дата и место рождения? – Полицейский держал права так, чтобы Мустейн не мог заглянуть в них.

– Двадцать первое августа шестьдесят девятого года. Деланд, Флорида.

Мустейн положил ладонь на капот «БМВ» и сразу же отдернул руку. Все еще слишком горячо, чтобы притрагиваться. Все вокруг горячее. Воздух, стрекот сверчков, похожий на треск масла на раскаленной сковородке, пылающий лоб. Даже почти полная луна над Заливом походила на пышущий жаром прожектор. Возможно, это и есть правосудие, подумал он; наверное, оно именно такое. Душное и неумолимое, подстерегающее человека в темноте, как ублюдок, которому больше делать нечего.

Приближающийся автомобиль замедлил ход. Полицейский махнул рукой, и автомобиль – черный «корвет» – просигналил и пронесся мимо с явным превышением скорости.

– Парень спешит, – сказал Мустейн в надежде, что полицейский обратит внимание на нарушителя и бросится в погоню.

– На вашем месте я бы беспокоился о себе, а не о нем. – Полицейский еще с минуту изучал права, а потом отдал обратно и, прищурившись, посмотрел на Мустейна. – Получше парикмахера не нашли?

Да пошел ты… подумал Мустейн и с трудом подавил желание спросить, неужели здесь по-прежнему ненавидят хиппи. Неужели все еще не могут забыть Вьетнам?

Автомобиль с желтыми мигалками на крыше свернул на обочину и остановился ярдах в двадцати от них. Эвакуатор. Мустейн все понял. В аварийную службу поступило сообщение, что какой-то парень в крутой тачке с калифорнийскими номерами застрял на восточной окраине города, и диспетчер из соображений собственной выгоды (как насчет того, чтобы вытянуть пару долларов из этого дурака?) позвонил в полицию. Мустейн перевел взгляд на щит и на сей раз увидел там два профиля; в синей тьме чуть выше мерцали частые звезды.

Водитель эвакуатора приблизился и остановился сразу за границей света от неоновой лампы на щите. Двигаясь боком, полицейский обошел «БМВ» сзади и посветил фонариком в окно.

– Что это? – спросил он, указывая на три футляра с гитарами.

– Гитары, – ответил Мустейн, одолеваемый новым приступом паранойи.

– Откройте.

Мустейн вытащил футляры, положил на капот и расстегнул застежки. В футлярах находились – вишневая с искрой «Гибсон-Л-5», старый белый «Телекастер» и большая акустическая «Гилд».

– Вы музыкант?

– Точно.

– Мой младший брат сколотил рок-группу, выступает у нас в городе.

– Да неужели? – Мустейн изобразил интерес. – И что он играет?

– Производит дикий грохот и считает себя Господом Богом. – Полицейский с отвращением фыркнул. Щипнул вторую струну «Гилда». – Полагаю, у вас есть чеки на инструменты.

Мустейн постарался не выдать раздражения.

– Я приобрел их десять-пятнадцать лет назад. Никто не хранит чеки так долго.

– На вид они чертовски дорогие. Благоразумный человек хранит доказательства своего права на владение ценными вещами.

– В магазинах, где я их покупал, остались записи.

– Надо полагать, но вам придется потомиться ожиданием, коли они не поторопятся выслать подтверждение. – Полицейский протянул руку. – Дайте ключи от машины.

– Послушайте, – сказал Мустейн. – Это мои гитары, ясно? Если вы позволите мне сделать пару звонков…

– Я не говорил, что они не ваши. – Полицейский нетерпеливо пошевелил пальцами. – Ключи.

Он перебросил брелок с ключами от «БМВ» Мустейна стоявшему рядом водителю и сказал:

– Садись за руль, Уоллес. – Потом указал на футляры. – Закройте. Можете затолкать их в патрульную машину.

Застегивая футляры, перенося их к полицейской машине и укладывая на заднее сиденье, Мустейн вяло размышлял, не дать ли деру. Положим, надежды смыться мало, но в свете сложившихся обстоятельств ему терять нечего. Они забрали у него машину и гитары. Все стоит немалых денег. Что мешает им утопить его в болоте и разобрать «БМВ» на запчасти? А инструменты продать или подарить братьям и племянникам. Мустейн стоял у открытой задней дверцы, начиная дрожать от возбуждения, приготавливаясь рвануть с места.

– Давайте… залезайте, – сказал полицейский. Рядом притормозил автомобиль, двигавшийся в западном направлении. Черный «корвет» возвращался в город; глухо урчал мотор, зажженные фары отбрасывали длинные дрожащие блики на капот. Он остановился у обочины за «БМВ», высветив фарами глубокие выбоины на земле. «Черт побери!» – сказал полицейский, когда черноволосый мужчина в джинсах и синей рабочей рубашке вылез из машины и направился к ним. Женщина-азиатка в красном кимоно, с бутылкой водки в руке вышла следом со стороны пассажирского сиденья и прислонилась к «БМВ». Мужчина дружелюбно кивнул Мустейну и спросил полицейского:

– В чем дело, Рэнди? Опять взялись с Уоллесом лохов динамить?

Его голос – баритон – казался слишком громким для человека такого невысокого роста, но не особенно глубоким и выразительным; просто громкий повелительный голос, с фальшивыми театральными интонациями, как у начинающего актера.

– Нечего совать нос не в свое дело, – сказал полицейский.

– Я ждал эвакуатор, – сказал Мустейн, понадеявшись на незнакомца. – Я не понимаю, что за чертовщина здесь происходит.

Мужчина заложил большие пальцы рук в задние карманы джинсов и неприязненно уставился на полицейского. Он был невысоким и мускулистым, с копной курчавых волос. Загорелое лицо было изборождено глубокими морщинами, но они не свидетельствовали ни о мрачном настроении, ни о добродушии; казались несущественной деталью. У него были крупные, но невыразительные черты. Он напоминал, подумалось Мустейну, фоторобот итальянца, передающий внешнее сходство, но не характер.

– У него с собой ценные музыкальные инструменты, – сказал полицейский, указывая на футляры. – И ни одной бумажки, подтверждающей, что они принадлежат ему.

– Я правильно понял? – спросил мужчина. – Ты задерживаешь парня потому, что нашел у него пару гитар?

Азиатка рассмеялась и глотнула водки из бутылки. У нее было чувственное кошачье лицо с полными губами и миндалевидными глазами. Острые соски отчетливо вырисовывались под шелковой тканью кимоно; черные волосы в беспорядке падали на плечи. Она заметила, что Мустейн пялится на нее, и снова рассмеялась.

– Ну что мне с тобой делать, Рэнди? – спросил мужчина тоном человека, чье терпение подвергается жестокому испытанию. – Я предупреждал, что не потерплю таких безобразий. – Он взглянул на водителя эвакуатора. – Перенеси вещи этого человека обратно в его машину, Уоллес. И пришли мне счет за ремонт.

Водитель эвакуатора кивнул и принялся перетаскивать гитары в «БМВ»; полицейский нахмурился и положил ладонь на кобуру.

– Послушай, Джо, – сказал он. – Я знаю, что ты в каждом встречном-поперечном видишь невинную жертву, когда заложишь за воротник, но ты не вправе вмешиваться в дела полиции.

– Довольно безрассудно с моей стороны, верно? – сказал мужчина.

Мустейну показалось, что дело запахло дракой. В бесстрастном взгляде мужчины читалась своего рода пассивная угроза, не явная угроза, которая пугала больше, чем открытая ярость.

– Не знаю, безрассудно или нет. – Полицейский заговорил примирительным тоном теперь, когда решил, что доказал свою правоту. – Я первый готов признать, что ты очень много сделал для города. Видит Бог, ты имеешь право высказывать свое мнение. Но есть вещи…

Мужчина положил ладонь полицейскому на грудь. Мустейн подумал, что сейчас он толкнет парня, но он просто держал ладонь у него на груди, словно не давая упасть вперед. У полицейского запрыгал кадык; он медленно опустил взгляд. От его былого задора и следа не осталось. Мустейн понимал реакцию парня; он хорошо представлял, как под этой твердой, каменной рукой бешено колотится слабое сердце, начиная мучительно ныть, как кожа становится болезненно чувствительной.

– Вали отсюда, – спокойно сказал мужчина. – И не попадайся мне на глаза в ближайшее время.

Полицейский смотрел немигающим взглядом в одну точку над головой мужчины с таким озадаченным видом, словно пытался вспомнить нечто чрезвычайно важное.

– Даже не думай, – сказал мужчина. Мгновение спустя полицейский резко повернулся и стремительно зашагал к патрульной машине. Через несколько секунд он круто развернул автомобиль и поехал в город.

– Тупой ублюдок! – Мужчина выдохнул и потряс головой.

Мустейн почувствовал, что у него самого ноет в груди. Он глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от болезненного ощущения. Мужчина с еле заметной усмешкой наблюдал за ним.

– Спасибо, – пробормотал Мустейн. – Я… э-э…

– Не стоит благодарности, – сказал мужчина. – Ситуация требовала вмешательства. – Он протянул руку и обменялся легким, коротким рукопожатием с Мустейном. – Меня зовут Джо Дилл.

– Джек Мустейн.

– Вы из французов, да? – спросил Джо Дилл.

– Вроде бы.

– А я… – Джо Дилл похлопал себя по груди. – Я сицилиец. Наша настоящая фамилия Дилагрима, но мой дед сократил ее.

– Гм… – сказал Мустейн.

– Ну что? – Джо Дилл деловито потер руки. – Не пропустить ли нам по рюмашке? Позвольте мне оказать достойный прием гостю Грааля.

Такое великодушие насторожило Мустейна, но Джо Дилл уже вел его к «корвету».

– Я не могу допустить, чтобы у приезжих складывалось неблагоприятное впечатление о моем городе, – сказал он. – Для меня это вопрос чести.

– Я вам очень признателен. – Мустейн скользнул на переднее пассажирское сиденье. – Но я валюсь с ног от усталости. Может, как-нибудь в другой раз?

– По одной рюмашке, – сказал Джо Дилл. – А потом найдем вам комнату.

К великому удивлению Мустейна, женщина забралась в машину за ним следом и уселась к нему на колени, обдав ароматом жасмина. Она улыбнулась через плечо, а потом слегка поерзала, отчего в паху у Мустейна растеклось тепло.

– Рад с вами познакомиться, – сказал он, стараясь сохранять невозмутимый вид; ему показалось, что она хочет возбудить его.

– Привет, пехота. – Женщина захихикала.

– У вас есть знакомые вьетнамцы? – спросил Джо Дилл, усаживаясь за руль и хлопая женщину по ляжке.

– Доводилось общаться с двумя-тремя.

– Они исключительные люди. Просто исключительные.

– Вы были во Вьетнаме? – спросил Мустейн. По лицу Джо Дилла пробежала тень раздражения.

– Нет, не пришлось. – Он задумчиво кивнул, словно соглашаясь с самим собой, а потом подмигнул Мустейну. – Но сейчас я наверстываю упущенное.

Странная живость, с какой он выдал последнее заявление, насторожила Мустейна, и он решил закрыть тему.

– Вам надо заглянуть ко мне в гости, – сказал Джо Дилл. – Вы поймете, о чем я говорю. – Он бросил взгляд на Мустейна. – Я серьезно. Бьюсь об заклад, вы останетесь в восторге. Может завтра, а? Только утром. После полудня я буду занят подготовкой к ночи накануне Иоаннова Дня. – Очевидно, он заметил недоумение Мустейна и добавил: – Вернее, ночи. Важное событие для нас. Настоящий праздник. Вы выбрали удачное время для поломки машины.

Мустейн сказал, что завтра должен будет проследить за ходом ремонтных работ, но возможно, зайдет. В обществе Джо Дилла, по непонятной причине лезущего к нему со своей дружбой, и женщины у него на коленях, стесняющей движения и загораживающей обзор, он начинал чувствовать себя в большей опасности, чем недавно наедине с полицейским.

– Тайет – вьетнамка, – сказал Джо Дилл.

– Я так и понял.

– Да… – Джо Дилл прибавил газу. – Лет десять назад одни мерзавцы доставали ее семью в Солт-Харвест. Я их выручил. Теперь она выручает меня.

– Джо Дилл – первоклассная американца, – сказала Тайет.

Джо Дилл фыркнул:

– Не покупайтесь на ее ломаный английский. Она получила степень в университете Сары Лоуренс.

Когда он резко увеличил скорость и машину вынесло на полосу встречного движения, Тайет воспользовалась моментом и снова поерзала на коленях у Мустейна, тесно прижимаясь к его паху. Он мельком увидел еще один белый придорожный щит и рой ночных бабочек вокруг. Стоит один раз увидеть профили – и чашу Грааля разглядеть уже сложно. Он подумал, что должен извлечь урок из этого: внимание к внешним деталям лишает нас понимания сути. Бешеная скорость «корвета», неопределенность ситуации заставляли его чувствовать себя молодым и беспечным. Мустейну пришло в голову, что он покинул Флориду с целью еще раз испытать ощущение стремительного полета сквозь мир, мелькающий перед глазами расплывчатыми полосами света и тьмы.

– Как вы там? – прокричал Джо Дилл, перекрывая шум ветра.

– Просто здорово, – ответил Мустейн.

Они резко повернули, и купол звездного неба, казалось, повернулся вместе с ними, словно машина была стрелкой компаса, неизменно указывающей строго на север. Луна прыгала вслед за ними по верхушкам деревьев, точно серебристая обезьяна, перескакивающая с ветки на ветку. Ветер погасил огонек паранойи, горевший в мозгах Мустейна, и он начал думать о предстоящей ночи.

– Куда мы едем? – спросил он, крепко придерживая руками Тайет за талию, чтобы она сидела спокойно.

Переключая передачу, Джо Дилл ответил:

– В одно местечко. Вам там понравится.

И Тайет снова рассмеялась.

4

22 июня, 11:07

Музыкальный автомат в глубине зала «Верного шанса» походил на полуразрушенный неоновый собор в стиле рококо. Мустейн в жизни не видал ничего более яркого и безвкусного: высотой почти шесть футов, из сверкающей красной пластмассы, с золотыми резными драконьими ножкам, с мигающими лампочками, которые разбрызгивали в полумраке тонкие лучики рубинового и темно-синего света, и изогнутой в виде арки жемчужной неоновой трубкой, венчающей все это дело. Мустейн представил такой вот автоматический проигрыватель, величиной с семиэтажный дом, на огромном облаке, с уходящей вдаль бесконечной вереницей грешников, – Истинный Музыкальный Автомат, по образу и подобию которого созданы все прочие, наглядно подтверждающий викторианскую концепцию о Старом Добром Времени, о степенной, праведной жизни. Из динамиков гремела музыка. Пляшущие люди походили на святых с сияющими нимбами. Мустейн, уже здорово захмелевший, нашел здесь безопасное убежище, где можно собраться с мыслями и избежать дальнейших разговоров с Джо Диллом и Тайет – она изводила его насмешками с той самой минуты, как он не подыграл ей в «корвете», и он потихоньку начинал раздражаться. Эти двое бросали кости у стойки с владелицей клуба, мисс Сидель, стройной рыжеволосой женщиной лет сорока, в зеленом коротком платье, а один из барменов, мертвенно-бледный мужчина с зачесанными от лба черными волосами, комментировал происходящее.

В длину зал был раза в два больше, чем в ширину. Деревянные полы и обшитые дубовыми панелями стены, увешанные фотографиями, изображения на которых скрывались под яркими бликами. Свисающие с потолка лампы, стилизованные под керосиновые фонари, светили тусклым желтоватым светом. Справа от автоматического проигрывателя находилась эстрада, совершенно пустая, если не считать одинокого усилителя и микрофона; на стене за ней сверкали наклеенные звезды, игральные кости и растянутые в улыбке губы, вырезанные из серебряной фольги. Слева стоял игровой автомат, вокруг которого толпились старики, потягивавшие пиво из бутылок и наблюдавшие за игрой мужчин помоложе. За бильярдным столом слабоумного вида паренек с острым кадыком и срезанным подбородком вяло гонял взад-вперед шары и поглядывал на кружащихся над головой мух. С десяток пар – по большей части в джинсах – притопывали под музыку, а за столиками вокруг танцплощадки парни орали, гоготали и размахивали руками. Официантки в шортах и тесно облегающих топах, с серьгами в виде игральных костей, сновали между столиками, хлопая посетителей по шаловливым рукам и расплескивая пиво. Здесь царила атмосфера чисто американской тупости, жизнерадостного идиотизма и пролетарского неистовства – целый зоопарк темных страстей. Но сама стойка бара казалась частью другого, более спокойного, мира. У одного конца стойки сидели несколько накрашенных женщин в платьях с низким вырезом, потягивая экзотические коктейли с фруктами и слегка нервничая. Они обращали взгляды на дверь всякий раз, когда она открывалась, а одна вела переговоры со стариком в розовом пиджаке и клетчатых брюках. Чуть дальше карлица в залатанном комбинезоне болтала с чернокожим мужчиной в синем шелковом костюме, с усыпанными золотыми перстнями пальцами. За ними сидели восемь высоченных парней студенческого возраста в строгих костюмах и галстуках, которые вяло тянули пиво и имели вид людей, не очень хорошо понимающих, что они здесь делают. А еще – огромный бородатый мужчина с телосложением профессионального борца, длинноволосый паренек с серебряной стальной гитарой и две девушки, которые своим деланным безразличием и модным прикидом напомнили Мустейну певиц. Плюс Джо Дилл, Тайет и мисс Сидель. Охватывая взором всю картину, Мустейн задавался вопросом: представлены ли в этом на удивление гармоничном сочетании все элементы Грааля и можно ли по части получить представление о населении городка?

Он листал железные страницы музыкального автомата. Среди множества кейджуна и зайдеко встречались знакомые имена – Спрингстин, Рэнди Тревис, «Алабама», – однако на некоторых страницах подборки сплошь состояли из композиций не только незнакомых, но и в очередной раз свидетельствующих об эксцентричности выбора. Таблички были не отпечатаны, а написаны от руки, тонким небрежным почерком; Мустейн никогда не слышал таких песен и исполнителей и сомневался, что когда-нибудь услышит где-нибудь, кроме Грааля, поскольку названия композиций и имена музыкантов отличались своеобразием доморощенной безвкусицы. Например, АА-108: «В поисках приключений на свою задницу» от «Каких-то типов из синего форда». АА-112: «Последний танец Шарлотты» от «Неизвестного лица или лиц». ВВ-139: «Я не знал, что она замужем» от «Коммивояжеров». А также «Ветер из прошлого» от «Бывшей зазнобы Коди»; «Сатана не ждет» от Минориты Приббыль-мл., и «Угадай, что у меня в кармане?» от «Идиотика». Движимый любопытством, Мустейн опустил в прорезь четвертак и выбрал «Демоницу из преисподней» в исполнении «Жертвы». Он нетерпеливо барабанил пальцами по пластиковой стенке автомата. Послышалось тихое жужжание и щелчок; пластинка встала на диск проигрывающего устройства, и кто-то хрипло задышал под нестройные аккорды.

После нескольких тактов кто-то выключил проигрыватель. Лампочки погасли, вращение диска замедлилось, и музыка превратилась в тягучую мешанину искаженных звуков. Несколько человек на танцплощадке с нескрываемой неприязнью смотрели на Мустейна, который почувствовал себя еще неуютней, чем прежде. Потом лампочки снова замигали, и на диск опустилась другая пластинка. Заунывные переборы акустической гитары. Несколько человек снова принялись танцевать, а мисс Сидель протолкалась сквозь толпу, собравшуюся у края танцплощадки. Она была хорошенькой хрупкой женщиной, с высокими скулами, с морщинками в уголках светло-зеленых глаз, похожими на мелкие царапинки на камне, и с тонкими губами леди Круэллы[2], которые казались полнее благодаря толстому слою помады. Волосы у нее были уложены в высокую прическу, и лишь два изящных локона свисали по вискам; ее белые полные груди поддерживал тесный лиф зеленого платья. Она нахмурилась, подбоченилась и сказала Мустейну:

– Надо полагать, ты не знаешь.

– Чего я не знаю? – спросил Мустейн с долей вызова.

– Многие пластинки здесь ставят только по особым случаям.

– И о каких же случаях идет речь?

– О таких, когда я решаю, что они наступили. – Сидель взяла его за руку. – Ты неважно выглядишь, милый. Давай-ка я приведу тебя в чувство.

Она провела Мустейна к стойке, где Джо Дилл и Тайет продолжали играть в кости. Он плюхнулся на табурет рядом с Сидель, задев локтем паренька с гитарой. Джо Дилл подался вперед и неодобрительно посмотрел на Мустейна.

– В таком виде я тебя никуда не повезу.

Мустейн обвел рукой зал, полный орущих, беснующихся людей; от резкого движения все выпитое с новой силой бросилось в голову.

– И это, по-твоему, лучшее место в городе? Что ты считаешь верхом кулинарного искусства? Замороженные овощи?

– Ты дурно отзываешься о моем заведении, – добродушно заметила Сидель и знаком подозвала бармена. – Смешай мальчику «криптоверд», Эрл.

– Согласитесь, обстановка здесь ненормальная, – сказал Мустейн. – В духе колониальной готики.

– А кого интересует норма? – сказала Тайет и перевела взгляд на Мустейна.

– У тебя какие-то комплексы? – спросил Мустейн. – Поэтому ты такая стерва?

– А вот этого не надо, – сказал Джо Дилл. Тайет торжествующе улыбнулась.

– Послушай, – сказал Мустейн, пытаясь пойти на попятный, но при этом сохранить чувство собственного достоинства. – Я тебе признателен. Но я не собираюсь ни перед кем расшаркиваться.

– Да успокойтесь вы все. – Сидель похлопала Джо Дилла по руке. – У мальчика был тяжелый день. И он прав. Нельзя наезжать на человека только потому, что он тебе обязан.

– Может, мальчику нужна компания, – презрительно сказала Тайет. – Почему бы тебе не познакомить его с Вайдой?

– Да, тогда уж он получит полное представление о ненормальном.

Сидель резко повернулась к нему:

– Не болтай лишнего про Вайду… во всяком случае при мне!

Наступило напряженное молчание; из динамиков музыкального автомата раздались «Султаны свинга»; изящные длинные тени плавно кружились в мерцающем свете лампочек.

– Я этого не допущу, – проговорила Сидель. – Я не допущу, чтобы о Вайде отзывались пренебрежительно в моем присутствии.

– Кто такая Вайда? – спросил Мустейн, заинтригованный именем и впечатлением, которое оно произвело на окружающих.

Тайет пробормотала что-то вроде «Царица Иоанновой Ночи», но Мустейн решил, что ослышался. Джо Дилл со смешанным выражением почтения и неприязни сказал:

– Чтобы понять, кто такая Вайда, с ней нужно познакомиться поближе.

– И тебе это не светит, верно, Джо? – сказала Сидель. – С тобой она не станет водиться.

– У некоторых еще меньше шансов, чем у меня, – сказал Дилл.

Они уставились друг на друга с такими каменными лицами, что напомнили Мустейну профили на щите с надписью «Добро пожаловать в Грааль». Наконец Джо Дилл сгреб ладонью игральные кости со стойки и отвернулся. Тайет что-то прошептала ему на ухо; он рассмеялся и бросил кости.

Бармен поставил на стойку два стакана с зеленой пенистой жидкостью. Сидель, все еще заметно раздраженная, одним махом выпила почти половину стакана. Мустейн осторожно приложился. Терпкий, сладкий вкус, немного похоже на «Маргариту», но покрепче.

– Что здесь намешано? – спросил он, поднося стакан к глазам. Под шапкой пены плавали золотые нити мякоти; переливы зеленого цвета всех оттенков, если смотреть на свет.

– Всего понемножку, – коротко ответила Сидель. Потом она, похоже, немного расслабилась. – Водка, бамбуковый сок, желчь аллигатора. Вся зелень, что приходит мне на ум.

Мустейн рассмеялся, но женщина сохраняла бесстрастное выражение лица.

– Конечно, есть еще кое-что, – добавила она. Он снова принялся рассматривать стакан на свет.

– Давай пей, – сказала Сидель. – Пара таких коктейлей – и тебе откроется новая перспектива.

Мустейн отпил еще один глоток, побольше.

– Значит, на вас они оказывают такое действие?

– Разумеется! Я не обладала никакими телепатическими способностями, пока не начала пить «криптоверд».

– Ну прямо, – сказал он.

– Не веришь?

– Хотелось бы убедиться.

Сидель развернулась к нему всем телом.

– Дай мне что-нибудь… какую-нибудь личную вещь. Вот. – Она указала на серьгу у него в ухе. – Дай мне это.

Мустейн вынул из уха сережку и отдал Сидель; она блестела у нее на ладони – серебряная кошачья мордочка. Сидель зажала сережку в кулаке и медленно сомкнула веки. Она глубоко вздохнула, и грудь чуть приподнялась над вырезом зеленого платья.

– Это подарок, – сказала она. – Подарок женщины… зрелой женщины. Любовницы. Она несчастна. Я так понимаю, ты поступил с ней некрасиво. – Она распахнула глаза. – Ты что-то украл у нее.

Мустейн попытался выхватить сережку из руки Сидель, но она не дала.

– Мне кажется, – продолжала она, – не то что украл. Но вроде как украл. Не могу понять толком, но у меня такое ощущение. – Она стиснула сережку в кулаке и прижала кулак ко лбу. – Она прощает тебя. И понимает, что ты не мог вести себя так, как она хотела. Но она надеется, что однажды ты поймешь, что потерял, и вернешься к ней. Конечно, ты никогда не вернешься.

Мустейн показал свой пустой стакан бармену. Он чувствовал страшную усталость. Длинноволосый паренек брал простенькие аккорды на своей металлической гитаре. «Нэшнл стандарт стил». Похоже, ей лет семьдесят, не меньше. По всей видимости, в свое время на ней играли по-настоящему талантливые люди. Паренек явно не заслуживал такого инструмента.

– Вероятно, для дамы будет лучше, если ты не вернешься, – сказала Сидель. – Ты просто опять испортишь ей жизнь.

– Закроем тему, ладно? – сказал Мустейн.

– Я тебя не сужу, если тебя это беспокоит. Не мне судить других.

Бармен принес следующий коктейль. Мустейн отпил глоток.

– Хочешь услышать еще чего-нибудь? – спросила Сидель.

– Не на эту тему.

– Хорошо. – Она перекинула сережку из одной руки в другую. – А что, если я расскажу о твоем характере?

– Да ради бога.

Сидель провела подушечкой большого пальца по серебряной кошачьей мордочке.

– Ты думаешь, что все просчитал и все выверил, а значит, тебе нечего бояться окружающих, но на самом деле ты наивен и беззащитен. То, что ты считаешь своей броней, на самом деле является мишенью для стрел. Ты просто ищешь боли, и если никто не причиняет тебе боли, ты сам находишь способ мучить себя. Именно это ты называешь стойкостью. Тупость в чистом виде.

Слушая рассуждения Сидель, Мустейн прикончил второй коктейль. Она не сказала ничего нового: ну да, он мошенник, эмоционально ограниченный человек, и сам сознает это с недавних пор. Больше всего Мустейна заинтересовало, почему она хочет выставить его эдаким невинным созданием, чистым мальчиком. Какой-то тактический ход, подумал он и начал подозревать, что таким образом Сидель пытается соблазнить его. Указывая на предполагаемую наивность Мустейна, она рисовалась перед ним, принимала вид женщины многоопытной и проницательной, у которой он может искать тепла и утешения.

Мустейн здорово опьянел, но внутренне оставался спокойным и собранным; он подумал, что в словах Сидель насчет «криптоверда», позволяющего увидеть мир в новой перспективе, есть доля правды. Он слушал с притворным вниманием, внутренне отчужденный и отстраненный, но все же зачарованный видом ее полных грудей под шелковой тканью зеленого платья и преувеличенной женственностью жестов. За спиной Сидель Джо Дилл и Тайет разговаривали со стариком в рабочей одежде. Из динамиков проигрывателя лилась музыка «Дайр Стрейтс». Под влиянием момента Мустейн пришел в лирическое настроение и решил, что уже достаточно здесь освоился и вполне проникся странной атмосферой.

Сидель заметила, что он пялится на ее груди.

– У меня нетрадиционная ориентация, – наконец сказала она. – Так что выбрось это из головы.

Мустейн несколько опешил.

– Ты имеешь в виду, что любишь женщин?

– А кто их не любит?

– Ты любишь и мужчин тоже, – сказал он. – Так почему ты считаешь, что у нас ничего не получится?

Сидель открыла рот, собираясь ответить, но он заговорил первым:

– Меня слишком часто обламывали подобными заявлениями, чтобы я в очередной раз попался на удочку. Насколько я понимаю, ты просто боишься потерять контроль над ситуацией. Ты хочешь, чтобы инициатива принадлежала тебе одной.

– Ах ты самодовольный ублюдок!

Мустейн округлил глаза, изображая удивление.

– Так значит, я прав? Наверное, я тоже телепат в своем роде.

Она коротко пожала плечом:

– Подожди. Может, я передумаю.

– Сомневаюсь.

– Деточка, ты не представляешь, как я люблю перемены.

Глаза у нее необычные. Зеленые с золотыми крапинками, постоянно переливающиеся подобием хрусталиков. Джунгли, пронизанные солнечным светом. Крохотные искорки, мерцающие вспышки золота.

Сидель протянула Мустейну сережку:

– На, возьми. Она тебе к лицу.

Он вдел в ухо сережку, еще хранящую тепло ее руки.

– Джо говорит, ты музыкант, – сказала она.

– Что, начинаем по новому кругу?

– Просто делаем маленький шаг в сторону. На чем ты играешь?

– На гитаре.

Сидель потянулась рукой за него и похлопала по плечу длинноволосого парнишку.

– Одолжи человеку гитару, Коди.

Паренек хмуро взглянул на Мустейна, потом протянул ему гитару.

– Она тяжелая, – сказал он. – Не уроните. – И отдал Мустейну медиатор.

– Ну? – сказала Сидель, когда Мустейн пристроил гитару на колене. – Сыграй мне что-нибудь. – Повернувшись к Эрлу, она выразительно чиркнула пальцем по горлу, и мгновение спустя музыкальный автомат умолк.

Гитара весила фунтов двадцать пять – тридцать: словно мертвый младенец у него в руках. На плавно изогнутой задней части корпуса была изображена женщина в зеленом купальнике, которая выходила из бирюзовой воды, оставляя за собой белую бороздку пены. Мустейн бросил на стойку медиатор Коди, вынул из нагрудного кармана рубашки свой и пробежался по струнам.

Мустейн собирался сыграть пару пассажей и вернуть инструмент владельцу, но секунд через тридцать музыка начала обволакивать его, превращаться в заповедный уголок, где он мог спрятаться, – так всегда бывало, когда он играл хорошо, не важно почему: старался ли произвести впечатление на девушку, на владельца клуба, на какую-нибудь шишку с большими связями, или же просто пытался убежать от себя самого, сидя в одиночестве в своей комнате. Он играл блюз – на «нэшнл стил» трудно сыграть что-нибудь, кроме блюза. Приходится сильно зажимать струны, чтобы добиться нормального звучания. Звуки, исходящие от резонатора внутри стального корпуса, похожи на глухой звон монет, падающих в шляпу слепого нищего. Чтобы они стали чище, вам нужно здорово постараться, приложить немало усилий, и от усилий струны режут пальцы, и вы зажмуриваете глаза от напряжения – и тогда музыка дышит мучительной страстью преодоления, которая составляет самую суть блюза, и даже если вы не блещете талантом, вы все равно играете настоящий блюз.

Гитара в руках Мустейна пела нервным и напряженным голосом: музыка странствий, музыка прерванного полета, исполненная тревоги и смятения, отражающая душевное состояние человека, занесенного судьбой в Грааль, в этот Богом забытый городишко, такой же встревоженный и смятенный перед лицом неизбежного упадка и полного забвения. Музыка отражала также впечатления от тягостной картины вырождения рабочего класса, наглядно явленной в «Верном шансе», от изысканного увядания рыжеволосой владелицы клуба, от волнующего присутствия удивительно красивой женщины в белом платье, которая стояла чуть в стороне от толпы и пристально смотрела на Мустейна. Он довольно хмыкал всякий раз, когда умудрялся выбраться из очередного дремучего пассажа и вновь выйти на верную дорогу – в погоне за чувством, подобным путеводной звезде, внушающим уверенность, что он почти соприкоснулся с некой магической силой, которая вдохнет в него жизнь и навсегда наполнит страстной целеустремленностью, если только еще немножко постараться, если достичь следующего уровня мелодии – и Мустейн верил, что такое вот-вот произойдет, хотя и понимал, что желанное чувство, такое дразнящее и близкое, навсегда останется недоступным, что оно исчезнет, как только закончится музыка.

5

23 июня, 12 часов ночи

На мгновение задержавшись у порога «Верного шанса», Вайда, по обыкновению, прочитала объявление, наклеенное на окне рядом с входной дверью. Прочитала несколько раз, как ревностная католичка «Аве Марию», прежде чем войти в нечестивый дом. «Данное заведение находится под защитой Охранного предприятия Дилла» – гласило объявление, а ниже было приписано: «Что посеешь, то и пожнешь…» Дверная ручка показалась горячей, словно внутри здания полыхал пожар. Вайда заколебалась и подумала, не лучше ли вернуться домой. Позади нее несколько пареньков, лениво прислонившихся к двум припаркованным рядом машинам, переругивались с двумя чернокожими женщинами, торопливо проходившими мимо по тротуару. Мальчишки сразу обратили на Вайду внимание, когда она появилась, но ничего не сказали. Просто провожали ее взглядами, пока она шла через площадку низко опустив голову, в своем лучшем летнем платье – белом, с низким вырезом, с узором из зеленых полумесяцев.

Вайда толчком распахнула дверь и вошла. Знакомый застоявшийся запах. Вместо серы – табачный дым и дезодоранты. Но тут она услышала одинокий голос гитары. И сразу увидела музыканта. Худой долговязый парень с растрепанными черными волосами, на табурете у стойки, с серебряной гитарой на колене. Рядом с ним сидела Сидель. Музыка дышала нервным возбуждением, заряжала пространство статическим электричеством. В ней прослеживалась сладостная мелодия, заворожившая сердце Вайды. У мужчины было худое лицо с острыми чертами – смягченными, однако, выражением чувства – и темно-темно-синие глаза. Серьга у него в ухе походила на капельку расплавленного серебра. Вайда подошла ближе, чувствуя на себе пристальные взгляды окружающих. Наплевать, она привыкла. Сережка напоминала очертаниями кошачью мордочку, и по этому признаку, по всем остальным признакам Вайда узнала в мужчине воплощение Девяти Форм. Того, кого она мысленно называла Лукавцем, Поэтом, Одноглазым Джеком, хотя его настоящее имя было Зедайл. Вероятно, его принесло Великое Облако. Вероятно, оно вняло просьбам Вайды, страстным мольбам спасти ее от Марша, и послало к ней своего Избранника.

Мужчина закончил играть, и толпа разразилась одобрительными криками и аплодисментами. Казалось, он весь напрягся, когда Сидель потрепала его по плечу, якобы хваля за выступление. На самом деле она пыталась украсть у него силу – так гладят кота по спине, чтобы вызвать электрический разряд, – и это разозлило Вайду. Она быстро подошла, встала около музыканта и уставилась на Сидель, которая удивленно подняла глаза и спросила:

– Вайда, что ты здесь делаешь?

Мужчина смерил Вайду оценивающим взглядом – он был всего лишь телесным воплощением Формы и потому на низшем уровне обладал обычной природой. Он принял невинный, заинтересованный вид, каким, надо полагать, привык очаровывать женщин; но потом их глаза встретились, и она почувствовала исходящие от него прохладные волны, поток энергии, протянувшийся между ними электрической дугой.

– Как тебя зовут? – спросила она. Казалось, вопрос удивил его; Вайда решила, что он не сознает свою высшую природу.

– Джек… Джек Мустейн. – Он криво улыбнулся – один уголок рта чуть опустился, другой высоко приподнялся, – словно хотел сдержать улыбку, но не смог. Вайда повторила про себя имя: Джек.

Еще один знак.

– Могу я поговорить с тобой? – Она осторожно опустилась на табурет рядом с ним.

– Конечно. – Он положил правую руку на корпус серебряной гитары. – О чем ты хочешь поговорить?

– Я Вайда Дюмар, – сказала она. – Держу маленький ресторанчик по соседству. Живу на Барачной улице. – Наступило неловкое молчание, потом она спросила: – А ты где живешь?

– У меня давно нет дома. – Он легко провел пальцами по струнам гитары – и, словно кошка, отвечающая на ласковое прикосновение, она протяжно мурлыкнула.

– Откуда ты?

– С Западного побережья. Лос-Анджелес.

С запада, как и Великое Облако. Вайда заметила, что Сидель переместилась вдоль стойки и разговаривает с Джо Диллом и его вьетнамской ведьмой. Длинноволосый паренек и две девушки, с которыми он болтал, тоже отсели подальше. Словно боялись подцепить от нее заразу.

– Ты там родился? В Лос-Анджелесе?

– Нет, не там.

– А где?

– На востоке, – сказал он. – Я Лев, в восходящем Скорпионе. А ты кто по знаку?

– Я не верю в эту чушь.

– Я тоже. Но не все же тебе спрашивать.

– Необязательно подыгрывать собеседнику, чтобы получить, что хочешь, – сказала она. – Нужно всего лишь говорить правду.

Мужчина растерялся.

– Какую правду? Неприкрашенную?

– Да.

– Ты меня смущаешь, – сказал он. – Вот это правда.

Будь он обычным мужчиной, возможно, Вайде понравился бы такой ответ, но при данных обстоятельствах она слегка засомневалась.

– Но я не собираюсь здесь задерживаться, – добавил он. – Так что мне не придется смущаться долго.

Вайда немного успокоилась: он знал о кратковременности своего пребывания во плоти.

– Где ты остановился? – спросила она. – В мотеле?

– Я еще не снял номер. Но если мотель недалеко, там я и остановлюсь.

Музыкальный автомат ожил, и Стив Эрл начал петь о неутолимой жажде своего сердца. Пары принялись танцевать, но все краем глаза посматривали на Вайду.

Мужчина вполголоса подпел припев и спросил:

– Тебе нравится?

Вайда поняла, что Форма наверняка знает, как она жаждет всем сердцем освобождения, – именно это страстное стремление довело Вайду до беды в прошлом, но она верила, что, если когда-нибудь ей удастся выпутаться из беды, оно станет той силой, которая унесет ее прочь.

– Я музыку не люблю, – сказала она. – Но здесь слова хорошие.

На лице мужчины отразилось недоумение: вертикальная морщинка прорезала лоб над самой переносицей.

– А я подумал, что тебе понравилось, как я играю… и поэтому ты подошла.

– Нет, не поэтому, – сказала Вайда.

Он укоризненно пробежал пальцами по струнам.

– Я слышал о тебе от них. – Он мотнул головой в сторону Сидель и Джо Дилла.

– Все правда, – сказала Вайда. – Что бы они ни говорили обо мне.

– Они просто сказали, что ты странная. Но мне так не кажется. Может, необычная.

– В каком смысле?

Он взял половиной октавы ниже и медленно проговорил грудным чувственным голосом:

– Я еще не разобрался.

– И никогда не разберешься, пока не станешь держаться со мной естественно.

– Эй, не наезжай на меня, – сказал он. – Я просто пытаюсь произвести на тебя впечатление.

– Ты уже произвел на меня впечатление. Но всякий раз, когда ты открываешь рот, впечатление портится. Я же сказала, тебе не нужно меня очаровывать.

– Черт, – сказал он. – Если мне нельзя пользоваться своими испытанными приемами, я вряд ли найду много тем для разговора. По крайней мере, пока не узнаю тебя поближе.

– Ну и прекрасно, – сказала она. – Потому что я слышу тебя гораздо лучше, когда ты молчишь.

Бармен спросил Вайду, налить ли ей чего-нибудь, и она ответила отрицательно. Она еще никогда прежде не имела дела ни с одной из Девяти Форм; возможно, подумала она, они всегда общаются с вами, как мужчина с женщиной или женщина с мужчиной. Возможно, и вы в свою очередь должны вести себя так же.

Джек склонил голову к плечу, словно пытаясь рассмотреть Вайду получше, потом задумчиво уставился на струны гитары. Он дотронулся пальцем до одной. Потом снова поднял на нее глаза цвета океана, взгляд которых манил и притягивал. Вайда проникла взором в глубину его существа и увидела, что Форма зовет ее к себе. Здесь нужна любовь, поняла она, иначе Форма не сможет проявиться.

При мысли о любви Вайда почувствовала досаду. Сотворить любовные чары не составит особого труда. Джек привлекательный мужчина, и то обстоятельство, что при воплощении Форма выбрала именно его, означало, что он достоин предназначения. Вайда составила ясное представление о нем и четко представила свои пристрастия, чтобы понять, что в силах произвести нужную перемену в них обоих. Она уже пленила зрение Джека и легко завладеет душой. Но любовь требует огромных усилий. Нужно иметь сердце мустанга, чтобы выдержать эту бешеную гонку. Вайда не была уверена, что готова к такому испытанию, – но какой у нее выбор? Она либо останется в Граале, во власти Марша, насылающего на нее кошмарные сны, либо позволит Форме поглотить себя и унести прочь.

– Ты можешь переночевать у меня, – сказала она.

– Что? – недоуменно спросил он.

Вайда соскользнула с табурета.

– У тебя есть машина?

Он растерялся еще сильнее.

– Она поломалась на подъезде к городу. Сейчас в ремонте.

– Тогда мы можем поехать на моем пикапе. Он стоит за ресторанчиком.

Казалось, Джек хотел задать какой-то вопрос, но его высшая природа взяла верх над низшей, и он поднялся на ноги. Он протянул серебряную гитару длинноволосому пареньку, а Джо Дилл прокричал, перекрывая шум музыкального автомата:

– Эй, Коди!

Паренек замер с протянутой к гитаре рукой и спросил:

– Что?

– Дай человеку попользоваться инструментом пару дней. – Джо Дилл неторопливо подошел к ним, оставив вьетнамку у стойки. – Он играет гораздо лучше тебя. Может, он еще сыграет нам перед отъездом.

– Эта гитара стоит тысячу с лишним, – недовольно сказал Коди.

– Я за нее отвечаю, – сказал Джо Дилл. – Старина Джек никуда не уедет, покуда не починят его тачку.

– Эй, все в порядке, – сказал Джек. – У меня есть своя гитара.

Джо Дилл сверлил Коди взглядом. Наконец Коди сказал:

– Ладно, приятель. Бери.

Джек взглянул на одного, потом на другого, пожал плечами и сказал:

– Как хотите.

Песня Стива Эрла кончилась.

Вайда заметила, что Сидель пристально смотрит на нее, и отвернулась – не потому, что занервничала, а потому, что не хотела отвечать на этот печальный, напряженный взгляд. Краем глаза она увидела, что Сидель тяжело вздохнула и отошла к музыкальному автомату.

Теперь все смотрели на них. Старики, мальчишка у бильярдного стола, танцоры. Джек ощутимо напрягся. Форма призвала его в свидетели царящего здесь зла, подумала Вайда.

Джо Дилл поднял правую руку, благословляя присутствующих, совершил крестное знамение в воздухе и улыбнулся безрадостной улыбкой, превращавшей жест в пародию.

– Плодитесь и размножайтесь, – сказал он.

Вьетнамская ведьма бросила кости на полированную поверхность стойки и рассмеялась.

Подойдя к выходу, Джек открыл дверь и положил ладонь на поясницу Вайде, пропуская ее вперед. Прикосновение вызвало у нее легкую дрожь, слабую волну возбуждения, прокатившуюся вниз по бедрам и ногам.

Любовь начинает свой бег.

Музыкальный автомат вновь ожил: начал отбивать такт; мужской голос забормотал невнятно и угрожающе; потом пронзительно закричала женщина; сначала она взывала к Богу, но вскоре крики превратились в мучительные стоны, а мужчина продолжал злобно бормотать, словно проклинал заглохший мотор.

Выйдя за порог, Вайда бросила быстрый взгляд назад. Увидела Сидель, которая стояла со скрещенными на груди руками, прислонившись к музыкальному автомату. Потом дверь со щелчком закрылась за ними, и они остались один на один.

6

23 июня, после полуночи

Пока пикап с грохотом прыгал по изрытой колеями дороге к Заливу, Мустейн сидел вполоборота к Вайде. Ее лицо сияло в слабом свете от приборной доски, и покрытая легкой испариной грудь тоже. Он и прежде не раз западал на женщин с первого взгляда, но никогда еще не испытывал ничего подобного. Полное отсутствие всякого лукавства, всякого кокетства, – казалось, Вайда прозрела в нем нечто такое, чего даже сам он не сознавал, и потому сочла достойным своего внимания. Конечно, она красива, но не красота заставила Мустейна пойти за ней. Вайда производила впечатление человека несчастливого, и поэтому он поверил в ее проницательность, почти поверил, что в нем есть нечто, заслуживающее интереса. Похоже, все в «Верном шансе» держались о ней такого же мнения. Иначе почему все так пялились на нее? Почему Джо Дилл, Тайет и Сидель так отзывались о ней? Их почтительное отношение к Вайде, исполненное зависти и скрытой опаски, служило своего рода признанием в ней необычных достоинств и таким образом, в глазах Мустейна, оправдывало ее прозрения и чувства – еще не выраженные вслух, но уже понятные.

Она искоса взглянула на него; еле заметная улыбка тронула уголки ее губ.

– Чего ты засмотрелся?

– Я тебя не понимаю.

– Мне показалось, я была откровенна. Чего ты не понимаешь?

– Как раз твоей откровенности. Я не привык к такому.

Пикап въехал в выбоину, и Мустейн подпрыгнул на сиденье так высоко, что ударился головой о крышу. За окном он видел болотистую равнину, поросшую высокой травой, которая казалась ядовито-зеленой в свете луны, только-только пошедшей на ущерб, и неровный частокол кипарисов на востоке. Соленый запах моря пробивался сквозь тяжелый, сладковатый аромат тления.

– Ты голоден? – спросила Вайда. – Я могу приготовить что-нибудь.

Мустейн сказал, что не голоден, но все равно спасибо.

– Да не надо так нервничать, – сказала она. – Всего одна ночь. Что бы ни случилось, завтра утром я пойду на работу, а ты займешься своими делами. – Она сдула с губ тонкую прядь волос, расчесанную незримыми пальцами ветра. – Мир не рухнет.

Она всякий раз высказывалась с такой прямотой, что Мустейн, обычно бойкий на язык, терял дар речи от растерянности. Он собрался было спросить, что она здесь делает, что делает такая женщина в поганой дыре вроде Грааля; он не удивился бы, встретив ее на Манхэттене или в Малибу. Он осознал, что своими словами и Вайда превратила его в придурка, способного говорить одни банальности.

– Что такое творилось там, в клубе? – спросил он после продолжительной паузы. – Люди глазели на тебя, как… как не знаю на что. Я не понимал, что происходит.

Вайда ответила не сразу; она резко крутанула руль вправо, объезжая выбоину на дороге.

– У меня свои отношения с местными, – наконец сказала она. – Это длинная история.

Мустейн задумался.

Она бросила на него взгляд.

– Это не то, что ты думаешь.

– А что я думаю?

– Что я, наверное, спала со всеми подряд. Так оно и было. Но я уже больше трех лет не была с мужчиной.

– Господи, – сказал он. – Ты не сочиняешь?

– Вот здесь я живу. – Вайда указала на маленький домик с потемневшими от времени некрашеными дощатыми стенами и покрытой толем крышей, который стоял на расчищенном клочке земли, на расстоянии полусотни шагов от плавно изгибающегося берега Залива. С одной стороны от лачуги находилась подстриженная лужайка и возвышался виргинский дуб с почти безлистой кроной и голыми нижними ветвями во мху. Дорожка лунного света тянулась к горизонту, рассекая спокойные темные воды. В сотне ярдов к востоку от домика купа деревьев и кустов живописно вырисовывалась на фоне сплошной стены кипарисов.

Вайда остановилась на обочине у лачуги; двигатель вяло урчал еще несколько секунд после того, как она выключила зажигание. Она выпрыгнула из машины, бросила через плечо: «Пойдем», и зашагала к крыльцу; юбка покачивалась, словно звонящий колокол. Мустейн схватил гитару за гриф и пошел следом. Когда он поднимался по ступенькам, в доме зажглись лампы, осветив гостиную, обстановка которой состояла из двух кресел-качалок, серо-голубого дивана, кофейного столика из стекла да буфета с коллекцией кукол вуду. В одном углу стоял телевизор с нарисованным на экране средневековым изображением черного солнца с нахмуренным лицом и стилизованными остроконечными лучами. На темном дощатом полу – круглые вязаные коврики, похожие на лужицы, в которых расходились концентрическими кругами красные, зеленые и желтые волны. Карнавальные афиши на стенах. Стопка дешевых книжек на столе, все с толкованием снов.

Вайда гремела кастрюлями на кухне. Мустейн положил гитару на диван и пошел посмотреть, чем она там занимается. Она стояла у раковины, переставляя миски и кастрюли на полку кухонной стойки. Ее каштановые волосы рассыпались по плечам. Хорошенькая деревенская девушка за домашними делами. Странные узоры из красных и зеленых линий на стенках дровяной печи.

– Располагайся, – сказала Вайда. – Я сейчас.

В домике не было внутренних дверей. Стоя в гостиной, Мустейн видел кухню и расположенную за ней спальню с широкой медной кроватью под высоким окном, застеленной голубым покрывалом с узором из полумесяцев и белых роз. Снаружи лачуга выглядела убого, но вся мебель была добротная, дорогая, а благодаря минималистскому характеру внутреннего убранства потемневшие от времени дощатые стены казались частью дизайнерского замысла. Вайда потратила немало сил на обустройство своего жилища. Мустейн подумал, что не знай он, кто здесь живет, то представил бы какого-нибудь успешного бизнесмена из Нового Орлеана, который лишь изредка приезжает в Грааль на выходные. Все здесь не вязалось с его – пусть еще не совсем ясным – представлением о Вайде. Шаманские куклы и сонники, похоже, являлись не украшениями, а предметами веры, и это не противоречило первому впечатлению, произведенному на него Вайдой. Но он ожидал увидеть обстановку попроще и поуютнее, а не комнаты, вторящие фотографиям глянцевых интерьерных журналов.

Мустейн вышел наружу и присел на ступеньку крыльца. Вид мерцающей на воде лунной дорожки и колеблемой легким ветерком травы привел его в умиротворенное настроение. Луна походила на серебряный шар с гравировкой. У самого горизонта крохотное созвездие красных и зеленых ходовых огоньков отмечало движение рыболовного судна. Волны лениво набегали на берег, и кто-то большой – уж не пеликан ли? – плескался в воде поодаль. В темно-синем воздухе плясали светлячки. Вайда вышла из дома и села рядом с Мустейном, расправляя подол белого платья. Он почувствовал благоухание свежего тела и прикосновение теплого бедра.

– Хочешь гитару? – спросила она. – Могу принести.

– Тебе же не понравилось, как я играю.

Она тряхнула головой, откидывая с лица прядь волос.

– Мне не нравится многое в «Верном шансе». Поэтому я и утащила тебя оттуда.

– Тогда почему ты там оказалась?

– Тоска заела, да и выбор невелик.

Мустейн соображал, что бы такое сказать, и сам себе удивлялся; он знал, как надо разговаривать с женщинами, как заставить их смеяться и забыть об осторожности. Но сейчас все испытанные приемы казались неуместными. Он чувствовал напряжение и неуверенность.

– Расскажи мне про себя, – наконец сказал он. – Как ты живешь?

– Это неинтересно, – сказала Вайда. – Здесь меня считали шлюхой. Теперь называют помешанной. Полагаю, они ожидали от меня большего, поскольку я была Владычицей Иоанновой Ночи.

– Да, Тайет говорила. А что это значит?

– Такая местная традиция. Каждые двадцать лет здесь выбирают десятилетнюю девочку как талисман города. Она притягивает к себе все несчастья, а Грааль может благоденствовать в свое удовольствие. – Вайда криво усмехнулась. – Наверное, со мной так и случилось, поскольку мне по жизни не особо везло. Но они хотят видеть Владычиц особами достойными. Добропорядочными гражданами Грааля. И боятся выбрать не ту девочку. Поскольку если она не понравится Доброму Серому Человеку, все напасти вернутся.

– И они верят в эту чушь?

– Разумеется. Местные жители верят в это уже пару веков. Основатели Грааля заключили сделку с Добрым Серым Человеком. Какой-то дух, болтающийся в здешних краях. Он пообещал, что город будет процветать до тех пор, пока жители будут сохранять традицию. В любом случае ты можешь узнать обо всем завтра вечером. Они будут выбирать мою преемницу.

– Но ты-то не веришь?

– Мне нет до этого дела. В моей жизни были вещи и похуже.

Она поставила локоть на колено, подперла ладонью подбородок и задумчиво уставилась на воду Залива, плоскую и блестящую, как полированная столешница. Светлячок пристроился у нее в волосах и мерцал крохотной искоркой под вьющимся тонким локоном. Ее профиль четко вырисовывался в свете, падавшем из дверного проема. У Мустейна вдруг мучительно сжалось сердце, забилось неровно. Он оцепенел в напряженном ожидании; несуразное чувство.

– Забавно, как приходит ясность, – проговорила Вайда. – Словно что-то спит внутри тебя, вдруг пробуждается и видит, что в другом человеке оно тоже проснулось. Вряд ли это просто так. Забавно. – Белки ее глаз сияли в полутьме. – Ты бы сказал что-нибудь, а то я начинаю чувствовать себя дурой.

– Я не знаю, что сказать.

– Ты никогда раньше не испытывал влечения к женщине?

– Такого – нет.

Она взяла руку Мустейна, провела большим пальцем по костяшкам его пальцев. Цикады стрекотали в высокой траве хором протяжных скрипучих голосов. Ветер усилился, зашумел. Мустейну послышались обрывки живой мелодии в шуме ветра, переборы неистовой гитары, переливы аккордеона.

– Пойдем в дом, – сказала Вайда. – Что толку в разговорах.

7

Перед рассветом

Обычно Вайда занималась любовью, чтобы защититься от разъедающего душу чувства неуверенности. Она умела пользоваться своим телом, получая наслаждение от близости. В обычных обстоятельствах, с обычными партнерами – с мужчинами, к которым она обращалась за утешением, – занятия сексом превратились в исполненное животной силы упражнение, призванное сгладить острые углы действительности. Но в ту ночь она имела дело с Джеком, с Формой, которая жила в нем и вдохнула истинную страсть в любовный акт. Она по-кошачьи прогибала спину, одержимая желанием отдаться целиком и не столько получить, сколько доставить наслаждение. Она стискивала обеими руками поперечину медной спинки кровати, покуда та не начала жалобно скрипеть. Она ритмично двигала бедрами и чувствовала свое тело будто наполненным горячим маслом, принимающим под прессом разные образы. Ее стоны сливались с протяжными стонами ветра с Залива, выдувающего из хижины, как из деревянной дудки, рыдающие ноты. Потом, лежа в темноте рядом с Джеком, она поняла, что теперь ей ничего не грозит, что любовь достаточно глубоко проникла в сердца обоих, чтобы освободить ее от власти Марша. Все знаки предвещали только хорошее. Ветер сотрясал хижину, и картинка Нерукотворного Спаса, висевшая на стене в спальне, сильно покосилась вправо, но не упала, удержанная на месте таинственной силой изображения. Стоявшая на холодильнике стеклянная посуда нежно вызванивала прерывистую мелодию; пес прогавкал три раза, словно извещая о перемене, которую чувствовал, но не понимал. Окно над кроватью, разделенное крестом рамы, напоминало блок почтовых марок – темно-синие прямоугольники с одинокой белой звездой в верхнем углу – и свидетельствовало о единстве человеческой воли и божественного замысла.

Джек приподнялся на локте, заглянул ей в глаза и спросил:

– Не хочешь сказать, о чем ты думаешь?

– Ни о чем таком особом. Просто мне хорошо… спокойно. – Густая тень лежала на его лице; она подняла руку и взъерошила ему волосы. – А ты о чем думаешь?

– О сотне разных вещей.

– Например?

– Ну… – Он помолчал. – Я пытаюсь понять, что ты за человек.

– Для этого потребуется время… нам обоим. Но мы уже положили начало, а это самое сложное. Что еще?

Он снова помолчал, потом сказал:

– Я влюбляюсь в тебя. И не понимаю этого.

Вайда чувствовала то же самое, но ясно сознавала, что сейчас лучше ничего не говорить: он будет погружаться все глубже и глубже в пучину любви, покуда она не произнесет слов признания, а как только она произнесет их, не в силах больше сдерживаться, он прекратит погружение – и более глубокой любви они уже не познают. С Джеком она намеревалась потянуть время.

– А что тут непонятного? – спросила она. – Такое порой случается.

– Со мной не случалось… до сих пор.

– Ну и что с того?

Она обняла его шею, притянула к себе и поцеловала в губы, сначала нежно, а потом страстно, самозабвенно.

– Что такое ты вытворяла? – спросил он, прерывая поцелуй. – Когда была сверху?

– Вытворяла?

– Ну ты понимаешь. Ты так сжимала меня.

– Ах это, – сказала она. – Я научилась всему этому, когда мне было четырнадцать. Моя кузина Амелия купила женский журнал со статьей «Как укрепить мускулы влагалища». Мы упражнялись каждый день. Разница в том, что она берегла себя для будущего мужа. Мне же не терпелось проверить все на практике. Ну и репутацию же я заработала!

– Еще бы.

– Неужели твои женщины никогда не делали с тобой такого?

– Делали, но не так…

– Продолжай.

Он заметно смутился.

– Не так умело.

Вайда рассмеялась.

– Я же говорила, что я женщина с опытом. Но ведь тебя это не волнует, правда?

– Нет… черт возьми. Но ты продолжаешь удивлять меня.

– У меня есть еще чем тебя удивить. Подожди до завтра.

– А зачем ждать?

– Мне же выходить на работу через пару часов! Я и так буду ползать как сонная муха. Но ты можешь спать сколько душе угодно. Я доберусь до города на попутной машине, а пикап оставлю тебе. Когда проснешься, приезжай в ресторанчик. Я накормлю тебя завтраком.

Он лег лицом к лицу с ней и положил ладонь ей на щеку. От прикосновения на Вайду накатила волна сонливости – Форма даровала ей покой.

– Вайда, – сказал он.

– М-м-м… Что?

– Ничего.

Джек обнял ее, и она прильнула к нему всем телом, погружаясь в сон, больше не боясь кошмаров. Поначалу она провалилась в черную бездну подсознания, а вынырнув на поверхность, увидела сон, светлый и мирный. Обнаженная, она шла по фруктовому саду, в котором росли деревья с золотыми листьями и стеклянными плодами. Трава была золотой, и тигр со сверкающими глазами, похожими на драгоценные камни, мягко ступал рядом. Листья нижних ветвей скользили по коже, оставляя на ней теплые сияющие следы, медленно остывающие, словно следы поцелуев. Крылатые изумруды, как июньские жуки, чертили стремительные зигзаги в воздухе. Потом на лужайке впереди она увидела стеклянного рыцаря в латах, стоящего над убитым зверем. В брюхе зверя зияла глубокая рана, из которой хлестала кровь; и латные рукавицы рыцаря были все в крови, словно он рылся в ране, пытаясь извлечь оттуда клад. Ужасное зрелище не гармонировало с безмятежной атмосферой сада. Вайда не узнала в рыцаре Марша, но поняла, что это он, а зверь с выпотрошенными внутренностями – она. Она отступила назад, испугавшись, что Марш заметит ее. Но тигр прыгнул вперед и одним ударом лапы разбил стеклянного рыцаря на тысячу мелких осколков, а потом принялся слизывать с них кровь, и вскоре от ее врага не осталось ничего, кроме стекла в траве, которое казалось не страшнее яркой цветочной пыльцы или кристаллического осадка времени.

8

Завтрак

С утра пораньше в ресторанчике «Лунный свет» обычно завтракали пять постоянных клиентов: четыре старика, которые сидели в конце стойки, жуя овсянку и заглядывая Вайде в вырез платья, когда она их обслуживала, и толстый, лысый, краснолицый Джон Гино, главный редактор «Граальского Следопыта», который каждое утро приходил в пятнадцать минут восьмого, садился в ближайшую к двери кабинку – хотя еле туда протискивался, наваливаясь брюхом на покрытый скатертью столик, – и читал свою собственную газету, рискуя получить разрыв сердца от переедания, ибо уминал четыре сосиски с большой порцией картофеля-фри и выпивал три чашки кофе с цикорием. Все они знали Вайду еще с тех пор, как она находилась в материнской утробе, но редко заговаривали с ней. Это Вайду вполне устраивало. Она любила утреннюю тишину. Любила косые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи и падающие на пластиковую стойку, запах жарящегося бекона и блеск масла на плите. Раньше она бы никогда не подумала, что ей понравится держать ресторанчик, но в конце концов научилась находить удовольствие в однообразной работе и беспрерывном мелькании лиц, одних и тех же, если не считать случайных туристов и дальнобойщиков. Ресторанчик стал неотъемлемой частью ее жизни, местом, где она чувствовала себя наиболее защищенной от Марша. Но сегодня утром, собираясь отнести Гино завтрак и протянув руку за картофелем-фри, вместо жареной картошки она увидела шевелящуюся кучу крохотных мужчин и женщин, голых, с золотисто-коричневой кожей, которые трахались вповалку на белой тарелке. Она зажала ладонью рот, чтобы заглушить невольный вскрик, но не могла отвести глаз от миниатюрной оргии, что наверняка происходила сейчас в доме Марша; и он приглашал Вайду вновь занять свое законное центральное место в групповухе. Она услышала недовольный голос Гино, изъявлявшего желание получить свой завтрак, осторожно взяла тарелку, стараясь не дотрагиваться до содержимого, и отнесла к кабинке.

– Ты сегодня еле шевелишься, девочка. – Гино взял двумя пальцами крохотную пышнотелую женщину с распущенными золотыми волосами, судорожно дрыгающую ногами, и отправил в рот.

Прожевал.

Вайда в ужасе смотрела, как он полил груду шевелящихся тел кетчупом, потом подцепил вилкой сплетенную в объятиях пару и перекусил пополам. Она попятилась, наткнулась на стойку.

– Что с тобой, Вайда? – Гино насадил на вилку двух худощавых смуглых мужчин и стянул их губами с металлических зубьев.

– Просто жара выбила меня из колеи.

– Сегодня нежарко. – Гино макнул молоденькую девушку головой в баночку с кетчупом, повертел там достаточно долго, чтобы она захлебнулась, и откусил половину безжизненно обмякшего тела, с которого стекали красные капли. – Для туристов, может, и жарко, но уж никак не для уроженцев Луизианы. Может, у тебя лихорадка?

Вайда ушла на кухню, прислонилась к холодильнику и стояла неподвижно, пока сердцебиение не прекратилось. Возившийся у плиты повар по имени Ансон широко улыбнулся; его круглое черное лицо лоснилось от пота. Он указал на холодильник.

– Женщина, тебе нужно залезть в этот ящик, чтобы охладиться, – сказал он.

Вайда вяло махнула рукой:

– Просто не могла смотреть, как Джон Гино жрет.

– Понятное дело. В один прекрасный день нам понадобится лебедка, чтобы вытащить его жирную задницу из кабинки.

Вайда овладела собой, глубоко вздохнула и вернулась в зал, стараясь даже краем глаза не смотреть на Гино. Она налила четырем старикам еще кофе; они глядели на нее с благодарностью и бессильной похотью. Самый старый, Тоби Эбиджин, заляпал овсянкой стойку, и Вайда, охваченная жалостью, вытерла грязь тряпкой, наклоняясь пониже, чтобы доставить старичкам удовольствие. Они пялились на нее слезящимися глазами, чавкали и хлюпали, а закончив завтрак, вновь принялись переговариваться, тяжело, с присвистом дыша.

Гино доел свой картофель-фри. Он с трудом выбрался из кабинки, стряхнул салфеткой крошки с брюха и направился к кассе, высыпал на поднос мелочь без сдачи, положил сверху два доллара чаевых и сказал:

– Картофель-фри сегодня удался на славу, Вайда. Ты сделала с ним что-то особенное.

– Нет, – сказала она дрожащим голосом.

– Во всяком случае, он удался. Если ты ничего особенного с ним не делала, не делай этого и в следующий раз.

Гино хихикнул, довольный своей шуткой, и похлопал Вайду по руке. Через несколько секунд колокольчик над дверью звякнул, возвещая о его уходе. Вайда не стала убирать со стола, где он сидел. Она проверила, не нужно ли чего еще старикам, а потом пошла в кладовую и открыла литровую банку с консервированными персиками. Срывая крышку с банки, она обвела взглядом полки – казалось, она вдруг очутилась в игрушечном небоскребе и смотрела на сечение трех этажей пентхауса, где жил Клиффорд Марш со своими прихвостнями. Целый зверинец существ мужского и женского пола, наряженных в маскарадные костюмы. Стоящие небольшими группами. Жестикулирующие. Живые. Сверкающие двуногие сирены с обнаженными грудями; мужчины в военных мундирах персонажей комической оперы; горбун в приапической маске, шныряющий взад-вперед и пихающий людей в зад своим непристойным носом; голая девочка не более двенадцати лет от роду, все тело которой расписано похабными словами. Вайда видела все это раньше: типичная для вечеринок Марша сцена. Она тупо смотрела на отвратительное сборище, понимая, что он проник в ее последнее убежище, что теперь ей нигде от него не скрыться. Потом она заметила самого Марша. Он стоял на третьем этаже – крохотный седеющий дьявол в смокинге, с ухмыляющимся загорелым лицом. И смотрел на нее. Он весело помахал рукой, потом поманил пальцем. Вскипев ненавистью, Вайда протянула к нему руку, но, прежде чем успела сжать кулак, он и все остальные растаяли в воздухе, оставив вместо себя коробки крекеров и банки томатного соуса.

Охваченная отчаянием, Вайда прижалась лбом к полке. Она подумала о Джеке, и мысль о нем придала ей сил. Если только она сумеет выбраться из Грааля. Если только сумеет выбраться. Она тяжело сглотнула, закрыла глаза, выпрямилась. Казалось, что-то бьется у нее в голове, мешая сосредоточиться. «Боже», – выдохнула она. Взяла банку персиков и заглянула внутрь. Персиков в банке не было. Вайда словно смотрела сквозь световое окно в потолке в спальню Марша. На дне банки стояла кровать, застеленная черным атласным покрывалом, на котором полулежала она сама, только моложе; с высоты белое обнаженное тело напоминало старомодную замочную скважину в черной двери, сквозь которую пробивается яркий свет. Вокруг кровати стояла дюжина мужчин, тоже голых. Они энергично мастурбировали, собираясь спустить на нее.

Вайда пронзительно вскрикнула и швырнула банку на пол. Персики повсюду. Лужа липкого сиропа. Она поскользнулась на сиропе и чуть не упала. Она завизжала от ярости, ужаса и в бешенстве принялась сбрасывать с полок коробки и банки. Крекеры, соль, горчица смешались с персиковым сиропом. Вайда бессильно опустилась на корточки в углу, в страхе глядя на учиненный разгром. В дверь кладовой постучали. «Вайда?» – позвал Ансон. И не дождавшись ответа, позвал еще раз.

– Я в порядке, – слабым голосом проговорила она.

– Тут какой-то мужчина тебя спрашивает, – сказал Ансон.

Марш, подумала она. Он прислал своего демона.

– Он говорит, что ты обещала накормить его завтраком.

Джек.

– Скажи ему… – Она с трудом поднялась на ноги. – Скажи, что я выйду через минуту.

Вайда постаралась придать лицу спокойное выражение, используя вместо зеркала консервную банку без этикетки, и по пути через кухню велела Ансону быстренько приготовить омлет и бекон. Джек сидел в последней кабинке, отвернувшись от стариков. Она принесла ему кофе, поцеловала в щеку и села напротив.

– Ты в порядке? – спросил он. – Неважно выглядишь.

– В этом виноват ты, не так ли? – Вайда натянуто улыбнулась. Она хотела рассказать Джеку про Марша, но подумала, что это спугнет его, прежде чем Форма успеет проявиться полностью. – Какие у тебя планы на сегодня?

– Понятия не имею. Может, просижу весь день на лавочке, жуя табак. У меня отлично получится. – Казалось, синие глаза Джека увидели страх, бьющийся в глубине ее существа, и приласкали взглядом. – Я тебе еще нравлюсь сегодня утром?

Вайда хотела сказать, что любит его, но сдержалась: еще не время.

– Очень нравишься, – сказала она. – Может даже, больше, чем просто нравишься.

– Я думал то же самое о тебе. – Он положил руки на спинку диванчика, словно обнимая двух невидимых приятелей. – Так ты приготовишь мне завтрак?

– Поверь, ты поешь гораздо вкуснее, если готовить будет Ансон. – Она бросила взгляд в сторону кухни. Старики глазели на них – очевидно, пытаясь хорошенько запомнить Джека, уже сочиняя историю, которую они расскажут про Вайду и ее нового любовника.

Дверь кухни распахнулась, появился Ансон с двумя тарелками. Он неторопливо подошел, смерил Джека подозрительным взглядом и поставил перед ним тарелки. «О, спасибо», – сказал Джек, а Ансон сказал Вайде:

– Если понадобится еще чего, просто крикни.

Пока Джек ел, Вайда смотрела, как ходят у него челюсти, как вздуваются жилы на шее.

– Куда ты направлялся? – спросила она. – Прежде чем твоя машина поломалась.

– Во Флориду. – Он промокнул губы салфеткой. – Нью-Смирна-Бич. Один знакомый предоставил в мое распоряжение свой коттедж на несколько месяцев. Я хочу посочинять немного, и лучше места не придумаешь.

– Ты имеешь в виду музыку?

– Песни. – Он подцепил вилкой кусок омлета, отправил в рот и прожевал. – М-м-м… вкуснятина!

– Ансон – настоящее сокровище, – рассеянно сказала Вайда. – Ты этим зарабатываешь на жизнь?

– Угу. – Он проглотил кусок. – Мои песни идут нарасхват, но никто не желает слушать их в моем исполнении. У меня не настолько хороший голос.

– Мне показалось, у тебя приятный голос.

– Ты слышала мое пение лишь один раз, вчера вечером.

– Тогда спой мне что-нибудь.

– Прямо сейчас?

– Никто тебя не услышит, кроме меня. Эти старики и ухом не поведут, даже если рядом разорвется бомба.

Джек положил вилку на стол.

– Я не взял гитару.

– Ничего страшного. Я просто хочу получить представление.

Он закрыл глаза и запел. Он исполнял балладу – приглушенным голосом, таким мелодичным и мягким, что Вайда, удивленная и очарованная, стала прислушиваться к словам только с половины первого куплета.

…может, я мечтатель, может, глупец,

Может, просто одинокий человек.

Но возможно, я знаю ответы

На вопросы, что мучат тебя…

Тебе нужно только спросить…

Дойдя до припева, он принялся отбивать ритм по краю стола.

Ты не скроешь любовь от меня,

Ты не скроешь любовь от меня…

Да, ты можешь сбежать, но…

Ты не скроешь любовь от меня…

Он резко оборвал песню, заметно сконфуженный.

– Здесь нужна гитара, – сказал он.

– О боже! – Вайда помахала ладонью у лица, словно обмахиваясь веером. – Мне неловко признаться, какие ощущения я сейчас испытала.

– Ну да, как же, – сказал он, но с явно польщенным видом.

– Держу пари, девушка, для которой ты написал эту песню, сразу упала навзничь, когда ты ей спел.

– Я написал это сегодня утром, – сказал он. – Вскоре после твоего ухода.

Вайда залилась краской.

– Для меня? Ты написал это для меня?

Он кивнул.

Она поспешно вызвала в памяти слова – послание, переданное ей Формой. «…возможно я знаю ответы / на вопросы, что мучат тебя / тебе нужно только спросить…» Вайде следовало направить Форму по верному пути, сделать шаг навстречу.

Джек погладил ее по локтю:

– Скажи что-нибудь.

– Я потрясена.

– Никто раньше не писал тебе песен?

Она помотала головой:

– Думаю, я никого не вдохновляла.

Зеленый спортивный автомобиль вывернул из-за угла, подняв пыль на обочине дороги, и, снова набирая скорость, пронесся мимо ресторанчика к окраине города, где дежурил полицейский с радаром.

– Возможно, я сочиню для тебя еще несколько песен.

Вайде казалось, что дистанция между Джеком и пребывающей в нем Формой сократилась. Они постепенно сливались в единое целое. Она несколько воспряла духом. Ей нужно просто потерпеть день-другой. Потом Форма проявится и унесет ее отсюда.

– Ты по-прежнему собираешься ехать во Флориду?

– Не знаю. – Он посмотрел ей в глаза. – Наверное, нам с тобой придется обсудить наш маршрут.

– Господи, – сказала Вайда. – Надеюсь, ты представляешь, во что ввязываешься.

Он ухмыльнулся:

– Совершенно не представляю.

– У меня серьезные проблемы. Все считают меня помешанной. Если бы только это, но это еще не все. Мне до смерти надоело ошибаться в людях.

– О чем ты говоришь?

– Ты тоже станешь считать меня сумасшедшей.

– Нет.

– Да! – резко сказала она, потом смягчила голос: – Станешь… я знаю. Иногда я сама себе кажусь сумасшедшей.

Колокольчик над дверью звякнул. Двое длинноволосых мужчин в футболках и джинсах, с поясными сумками дальнобойщиков, уселись на табуреты у стойки; старики с тревогой уставились на них.

– Мне нужно работать. – Вайда вытащила из кармана фартука ручку и блокнот.

Джек легко придержал ее за руку:

– Я хочу знать о тебе все. Что бы ты ни рассказала, мои чувства к тебе не изменятся.

Из темной глубины его глаз выглянула Форма.

– Хорошо. Но надеюсь, ты говоришь серьезно, поскольку твои чувства подвергнутся серьезному испытанию.

9

Магическое время

Половину здания с застекленным фасадом на Восточной Монро-стрит занимала лавка с набранными из золотых букв словами «Целебные средства» в единственном незакрашенном овале на витрине, задутой черной краской и украшенной серебряными египетскими крестами, золотыми полумесяцами, звездами и разнообразными загадочными символами, неизвестными Мустейну. Надпись на двери, составленная из букв поменьше, поясняла: «Недра Хоус. Гадание и Общение с Духами».

В другой половине здания размещалось какое-то заведение под вывеской «Улыбнись!» Поскольку жалюзи там были опущены, Мустейн не мог определить, означает ли название фотостудию. В любом случае, подумал он, такое сочетание мистического и земного в очередной раз подтверждает сложившееся у него впечатление, что в Граале эти две противоположные реальности одновременно и слиты воедино, и четко разграничены, словно фрагменты головоломки, которые точно подходят друг к другу, но являются отдельными элементами картины. Он заглянул сквозь незакрашенный овал внутрь и рассмотрел в полутемном помещении застекленные стенды, высокие стеллажи и приоткрытую дверь, от которой расходился желтый веер электрического света. Попробовав дверь, Мустейн обнаружил, что она не заперта, но решил не входить. Что он станет делать, если войдет? Начнет валять дурака? Купит амулет? Он привалился плечом к парковочному счетчику, повернувшись к клубу «Верный шанс», который находился дальше по улице, на противоположной стороне. Солнце ярко освещало неряшливую бетонную коробку, потухшие игральные кости на крыше и пустую парковочную площадку, усыпанную гравием. Время от времени мимо проносились автомобили, направлявшиеся в Билокси и дальше на восток. Чернокожий старик в праздничной розовой рубашке с длинными рукавами, потрепанном комбинезоне и соломенной шляпе с обвисшими полями хромая шел по тротуару; за ним плелся тощий пес с голубым платком, повязанном на шею. Мустейн вспомнил одного контрабасиста, который в Лос-Анджелесе проходил у него пробу на место в группе; он тоже повязывал своей собаке платок на шею. Получив отказ, он набросился с бранью на подружку ударника, которую обвинил в том, что она его околдовала и потому, мол, он сыграл плохо. С тех нор Мустейн относился с предубеждением к собакам с платками.

Когда старик проходил мимо, Мустейн спросил:

– Как дела?

И старик, не поднимая глаз, ответил:

– Несдобровать нам будет, когда здесь этот мерзавец появится к среде.

– Это точно, – сказал Мустейн, устремляя задумчивый взгляд в конец улицы.

Грааль, подумал он, скоро навсегда погрузится в летаргию.

Небо над головой было чистым, но на западе тяжело шевелилось громадное кучевое облако. Странного вида. Похожее на развалившийся свадебный торт со свинцово-серой пенистой каймой у основания, которая меняла форму быстрее, чем белая масса наверху, – словно на облако действовали два разных воздушных потока. Мустейн смотрел, как оно медленно плывет к городу, и думал об истории, рассказанной Вайдой.

Дикая история.

Женщина ее типа, застрявшая в поганой дыре вроде Грааля, не могла не тронуться малость рассудком. Но по сути она была совершенно нормальной. Сильной. С душой, набегающей на вас подобно мощной океанской волне. Ей всего лишь нужен надежный человек, думал он, на которого она могла бы положиться, когда погружается в депрессию. Однако Мустейн не был уверен, что он и есть тот самый человек. Надежностью он никогда не отличался, хотя в его душевном спокойствии и уравновешенности сомневаться не приходилось. Несмотря на все перипетии профессиональной жизни и личные драмы, он неизменно оставался спокойным и уравновешенным. Нервный срыв здорово повысил бы его самооценку, заставил бы снова почувствовать себя живым человеком. Он жил по инерции многие годы. Не обремененный семьей, не связанный дружескими отношениями, словно пострадавший в результате несчастного случая, напрочь выпавшего из памяти. Но к Вайде его влекла некая сила, некий обратный поток эмоций, которому он хотел отдаться. По рекомендации своего первого агента в Лос-Анджелесе, зацикленного на психотерапии, Мустейн в течение месяца раз в неделю посещал психиатра, который после четвертой встречи спросил, планирует ли он продолжить курс. Когда Мустейн ответил отрицательно, психиатр поставил предварительный диагноз, высказав мнение, что у него нарушена связь между разумом и эмоциями.

– Конечно, вам может повезти, – сказал психиатр.

– Повезти? – переспросил Мустейн.

– Сама жизнь порой восстанавливает целостность личности. Иногда этот процесс протекает… тяжело. Крайне болезненно. Но иногда… – психиатр развернул свое кресло и посмотрел в окно на Родео-стрит, – … вполне терпимо.

– Вы видели много таких случаев? – спросил Мустейн. – Восстановления целостности?

– Нет, – сказал психиатр. – В этом кабинете – нет.

Мустейн предположил, что, возможно, история с Вайдой знаменует начало «крайне болезненного» или «вполне терпимого» процесса восстановления личности. Ему следовало вовремя притормозить, проанализировать свои первые импульсы, но она не дала опомниться, и он сомневался, что у него еще осталась свобода воли.

От раскаленного солнечными лучами тротуара начал подниматься запах асфальта; рой мух кружил над объедками, завернутыми в скомканную газету и брошенными в канаву. Мустейн подумал, не вернуться ли в хижину, не поспать ли немного. Или лучше прогуляться назад по Монро-стрит и зайти в лавку Кроссона, открытую в этот час. Поглазеть на циркулярные пилы, шлифовальные станки.

Но лучше целебные средства, решил он.

В прохладном сумрачном помещении лавки витал горьковатый запах трав. В витринах и на полках стояли рядами аптечные пузырьки с надписанными от руки этикетками, наполненные темными жидкостями. А также лежали разные амулеты, сделанные из костей, перьев, бисера и клочков шерсти. Талисманы, кресты. На полу за одним из прилавков стояло чучело колли на деревянной подставке. Мустейн перегнулся через прилавок, чтобы получше рассмотреть радостно оскалившуюся, задравшую хвост собаку, которой определенно нравилось тут стоять, когда хрипловатое контральто позади него осведомилось, без малейшего южного акцента, не желает ли он чего. Элегантная блондинка в белой блузке и серой юбке с широким черным ремнем вышла из помещения, находившегося за приоткрытой дверью. Лет пятидесяти; немного увядшая, но все еще весьма привлекательная. Модная прическа. Легкая косметика. Тонкие морщинки у глаз. Лицо с рекламного щита «Никто больше не называет ее бабушкой». Такую женщину Мустейн скорее мог представить в офисе нью-йоркского издательства, нежели в лавке вроде этой.

– Просто смотрю, – сказал он, а потом добавил, немного виновато: – Я разглядывал собаку.

– Прах и тлен, но я хотела, чтобы она осталась при мне. – Женщина зашла за прилавок и потрепала колли по голове. Затем посмотрела на Мустейна. У нее были серо-голубые глаза и спокойный уверенный взгляд. Она указала на содержимое витрины: – Хотите узнать что-нибудь об этом?

– Да, конечно. Какие у вас лекарства?

– В основном двух видов. Эффективные и неэффективные.

– Думаю, – сказал Мустейн, – неэффективные не пользуются большим спросом.

– Вовсе нет. Три четверти дохода я получаю как раз от продажи неэффективных средств. Многие люди находят смысл жизни в болезни. Меньше всего на свете они хотят излечиться. – Она еле заметно улыбнулась, словно давая понять, что это правда, хотя и звучит забавно.

Все оказалось не так, как ожидал Мустейн. Он предполагал, что лавку держит какая-нибудь робкая древняя старушонка, а не магистр психологии.

– Вы пришли не за лекарством, мне кажется. – Женщина достала пачку «Салема» из кармана юбки и выбила из нее сигарету. Она прикурила, выпустила тонкую струйку дыма и, держа сигарету на отлете, подбоченившись одной рукой, принялась рассматривать Мустейна, словно оценивая узор на обоях.

– Недра! – Из задней комнаты вышла очаровательная чернокожая девушка в халате, с выкрашенными в бронзовый цвет волосами, заплетенными в сотню тонких косичек. Надетый на голое тело халат не был подпоясан. Казалось, она не смущалась своей наготы. – Ты скоро?

– Минут через пятнадцать. – Блондинка нежно улыбнулась. – Поднимись наверх и поставь какую-нибудь музыку.

Негритянка кокетливо пожала плечами и скрылась за дверью, пританцовывая на ходу. Грааль, Луизиана. Странный край.

– Хотите, я вам погадаю?

– Э-э… да. Сколько это стоит?

– Двадцать пять короткое гадание, пятьдесят длинное, – нахально сказала она, сохраняя бесстрастное выражение лица.

– Покороче, – сказал Мустейн. Служебное помещение, пояснила Недра, служило не только офисом, но и гостиной, хотя все остальные жилые комнаты находились на втором этаже. Обтянутый белой кожей диван. Кресла и кофейный столик. Пара хромированных светильников. Верхний Вестсайд, да и только. Недра велела Мустейну сесть на диван, а сама подошла к полированной китайской этажерке в глубине комнаты и взяла с полочки кожаный мешочек размером с набитый монетами кошелек вроде тех, какие киношные Робин Гуды всегда отнимают у жирных купцов в Шервудском лесу.

– Я так понимаю, вы не из здешних мест, – сказал Мустейн, когда она присела рядом.

– Я родом с Род-Айленда. Ньюпорт. – Недра протянула ему мешочек. – Но уже много лет живу здесь.

– Наверное, после Ньюпорта Грааль произвел тягостное впечатление.

– Вы давно в городе? – спросила она.

– Со вчерашнего дня.

– Что ж… – Она погасила сигарету в пепельнице, стоявшей на ручке дивана. – Если вы тут задержитесь, возможно, вы поймете, какая здесь фантастическая энергетика.

Сверху послышались глухие звуки контрабаса. Нахмурившись, Недра устремила взгляд на потолок, подняла руку, словно подзывая официанта, и закрыла глаза. Через несколько секунд громкость звука убавили. Мустейн почувствовал себя ребенком, который упал в бассейн и обнаружил, что не может достать до дна ногами.

– Арлис вечно забывает, насколько здесь плохая звукоизоляция, – сказала Недра. Она указала на мешочек: – Это ракушки каури. Вы когда-нибудь работали с ними?

Мустейн ответил отрицательно.

– Вы религиозны?

– Не особо.

– Прекрасно. – Недра сжала ладонями руки Мустейна так, что теперь они оба держали мешочек; он чувствовал прохладные пальцы женщины на своих кистях. – А теперь постарайтесь сосредоточиться. Не обязательно на конкретной мысли. Просто думайте о чем-нибудь важном для вас.

Мустейн наклонил голову, вызывая в воображении лицо Вайды, каким оно было, когда она подошла к нему в «Верном шансе». Напряженное. Полное жажды.

Недра взяла у него мешочек и, казалось, начала молиться. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелятся. Потом она распустила шнурок на мешочке и высыпала несколько десятков крохотных ракушек на кофейный столик. Они были овальной формы, белые в темную крапинку, с прорезью посередине. Похожие на женские гениталии. Недра склонилась над столиком, держа обе ладони над ракушками. Ее ноздри трепетали, дыхание участилось, стало затрудненным. Ракушки легли четырьмя горстками, одна из которых была заметно меньше остальных. Привычным движением Недра сгребла ладонью самую крупную горсть ракушек и снова бросила их на стол. Внимательно рассмотрела новый узор. Потом проделала то же самое с остальными, низко наклоняясь над столиком, словно в попытке уловить слабый аромат. Минут через десять, когда Мустейн уже начал чувствовать себя неловко, Недра глубоко вздохнула и выпрямилась.

– Обычно я принимаю глоточек спиртного после гадания, – сказала она. – Выпьете чего-нибудь?

– Уже все? – спросил Мустейн. – Вы закончили?

– Да. Теперь я должна истолковать вам увиденное. – Она поднялась на ноги и одернула юбку. – У меня есть отличная водка.

– Не откажусь.

Недра ненадолго удалилась и вернулась с двумя стопками охлажденной водки. Она приподняла свою стопку и одним махом выпила. Он последовал ее примеру.

– Вы заметили, что ракушки легли четырьмя группами? – Недра поставила пустую стопку на столик. – Самая большая представляет вашу нынешнюю ситуацию в жизни. Вторая по величине представляет вас. Третья и четвертая – это женщины. Одна в недавнем прошлом, другая в настоящем.

– А как насчет будущего? – спросил Мустейн с оживлением. Он уже начинал думать, что она действительно явит ему некое откровение.

– Любой, кто утверждает, что может предсказывать будущее, мошенник. Будущего нет, есть только настоящее. Даже прошлое – всего лишь сон.

Разочарованный, он спросил:

– Тогда какой толк в гадании? Я и сам знаю все, что мне необходимо знать о настоящем.

Недра рассмеялась.

– Да неужели? Тогда расскажите мне. Какой вам представляется ваша ситуация? Что с вами происходит в данный момент?

Мустейн открыл рот, но она его перебила:

– Важно, чтобы вы были честны со мной, даже если это тяжело.

Он рассказал Недре про Лос-Анджелес.

– У меня достаточно денег, чтобы безбедно прожить пару лет… но не в Лос-Анджелесе. Там я бы забросил всякое творчество. Поэтому я еду во Флориду, чтобы сочинять песни. Я хочу написать альбом.

– Вы уехали не только по этой причине.

– Да, – сказал он. – Да, я там жил с одной женщиной. Она старше меня. Примерно вашего возраста.

Недра улыбнулась:

– Не решаюсь спросить, сколько, по-вашему, мне лет.

– Вы хотите, чтобы я угадал?

Она пожала плечами.

– Сорок восемь, сорок девять.

– Мне шестьдесят один. И пожалуйста, не говорите, что я выгляжу моложе. Я чувствую себя на все свои шестьдесят с лишним. – Она скрестила ноги, расправила юбку. – Вы сбежали от этой женщины. И что-то прихватили у нее.

– Можно и так выразиться.

– А точнее не хотите?

Мустейн посмотрел на россыпь крапчатых ракушек на столике, пытаясь найти среди них себя.

– Пожалуй, нет.

– Что бы вы у нее ни взяли, – сказала Недра, – она может позволить себе такие потери.

– Знаю. – Он не хотел встречаться с ней глазами. – Это были странные отношения. Я имею в виду – когда она появилась в моей жизни, мне это показалось странным. Но она мне действительно нравилась…

– Она вам нравилась, но вы также понимали, что она может помочь вам в вашей карьере, и не могли смириться с этим. Вы подозревали, что просто используете ее. – Недра подалась вперед и взяла Мустейна за правую руку. – Но вы любили ее, хотя и не так сильно, как она вас. Вы поступали нечестно, но не хуже, чем большинство из нас.

Хотя пальцы у нее были ледяными, Мустейн вдруг осознал, что его рука нагревается, словно в него перетекало все тепло ее существа.

– Вам нужно уладить ваши отношения, – сказала она. – Позвоните ей. Объясните, что она относилась к вам по-матерински и вас это тяготило. Признайте свою слабость, и все будет нормально.

– Я думал, вы не умеете прозревать будущее.

– Это не имеет ничего общего с прорицанием. Я могу понять вас, я могу понять женщину. И некоторые вещи становятся очевидными.

– Это была машина, – после непродолжительного молчания сказал Мустейн. – Она купила ее для меня. Хотела сделать мне сюрприз. Через пару дней после того, как она мне ее подарила, я должен был играть на одном концерте. Я забросил гитары в багажник и… поехал на восток. Я думал, что вернусь обратно.

– Это ваша машина, – сказала Недра.

– Да, но… я должен отдать деньги за нее.

Недра с сомнением хмыкнула.

– Вам придется повременить с этим. В данный момент у вас есть заботы поважнее.

Мустейн выжидательно смотрел на нее.

– Вторая женщина, – сказала она. – Расскажите мне о ней.

– Я с ней только вчера познакомился и… влюбился. У нее оказались проблемы.

Недра сложила ладони.

– Какие?

– Она здорово не в себе.

– Не в том смысле, в каком вы думаете. Она находится между двух противоборствующих магических сил… каждая из которых заявляет свои права на нее.

Внимание Мустейна отвлекло появление чернокожей Арлис, которая выглянула из-за двери, ведущей к лестнице на второй этаж.

– Вы слышали, что я сказала? – спросила Недра.

– Угу. Но я…

– Насколько я понимаю, вы не верите в магию, но вам лучше забыть о своем неверии, если вы хотите, чтобы у вас с ней все получилось. – Недра подалась к нему. – Неужели, по-вашему, жизнь настолько проста, что ее можно объяснить одной-единственной философской системой? Вполне возможно, у вашей любимой женщины действительно проблемы с психикой, но они появились в результате действия магических сил. Каждое явление имеет бесконечное множество причин. Они связаны между собой, эти причины, они действуют одновременно и согласованно, хотя зачастую кажутся противоположными. Нельзя исследовать лишь одну из них и надеяться постичь смысл жизни. Вам следует понять, что ваша женщина является предметом магической борьбы. Вам следует понять, что вы не только ее любовник, но тоже участник этой борьбы. И она видит в вас именно это… воплощение некой силы, которая ее спасет. И если верить ракушкам, так оно и есть.

Поскольку Мустейн молчал в замешательстве, Недра спросила, все ли он понял, и он сказал:

– Нет, черт возьми!

– Чего вы не поняли?

Он хотел сказать, что не понял, зачем заплатил двадцать пять долларов за это дурацкое представление. Что происходит за пятьдесят? – хотел спросить он. Вы снимаете лифчик, прежде чем начинаете обнюхивать ракушки? И все же Мустейн не мог окончательно уверить себя, что она его дурачит. Мысль, что он является воплощением некой спасительной силы, представлялась безусловно нелепой; сознание, что такого рода заявления составляют главный элемент программы любого ясновидца в ярмарочной палатке, – очевидным, но он чувствовал искушение поверить Недре – по той единственной причине, что Вайда явно нуждалась в помощи и именно он случайно оказался рядом. Более того, идея о многообразии толкований каждого явления в мире, идея, которую раньше он раскритиковал бы как абсурдную… сейчас казалась вполне вероятной. Ведь все на свете истинно, каждое видимое противоречие есть форма скрытой согласованности и единства. Возможно, воплотившаяся в нем сила позволяла заглянуть за покров видимости. Но одновременно Мустейн задавался вопросом, сможет ли он жить с таким признанием. Оно шло вразрез со всеми его прежними представлениями о мире. Но возможно, это являлось всего лишь еще одним примером единства противоположностей.

– Так значит, я должен верить всему, что она говорит? – спросил он.

– Необязательно, – сказала Недра. – Но для нее – да и для вас – будет лучше, если вы перестанете видеть во всем, что она говорит, проявление болезни и постараетесь сохранять объективность.

– Не знаю, право. – Мустейн взъерошил пальцами волосы. – Она рассказывает совершенно бредовые истории. Колдуны из Нью-Орлеана посылают ей кошмарные видения. Используют тени, чтобы ее насиловать. Она говорит, что колдун силком держал ее в своем доме и заставлял обслуживать своих приятелей на вечеринках. Она…

Он осекся при виде холодного выражения, внезапно появившегося на лице Недры.

– Эта женщина, – сказала она, – ее зовут Вайда Дюмар?

– Вы уже слышали все это, так ведь? Да, это она. Может, вы объясните…

Недра поднялась на ноги.

– У меня назначена встреча. Боюсь, вам придется уйти. Извините.

Мустейн тоже встал.

– В чем дело?

– Я же сказала… У меня назначена встреча. – Недра указала на дверь, предлагая Мустейну проследовать к выходу первым.

– Знаете, – сказал он, – похоже, как только вы поняли, что речь идет о Вайде, ваше отношение к делу резко изменилось.

– Вовсе нет. Просто я вспомнила о встрече. Если захотите снова зайти как-нибудь, милости прошу.

Она проводила Мустейна до порога и плотно закрыла за ним дверь. Щурясь от солнечного света, несколько сбитый с толку, он осознал, что в спешке Недра даже не потрудилась взять свои двадцать пять долларов. Несколько секунд он стоял на месте, собираясь с мыслями, а потом зашагал по Монро-стрит; но когда он достиг угла здания, его окликнул женский голос: «Эй, мистер!»

Это была Арлис, придерживавшая запахнутый халат на груди. Она посмотрела на Мустейна сквозь косички и сказала:

– Коли хотите помочь Вайде, поезжайте от ее дома дальше по дороге. С четверть мили. Там есть тропинка, ведущая к болоту. Дойдете по ней до хибары у воды и там найдете объяснение, почему Вайда такая странная.

Она повернулась уходить, а Мустейн сказал:

– Эй, я хочу поговорить с вами!

– Мне нужно вернуться в дом!

– С какой стати вы мне помогаете? – спросил он, внезапно заподозрив неладное.

– Вайда моя подруга. Она сидела со мной, когда я была маленькой. Вы поможете ей, я помогу вам. – Арлис попятилась, взбивая пятками крохотные клубы желтой пыли. – Лучше всего увезти Вайду из этого проклятого города!

10

Час молитвы

За ресторанчиком «Лунный свет», в тени навеса, развернутый к зарослям черемухи, стоял ржавый металлический шезлонг со следами облупившейся бирюзовой краски. Здесь Вайда всегда отдыхала после того, как толпа утренних посетителей редела. Обычно она читала книжку или курила – она урезала недельную норму сигарет до одной пачки. Но сегодня она молилась о том, чтобы освободиться от власти Клиффорда Марша. Вайда молилась всем подряд: Иисусу Христу и Деве Марии; Шанго и Эрцули; богам и богиням, вдохнувшим страсть в тела родителей в ночь, когда она была зачата. Она молилась также Метабалону, богу, представленному ей уличным проповедником в Новом Орлеане; Котай Зайзул, многоликой богине, которой поклоняются члены одной религиозной общины в Алжире; и дюжине других божеств, с которыми она познакомилась в период своего проживания в пентхаусе Марша. Но главным образом она молилась Великому Облаку Бытия, по-прежнему кружившему над городом. Ее молитвы были беззвучны, исполнены надежд и страстной тоски.

Но время от времени она шепотом произносила имя Зедайла и обращалась к Форме, носившей это имя.

– Послушай, – проговорила она. – Я знаю, что ты меня слушаешь; так скажи же, что мне делать. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, но я сделаю все, что ты велишь, клянусь.

– Ты можешь сделать что-нибудь? – продолжала она. – Чтобы этот человек перестал мучить меня?

Внезапный порыв ветра шевельнул кроны деревьев за зарослями кустов, и Вайда могла поклясться, что в шорохе ветвей и листьев она услышала протяжный шепот: «Вос-сто-о-ок».

– Восток? – переспросила она. – Ты хочешь, чтобы я отправилась на восток? Ладно, я отправлюсь на восток. Но сейчас-то мне это не поможет.

Верхушки кустов задрожали, и тысячи узких заостренных листиков превратились в зловещего вида темно-зеленых человечков в остроконечных шляпах. В их глазах Вайда разглядела крохотных, свернутых кольцами змей, а рассмотреть что-либо в сверкающих глазах змей уже не представлялось возможным. Вайда поняла, что Форма напоминает ей о многообразии форм, о бесчисленных уровнях бытия. Марш контролировал всего один уровень, и ей нужно было миновать его, найти место, радующее взор и дарующее покой. На какой-то миг это помогло. Лица зеленых человечков превратились в лики Богородицы, и Вайда прошептала «Аве Марию» в знак благодарности.

Но Марш, как всегда, перехитрил ее.

Из слабого гудения холодильника на кухне, из мерного жужжания и поскрипывания вентилятора, из бормотания радиоприемника Ансона и других, менее внятных звуков Марш сплел разговор. Множество голосов. Нестройный говор многолюдного собрания гостей. Вероятно, в данный момент он устраивал один из своих дневных приемов. Вайда отчетливо слышала каждый голос, и все они говорили о ней. В этой Вайде нет ничего особенного, кроме задницы да дырки, сказал мужчина. Раздался женский смех, а потом приятный мужской голос, тихий и мягкий, словно включенный на полную мощность шепот, голос Марша, сказал: не смейтесь над Вайдой, она гораздо умнее, чем кажется. О да, сказал другой мужчина. Что верно, то верно. Она такая умная, что, когда я однажды ее оттрахал, мой член заговорил по-китайски. Это тоже вызвало взрыв смеха. Но голос Марша перекрыл шум и заставил всех замолчать. Бедная Вайда, сказал он. Сидит там одна-одинешенька. Владычица Ночи на своем ржавом троне. Самая аппетитная телка в Луизиане чахнет и закисает от тоски. Твое тело призвано дарить наслаждение, твоя душа приучена к страсти. Ты не можешь всю жизнь проскакать на одном жеребце, милая Вайда. Ты обманываешь себя, когда думаешь, что можешь убежать от меня и стать славной женушкой этому неудачнику, этому автомобильному воришке, на которого ты запала. В тебе слишком много жизни.

– Он не воришка! – возразила Вайда. – Он дар Зедайла. Он…

Не имеет значения, сказал Марш. Кем бы он ни был, одного мужчины тебе мало. Возвращайся к нам, Вайда. Мы будем любить тебя до смерти…

– Зачем я нужна тебе? – выкрикнула она. – В чем дело? Скажи!

Но он никогда не скажет. Возможно, подумала Вайда, он и сам не знает. Возможно, повелители Марша использовали их обоих для каких-то своих целей.

Причин много, Вайда, сказал он. Одни я понимаю, другие нет. Ткань, в которую вплетены наши судьбы, соткана из многих тысяч нитей. Если я выберу только одну, ты поймешь меня неверно.

– Лжец! – сказала она. – Ты лжешь… ты всегда лжешь!

Послушай меня, сказал Марш; и хор свистящих голосов повторил: послу-у-ушай…

Она села прямо, вынужденная подчиниться.

Ты на грани распада, сказал он. Ты гибнешь. Грааль гибнет. Они думают, что ты можешь спасти город; они думают, что ты можешь остановить наступление силы, которая их убивает. Силы, которую выпустили на волю их предки, когда заключили сделку с Добрым Серым Человеком. Может, тебе удастся замедлить ход событий. Но конец неизбежен. Этот маленький островок безумия будет снова поглощен хаосом, его породившим. Ты хочешь разделить их участь? А тебе придется, коли ты останешься там. Ты знаешь, что случается с Владычицами Ночи…

– Я не знаю! – сказала Вайда. – Ты все время говоришь, что я знаю, а я ничего не знаю!

Не мое дело говорить тебе, но ответ прямо перед тобой…

Один из черемуховых кустов принял форму раздвинутых женских гениталий, в глубоком провале которых клубилась густая тьма. Во мраке Вайда увидела себя… но совсем на себя не похожую. Словно отражение в кривом зеркале. Она не могла рассмотреть фигуру толком, но все же похолодела от ужаса. Жуткая фигура, с трудом ковыляющая вперед, неуклюжая, трясущаяся, беспомощная.

Последний шанс, Вайда…

– Прекрати! – выкрикнула она. – Пожалуйста… Господи! Прекрати!

Голос Марша зазвучал тише, стал растворяться в шуме ветра, и ей приходилось додумывать слова, не долетающие до слуха.

Мне про-о-тив него-о-о не вы-ы-ыстоять, Ва-а-айда-а. Он сли-и-ишком силее-е-ен. По-о-о-осле-е-едни-и-и-ий ша-а-а-анс…

Она наклонила голову, зажала уши ладонями, чтобы не слышать голос Марша, и принялась молиться с небывалой страстью всем богам, упомянутым прежде, и еще нескольким, которых забыла поначалу. Она не чувствовала своего тела, и ей казалось, будто волосы у нее охвачены пламенем и взлетают вверх в легких порывах ветра, приводимые в движение силой огня. Глазные яблоки стали холодными, будто прикрытые серебряными монетами. Губы, казалось, растрескались. Словно рассеченные исступленным свистящим шепотом, каким она произносила слова «пожалуйста» и «Иисус».

На плечо ей опустилась рука, и она оцепенела от страха.

Потом услышала голос, произнесший ее имя.

Вайда подняла взгляд и увидела Ансона, вытирающего потный лоб тыльной стороной ладони. Белая футболка повара была в пятнах крови от сырого мяса.

– Девочка, ты в порядке? – спросил он.

– О нет, Ансон, – проговорила она. – Мне очень, очень плохо. – Она откинула назад прядь волос, упавшую на глаза, и почувствовала страшную слабость, словно на это движение ушли последние силы. – В чем дело?

– Там толпа собралась, – сказал он. – Куча народа приехала из Шевенпорта на День святого Иоанна. Должно быть, в Шевенпорте беда с продуктами. Они заказывают все подряд из нашего чертова меню. Мне одному не справиться.

– Господи! – Вайда снова бессильно опустила голову.

– Я понимаю, что тебе нездоровится, но я правда зашиваюсь.

Она с трудом поднялась на ноги, двигаясь так же медленно и неуклюже, как явленная в видении фигура. Смертельно усталая.

Ансон задержался на пороге и обернулся.

– Ты идешь, девочка?

– Сейчас приду, – сказала Вайда.

11

Момент истины

Заросшая папоротником тропа, к которой Арлис направила Мустейна, уводила в темно-зеленый сумрак леса. Косые лучи бледного солнца, насыщенные золотистой пылью, касались верхушек кустов. Над головой, в кронах дубов, пели дрозды и щебетали сойки; стрекотали цикады, и лягушки издавали гортанные булькающие звуки, которые все вместе напоминали электронную аранжировку дождя. Влажный воздух был напоен запахом болотных трав. Всякий раз, когда Мустейн отводил в сторону ветку, рукав насквозь промокал от росы, стекающей с листьев. Через несколько минут он разглядел впереди лачугу на узком мысе, далеко выступающем в черную воду болота, окруженного высокими стройными кипарисами, похожими на колонны разрушенного дворца, крыша которого некогда простиралась на многие мили. Со стороны Залива медленно ползли серые облака, и к тому времени, когда Мустейн продрался сквозь густые заросли, преграждавшие путь к мысу, все небо заволокло облачной пеленой, и ветер морщинил воду и шевелил бороды мха на ветвях кипарисов. Ледяные капли дождя кололи кожу. Температура воздуха падала.

Хибара походила на строение, сброшенное на землю с небольшой высоты и деформировавшееся от удара: серые, потемневшие от времени дощатые стены прогнулись внутрь, покрытая толем крыша провисла. Окна были заколочены листами разбухшего от сырости картона, а три ступеньки крыльца сильно просели и растрескались. Дверь висела на одной петле. Лачуга имела жилой вид. Мустейн громко спросил, есть ли тут кто. Дождь усилился, холодный, проливной. Он крикнул еще раз и, не получив ответа, осторожно поднялся по ступенькам и вошел внутрь. Зловонная тьма окружила его, тошнотворный сладковатый запах затхлости человеческого жилья. В полумраке он рассмотрел постель – даже не постель, а подобие гнезда, сооруженного из ветхих одеял, засаленных подушек и другого тряпья, то ли простыней, то ли предметов одежды. У задней стены лачуги возвышалась печь, а напротив кровати стояли грубо сколоченные стол и стул. На столе валялись несколько пожелтевших газет, покрытых плесенью дешевых книжек в мягкой обложке и альбом в красном переплете. На печи громоздились горы грязных кастрюль и тарелок, а пол был усыпан обрывками целлофана, конфетными фантиками, лоскутками ткани, кусками картона и прочим мусором.

Дождь пошел с удвоенной силой, крупные капли забарабанили по крыше, по ступенькам крыльца. Мустейн осторожно сел на стул, с опаской прислушиваясь к жалобному скрипу. Он уставился в окно, на затянутые пеленой дождя кипарисы, на видневшуюся между ними черную воду болота, и задался вопросом: кто же пожелал поселиться в таком унылом месте? Через несколько минут он перевел взгляд на стол, взял одну из книжек. Она называлась «Лунные сны. Астрологический путеводитель по миру ваших сновидений». Все остальные книжки, вскоре обнаружил Мустейн, тоже содержали толкования снов. Он вспомнил книжки, лежавшие на столе у Вайды. В альбоме хранилась подборка заметок о важных событиях жизни некой Мадлен Леклоз; все они были вырезаны из газеты «Граальский Следопыт». На первой странице размещалась заметка с сообщением о рождении и фотографией малютки Мадлен с гордыми родителями, Джоном и Норой. Далее следовала заметка о детском танцевальном коллективе, занявшем первое место на региональном конкурсе; Мадлен получила приз. Мустейн небрежно пролистнул несколько страниц, а потом его внимание привлек заголовок: «Мадлен Леклоз избрана Владычицей Ночи».

Судя по дате, статья была написана ровно сорок лет назад, день в день. На фотографии была запечатлена прелестная девочка лет десяти, физически очень развитая для своего возраста, похожая на принцессу в своем белом платье с пышной юбкой и многочисленными оборочками. Ее темноволосую кудрявую головку украшала диадема, а в левой руке она держала пародию на букет, составленную из сорняков и сухих цветов. Кипарисовый корень, размером с бейсбольную биту, служил ей скипетром.

Сходство между Мадлен и Вайдой встревожило Мустейна. Он бегло просмотрел остальные страницы. В течение двадцати лет после избрания в Летние королевы Мадлен жила обычной, успешной жизнью. Замужество, но без детей. Награда от фирмы по торговле недвижимостью. Общественная работа в церковной общине. Смерть мужа в результате несчастного случая. Основание фонда в поддержку кандидата от демократов в Конгресс. Избрание в члены правления церковного прихода. Потом, через двадцать лет после своего избрания, она передала букет и диадему своей преемнице, Вайде Дюмар. На фотографии у Вайды были распущенные волосы ниже пояса и худенькое, плоское как доска детское тело; но Мустейн увидел в ребенке женщину, которую знал. Мадлен рядом с ней казалась подавленной.

Больше никаких вырезок в альбоме не было – только карандашный рисунок фигуры без лица, заложенный между двумя следующими страницами.

Серая тень.

Сходство между биографиями двух женщин – фактическое и подразумеваемое – навело Мустейна на мысль о сходстве их судеб. Но он отверг это предположение как плод досужей фантазии. Он даже не знал, живет ли в лачуге сама Мадлен или какой-нибудь ее родственник… возможно, старый друг. Но Арлис сказала, что здесь он найдет объяснение, почему Вайда такая странная.

Что же это может быть?

Дождь внезапно прекратился, но плотная облачная пелена по-прежнему затягивала небо. Мустейн внимательно перечитал несколько вырезок – никакой относящейся к делу информации. Низко над водой сгущался туман, стелился подобием грязно-белого зимнего поля, из которого вырастали бледные стволы кипарисов. Влажный воздух поглощал звуки. Мустейн подумал, не вернуться ли в город, но потом решил, что в лачуге наверняка есть еще что-нибудь, проливающее свет на ситуацию. Он поворошил тряпье на постели, рассмотрел консервные банки на полках рядом с печью, разбросал ногами мусор на полу. Отказавшись от дальнейших поисков, он снова взял альбом и прочитал заметки, пропущенные прежде.

Свет в комнате померк. Померк так же внезапно, как прекратился дождь. Вздрогнув, Мустейн взглянул на дверь. На верхней ступеньке крыльца стояла старуха в лохмотьях, вырисовываясь темным силуэтом в дверном проеме. Он вскочил на ноги, готовый к гневным нападкам хозяйки дома, но женщина не заговорила и не пошевелилась, а через несколько секунд тяжело прошаркала в комнату, словно нисколько не удивившись вторжению незваного гостя, вытащила из-под своего бесформенного балахона банку консервированного супа и поставила на полку. Она была гораздо толще, чем Мадлен на фотографиях, сопровождавших газетные заметки в альбоме. Свалявшиеся космы распущенных седых волос неряшливо торчали в разные стороны; на одутловатом, изборожденном морщинами лице не сохранилось и следа былой красоты. Казалось, в комнате стало темнее от ее присутствия, словно она притащила за собой шлейф темноты.

– Вы Мадлен Леклоз? – спросил Мустейн.

Женщина на мгновение замерла на месте, потом проковыляла к кровати и тяжелым вздохом рухнула на нее.

– На секунду я приняла вас за него, – проговорила она. – Вам лучше уйти. Он покончит со мной сегодня ночью.

Ее голос отдался шорохом в углу комнаты, словно дом распадался вместе с нею.

– Я друг Вайды Дюмар, – сказал Мустейн.

После непродолжительной паузы она сказала:

– Бедняжка. Лакомый кусочек для дьявола.

Она издала хныкающий звук, через несколько секунд перешедший в протяжное мычание.

– Почему?

Женщина поерзала в своем гнезде из засаленных ветхих одеял.

– Чего тебе от меня надо, мальчик? Я хочу съесть свой суп и помолиться.

Мустейн решил подступиться с другой стороны.

– Кому вы молитесь?

Она шумно засопела, повернула голову и вытерла нос о плечо, глянула на Мустейна поблескивающими глазами из-под спутанных прядей волос.

– Ты христианин, мальчик? Хочешь обратить меня в свою религию? – Она насмешливо фыркнула. – Ты здорово запоздал с этим.

– Мне просто интересно знать, – сказал он.

Какая-то птица пронзительно закричала на болоте. Мустейн повторил вопрос.

– Теперь я молюсь всем. Светлому доброму духу. Он пребывает повсюду. Серому доброму духу… Ему тоже.

Он хотел задать следующий вопрос, но она уже тихо разговаривала сама с собой на непонятном гортанном языке. На мгновение Мустейн остро ощутил ее присутствие – словно человек, придавленный бетонной плитой, оглушенный, еще не чувствующий боли, но уже сознающий чудовищную силу давления. Страх заполз в душу. Не обычный, смешанный с удивлением страх (что за фигня такая тут творится?), какой он испытал при недавней встрече с полицейским, но ползучий, проникающий страх перед чем-то, ускользающим за пределы восприятия, перед некой потусторонней силой, распознать которую могли разве только собаки своим тонким чутьем, но уж никак не он. Мустейн подождал, когда старуха прекратит свое бормотание, а потом спросил:

– Что произойдет с Вайдой Дюмар?

Тяжелое хриплое дыхание участилось.

– О, он будет приходить к ней, чтобы возродить к жизни свое тело. Он будет приходить к ней каждую ночь.

– Вы имеете в виду Марша? Вы о нем говорите?

– Так его зовут Марш? – спросила она. – Вы тоже его знаете?

– Я о нем слышал.

– Марш вполне подходящее имя для такого, как он[3]. – Женщина снова помычала, а потом сказала: – Он еще задаст Вайде жару.

– Что вы имеете в виду?

Женщина тяжело вздохнула, почти застонала.

– Должно быть, ты его не знаешь, мальчик. Иначе не стал бы спрашивать. Теперь оставь меня. Мне нужно помолиться, ибо он скоро придет.

Она не произнесла больше ни слова, хотя Мустейн задал еще несколько вопросов. Туман – густой, клубящийся – протягивал расплывчатые щупальца в открытую дверь хибары. Наконец, испугавшись, что не найдет дороги обратно, Мустейн предоставил Мадлен есть суп и молиться, а сам отправился назад по тропе. Тишину нарушал лишь стук капель, падавших с деревьев, но шаги Мустейна звучали громко, когда он ступал по разбухшим от сырости листьям и веткам, устилавшим раскисшую от дождя землю. Он задыхался, словно насыщенный влагой туманный воздух не питал легкие должным образом. Нависавшие над тропой ветви выступали из серой мглы, просыпая тяжелые капли ему на грудь и рукава. Но когда он стал спускаться вниз по тропе, примерно в четверти мили от места, где оставил пикап, в туманной пелене образовался разрыв, в котором он увидел фигуру, стоявшую в двадцати пяти – тридцати футах от него. Огромную, напоминающую очертаниями человека. Безликую. Серую тень, чуть более темную, чем все окружение.

Прежде чем брешь затянулась, Мустейн почувствовал на себе пристальный взгляд, словно загадочное существо наблюдало за ним, составляло мнение о нем. При мысли, что этот призрак его знает, он забыл о своих скептических настроениях, и зерно страха, посеянное у него в душе безумной обитательницей хибары, пошло в рост. Он прибавил шагу, и не бросился бегом единственно потому, что плохо знал местность; но когда впереди за деревьями наконец забрезжил бледный свет открытого неба и показался темный корпус стоящего у обочины дороги пикапа, вот тогда он побежал во все лопатки, продираясь сквозь заросли кустов, с выпрыгивающим из груди неестественно горячим сердцем. Он запрыгнул в машину со стороны пассажирского сиденья, запер на замок обе дверцы и несколько минут сидел, опустив голову на руль, покуда сердцебиение не прекратилось и окна стекол не стали запотевать от дыхания.

– Это чертово место, – вслух сказал он, просто чтобы услышать свой голос, – здорово действует мне на нервы.

Мустейн бессильно привалился плечом к дверце, и на мгновение ему показалось, будто на лобовое стекло легла огромная пятерня цвета слоновой кожи. Он включил зажигание, нажал на газ и поехал в сторону Грааля, держа скорость под двадцать миль, из-за тумана. Он вдруг представил, что серое существо вцепилось в задний откидной борт, волочится за машиной, подтягивается на руках, пытаясь забраться в кузов. Он прогнал жуткое видение и постарался сосредоточиться на сходстве биографий Мадлен и Вайды, выстроить некую логическую систему, которая позволила бы точно определить, что творится с Вайдой и что можно для нее сделать; но казалось, все факты, собранные за последние несколько часов, сами были сотканы из тумана, клубящегося, летучего и неуловимого. У Мустейна трещала голова. Словно в мозгу у него хлопала на ветру открытая ставня. Он не собирался обращаться за целебными средствами к Недре Хоус. Крепкий коктейль, вот что сейчас требовалось Мустейну.

12

Счастливый час

В четверть четвертого в погруженном в полумрак зале «Верного шанса» было тихо и почти пусто. Два фермера в джинсах и бейсболках играли в карты за угловым столом, а неподалеку женщина в зеленом комбинезоне лениво возила шваброй по полу, вытирая пятно, похожее на кровь. Старик в полосатом летнем костюме потягивал пиво на одном конце стойки, а на другом конце Сидель, Недра и Арлис пили «криптоверд». Бармен по имени Эрл, тощий угрюмый двойник Элвиса, ополаскивал стаканы. При виде Мустейна он вопросительно вскинул брови и поднял стакан для «криптоверда».

– Двойной «Блэк Джек» и пиво, – сказал Мустейн, садясь на табурет ровно посередине между женщинами и стариком. Он залпом выпил двойной виски, налитый барменом, и сразу же заказал еще один. Глоток спиртного немного привел его в чувство, но внутренняя дрожь еще не отпустила. Сидель посмотрела на него, выглянув из-за плеча Недры. Мустейн послал ей издевательский воздушный поцелуй и почувствовал себя лучше.

– Погода сегодня паршивая, – сказал Эрл, наполняя стакан. – Но к вечеру прояснится. В ночь накануне Иоанна никогда не идет дождь.

– Надо полагать. – Мустейн принялся за виски.

Эрл вновь вернулся к мытью стаканов, а немного погодя к Мустейну подошла Арлис и села рядом. Выцветшие джинсы, светло-коричневая футболка и золотой браслет, старинное изящество которого наводило на мысль скорее о процветающем Ньюпорте, чем о занюханном Граале.

Любовный дар ясновидицы, решил Мустейн.

– Недра велела мне держаться дружелюбно с вами. – Арлис тряхнула головой, откидывая косички с лица. – Чтобы я выяснила, что вам известно.

– Что мне известно. – Мустейн отхлебнул пива. – Ну да.

– Вы ходили на болото, как я вам сказала?

Он кивнул:

– Угу. Я славно провел время.

Девушка внимательно всмотрелась в него, а потом в неподдельном страхе прижала ладонь к губам.

– Вы его видели!

– Кого?

– Доброго Серого Человека.

– Что, в этом чертовом городе все умеют читать мысли?

– Почти все, кто родился здесь, – сказала она. – Хотя говорят, старая мисс Гаммаж со Смарт-Март-стрит утратила свой дар. А Вайда так долго была в отъезде, что ее способности ослабли.

Мустейн ждал, не скажет ли Арлис, что шутит, но она продолжала напряженно вглядываться в него.

– Я знаю, вы его видели, – сказала она. – А он видел вас.

– Я видел что-то. А может, и не видел. Может, это было дерево.

– У человека, видевшего обычное дерево, не остаются на лице такие следы.

Мустейн медленно потягивал виски. Он попытался припомнить, что там такое Вайда рассказывала о Добром Сером Человеке. Вроде бы он обещал городу благополучие в обмен на… что же она говорила? До тех пор, пока они будут сохранять традицию избрания Владычицы Ночи? Типа того. Он вспомнил фигуру в разрыве туманной пелены. Рисунок в альбоме Мадлен. Возможно, подумал он, Добрый Серый Человек действительно является древним духом здешних мест, который использует Владычиц для своих целей. Но Мустейн не был готов поверить этому. Всего-то на основании местной легенды, карандашного рисунка да жуткой встречи в тумане.

– Что вам известно о Добром Сером Человеке? – спросил он.

– Он же вам являлся, а не мне. – Арлис тряхнула головой, отбрасывая косички в сторону, посмотрела на свое отражение в зеркале за стойкой и растянула рот в улыбке.

– Я думал, вы со мной заодно.

– Я не могу сказать вам того, чего не знаю. Одни говорят, что он демон, сбежавший из ада. Другие говорят, что в прошлом он был человеком, а теперь ищет потерянную любовь. – По-прежнему глядя в зеркало, она попыталась принять надутый вид и осталась довольна результатом.

Сидель и Недра сверлили Мустейна взглядами.

– Что с ними? – спросил он.

– Они знают, что вы ходили на болото, – сказала Арлис.

– Это вы им доложили?

– Чтобы нарваться на неприятности? Да нет, черт возьми! – Девушка нахмурилась. – Они видят вас насквозь. У них зрение поострее моего. Они все поняли, как только вы переступили через порог. Подослали к вам меня, чтобы я все у вас выведала.

– Что именно они велели вам выведать?

– Что вы видели на болоте. Они сами помирают от любопытства. О Добром Сером Человеке никто ничего толком не знает. Кроме того, что он обитает в здешних краях. Но все хотят узнать побольше.

– Вы верите в эту чушь?

– Насчет Доброго Серого Человека? – Арлис выразительно кивнула. – Разумеется. Иногда я чувствую его присутствие.

Сидель подошла к женщине со шваброй и бросила несколько слов резким тоном. Женщина принялась возить шваброй по полу энергичней.

– Арлис! – позвала Недра. – Я ухожу!

Девушка спрыгнула с табурета.

– Если хотите помочь Вайде, увезите ее отсюда. Иначе она кончит так же плохо, как бедная старая Мадлен Леклоз.

– Бред!

– Коли вы мне не верите, побродите по городу, посмотрите по сторонам. – Она повернулась. – Вы посланы, чтобы помочь Вайде. Все образуется.

– Никто меня не посылал, – сказал он.

– Вы глупец, коли так думаете, – сказала Арлис. – Все мы посланники.

Она торопливо направилась к Недре, стоявшей у двери, и вышла за ней следом.

Образуется.

Мустейн понимал, что должен сделать что-то, но понятия не имел, что именно.

Из динамиков музыкального автомата полилась песня Спрингстина; миллионер из народа жаловался на свою тяжелую жизнь. Сидель, поставившая пластинку, уселась у стойки через три табурета от Мустейна. Ее бледное лицо казалось осунувшимся. Она была в белом шелковом платье с кружевными оборками и прилегающим лифом с низким вырезом. Слишком легкомысленном. Наряд для костюмированной вечеринки, подумалось Мустейну.

– Тяжелая ночка выдалась? – спросил он.

Сидель немигающим взглядом смотрела на салфетку.

– Я тоже почти не спал.

– И сегодня не придется, – сказала она.

Эрл поставил на салфетку «криптоверд». Сидель обхватила стакан ладонями и велела Эрлу налить еще пива старику в полосатом костюме.

– Меня не тянет на разговоры, – сказала она Мустейну. – Я не в духе.

– Я не похищал у тебя Вайду. Она пришла и увела меня.

– Это не означает, что я должна выслушивать твою злорадную болтовню. – Сидель взяла стакан, лизнула кончиком языка пену. – Я не желаю тебе удачи, но и зла не желаю. Вайда хочет жить своей жизнью; возможно, это стоит того, чтобы город провалился в тартарары.

– Другого выбора нет?

– Судя по всему, нет. – Она отпила глоток и прикрыла веки.

Мустейн хотел возразить, попытаться выведать у нее что-нибудь, но потом понял, что и так располагает всей информацией по поводу того, что, по мнению местных жителей, происходит – или должно произойти – с Вайдой.

– На самом деле я не злорадствовал, – сказал он.

– Знаю. Ты играл. Как играли мы оба вчера вечером. Но… – Сидель отпила еще глоток и умирающим томным голосом красавицы-южанки проговорила: – Я оставила все в прошлом.

Мустейн понял, что она изрядно набралась. Он позавидовал ее возможности видеть мир не в фокусе.

– Все жители вашего города чокнутые, – сказал он.

Она издала смешок, но не проронила ни слова.

– Что? – спросил он.

Сидель обратила на него взгляд зеленых глаз, словно отреагировав на некий сигнал и проверяя свое впечатление. Она попросила у Эрла сигарету. Бармен протянул ей пачку, дал прикурить; она выпустила тонкую струйку дыма из сложенных трубочкой губ и обратилась к отражению Мустейна в зеркале:

– Я неравнодушна к слабым людям с мозгами. Они интересны, но неопасны. Поэтому я решила отнестись к тебе с симпатией.

– Вот здорово! Ну, спасибо.

Сидель подняла руку, веля ему замолчать.

– Я доверяю таким людям, поскольку зачастую они знают что-то, но недостаточно сильны, чтобы поверить голосу своего разума. Что бы там они ни воображали о своих глубоких познаниях, на самом деле они ничего не знают, поскольку всякое знание есть, главным образом, предмет веры. Поэтому когда ты говоришь: «Все жители этого города чокнутые», я слышу: «Этот город ставит меня в тупик». Именно так говорит любой умник, когда сталкивается с тайной.

– Неужели Грааль так таинственен? – сказал он. Сидель затянулась сигаретой и выпустила дым в стакан, отчего зеленая жидкость, казалось, вскипела, как колдовское зелье.

– Нью-Йорк, Лос-Анджелес… Омаха. Коли проникнуть взглядом за внешнюю сторону вещей, повсюду царит одинаковое безумие. Разница между Граалем и остальным миром заключается в том, что здесь все внешние покровы реальности уже два века как сняты. Мы, можно сказать, на ладони.

Песня Спрингстина закончилась, и начались «Порочные игры» Криса Айзека.

– Два века, – продолжала Сидель. – Грааль пережил период упадка и бедствий, но выстоял. Он не процветал, но и не закатывался. Нам повезло. А повезло нам потому, что мы заключили сделку, гарантирующую благополучие. Возможно, мы заключили сделку с дьяволом. Никто точно не знает. Но сделанного не воротишь. И нам жить с этим. – Она всмотрелась в свое отражение в зеркале, взбила волосы. – Тебе лучше тоже поверить в это, иначе у тебя не хватит сил сделать то, что необходимо.

– А что, по-твоему, мне необходимо сделать?

– Разве ты не знаешь?

– О, конечно. Я должен увезти Вайду отсюда. Но вы все тут ходите с таким многозначительным, понимающим видом, словно у меня на лбу отпечатан таинственный знак… словно именно поэтому никто из вас не пытается остановить меня.

– По-твоему, жителям нашего города нравится то, что происходит с Мадлен и Вайдой? Вовсе нет. Они боятся потерять то, что имеют, но они не в восторге от того, что им предстоит сделать, чтобы сохранить себя. Возможно, некоторые попытаются помешать тебе, но когда дойдет до дела, никто тебе не воспрепятствует. Никто, кроме тебя самого… и возможно, Вайды. Ибо она не захочет уехать с тобой.

– Откуда тебе знать?.

– Я знаю Вайду лучше, чем ты.

– Возможно, мы просто смотрим на мир с разных сторон, – сказал Мустейн.

– Делай, что считаешь нужным.

А вдруг Сидель права? Права во всем. Что, если Грааль – типичный городок. А мир, лишенный покровов реальности, оказался бы местом, где древние законы магии тесно переплетены с законами физики? Предположение о сделке со сверхъестественной силой, о сделке, которую изо дня в день заключают миллионы верующих посредством молитв и религиозных ритуалов, объяснило бы многие вещи, кажущиеся необъяснимыми.

Если вы в состоянии принять такое предположение.

– Мне тяжело… – Мустейн собирался сказать еще что-то, но, похоже, добавить было нечего.

Сидель пожала плечами и тихонько подпела Крису Айзеку, с подлинным чувством.

– Вайда… – прошептал Мустейн.

Звук имени отозвался трепетом в глубине души. Чтобы женщина, с которой он знаком меньше суток, могла возбудить в нем столь сильные чувства; чтобы она с такой легкостью завлекла его в дремучую чащу своей жизни; чтобы он приехал в незнакомый город и часом позже влюбился в женщину, видящую в нем мужчину, способного взять на себя ответственность… Мустейн чувствовал искушение приписать все игре случая и избытку адреналина в крови, но такое объяснение шло вразрез с фактами. И что самое удивительное, самое пугающее (ибо он боялся, что занимается самообманом), он действительно хотел взять на себя ответственность за нее.

Мустейн задумчиво смотрел в свой стакан, пока песня не закончилась, и Доктор Джон не запел «Прогулку по золотым осколкам». Жутковатый хор женских голосов зазвенел у него в ушах, затуманил мысли, словно он обкурился травки. Он вспомнил Вайду, какой она была вчера ночью: густая тень лежит на склоненном над ним лице, лунный свет мерцает на груди.

Краем глаза он заметил тряпку, проехавшую взад-вперед по стойке, и Эрл сказал:

– Вы так старательно растягиваете ваш стаканчик виски, будто это последнее, что у вас осталось в жизни. Если вы не при деньгах, следующий за мой счет.

Мустейн задумался, хочет ли он еще выпить. Потом указал на выстроенные в ряд стаканы для «криптоверда»:

– Сделайте-ка мне вашего зелья.

Эрл просиял:

– Я знал, что вы закажете «криптоверд».

13

Время сумерек

Вайда закрыла ресторан ровно в шесть. Работать допоздна не имело смысла: в Иоаннову Ночь люди начинали пить рано. Она предоставила Ансону запереть двери, а сама быстро зашагала по обочине дороги к «Верному шансу». Марш отстал от нее, или его колдовские чары постепенно слабели, шли на убыль, встречая ожесточенное сопротивление, подумала Вайда. Сейчас она чувствовала себя спокойнее, чем в продолжении дня. Мысль о предстоящих часах близости с Джеком кружила голову и наполняла сердце предвкушением счастья. Она представила, как лежит на постели с поднятыми коленями, а он нависает над ней. Образ вызвал мгновенное возбуждение, которое, в свою очередь, отдалось в расслабленном покачивании бедер. О, она готова! Она должна уловить Джека в свои сети, втащить в свою лодку, не особо задаваясь вопросом о своих чувствах, хотя она чувствовала, да, чувствовала. Небесное блаженство и жар страсти, объятья Иисуса. Щеки у нее горели; капелька пота сбежала в ложбинку между грудей. Вайда пересекла парковочную площадку, заметила покрытый пятнами ржавчины пикап у дальнего угла здания. В следующее мгновение она увидела свои руки, сжимающие молочно-белые груди; лицо с острыми, словно осколки стекла, чертами; и сверкающие зеленые глаза, манящие, завораживающие, требующие от нее поцелуя. Приведенная в замешательство внезапным видением, она резко остановилась, чтобы разобраться в происходящем. Эта сука Сидель иногда выступала покруче Марша. Хотя ее телепатические посылы никогда не доставляли Вайде постыдного наслаждения. Вайда не позволила Сидель отравить свою радость. Она глубоко вздохнула и пошла дальше.

Джек и Сидель сидели за стойкой, спиной к двери, через два табурета один от другого – такою дистанцию держат люди, враждебно настроенные друг к другу, подумала Вайда. И обрадовалась. Она подошла с беззаботным видом, низко наклонилась над Сидель и сказала:

– Привет, Сидель! А я как раз думала о тебе. – Потом она повернулась к Джеку, нарочно загораживая его от Сидель, и легко поцеловала в губы. – Ну как ты, милый? – спросила она. – Надеюсь, не очень набрался?

– А что такое? – Он обнял Вайду за талию одной рукой и притянул к себе.

– Мне не объяснить, – ответила она. – На словах – никак.

Поднимаясь на ноги, Джек принял измученный вид.

– Ох… ладно. – Он бросил на стойку двадцатидолларовую купюру и обнял Вайду покрепче. – Пока, – небрежно кинул он Сидель, которая с застывшим выражением лица изучала свое отражение в зеркале.

Вайда вскинула руку и легко пошевелила пальцами, когда Джек повлек ее прочь.

– Пока.

– У-гу, – с отсутствующим видом пробубнила Сидель, не отрывая взгляда от зеркала. – До встречи.

Джек вел машину. Вайда высунула локоть в окно и закрыла глаза, подставляя лицо теплому соленому ветру. Небо над Заливом прояснялось, постепенно становясь бледно-голубым. У них еще оставалось два с лишним часа до наступления темноты.

– Не хочешь искупаться? – спросила Вайда и указала рукой вперед. – Проезжай дальше… вон до тех зарослей. Я покажу тебе свой пруд.

Она вытащила из-под сиденья скатанное покрывало и повела Джека сквозь заросли кустов и бамбука. На берегу пруда она мгновенно сняла платье и трусики и бросилась прямо в темную колдовскую воду, проплыв под ней несколько ярдов и вынырнув ровно в тот момент, когда Джек прыгнул за ней следом. Он вынырнул в фонтане брызг, поймал Вайду за талию и утащил под воду в объятиях. Он лепил из нее новое телесное воплощение чувственного желания, словно из мягкой глины, тесно сжимая талию, придавая грудям форму своих сложенных чашечкой ладоней. Несколько минут они играли в воде, а потом выкарабкались на берег, упали на покрывало и занялись любовью. Все было настолько естественно, что Вайда вдруг испытала приступ паранойи. Испугалась, что все происходит не наяву, а потом испугалась, что все-таки наяву. Она настолько привыкла к постоянному отсутствию норм в своей жизни, что теперь норма казалась ненормальной. Но скоро она отдалась единству Девяти Форм и магии одного мужского тела. Джек застонал, и такой же протяжный стон вырвался из груди Вайды. Понимая и чувствуя его, она сосредоточилась на своих ощущениях за секунду до того, как он дал знак. Когда он, достигнув пика возбуждения, задвигался в бешеном ритме, горячая волна наслаждения прокатилась по ее содрогающемуся телу и захлестнула душу. Белая мгла заволокла сознание, и Вайда кончила. Позже она подумала, что они словно растворились друг в друге, прошили друг друга насквозь ослепительно-яркими лучами, как герои «Звездного пути». Некоторое время она тихо покачивалась на волнах блаженства. Перед глазами у нее все расплывалось; листья и просветы неба над головой казались купольным сводом, выложенным мозаичной плиткой темно-зеленого и лиловато-серого цвета. Сквозь кокон сгустившейся вокруг нее тишины постепенно начали просачиваться звуки: шорох листьев, птичий щебет, кваканье лягушек. Вайда не помнила, призналась ли в пылу страсти, что любит его. Она хотела сказать Джеку это сейчас – и знала, что скажет правду. Но она слишком устала. Ее кожа медленно остыла, и она заснула.

Мустейн сторожил сон Вайды, пока у нее не начали подрагивать веки.

– Что такое ты делаешь? – спросил он, отчего она проснулась окончательно.

На лиловеющем небе высыпали первые звезды, прожигая дыры в лиственном шатре; луна пряталась где-то за зарослями, но Вайда чувствовала ее присутствие. Она протерла глаза. Джек сидел рядом, в вечерней полутени. Подтянув колени к груди. В футболке и шортах. Смотрел на нее серьезным взглядом. Форма почти полностью проявилась в нем.

– Привет, милый, – сказала Вайда, садясь и потягиваясь.

Он перевел глаза на ее грудь.

– Господи, – сказал он. – Какая ты красивая.

– Мне уже давно никто не говорил ничего подобного.

– Не верю.

Вайда откинулась назад и обхватила себя руками, нежась под внимательным взглядом Джека.

– Я не общалась с мужчинами, использующими такое слово. Они говорят что-нибудь вроде: «У тебя шикарные титьки, Вайда» или «Черт, да у тебя просто моторчик в заднице». Но слова «красивая» в их словаре нет. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что с ними я не была красивой. Думаю, я уже очень давно не была красивой.

– Когда ты вошла в «Верный шанс», – сказал он, – я увидел, какая ты красивая.

– Вероятно, я могу быть красивой для тебя.

Джек молчал, прислушиваясь к шороху листьев на легком ветру. Он не решался сказать то, что хотел; боялся, что Сидель права и Вайда откажется покинуть Грааль.

– Я понимаю, что все произошло так быстро… мы знакомы всего один день. Но я хочу, чтобы ты поехала со мной во Флориду.

Яркая рождественская звезда облегчения и счастья зажглась в душе Вайды, затмив своим сиянием бледные созвездия других чувств. Форма дала о себе знать. Мужчина тоже. Они слились в единое целое, и теперь перемена стала возможной. Она была безумно счастлива, она хотела подразнить Джека.

– И бросила свой бизнес? – спросила Вайда. – Вот так вот, взять и все бросить?

Он не нашелся, что ответить.

– Отказаться от прекрасной жизни, которую мне обеспечивает ресторанчик? – продолжала она. – От восхитительного общества? От приятного времяпрепровождения? И все ради того, чтобы жить в коттедже на взморье с мужчиной, которого я люблю? Да как ты можешь предлагать мне такое?

При словах «с мужчиной, которого я люблю» на него нахлынул горячий прилив радости, словно некий нарушенный контакт внезапно восстановился.

– Я люблю тебя, – сказал он и нежно погладил ее по щеке.

Вайда снова села и посмотрела на Джека. Луна уже поднялась над зарослями, и пятна света и тени обрели контрастность. Темные провалы его глазниц стали совсем черными, похожими на неровные прорези в театральной маске, и, возможно, именно тень послужила проводником мысли. Вайда вдруг ощутила свое тело одновременно топографической картой залитой лунным светом плоти и подробной картой физических ощущений: жесткая земля под ней; пульсирующая жилка на шее, прерывистое дыхание в горле. Она знала, что Джек чувствует ее запах, и хотела, чтобы он дотронулся до нее. Закрыла глаза и мысленно приказала ему дотронуться, а потом замерла в ожидании, дрожа от возбуждения. Когда его пальцы пробежали по курчавым волосам на лобке, легко прижались к ней, раздвигая нежные складки, она почувствовала сладкое содрогание, и волна тепла растеклась по всему телу. Вайда подумала, что, если бы ее наслаждение могло воплотиться в звуке, она услышала бы тихое потрескивание костерка. Она широко раскинула колени и притянула Джека к себе.

– Я поеду с тобой, – сказала она.

Пока они занимались любовью под сквозным узорчатым пологом из листьев и звезд, луна медленно поднималась все выше в небо, а пруд Талии превратился из затененного овала воды в сверкающий черный глаз демона, устремленный на лиственный шатер над ним и не обращающий внимания на диковинное существо на берегу, стонущее в древнем ритме. Нависая над ней с опущенной головой, Мустейн на миг представил себя тенью, отброшенной ослепительной силой, находящейся под ним; а Вайда, на мгновение придя в сознание, увидела вдруг рябую желтую луну в развилине голой ветви, похожую на магический камень, нацеленный на нее из рогатки: видение, посланное Маршем. Камень летел в нее, необычайно медленно – так, что она успела испугаться, прежде чем он ударил, не причинив боли, рассыпавшись в ней всплеском золотого света. Потом все мысли исчезли или стали такими же пронзительными, как и плотское наслаждение. На бесконечно долгое время они оба всецело сосредоточились на своих ощущениях. Они обменивались какими-то словами, но слова являлись лишь бессмысленным сотрясением воздуха. Потом душа Вайды вдруг встрепенулась, пробудилась к действительности, превратилась в горячий язык страсти, на кончике которого сосредоточились все ее острые переживания, словно жемчужная капелька прозрачной слюны, и она пропела Имя, которое произносила лишь один или два раза прежде: просто протяжные согласные и бессвязная мелодия звуков; а секундой позже Мустейн содрогнулся всем телом, выбрасывая в нее все свое существо, и бессильно упал на нее, ошеломленный и потрясенный, словно паук за мгновение до того, как любовница начнет пожирать его лапки. И они лежали так, покрытые бисеринками пота, осчастливленные тайным знанием, которое уже начинали забывать.

Ветер встряхнулся, словно мокрый пес, в кроне черного дуба и начал метаться по зарослям, заставляя бамбуковые стебли раскачиваться и сухо стучать друг о друга. Зыбь, похожая на миниатюрные океанские волны, пробежала по поверхности пруда. Мустейн и Вайда медленно оделись и пошли обратно к пикапу. Он взял у нее ключи и включил зажигание, мерно нажимая на педаль газа, чтобы установились холостые обороты. И когда Вайда приникла к нему, положив руку ему на плечи, он почувствовал сильное движение души, словно внутри у него завелся мощный двигатель.

– Думаю, нам нужно ехать сейчас же, – сказал он. – Возьми в доме все самые необходимые вещи, и мы уедем отсюда.

– А как же твоя машина? – спросила Вайда, отстраняясь от него, чтобы лучше видеть его лицо.

– Я устрою тебя в Нью-Смирне, а потом вернусь за остальными твоими вещами и за машиной.

– Но мне нужно уладить свои дела, – сказала она. – Я не могу так просто бросить все и уехать. Мы можем подождать до завтра.

Джек снова почувствовал, как некая сила, теперь похожая на мощную приливную волну, захлестывает душу.

– Ну давай же, Вайда! Сделай это для меня.

– Не могу! Даже если бы не было никаких других причин, сегодня Иоаннова Ночь. Мне нужно передать скипетр.

– К черту скипетр, – сказал он. – Давай уедем. Мы будем во Флориде завтра к вечеру.

Его настойчивость привела Вайду в раздражение.

– Мне нужно быть здесь, – твердо сказала она. – Отнесись к этому спокойно, ладно? Мы сегодня чудесно проведем ночь. Канун Иоанна – самый замечательный праздник из всех, какие отмечаются в Граале. Поверь мне на слово, тебе будет на что посмотреть.

Почувствовав тревогу, Мустейн включил передачу и повел пикап на направлению к лачуге Вайды. А потом проехал мимо.

– В чем дело? – Вайда схватилась за руль, но он оттолкнул ее руку. Она предприняла еще одну попытку, но он был сильнее. – Остановись! – потребовала она. – Остановись сейчас же!

Левое переднее колесо попало в выбоину, и Вайда ухватилась за приборную доску, чтобы не завалиться на Джека.

– Черт возьми! – Она приоткрыла дверцу. – Если ты не остановишься, я выпрыгну! Клянусь, выпрыгну!

Он неохотно притормозил и остановил пикап на обочине дороги.

– Да в чем дело? – Вайда крепко ударила кулаком Джека по плечу. – Ты что, спятил?

– Я чувствую, что мы должны уехать отсюда сейчас же, – сказал он.

– Господи боже мой! Если бы я прислушивалась ко всем своим чувствам, меня бы уже давно скрутило в бараний рог.

– Но это очень сильное чувство. Я…

Вайда не понимала, видит ли она Форму или мужчину: теперь они слились в единое целое.

Это наводило на мысль, что, возможно, ей следует прислушаться к словам Джека. С ней могла говорить Форма. Но с другой стороны, это мог быть просто мужчина, подверженный ошибкам и идущий на поводу желания. Вайда думала, что когда любовь надежно укрепится, она сумеет различать их. Но вдруг еще не время? Вдруг слова «мужчина, которого я люблю» оказались недостаточно сильными, чтобы стать магией любви? Конечно, ей следовало произнести слова признания, когда они лежали на берегу пруда. Они звучали у нее в душе. Охваченная паникой, потеряв уверенность в себе, в Джеке и вообще во всем на свете, она проговорила:

– Я люблю тебя.

Но в ту же секунду поняла, что если она не сказала этого раньше, то слова, произнесенные сейчас без всей глубины чувства, только ослабят связь между ними.

– И я тебя люблю, – сказал Джек, приведенный в недоумение испуганным выражением ее лица и странным тоном.

– Послушай! – Вайда взмахнула руками перед собой, словно раздвигая пелену тумана, повисшую между ними. – Я поеду с тобой, понятно? Тебе нечего волноваться. Но мне нужно уладить дела. Мы уедем сразу, как только все закончится. В ту же секунду! Обещаю! Хорошо?

– Ладно, – сказал он. – Но…

– Никаких «но»! – Вайда прижалась к нему и поцеловала. – Я тебя никуда не отпущу одного, понял?

Ветер внезапно стих, словно решительно отказавшись от своих намерений; и владевшее душой Мустейна чувство исчезло столь же внезапно. У него возникло ощущение, будто он потерпел поражение, когда победа была близка.

– Господи боже мой! – Вайда потрепала его по подбородку. – Ты только посмотри на свою физиономию! Можно подумать, все духи разом воззвали к тебе сию минуту. А ну-ка взбодрись, милый! Сейчас же прими беззаботный вид старого рокера. Мы едем на вечеринку.

14

Иоаннова Ночь

От грунтовой дороги, приведшей Мустейна в лачугу Мадлен Леклоз, извилистое асфальтированное шоссе вело к району новостроек, где жили состоятельные горожане, и к расположенному дальше земельному участку Джо Дилла на Заливе. Коронация Владычицы Ночи, пояснила Вайда, всегда проводилась в доме самого счастливого человека в Граале, а раз Джо Дилл был самым богатым, он и считался таким счастливцем. Вайда сомневалась в критерии оценки, но признавала, что Джо Дилл устраивает вечера с небывалым размахом. По дороге она рассказывала Мустейну о прошлых празднествах, проводившихся в канун Иоанна. Она надела туфли на каблуках и элегантное зеленое шелковое платье в тонкую полоску, с низким вырезом и узкой юбкой, облегающей бедра. Если бы сейчас он увидел Вайду впервые, подумал Мустейн, у него бы глаза полезли на лоб. Сам он был в черной кожаной куртке, джинсах и белой рубашке. Слегка небрит. По мнению Вайды, он выглядел потрясающе; Форма полностью проявилась в его теле, мужчина стал воплощением Формы.

За районом новостроек простирался расчищенный участок, окутанный пеленой тумана; на нем было построено несколько кварталов побеленных зданий, в основном двух– и трехэтажных, с неоновыми вывесками. Надписи были на английском и вьетнамском. Деревянные столбы поддерживали линии электропередач и телефонной связи. Потоки красного, фиолетового и желтого света лились из дверных проемов и окон, расцвечивая клочья тумана и придавая всей картине бледный колорит старинной акварельной открытки, раскрашенной от руки. В конце улицы находилась маленькая церквушка в колониальном стиле, сложенная из желтоватого камня, с высоким шпилем; там, сказала Вайда, Джо Дилл жил с Тайет.

Мустейн нашел свободное место для пикапа среди машин, припаркованных на лужайке, а потом они с Вайдой, взявшись за руки, вышли на улицу и смешались с толпой. Здесь царила атмосфера Сайгона шестидесятых годов; в зданиях размещались бордели, отели, бары, лавки лекарственных трав, ресторанчики и тому подобное. Среди жителей Грааля во множестве толкались вьетнамские проститутки в топах и шортах; молодые неулыбчивые вьетнамцы на мотороллерах, одетые в шелковые рубашки и джинсы, словно ковбои; солдаты в тщательно отутюженной форме; старухи, сидящие вдоль кромки тротуара и торгующие овощами и фруктами, сложенными в плоские соломенные корзины. Из бара «Майами шоу» доносились звуки музыки, какая-то рок-группа с переменным успехом исполняла «Счастливого сына»[4]. В воздухе витал запах пряностей и благовоний, бензина и свежей рыбы. Мустейн вспомнил, что Джон Дилл говорил что-то о своем доме, о попытке воссоздать атмосферу Вьетнама, но он и представить себе не мог такого буквального воплощения фантазий. Оживление и лихорадочное возбуждение уличной толпы, царящий здесь бесшабашный дух праздника привели его в такое же смятение, какую, наверное, испытал бы любой чужак на улице настоящего вьетнамского города; но при виде наслаждающихся досугом людей, с которыми он встречался в Граале, – Недры, Арлис, наехавшего на него позавчера полицейского – Мустейн проникся тревогой. Он впервые ясно осознал, что не понимает, где находится, и пожалел, что не проявил большей настойчивости в своем желании уехать с Вайдой.

Смеясь, здороваясь со всеми встречными, веселая и беззаботная Вайда потащила Мустейна в бар «Майами шоу». Они вошли как раз в тот момент, когда группа невпопад заиграла «Белее бледного»[5]. Перед музыкантами, на низкой сцене, по которой метались фиолетовые, красные и зеленые лучи прожекторов, лениво приплясывали пять девиц. Прикрывающие свою наготу узкими полосками ткани, они со скучающим видом едва трясли маленькими грудями. Под впечатлением от тошнотворной музыки, Мустейн почувствовал приступ морской болезни, а многочисленные посетители – орущие, пьющие, обнимающиеся за тускло освещенными столами – восторженно завопили и потянулись руками со скрюченными пальцами к танцовщицам. Клубы табачного дыма плавали над головами. Несколько человек начали аплодировать, и Мустейн увидел, что они смотрят на Вайду, расплываясь в счастливых улыбках, оказывая ей радушный прием, прямо противоположный тому, какой она совсем недавно встретила в «Верном шансе». Даже Сидель сияла от радости. Она порывисто обняла Вайду и прокричала, перекрывая грохот музыки: «Я страшно рада видеть тебя здесь!» Потом чмокнула ее в щеку и вернулась в свой темный угол. Безобразно жирный мужчина в широких брюках и выходной рубашке поманил Вайду пальцем, приглашая присоединиться к нему и компании друзей за столом. Вайда потянула Мустейна к столу, но он пошел к стойке. Он уселся рядом с какими-то оперными солдатами – по крайней мере, они казались ненастоящими – и заказал пиво у бармена-вьетнамца, жилистого неприветливого мужчины в футболке навыпуск и широких брюках. Он пил медленно, стараясь собраться с мыслями и краем уха прислушиваясь к гитаристу, безжалостно уродующему соло Робина Трауэра.

Группа ушла на перерыв, неумелая какофония сменилась приглушенной танцевальной музыкой, и рядом с Мустейном раздался женский голос:

– Привет, солдат! Есть американская сигарета?

Тайет, наряженная как проститутка.

– Я не курю, – сказал он. – Где твой дружок?

– Моя не иметь дружок. – Она надула губы и положила ладонь ему на руку. – Ты мой солдат. Моя любить тебя долго.

– Отвали. – Мустейн отхлебнул из кружки и бросил взгляд на танцующих, которые медленно кружились под музыку.

Тайет стрельнула сигарету у бармена, давшего ей огонька, и выпустила дым в лицо Мустейну.

– Ты не на той войне, штатский, – сказала она.

– Мне не нужны твои кривлянья, ясно?

– Меня не интересует, что тебе нужно, – сказала она.

– Да, я понял.

– Нет, не понял. Ты вообще ничего не понял. – Тайет выпустила колечко дыма, потом проткнула его сигаретой и улыбнулась, довольная своей ловкостью.

– Какого черта ты вообще здесь делаешь? – спросил он. – Создаешь вьетнамский колорит… и все?

– Я консультант, – сказала Тайет.

– Ты консультируешь. Ясно. То есть, когда у старины Джо вскакивает прыщ на члене, ты говоришь: не волнуйся, все в порядке, милый.

– И это тоже. – Она бросила надоевшую сигарету на пол и раздавила острым каблучком. – Я гадаю ему по чайным листьям.

– Джо не особо похож на любителя чая.

– Он оценил его достоинства. Чайные листья позволяют заглянуть в будущее. – Тайет пошевелила скрюченными пальцами перед лицом Мустейна, словно ведьма, сотворяющая чары. – Я предсказала твой приезд, любовничек.

Несколько секунд она пристально смотрела ему в глаза, с трудом сдерживая смех, который в конце концов вылился в протяжный довольный выдох.

– Я пришла отдать тебе ключи от твоей машины. – Она засунула два пальца в вырез топа, вытащила брелок из ложбинки между грудей и уронила ключи на ладонь Мустейна. Теплые, но не настолько, как можно было ожидать.

– Я думал, ее не починят до завтра, – сказал он.

– Джо заставил рабочих поторопиться. Она припаркована у «Верного шанса».

– Поблагодари его от моего имени.

– Поблагодари сам. Ты увидишь Джо на коронации. – Тайет выгнула спину, и ее груди чуть приподнялись над вырезом топа.

– Не увижу. Я сыт по горло вашей поганой дырой.

– Не тебе решать, – сказала Тайет. – Если ты этого не понимаешь, значит, ты не понимаешь ровным счетом ничего. – Она повернулась и, тряхнув волосами, взглянула на него через плечо. – Отправляйся домой, солдат. Возвращайся в свою страну.

Она ленивой походкой направилась в глубину зала, а Мустейн отхлебнул еще пива, теплого и горького. Он смотрел, как Вайда выпивает с жирным мужчиной и его друзьями. Похоже, она весело проводила время. Он тянул свое пиво еще с четверть часа, а потом заказал стаканчик виски. Когда бармен принес виски, Мустейн протянул ему десятидолларовую купюру. Бармен отмахнулся от денег и сказал:

– Джо Дилл говорить, ты пить бесплатно, солдат.

– Что означает твой ломаный английский, приятель? Работа такая или что?

– На самом деле – да, – сказал бармен. – Я считаю это унизительным, но мне хорошо платят.

– Ты живешь в Граале?

Бармен отрицательно помотал головой.

– Я держу клуб в Панама-сити. Дилл привозит сюда весь мой персонал работать в «Майами» раз в году. Парень законченный псих, но он хорошо платит за то, что хочет получить.

– Псих? С чего ты взял?

Выразительный жест бармена, похоже, относился ко всей улице в целом.

– А что, разве неясно?

– Эй, приятель! – Это был длинноволосый паренек, чью гитару он взял на время. Коди. – Хочешь присоединиться к нам?

Мустейн только сейчас осознал, что Коди играет в этой группе, и понял теперь, кто уродовал соло Робина Трауэра.

– Я не знаю вашего репертуара.

– Играй что хочешь. Например, тему, которую ты выдал вчера вечером. Мы просто тихонько подыграем тебе.

Минутой позже Мустейн перекидывал через плечо ремень гитары Коди; а еще через минуту уже стоял на сцене и играл. Он не чувствовал музыку так остро, как накануне. Фальшивый антураж клуба сковывал его, но в то же время он находился под впечатлением, что «Майами шоу» почти настоящий сайгонский бар. Что дух той скорбной кровавой эпохи успешно вызван к жизни. Обнаженные по пояс официантки с разводами бледно-лиловой и розовой краски на коже, похожие на разноцветных призраков, кружащихся в дымном воздухе; шумные пьяные солдаты в форме цвета хаки за столами; и вьетнамцы, стоящие небольшими группами, со скрещенными на груди руками, суровые и бесстрастные, холодные и невозмутимые на фоне буйного, тупого, чисто американского неистовства. Иллюзия постепенно вытесняла реальность в сознании Мустейна. За стенами бара были саперы, джунгли и вьетнамские деревушки, а не американские провинциалы, болота и захолустные городишки. Время от времени раздавался оглушительный хлопок, и над головой взмывала ракета. Мустейн нашел способ вплести все эти впечатления в мелодию, случайно родившуюся у него вчера в «Верном шансе». Нарочно пропуская аккорды, возвращаясь к предыдущей музыкальной фразе, чтобы усилить эффект.

На сей раз общее впечатление упадка и неминуемой гибели выражалось в импрессионистической манере, свидетельствуя о таинственном душевном недуге Грааля, о безумии этой ночи. Мустейну казалось, что гитара является проводником музыки, рожденной в душе высшего существа; что созвучия проливают свет на скрытые законы, правящие не только этим городом, но и всем миром; законы, которые препятствуют вам в осуществлении ваших стремлений, в вашей попытке хоть немного выйти за пределы возможного, но одновременно защищают вас от опасностей, сопряженных с таким порывом, являются залогом душевного спокойствия, заурядности, счастливой стабильности существования. Люди поднялись на ноги и бурно аплодировали. Поначалу Мустейн подумал, что хлопают ему. Но потом увидел Вайду, танцующую на сцене вместе с девушками из бара. Она не копировала их вялые телодвижения. Ее танец был полон жизни и страсти. Она словно выбрасывала мощные импульсы энергии на каждую долю такта. Будь это другая ночь и выпрыгни на сцену другая женщина, Мустейн подыграл бы. Он бы подошел ближе и заставил ее двигаться быстрее. Но Вайда привела его в замешательство. Казалось, ее самозабвенный танец являлся не столько производной от музыки, сколько симптомом психического расстройства, и восторженный рев толпы напомнил Мустейну о царящей здесь нездоровой атмосфере. Он снял с плеча гитару, и музыканты у него за спиной сбились с ритма и умолкли; девушки перестали приплясывать. Вайда пошатнулась, словно раненная выстрелом в грудь. Мустейн стремительно пересек сцену, оттолкнув плечом девиц, которые с апатичной агрессивностью попытались преградить ему путь, и одной рукой обхватил Вайду за талию. Сначала она стала вырываться, потом поморгала, вроде бы узнавая его. Когда же, удивился Мустейн, она успела так напиться? И сразу вспомнил, что оставил ее одну почти на час.

– Я хочу еще танцевать, – пролепетала она, обвивая руками его шею. – Потанцуй со мной.

– Мы можем потанцевать на улице. Пойдем.

Когда они с Вайдой спустились со сцены, музыканты заиграли «Сочувствие к дьяволу»[6], и в неумелом корявом исполнении, с жутким завывающим вокалом, песня казалась более демонической, чем оригинал.

– Ой, мне нравится эта песня! – Вайда толкнула Мустейна в грудь, сжала кулаки и принялась покачиваться на неверных ногах, не в силах поймать ритм. – Ну давай же, Джек! Пожалуйста!

– Танцевать под такое дерьмо просто невозможно, – сказал Мустейн, хотя в зале все танцевали.

Пьяная, но уже немного пришедшая в чувство Вайда сидела рядом с Джеком, одной рукой обнимавшим ее за талию. Она жалела, что столько выпила с Джоном Гино и его друзьями. Она уже много лет не пила, боялась, что утратит способность сопротивляться Маршу. Но теперь она знала, что он отступился от нее, и хотела отпраздновать свое освобождение. Ей по-прежнему хотелось танцевать. Сидеть здесь было все равно что нежиться в теплом пламени, созданном близким присутствием Джека и разлитой в крови текилой, но она хотела двигаться, избавиться от последних остатков горя. Форма сделала, что обещала. Получив ответ на свою молитву, Вайда на шаг приблизилась к настоящей жизни, а когда она уедет из Грааля, когда поселится на берегу другого океана, в Нью-Смирне… Господи! Какое будущее ожидает ее? Покинув Грааль, она окажется вне досягаемости колдовских чар Марша, даже если он восстановит свои силы.

Вайда легонько толкнула плечом Джека, пытаясь вызвать у него улыбку. Он неподвижно сидел рядом, похожий на кривую черную корягу, обращенную в человека, и мрачно размышлял о чем-то… Вайду не интересовало, о чем именно. Она заставит его улыбаться еще до наступления утра. Она посмотрела в конец улицы. Туман сгустился; разглядеть что-либо вдали уже не представлялось возможным, и почти все люди разошлись по разным барам. В поле зрения оставались лишь несколько вьетнамцев Джо Дилла.

Парни на мотороллерах, старухи, худой смуглый мужчина, который сидел, поджав ноги по-турецки, на другой стороне улицы и чинил велосипед, стоящий перед ним вверх колесами. Вайде больше нравилось место, где проводилась ее коронация. Имение Бофора Монро. Папаши Сидель. Та ночь была такой же туманной. Бофор повсюду расставил факелы, и они мерцали, словно фосфоресцирующие гнилушки, в туманной мгле. Здесь, на залитой ярким электрическим светом улице, все будет гораздо прозаичнее.

– Сколько времени это займет? – спросил Джек. – Эта дурацкая церемония коронации?

– С полчаса. Может, чуть больше. – Вайда погладила его по голове. – Ну не дуйся, пожалуйста! Тебе понравится!

– Сомневаюсь.

– Наверняка понравится! Мне лично интереснее всего попытаться угадать, на кого падет выбор.

– А что, королева выбирается не простым голосованием… или не решением какого-нибудь совета старейшин?

– О нет! Все будет так, словно выбор делает сам Добрый Серый Человек. Они дают ему изъявить свою волю через какое-нибудь живое существо. – (Мустейн бросил на нее недоуменный взгляд.) – В моем году выбирали с помощью змеи. Они притащили с болота старого удава, чтобы выбрать в королевы ту девочку, к которой он подползет.

– Я бы подполз к тебе… будь я удавом.

– Ты не удав, – сказала Вайда и прижалась головой к плечу Мустейна. – Разве только иногда.

Туман сгущался, расцвеченный дымчатыми пятнами света от неоновых вывесок и горящих окон баров, и Вайда подумала, что, возможно, в конце концов церемония коронации получится довольно красивой: маленькие девочки в белых платьицах, идущие сквозь плавающие в воздухе газовые шарфы лилового, зеленого и розового цвета.

– Конечно, в моем случае дело не обошлось без споров, – сказала она. – Наверное, я наступила на какого-то мертвого зверька и испачкала туфельку в крови. Поэтому некоторые говорили, что змея подползла ко мне, привлеченная запахом крови, и обвиняли мою маму в том, что она нарочно измазала мою туфельку. Но это неправда. В том месте, где меня выбрали, было полно собак. И они постоянно грызли белок, кошек. Вероятно, я случайно наступила на какой-то кровавый ошметок.

Снова почувствовав смутную тревогу, Джек нахмурился и плотно сжал губы. Вайда взяла его за подбородок и легонько потрясла:

– Расслабься! Скоро мы покинем Грааль и направимся на восток. А через пару часов езды остановимся в мотеле.

– Я думал, мы поедем без остановок, – сказал он.

– Нет, сэр! Ты довезешь нас до Билокси и найдешь нам комнату в лучшем мотеле города.

Теперь Джек улыбался.

– Так вот, значит, какие у тебя планы? Все сложится наилучшим образом, если мы сделаем по-твоему?

– О да, – сказала Вайда. – Обещаю.

Мустейн не помнил, представлял ли он предстоящую коронацию иначе, чем бездарное, глупое и скучное мероприятие. Он никак не предполагал, что она произведет на него какое-либо впечатление, – разве только внушит желание убраться отсюда поскорее. Но он с самого начала почувствовал в происходящем некую темную мистическую угрозу. Более тысячи человек, тихо переговариваясь, выстроились вдоль окутанной туманом улицы. Музыка стихла. Играющий роль офицера американской армии Джо Дилл – в форменной рабочей куртке, штанах и кепке – расхаживал взад-вперед посреди улицы, время от времени отдавая приказы по портативной рации и получая ответы, доносившиеся сквозь треск помех. Почти все вьетнамские актеры-статисты покинули сцену действия и теперь высовывались из окон верхних этажей. Вайда стояла перед желтой церквушкой, держа в руке темную кривую корягу, и казалась относительно спокойной; а Мустейн занял позицию в тридцати футах от нее, в окружении людей, с которыми раньше не встречался, хотя несколько из них улыбнулись и поздоровались с ним. Потом Джо Дилл взмахнул рукой, отступил в толпу, и все разговоры прекратились. Над улицей воцарилась тишина. Почти полная. Нарушаемая лишь шорохом движений. Туман то рассеивался, то сгущался через неравные промежутки времени, словно живое существо.

В конце туманной улицы показалось расплывчатое белое облачко, по своем приближении распавшееся на трех прелестных девочек в белых кружевных платьицах: две брюнетки и рыжеволосая посередине. Каждая держала в руке букет, составленный из сорняков и диких цветов. Они шли в ряд, нога в ногу, явно отрепетированным шагом, и смотрели прямо перед собой, с серьезным выражением лиц… хотя Мустейну показалось, что рыженькая с трудом сдерживает улыбку. Приблизившись к Вайде, они одновременно развернулись и встали рядом с ней, обратив лица в сторону, откуда пришли. Вайда переступила с ноги на ногу, взяла корягу поудобнее. Она устремила немигающий взгляд в направлении Мустейна. Он помахал ей рукой, но, похоже, она не заметила.

Молчание толпы стало гнетущим, действующим на нервы. У Мустейна болезненно сжалось сердце, на шее запульсировала жилка. Он посмотрел в конец улицы. Что-то большое и темное медленно выступало из тумана. Туман опять сгустился, заволакивая видение, потом снова рассеялся, и Мустейн разглядел огромного длиннорогого быка, темно-рыжего, с белым пятном на морде. Быка вел парнишка лет четырнадцати-пятнадцати, едва достававший головой до загривка животного, кончики рогов которого находились, самое малое, в семи футах над землей. Бык потряс массивной головой и утробно замычал, проходя мимо. Мустейн удивился, что девочки не испугались при виде этого чудища со скотного двора, но сохранили полное спокойствие. Однако Вайда пришла в волнение.

Сразу за быком выступала серая фигура, в которой, после мгновенного приступа паники, Мустейн опознал человека в сером плаще с капюшоном, изображающего призрака. Одни лишь прорези для глаз, и только. Время от времени он устремлялся к толпе летящей походкой, плавно взмахивая руками, словно лишенными костей, а потом вдруг замирал на месте и несколько секунд стоял неподвижно. Мустейн вспомнил серую фигуру, которую видел на болоте.

Бык остановился в нескольких футах от девочек. Они, снова одновременно, протянули к нему руки, предлагая свои букеты. Мальчишка отпустил повод, и бык тяжело помотал головой. Впечатляющее зрелище: чудовищный разгоряченный зверь, вздымающийся над хрупкими девочками в кружевных нарядах. Мустейну вдруг представилось, как бык наклоняет рога, и крохотные тельца с выпущенными внутренностями, в залитых кровью белых платьицах, кувыркаются в воздухе. Но бык лишь шагнул вперед и принюхался к цветам. Кто-то позади Мустейна судорожно вздохнул, очевидно решив, что бык выбрал темноволосую девочку справа; но животное оказалось весьма разборчивым и обнюхало каждый букет по очереди, прежде чем принялось осторожно жевать цветы, зажатые в руке у другой брюнетки. Человек в сером высоко подпрыгнул; толпа восторженно взревела и хлынула на улицу. Мустейн потерял из виду девочек и Вайду – он так и не увидел, как она передает скипетр своей преемнице. Он протискивался по направлению к быку, чьи рога возвышались над головами, но к тому времени, когда добрался до места, быка уже увели. Он увидел рыженькую девочку. Она чуть не плакала. Рыжеволосая женщина в джинсах и клетчатой рубашке утешала ее.

Вайды и след простыл.

Улица опустела, люди опять разошлись по барам, из которых снова доносились звуки музыки. Отставшие стояли там и сям небольшими группами. Мустейн предположил, что Вайда вернулась в «Майами», но в глубине души боялся, что нет. Коронация, несмотря на все свое гротескное оформление, не произвела на него особого впечатления, только он подозревал, что пропустил нечто важное. Что вне поля его зрения произошло некое событие, в которое оказалась вовлечена Вайда. Он двинулся к парковочной площадке, решив пройти взад-вперед по улице, прежде чем направиться в «Майами». Не увидев девушки нигде поблизости, Мустейн вдруг страшно задергался. Он пошел было в одну сторону, сделал несколько шагов, потом передумал и повернул в противоположном направлении. От группы беседующих мужчин, мимо которой он проходил, отделился Джо Дилл и зашагал рядом.

– Надеюсь, ты не покидаешь нас, приятель? – спросил он. – Праздник только начинается.

– Я ищу Вайду. Ты ее не видел?

– Да она болтается где-то поблизости, не беспокойся.

Фальшивая беззаботность его тона заставила Мустейна насторожиться. Он резко остановился, преградив Диллу путь.

– Ты знаешь, где она?

– Не могу сказать.

– Где она, черт побери?

– Выполняет свой гражданский долг, – сказал Джо Дилл. – Ради благоденствия доброго старого Грааля. – Он снял кепку и посмотрел прямо в глаза Мустейну. – Ты всех достаешь с самого момента своего приезда сюда, приятель. Понимаешь? Насмехаешься над нами, смотришь свысока. Ты нихрена не знаешь про нас. Этот город живет сам по себе. Мы отвечаем за все свои поступки. – Он ткнул двумя пальцами Мустейну в грудь. – Какую бы роль ты ни сыграл во всем этом, она закончилась. Теперь тебе здесь не место. Пора валить отсюда.

– Где она, черт возьми? – настойчиво повторил Мустейн.

Джо Дилл похлопал по карманам своих штанов.

– Наверное, выпала из кармана. – Он ухмыльнулся. – У меня в «Майами» осталась пара свободных шлюх, а тебе явно нужно взбодриться.

Вскипев гневом, Мустейн забыл об обычной своей сдержанности. Он толкнул Джо Дилла в грудь, заставив пошатнуться и отступить на пару шагов, но и только.

– Ого! – Восстановив равновесие, Джо Дилл подбоченился и посмотрел на Мустейна с деланным восхищением. – Да ты прямо машина для убийства! Старый добрый толчок двумя руками… Никогда еще не видел, чтобы такой смертоносный прием использовали столь эффективно.

– Скажи, что за чертовщина тут происходит? Где Вайда?

– Мне следует ответить, знаешь ли. Мне следует послать тебя к ней, чтобы ты обделался по уши.

Слова и тон, которым они были сказаны, утвердили Мустейна в подозрении, что с Вайдой происходит нечто ужасное. Однако возникшая в уме мысль, что весь этот колдовской хоровод Добрых Серых Людей, колдунов, Владычиц Ночи и ясновидящих жителей города хоть в малой мере реален… даже когда он вдруг поверил в реальность всего этого, он поверил не полностью. Но Мустейн отмел все сомнения прочь и снова прыгнул вперед, застав Джо Дилла врасплох и повалив на землю неумелым, размашистым, но на удивление точным ударом правой. Он пинал его в живот, в бедра, осыпал проклятиями, потом сильно пнул в бок и отступил на шаг, тяжело дыша. Мужчины, несколько минут назад разговаривавшие с Джо Диллом, наблюдали за происходящим, но не обнаруживали желания прийти на помощь.

– Где она? – Мустейн ногой перевернул Дилла на спину.

Из носа у него текла кровь, тонкой красной струйкой сползая к губам. Правый глаз, с рассеченным веком, заплыл. Тем не менее он испустил хриплый смешок.

– Если тебе так хочется, я не стану мешать. – Он с трудом приподнялся на локте. – Тебе лучше взять свою тачку и свои паршивые гитары и рвать отсюда на полной скорости. Но раз уж ты так настаиваешь… – Он сплюнул розовой слюной и вытер рот рукавом. – За церковью есть тропинка, ведущая к болоту. Сейчас она идет по ней.

Мустейн заколебался, и Джо Дилл хихикнул:

– Разве Вайда не наслала на тебя свои чары? На меня лично наслала, без вопросов. Еще сегодня днем я был готов пройти сквозь огонь ради этой женщины. Надо полагать, она зацепила тебя не так сильно, как меня.

Разрываясь между верой и неверием, в страхе за себя и в страхе за Вайду, Мустейн двинулся к церкви.

– Ты что, не побежишь? Разве она недостойна того, чтобы бежать за ней?

Мустейн перешел на трусцу.

– Так не пойдет! – крикнул Джо Дилл. – Приятель! Так ты никогда не догонишь ее! Пошевеливайся!

Отчаяние и стыд овладели Мустейном и стали бороться у него в душе. Он пустился бегом, энергично двигая руками. Молодые парни, сидевшие с расставленными ногами на мотороллерах, смеялись и улюлюкали, а несколько человек вышли из баров и в страхе смотрели на него. Словно опасаясь, что он может сделать нечто ужасное. Это подстегнуло Мустейна.

– Так держать, приятель! – Голос Джо Дилла постепенно стихал у него за спиной. – Вот теперь совсем другое дело! Теперь у тебя есть шанс!

Чувствуя себя несчастной, Вайда зашла за здание церкви, когда передала скипетр Дженет Ламоро: ей нужно было побыть минуту одной и собраться с мыслями. Возможно, подумала она, звание Владычицы Ночи значило для нее больше, чем она предполагала, поскольку теперь, лишившись его, она чувствовала странную пустоту в душе. Страхи, сопряженные с мыслями о будущем, крутились у нее в уме, словно грязное белье в барабане стиральной машины.

Туман здесь был гуще, излучал белесоватое сияние, обвиваясь вокруг кипарисовых стволов: казалось, духи реки возвращаются в пустоту, из которой возникли. Вайда стояла на краю лужайки, простиравшейся за церковью, в самом начале тропинки, уводившей в кипарисовый лес, и жалела, что не послушалась Джека и не покинула город до церемонии коронации. Тогда для себя она осталась бы Владычицей Ночи, не лишилась бы единственного качества, дававшего ей ощущение избранности.

Неправда, сказала она себе. Джек и Форма, они давали ей ощущение избранности. Но теперь она не могла сосредоточиться на этой мысли.

– Эй, Вайда!

Она круто повернулась, увидела серую фигуру, выступившую из тумана у церкви, и – прежде чем узнала в ней отца Дженет, Пинки Ламоро в дурацком сером балахоне, – пронзительно вскрикнула и вскинула руки, словно защищаясь.

– Господи, Пинки! – Вайда прижала правую руку к сердцу, выпрыгивавшему из груди. – Почему ты не снял этот нелепый наряд?

– Сегодня чертовски жарко, вот почему. У меня под ним ничего нет, – сказал Пинки, подходя ближе. Ткань капюшона втягивалась ему в рот, когда он вдыхал. Черные прорези для глаз казались пустыми.

– Ты меня страшно напугал. Чего тебе надо?

– Я хотел поговорить с тобой о Дженет, – сказал он. – Как у нее все сложится… когда она станет Владычицей?

Вайда обдумала вопрос.

– Она не будет похожа на меня, если тебя это беспокоит. Дженет милая девочка. В ней нет сумасбродства, как во мне. Я всегда была сумасбродной.

– Я не об этом спрашиваю. – Пинки протянул к ней серые руки, словно умоляя. – Меня интересует, как ты себя чувствуешь сейчас.

– Нормально. Мне немножко грустно. Я имею в виду…

За спиной Пинки из тумана появилась фигура. Гораздо больших размеров. Черно-серая, словно дым от костра, где сжигают мусор. Она обхватила Пинки беспалыми руками, оторвала от земли, и он забился в конвульсиях и стал издавать резкие сдавленные звуки, пытаясь сдержать кашель. Пропитавшаяся кровью маска прилипла ко рту и подбородку. Потом Пинки взмыл ввысь и, кувыркаясь в воздухе, полетел к болоту. Раздался всплеск. Призрак навис над потрясенной Вайдой, неспособной отвести от него зачарованного взгляда. Нет, он похож не на дым, подумала она. Скорее на кляксу, на грязное пятно с зыбкими очертаниями, с рваными краями, которые шевелились, сжимались и растягивались. Хотя у него не было глаз, она чувствовала, как они выжигают свои овальные клейма у нее в мозгу; хотя у него не было пальцев, она ощутила на талии цепкую хватку, твердую, как кипарисовые сучья, когда он втянул ее в себя, погрузил в свою серую субстанцию, наэлектризованную и ужасную: серый огонь, бьющийся у нее внутри… Он пребывал внутри нее, поняла Вайда, и при этой мысли дикий страх полыхнул в душе, прогоняя все прочие мысли и в кровь раздирая горло пронзительным воплем, таким отчаянным, таким безумным. Потом, словно выплеснув весь свой страх в истошном вопле, Вайда вдруг разом утратила способность чувствовать и понимать что-либо, кроме одной вещи: но об этой одной вещи она знала почти все.

Она знала его, знала его природу.

Некогда он был человеком, но теперь оказался в ловушке, в пустоте между временами, вселенными, мирами, в абсолютном вакууме; и он пытался найти себе место, вернуться в «здесь и сейчас» из «нигде и никогда». Поскольку он не пребывал вполне ни в одной, ни в другой реальности, он превратился в нечто большее, чем просто человек, которым некогда был, – теперь он стал воплощением всех своих неосуществленных желаний, сопровождавших бессмысленное существование, которые в прошлом отравили все мысли и чувства, чтобы изменить и уничтожить его еще при жизни. Одинокий призрак утраченной любви. Желание, доведенное до безумия. Страстное стремление, превратившееся в насущную потребность. Горечь сожаления, разъедающая душу. Глазами призрака она вдруг увидела ясный просвет во мраке, словно медальон с портретом вдруг раскрылся перед ней в сером тумане: статная женщина с каштановыми волосами. Отнюдь не девственница, о нет, но девственно чистая для его объятий. Вайда знала, что он пытается увидеть в ней ту женщину. Найти между ними сходство – не внешнее (хотя они были похожи как две капли воды), но внутреннее.

Открыта ли она еще для любви, как та женщина?

На миг она поверила, что да. И он поверил, он узнал ее. Вайда почувствовала его счастливое удивление, радость узнавания. Но потом он пришел в волнение и полыхнул холодным огнем негодования, когда понял, что она любит другого. Под давлением его гнева она сжималась, сжималась, покуда не превратилась в бледную тонкую нить, пропущенную сквозь бесплотное сумеречное сердце. Потом она начала терять сознание, проваливаться в темноту, прочь от неразберихи своих и его мыслей, смешавшихся, словно вода и кровь. Но в полубеспамятстве она вдруг услышала в уме имя призрака – и поняла, что произошло. Поняла, какую злую шутку сыграли с ними любовь, время и пятнистый дух тумана, сидящий на своем сторожевом посту высоко на дереве и наблюдающий за городом. Она попыталась сказать ему, что во всем этом нет смысла. Она любит только его и никого больше. Чтобы доказать это, она повторяла имя снова и снова, покуда оно не стало звучать как карканье вороны, потешающейся над ее падением.

Джек, говорила она, джек, джек, джек, джек, джек, джек…

Она очнулась в состоянии крайнего возбуждения, стоя на ногах. Голая. С горячей промежностью. Она находилась в убогой лачуге с провисшей крышей; повсюду валялся мусор, новое зеленое платье, небрежно скомканное, выделялось ярким пятном в неряшливом гнезде из грязных матрасов и тряпья на кровати… Все это не волновало Вайду. Рассмеявшись, она принялась ласкать себя и закрыла глаза, когда горячая волна разлилась внизу живота. Она продолжала, пока не почувствовала слабость в коленях и не решила лечь. Засаленное постельное белье и одеяла словно обволокли тело, и она свернулась калачиком. Вайда снова закрыла глаза в ожидании его прихода, подгоняя его усилием мысли. Она заставит Джека снова узнать себя. Заставит признать, что она не предала его, что она здесь для него и готова отдаться полностью, самозабвенно. Он поймет, что случилось с ним, с ней, с ними, и тогда все это безумие кончится. Почувствовав его близкое присутствие, она раскинула в стороны колени и протянула к нему руки, но не открыла глаз. Она не хотела видеть расплывчатое серое пятно – она хотела мужчину, которым он стал, воплотив в своем теле Форму, синеглазого и сильного, а не жалкую шелуху, оставшуюся от них обоих после утраты любви, не порождение неверно сотворенных чар. Он лег на нее, менее вещественный, чем человек, но в ее объятиях обрел плоть, худое крепкое тело и горячее мужское естество, по которым она узнала его. Когда он вошел в нее, вместе с ним в нее хлынул поток радости и силы. Но когда он начал двигаться, в нее излилось все остальное. Весь яд отчаяния и горечи. Отрава загубленной любви. Он вымещал на ней свою ярость, обвиняя в том, что она не она, не видя ее… видя вместо нее очередную Владычицу Ночи, которая всегда оказывалась не той, кого он искал. Он бил в нее как тараном, и она задыхалась, судорожно ловила ртом воздух. Он забыл момент взаимного узнавания, и сейчас все было еще хуже, чем с Маршем, который, по крайней мере, видел ее. Хуже, чем даже в самые страшные минуты с Маршем. Он душил ее своим презрением. Каждое его движение, исполненное злобы, причиняло Вайде невыносимую боль. Она почувствовала слабость и поняла, что он отнимает у нее ее свет, ее силу, ее душу. Он по капле вытягивал из нее жизнь – словно паук, высасывающий сок из мухи, – чтобы бросить оставшуюся от нее жалкую оболочку дрожать, трястись, ковылять, бормотать. Она исступленно провизжала его имя, не желая умирать медленно, угасать постепенно, жить после смерти, точно обезглавленный таракан, судорожно перебирающий лапками без всякого смысла. Как ни странно, он откликнулся, произнес ее имя. Голос доносился откуда-то из далекого далека, но это был он. Вайда не сомневалась.

– Джек! – сказала она, сцепляя ноги у него за спиной, желая доставить ему удовольствие теперь, когда он вспомнил… хотя он продолжал причинять ей боль. Потом в мгновение ока он исчез. Она подтянула колени к груди, перевернулась на бок, стараясь унять боль внизу живота. Тошнотворный кислый запах постельного белья ударил в нос. Она дрожала от холода и не знала, что делать. Жизнь через край, часто повторяла мама, сулит ад, а не рай. Все говорили то же самое, каждый по-своему, кроме бродячих провозвестников Судного Дня, а кто знает, что там они бормочут. Надежда давно вышла из моды, но Вайда была старомодной. Теперь она обратилась к надежде. Если он вспомнил один раз, вспомнит снова. Она сможет вынести многое, покуда в душе остается надежда. Хоть какая-нибудь, пусть всего лишь хрупкий росток надежды. Подобно алюминиевой рождественской елке с позолоченными иголками, которую мама хранила в чулане, надежда не требовала ухода и заботы, чтобы уцелеть.

Надо помолиться, сказала себе Вайда. Сомнения разрешай молитвой. Еще одна мамина поговорка. Она молитвенно сложила руки под подбородком и попыталась сосредоточиться, но не увидела перед собой никакой дороги, по которой могла бы направить свое послание.

Иисус, подумала она. Как насчет Тебя, Иисус? Ты где?

Вайда протяжно произнесла имя Иисуса и осталась настолько довольна звучанием, что пропела имя еще несколько раз, прерывая музыкальную фразу глубокими вздохами на манер проповедника.

– Иисус… ах, Иисус… ах, Иисус…

Но, по-видимому, Галилеянин сейчас плотничал где-то в других краях.

Она попыталась обратить взор в сторону Африки и произнесла молитву на своем собственном вымышленном языке, как они делали в храме Метабалона.

– Шака малава… шака малава хакаан. Отмалау отей оша. Шака малава хакаан…

Уже лучше: в темноте за стенами дома произошло слабое движение. Бог Тарабарщины. Длинноногий, со сморщенной коричневой кожей. Он всегда находил время для Вайды. Она услышала свой голос, произносящий странные певучие слоги, и осталась довольна. Ашамадей кинка кала, сказала она и радостно хихикнула. Она спасется молитвой от любой беды. Джамианиа куха вотарака шондерай…

Пронзительный крик Вайды уже стих, когда Мустейн вышел из зарослей за хибарой Мадлен. Полусгнивший, полуразрушенный сторожевой пост у черной воды болота. Туман рассеялся, и луна взошла над деревьями, заливая землю ровным сиянием, придавая местности невинный вид мирного сельского пейзажа. Тихое убежище в плену серебряных чар. Темные кипарисы походили на огромные кости, установленные вертикально и выбеленные призрачным светом. Мустейн сделал шаг вперед, с трудом преодолевая вязкое сопротивление страха. Он хотел позвать Вайду, но испугался, что его услышит еще кто-нибудь. Наконец ему удалось произнести ее имя, но вырвавшийся из горла звук напоминал скорее хриплое карканье. Он набрал в грудь побольше воздуха и на сей раз крикнул во весь голос: «Вай-да-а-а-а!»

Лягушка плюхнулась в воду.

Туман начал просачиваться из щелей в стенах лачуги.

Каждое тонкое щупальце вытягивалось, удлинялось, выпускало новые щупальца, в свою очередь раздваивавшиеся, и в считанные секунды болото оказалось сплошь затянутым длинными белыми лентами – словно весь туман, недавно втянутый в хижину, восстановил образ, который имел до того, как понадобился внутри. В тихом воздухе ощущалась вибрация, ритм похоронного марша.

Перед Мустейном сгущалась стена тумана, которая все поднималась, все утолщалась и вскоре скрыла тропинку и лачугу, клубясь и завихряясь тонкими струйками. Волоски у него на шее стали дыбом, тем не менее он продолжал идти вперед. Чувство дежавю обострилось; туман шевелился, бурлил вокруг, и на него вдруг накатила ужасная слабость. Казалось, некое жизненно важное вещество вытекало из тела, и он терял силы. Мустейн упал на колени, борясь с дурнотой, бессильно свесив голову, а потом опустился на четвереньки. Спазмы перехватывали горло, каждый выдох сопровождался мучительными позывами к рвоте. Он чувствовал слабость. Казалось, сейчас он выплюнет свое сердце. Страшные судороги скручивали внутренности. Он находился во власти симптомов. Лихорадка. Тошнота. Двоение в глазах. Нет, сами предметы у него в глазах не двоились, но он видел тропу под собой словно одновременно с двух разных точек зрения. Что-то медленно отделялось от него… но не легко, а болезненно. Соединенное с ним отчасти пуповиной, отчасти незримой духовной связью и причиняющее равно физические и душевные страдания. Некая дремавшая доселе часть его существа, которая вдруг умерла, чтобы родиться вновь, и теперь пыталась разорвать его плоть, его мозг и излиться вовне. Он перестал чувствовать свое тело. Серая тень заволокла мир. Пот разъедал глаза. А потом это «что-то» освободилось от Мустейна. И он освободился от него. И снова обрел способность дышать. Думать.

Он перекатился на спину и посмотрел наверх.

Вырисовываясь темным силуэтом на фоне свинцового неба и черной стены кипарисов, над ним стоял Добрый Серый Человек.

В течение нескольких бесконечно долгих секунд Мустейн не мог ни пошевельнуться, ни моргнуть, ошеломленный видением. Туман светился вокруг призрачной фигуры подобием ореола, клубился по краям, где набегая, где отступая, словно одновременно пытался сохранить и размыть себя. Кожа призрака, внешняя оболочка… такая осязаемая и липкая на вид, похожая на слой сырой серой краски. Жуткая серая голова без лица, как бумажный пакет. То ли палач, то ли кошмарное чудовище.

Беспалая рука призрака вытянулась вниз, будто резиновая, и Мустейн почувствовал прикосновение к плечу, но не испугался.

Прикосновение вызвало у него мысль о сухом льде, таким холодом оно обжигало. Видение, вызванное прикосновением (в чем он не сомневался), причинило гораздо большую боль. Вайда. Голая, вся измазанная грязью. Тонкие полумесяцы белков под опущенными веками. Свернувшаяся калачиком в ворохе засаленных одеял, с молитвенно сложенными руками. Бормочущая какую-то абракадабру, как полоумная Мадлен Леклоз. Совсем спятившая. Видение померкло, и Мустейн с трудом поднялся на ноги, увидев, что Добрый Серый Человек направился к лачуге. Он сделал несколько шагов вперед и, зная, что она не откликнется, крикнул: «Вайда!»

Добрый Серый Человек внезапно оказался прямо перед ним – словно плавно дав задний ход, а не повернувшись. Он протянул к нему руки с раскрытыми ладонями, и Мустейна вдруг подняло над землей и отбросило назад, будто резким порывом ураганного ветра.

Распростертый навзничь на обочине тропинки, судорожно ловящий ртом воздух, Мустейн вдруг понял, что именно он почувствовал сейчас. Мощный шквал отчаяния. Горя, чувства невосполнимой утраты и безысходной тоски, сплавленных в одну непреодолимую силу, которая владела всем его существом.

Одиночество, какого он не знал прежде. И все же знакомое. Непонятно почему, оно вписалось во все извивы его отгороженной от мира души. Теперь он почувствовал, что оно убивает его. Мустейн потряс головой, пытаясь освободиться от чувства, но казалось, оно лишь еще надежнее укрепилось там, удостоверилось в правильном выборе места.

Он сел, опираясь одной рукой в грязную жижу. Добрый Серый Человек, стоявший на нижней ступеньке крыльца, призывно взмахнул руками, и расползшийся над болотом туман откликнулся на призыв и в мгновение ока стекся обратно к нему, окутав плотной белой пеленой. Потом туман сгустился в фигуру меньших размеров, одетую в черную куртку, белую рубашку и линялые голубые джинсы. Она еще не обрела четкости очертаний, не вполне сформировалась. Черты бледного лица расплывались. Она бросила на Мустейна короткий взгляд, словно предостерегая, потом поднялась по ступенькам и скрылась за дверью.

Залитая серебристым лунным светом одинокая лачуга на берегу огромного болота, казалось, превратилась в игрушечный домик на детском макете зловещей местности. Мустейн, все еще сбитый с толку видением Доброго Серого Человека, принявшего его обличье, не мог собраться с мыслями. Он с трудом поднялся на ноги, огляделся по сторонам. Каждый кипарисовый ствол, каждый дюйм сверкающей поверхности воды свидетельствовали о непоправимом. Он потерял Вайду. Как это случилось, он не понимал. Но это случилось, вне всяких сомнений. Увязая в грязи, Мустейн неверной поступью двинулся прямиком к хибаре. Намереваясь ворваться туда, вытащить Вайду. Отказываясь думать о безнадежности подобной попытки. Но приблизившись к лачуге сзади, услышав за стеной голос Вайды, ее бессвязные нежные слова и дикие молитвы, он зажал уши ладонями и отпрянул назад. Сердце у него мучительно сжалось. Он подумал, что из груди вырвется вой, если он откроет рот.

Он чувствовал себя беззащитным под яркой луной, под серебряным глазом божества, уязвимым перед высшими силами. Голос Вайды по-прежнему звенел у Мустейна в ушах. Стремясь спрятаться от ее безумия, он торопливо направился к зарослям кустов по другую сторону лачуги, укрытых в скудной тени молодого дуба.

В темные заросли уводила извилистая тропинка – та самая, вспомнил он, что вела к грунтовой дороге; увидев в ней путь к спасению, возможность бегства, он двинулся по ней. Вернись, подумал он. Но его тело знало ужасную истину и продолжало идти вперед. Мустейн попытался забросить в ночь якорь сердца, ухватиться за ветки кустов, повернуть назад, заставить себя возвратиться к лачуге, но сердце оказалось слишком легким, пальцы слишком слабыми и душа полна отчаяния. Несколько раз подряд у него вырывалось имя Вайды – на каждом шагу, когда он ставил ногу на землю. Произнесенное лихорадочно, ожесточенно, с мучительной горечью. Прошу тебя, Господи Иисусе, подумал он. Положи конец всему этому. Пошли с небес свой священный смертоносный луч и предай огню это проклятое место. Он увидел стеклянную гладь черного озера, утыканную обугленными спичками кипарисов. Увидел багровое солнце, спускающееся к соленому океану, в котором тонул золотой поплавок. Он увидел Вайду на куче грязного тряпья. Вайду, выходящую из пруда Талии, стряхивающую алмазные брызги капель с волос. Вайду, сидящую рядом с ним под звездным небом Залива. Он увидел грядущие годы, уже погребенные под могильной землей.

Вернись, сказал он себе.

А потом пустился бегом.

15

Закат Луизианы

Сегодня, после празднования Иоанновой Ночи, в Граале тихо. Люди до утра гадали по картам, чайным листьям, ракушкам, и предсказания оказались неблагоприятными. В ночь, когда изувеченное тело отца новой Владычицы нашли на краю болота, нельзя ожидать хороших предсказаний, но с другой стороны, зачастую трудно понять, и насколько они неблагоприятны.

Одни отворачиваются, отступают назад, прежде чем заглянуть в бездну. Они не хотят видеть черную приливную волну, мутную и бурлящую. То, что знаешь, и то, что можно узнать, – совершенно разные вещи.

Другие ищут выход.

В квартире, над лавкой целебных средств, Недра Хоус укладывает свои вещи в кофр (в котором, похоже, не меньше сотни отделений) и в десятый раз за утро объясняет, почему она не может взять Арлис с собой в Ньюпорт.

– Там плохая энергетика, милая, – говорит она.

Несколько минут назад она говорила то же самое о Граале.

Арлис пускает притворную слезу, но она прекрасно понимает, что в Ньюпорте ей делать нечего. Она просто пытается выторговать прощальный подарок.

– Ладно, в любом случае я приеду навестить тебя, – говорит она с шутливой угрозой.

Этот перстень с рубином, жемчугом и бриллиантом, который Недра никогда не носит… он вполне подойдет Арлис.

Однако большинство людей просто продолжает жить. Они не могут себе позволить видеть картину в целом – у них есть другие, более важные дела. Они стискивают зубы, наклоняют головы и не обращают внимания на непогоду. Скажите им, что их лодка идет ко дну, и они попытаются всучить вам весло. Зловещие знаки повсюду, но они плевать хотели. Ну отвернулась удача от города… и что с того? Они просто продолжают жить.

Два краба дерутся в водорослях под причалами; тихий костяной стук клешней.

Маленький мальчик в бойскаутской форме стоит у магазина в ожидании матери, и из носа у него начинает идти кровь.

На болоте, в глуши лесной чащи, похожее на бесформенную груду тряпья, грузное тело, которое никто никогда не найдет, лежит лицом вниз на расстоянии четырех дюймов от подернутой кружевами водорослей воды. Сухие седые волосы, вздыбленные над влажной кожей черепа. Тонкие струйки пузырьков под водой, выпускаемые мелкими рыбешками.

Прощай, Мадлен…

В своих владениях, воссоздающих антураж старого Сайгона, опухший и помятый Джо Дилл, с перевязанным глазом, сидит в подштанниках на поребрике тротуара перед «Майами», с бутылкой виски в руке. Он поднимает голову взглянуть, не проясняется ли, и замечает под серыми облаками чайку, камнем падающую вниз. Смерть от разрыва сердца в полете – корм для червей.

Позади него, прислонившись к косяку двери, стоит Тайет в красном шелковом кимоно; она монотонно напевает себе под нос и улыбается при виде кошки, которая пробегает мимо, привлеченная глухим ударом птичьего тела о землю.

Желтая роза плывет по поверхности пруда Талии.

Клиффорд Марш всегда дарил Вайде желтые розы, но, возможно, это просто совпадение… хотя время от времени он наведывается в город. Тайком. Заезжает пропустить рюмашку и посекретничать с мисс Сидель и Джо Диллом.

Городские дела, говорят.

Дженет Ламоро сидит на деревянном стуле за дверью маминой гостиной, мрачно теребя пальцами кружевное платьице куклы, лежащей у нее на коленях. Она тоскует по папе, но пока не плачет, потому что сейчас больше беспокоится о маме, которая рыдает на плече у священника на диване в гостиной. Когда Дженет заглянула туда в последний раз, священник одной рукой обнимал маму за плечи (что, по словам мамы, девочка может позволять мальчикам), а другую руку держал у нее на колене (что, по словам мамы, уже недопустимо). Дженет понимает, что ее жизнь меняется неким непостижимым образом. Она знает, что рука священника на маминой ноге – дурной знак, и страшно жалеет, что ее выбрали Владычицей Ночи.

Телефоны в домах разрываются от звонков, и домохозяйки возбужденно переговариваются: «Вы слышали, что Марджори видела в птичьем гнезде сегодня утром?», или «Вы слышали о новом предсказании, составленном Лорейн?», или «Вы знаете, что Шарлис нашла в паутине за зеркалом?»

Все они слышали и знают одно.

Добрый Серый Человек несчастлив со своей женщиной.

Люди проницательные, тайные провидцы и хозяева Грааля, понимают, что это не главное. Они видят петлю времени, затянувшуюся вокруг города. Произошло нечто такое, чего не в силах предсказать карты или линии на ладони. Добрый Серый Человек и костяк, которым он был в прошлом, слились в единое целое, чтобы снова родиться. Сомнений нет. Знаки не лгут. Вайда и заезжий никчемный гитарист положили одновременно начало и конец традиции. Почему еще Добрый Серый Человек оставил парня в живых, если не признал в нем свое собственное тело и не понял, что бессилен его вернуть? Разве женщина, с которой он несчастлив… хотя, если учесть природу Доброго Серого Человека и странные события, он действительно мог быть с ней несчастен. Но главным образом дело в городе. В условиях заключенной сделки. Невыполнимых. В существе, которое они, хозяева города, ошибочно принимали за духа здешних мест и которое оказалось всего лишь тенью, жалким призраком неверно сотворенных чар любви, который улетел на два века назад, чтобы заморочить голову их предкам.

Искривление пространства и времени, сбой в космическом процессе.

Как такое могло случиться? – спрашивает один.

Законы физики по-прежнему предполагают множество толкований. А магия лишь один из возможных ответов.

Что такого мы сделали? – спрашивает другой.

Лгали себе, говорит третий. Обманывали себя.

Завязывается философский диспут, участники которого пытаются выяснить, являются ли узоры, видимые на широком полотне реальности, всего лишь иллюзией, призванной скрыть отсутствие всякой реальной основы.

Старая леди с пустыми хозяйственными сумками изнывает от жалости к себе у винного магазина, обнаружив дверь запертой.

Джадин Бисет, пятнадцати лет, найдена мертвой на лужайке за скобяной лавкой Кроссона. Смерть наступила в семнадцать сорок четыре. Передозировка. Первый случай в Граале.

Никто не спрашивает, чем все это кончится.

Смутно это и так понятно.

В зале «Верного шанса» по обыкновению вялая, мрачная и донельзя циничная мисс Сидель стоит у музыкального автомата, держа бледный палец с перстнем над кнопками. Она просто не может выбрать между М-257, «Закат Луизианы» в исполнении группы «Джек встречает Вайду», – и М-258, «Закат Луизианы, Вьетнамский трек» в исполнении группы «Джек любит Вайду». Наконец, устав держать руку на весу, она нажимает верхнюю кнопку, и музыка начинает разрушать момент, ради которого была создана; мягкое бормотание и нервная вибрация звона мелких монет; и обладай вы всевидящим зрением Сидель, вы бы увидели здание «Верного шанса» с высоты птичьего полета и заметили духа музыки, выскользающего из передней двери клуба, распахнутой настежь для проветривания, и увидели бы, как сияющий дух музыки уплывает в трещинку на поверхности мира. Она еще неглубока, похожа на трещинку в штукатурке, появившуюся под давлением силы, медленно сжимающей все здание. Но кто знает, какие элементы целого останутся неповрежденными, когда давление остановится?

По крайней мере, такое чувство владеет Граалем сегодня утром.

И если вы смотрите на «Верный шанс» с высоты птичьего полета, вы можете заметить маленький красный автомобиль, несущийся на полной скорости по Шоссе 10 в направлении Флориды; дух музыки следует за ним по пятам, посверкивая слюдяным блеском в клубах выхлопного газа, отчаянно стараясь настичь того, кто своей игрой вызвал его к жизни. Водитель плачет, сходит с ума при мысли о возможности, которая ему так и не представилась… а если и представилась, значит, он не сумел ею воспользоваться. Иногда он обращается воспоминаниями к Вайде, и словно вновь исполняет дышащий животной страстью нелепый танец любви, и слышит музыку в ее приглушенном прерывистом дыхании, опять оказывается в тумане близ лачуги и бежит прочь от истины, которую не может ни мужественно принять, ни понять. Он не знает, что случилось, и не хочет знать. Он должен был приложить больше усилий, чтобы спасти Вайду.

Не судите парня строго. Магия, судьба, человеческая природа и Добрый Серый Человек – все было против него.

Ветер бьет в лицо, яростно треплет волосы.

В щель между задним сиденьем и дверцей засунуто перо сойки, привязанное черным шнурком к ветке, измазанной дегтем.

Чей-то прощальный дар.

Возможно, амулет надежды, оставленный тайным другом, который никогда не дает о себе знать…

Но нет, вряд ли.

Дождь, не пролившийся в ночь накануне Иоанна, теперь начинает лить. Крупные капли испещряют пешеходные дорожки. Грозовые облака выражают гнев неба. Осанна облаков с серебристыми краями и пухлыми, недовольно сморщенными лицами, раздуваемыми идущей изнутри силой. Черные тучи, хранящие молнии в своих недрах, жирные и сонные, как боги.

Далеко над Заливом водяной смерч пляшет между небом и землей; веретенообразный столб, кружащийся в издевательской пародии на всякую грацию.

Ветер гонит пластиковую мусорную корзину по Шинбон-Элли.

Знак пешеходного перехода на углу Двенадцатой улицы и Монро сломался, и сверкающий маленький человечек, состоящий из ярких белых точек, появляется и исчезает пятьдесят раз в минуту.

Люди весь день прячутся за зашторенными окнами, жуют бутерброды и смотрят телевизор, отдыхая от истины. Сегодня они повалят в бары рано. Они будут пить егерские сто грамм, зеленый абсент и экзотические коктейли – сладкие яды для очищения душ; и закончат стоя на парковочной площадке на четвереньках, со свисающими с губ нитями желчи. Три жеманные двадцатилетние девчушки-лесбиянки шепчутся о своих надеждах и страхах, время от времени обнимаясь и плача на плече друг у друга. В барах повсюду вспыхивают драки. Избитые парни с распухшими скулами, рассеченными бровями и пошатывающимися зубами, морщась от боли, рассматривают свои отражения в освещенных флуоресцентными лампами зеркалах в сортирах. Богатый мужчина признается проститутке в любви и заливается слезами. Чарли Духаген, шестидесяти восьми лет, бывший пожарный, родственник Духагенов с Солт-Харвест-стрит, просаживает свою пенсию за игорным столом и уходит домой.

Все виды наказания.

Неужели так везде? – спрашиваете вы.

Серьезно?

Мустейн продолжает гнать машину через ночную Алабаму, потом выезжает на территорию Солнечного штата. Лицо у него обветрено, сухая кожа натянута на лице. Лобная кость давит на мозг. Он чувствует искушение выехать за разделительную линию автострады, навстречу ярким фарам. Сейчас ему нужна только Вайда. Он видит ее, ощущает ее вкус, ее запах. Он любит Вайду еще сильнее с тех пор, как предал ее (если действительно предал). Такое наказание несет он. Акт полного самоуничтожения. Песни изольются из недр его души. Белые полумесяцы выступят под ногтями. Он не желает анализировать прошлое. Непонимание есть своего рода понимание. Он сознает, что это глупость, но глупость работает на него.

Сейчас – сверхурочно.

Мустейн сворачивает с автострады на стоянку грузовиков с яркой круглой вывеской закусочной «Саноко» на высоком столбе, хорошо заметной с дороги. Белый свет льется из окон здания, словно радиоактивное излучение. Толстый слой розовых румян на щеках официантки кажется еще немного липким. Ее губы напоминают Мустейну красный мармелад.

– Кофе, – говорит он.

Телевизор настроен на канал «Си-эн-эн», и водители грузовиков, толстобрюхие работяги в бейсболках, футболках и джинсах, смотрят на армейского медика, объясняющего, как пользоваться респиратором; он говорит так медленно и таким простым языком, словно обращается к детям. Красно-бело-синяя надпись внизу экрана гласит: «Америка наносит ответный удар».

Сидящий за стойкой Мустейн роняет голову в ладони. У него такое ощущение, будто он не живой человек, а призрак, парящий между полнокровными официантками, дальнобойщиками и ночными путешественниками. Но в то же время он слишком тяжеловесен и массивен для этого окружения. Неуязвим как камень. Когда официантка спрашивает: «Хочешь яичницу или еще что-нибудь, золотко?» – слова отдаются эхом у него в голове, превращаются в заклинание, вытесняющее все мысли, и он с трудом сосредоточивается, чтобы мотнуть головой и промычать «Н-нет».

Теперь он чувствует то, что не чувствовал никогда раньше. Что вы должны чувствовать, что все должны чувствовать: поток жизни рывками пробегает сквозь него, словно ножовка, наткнувшаяся на сучок в древесине. В результате возникают любовь, отчаяние, радость, гнев – затухающие образы прожитого мига. Они с Вайдой, пусть недолго, пребывали в настоящем моменте. Прямо в нем. Мустейн держит во рту ее имя, словно облатку.

Вайда.

За окнами ресторана пневматические тормоза тягача с фурой шипят, словно двадцатитонный вампир. Мужчины освещают фонариками днище прицепа, пытаясь найти неисправность.

Далеко отсюда, посреди болота, оставшегося во многих милях и часах езды позади, раздается пронзительный женский крик, которого никто не слышит.

Грааль беспокойно ворочается под своей угасшей звездой.

Будущее предопределено. Перст судьбы указал на другое место.

Тяжелый грохот, подобный громовому раскату, на западе. Отголосок первой бури. Война и слухи о войне.

Мустейн снова бессильно роняет голову в руки. Смертельная слабость, равнодушие и апатия владеют им. Его аккумулятор треснул и сочится кислотой. Дух музыки наконец настигает Мустейна, и он слышит заключительный пассаж мелодии, которую играл в «Верном шансе», нежное жало металлического медиатора извлекает из гитары последнюю ноту, и на несколько мгновений она повисает в воздухе серебряной слезой, а потом падает в черную бездну истории с неуместным веселым плеском. Потом тихий взвизг струн, стук металлического корпуса гитары о дерево.

Теперь все кончено.

Примечания

1

Норман Рокуэлл (1894-1978) – американский художник, сентиментальный традиционалист; автор идиллических картин, часто украшавших обложки журналов.

2

Леди Круэлла – главный отрицательный персонаж диснеевского мультфильма «101 далматинец».

3

Marsh – болото (англ.).

4

«Fortunate Son» – песня Creedence Clearwater Revival с альбома «Willie and the Poor Boys» (1969).

5

«A Whiter Shade of Pale» – песня Procol Harum с их первого альбома (1967).

6

«Sympathy for the Devil» – песня Rolling Stones с альбома «Beggars Banquet» (1968).

Content

Люциус Шепард
Закат Луизианы

1 22 июня

2 22 июня 6:66 вечера

3 22 июня, 9:11 вечера

4 22 июня, 11:07

5 23 июня, 12 часов ночи

6 23 июня, после полуночи

7 Перед рассветом

8 Завтрак

9 Магическое время

10 Час молитвы

11 Момент истины

12 Счастливый час

13 Время сумерек

14 Иоаннова Ночь

15 Закат Луизианы

Примечания