Виктор Левашов

Третья половина жизни

В общем-то нам ничего и не надо,

В общем-то нам ничего и не надо,

В общем-то нам ничего и не надо,

Только бы, Господи, запечатлеть

Свет этот мертвенный над автострадой,

Куст бузины за оградой детсада,

Трех алкашей над вечерней прохладой,

Белый бюстгалтер, губную помаду

И победить таким образом смерть.

Тимур Кибиров

Вместо пролога. Возвращение из тундры

Они подходили к городу с северо-востока, двое, он и она, оставляя по правое плечо огромные плоские пространства тундры, обманчиво-мирные, поблескивающие в малокровном сентябрьском солнце, словно стерня. Слева разворачивались и нехотя отставали мелкие лесистые сопки Талнаха с далекими копрами над изломами рудного тела. Мощно, полукругом в треть неба вспухшие впереди бурые горы так же медленно расслаивались на увалы и кряжи, из сизо-дымных, предгрозового тона предгорий обособлялись городские строения, вначале крупные, соразмерные контуру гор – прямоугольные блоки плавильных цехов с короткими мощными трубами, потом всё более и более мелкие.

Вспыхнула дымным столбом и застыла над городом, справа от гор, ажурная телевышка.

Он вышагивал впереди, с механической размеренностью, не медленно и не быстро, заложив пальцы за лямки рюкзака, будто в проймы жилета, привычно спрямлял путь между круглыми озерцами. При поворотах солнце золотило щетину на его молодом, ровно и глубоко загорелом, безучастном лице.

Девушка держалась позади, не приближаясь и не отставая, шагах в шести за ним и на шаг в сторону, точно бы ей мешали смотреть тусклые стволы мелкокалиберной винтовки и карабина у него за спиной. Она шла налегке, но подавалась вперёд, как если бы плечи ей ломила тяжесть поклажи. Обвисли и не в такт покачивались руки с напущенными на пальцы рукавами темно-красного свитера, выпростанного из-под черного рабочего ватника. Лицо её, маленькое, смуглое, пепельно-серое от изнеможения, казалось ещё меньше между прикушенным воротом свитера и надвинутым на глаза козырьком такой же темно-красной вязаной кепки.

Всё отчётливее прорисовывались впереди городские кварталы, плотной каменной стеной вытянутые на равнине к западу от заводов, дом к дому, торец к торцу, океанским пирсом на кромке тундры, и у них словно бы закладывало в ушах. Шум города, сам ещё неявный, постепенно скрадывал привычные для них звуки, оглушительно громкие, потому что это были единственные звуки в высокой пустой тундре: стук литой резины их сапог о камни и землю, хлюпанье на болотах, хруст подмёрзшего мха. И это ощущение нарастающей глухоты, на первых порах обеспокоившее его и заставившее несколько раз оглянуться, говорило о близости цели, о конце их пути надежней, чем явственно различимые уже тени между домами и солнечные просветы улиц.

Стоял сентябрь, предзимье. Выпал ясный, чистый, холодный день. Тесно было на тротуарах, людно и оттого празднично на сходах в тундру. В просторный пролёт поперечного сквозного проезда они вошли, завершая широкую дугу своего маршрута, и каждый, кому попадались они на глаза, невольно оборачивался в ту сторону, откуда они появились, как бы пытаясь найти исток их движения и тем самым понять, кто они, какой печатью отмечены их лица, в стёртости которых сквозило нечто большее, чем физическая усталость.

Оттуда, с северо-востока, подкрадывались к городу режущие циклоны, оттуда наползала полярная ночь, вымораживая дороги, оттесняя к югу караваны судов.

Словно бы острую знобкость близкой зимы принесли с собой в мирный осенний город эти двое, размеренно прошагавшие обочиной тротуара и скрывшиеся в дверях гостиницы, развёрнутой тяжелым фасадом на солнечный людный проспект.

Кого только не видывали в этом уютном фойе, тесном от аспарагусов и высоких китайских роз! С достоинством метрдотелей, с корректностью таможенников и с проницательностью, завидной для социологов, здесь каждый день быстро и безошибочно распределялись по шести этажам этого громоздкого старого здания пассажиры двух постоянных авиарейсов и всех дополнительных, включая теплоходные в короткие месяцы навигации: проектировщики, монтажники, заместители министров и сопровождающие их лица, субподрядчики, поставщики, учёные, фотокорреспонденты – весь разнокалиберный командированный люд, обычный для молодых, бурно развивающихся городов. И для каждого, кто бы ни подходил к черному пластиковому барьеру дежурного администратора, находилось (или вовсе не находилось), в полном соответствии с его значимостью, место в «люксах», «полулюксах», в номерах на двоих, на троих, на четверых и в общежитии на шестом этаже.

Лишь однажды затянутая в чёрный фирменный костюмчик дежурная допустила оплошность, приняв за известного полярного исследователя, приезда которого ждали со дня на день, облачённого в кожано-меховые одежды доцента Московской академии коммунального хозяйства, и поселила его в одноместном «люксе», хотя для него хватило бы обычного двухместного номера, даже без телефона. И в этот погожий осенний день именно ей досталось, услышав тройной стук дубовых дверей в тамбуре, а затем близкое, на мягком кресле возле барьера, звяканье железа о железо, поднять от рапортичек голову и увидеть этих двоих, от вида которых словно бы сквозняком полоснуло по открытому телу.

Им нужен был номер с ванной. Нужен! Да в таком виде вообще не заходили в гостиницу! С открытым оружием вообще запрещалось появляться в городе! Да…

Здесь всё было против правил. У них не было никаких командировочных удостоверений. В паспорте девушки стояла ленинградская прописка, а в паспорте молодого человека – штамп о прописке в одном из мужских общежитий города. Значит, ни о какой гостинице не могло быть речи. И наконец – у них были разные фамилии!

Документ, предъявленный им со злорадной, как ей показалось, усмешкой в ответ на её недоумение, не успевшее к счастью для них сформироваться в слова, окончательно выбил её из колеи.

На листке рыхлой бумаги, вырванном из какой-то амбарной книги, даже не на машинке, а от руки, четким почерком человека, привыкшего иметь дело с чертежами, значилось:

...

ВРЕМЕННОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО О БРАКЕ

Настоящим удостоверяется, что гр-н ХАЗАНОВ ИГОРЬ КОНСТАНТИНОВИЧ, инженер-геолог Гидрогеохимического отряда Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции, и гр-ка НОВИКОВА ОЛЬГА НИКОЛАЕВНА, студентка-практикантка Ленинградского государственного университета,

23 апреля с. г. вступили в брак, о чём в журнале радиограмм отряда сделана соответствующая запись.

Настоящее удостоверение, выданное мной на основании параграфа 26, часть IV «Инструкции по проведению геологоразведочных работ», подлежит при первой возможности обмену на соответствующее свидетельство ЗАГСа, а до того момента является официальным документом, подтверждающим факт заключения брака со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Начальник Гидрогеохимического отряда Щукин Андрей Павлович.

Свидетели:

Завхоз отряда, радист 1 – го класса Чесноков Иван Мартынович,

Рабочий-коллектор Задонский Григорий Петрович.

И вся эта филькина грамота, обладавшая вместе с тем какой-то жутковатой убедительностью, была скреплена жирным фиолетовым штампом.

Пока дежурная, уставясь в треугольник штампа, тщетно пыталась найти хоть какую-нибудь опору в своем богатейшем жизненном опыте, молодой человек, будто вспомнив что-то неприятное, но необходимое, потянулся к телефону (дежурная содрогнулась, увидев его руку с въевшейся грязью на белой пластмассе трубки), набрал номер.

– Соедините меня с Шубиным.

Подождал, неприязненно морщась. В трубке щелкнуло – бросил:

– Это Хазанов, мы в городе. – Помолчал. – Да, закончили… Нет, на велосипеде. Конечно, пешком. – Ещё помолчал. – Скажите в бухгалтерии, пусть привезут нам денег. Сколько-нибудь, в счёт моей зарплаты и полевых. Мы в гостинице, номер… Секунду! – Он нетерпеливо, требовательно взглянул на дежурную.

– Триста двадцать первый, – застигнутая врасплох его взглядом, подсказала она, хотя номер этот, двухместный, с ванной и телефоном, был оставлен после звонка из горкома партии для каких-то писателей из Москвы и хотя она вообще ещё не решила, как поступить в этой неожиданной ситуации.

– Триста двадцать первый, – повторил он и положил трубку.

За всё это время девушка не проронила ни слова, лишь коротко, досадливо повела головой, освобождая из-под свитера подбородок.

И как это часто бывает с людьми, попавшими в затруднительное положение, дежурная думала уже не о том, правильно ли её решение, а о том, почему оно правильное и как его реализовать. Но ведь в самом-то деле – не в мужское же общежитие им идти! Оформляя документы, она прикинула, что писателей для начала подселит в трёхместный номер на втором этаже, из которого с утренним самолётом на Красноярск убыли два снабженца, а потом переведёт в двухместный на четвёртом этаже, когда выедут специалисты ленинградского «Гипроникеля». Ничего, перебьются. Неизвестно ещё, что это за писатели, а эти…

Что «эти», дежурная тоже не знала, но они были свои, причастные к городу, которому и она служила на своём ответственном посту. И она даже проводила их на этаж, в номер, а через полчаса, когда прикатил геологический «газик», вновь поднялась к ним с молоденькой девчонкой-курьером, сонной и глупой, не знающей ничего, кроме того, что ей было велено в бухгалтерии.

Эти двое, похоже, как вошли, так и с места не сдвинулись. Девушка неловко приткнулась в кресле. Прекрасные черные волосы, запущенные до невозможности, рассыпались по плечам, кепка рдела на подоконнике в заходящем солнце. Молодой человек прямо, как старик, сидел на стуле, расстегнув ватник и некрасиво, по-стариковски, положив на колени руки.

Выпроводив девчонку-курьера, дежурная замешкалась в коридоре у двери, услышала какое-то движение в номере и голос девушки – напряженный, с хрипотцой от простуды или от длительного молчания. Она сказала, будто каркнула:

– Вот мы и вернулись… Игорь…

Внизу дежурная ещё раз внимательно рассмотрела заполненные ими анкетки.

Ему было двадцать пять лет. Ей – двадцать два.

Дата вселения в гостиницу: 14 сентября 1967 года.

В графе «Цель приезда» в обоих листках стояло: «Жить».

Часть первая

Бросовый ход

«При полевых изысканиях в отдаленных или малонаселенных районах руководитель геологического подразделения должен быть готов к тому, что он столкнётся с необходимостью единолично решать не только административно-хозяйственные, но также этические, правовые и другие вопросы…»

Из «Инструкции по проведению геологоразведочных работ»

Источник – материалы Всесоюзной геологической конференции, проходившей в городе Норильске с 15 по 20 ноября 1969 года:

Начиная с 1955 года, в Норильском районе ведутся интенсивные поиски месторождений с повышенным содержанием цветных металлов в руде. Наиболее обнадеживающие результаты у геологов-буровиков Имангдинской партии, работающих в глубокой тундре, в ста двадцати километрах от Норильска.

Несмотря на это, обстановка на комбинате очень тревожная.

Проведённые расчёты доказывают: дальнейшая разработка старых норильских рудников, истощенных многолетней практикой, когда выбиралась только богатая руда, а всё остальное шло в отвал, экономически нецелесообразна.

В связи с тем, что увеличение выпуска цветных металлов из бедных руд месторождений «Норильск-1» и «Норильск-2» связано с непропорционально высокими затратами, разрабатывается решение а замораживании производства на прежнем уровне, что является первой стадией консервации всего производства. Положение усугубляется тем, что горно-металлургический комбинат имени Завенягина – единственное предприятие Норильска, тем самым на повестку дня ставится вопрос о дальнейшем существовании города с населением 100 тысяч жителей…

I

Эта история стала достоянием всего Норильска много раньше своего завершения. Правильнее даже сказать, что финал её, настоящий, а не тот, чем кончилась она для людей, усредненные суждения которых складываются в мнение «всего города», так и не попал в круг злободневных тем. Слишком мало у кого были причины связывать неожиданный отъезд из города ведущей актрисы местного драмтеатра Нины Уразовой с трагическим происшествием, случившимся полгода спустя в тундре, в ста двадцати километрах к северо-востоку от Норильска, на гидрологическом посту номер 14.

Пост обслуживали два человека: старший техник-гидролог Неверов Вадим Андреевич, двадцати восьми лет, русский, беспартийный, образование незаконченное высшее, ранее работал в Московском государственном университете имени Ломоносова на кафедре прикладной математики в качестве лаборанта, и рабочий-гидролог Эрик Саулис, тридцати одного года, в штате Гидрологической службы пятый год, судимостей в прошлом одна по статье 206 УК РСФСР (злостное хулиганство).

В подчинении Неверова находился ещё один пост, порядковый номер 15-й, также обслуживаемый двумя рабочими: пожилым тундровиком Иннокентиевым, известным всем гидрологам как Кеша, и двадцатипятилетним студентом-заочником Норильского индустриального института Фёдором Тереховым.

В отличие от поста номер 14, бревенчатой избы, одиноко торчавшей среди голых каменистых сопок на берегу речки Макус, 15-й пост, двадцатью километрами южнее, в среднем течении реки Имангды, был гораздо лучше приспособлен для жизни. Он размещался в посёлке геологов-буровиков, в 50-х годах проводивших здесь разведку месторождения медно-никелевых руд, в которых в то время остро нуждался Норильский горно-металлургический комбинат. После того как на Талнахе, всего в сорока километрах от города, было обнаружено мощное рудное тело с запасами меди и никеля настолько значительными, что сообщение об этом, как с гордостью говорили в Норильске, серьезно понизило котировки акций металлургических фирм Канады, надобность в разработке Имангды отпала, людей и ценное оборудование эвакуировали, а посёлок был законсервирован и забыт. Хорошо сохранившиеся бревенчатые и сборно-щитовые дома давали возможность размещать здесь практически неограниченные запасы продовольствия и снаряжения для работы зимой. Двадцатиметровая антенна, оставленная геологами, обеспечивала устойчивую радиосвязь с городом. Имангдинский пост, таким образом, фактически служил базой для поста на Макусе, где жил Неверов, точно так же как норильские пакгаузы в районе местного аэропорта Валёк были базой для сорока с лишним гидрологических точек, разбросанных по тундре Таймырского полуострова вплоть до берегов Ледовитого океана.

Связь между 14-м и 15-м постами осуществлялась два раза в сутки, утром и вечером, по рации.

Утром 23 марта, накануне происшествия, с центральной рации Норильской Гидрологической службы сообщили на Имангду, что завтра в первой половине дня к ним придёт вертолёт с почтой, продуктами и новыми метеорологическими приборами. В тот же день, извещенные Иннокентиевым, Неверов и Саулис провели вечерние метеонаблюдения по обычной программе и пришли на лыжах на Имангду с тем, чтобы переночевать здесь и встретить затем вертолёт.

Это был первый транспорт после четырёхмесячного перерыва на зимний период, когда пурги и полярная ночь прерывали всякое сообщение постов с городом. Как явствовало из показаний свидетелей, весь этот день и следующий Неверов был настроен весело, участвовал в разговорах и охотно отзывался на шутки. Такое же праздничное настроение было у всех, потому что зима, самое трудное время для жизни на постах, практически была уже позади.

Вертолёт Ми-8, арендованный Гидрологический службой, приземлился на Имангде в начале второго, простоял тридцать минут под разгрузкой и вернулся в город. Двумя часами позже Неверов уложил в рюкзак часть присланных продуктов и книги (список прилагается) и на лыжах отправился на Макус, чтобы провести вечерние метеонаблюдения. Саулис остался в посёлке на Имангде, так как, по его словам, выпил слишком много спирта и идти не мог. Он должен был возвратиться на другой день и привезти на собаках остальной груз.

Выходил ли Неверов 24-го марта на вечерний сеанс связи, неизвестно. Люди, оставшиеся в посёлке, были пьяны и ничего утверждать не могли. На следующее утро, несмотря на вызовы с Имангды, 14-й пост не отвечал. Это не вызвало беспокойства, график связи между постами выдерживался не слишком строго. Неверов мог уйти на ближние озера за рыбой, просто проспать или, если вблизи поста обнаружились свежие оленьи следы, пуститься за стадом. Мысли о несчастном случае в пути тоже ни у кого не возникло. Неверов хорошо знал дорогу, шёл налегке, был вооружён карабином, к тому же погода стояла солнечная и безветренная, а мороз не превышал двадцати градусов.

Первые признаки тревоги рабочие на Имангде обнаружили лишь 25-го марта, когда Неверов вновь не вышел на связь. Оставив Терехова в посёлке и велев ему никуда не отлучаться от рации, Иннокентиев и Саулис отправились на 14-й пост, ведя с собой в упряжке четырёх собак с нартами, гружеными продуктами, запасными батареями для рации и присланными с базы приборами для замеров расходов воды в Макусе в период весеннего паводка. Из-за груза дорога заняла вдвое больше времени, чем обычно. Добравшись наконец до поста, Иннокентиев и Саулис обнаружили Неверова в единственной комнате дома: в верхней одежде, без шапки, как бы спавшего за столом.

Крупная рана в голове свидетельствовала о том, что он мертв.

На полу слева, в полуметре от него, валялся карабин. Шапка висела на обычном месте в углу.

Не притрагиваясь, по совету Саулиса, ни к каким предметам, Иннокентиев связался с постом на Имангде и приказал Терехову немедленно сообщить о случившемся в Норильск. После чего они, не желая оставаться на ночь в одном доме с мёртвым телом, вернулись в посёлок, где и дождались вертолёта со следователем и судмедэкспертом.

Как показало расследование, причиной смерти Неверова стал выстрел, произведенный из охотничьего карабина выпуска 1954 года, заводской номер 16337, следующим образом. Неверов вбил в левый край стола, в столешницу сбоку, 60-миллитровый гвоздь, затем вдел в него скобу карабина так, что спусковой крючок мог быть приведен в действие смещением ствола вправо, на себя, по отношению к месту, на котором находился Неверов. После чего он, сидя за столом на длинной деревянной лавке, обычно с этой стороны стола и стоявшей, приставил ствол карабина к виску и произвёл выстрел. Пуля пробила черепную коробку насквозь, от левого виска к правому. Остатки пули на излете вошли в бревно над оконной рамой, откуда были извлечены следователем.

Согласно показаниям рабочих Саулиса, Иннокентиева и Терехова, гвоздь в столешницу был вбит перед выстрелом самим Неверовым. Прежде этого гвоздя не было и необходимости вбивать его в такое неудобное место, где он цеплялся бы за одежду, не возникало.

Судя по расположению предметов в комнате, по отпечаткам пальцев Неверова на ложе и стволе карабина, здесь имело место неосторожное обращение с оружием либо самоубийство.

Возможность участия в произведении выстрела кого-нибудь из рабочих-гидрологов, постоянно проживающих на 14-м и 15-м постах, исключалась, о чём говорили хорошо сохранившиеся следы на снегу возле дома, соответствующие их показаниям. Вмешательство посторонних лиц также было исключено, так как посты находились в труднодоступном ненаселенном районе, а по сведениям службы перевозок Норильского аэропорта местных линий в эту местность никто, кроме обслуживающего персонала постов, в продолжение более полугода до происшествия не доставлялся.

Сопоставив выводы судебно-медицинского обследования, показания свидетелей, данные осмотра места происшествия и окрестностей, следователь Норильской городской прокуратуры пришёл к заключению о правомерности квалификации этого случая как самоубийства по личным мотивам. Версия о неосторожном обращении с оружием не могла быть, по его убеждению, принята во внимание, учитывая, что выстрел, ставший причиной смерти Неверова, был произведен способом, прямо указывающим на сознательное стремление погибшего этот выстрел произвести.

Такой вывод не мог быть поставлен под сомнение и тем обстоятельством, что на столе перед Неверовым находились ветошь, ружейное масло, шомпол и другие предметы, употребляемые при чистке и смазке оружие. По общему мнению обитателей постов Неверов при обращении с оружием был осторожным и предусмотрительным человеком, а в момент происшествия находился в трезвом рассудке.

Наличие указанных предметов, а также то, что Неверов не оставил посмертной записки, обычной в случае самоубийства по личным мотивам, могло свидетельствовать о нежелании погибшего придавать огласке подлинные обстоятельства своей смерти. Что по рекомендации следователя и было учтено при официальном уведомлении руководства Гидрологической службы и должно было впредь учитываться при ответах на запросы заинтересованных лиц. Обслуживающий персонал постов также был предупреждён о том, что при обсуждении происшествия с сослуживцами желательно выполнять косвенно выраженную волю погибшего и причиной смерти Неверова называть неосторожность при чистке оружия.

Все результаты расследования были надлежащим образом запротоколированы, после чего следователь дал разрешение на захоронение погибшего. Тело Неверова было перевезено на Имангду и похоронено в присутствии следователя, судмедэксперта и всех рабочих-гидрологов на вершине сопки с географической отметкой «57,6» возле триангуляционной вышки.

В связи с отсутствием близких родственников и каких-либо сведений о родственниках дальних личные вещи погибшего были оставлены рабочим-гидрологам, а заработная плата Неверова за шесть месяцев его работы в тундре, составившая, за вычетом стоимости питания, 574 рубля 28 копеек, была депонирована бухгалтерией Гидрологической службы до востребования возможными наследниками.

За двенадцать с половиной месяцев, минувших со дня смерти Неверова, требований на депонированную сумму не поступало.

II

Таким было содержание серой картонной папки, лежащей перед Николаем Тихоновичем Егоровым, старшим следователем Норильской городской прокуратуры.

Среднего роста, несколько рыхловатого сложения, с круглым простоватым лицом, он из тех людей, внешность которых, сформировавшись годам к двадцати пяти, в дальнейшем почти не меняется, пока дряхлость не начнёт подступать изнутри, как труха, подтачивающая фасад крепкого с виду дома. Ему сорок один год. Тяжелый темный костюм, серая шерстяная рубашка, не требующая галстука, черные меховые ботинки, в каких зимой ходила добрая половина Норильска (город снабжался такими ботинками по спецзаказу), – всё выдаёт в нём человека, которого мало заботит впечатление, производимое им на окружающих.

Работа, связанная с расследованием преступлений, придала чертам его лица некоторую жесткость, свойственную людям, облеченным властью над другими людьми. Но и при этом, прочитав однажды в каком-то детективе, что следователь должен быть незаметным, Егоров отметил, что полностью отвечает этому требованию.

Наблюдение это оставило его равнодушным. Ему, старшему в большой семье фрезеровщика одного из свердловских заводов, погибшего в последний год войны, никогда не приходилось особенно пристально разглядывать себя в зеркало. Пора, когда зеркало мучительно-властно входит в жизнь подростка, выпала на первые послевоенные годы с постоянными заботами о карточках на хлеб и жиры, с ночными стояниями в промерзших очередях, с беспокойством об угле, который собирали, а при случае воровали на станции Свердловск-товарный, потом пошла работа в депо и вечерняя школа. Лишь в воспоминаниях о первом курсе учёбы в университете сохранилось слабое ощущение сладко-саднящей боли от рассеянных взглядов сокурсниц на студенческих танцах с их волнующей атмосферой приглушенных огней и вздохами необычных, остроновых по тем временам саксофонов.

Но и это длилось недолго. Как ни изворачивалась мать в поисках приработков к скудной зарплате воспитательницы детского сада, всё же пришлось Егорову перейти на заочное отделение. Служебные обязанности рядового милиционера, а позже сотрудника уголовного розыска в сибирском городе, наводнённом после большой амнистии 1953 года всяческим разнолюдьем, окончательно вывели его из круга жизни, где имеет значение равнодушный или заинтересованный девичий взгляд, и одновременно – из круга сверстников, будущих юристов, азартно, с присущей атмосфере тех лет остротой, утверждавших в полуночных спорах в студенческих общежитиях свои взгляды на жизнь.

Призыв к бескомпромиссному служению правосудию, с традиционной торжественностью прозвучавший в университетском актовом зале при вручении дипломов, нашёл в выпускнике заочного отделения юрфака хорошо подготовленную почву. Понятие долга было привито ему всей его жизнью – долга перед сестрой и двумя младшими братьями, невольно делившими тяжесть его учёбы, перед матерью, беззаветно выполнявшей наказ отца вывести ребятишек в люди, перед товарищами по работе в опергруппе, где простое уклонение от своих обязанностей могло обернуться предательством, перед женой, наконец, Машей (он познакомился с ней после ранения в госпитале, она работала там медсестрой) и перед двумя дочками, которых Егоров любил с обострённым, несколько даже болезненным чувством.

Возможно, понимания долга в рамках житейской привычки к добросовестному труду и достало бы Егорову на многие годы, если бы не переезд в Норильск. Город этот, возникший за Полярным кругом в зоне вечной мерзлоты за несколько лет до войны первоначально в виде бараков вокруг маломощных рудников и плавильных цехов, призванных хотя бы отчасти восполнить дефицит никеля, необходимого для изготовления танковой брони, в середине 50-х годов начал бурно строиться и испытывал, в соответствии с размахом строительства, острую нужду в специалистах всех профилей, в том числе и в квалифицированных юристах.

Не без колебания согласился Егоров на перевод в Норильск, манившим северными льготами и пугавшим климатом, жестоким даже в сравнении с далеко не мягким Уралом. Но нужно было помогать деньгами сестре, поступившей в пединститут, братьям, заканчивающим школу, и одновременно было стремление устроить дочерям и жене счастливую или хотя бы безбедную жизнь, как бы в благодарность за их любовь и покой, которые Егоров неизменно находил дома после трудных дежурств.

Близкое знакомство с Норильском произвело на Егорова сильное впечатление. Ещё в Свердловске, в управлении, когда рассматривал карту страны, словно бы повеяло сквознячком, до озноба, от мелких черных названий, рассыпанных по всему Заполярью: мыс Горький, залив Ожидания, остров Горький, мыс Справедливости, многочисленные Надежды – озёра, плато, крошечные посёлки. А между ними, разделенные тысячами километров, чернели названия покрупнее: Воркута, Норильск, Магадан. С названиями этих городов связывались самые мрачные страницы новейшей истории, в истоках их тесно переплеталось героическое и трагическое: подвижничество первооткрывателей, полярных исследователей и возведенная в ранг закона несправедливость, фанатизм руководителей и подневольный труд миллионов людей. И хотя Егоров знал всё это и по рассказам, и по не успевшим ещё пожелтеть газетам, ощущение, которое он испытал в первые дни в Норильске, было сродни чувству острой причастности к бедам страны, что пронзает человека при больших, важных для всего народа событиях.

Ничего в разворочённом, изрытом строительными траншеями городе, каким Егоров летом 1959 года увидел Норильск впервые, не напоминало о прошлом. Кроме разве что пеньков на окраинных пустырях от сосен и лиственниц, сведенных некогда на бараки. Пеньки были разномерные, высотой и по полтора метра – пилили снежной зимой. Кроме тюрьмы для подследственных в Каларгоне, сверкающей белеными дощатыми заборами и бараками в голой тундре на трассе одноколейной железной дороги Норильск – Дудинка, не было даже обычных исправительных учреждений, уместных в быстро растущем промышленном городе. Осуждённых даже на короткие сроки вывозили «на материк», в центральные районы, в навигацию теплоходами по Енисею, а зимой обычными пассажирскими самолётами. Это, конечно, удорожало себестоимость отправления правосудия, но, видимо, не настолько, чтобы город не мог себе этого позволить.

Лагерные зоны, покрывавшие, словно коростой, всё пространство тундры вокруг заводов, были уже разрушены и сожжены. Отстраивался центр города из многоэтажных домов, плотно скомпонованных вокруг пятачка Гвардейской площади. Из неё вытекали улица Севастопольская и Ленинский проспект, в облике которых мирно уживались все архитектурные веяния – от громоздких, словно комоды, старых зданий на скальных фундаментах, до краснокирпичных многоподъездных домов, приподнятых над землей на сваях, вмороженных в вечную мерзлоту.

По ночам с окраин тянуло гарью – жгли бараки. Кольцо деревянных посёлков, с которых начинался город, истаивало, как снег под весенним солнцем. От чадящих кострищ ползли грузовики с убогой мебелью, вязли в глине новых дворов, навстречу им из города без сирен и спешки катились красные машины пожарников.

Появились первые «Буратино» и «Гвоздички» – детские сады, отделанные с трогательной и даже несколько вызывающей щедростью. Витрины Ленинского проспекта начали пестреть всевозможными «Ладами» и «Северными сияньями» – магазинами и столовыми, которые словно бы спешили убрать со своих вывесок порядковые номера, по которым они ещё вчера различались. С вершины окраинного холма потянулись, врастая в низкое небо, ажурные фермы телевизионной вышки, а рядом, на соседнем холме, из ряби арматуры всё отчетливее прорисовывался купол плавательного бассейна.

Но по мере того, как осваивался Егоров на новом месте и среди новых людей, по мере того, как привыкал к чередованию летних дней, слипающихся в один бессонный ком, и бездонных полярных ночей, ощущение, опалившее его при первой встрече с Норильском, не исчезало.

У каждого человека есть свой предел мечтаний и устремлений. Старик, мирно доживающий дни, часто глубже и значимей себя в молодости и в зрелом возрасте, потому что предел его мечтаний уже не ограничивается служебным преуспеванием или семейным довольством. Он связан, не сознавая того, со всем мирозданием и вечным круговоротом природы. Так человек на войне, не важно, генерал или рядовой, значительнее себя в мирной жизни, личные его устремления неотрывны от устремлений всего народа. Точно так же любой человек, в сферу служебной деятельности или духовной жизни которого входят интересы не одного-двух, а многих людей, такой человек всегда глубже и значимей того, кто ограничивает себя рамками конкретных целей. При этом неважно, насколько реально практическое влияние человека на жизнь других людей, важно лишь, что это входит в круг его жизненных интересов не как средство придать себе значительности, а как сущее, неотрывное и естественное для него.

В то первое бессонное лето Егоров принял Норильск, весь, целиком, с новыми фундаментами и с не успевшей ещё истлеть колючкой лагерных зон, вдавленной бульдозерами в ржавую грязь тундры, принял как данность, как судьбой назначенный долг, а дальнейшее зависело от него, от его жизни, вплетенной в жизнь города.

Отсюда проистекало чувство значительности, производимое Егоровым на окружающих. Подобно тому, как бывают люди, равные своим поступкам и разговорам, или даже по масштабу мельче собственных дел, так и Егоров был крупнее того, что он делал и говорил. При всей свой простоватости он был не из тех, кто исчерпывается до дна в первых же разговорах. Даже за его природной неторопливостью и немногословной доброжелательностью люди угадывали нечто большее, чем то, что может быть легко выражено словами.

Некоторая суховатость, появившаяся в его характере уже в Норильске, было воспринята новыми сослуживцами как должное. Накопленный опыт и давняя привычка видеть правильность своей жизни в точном и добросовестном исполнении своих обязанностей, всегда дававшая Егорову гарантию душевного равновесия, быстро выдвинула его в норильской прокуратуре, как и раньше в Свердловске, в ряд людей, несущих основную нагрузку в любом деле, без срывов и яркого блеска, создающих благоприятный фон для успешных исканий более дерзновенных коллег и надежно страхующих дело при неудачах. В праздничных застольях, вместе с женой, под стать ему доброжелательной и легко смущающейся уральской казачкой с тонким смуглым лицом и короткими черными волосами, он представлял собой всю ту же категорию людей, которые, как и в работе, создают благодатный фон для остроумцев и заводил. Они не из тех, кого спешат пригласить в первую очередь, но кого нельзя не позвать, если хочешь создать ощущение полнокровности праздника.

И вот он сидит в своём небольшом кабинете, старший следователь Николай Тихонович Егоров, похожий скорее на озабоченного годовым отчётом бухгалтера, чем на ответственного работника прокуратуры, машинально постукивает пальцами по картонной папке и рассеянно, с неприязнью, поглядывает в окно.

В кабинете он не один. Рядом, пристроившись на краю стола, стремительно строчит в блокноте, делая выписки из пухлого тома следственных материалов, молодой человек с тусклым, словно бы неумытым лицом, в сером пиджачишке, с галстуком под ковбойку и в таких же тускло-чёрных, как и у Егорова, ботинках.

Этот молодой человек – Павел Волчков, корреспондент норильского телевидения, «Паша», как его ласково называют в очередях. И внешне, и по складу мышления он не более притязателен, чем любой из обладателей черных меховых ботинок и таких же стандартных овчинных тулупов с брезентовым верхом (их тоже партиями завозили в Норильск по спецзаказу). Его еженедельные выступления в субботней программе всегда посвящены внутригородским делам – движению автобусов, работе магазинов, недостаткам в снабжении. Темы эти близки и понятны каждому, поэтому Волчков гораздо популярнее в городе, чем другие тележурналисты, подражающие высоколобым обозревателям московского телевидения, передачи которого идут по системе «Орбита».

– И эта сюда попала, надо же! – вполголоса комментирует он свои записи. – А папа-то у неё!.. Опять управление торговли. А я, дурак, пять лет уродовался, пока получил свой диплом!..

Документы, из которых Волчков делает выписки, – материалы следствия по делу группы жуликов, которые торговали фиктивными дипломами институтов и справками об успешной сдаче экзаменов и зачётов (такие справки нужны заочникам, чтобы производство оплатило расходы на дорогу и учебный отпуск). Клиентура мошенников оказалась настолько обширной, что всё расследование заняло больше трёх месяцев, а судебный процесс целую неделю давал обильную пищу толкам и пересудам.

Этому процессу Волчков и собирается посвятить субботний комментарий. Из следственных материалов он выписывает фамилии «потерпевших», не упомянутых на суде или упомянутых вскользь. Материалы предоставлены в его распоряжение Егоровым по указанию прокурора. И хотя самому Егорову это дело обрыдло до последней степени, он терпеливо отвечает на вопросы Волчкова, разъясняет ссылки на статьи Уголовного кодекса, затем его взгляд вновь обращается к окну.

Начало апреля. По календарю – второй месяц весны. В просвете между темно-красными блоками соседних домов сверкает промороженный льдистый наст. Вдалеке, на горизонте, из снежной равнины прорастают каменистые отроги Хараелаха, где-то там, за мертвящей стылостью плоскогорья – Имангда, Макус, 14-й и 15-й гидрологические посты.

Щедро залитый солнцем город и люди, пробегающие по тротуарам в шубах с поднятыми воротниками и в надвинутых на глаза шапках, густые выхлопы машин, тотчас сносимые резким ветром, застарелая куржа на оконных карнизах, – всё это Егорову давно привычно. Но одновременно, как и у всех северян, это полнокровное апрельское солнце невольно вызывает в памяти мягкие весенние дни материка с утренней капелью, с цветением вербы в синих вечерних тенях. Не то чтобы тоскливость, но что-то похожее на чувство обделенности рождает у Егорова обманчивая ласковость этих дней. В Ялту бы такое солнце, думает он (там уже неделю отдыхает его жена с дочками), а вот поди ж ты, пишет жена, дожди…

– Всё. Ну, выдам я им! – Волчков кидает авторучку в нагрудный карман пиджака и с треском захлопывает блокнот. – В субботу, семь тридцать, – напоминает он. – Мы тут подсняли синхрон с вашим прокурором. Экземпляр этот ваш Ганшин! Он угостил меня чёрным кофе. Прокурор с чашечкой кофе, никогда такого не видел. Знаете, чего ему не хватает? Котенка. Чтобы он держал его на коленях и поглаживал, говоря на предмет преступлений и прочих разных вопросов!

Волчков намеренно употребляет неправильные обороты, он разнообразит язык, обиходный и поднадоевший инструмент свой профессии, как шоферы иногда оплетают руль яркими проводками, а слесари вытачивают рукоятки отверток из набора цветных пластмасс.

– А ты много прокуроров видел? – интересуется Егоров, усмехнувшись меткости замечания. И тут же гасит усмешку, он не намерен обсуждать с Волчковым своего начальника.

– Сказать по правде, вообще не видел, ни одного, – признается Волчков с простодушием, подкупающим в его передачах. – И ожидал, что у прокуроров зад – как бы это лучше сказать? – пошире. А вообще-то он вроде бы ничего. Сам позвонил, предложил интересную информацию. Даже поворот подсказал. Прикинуть по этим вот спискам, в какой организации больше тщеславных дамочек, которые не мыслят себя без верхнего образования.

– Кому позвонил – директору студии?

– Мне – персонально. «Павел Филиппович, не посетите ли вы меня как-нибудь на досуге?» «Как-нибудь на досуге!» Конечно, я сразу всё бросил и прикатил. А директору что, сам прокурор дал материал. С него и спрос, если что будет не так.

Несмотря на иронию в тоне Волчкова, чувствуется, что внимание прокурора ему польстило.

– Между нами, Николай Тихонович, это правда, что ваш Ганшин копает под Трушкина?

Егоров молча пожимает плечами, давая понять, что если у прокурора в самом деле есть какие-то счёты с начальником управления торговли, то его это мало интересует.

– Что ж, похоже, что он своего добьётся. Слухи, – объясняет Волчков. – Только слухи. На бюро горкома партии меня не приглашают, рылом не вышел. Но есть у меня некоторых соображений, что так оно и будет. Некоторых неофициальных соображений. Ну, спасибо вам за этих вопросов!

Волчков упаковывается в тулуп и исчезает. Егоров переносит со стола в шкаф папки следственных материалов, место которым теперь в архиве. Глядя из окна, как внизу разворачивается грязно-зеленый «уазик» телестудии, некоторое время думает над словами Волчкова.

Ганшин фигура, действительно, необычная для такого поста, как прокурор города. Тем более в Норильске, где из-за удаленности от Красноярска и Москвы гораздо весомее роль каждого из звеньев, составляющих громоздкий, одновременно взаимодействующий и взаимоборствующий механизм городского управления.

Тридцать семь лет, спортсмен, эрудит, остроумец того образца, что начал штамповаться столичными ВУЗами в середине 50-х годов, когда, поотстав от сверстников, заканчивал своё образование и Егоров. Говорили, что после окончания Ленинградского университета Ганшин работал на материке, где-то в Ставрополье, недолго. В Норильске начинал следователем по особо тяжким преступлениям, следователем, по отзывам, был неплохим. Он был известен в городе как лектор-международник с острым, порой даже слишком своеобразным пониманием многих проблем, как человек с корнями дружеских связей в среде инженерной и творческой интеллигенции гораздо более прочными, чем среди партийных работников и руководителей городских организаций.

Люди его склада и возраста, с их вызывающими очками в тонкой золоченой оправе, с их склонностью к иронии, с их грубой вязки свитерами, верность которым они сохранили со студенческих лет, такие люди давно уже были привычными для Норильска в кабинетах начальников цехов, проектных и конструкторских групп, даже в роли главных инженеров заводов и рудников. И всё же назначение Ганшина прокурором, формально произведенное краем, а фактически по предложению с места, было воспринято в кругах, причастных к таким событиям, как случайность, курьёз, кем-то найденный временный выход из противоречиво сложившейся ситуации.

Но довольно скоро все почувствовали, что маховики механизма, регламентирующие жизнь города, обладают слишком большой инерцией, чтобы можно было приостановить их движение, а тем более повернуть вспять. Время шло, Ганшин прочно обосновался в своём просторном кабинете с окнами, выходящими на Гвардейскую площадь, и покидать его, судя по всему, не собирался. И уж во всяком случае, он не производил впечатления человека, понимающего временность своего положения.

С его назначением роль прокуратуры в жизни города, этого небольшого реле, скрытого от стороннего наблюдателя в глубине механизма, не стала более явной, но в самой прокуратуре живо ощутились новые веяния. Для начала с легкой руки Ганшина прокуратура, а потом суд и милиция приобрели репутацию мест, приличных для отбывания двухгодичной трудовой повинности, в те времена необходимой после окончания школы для поступления в институты. Штаты младшего технического персонала, всегда неполные из-за низкой зарплаты, быстро заполнились девушками из материально обеспеченных семей, каких в Норильске при ощутимых северных льготах было немало. На лестничных площадках и в кабинетах курили, кокетничали с лейтенантами и сплетничали по телефонам юные конторщицы в мини-юбках. Они же в свободное от этих занятий время рассылали повестки и в меру навыков, полученных на школьных уроках русского языка, вели протоколы судебных заседаний.

Другое было серьезней. Начиная расследование, особенно по делам, где затрагивались интересы влиятельных в городе лиц, теперь далеко не каждый следователь мог быть уверен, что от прокурора не поступит распоряжение прекратить дело или повернуть следствие в другое русло. При этом о причинах таких распоряжений можно было только догадываться. Такой стиль работы большей частью сотрудников расценивался как непоследовательность, а меньшинством, как и всегда наиболее горячим, как непринципиальность и угодничанье перед мнением «всего города».

Егоров сочувственно относился к недовольству коллег, которым по приказам Ганшина, обычно имевшим форму товарищеского совета, приходилось перестраиваться или ограничивать круг расследования. Но по привычке делать выводы на основании фактов, а не слухов, с собственной оценкой прокурора не спешил. Что бы там ни говорили, а у него пока не было к Ганшину никаких претензий. Больше того, это последнее дело о торговле дипломами только благодаря прокурору получило больший резонанс, чем просто дело о мошенничестве. Егоров не вдавался в причины, которыми руководствовался Ганшин, но такой подход к следствию, при котором выявляются не только основные, но и побочные аспекты преступления, его устраивал.

Вместе с тем, если имели почву принесенные Волчковым слухи о взаимоотношениях Ганшина с начальником управления торговли Трушкиным (а какая-то доля истины в словах Волчкова была), этого нельзя было оставлять без внимания. Будучи человеком гораздо более опытным, чем молодой журналист, Егоров без труда определил направление удара, который наметил прокурор, давая Волчкову внешне невинный совет: подсчитать по спискам «потерпевших» от жульничества с дипломами, в какой из организаций больше «тщеславных дамочек». Возможно, из-за тщеславия, а вернее потому, что среди завмагов и продавщиц у мошенников было больше знакомых, но управление торговли в таком соревновании получало первое место. Вряд ли обнародование этого могло серьезно повредить Трушкину. Извлекаемый отсюда вывод о недостатках воспитательной работы с кадрами был явно не из тех, что приводят к освобождению человека от занимаемой должности. Тем более руководителя такого масштаба, одного из старожилов Норильска и самых влиятельных людей в городе. Больше двадцати лет Трушкин возглавлял управление торговли Норильского комбината, под его руководством обеспечивалась доставка в навигацию ежегодно более миллиона тонн грузов, необходимых для того, чтобы одевать и кормить зимой стотысячный город.

Всё правильно. Но если у кого-то были причины добиваться устранения Трушкина от дел и если этот или, вернее, эти кто-то имели весомый голос в управлении комбината, в горкоме партии или в горисполкоме, телепередачу такого плана не следовало недооценивать. В общем, если всё это так, а на это было очень похоже, то и он, Егоров, невольно оказался втянутым в эту борьбу.

Над этим следовало серьёзно подумать. Он не любил, когда его руками делают дело, конечных целей которого он не понимает.

Егоров возвращается к столу и раскрывает папку с материалами о самоубийстве старшего техника-гидролога Неверова на посту № 14. Эту папку принесли ему утром от прокурора с просьбой ознакомиться и высказать своё мнение.

Больше года она пролежала в архиве. Документы в ней успели спрессоваться, пропитались специфическими запахами больших хранилищ, запахами пыли и беды (так иногда кажется Егорову), но подсохли только с краёв. Середина листов свежа, строчки кажутся написанными только вчера, и это немного мешает Егорову определить своё отношение к делу, как трудно бывает сделать заключение о недавнем происшествии не потому что картина происшествия неясна, а потому что в любой момент могут поступить новые сведения, меняющие местами причины и следствия.

Снова, не торопясь, уже второй раз перебирает Егоров листки из папки.

Протокол осмотра места происшествия.

Заключение судмедэкперта. (Егоров выделяет фразу: «Признаков алкогольного опьянения не обнаружено»).

Показание рабочих-гидрологов.

«Личное дело» Неверова из отдела кадров Гидрологической службы, листок по учёту кадров с фотографией 3 на 4.

Егоров приостанавливает движение руки. Длинные темные волосы, молодое, ничем не примечательное лицо с правильными чертами и застывшим, как и на большинстве таких снимков, выражением скованности и словно бы недовольства.

Полстраницы врезанных шариковой ручкой в бумагу строк – автобиография по неизвестно кем и когда составленному шаблону:

«Родился в 1938 году в Москве в семье служащих.

Отец, Неверов Андрей Иванович, по образованию педагог, работает директором школы.

Мать, Неверова Варвара Степановна, по образованию экономист, служащая Госплана РСФСР.

В 1958 года, после окончания средней школы, поступил на физико-математический факультет МГУ им. Ломоносова, с четвертого курса был отчислен за академическую неуспеваемость, после чего работал лаборантом на кафедре математики вплоть до отъезда в г. Норильск.

Беспартийный, правительственных наград не имею, под судом и следствием не состоял, гражданских прав не лишался».

Список личного имущества.

Разрешение милиции на хранение и ношение огнестрельного нарезного оружия, фиолетовый штамп: «Без права охоты».

Свидетельство о смерти.

Все документы составлены с обстоятельностью, которую ценит Егоров, он с уважением думает о следователе, который вёл это дело. Жаль, что он перевёлся на материк, с ним полезно было бы поговорить.

Да, всё убедительно. И всё-таки чего-то Егорову не достаёт, ощущение какой-то незавершенности не оставляет его. Но он отдаёт себе отчёт в том, что это ощущение может возникать от того, что к этой архивной папке по каким-то причинам привлечено особое внимание. А при пристальном рассмотрении любой факт, даже самый бесспорный, может казаться подозрительным.

Раздаётся телефонный звонок. Секретарша прокурора ледяным тоном сообщает, что следователя Егорова вызывает Вячеслав Николаевич Ганшин. Она не знает причины вызова, но если бы Егорова ожидали неприятности, это доставило бы ей гораздо больше удовольствия, чем неприятности любого другого сотрудника, всегда вносящие приятное разнообразие в жизнь девиц из приёмных. Её тон – следствие давнего выговора, который он сделал ей из-за хамской манеры разговаривать с посетителями.

Егоров завязывает тесемки папки и выходит из кабинета. Пристукивая папкой по колену, идёт серыми коридорами здания, вместившего прокуратуру, суд и милицию, этого каменного первенца Норильска с метровой толщины стенами, с недосягаемыми потолками. Из-за дверей доносятся телефонные звонки, дробь пишущих машинок, проходят сотрудники, озабоченные и беззаботные, на ходу обмениваясь приветствиями и новостями. Прокуратура живёт в обычном ритме, перерабатывая свою долю отходов стотысячного города, в котором преступления и нарушения законов вполне в рамках нормы.

При появлении Егорова в приёмной секретарша вытягивается на стуле, как при команде «смирно», одновременно безуспешно пытается натянуть край юбки на свои вызывающие коленки.

– Вячеслав Николаевич занят, он разговаривает по телефону, – извещает она, но лишь пожимает плечами, когда Егоров, сухо кивнув в знак того, что принял её слова к сведению, проходит в кабинет прокурора.

III

Вячеслав Николаевич Ганшин, прокурор города Норильска, занят, он разговаривает по телефону.

Удобно вытянувшись, точно в шезлонге, в рабочем кресле, слишком просторном для его сильного сухощавого тела, изредка перемежая речь собеседника любезными «э-э, разумеется» и «э-э, благодарю», он в то же время словно бы любуется рантом своих меховых ботинок, не оставляющих никаких сомнений, к большей или меньшей части Норильска относится его прокурор: ботинки импортные, добротные, с матово поблескивающими носами.

Любой человек, застигнутый посторонним, а тем более подчинённым, за телефонным разговором явно не служебного свойства, постарается перенести его на другое время или хотя бы придать репликам видимость официальности. Оглянувшись на стук двери, Ганшин жестом предлагает Егорову входить и располагаться, но не меняет ни позы, ни выражения светской любезности на обветренном лице со следами свежего загара от первых весенних лыжных вылазок в тундру.

Егоров кладёт папку на стол и отходит к окну. Щурясь от обилия солнечного света, обегает рассеянным взглядом ломаный очерк предгорий Шмидтихи и Надежды, источенных штреками, облепленных крытыми галереями и террасами вскрышных отвалов. Западные склоны гор словно бы раскалены, восточные затягивает мутная предвечерняя синь. Бесконечным потоком втягиваются в неё самосвалы, натужно одолевающие подъём, встречные машины без задержки, как детишки на санках, скатываются по широкой бетонке к парующему от сбросов ТЭЦ озеру Долгому, оставляя позади вспышки сварки, движение электровозов на маневровых путях, неторопливо вспухающие и так же неторопливо тускнеющие зарницы шлаковых сливов.

Конец дня, солнце насквозь простреливает проспект, обрывающийся, как морской пирс, на кромке тундры. Причаливает электричка с запада, из нового аэропорта «Алыкель», прихватывающая по пути закончивших смену шахтеров Кайеркана, черными от наплыва шапок и шуб становятся широкие тротуары. Из толпы высеиваются нездешнего вида люди, в пальто, с чемоданами и портфелями, пассажиры дневного московского авиарейса. Беззвучно открываются и закрываются двери гостиницы, развернутой тяжелым фасадом на Гвардейскую площадь. В середине площади бригада рабочих с автокраном устанавливает на бетонный фундамент огромную серую глыбу руды – памятный камень, решение о закладке которого было принято в честь тридцатилетия комбината. Рабочих окружает плотное кольцо любопытных.

Егоров следит за движением каменной глыбы на невидимых в морозном воздухе тросах, одновременно невольно прислушивается к телефонному разговору.

В том, что на другом конце провода женщина, сомнений нет. Кто-то из отдела культуры или из Дворца металлургов, разговор сначала идёт о выставке городских самодеятельных художников, потом переходит к предстоящим гастролям какого-то театра. Прокурор оживляется:

– Вот как? Очень интересно. Обязательно пойду… Э-э, возможно. Только боюсь, что встреча для неё будет не слишком приятной… Нет, не я. Один из… э-э… моих сотрудников. Егоров… Да, Николай Тихонович. Вы с ним знакомы?

Услышав свою фамилию, Егоров оглядывается.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь, – продолжает расшаркиваться Ганшин. – Трудно требовать особой жизнерадостности от человека, который каждый день с девяти до шести имеет дело с преступниками… Нет, я исключение. Мне гораздо чаще приходится иметь дело с такими очаровательными дамами, как вы!.. – Он вскидывает глаза вверх, как бы показывая Егорову, чего стоят ему эти слова.

Егоров недовольно морщится. Вступление, всегда предваряющее деловые разговоры в Норильске, где люди зимой гораздо чаще перезваниваются, чем встречаются, явно затягивается. Наконец Ганшин умолкает, некоторое время внимательно слушает, сдержанно замечает:

– Боюсь, что вы обратились не по адресу. Решение суда…. Ах, вот вы о чём! Да, я распорядился дать Волчкову дополнительные материалы… Что вы, как же я могу отказать прессе? Я просто не имею права!

В продолжение следующей тирады, очень горячей, судя по тому, что Ганшин даже отводит трубку от уха, он по-прежнему рассматривает ботинки, но уже без удовольствия, а так, словно бы обнаружил в них серьезные недостатки. В голосе у него появляются суховатые нотки:

– Охотно верю… Э-э, досадно. Не нужно меня убеждать, что она девушка высоких достоинств!.. Нет, ничего не могу сделать. Всегда… э-э… к вашим услугам!

Брезгливым жестом прокурор опускает на рычаги телефонную трубку. Поднявшись с кресла, некоторое время стоит рядом с Егоровым, молча и как бы неприязненно смотрит на медленно разворачивающий на тросах памятный камень. Потом возвращается на своё место.

– Ознакомились? – спрашивает он, подвигая к Егорову серую картонную папку как бы в знак того, что она и будет предметом предстоящего разговора. И тут же перебивает себя:

– Кстати, знаете, о чём сейчас шла речь?

– Догадываюсь, – неохотно отзывается Егоров. За время следствия он осатанел от телефонных звонков с просьбами избавить от излишних формальностей «бедную девочку, и без того наказанную за своё легкомыслие».

– И об этом тоже, – с усмешкой кивает прокурор. – Но любопытней другое. К нам на гастроли приезжает театр, в котором работает… э-э…

Пауза, прерывающая замечание Ганшина, вызвана не стремлением прокурора заинтриговать собеседника. Это следствие небольшого дефекта речи, временами Ганшину словно бы не хватает дыхания, чтобы закончить фразу. Как это нередко бывает, дефект пошёл ему на пользу, приучив четко продумывать то, что он хочет сказать. Он давал ему и дополнительные преимущества в разговорах. У людей, не знакомых с Ганшиным, эти паузы вызывали ощущение, что прокурору мало того, что он услышал, что нужны дополнительные пояснения. И часто, расставшись с Ганшиным, человек ловил себя на том, что в продолжение всей встречи говорил только он, а прокурор лишь поправлял очки и вставлял односложные, ни к чему не обязывающие междометия.

Егоров терпеливо ждёт, не делая попыток помочь прокурору закончить фразу.

– Да… э-э… Нина Уразова, – справляется наконец с заминкой Ганшин. – Летом мы сможем её увидеть. Они привозят «На балу удачи». Говорят, в роли Эдит Пиаф она очень хороша. Я вас с ней познакомлю.

– Зачем? – удивленно спрашивает Егоров.

Прокурор тоже слегка удивлён.

– Нина… э-э… Уразова… Разве вам ничего не говорит это имя? В связи с этим, – кивает он на архивную папку. – В своё время ходило немало разговоров…

– Их можно приобщить к делу?

– Не возражаю, давайте оставим, – легко соглашается прокурор. – Я уважаю чужие принципы. Итак, что вы можете сказать об уровне… э-э… расследования?

– Убедительно. Отсутствие преступления доказано.

– В рамках статьи сто пятой, согласен. А как насчёт доведения до самоубийства?

– Вряд ли. Я доверяю этому следователю. Самоубийство по личным мотивам, – повторяет Егоров формулу из заключения.

– Представляете, какими серьёзными должны быть эти мотивы?

– Они и были серьёзными. По пустякам не сносят себе половину черепа. Но это нас уже не касается.

– Значит, вас ничего не насторожило?

Егоров пожимает плечами.

– Дело закончено. Если не обнаружилось ничего нового, его нужно вернуть в архив.

– Об обстоятельствах смерти ничего нового нет. Есть – о личности погибшего. И сведения эти таковы, – слегка повышает голос Ганшин, хотя Егоров не пытается его прервать. – Э-э… таковы, что заставляют вернуться к делу. Давайте вместе посмотрим.

Он придвигает к себе папку, развязывает тесемки и привычно перелистывает бумаги.

На листке по учёту кадров задерживается.

– Неверов Вадим Андреевич… Русский, беспартийный… пока всё верно. Родился в тысяча девятьсот… Скажите, Николай Тихонович, вы никогда не задумывались, что наш календарь не даёт точного представления о месте события во времени? Вот – родился человек. Через девятнадцать с лишним веков после чего? Если не принимать во внимание такую сомнительную веху, как рождество Христово?

Ганшин откидывается в кресле, поправляет очки и смотрит на Егорова, как бы и в самом деле ожидая ответа.

– Один мой знакомый из вычислительного центра, – продолжает он, никакого ответа не дождавшись. – Где же это?.. А, вот… попытался разработать новую систему летоисчисления.

Начало отсчёта – ноль часов, понедельник. За сутки принято время от изобретения каменного топора до возведения пирамиды Хеопса как первого признака того, что человек осознал своё право на бессмертие. Во вторник, в 4 часа 18 минут кусок песчаника обернулся лицом царицы Нифертити и до среды, до 6 часов 7 минут 16,2 секунды, что примерно соответствует нашим дням, ей суждено было взирать на попытки человека утвердиться в вечности. И вот… э-э… в каком виде история, в том числе и новейшая, предстаёт…

Он подносит к глазам листок, одновременно лёгкой усмешкой показывая, что к тому, что он прочитает, не следует относиться слишком серьёзно, но и слишком несерьёзно относиться тоже не стоит.

– В среду, в 4 часа 36 минут 14 секунд, клерк патентного бюро в Берне по фамилии Эйнштейн доказал, что аксиома о непрерывности и необратимости времени не верна. В 4 часа 37 минут 58 секунд пароход «Самодержец», курсировавший между Рыбинском и Нижним Новгородом, был переименован в «Нарком Троцкий». В 4 часа 41 минуту 20 секунд было создана первая международная организация Лига наций, чтобы через 0,096 секунды прекратить своё существование. В 4 часа 43 минуты 12,6 секунды пароход «Нарком Троцкий» был переименован в «Нарком Ежов». В 5 часов 2 секунды…

Такие вот неожиданные отступления и способствовали укреплению за Ганшиным репутации не то чтобы несерьёзного человека, но как бы не совсем от мира сего. У многих из тех, кому приходилось иметь с ним дело, создавалось впечатление, что новый прокурор смотрит на всё как бы со стороны и даже несколько свысока, и заботы ответственных работников, составляющие смысл их жизни, конкретная жизнь города, состоящая из чередования мероприятий, требующих серьезного отношения и каждодневной серьёзной работы, со стороны представляются ему чем-то вроде игры со строгими, обязательными для всех, в том числе и для него, но непонятно зачем принятыми правилами.

Отдавая должное образованности и эрудиции нового прокурора, его широкому взгляду и остроумию при обсуждении даже таких вопросов, где остроумие не поощрялось, тем не менее в той среде, куда Ганшина выдвинуло назначение, его не то чтобы сторонились, но относились к нему с настороженностью, как к чужаку и к человеку пока неясному. Возможно, правы были те, кто считал, что Ганшину, чтобы окончательно утвердиться, недостает большого серьезного дела, акции всегородского масштаба, которая четко определила бы те принципы, которым он намерен следовать.

То ли наскучив перечислением минут и секунд, то ли поняв, что такой взгляд на историю не вызывает у Егорова интереса, Ганшин со словами «и так далее» откладывает листок и возвращается к документам из серой картонной папки.

– Таким образом, – заключает он, – можно сказать, что интересующий нас Неверов Вадим Андреевич родился в среду, в 5 часов 12 минут с секундами, то есть почти одновременно с началом последней большой войны, и вся сознательная жизнь его протекала в мирное время. Если учесть, что за последние пять тысяч лет было пять тысяч четыреста четырнадцать войн, из них две мировых, можно сказать, что ему… э-э… повезло. Но он, вероятно, так не считал и потому устроил себе маленькую персональную войну и погиб в ней, прожив в общей сложности семнадцать сотых секунды. Что вы скажете о такой… э-э… системе летоисчисления?

– Не слишком-то они перегружены работой в своём вычислительном центре.

– Вы правы, для такого вывода тоже есть все основания. Вернёмся, однако, к нашему делу. Нужно признать, что за семнадцать сотых секунды свой жизни Неверов успел очень немало сделать. Но прежде – некоторые уточнения. Здесь – неверно… – С тем же профессиональным изяществом человека, привыкшего иметь дело с бумагами, Ганшин красным фломастером подчёркивает запись в графе «Образование», поясняет: – Высшее, МГУ, физмат, красный диплом… Здесь тоже неверно… – Красная «галочка» появляется против графы «Место работы и занимаемые должности». – А это совсем ерунда! – Красный крест появляется на второй половине куцей автобиографии Неверова. – Всё это уже достаточно необычно, не так ли? Но самое интересное ещё… э-э… впереди.

Ганшин подчёркивает графу «Правительственные награды» и как бы расстроено бросает поверх бумаг фломастер.

– Послушайте, Николай Тихонович, неужели вам ничего не говорит эта фамилия – Неверов?

– Ничего.

– Как же мы невнимательны! А если в таком контексте: Нестеровский, Кравцов, ваш однофамилец Егоров, Суханова…

– Неверов? – удивлённо заканчивает Егоров.

– Вот именно – Неверов!

Фамилия, действительно, обрела смысл, встав в ряд имён, известных в Норильске каждому школьнику. Это были геологи, лауреаты Ленинской премии, первоотрыватели рудного узла на Талнахе, давшего, как было принято говорить, новую жизнь комбинату и городу. Но даже и теперь, после слов прокурора, Егорову не сразу удаётся совместить в сознании многократно слышанную фамилию с этими листами архивного дела.

– Неверов – тот самый? – недоверчиво переспрашивает он.

– Тот самый, – подтверждает Ганшин. – Нас подвела стандартность мышления. И следователя. И меня. И вас. И отдел кадров Гидрологической службы, когда его оформляли на раб от у.

– А документы?

– Всего лишь справка с последнего места работы вместо якобы утерянной трудовой книжки. Чтобы получить такую справку, достаточно улыбнуться секретарше. К тому же, как я знаю, требования у гидрологов не слишком строгие. Платят мало, условия на отдаленных точках сами можете представить какие. Охотников немного.

– Да уж меньше, чем к нам в секретарши, – не удерживается Егоров.

Ганшин словно только того и ждал, чтобы отвлечься.

– Дорогой Николай Тихонович, нельзя же быть таким моралистом! Вы только посмотрите на наших лейтенантов, они каждый день стали гладить брюки! Я считаю это своим… э-э…. бесспорным достижением.

– Дело подлежит пересмотру?

– Да.

– Был запрос?

– Не совсем. Вот – взгляните. Это передали мне из редакции нашей газеты.

Егоров берет у прокурора тетрадный листок, к которому скрепкой подколот конверт, пробегает взглядом округлые строки:

«Уважаемый товарищ редактор! Прошу Вас сообщить мне адрес и место работы моего мужа Неверова Вадима Андреевича. Больше года назад он уехал в Ваш город. Хотя мы разведены, мне нужно знать, где он сейчас работает, чтобы послать исполнительный лист на алименты для его сына, которому сейчас четыре года. Вы должны знать, где он работает, потому что в Вашей газете писали о нём, когда он получил Ленинскую премию. Мой адрес: Москва…»

Егоров возвращает прокурору письмо. Ганшин вкладывает его в архивную папку. Голос у него сух и словно бы неприязнен:

– Как вы сами понимаете, в этом деле мы не можем ограничиться предположениями. Мы должны абсолютно точно знать, самоубийство ли это, хотя скорее всего всё же самоубийство, и что это за личные мотивы. Запрос о Неверове может поступить в любой момент, и мы должны быть к нему готовы. К тому же у нас в городе не так уж много таких людей. Выяснить, почему один из них ушёл из жизни, просто наша обязанность. Если хотите, дань уважения его памяти…. Блистательная всё-таки жизнь! В двадцать один год – почётный профессор Гейдельбергского университета. Еще студентом он решил какую-то теорему, над которой триста лет ломали голову математики. В двадцать три года – доктор наук, его кандидатская диссертация была признана докторской. В двадцать пять – лауреат Ленинской премии…

– В двадцать восемь… – напоминает Егоров и хмуро кивает на архивную папку.

– А если он для того и застрелился, чтобы вовремя поставить точку?

– Вот вам и ответ на любой вопрос.

– Вы правы, это не ответ, – соглашается Ганшин. – Я решил поручить это дело вам по трём причинам. Первое. Я знаю вашу основательность и в данном случае буду уверен, что имею дело с фактами, а не с красивой версией, к которой эти факты притянуты, что весьма нетрудно в таком… э-э… деле. Второе. Чтобы восстановить картину последнего периода жизни Неверова, понадобится ваше знание психологии обычных людей, а не уголовных преступников. Обычных людей, попавших в трудные обстоятельства… Кстати, вы поняли, чего не хватает в деле?

– Писем.

– Да, писем. Не говоря уже о предсмертной записке. Может быть, дневников. Такой человек, как Неверов, не мог их не вести. В конце концов чем-то он занимался, кроме метеонаблюдений. Возможно, уничтожил. Но что-то должно остаться. И это необходимо найти. Третье. Мы работаем с вами больше года. Я не имел случая выразить отношения с вашей работе и намерен сделать это сейчас. Я вижу в вас одного из самых квалифицированных работников прокуратуры и хочу, чтобы вы это знали. Вашу работу отличает качество, которое я затруднился бы выразить одним словом. Что-то близкое к понятию «истовость»… э-э… в лучшем смысле этого слова, если у него есть и худший смысл. В частности, в последнем расследовании, с дипломами, вы проявили настойчивость и принципиальность, которые делают вам честь.

Егоров давно уже вышел из того возраста, когда одобрение или неодобрение начальства заставляют учащенно биться сердце. И всё же он ловит себя на том, что слова прокурора ему приятны. Он хмурится и с напускным безразличием пожимает плечами.

– Я делал своё дело.

– И большую часть моего, – уточняет Ганшин. – Должен признаться: когда на меня пытались оказать… э-э… влияние, я переадресовал всех к вам. Говорил: если вы сумеете убедить следователя Егорова…

– Значит, это вам я обязан всеми этими звонками? – с досадой переспрашивает Егоров.

– Да. Перед вами человек, который отлынивает от своих обязанностей. Ибо это главная моя обязанность: дать возможность моим сотрудникам работать без всяких влияний. Кроме, разумеется, моего. Но я не мог упустить случай проверить ваш… э-э… иммунитет к давлению, как принято говорить, всего города. Поручая вам это дело, я пытаюсь загладить свою вину, – продолжает прокурор, хотя, судя по его виду, никакой вины он за собой не чувствует. – Вам придётся отправиться туда, на посты. А эти места сейчас не хуже Домбая – солнце, прекрасный снег, гуси скоро пойдут. Можете рассматривать это как внеочередной отпуск.

– Опросить трёх человек – на это уйдёт два дня. Вместе с осмотром местности.

– Ошибаетесь, – возражает прокурор. – Ваша командировка займёт не меньше трёх, а то и четырёх недель. Первый вертолёт с геологами отправляется туда на днях. На Имангду высаживают гидрогеохимический отряд Норильской экспедиции. А следующий транспорт будет только в конце месяца. Своих вертолётов у нас, к сожалению, нет. Задание понятно?

– Не совсем. В чём оно заключается?

– Объясняю. Версия первая: самоубийство Неверова инсценировано каким-то очень ловким преступником. Мотив – что угодно. Деньги, часть Ленинской премии, которые он туда привёз, хотя я понятия не имею, зачем бы он это стал делать. Да и вряд ли какие-то деньги оставались, на что-то же он жил. Версия вторая: похищение ценных идей в шпионских целях. Это вам больше нравится? – В словах прокурора сквозит нескрываемое недовольство. – Николай Тихонович, осмелюсь дать вам совет. Некоторые, не будем называть фамилий, считают, что при всём опыте вам недостаёт некоторой широты… э-э… мышления. Наверное, отчасти они правы. Любое дело нужно уметь соотносить с сегодняшним днём, с его конъюнктурой. Строго в рамках закона, разумеется. Вы должны научиться использовать ту свободу в решениях, которую предоставляет закон, если хотите выйти из разряда… э-э… исполнителей и перейти на следующую ступень.

– Не помню, чтобы я высказывал такое желание.

– Не хотите? – с искренним недоумением переспрашивает Ганшин. – Извините, не верю. Впрочем, верю. Но тогда не понимаю. Вы – средний человек, а? Удивительное явление. Самое удивительное то, что вы отдаёте себе в этом отчёт. Боитесь ответственности?

– А вы не боитесь? – спрашивает Егоров, ощущая, как растёт в нём раздражение против легковесности прокурора, легко порхающего от темы к теме.

Ответ Ганшина обезоруживает его:

– Если вы имеете в виду, что этот разговор мы ведём здесь, в этом… э-э… городе… Да, понимаю вас. Очень хорошо понимаю. Но есть другой аспект, о котором вы, вероятно… э-э… не задумывались. Ограничивая свою компетентность, вы тем самым передоверяете другим решение вопросов, которые не могут вас не касаться. Лично вас, вашей семьи, близких вам людей. Не кажется ли вам, что это довольно уязвимая жизненная позиция?

– Я об этом подумаю, – обещает Егоров.

– Мне будет интересно, что вы решите, – кивает прокурор и переходит на деловой тон. – Ваше задание: провести дополнительное расследование обстоятельств смерти Неверова на гидрологической посту номер 14 в связи с выявлением новых данных о личности погибшего. Ещё вопросы?

– Нет.

Егоров собирает бумаги. Прокурор достает из нижней тумбы стола несколько тонких папок и кладёт их перед Егоровым.

– Дополнительные материалы о Неверове. Всё, что удалось достать. В том числе и его настоящее личное дело, я затребовал его из Москвы. И вот ещё что. Думаю, будет правильно, если вы появитесь на постах не в качестве следователя… следователь там уже был. А… Даже не знаю. Кем бы вы хотели побыть? Геологом?

– Вряд ли я сумею отличить гранит от базальта.

– Может, просто туристом или охотником-отпускником?

– Посёлок на Имангде законсервирован, – напоминает Егоров. – Значит, есть какая-то опись оборудования и строений? Можно провести инвентаризацию. По крайней мере, дело знакомое.

– Не возражаю, – говорит Ганшин и берется за телефон. – Соедините меня с начальников геологоразведочной экспедиции Шубиным, – приказывает он секретарше. – Не перепутайте. Есть начальник Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции, это Шубин. А есть начальник Гидрологической службы. Это разные организации и разные люди.

Оговорка, по мнению Егорова, очень нелишняя.

– Жду, – бросает Ганшин и с телефонной трубкой в руке откидывается на спинку кресла. По напряжённой гримаске на его лице и по тому, что он звонит Шубину не по прямому телефону, а связывается с ним через секретаршу, нетрудно догадаться, что начальник НКГРЭ Шубин не относится к людям, с которым прокурора связывают товарищеские отношения. И пока секретарша в приемной выпевает: «С вами сейчас будет говорить прокурор города Норильска Вячеслав Николаевич Ганшин!» – сам прокурор, забыв обо всём, готовится к разговору. Голос его, однако, звучит с обычной непринуждённостью:

– Осмелился вас побеспокоить… э-э… Владимир Семенович. Вот какая у нас родилась мысль. Стоит, пожалуй, провести ревизию вашего посёлка на Имангде, всё-таки столько лет прошло после консервации. Как вы на это смотрите?.. Не принято? Вот мы и хотим нарушить эту традицию… Нет, на этот счёт не беспокойтесь, пусть ваши люди занимаются своими делами. А этим займётся наш сотрудник. Егоров Николай Тихонович, он к вам зайдёт… Да, это по делу Неверова, в нём остались неясности…Рад, что вы ничего не имеете против. Всего хорошего!..

Пока Ганшин разговаривает, Егоров открывает обложку лежащей сверху папки. На титульной странице отпечатано на ротапринте: «В.А.Неверов. Некоторые аспекты решения пространственных задач методом математического подобия в приложении к конкретным геофизическим исследованиям». На следующих страницах текст, на три четверти состоящий из математических формул.

– Это автореферат к диссертации Неверова, – поясняет Ганшин, положив трубку и как бы стерев с лица выражение непринуждённости.

– Что это значит?

– Понятия не имею. Но практическое значение имеет – и очень большое. В сущности, Талнах был открыт по методу Неверова. Он предсказал там руду, как кто-то из астрономов предсказал планету Нептун. Так мне объяснили. А нашли месторождение уже без него. Он всего-то был в городе раза три или четыре, прилетал для консультации. Поэтому у нас его и не знают в лицо. Кстати, на Имангде он тоже был. Сказал: прекрасные места, я хотел бы здесь жить. Это со слов Шубина. Про то, что он хотел бы здесь умереть, он ничего не сказал. Вероятно, это желания пришло позже… А вообще странно всё это. Человек прилетает из Москвы, бросает там семью, квартиру, работу, устраивается в тундру, в дикую глушь. Живёт там зиму, полярную ночь, с непривычки самое жуткое время. И вот, когда зима позади, когда только жить и жить, забивает в край стола гвоздь и стреляет себе в висок. Почему?

– Вероятно, потому что ствол у карабина слишком длинный, – предполагает Егоров.

– Ствол? – Ганшин не сразу понимает, о чём идёт речь. – Ах да, ствол. Не такой уж длинный, чтобы не дотянуться до курка рукой.

– Какого роста был Нестеров?

– Среднего. Думаю, смог бы дотянуться… Словом, на все эти вопросы вам и предстоит дать ответ. Приступайте. Всё, что у вас в работе, передайте в отдел. Сами решите кому. Желаю успеха.

Егоров пожимает узкую сильную руку Ганшина, встаёт, но уходить не спешит.

– Два вопроса, – говорит он. – Объяснить задание – на это нужно десять минут. А я здесь уже час. Значит ли это, что у вас есть ко мне вопросы, которые вы не можете задать прямо?

– Да, – помедлив, признаёт Ганшин. – Но только потому, что вы не сможете ответить на них при всём вашем… э-э… желании.

– А вы попробуйте.

– Хорошо… Кто вы такой, Николай Тихонович? Что вы представляете собой как человек?

Егоров молчит.

– Каковы ваши потенции как общественного деятеля? В той мере, в какой ответственный работник прокуратуры не может не быть общественным деятелем?

Егоров молчит.

– Достаточно? – спрашивает прокурор.

– Нет.

– Я вижу, что вы не любите неопределенных ситуаций и умеете их прояснять. Что ж, скажу больше – но только то, что… э-э… могу сказать. Мне предложено подумать над возможностью использовать вас на другой работе, по характеру лишь косвенно связанной с вашей… э-э… профессией.

– Разве выбор работы не моё личное дело?

– В пределах, допускаемых партийной дисциплиной.

– Теперь понятно. Второй вопрос. Вы упомянули о Нине Уразовой. Так, кажется, её фамилия? В связи с этим, – кивает Егоров на архивную папку.

На лице Ганшина появляется ироническая усмешка.

– Николай Тихонович, но это же только слухи! Насколько я понял… вернее, насколько вы мне дали это понять, не в ваших правилах… э-э… использовать их в работе. Или я неправильно вас понял?

Вячеслав Николаевич Ганшин, прокурор города Норильска, верен себе: последнее слово остаётся за ним. Егоров собирает со стола бумаги и выходит из кабинета. Вернувшись к себе, достаёт из шкафа новую папку и начинает заполнять формуляр.

«Номер дела…»

«Дело начато…»

Из коридора доносится дробный стук каблуков, дверь открывается и слегка запыхавшаяся секретарша прокурора со словами «Вячеслав Николаевич велели вам передать» кладёт перед Егоровым листок.

Машинописный, довольно слепой экземпляр. В углу: «Для обсуждения. Текст надписи на памятном камне на Гвардейской площади. Проект».

Ниже – заглавными буквами:

...

«ЗДЕСЬ БУДЕТ СООРУЖЁН ОБЕЛИСК, ВСЕГДА НАПОМИНАЮЩИЙ О ПОДВИГЕ ПЕРВЫХ НОРИЛЬЧАН, КОМСОМОЛЬЦЕВ-СТРОИТЕЛЕЙ, ПОКОРИВШИХ ТУНДРУ, СОЗДАВШИХ НАШ ГОРОД И КОМБИНАТ».

Ещё ниже – острым и словно ироничным почерком прокурора:

«К вопросу о компетентности. Как вы это оцениваете?»

– Спасибо, можете идти, – говорит Егоров секретарше.

– Вячеслав Николаевич велели показать и вернуть.

– Тогда подождите.

Егоров переписывает текст на бумажную четвертушку и только после этого отпускает секретаршу. Затем возвращается к прерванной работе.

«Дело начато…»

«Месяц и число: 2 апреля».

«Год: 1967».

«Дело окончено…»

IV

В гидрогеохимическом отряде Норильской экспедиции, который в начале апреля 1967 года забросили на Имангду, было шесть человек: начальник отряда, кандидат наук Андрей Павлович Щукин, инженер-геолог Игорь Хазанов, старший техник Валерий Леонтьев, студентка-практикантка Ленинградского университета Ольга Новикова и два рабочих – молодой парень, недавно отслуживший срочную Григорий Задонский и пожилой тундровик Иван Мартынович Чесноков, которого все называли по отчеству, Мартынычем. Он выполнял обязанности завхоза и радиста отряда. Седьмым стал Егоров, которого Щукин представил как сотрудника контрольно-ревизионного управления горисполкома.

Экспедиционный «УАЗ-санитарка» с металлическим кузовом оказался до отказа забит отрядным скарбом – мешками с крупами и сахаром, ящиками с говяжьей и свиной тушёнкой, картонными коробками с макаронами и чаем, раскладушками и спальными мешками, связками лыж и бамбуковых лыжных палок, которых хватило бы человек на двадцать.

– Куда столько? – удивился Егоров.

– Про запас, – объяснил Мартыныч. – Наст, он дерево режет, как наждак. И на случай, если кто лыжи сломает. Пешком не больно-то походишь.

Ещё было несколько ящиков с пустыми пивными и винными бутылками.

– Это для проб воды, – пояснил Егорову начальник отряда.

С особой осторожностью в «санитарку» погрузили ящик водки. Мартыныч устроился в кабине рядом с водителем, а в кузов с трудом запихнули Задонского. Остальным пришлось добираться до аэропорта Валёк на рейсовом автобусе.

В первый день не улетели – не было вертолётов. На второй тоже не улетели – вертолёты были, но не подвезли горючку. Только утром третьего дня, когда от ящика водки, припасенной для экстренных случаев на маршрутах, осталось не больше половины, начальник службы перевозок оглядел неподвижные тела в спальных мешках, лежащие в зале ожидания вокруг груды экспедиционного имущества, и скомандовал:

– Подъём, геологи! Транспорт подан. Или вы собираетесь здесь жить?

Опохмелились уже в вертолёте. Внизу тянулась тундра с ослепительно сверкавшим на солнце снегом, словно заштрихованная редкими лиственницами. Через час «Ми-8» сделал круг над посёлком из четырёх десятков домов с трубами, из которых не поднималось ни одного дыма, с нетронутыми ни единым следом проездами между домами. На краю посёлка, возле единственной живой избы, чернели несколько человек, приветственно махали руками.

– Гидрологи! – прокричал на ухо Егорову Щукин, перекрывая грохот двигателя.

Вздымая тучи серебристой снежной пыли, в которой на миг появилась радуга, вертолёт приземлился неподалёку от избы. Члены отряда с помощью гидрологов быстро выгрузили всё из трюма и только потом, когда вертолёт взлетел, начали здороваться с удивившим Егорова радушием: жали руки, обнимались, хлопали друг друга по спинам. При том что знакомы до этого не были. Кроме, может быть, Мартыныча, который работал на Имангде ещё в те времена, когда здесь вели разведочное бурение геологи.

На правах человека бывалого, он и взялся командовать. Из всех пустых домов выбрал просторную избу, сложенную из бревен лиственницы. Объяснил:

– Здесь контора была. И начальство жило. Самый теплый дом, не сомневайтесь, сам в нём жил.

В центре самой большой комнаты стояла ржавая буржуйка с жестяным дымоходом, выведенным в окно с грязными стёклами. Второе окно было забито фанерой и рубероидом, щели тщательно законопачены шлаковатой. Было ещё несколько комнат, поменьше, все без дверей. Егоров догадался, что двери сняты для того, чтобы комнаты обогревались теплом от буржуйки. Пока перетаскивали экспедиционный скарб от вертолётной стоянки, двое гидрологов приволокли от своей избы несколько вязанок дров, раскочегарили печку. В дымоходе загудело, промороженный дом стал медленно наполняться теплом. Грязные стекла плохо пропускали солнечный свет, в комнате стоял полумрак. Принесли две керосиновые лампы-трёхлинейки, при их свете выложили на дощатый стол консервы, выставили последние бутылки водки.

– Завязывать не пора? – полюбопытствовал Егоров у начальника отряда.

– Завяжут, – отозвался Щукин. – Водка кончится и завяжут. Здесь не сгоняешь за добавкой. Сто двадцать километров до ближайшего гастронома.

Люди за столом различались внешностью и одеждой. Куртки и ватники гидрологов были замызганы, а лица с грубым загаром обросли бородами, у кого густой, у кого жидкой, клочками. Одежда геологов была ещё необмятой, лица бритые и бледные после долгой зимы. Единственная девушка в мужской компании – студентка, помнил Егоров – держалась замкнуто, почти не пила и быстро ушла спать. Инженер-геолог Хазанов устроил её в одной из комнат и вернулся к столу.

Водка кончилась часа через два в самый разгар шумного застолья с беспричинным смехом и бестолковыми разговорами, от которых Егоров слегка угорел. Чтобы продолжить праздник, гидрологи притащили пятилитровую бутыль мутной бражки.

Егоров решил, что с него хватит, пристроил раскладушку в свободной комнате и залез, не раздеваясь, в спальный мешок.

Проснулся он от холода. Дрова в буржуйке прогорели. Одна лампа погасла, другая, с закопченным стеклом, тускло освещала стол с остатками закусок, с окурками в консервных банках. Гидрологов не было, ушли к себе. Члены отряда кто устроился в свободных комнатах, кто расположился в спальниках вокруг буржуйки.

Егоров набил печку дровами, подождал пока они разгорятся и вышел на улицу. Ослепило низкое рассветное солнце, морозный воздух был насыщен сверканием чистого снега, никакие звуки не нарушали бездонную тишину. Безжизненные дома посёлка, редкие лиственницы и уродливые сосенки отбрасывали длинные голубоватые тени.

Сзади стукнула дверь дома, послышались какие-то хлюпающие звуки. Егоров оглянулся. Один из молодых геологов спустился с крыльца и блевал в сугроб, его прямо-таки выворачивало наизнанку. Егоров обратил на него внимание ещё на автовокзале в Норильске. Его провожала симпатичная блондинка в очках. Очки на морозе запотевали, она смущенно протирала их рукой в шерстяной варежке. Проблевавшись, он нагреб валенком на следы снег и попросил Егорова, глядя на него больными глазами:

– Не смотрите на меня так. Сам знаю: свинья свиньёй. Это всё бражка. Как чувствовал, не нужно было её пить.

– Зачем же пили?

– За компанию. Вы Николай Тихонович, из горисполкома. А я Леонтьев.

– Вы не похожи на геолога, – заметил Егоров. – Давно в экспедиции?

– Нет, с января. Я не геолог, я журналист. Старшим техником оформили, чтобы платить зарплату. Занимаюсь связями с прессой. С московской и местной, прославляю норильских геологов.

– Их нужно прославлять?

– Решили, что нужно. Меня взяли, потому что я из Москвы, был корреспондентом всесоюзного журнала.

– А как оказались здесь?

– Сам напросился. Чтобы писать о геологах, нужно побывать в их шкуре.

– И как вам в их шкуре?

– Пока не очень. Куда вы собрались?

– Хочу осмотреть посёлок. Не пойдёте со мной?

– Спасибо, в другой раз. Сейчас попробую ещё поспать, лучшее средство от похмелюги.

Леонтьев вернулся в дом, а Егоров направился в посёлок, угадывая дорогу по просвету между домами. Промороженный наст был крепким, не проваливался, только похрустывал под ногами. И чем дальше Егоров углублялся в посёлок, тем сильнее охватывало странное чувство выпадения из времени. В домах, куда он заглядывал, когда удавалось откопать и открыть двери, вплотную стояли железные кровати. На машинном дворе под сугробами угадывались остовы бульдозеров и вездеходов, штабеля бочек из-под солярки. Время здесь остановилось, посёлок напоминал заброшенное деревенское кладбище, которое постепенно поглощается кустарником и плетями стланика. Дома стояли нетронутые, только две бревенчатые избы были разобраны на дрова гидрологами.

«Одно дело сделано, – отметил Егоров. – Ревизию можно считать проведённой».

Он поднялся на сопку, у подножия триангуляционной вышки отыскал торчавший из снега крест, сколоченный из двух деревянных брусов. На поперечине было вырезано: «Нестеров, 1938—1966».

С сопки был виден весь посёлок, мёртвый, как кладбище. Только возле двух домов двигались фигурки людей, с которыми Егорову выпало прожить часть жизни.

V

...

ВСЕМ НАЧАЛЬНИКАМ ПОЛЕВЫХ ОТРЯДОВ, СТАЦИОНАРНЫХ ПАРТИЙ. ПО СВЕДЕНИЯМ МЕТЕОСЛУЖБЫ В НАЧАЛЕ ВТОРОЙ ДЕКАДЫ АПРЕЛЯ ОЖИДАЕТСЯ РЕЗКОЕ ПАДЕНИЕ АТМОСФЕРНОГО ДАВЛЕНИЯ С ОДНОВРЕМЕННЫМ ПОВЫШЕНИЕМ ТЕМПЕРАТУРЫ ДО МИНУС ПЯТИ ГРАДУСОВ И СИЛЬНЫМИ СНЕГОПАДАМИ ВЕТЕР 15—17 МЕТРОВ В СЕКУНДУ, ПОРЫВАМИ ДО 30 МЕТРОВ. НАПРАВЛЕНИЕ ДВИЖЕНИЯ ЦИКЛОНА ЮГ-ЮГ-ЗАПАД ПРИМИТЕ МЕРЫ ПО ОБЕСПЕЧЕНИЮ БЕЗОПАСНОСТИ РАБОТ НАЧАЛЬНИК ЭКСПЕДИЦИИ ШУБИН

...

ЭКСПЕДИЦИЯ-ФОНДЫ. В РЕЗУЛЬТАТЕ СЛУЧАЙНОГО ОТКЛОНЕНИЯ ОТ МАРШРУТА ИЗ-ЗА РЕЗКОГО УХУДШЕНИЯ ВИДИМОСТИ В КВАДРАТЕ 18—20 МНОЙ ОБНАРУЖЕНА БУРОВАЯ СКВАЖИНА, ОТСУТСТВУЮЩАЯ НА СХЕМЕ ИМАНГДЫ. ВЫЯСНИТЕ В АРХИВЕ ИНДЕКС СКВАЖИНЫ, РАДИРУЙТЕ СОСТАВ КЕРНА В ИНТЕРВАЛЕ ГЛУБИН 100—150 МЕТРОВ. ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКИЙ ОТРЯД, ХАЗАНОВ.

...

ИМАНГДА, ХАЗАНОВУ УТОЧНИТЕ КООРДИНАТЫ СКВАЖИНЫ.

...

ЭКСПЕДИЦИЯ-ФОНДЫ. УТОЧНЯЮ КООРДИНАТЫ: КВАДРАТ 18—20, СЕВЕРНАЯ ПОДОШВА СОПКИ ПЛОСКОЙ. ПО ВНЕШНИМ ПРИЗНАКАМ СКВАЖИНА СРЕДНЕГО БУРЕНИЯ. ХАЗАНОВ.

...

ИМАНГДА, ХАЗАНОВУ. В УКАЗАННОМ ВАМИ КВАДРАТЕ БУРОВЫЕ РАБОТЫ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМИ НАШЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ НЕ ВЕЛИСЬ. СОГЛАСНО ОТЧЁТУ СПЕЦПАРТИИ ШУБИНА НА ИМАНГДЕ ПРОБУРЕНО 9 РАЗВЕДОЧНЫХ СКВАЖИН С ИНДЕКСАМИ ОТ Т-1 ДО Т-9 НА ПРОЕКТНУЮ ГЛУБИНУ ДО 210 МЕТРОВ. БУРЕНИЕ СКВАЖИНЫ Т-10 ПРЕКРАЩЕНО В НАЧАЛЬНОМ ПЕРИОДЕ В СВЯЗИ С ЛИКВИДАЦИЕЙ ПАРТИИ. ПРОВЕДЕННЫМИ РАБОТАМИ ВСКРЫТА НЕЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ЭНТРУЗИЯ С ВКРАПЛЕННЫМИ МЕДНО-НИКЕЛЕВЫМИ РУДАМИ НЕПРОМЫШЛЕННОГО ЗНАЧЕНИЯ. КАКИЕ-ЛИБО УКАЗАНИЯ НА СКВАЖИНУ В КВАДРАТЕ 18—20 В АРХИВАХ ОТСУТСТВУЮТ. ПРЕДПОЛАГАЕМ, ЧТО ВЫ ОШИБЛИСЬ В ОПРЕДЕЛЕНИИ МЕСТОНАХОЖДЕНИЯ СКВАЖИНЫ.

...

ЭКСПЕДИЦИЯ-ФОНДЫ. ВАШИМ ОТВЕТОМ НЕ УДОВЛЕТВОРЕН. ОРИЕНТИРОВКУ НА МЕСТНОСТИ ПРОВОДИЛ ДВАЖДЫ, ОШИБКА ИСКЛЮЧЕНА. ТЩАТЕЛЬНО ПРОВЕРЬТЕ АРХИВЫ, ТАК НЕ БЫВАЕТ, ЧТО СКВАЖИНА ЕСТЬ, А ТЕХНИЧЕСКОЙ ДОКУМЕНТАЦИИ НЕТ. ЭТО ДОКУМЕНТЫ СТРОГОГО УЧЁТА. ИЩИТЕ ЛУЧШЕ. ЖДУ ДАННЫЕ ПО СОСТАВУ КЕРНОВ. ХАЗАНОВ.

...

ЭКСПЕДИЦИЯ-ФОНДЫ. НАЛИЧИЕ БУРОВОЙ СКВАЖИНЫ В УКАЗАННОМ ХАЗАНОВЫМ КВАДРАТЕ ПОДТВЕРЖДАЮ. НАЧАЛЬНИК ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКОГО ОТРЯДА ЩУКИН.

VI

– Кто здесь?.. А, вы, Андрей Павлович!.. Чего это вы с фонариком? Зажгли бы лампу, если не спится. Погодите, сейчас зажгу. Вот… А мне помстилось – стучат. Третью ночь всё скрипы, стуки какие-то, будто кто ходит, ищет чего… Не замечали?

– Может, ветер?

– Может, и ветер. А иначе кому бы стенки простукивать? Нашим-то не до стуков. Весенние маршруты – с них крепко на сон тянет… А у вас, Андрей Павлович, бессонница?

– Слишком тихо. В Москве я любил по ночам работать, никто не мешает. А здесь тишина давит. Мёртвая.

– Пустая.

– Странное место, всё никак не привыкну. Сорок домов, целый посёлок. И только двое гидрологов да нас семеро.

– Считай, шестеро. Ревизор на Макус с Саулисом ушёл, четвертый день нету. Чего его туда понесло?

– Не наши дела.

– Тоже верно. У него свои дела, у нас свои.

– И вот что забавно – поближе друг к другу сбились, в один дом, потесней.

– Топить меньше.

– Завидую вам, Мартыныч. У вас очень практический склад мышления. Много времени сберегает, думаешь только над тем, что есть, а не над тем, что помстилось.

– Снова вроде как шум?.. Да, одряхлел дом. И срублен недавно, лет десять всего, для дома это не срок. Дома без людей быстро дряхлеют. Неужели я спутал? Не должно бы. У нас, кто всю жизнь при рации, слух острый. И спутать, стенки кто простукивает или это дом от старости… А ну-ка, попробовать.

– Тише! Разбудите всех.

– Что вы, тут хоть из пушки… Ишь ты, и вправду! Эй, малый, ты чего выскочил?

– Ёжики. Тут где-то. Андрей Палыч, посветите.

– Какие ёжики, Задонский? О чём вы?

– Ёжики, точно, чего вы смеётесь? Я знаю, у нас дома двое жили. Чуть ночь, так и пошли стукотить по избе. Это они мышей ловят. Нужно в ящик посадить, а то в спальник залезут, ну их!

– Совсем обалдел малый спросонок! Ветер это. В здешних местах только люди да клопы выживают. Зимой морозы под пятьдесят, откуда ёжикам взяться?

– Вы уж, Мартыныч, не знаю за кого меня держите! Думаете, мне не обидно? Ветер! Ветра-то третий день нету. Сами говорили, после циклона всегда затишье. Не так, что ли?

– Было, говорил.

– Это мы здесь стучали. Случайно. Идите спать, Задонский, у вас с Хазановым завтра трудный маршрут.

– Опять небось на ту буровую? У, холера, вся это геология, связался я с вами! И тянет его туда, и тянет, будто ближе буровых мало!.. Мартыныч, возьму тушёнки жестяночку, а? Организм требует. Не полопаешь, не потопаешь. А топать туда, вон Андрей Палыч сам знает, не даст соврать – двадцать три кэмэ в один конец!

– Возьми, что ж с тобой сделаешь… Ёжики – приснится же такое! Вот за что я Север люблю, никакой гадости здесь не водится. Ни змей, ни скорпионов там всяких… Андрей Павлович, а парень-то верное наблюдение сделал.

– О Хазанове? Не удивительно, что его туда тянет. Обнаружить в таких местах бесхозную буровую, не каждый день такое бывает. Это всё равно что в городе найти сто рублей. Даже двести.

– Верно, двести рублей редко находят.

– Их редко теряют.

– И это верно. Только я про другое. Ветра-то в самом деле нету. И вчера не было… А?.. Ладно, прямо спрошу. Чего вы ищите, Андрей Павлович?

– То, чего не терял. Как и все геологи. Как обычно оформляется техническая документация на буровые работы?

– Ну, журналы у них там. Смену сдал, смену принял. Сколько метров пробурили, какие породы. Вам лучше знать, вы же учёный.

– Учёный я не этому. Гидрогеохимия и разведочное бурение – разные вещи. Эти журналы что, толстые, тонкие?

– Да изрядные, как хорошая книга. Штуки по три на каждую буровую. Когда работы здесь закругляли, у Шубина целая библиотека собралась… Так вы, Андрей Павлович, не геолог? Как же вы здесь оказались?

– Да как и вы, случайно. Вряд ли вы в молодости предполагали, что всю жизнь просидите у рации по таким вот медвежьим углам.

– Это как посмотреть. Сами-то мы, Чесноковы, с Поволжья. От голода подались в Мурманск, на строительство порта, я тогда ещё пацаном был. На кораблях к радиоделу и приспособился. С Кренкелем на Северной Земле зимовал, от самого Отто Юльевича Шмидта собственную его книгу с дарственной надписью имею. Потом, правда, к людям потянуло. Да тут своих надо было кормить, старика-то моего в трюме придавило, мать осталась с двумя сестренками. А там и война… Так оно всё и бывает. В молодости поманивает туда, где людей поболее. А к старости к тишине тянет. Только вам-то, Андрей Павлович, рановато тишины искать. Сколько вам – лет тридцать пять?

– Тридцать четыре.

– Завидная пора. И молодой ещё, и уже не дурак. Оно, правда, и в молодости в тишине немного побыть, сам с собой, очень это дело полезное… Так вы, значит, полагаете, что они где-то здесь?

– Они? Что вы имеете в виду?

– Документы с той буровой. Что ж, хорошее рассуждение. Если этих журналов нету там, где им положено быть, где-то же они есть.

– Если они вообще есть. Кто такой Шубин?

– Шубин?

– Да, Владимир Семенович.

– Начальник нашей экспедиции.

– Спасибо, Мартыныч, теперь я знаю, кто у нас начальник. В своё время он руководил здесь буровыми работами, это я тоже знаю. Что он за человек?

– Очень я затрудняюсь, что вам на это ответить. Одно дело, если бы он у меня про вас спросил. А вы про него – совсем другое. Потому что вас я неполных две недели знаю, а с ним три года, считай, бок о бок прожил. В этом же доме. Я у себя, при рации. А он – в том вон углу его койка стояла, за фанерной отгородкой, вы её разломали, когда верстак под свою лабораторию делали.

– У начальника партии не было своей комнаты?

– А откуда бы её взять? В каждом доме людей было что селедок. Триста пятьдесят человек работали, представьте-ка! Это мы сейчас, как князья. А тогда чуть ли не вповалку спали. В той комнате, где вы с Хазановым разместились, производственный отдел жил. В той, где я и Задонский, – бурмастера. Где журналист и ревизор – геологи. А в той, где студентка, механики. Такие жеребцы были, весь дом голыми бабами залепили, фигуристками, и сейчас вон висят… Пойду, однако. Запрос Игоря Константиновича и вашу радиограмму я передал. Ложиться надумаете, дровишек подкиньте. И лампу задуйте, чего керосин жечь!

– Скажите, Мартыныч, вы вообще никому не доверяете? Или только мне?

– Почему, доверяю. Если вообще никому не доверять, нужно одному жить. Про вас я, Андрей Павлович, ничего такого не знаю, чтобы не доверять. Но и ничего такого, чтобы доверять, тоже. Да и сами-то вы – не захотели же сказать, чего вы тут ищите и зачем вам знать, что за человек Шубин.

– Не захотел? Нет. Всё – догадки, и только. Когда здесь работы прекратили – летом, зимой?

– В конце ноября. Как на Талнахе разбурились, увидали, что руды много, так нас и прикрыли.

– Холодно было?

– Не так холодно, как мело. И сильно, хорошо помню. На двор, бывало, надо – прямо беда. Зима в тот год выдающаяся была, циклон за циклоном. Когда решение о консервации Имангды вышло, нас всех за полдня вертолётами в город перебросили, синоптики всего на неполные сутки окно дали. А бурстанки уже потом, по весне, тракторами утаскивали.

– Кто руководил вывозкой – Шубин?

– Нет, он к весне уже начальником экспедиции стал. Прежнее начальство-то поразъехалось. Кого на повышение взяли, кто премию за Талнах получил, на материк подался. В Тюмень, на нефть, много наших уехало. Вот Шубина и поставили, человек опытный. И вроде как бы для утешения: работал, работал, а вот поди ж ты, не повезло.

– Значит, с тех пор он здесь не был?

– С тех пор здесь никто не был. Разве что шатун какой забредал. Андрей Павлович, если бы документы с той буровой отыскались… это я так, к примеру… зачем они вам?

– Честно говоря, над этим я как-то не думал. Ситуация заинтересовало меня так, чисто теоретически.

– Ну, подумайте. Сбили мы разговорами сон. Пойду послушаю, что там в эфире…

VII

– Подожди, выгляну… Никого. Наконец-то разошлись!.. Сейчас я зажгу лампу… Как смешно ты моргаешь!.. Ну, здравствуй, Ольга!

– Здравствуй… Игорь Хазанов!

– Просто Игорь. А теперь зайди в свою комнату и выйди.

– Зачем?

– Делай, что говорю!

– Ну? Вышла.

– Это вы, Ольга? Тоже не спите? Какая приятная неожиданность!

– Ты что, заболел?

– Да, в такую ночь жалко тратить время на сон! Суровая северная природа охвачено ощущением близкой весны, всё замерло в ожидании, когда первый луч солнце из-за чего-то там высунется! Присаживайтесь, давайте вместе встретим этот дивный момент!.. Вот теперь можно разговаривать нормально. Что же ты? Проходи.

– Ты ведёшь себя, как школьник.

– Не всегда. Или правильнее сказать – не во всём?

– Не везде. Достань чего-нибудь пожевать.

– Осмелюсь предложить, держим только для ценителей – тушёнка свиная!.. Чёрт, банки смазаны, как снаряды. Подстели что-нибудь.

– Светает… Жутко всё-таки: эта улица без единого следа, доски на окнах… О чём они разговаривали – ветер, ёжики какие-то, Шубин?

– Не прислушивался. У меня было более интересное занятие.

– О, Господи! Здравствуй, Хазанов!

– Игорь. Просто Игорь.

– Хазанов!.. Убери, пожалуйста, руки.

– Ты хочешь сказать, что для просто Игоря мы ещё недостаточно близко знакомы?

– Да нет же!.. Я хочу сказать… хочу напомнить тебе, что мы давно уже не в Ленинграде, что нет факультета, зрителей и зрительниц, что мы почти одни на краю земли, в этом Богом и людьми забытом посёлке. И тебе уже не нужно быть остроумным и блистательным Хазановым. Даже передо мной. А теперь поцелуй меня и не будем больше об этом.

– Подожди, мне нужно подумать. Хорошенького ты обо мне мнения! А если нет? Если тот блистательный, как ты сказала, Хазанов это и есть я?

– Плохо, милый. Значит, я очень ошиблась.

– Послушай, ты всё перепутала. Это же обычно наоборот: сначала узнают человека, проверяют – хорош ли, достоин ли… И только потом…

– Так распределяют премии. И ценные подарки. А я не подарок.

– Это я уже понял. Ну, а каким бы ты хотела увидеть меня?

– «Заполярная правда».

– Что?

– Газета. «Новости навигации…» «Месячник по озеленению…» Анонс: «Десять дней одного года». Ничего себе анонс, я ещё в школу ходила.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Отвечу, потом… «Увеличить выпуск цветных металлов» – отчёт о партийно-хозяйственном активе.

– Очень оптимистический лозунг! Особенно если учесть, что в то время комбинат был на грани консервации. А с ним и город. Какой это год? Ну, правильно. Тогда это называлось «замораживание производства на прежнем уровне». Ешь, чего ты ждёшь?

– Вилку.

– Пардон, мадам. Держи.

– Спасибо. Консервация свинины – куда ни шло. А как можно законсервировать город?

– Было бы желание! Так же, как этот посёлок. Доски крест-накрест на окна и будьте здоровы.

– Бросовый ход. Как нам объясняли на лекциях…

– Если ты такая отличница, то должна знать, что бросовый ход – это поиск, давший отрицательный результат. Девять скважин показали руду, десятую и бурить толком не начали – о каком отрицательном результате может идти речь?

– Почему же прекратили работы?

– По официальной версии – нерентабельно. Строить на Талнахе двухкилометровой глубины рудники рентабельно, а брать здесь руду открытым способом невыгодно. Далеко, видите ли, от города. Положить сто двадцать километров дороги – такая уж неразрешимая сложность!

– Ты считаешь, что прекращение здесь работ было ошибкой?

– Ошибка – это когда человек выбрал не ту профессию, женился не на той, доверился не тому. А когда речь идёт о таком пустячке, как месторождение сверхдефицитных цветных металлов и о таких средствах, которые на этом можно выиграть, не знаю, можно ли это назвать просто ошибкой!.. Тебе мама никогда не говорила, что нехорошо читать за едой?

– И в постели. Чтобы слышать это пореже, я и выбрала геологический факультет… Смотри-ка – про нас!

– Вот как – в газете десятилетней давности?

– Про Имангду. «Далеко в тундре ведёт разведку рудоносной энтрузии коллектив геологов-буровиков, которым руководит Владимир Семенович Шубин. Результаты бурения позволяют с уверенностью говорить, что металлурги нашего комбината скоро получат ключи от богатых подземных кладовых природы. На снимке: В.С.Шубин осматривает керн, только что поднятый из глубин земли…» Какой он здесь молодой!.. Осторожно, в масле.

– Очень поучительно. Тот, кто стремится к славе, должен помнить, что газетой с его физиономией могут вытереть консервную банку. Или ещё что-нибудь, не такое приличное… Хотел бы я знать, из какой скважины этот керн! Где ты взяла газету?

– В углу, там ещё много. Зачем ты их тащишь на стол? Хотя бы встряхни, пыли там, наверное, за столько-то лет!

– Смотри, вот ещё про Имангду. «Закончено бурение разведочной скважины Т-3, вскрыт перспективный пласт…» И вот: «Вести из тундры. На Имангде керны с высоким содержанием меди и никеля принесли ещё две буровые скважины…» И здесь!..

– Знаменитое, оказывается, было место. Почти в каждом номере.

– До Талнаха это было единственной надеждой города. Обрати внимание на тон сообщений: «богатые подземные кладовые», «керны с высоким содержанием меди и никеля». И так легко отступиться!

– Ты говоришь про Шубина?

– Не только. Не он один принимал это решение.

– Послушай, Игорь… та скважина, дальняя… почему она тебя так заинтересовала?

– Потому что она ключевая. Если бы я задался целью проверить, с чем имею дело, с рудным телом или со случайными вкраплениями руды, я поставил бы скважину именно там. Так поступил бы любой элементарно грамотный геолог. И надо же, что документов как раз этой скважины нет!

– Но, может быть, она не показала руду?

– Объясняю научно: этого не может быть. Всё сходится: геофизические показания, идентичность структур с богатейшими месторождениями Канады. Был такой учёный Неверов, он предсказал Талнах. Он же предположил, что Имангда может быть продолжением Талнаха. Мне говорили, он очень интересовался Имангдой, даже приезжал сюда. Если здесь нет руды, то геология как наука ничего не стоит. А я ничего не стою как геолог. Это во-первых. А во-вторых, документы всё равно должны быть. Завтра на многие вопросы я смогу ответить точнее. Вернее, уже сегодня.

– Ты снова – туда? Но ведь из фондов ещё не ответили на твой последний запрос.

– Да я заранее могу сказать, что будет в радиограмме. Документы утеряны во время эвакуации партии. Вертолёт разбился. Или пожар. Что-нибудь в этом роде… Но, может, мы оставим в покое дела? В такую-то ночь!.. Кстати, не хочешь прогуляться со мной? Очень оригинальное свадебное путешествие – полсотни километров на лыжах по весенней тундре.

– Нет. Прогуляешься с Задонским… Хороший ты парень, Игорь Хазанов. Смелый, сильный, решительный. И вроде бы даже умный. Правда, не Грегори Пек…

– Ну, ты тоже не Софи Лорен.

– Когда наши девчонки узнали, что мне отсюда пришёл вызов, чуть не поумирали от зависти.

– Я рад, что тебе нравится твоя преддипломная практика.

– Разве я сказала, что она мне нравится?.. Не трогай меня.

– Не нравится? Что?

– Ты, милый.

– Ну и логика у тебя! Может, объяснишь, в чём дело?

– Сейчас объясню. Так у тебя, говоришь, было много женщин?

– Не помню, чтобы ты меня об этом спрашивала.

– Теперь спрашиваю.

– На этот вопрос всегда отвечают одинаково. У меня было много женщин, но люблю я только тебя.

– Ах-ах!.. Так вот, хочешь знать, что я думаю по этому поводу?

– Интересно.

– Я думаю, что у тебя было гораздо меньше женщин, чем тебе этого хотелось бы. И чем ты стараешься это показать.

– Так. Подумал. Можно спросить, как ты пришла к этому выводу?

– Это же так просто! Посмотри на себя – победитель! Какие уж разговоры о делах, в такую-то ночь!.. Пойду, а то поссоримся. Спокойной ночи. Желаю тебе приятно встретить тот дивный момент, когда высунется первый луч солнца.

– Подожди. Я не хотел тебя обидеть.

– Ещё бы хотел, только этого и не хватало!

– Не уходи. Ты права. Знаешь, у меня в самом деле плохо всегда получалось. С женщинами. Ты первая, когда мне не хочется тут же сбежать и вымарать телефон так, чтобы не разобрать. Я часто мечтал, чтобы так – свободно, гордо… Так, как пришла ко мне ты. Ты права, донжуан из меня никудышний. С каких пор это стало пороком?

– Это достоинство. И довольно редкое по нашим-то временам!.. Откровенность за откровенность. Хочешь знать, каким бы я хотела тебя увидеть? Только это не очень приятно, заранее предупреждаю.

– Чего уж там. Чуть больше, чуть меньше. Выкладывай.

– Жалким, побеждённым. Несчастным.

– Да, в такую ночь жалко тратить время на сон! Представляю, что бы ты сказала, если бы увидела меня таким.

– Я сказала бы: «Здравствуй, Игорь…» Удачного маршрута. Я буду ждать тебя… Игорь Хазанов!..

VIII

Егоров рассчитывал провести на Макусе всего день, переночевать там и утром вернуться в посёлок на Имангде. Но ночью погода испортилась, задуло так, что гудело в печной трубе. Ездовые собаки повизгивали в сенях. За ночь избу завалило снегом до окон, дверь удалось открыть с трудом. Снаружи ничего не было видно в трёх шагах, снег уже не падал с неба, а носился над тундрой широкими кругами.

– Это не надолго, – объяснил Эрик Саулис. – На неделю, не больше. Это в феврале, бывает, метет по месяцу.

Он был высокий, крепкого телосложения, с рыжеватой бородой и светлыми голубыми глазами. К своей работе относился очень серьёзно, дважды в день выходил в снежную замять, ручным ареометром замерял скорость ветра, мерной рейкой глубину снежного покрова. Все данные записывал в журнал, а потом по рации передавал их на Имангду. Рация была маломощная, слышимость плохая. Саулис повторял сообщения по несколько раз и уходил со связи только тогда, когда убеждался, что всё понято правильно. Всё свободное от мелких хозяйственных дел время молча лежал на койке, заложив руки за голову и глядя в потолок. На расспросы Егорова отвечал односложно и словно бы неохотно, но не потому, что ему было что скрывать, а от природной неразговорчивости.

Егоров знал, что он получил шесть лет за злостное хулиганство, из них отсидел три и вышел условно-досрочно.

– Сидел-то где? – полюбопытствовал он. – В Норильске лагерей нет.

– Под Красноярском.

– До этого кем работал?

– Бульдозеристом на Медном заводе.

– Почему туда не вернулся?

– Побоялся. Я по пьянке дурной. Сорвусь и снова в лагерь, ещё на три года. А здесь не сорвусь, не с чего.

– Но спирт-то привозят, – напомнил Егоров.

– Сколько там его привозят, на раз поддать. Через год срок кончится, судимость снимут, тогда, может, и вернусь.

– А как ты в Норильске оказался? Ты же латыш.

– Родителей перед войной выслали из Риги в Сибирь. Завербовались в Норильск. Здесь я родился.

– Родители живы?

– Вернулись в Ригу. Я не поехал. Чего мне там делать? Языка не знаю, платят мало. Заговорился я с вами, пойду собак покормлю.

На второй день Егоров завёл разговор о том, что его интересовало.

– Неверов был старшим из гидрологов. По должности. Так?

– Ну? – подтвердил Саулис.

– Почему он жил на Макусе, а не на Имангде? Там удобнее, хорошая связь с городом.

– Народ там болтливый, а он этого не любил.

– Вы так и молчали целыми днями?

– Почему? Иногда разговаривали.

– Что он рассказывал о себе?

– Однажды сказал, что устал от Москвы. В другой раз заговорили о женщинах. Я ведь из-за бабы сел, подрался по пьянке. Он сказал, что женщины – это всегда испытание, мало кто его может выдержать. Сказал: я не смог.

– Почему?

– Не знаю. Больше мы об этом не говорили.

– Он что-нибудь писал?

– Было. В толстую такую тетрадку.

– Где эта тетрадка?

– Без понятия. Когда мы в тот день его нашли, ничего в избе не было.

– Письма он получал?

– С последним вертолётом получил письмо. Авиапочтой, из Красноярска.

– От кого?

– Я не спрашивал.

– Чем он вообще занимался целыми днями? Кроме метеонаблюдений?

– Ну чем? Читал, за рыбой ходил, на куропаток охотился. Ещё ездил на лыжах на какие-то старые буровые. Бывало, на целый день пропадал. Вообще-то нам не разрешают в одиночку уходить в тундру. Но он отмахивался: ничего со мной не случится. Да вот, случилось…

Егоров внимательно просмотрел три книги, присланные Нестерову с последним вертолётом. Одна была о теории математических игр, две другие о геофизике Таймырского полуострова. Никаких писем между страницами не оказалось.

Пурга закончилась через три дня. На четвёртое утро Егорова разбудила тишина. Так пассажир, спавший под перестук колёс, просыпается при остановке поезда. В трубе не гудело, оконце было освещено так, будто в стекло направили прожектор. Снаружи от солнца и сверкающего свежего снега резало глаза. Саулис уже встал, откапывал на метеоплощадке какие-то устройства. Вокруг него бегали собаки, купались в снегу.

– Жрать хотят, – озабоченно сказал Саулис. – А рыба кончается. Я сбегаю на озеро, тут недалеко. Вы пока дома посидите. А хотите, вместе пойдём.

– Мне на Имангду пора, а то там меня уже потеряли.

– Одного не пущу, и не думайте, – запротестовал Саулис. – Если с вами что случится, мне не отболтаться. Мало мне было Вадима.

– А если ничего не поймаете?

– Как это не поймаю? – удивился Саулис.

До озера было километра два. Гидролог торил дорогу на коротких широких лыжах, подбитых оленьим мехом. Следом собаки тащили пустые нарты, проваливаясь до брюха в рыхлый глубокий снег. Последним шёл Егоров на длинных фабричных лыжах с мягкими креплениями. И хотя он за полторы недели прошёл с геологами не один десяток километров по твёрдому снежному насту, каждый шаг давался с трудом, он взмок и уже проклинал себя за решение сопровождать Саулиса.

Никаких признаков озера не было, но Саулис уверенно раскидал снег с небольшого возвышения. Под снегом оказались сосновые ветки, прикрывавшие круглую прорубь, затянутую тонким ледком. Саулис разбил лёд лыжной палкой и закинул в прорубь блесну. Не прошло и трёх минут, как из проруби высунулась рыбья морда и полутораметровая щука забилась на снегу. Всё это было мало похоже на рыбалку, как её представлял Егоров, любивший при случае посидеть с удочкой или покидать спиннинг на тундровых речках. Одну за другой гидролог деловито вытаскивал огромных щук из озера, как из садка. Некоторое время они бились, но быстро застывали, схваченные морозом. Потом Саулис сменил снасть. Объяснил Егорову:

– Это на окуня. Щуки собакам и на котлеты. А окуни на уху.

Ещё через час он покидал полтора десятка крупных окуней в мешок, погрузил щук на нарты, увязал их, как дрова. Егоров понял, что теперь рыбалка утратит для него всякую привлекательность.

Обратная дорога оказалась труднее. Собаки тащили тяжелые нарты, выбиваясь из сил, мордой к морде. Саулис подталкивал нарты сзади. У крыльца собаки легли на снег, высунув языки и тяжело дыша. Эти два километра вконец вымотали Егорова. Он чувствовал, что на двадцать километров до Имангды его не хватит, и охотно согласился с предложением гидролога отложить возвращение в посёлок на завтра.

Вышли около полудня. Только часам к четырём впереди показались мёртвые дома Имангды. Егоров оглянулся. Их след, проторённый в глубоком рыхлом снегу, уходил далеко назад, терялся в распадках. Он был длинный, как жизнь.

Саулис свернул к избе гидрологов, а Егоров подъехал к своему дому. У крыльца сходились две лыжни, в сугробе торчали два коловорота, которыми бурили лёд на озерах. Значит, две группы уже вернулись из маршрутов, а третьей ещё не было. В доме было тепло, в буржуйке потрескивали дрова. В передней комнате начальник отряда Щукин колдовал у самодельного лабораторного стенда: переливал из пластмассовых фляжек в бутылки пробы воды из разных озер, наклеивал на бутылки этикетки, немного воды отливал в пробирки для анализа. Леонтьев пил чай и мучал «Спидолу», безуспешно пытаясь отстроить от глушилок «Голос Америки». Студентка на другом конце стола что-то писала, из комнаты Мартыныча доносился треск рации.

При появлении Егорова все оторвались от своих занятий. Он понял, что они кого-то ждали, но не его. Лишь Щукин заметил:

– Долго вас не было, мы уже начали беспокоиться.

– Мело, – объяснил Егоров. – А потом Саулис не отпустил одного.

– И правильно сделал, – одобрил Щукин.

Егоров не сразу понял, почему комната показалось ему необычной. В ней было светло, сквозь чистые стекла било закатное солнце.

– Помыли окно? – удивился он. – Это кто же такой хозяйственный?

– Ольга, – ответил Щукин. – Мы не догадались.

– Вот что значит женщина в доме!..

Егоров допивал вторую кружку чая, когда треск рации прекратился, вошел Мартыныч с листком радиограммы в руке. В ней было:

...

ИМАНГДА, ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКИЙ ОТРЯД ХАЗАНОВУ. АРХИВЫ ПРОВЕРЕНЫ САМЫМ ТЩАТЕЛЬНЫМ ОБРАЗОМ. В УКАЗАННОМ ВАМИ КВАДРАТЕ НИКАКИЕ БУРОВЫЕ РАБОТЫ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯМИ НАШЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ НИКОГДА НЕ ВЕЛИСЬ. ВОЗМОЖНО, ОБНАРУЖЕННАЯ ВАМИ СКВАЖИНА БЫЛА ПРОБУРЕНА УГЛЕРАЗВЕДКОЙ ГЛАВСЕВМОРПУТИ В НАЧАЛЕ СОРОКОВЫХ ГОДОВ. ВАШИ ЗАПРОСЫ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ О НЕДОСТАТОЧНОМ ЗНАКОМСТВЕ С АРХИВНЫМИ МАТЕРИАЛАМИ. ОБРАЩАЕМ ВАШЕ ВНИМАНИЕ НА НЕОБХОДИМОСТЬ БОЛЕЕ ТЩАТЕЛЬНОЙ ПОДГОТОВКИ К ПОЛЕВОМУ СЕЗОНУ. ЭКСПЕДИЦИЯ-ФОНДЫ.

IX

– Как заметно прибавляются дни! Восемь вечера, а ещё светло. В Ленинграде тоже скоро белые ночи… Андрей Павлович, можно вас на секунду отвлечь от пробирок? Я правильно сформулировала тему? «К вопросу о применении гидрогеохимического метода для поиска полиметаллов в условиях вечномерзлых грунтов. Отработка поисковых критериев».

– Напишите просто: «Применение метода». Для диплома достаточно. Когда будете готовить диссертацию, тогда и поставите «К вопросу». Или даже «Некоторые аспекты»… Интересно, догадается Игорь взять на той скважине пробу воды?

– Можете не сомневаться. Вас тоже заинтересовала та буровая?

– Да. Постольку поскольку любые новые данные могут быть полезны в нашей работе.

– А поскольку они могут быть полезны?

– При определенных условиях они дадут нам возможность проверить эффективность нашего метода…

– …поиска полиметаллов в условиях вечномёрзлых грунтов. Интересно с вами разговаривать! Что это за определенные условия?

– Кроме пробы воды, нужно иметь и данные этой скважины по руде. Иначе с чем же сравнивать?

– Спасибо за консультацию… Идут! Слышите голоса? Леонтьев, выключите «Спидолу»!.. Нет, показалось… Так, географическое положение и геологические особенности региона – это у меня есть. Перспективы… Ладно, хватит на сегодня… Что нового в эфире, Мартыныч?

– Обстановка на Ближнем Востоке опять обостряется.

– Какой ужас! А если кризис?

– Типун тебе на язык! Вот дурочка малохольная, ещё и смеётся!

– Не сердитесь, Мартыныч. Это я плачу, а не смеюсь. Просто у меня перепутаны все реакции. А вас, Андрей Павлович, обстановка на Ближнем Востоке, похоже, не очень волнует?

– Не настолько, чтобы плакать. Или смеяться.

– Значит, вы верите в здравый смысл человечества? Или как правильнее сказать – в коллективный разум?

– Разумеется. А вы – нет?

– Рада бы. Но мало для этого оснований… Чему вы усмехаетесь?

– Вы давно знакомы с Хазановым?

– Я с ним пять лет. Когда я поступила, он был уже на третьем курсе. А он со мной год, нас познакомили прошлой весной. Он прилетел в отпуск, зашёл к нам на кафедру. Какое отношение он имеет к нашему разговору?

– Вам не хватает его безапелляционности. У него такие тексты получаются убедительней.

– Значит, я говорю с чужих слов? Очень мило. Но я и сама так думаю!

– Как же вы живёте?

– Что вы имеете в виду?

– Но если бы я не верил в здравый смысл человечества, мне только и оставалось бы думать о войне. О третьей мировой, как это вытекает из расстановки сил. Не знаю, какие нервы нужно иметь, чтобы при этом человека хватало и на дела обычные. Тогда уж нужно пойти и застрелиться. Или водку пить. Извините, Ольга, но я не очень доверяю тем, кто говорит так, как вы. Особенно когда в перерывах между этими разговорами строят кооперативные квартиры, заводят детей. Или заканчивают университет.

– Схлопотала, девка? Вот так тебе, балаболка, и надо! В другой раз подумаешь раньше чем языком трепать!.. Эй, ты куда?

– Пойду и застрелюсь, что мне ещё остаётся?.. Опять вы, Мартыныч, куда-то ракетницу засунули!

– Разуй глаза, всё на месте. И вешай туда же, чтоб всегда под рукой была. А заряды бери которые с зеленой маркировкой… Ну, пошла пулять!

– Обиделась.

– Да нет, просто беспокоится за своим парнем… Ишь, переводит ракеты почём зря. Весна, никаких тебе пург. Вот зимой здесь бывало!.. Ну, ответили? Дверь закрывай плотней, а то дует.

– Чем бы? Он никогда не берёт ракетницу, лишняя тяжесть.

– Геолог! Тушёнки им, так и быть, заделаю с макаронами. Умаются, маршрут большой.

– Странный какой свет у этих ракет. Зеленый, безжизненный. И дома стоят – зловещие, мёртвые. Красных не осталось, Мартыныч?

– Штук десять всего. Пусть полежат на крайний случай, вдруг тревога какая… Ты бы, чем задницу у печки греть, помогла бы начальнику.

– Андрей Павлович, почему вы на меня так… посматриваете?

– Как?.. Нет, те бутылки не трогайте. Складывайте в ящики только опробованные, с этикетками.

– Не знаю. С сочувствием?

– Иногда вы напоминаете мне жену.

– Она бросила вас? Нет? Вы её? Господи, какая же я дура! Она же присылала вам радиограмму, что заканчивает какие-то дела и скоро приедет… Мартыныч!.. Алло, Мартыныч, где вы там? Приём!

– Чего тебе?

– Что вы сказали про волдырь на языке?

– Типун?

– Да. «Типун тебе на язык, малохольная идиотка!» Андрей Павлович, вы это хотели сказать?

– А вы не хотите узнать, чем иногда вы напоминаете мне жену?

– Стремлением казаться умней, чем есть?

– Когда её что-то тревожит… очень тревожит… она становится такой же балаболкой.

– Она красивая?

– Не знаю.

– Как это не знаете? Это же так просто. Она похожа на Софи Лорен?

– Нет. Она похожа на себя… Что там за шум?

– Наши?.. Так и есть. Явление Хазанова народу! Привет! Почему так поздно? Зачем ты притащил этот ящик?

– Не всё сразу, дай отдышаться. Мартыныч, связь была? Есть что-нибудь для меня?

– На столе радиограмма. А где малый?

– Пристрелил я его, надоел своим бухтеньем… Плетётся… Так… «Никакие работы… никогда не велись». Мыши, значит, эту скважину прогрызли… «Углеразведкой Главсевморпути в начале сороковых годов…» Гениально. А их архивы погибли во время войны. Учись, студентка! А ты говорила – подождать, что ответят!.. «Обращаем ваше внимание…» Вот наглецы, ещё и выговор мне вкатили! Ничего, я им это припомню!.. Что у нас на ужин? Макароны с тушёнкой? Блеск! Мартыныч, выходите за меня замуж!

– Свеж, победителен. Можно подумать, что явился не из маршрута, а после увеселительной прогулки.

– Почему я должен быть хмурым? Солнце, весна!.. А ты уже принялась за отчёт? Умница, всё нужно делать заблаговременно.

– Перспективы Имангды – что здесь писать?

– Всё объясню, только не торопись… А вот и Задонский! Живуч!.. Разрешите представить вам великого рационализатора! Знаете, что он сегодня мне предложил? «А на хрена, – говорит, – Игорь Константинович, будем мы кругаля по всем озерам давать? Наберем фляжки в одном, а сами поохотимся, пока куропатки в сопки не ушли». Знаешь. Задонский, какое правило есть в геологии? Если увидишь змею и рационализатора, сначала убей змею.

– А рационализатора?

– Андрей, объясните своему подчинённому, как поступают с рационализатором.

– Объясню. Досадно, что я не догадался сделать этого раньше.

– А чего? Вода и вода, озера-то рядом. Если бы озеро и море – другое дело. А так только попусту ноги бьём.

– Андрей, у меня к вам просьба. Сделайте анализ, прямо сейчас. Это из озера возле той скважины. Поточней, насколько позволит ваша методика. Задонский, достань пробу, она в желтой фляжке.

– Дайте хоть покурить! Только и слышишь – быстрей-быстрей! Ему хорошо, не курит. Посидел и побежал себе. А во мне весу, считай, на полтора пуда больше. Ввязался я в эту геологию, чаю спокойно попить не дадут! Тоже мне геология, гитары даже нету! У нас в колхозе и то веселей было.

– Побухти ещё! Сделай что сказано, а потом кури и слушай лекцию о сущности гидрогеохимического метода. А я пока, с вашего позволения, переоденусь…

– Во – и пошёл! И так всегда, всё шуточки… Вот так номер! А где же…

– Что там у вас, Задонский? Желтую флягу не можете найти?

– Флягу-то я нашёл, только… А, чего там! Держите пробирку, Андрей Палыч.

– Вам не помешает, пока вы ужинаете, если я расскажу, чем мы здесь занимаемся?

– Валяйте.

– Наш метод основан на том, что все металлы обладают способностью растворяться в воде. Ржавую воду пили?

– Что я – дурак?

– Я говорю о воде, а не о вашем отношении к ней. Она потому и ржавая, что в ней растворено железо. То же с другими металлами – никель, медь, кобальт, даже золото. Странные реакции у этой пробы!.. А теперь представьте, что мы взяли воду из двух соседних озер и выяснили, что в одной из проб содержание микроэлементов никеля в несколько раз выше, чем в другой. Что это будет означать?

– Что там никель?

– Верно. Есть вероятность, что питательные источники этого озера где-то соприкасаются с породами, содержащими никель. Теперь вы понимаете, почему нужно брать пробы из каждого озера?.. Очень странно!..

– Ну что, Андрей, закончили?

– Потерпите, Игорь, сейчас я повторю анализ. Совершенно нестандартные реакции у этой пробы.

– Андрей Палыч, и всё это вы сами придумали?

– Нет, принцип известен давно. Просто я пытаюсь приложить его к конкретной задаче… Что вас, Игорь, развеселило?

– Мне казалось, что в современной химии есть более совершенные методы анализа, чем пробовать препарат на язык.

– Иногда и это помогает… Да, так я и думал. Уважаемый Игорь Константинович, примите мои поздравления. Если анализ меня не обманывает, вы открыли месторождение воистину уникальное…

– Так, минутку! Ольга, на чём ты застряла в своём отчёте? Перспективы Имангды? Пиши: «Таким образом, в свете полученных данных…» Цифра поставишь потом. «Перспективные оценки Имангдинского месторождения нуждаются в коренном пересмотре…» Гордись, Задонский! Рудник здесь будет, обогатительная фабрика, посёлок. Не такой, как сейчас. Настоящий!

– Во даёт! Андрей Палыч, с чего это он так завёлся?

– Давайте послушаем. Такой разговор рано или поздно должен быть состояться. Как я понимаю, Игорь, вы исходите из того, что та дальняя скважина пробурена партией Шубина?

– Посмотрите на этот ящик. Углеразведка Главсеморпути – очень остроумно. И даже убедительно. Для тех, кто не знает, что они от побережья не уходили. Видите надпись? «Спецпартия Шубина». Мартыныч, вам знакомы такие ящики?

– Как же, видал. В таких ящиках нам присылали запчасти, их полно возле каждой буровой.

– Но этот я принёс оттуда. Ещё вопросы?

– Если всё это так, где же техническая документация скважины?

– Я ждал этого вопроса. Чтобы ответить, нужен небольшой психологический экскурс. Представьте, Андрей, что вы Шубин. Металлурги требуют руду, быстрей, как можно быстрей. Комбинат задыхается на старом сырье, себестоимость бешеная, дешевле покупать никель за границей. И ваша скважина, ключевая, решающая, подсекает рудную жилу. Вы ликуете. Вот та удача, которая столько лет от вас ускользала!.. Мартыныч, какое настроение было у Шубина, когда он здесь работал? Ждал небось жилу?

– Было – ждал. И обнадеживал – есть руда.

– Вот видите! И тут Талнах. Какая-то сиротская партия, на которую никто серьезно не рассчитывал, вдруг натыкается на рудное тело невиданной мощности. Ставят рядом другую скважину – ещё больше! И так далее. Сразу перед комбинатом встаёт вопрос: на чём остановить выбор, куда бросить средства и оборудование? Имангда – надёжно, содержание металла не такое ошеломляющее, но вполне достаточное. И руду можно брать открытым способом, не строить километровой глубины рудники. Но Талнах – рядом с городом, руда богатейшая. И Имангда консервируется. А что бы вы сделали на месте Шубина?

– Подготовил бы какие-то итоговые данные и представил на техсовет комбината. Или кто там должен был решать этот вопрос?

– Вы никогда не сделаете карьеры. Что значит подготовить такие данные? Значит, нужно их защищать, доказывать, что Имангда экономически целесообразней. То есть ссориться с большим начальством, для которого Талнах – «самое-самое», «жемчужина Заполярья», как тогда говорили. И тут Шубин делает гениальный ход! Догадались?

– Нет.

– Подумайте, это же очень просто! Вы – Шубин. Вам пятьдесят, вы давно уже поняли, что Отто Юльевича Шмидта из вас не выйдет, и ваша цель – карьера, просто карьера! Ну? Придётся подсказать. Вы скрываете данные ключевой скважины!

– Каким образом? И зачем?

– При той суматохе, которая здесь в то время царила, особого труда это не составило. Просто не включил скважину в объём работ. Кому тут было его контролировать?.. А зачем… Он рассуждал так. Если Талнах окажется мыльным пузырём, шум быстро утихнет, и Имангда будет доразведана под его, естественно, руководством. А если Талнах действительно жемчужина Заполярья, спорить тем более глупо. Расчёт оказался точным. В ноябре партия была ликвидирована, а уже в мае следующего года Шубин становится начальником экспедиции. А дальше всё просто: засылаем отряды к Ледовитому океану, организуем гидрогеохимические партии, группы математического анализа – в ногу с веком шагаем! А между тем десять лет вкладываем в Талнах бешеные деньги, потому что заикнуться об Имангде значит признаться в собственном… Даже не знаю, как это назвать. Считайте сами. Пусть даже десять миллионов стоили бы эти сто двадцать километров дороги. Ещё миллионов сорок – вскрыть рудное тело и обустроить инфраструктуру. Пятьдесят миллионов максимум. А на Талнахе проектная стоимость первого рудника «Маяк» была шестьдесят миллионов рублей, второго, «Комсомольского», около двухсот, а сейчас и третий собираются строить, «Октябрьский», тоже миллионов на двести. Двести минус пятьдесят – сто пятьдесят миллионов рублей. Вот во что обходится это… Нашли вы какое-нибудь определение?

– Да. Преступление.

– Ольга, добавь: «Первостепенная важность работ по доразведке Имангды диктуется необходимостью… крайней необходимостью ввести в строй это месторождения вместо планируемого третьего рудника на Талнахе…» Так обстоят дела, Андрей. Я понимаю, что вы заинтересованы в том, чтобы закончить проверку вашего метода, но сейчас это должно уйти на второй план. Время дорого. Нужно подготовить отчёт нашего отряда так, чтобы выходить с ним сразу на техсовет комбината. Или даже на министерство. Решение о строительстве «Октябрьского» вот-вот утвердят и тогда бороться будет гораздо трудней. Могу я на вас рассчитывать?

– Можете. Но сначала нужно убедиться, что руда здесь действительно есть. В ваших рассуждениях, Игорь, очень важный пробел. Вы исходите из того, что ключевая скважина показала руду…

– Ну да, показала руду. А что ещё она могла показать? Центр интрузии. При всём моём не слишком почтительном отношении к вашему методу – чего-то он всё-таки стоит?

– Метод не вызывает сомнения. Но…

– Что за чёрт? Вы же сами сказали – уникальное месторождение!

– Дослушайте, пожалуйста. Мне очень неудобно, Игорь, но вы оказались спровоцированным на этот разговор. Я дважды проверил пробу и дважды получил одинаковый результат. Я так и понял, что это шутка вашего напарника по маршруту…

– Шутка? Чья – Задонского? Что вы этим хотите сказать?

– Судя по анализу, вы открыли действительно необычное месторождение – сахара.

– Какого сахара? Да говорите же толком!

– Обыкновенного сахара. Задонский, судя по всему, плеснул в пробирку сиропа из своей кружки. Продолжая розыгрыш, я хотел сказать, что вам остаётся найти кисельные берега. Боюсь, мне не стоило поддерживать эту шутку… А теперь, Задонский, давайте настоящую пробу.

– Дак нету её, Андрей Палыч.

– Как нету?

– Да вот – видите? Пролилась, пока нёс. Пробку плохо завернул. Я ж не нарочно.

– Игорь!.. Игорь, не смей!..

– Ты… вы… Ты чего?! По морде драться?! Ну, геолог! Сейчас ты поимеешь бледный вид!

– Стой на месте, пристрелю, как собаку!..

Разбуженный громкими голосами, из своей комнаты вышел Егоров и остановился на пороге, с удивлением глядя на открывшуюся перед ним картину. Комната была освещена двумя лампами-трёхлинейками. Посередине комнаты в воинственных позах стояли Хазанов и Задонский, направив друг на друга охотничьи карабины. Между ними металась Ольга. Щукин сидел за своим стендом, Леонтьев за столом, а Мартыныч, подкладывавший дрова в буржуйку, так и остался у печки.

– Что у вас тут происходит? – поинтересовался Егоров. Ему никто не ответил, он оказался в роли стороннего наблюдателя.

X

– Прекратите!.. Игорь!.. Задонский!.. Положите ружья, я кому сказала!.. Андрей Павлович, что же вы сидите?

– А что я, по-вашему, должен делать?

– Остановите их, они же перестреляют друг друга!.. Мартыныч!

– Не мешай. А то в переполохе и вправду выпалят. Пусть себе!

– Но они же…

– Это не так-то просто!.. Ну чего вы ждёте? Цельтесь, стреляйте. Команду подать?.. Тогда поставьте карабины на место. Игрушку нашли!.. Я кому говорю?.. Так-то лучше. А ты боялась – перестреляют. Сопля тонка. Это не куропатку срезать. Кому в жизни приходилось в живого человека стрелять, тот знает, что это такое… И не трогать больше оружия. Кулаками обходитесь… петухи!..

– А вы, Андрей Павлович, почему так спокойны? У вас в московском НИИ тоже были приняты такие шутки?

– Ты чего, девка, сдурела? На человека кидаешься!

– Не обращайте внимания, Мартыныч, это у неё нервное. Нет, Ольга, такие шутки в нашем институте не были приняты. Честно сказать, я просто растерялся. Я и сейчас в растерянности, потому что этот эпизод, как я понимаю, требует моей реакции в качестве начальника отряда… Досадно, что гидропроба пролилась. Очень досадно…

– Ты, первопроходец! Завтра пойдёшь туда и принесёшь новую!

– С маком тебе – во, видал? Вот такую! Я больше вообще у вас не работаю, хватит с меня геологии!.. Дай листик, студентка, заявление написать…

– Баба с возу, кобыле легче.

– Не думаю, Игорь Константинович, что это пословица здесь уместна.

– Вот, Андрей Палыч, держите!

– «Начальнику отряда Щукину от коллектора Задонского Григория Петровича. Заявление. Прошу дать мне расчет, потому что нет такого закона, чтобы подчинённых по морде бить. Я вам не Ванька Жуков. К сему Задонский…» Игорь Константинович, это совсем не смешно. Вам следовало бы извиниться перед Григорием Петровичем.

– Теперь вы шутите?

– Отказываетесь? Это ставит меня в затруднительное положение.

– А вы загляните в «Инструкцию по проведению геологоразведочных работ», там обо всём сказано!

– Спасибо за совет. Ольга, дайте мне «Инструкцию»… Часть первая. «Руководитель геологического подразделения обязан…» Организовывать… обеспечивать… контролировать… «Имеет право…» Нанимать и увольнять сезонных рабочих… При перебазировке и прочих срочных работах…» Не то. Часть четвёртая. «При полевых изысканиях в отдалённых и малонаселённых работах…» Это ближе. Так, «техника безопасности…» «система связи…» А вот этого я не знал. Параграф двадцать шестой. «При наличии двух свидетелей имеет право выдавать временные свидетельства о браке, каковые в дальнейшем…» Но в брак здесь никто не собирается вступать? Это было бы куда приятнее!.. Примечание: «При разрешении прочих конфликтов руководитель подразделения обязан руководствоваться установлениями республиканских кодексов, а также общепринятыми правилами и моральными нормами». Это подходит. Игорь Константинович, я вынужден настаивать на том, чтобы вы извинились перед Задонским. Его проступок несоизмерим с вашим.

– Нужны мне его извинения!

– Причём в такой форме, чтобы ваши извинения были приняты. Я говорю это официально.

– Для полной официальности направьте мне ноту.

– В таком случае я вынужден отстранить вас от работы.

– А как вы это себе представляете?

– Ольга, дайте и мне листок!.. Сейчас двадцать один сорок. Мартыныч, отправите эту радиограмму во время ночного сеанса связи.

– Можно прочитать, Андрей Павлович? Я сегодня в роли секретарши… «Начальнику экспедиции Шубину. Довожу до вашего сведения, что за грубое нарушение дисциплины, выразившееся в нанесении пощечины рабочему Задонскому, мной отстранён от работы геолог Хазанов. Начальник гидрогеохимического отряда Щукин». Мартыныч, вы это не отправите!

– Ольга, я прошу вас не вмешиваться в мои распоряжения.

– Поздравляю, Андрей. Значит, вы сделали выбор?

– Между вами и Задонским? Да. Геологическое обоснование отчёта мне подготовит в техотделе. Осенью, когда мы вернёмся в город. А если сейчас мы останемся без коллектора, вся работа пойдёт насмарку. Когда нас выбросят на самостоятельные изыскания, поздно будет заниматься отработкой поисковых критериев. В этой ситуации считаться с вашим самолюбием я не имею права. Да и желания тоже.

– Речь о другом выборе – между мной и Шубиным. Неужели вы не понимаете, что ваша радиограмма это то, о чём он мечтает? Основание, по которому он уволит меня без всяких осложнений. Три года я мозолю ему глаза с Имангдой, четыре раза подавал заявки на возобновление здесь разведочного бурения. И никак не мог понять, почему от меня отмахиваются, как от назойливой мухи. И теперь такого случая он не упустит!

– И вы всё же отказываетесь извиниться?

– Тем самым я помогаю вам определить свою позицию.

– Григорий Петрович, я вас очень прошу забыть эпизод, который здесь произошёл. Я приношу вам свои извинения за поведение моего коллеги, которое не имеет никаких оправданий. Вы меня очень обяжете, если удовлетворитесь моими извинениями.

– Да ладно, Андрей Палыч, чего там! Порвите заявление. Только в маршруты с ним я больше не ходок, пусть один ходит!

– Уладим, будете ходить в паре со мной или с Ольгой. Очень вам благодарен. Мартыныч, не нужно отправлять радио грамму.

– Вероятно, Андрей, я тоже должен вас поблагодарить?

– Мне не нужна ваша благодарность.

– Не навязываюсь. Но главный вопрос так и не решен. Судя по вашему тону, вы не поддержите меня в требовании возобновить здесь разведочное бурение, причём в самом срочном порядке?

– Пока у меня для этого нет никаких оснований.

– Значит, я снова остаюсь в одиночестве. И Шубин по-прежнему будет отмахиваться от моих проектов. А время уходит. Что ж, придётся кончать с Шубиным, у меня просто нет другого выхода. Ольга, снабди и меня канцелярскими принадлежностями.

– Это прямо какой-то Союз писателей! Ты-то что пишешь?

– Минутку… Вот, можешь огласить.

– «Прокурору города Норильска…» Ого, это что-то новое!.. «Мной обнаружен факт серьезного должностного преступления, совершенного начальником Имангдинской партии среднего разведочного бурения Шубиным Владимиром Семеновичем, ныне начальником Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции. Прошу прислать следователя для уточнения обстоятельств преступления. Геолог Хазанов».

– Мартыныч, возьмите. Передадите ночью.

– Пусть Андрей Палыч завизирует.

– Андрей, будьте добры – автограф.

– О каком преступлении идёт речь?

– Это я расскажу следователю.

– Можете рассказать сейчас. Николай Тихонович вас с интересом послушает.

– При чём здесь ревизор горисполкома?

– Он не ревизор горисполкома. Он старший следователь норильской прокуратуры. Мне это сказал Шубин.

– Вот как? Что он здесь делает?

– Николай Тихонович, объясните? Если это не секрет.

– Я расследую обстоятельства самоубийства гидролога Неверова на Макусе. Он застрелился год назад. В деле осталось много неясного. Больше ничего сказать не могу.

– Вы примете заявление геолога Хазанова?

– Я могу принять дело к производству только по распоряжению прокурора.

– Вот, Игорь, мы вернулись к исходной точке. Объясняйте мне. Иначе я не завизирую радиограмму.

– Мартыныч, отправьте под мою ответственность.

– Без визы начальника отряда не имею права.

– Неужели не ясно, о каком преступлении идёт речь? Вы же сами дали это определение!

– Я сказал – если здесь есть руда. А это пока не известно. Ваша уверенность не доказательство. А если вы ошибаетесь? Представляете, в каком положении окажетесь вы и в какое положение поставите Шубина? Город небольшой, слухи неизбежны, а он человек на виду.

– Но ведь скважина шубинская. Вот ящик!

– Для такого обвинения мало. На нём не написано, откуда вы его принесли.

– Вон свидетель! Он видел, где я его взял!

– Григорий Петрович, Хазанов утверждает, что этот ящик он принёс от скважины у подножия сопки Плоской. Вы сможете подтвердить это следователю прокуратуры?

– Не-а.

– Как не-а? Я же на твоих глазах его пёр!

– Не-а.

– Ты, первопроходец! Ты думаешь, это дело тебя не касается? От того, как оно разрешится, будет зависеть, как ты будешь жить завтра – и ничуть не меньше! Подтверждаешь, где я взял этот ящик?

– Не-а! И ты, геолог, на горло меня не бери. И лучше держись от меня подальше. Я ещё с тобой поквитаюсь.

– Давайте закончим этот разговор. Игорь Константинович, я не завизирую радиограмму до тех пор, пока вы не докажете мне, что здесь имело место преступление. Доказательства должны быть по трём пунктам. Первый: скважина пробурена партией Шубина. Второй: скважина показала руду. Третий: документы этой скважины уничтожены и уничтожены намеренно.

– Что уничтожено – уничтожено намеренно.

– Согласен, достаточно первых двух пунктов.

– Завтра я принесу фотопленку скважины и ящиков возле неё, там их ещё много. С привязкой к сопке. И пробу воды. Если ваш метод покажет никель – это будет для вас доказательством?

– Да.

– Договорились. Повестка дня на сегодня, похоже, исчерпана? Спокойной ночи!

– Спокойной ночи… Хазанов!..

– Мартыныч, возьму жестяночку? Организм требует.

– Ну и организм у тебя!.. Возьми…

XI

– Разбрелись… петухи!.. Ну и денёк у нас сегодня выдался!.. Эй, девка, что с тобой? Смешинка в нос попала?

– Вспомнила, как… Да вы сами представьте, только представьте: ночь, дом какой-то дикий, запущенный… эти фигуристки на стенах… И два романтически оборванных золотоискателя с ружьями наперевес!.. Фантастика!.. Что-то я сегодня много смеюсь, не к добру это… Спокойной ночи.

– Пошла… Хорошая девчонка, только ветру в голове много. Ну, Андрей Павлович, как вы теперь намереваетесь поступить?

– У меня такое ощущение, Мартыныч, что вы меня всё время экзаменуете. Никак я не намереваюсь поступить. Пока никак.

– Что ж, не пороть горячку тоже решение не из худших.

– И не из лучших. Время дорого. Если Хазанов прав насчёт запасов Имангды – очень дорого. Начнут строить рудник «Октябрьский» – не остановишь.

– Ну-ну, подумайте… Пойду пошарю пока в эфире, а там пора и на связь.

– Одну минутку, Мартыныч… Вот возьмите. Передайте эту радиограмму с пометкой «срочно»…

Дом затих, только в передней комнате потрескивали дрова в буржуйке. Егоров неподвижно лежал в спальном мешке, а перед глазами всё тянулась и тянулась лыжня, как у водителя после долгого дня перед глазами разворачивается бесконечная лента дороги. Маячила спина Саулиса, чередовались распадки с чёрным тальником. Три дня, проведенные на Макусе, оставили какое-то смутное чувство. Словно он не сделал того, что должен был сделать, и не понял того, что нужно было понять. Но сколько Егоров ни думал, не до чего додуматься так и не смог.

Рядом в спальнике ворочался Леонтьев, скрипел раскладушкой. Негромко спросил:

– Николай Тихонович, спите?

– Нет.

– Я так и понял, что вы не тот, за кого себя выдавали. Прилетели провести ревизию Имангды, а в посёлок сходили только раз. Кто такой этот Неверов?

– Обыкновенный человек.

– Не очень-то обыкновенный, если через год сюда прилетает старший следователь прокуратуры. Почему он застрелился?

– Это я и хочу выяснить.

– Когда разберётесь, расскажете?

– Зачем вам?

– Ну как? Всё жизнь. Когда-нибудь напишу книгу.

– Хотите стать писателем?

– Все журналисты хотят. Не у всех получается.

– Думаете, у вас получится?

– Одну книгу уже написал. И даже издал.

– Дадите почитать?

– Нет. Не стоит она того. Слишком правильная.

– Почему это плохо? – не понял Егоров.

– Потому что враньё. Не про реальную жизнь, а про ту, что должна быть.

– Какая, по-вашему, реальная жизнь?

– Да вот такая. Мёртвый посёлок и самые разные люди в нём. Чем не сюжет?

– Я тоже буду в этом сюжете?

– А куда же вы денетесь? Вы уже обречены на бессмертие. В книге, которую я напишу. Если напишу.

– Что за девушка вас провожала в Норильске? – полюбопытствовал Егоров. – Жена?

– Знакомая. Жена осталась в Москве.

– Приедет к вам?

– Нет. Проехали.

– Вы сказали, что были в Москве корреспондентом журнала. А как оказались в Норильске?

– Да так, занесло.

– Мало зарабатывали?

– Нет, много. Трудно стало работать. Столетие со дня рождения Ленина, все эти дела.

– При чём тут Ленин?

– Это вам не при чём. А нам очень даже при чём. Однажды понял: ещё немного и окончательно скурвлюсь или сопьюсь.

– Много пили?

– Не так много, как часто. Решил: пора менять воду в аквариуме. Знакомый сказал, что в Норильской экспедиции хотят организовать отдел по связям с прессой. Так я и оказался здесь. Сюда многих сносит, пытаются начать новую жизнь.

– И как вам новая жизнь?

– Пока интересно…

В глубокую тишину дома ворвался треск рации, шум атмосферных помех. Мартыныч вышел на связь.

...

НАЧАЛЬНИКУ ЭКСПЕДИЦИИ ШУБИНУ. СРОЧНО. В СВЯЗИ С ОСЛОЖНЕНИЯМИ В ХОДЕ РАБОТ НЕОБХОДИМ ВАШ ПРИЕЗД ДЛЯ КОНСУЛЬТАЦИИ НА МЕСТНОСТИ. НАЧАЛЬНИК ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКОГО ОТРЯДА ЩУКИН.

XII

– Без двадцати час… Чёрт, прождёшь!.. Мартыныч, когда они обещали прилететь?

– Передали – с утра. Авиация, это дело такое. Тебе бы, Игорь Константинович, пора и привыкнуть, не первый день в геологии. Мы однажды восемнадцать дней вертолёта ждали. Сидели на гречке и постном масле, даже соли не осталось. И ничего, живы… А ты, девка, не отвлекайся, считай хорошо, нам с этих бутылок зарплату начислять будут.

– А вы не отвлекайте посторонними разговорами!.. Триста шестьдесят восемь… триста семьдесят… триста семьдесят две… Андрей Павлович, зачем отправлять пробы в город? Вы же сделали анализы.

– Они неточные, в самом первом приближении. В лаборатории определят содержание микроэлементов с точностью до четвёртого знака.

– Триста семьдесят четыре… Куда это Задонский подевался? Лыж его нет, ружья тоже.

– Я так полагаю, олешков увидел. Или свежие следы. Вернётся, куда ему тут деваться. А мяса – это бы нам неплохо…

– Пойду, не могу я терять день!.. Андрей, по инструкции я должен получить у вас разрешение на отлучку из лагеря. У вас есть возражения?

– Транспортный отдел дал интервал от десяти до четырнадцати часов, время ещё не вышло. Впрочем, как хотите. Пробы мы сможем погрузить и без вас. Но мне казалось, что вы в первую очередь должны быть заинтересованы во встрече с Шубиным. Почему бы вам не попытаться разрешить свои сомнения без помощи прокуратуры?

– Триста семьдесят восемь… триста восемьдесят. Всё, девятнадцатый ящик. Забирайте.

– Таскали не гуляли!.. Беритесь, Андрей Павлович, отволокём на вертолетную площадку. А вы, Николай Тихонович, тащите с Леонтьевым. Аккуратнее, не побейте!..

– Послушай, Игорь… Ты всё-таки собираешься? Между прочим, Андрей прав. Можно подумать, что ты просто боишься встречи с Шубиным… Что там за грохот? Вертолёт. Что это за машина?

– Обыкновенный «Ми-8».

– Пойдём встретим?

– Присутствовать при визите Шубина – куда ни шло. А выстраиваться перед ним в почётный караул – увольте!..

XIII

– Прошу, Владимир Семенович, проходите.

– Десять лет я здесь не был. Стоит посёлок. И долго ещё простоит. Лиственница – дерево крепкое! Здравствуйте, Игорь Константинович… Да, три года этот дом был для нас домом в самом полном смысле слова. И казался даже уютным. Вот, Андрей Павлович, всё это – оборотная сторона геологии. Бросовый ход. Поиск, давший отрицательный результат…

– Чаю, Владимир Семёнович?

– Спасибо, Ольга, не откажусь. Всё-таки холодно в вертолёте. Зато всего сорок минут. Раньше, бывало, вездеходами и тракторами добирались сутки, а то и двое. Как проходит ваша практика?

– Очень содержательно. Каждый день я узнаю что-то новое. Особенно в последние дни.

– Вы уже и отчёт начали? Ого, сколько уже написали!.. Откуда у вас эти газеты?

– Случайно нашлись, в углу. Тут много про Имангду. Приложу к отчёту, в раздел истории поискового района.

– Что ж, это оживит материал. Как себя проявляет практикантка, Андрей Павлович?

– Трудолюбива. И любознательна.

– А как ваши успехи, Игорь Константинович?

– Я должен поблагодарить вас за то, что вы дали мне возможность поработать в этом районе.

– Да, это очень интересный район. И не только с точки зрения геологии. Эти тундры – дикие, нехоженые! По-иному здесь всё воспринимается. Особенно на первых порах. Соразмеряется это, Андрей Павлович, с вашими впечатлениями? Вы ведь впервые на таком Севере.

– Трудно сказать. Первый раз за много лет я оказался в таком положении, когда не нужно никуда спешить, масса времени для всяческих размышлений. Праздных, возможно. Вас, наверное, удивил мой вызов?

– Когда у вас будет такой же опыт работы с людьми, как у меня, вы поймёте, что не стоит ломать голову раньше времени. Нужно просто взять и прилететь.

– Тут возникли неясности… Игорь Константинович?

– У меня нет никаких неясностей.

– Но ты же… Ладно, можно мне? Владимир Семенович, перспективы Имангды – что мне в отчёте писать?

– Не укладывается в голове? Да, жалко. И денег сюда ухлопано много, и нервов. Но отрицательный результат, Ольга, тоже результат очень важный. Можете написать, что Имангда на сегодняшний день представляет собой идеальную испытательную площадку для отработки и проверки новых методов изысканий. Вроде гидрогеохимического. И только.

– Значит, руды здесь нет?

– Приучайте к геологической терминологии. Нельзя сказать: «Руды здесь нет». Следует сказать: «Проведённые исследования дают основания предполагать, что запасы руды в данном районе ниже минимального уровня, установленного для промышленных месторождений». С другой стороны, те же изыскания дают основания кое-кому из моих коллег, Игорю, например, утверждать, что месторождение промышленное, только вот ретроград Шубин не даёт денег на постановку здесь буровых работ. Судя по его виду, он не изменил своей точки зрения и сейчас. А, Игорь Константинович?.. Но вам, Ольга, я не советовал бы делать эту концепцию основой своего диплома. Защитить такую работу будет нелегко.

– Но ведь это всего лишь диплом, работа учебная.

– Тем более. Нет смысла учиться делать ошибки. Придёт время – наделаете их без специального обучения.

– А если я всё же сумею доказать перспективность Имангды?

– Я первым поздравлю вас. Это удастся вам только в одном случае – если вы обнаружите коренное обнажение рудной жилы. А Игорь Константинович поздравит вас вторым.

– Верно. Так что недостатка в поздравлениях у тебя не будет. Вопрос лишь в том, будут ли все они искренними.

– Послушайте, Игорь Константинович, вы работаете у нас три года и всё время я чувствую в вас какую-то активную оппозицию ко мне. Домами мы не дружим, так что причины, очевидно, в производственной сфере. Наверное, сейчас не самый удачный момент для выяснения отношений. А может быть, наоборот, удачный. У нас есть еще немного времени, пока разгружают вертолёт и загружают ваши бутылки. Спрашивайте. Обещаю откровенно ответить на все ваши вопросы.

– Спасибо, но у меня нет вопросов.

– Что ж… Слушаю вас, Андрей Павлович.

– Одну минуту… Игорь Константинович, если у вас нет вопросов, помогите разгрузить вертолёт.

– Там и без меня грузчиков хватает.

– Ольга, будьте добры – «Инструкцию»!.. Часть третья, параграф сороковой: «При перебазировке, авральных и прочих работах руководитель геологического подразделения вправе использовать по своему усмотрению всех членов подразделения независимо от занимаемой должности…»

– Убедительно. Посмотрите в окно, это я уже таскаю ящики.

– Я вижу, Андрей Павлович, отношения у вас строго официальные!.. А вы куда, Ольга? Останьтесь, там справятся и без вас. У меня нет секретов, Андрей Павлович. Это для неё тоже практика.

– Возможно, мои вопросы не покажутся вам срочными. Но для меня это срочно и важно. Насколько мне известно, последние годы экспедиция стеснена в средствах. Но вместо того, чтобы сосредоточиться на поисках новых месторождений никеля и меди, вы организуете гидрогеохимическую партию, возможности которой проблематичны. Мне это на руку, но…

– Понимаю вас. Да, это вызвало некоторое недовольство. Сейчас я планирую создать партию математического анализа, она раз в двадцать дороже вашей. Вот уж где будет недовольных! А если говорить серьёзно, мне нравится ваш подход к делу. Вы совершенно правы, последнее десятилетие – не лучшее для экспедиции. Так бывает всегда. Нужна была руда – геологов на руках носили. Нашли – спасибо, до свиданья. Дело тут, как вы понимаете, не в чёрной людской неблагодарности. У каждого времени своя конъюнктура. Соответственно распределяются силы и средства. Поэтому, как правило, после больших геологических открытий, таких, как Талнах, экспедиции оголяются. Геологи, если они не связаны с доразведкой, подаются в другие места – туда, где победы ещё впереди. Я имею в виду – геологи думающие, а не технические исполнители. Так произошло и у нас…

– Почему не уехали вы?

– По разным причинам. Слишком многое связывало меня с этим городом. Я приехал сюда двадцать лет назад, хотел найти отца. В тридцать седьмом он получил двадцать пять лет, последнее письмо от него пришло из Норильлага перед войной. Больше писем не было.

– Нашли?

– Нет. Даже могилы не нашёл. Представляете, что я здесь увидел? Вы должны знать историю этого города. И нужно было или тут же покупать обратный билет, или прописываться постоянно. Что я и сделал. А потом было уже поздно менять решение. И не нужно. Я никогда не верил, что золотой век нашей экспедиции позади. Не оправдались мои прогнозы относительно Имангды, но общие оценки – отнюдь. Как показало время, я был прав. Комбинат расширяется, город растёт. И нужна уже не руда, руды только по разведанным запасам «Маяка» и «Комсомольского» хватит лет на сорок. А построят «Октябрьский» – на все сто. Нужны строительные материалы, кварцит для металлургических присадок. А главное – нефть. Нефть или газ. Энергетическая база. И ваша партия, Андрей Павлович, нужна не для того, чтобы вы подсказали ещё одну рудную жилу, а чтобы с помощью вашего метода, сравнительно быстрого и дешевого, хотя бы вчерне обследовать эти огромные тундры, где мы ещё не были.

– Вот здесь – газеты. Ещё тех времён, когда вы здесь бурили. Тон сообщений об Имангде очень оптимистический. Чем объяснить, что работы были прекращены так легко?

– Тон оптимистический, правильно. Не я его определял, но я не препятствовал. Вы, вероятно, знаете, в каком положении находился в те годы комбинат. А с ним и город. И вот представьте, что в этой газете появилась бы однажды заметка: на Имангде пробурили ещё одну скважину, руда есть, но так – ерунда, вкрапления. Или того лучше: закончено бурение ключевой скважины, допустим Т-6, и никакой руды здесь нет и надеяться не на что.

– Т-6? Или Т-11?

– Это было бы слишком просто. Т-6. До Талнаха ещё оставался целый год. Тон этих заметок – мелочь, конечно, когда речь идёт о таком глобальном вопросе, как судьба города. Такого города. Только я сказал бы по-другому: одна из мелочей, из которых складываются решения любого масштаба – от замораживания производства до… Не знаю, есть ли предел этой глобальности. Если хотите, до решения вступить или не вступить в войну. И за каждой мелочью – чья-то воля, чьё-то локальное, частное решение.

– Но если перспективы Имангды всё же вызывают сомнения, разве не правильнее доразведать месторождение? Пусть руда здесь не такая богатая, как на Талнахе, но её можно брать открытым способом. Всё выгоднее, чем строить там третий рудник.

– Я не совсем вас понимаю. Эти газеты, я их очень хорошо помню. Мне казалось, что у вас есть информация, которая заставила вас срочно меня вызвать. Нет?.. Очень странно…

– Ольга, узнайте, скоро ли они закончат.

– Ещё минутку, я только спрошу. Владимир Семенович, Игорь Хазанов хороший геолог?

– Если бы мне сказали, что моя девушка наводит обо мне такие справки… Не знаю, что вам ответить. Он смел, настойчив, чтобы не сказать упрям. У него неплохое геологическое мышление. Он молод и здоров, наконец. Всё это, вероятно, можно назвать… Нет, не талантом – способностями. Талант всё же подразумевает какое-то практическое претворение.

– И ещё… Почему вы прилетели? И почему отвечаете на наши вопросы?

– Потому, уважаемая практикантка, что время самовластных начальников кончилось. Мне нужны союзники, единомышленники. И в вашем лице. И в лице Андрея Павловича особенно. Без союзников любая программа гроша ломаного не стоит. Если сегодня я не сумею ответить ему, он закончит испытания, оставит нам методику и укатит в свои столицы. И будет прав, потому что работать с руководителем, которому не доверяешь, не дай вам Бог, это уже не работа.

– Спасибо. Не буду вам больше мешать.

– Скажите Егорову, что я хочу его видеть.

– Последний вопрос, Владимир Семёнович. Если бы я скрыл техническую документацию скважины Т-6, чем бы мне это грозило?

– Если ловко – ничем. А если не очень ловко… Думаю, вам были бы гарантированы крупные неприятности… Кстати, о Хазанове. Я не стал бы ограничивать его каким-то рамками. Он три года стремился сюда. Пусть работает так, как считает нужным… Ну что там, Ольга?

– Закончили. Вертолётчики ждут. Николай Тихонович сейчас подойдёт.

– Ещё раз напоминаю: вашей работе придаётся очень большое значение. Чем скорее вы проведёте проверку метода, тем лучше, впереди очень много дел. Андрей Павлович, нынешняя консультация была, допустим, необходима. Но на будущее имейте в виду, что сейчас в поле тридцать четыре таких же отряда, как ваш, и шесть стационарных партий. Если возникнут вопросы, раз в неделю на рации дежурю я или кто-то из моих заместителей… Николай Тихонович, вы закончили здесь свои дела?

– Ещё нет.

– Тогда счастливо оставаться…

XIV

– Поднялись… Завидую, сорок минут и в городе. А если там пересесть на самолёт, через пять часов Ленинград, белые ночи. Всё смутно, полутонами. Что захочешь увидеть в этих полутонах, то и увидишь. Во что захочешь поверить, в то и поверишь… Почта, Мартыныч?

– Она самая. Тебе письмо, пляши.

– Нет настроения. Это от мамочки. Беспокоится, как тут её дочка.

– Это – мне. Это – малому, где его черти носят? А это тебе, Игорь Константинович. Из Москвы, держи. А вам, Андрей Павлович, пишут… Я так думаю, можно передохнуть, а потом перетащим ящики. Я их прикрыл палаткой, полежат. Пустые бутылки, ничего им не сделается. Ну, пойти почитать, что там дома делается…

– Андрей Павлович, вы довольны консультацией?

– Кое-что прояснилось.

– А ты, Хазанов? Что же ты отмолчался?

– Вопросы имеют смысл, когда смысл имеют ответы. Если бы у меня на руках был хоть один факт, хотя бы фотоплёнка с ящиками! Ничего, будут. Теперь Андрей Павлович разрешит мне покинуть лагерь?

– Впредь можете не спрашивать у меня разрешения. По распоряжению Шубина вам предоставляется полная свобода действий.

– Учись, милый! Тебе всё ясно? Чхать на тебя Шубин хотел.

– Переживу. Хорошо чхает тот, кто чхает последним. Или правильнее сказать – чихает?.. Пока. Не хочешь поцеловать меня на дорогу?

– Перебьёшься. Счастливо… Игорь Хазанов!..

XV

– Эге-гей!.. Это я иду!.. Эгей!.. Это я пришёл. Здорово, студентка, ты чего сидишь одна такая кислая?

– А чему мне радоваться? Что ты пришёл? Подстрелил что-нибудь?

– Не-а!.. Это мне письмо? Точно – от бабушки! Почитаем… Ну и умаялся я сегодня! И страшно всё-таки в тундре – одному-то!

– У тебя вся физиономия в саже.

– Это потому, что я вспотел. Ну вот, дело сделано. Теперь можно и отдохнуть – часиков сколько-нибудь!..

XVI

– Андрей!.. Ольга!.. Мартыныч!.. Выходите! Николай Тихонович, Леонтьев! Все выходите!

– Что случилось, Игорь Константинович?

– Что тут за шум, а драки нет?

– Задонский! Выходи, чёрт бы тебя побрал!

– Привет! Быстро ты вернулся. Ты чего разбушевался?

– Узнаешь. Задонский, я кому говорю?

– Ну? Чего тебе?

– Прошу садиться. А ты стой и смотри на меня!.. Так вот, кто это сделал – я знаю. Зачем – догадываюсь. Но вот кто стоял за его спиной?.. Неужели вы, Андрей? Не могу в это поверить. Вы, Николай Тихонович? Нет, это не ваши дела. Ольга – ты? Но зачем? А тогда кто?

– Игорь Константинович, если вы объясните, в чём дело, может быть, мы сможем вам помочь. Что произошло?

– Ладно, попробую по-другому. Ну, Задонский, кто тебе велел это сделать?

– Мне? Никто мне ничего не велел.

– Не строй из себя большего дурака, чем есть! У тебя и сейчас вся физиономия в саже!

– А чего – нельзя? Может, мне так нравится?

– Смотри на меня! На той буровой был?

– Ну, был. За пробой ходил. Вот, Андрей Палыч, возьмите флягу.

– Спасибо, кстати. Очень кстати!.. Продолжайте, Игорь Константинович, а я пока сделаю анализ.

– Значит, пробу принёс? Молодец. А что ещё ты там делал?

– А ничего! Пообедал, допустим. Нельзя?

– Пообедал. Прекрасно. Тушёнку, конечно, разогревал?

– А как же? Не холодную есть.

– Слышь, малый! Ты и верно, кончай придуриваться. Видим – умеешь. Только это штука прилипчивая. И захочешь потом отвыкнуть, да поздно будет. А ты, Игорь Константинович, тоже. Хватит темнить. Говори толком, в чём дело.

– Да он там сжёг всё к чертовой матери! Ящики, доски, резину – всё в костер побросал!

– Не видал я никаких ящиков! Костёрчик сделал, не на спичках же тушёнку греть. А насчёт ящиков и чего другого – в глаза не видал. И точка. Так я кому хочешь скажу. Хоть и следователю. И нечего на меня пялиться!

– Вот, Андрей, полюбуйтесь на своего кадра!

– Что ж, это поступок. А умыться вам, Григорий Петрович, не помешает. Скажите, зачем вы это сделали?

– Спросите – понимает ли он, что сделал!

– Где уж нам понимать! Мы тёмные, один он умный. А если он такой умный, так пусть теперь и думает. А то больно шустрый. «Прокуратура! Прокуратура!..» У нас в деревне один такой шустрый дедку моего чуть под суд не упёк за полмешка картошки, мне бабушка рассказывала. На огороде в тот год посохло всё, а нас пять душ. Мать померла, батька денег по двенадцать рублей в месяц присылал… микроалиментов. Проживи тут! Так за ту картошку затаскали деда. Пока не помер, от каждого, кто в кителе, за баню прятался. Когда хоронили, бабушка говорит участковому: «Ты, милок, отойди от могилки, а то сбежит дед, тащи его потом из-за бани». «Прокуратура! Прокуратура!..» Ну, Андрей Палыч, чего вы нахимичили?

– Потерпите, я ещё не закончил.

– Дедушка! Бабушка! Полмешка картошки! Да ты же сегодня своими руками сжёг сто пятьдесят миллионов рублей! Из своего кармана, из моего, из кармана своей бабушки! С каждого собрал по рублю и бросил в костёр. Вот что ты сделал!

– Поди-ка ты со своими миллионами! Если их так легко сжечь, так они того и стоят. Сто пятьдесят миллионов! Таких денег вообще не бывает, это одни цифры. А чтобы меня за какие-то цифры человеком не считали!.. Я сюда не за деньгами приехал, заработать нынче и в колхозе можно. Бабушка пишет, по сто пятнадцать рублей на круг в прошлом году вышло. А кто механизатор – и того больше… Ну, Андрей Павлович, всё?

– Да.

– И чего?

– Фон.

– Это как понять – фон? А, студентка?

– Это значит, что руды там столько же, сколько в огороде у твоей бабушки.

– Зря я, выходит, с этой пробой уродовался. Ладно, кто ж знал… А теперь спать пойду. Потому как устал. «Прокуратура! Прокуратура!..»

– Позволю себе усомниться в методике отбора этой пробы. Андрей, повторите анализ из этой фляги.

– Давайте.

– А мне супружница пишет – на пятерки внучка школу кончает. На киноартистку учиться хочет, с ума все посходили с этим кино! Я давно ещё сказал – ладно, пусть съездит. Поступит – поступит. А нет – в смазчицы определю на мехзавод. А то моду в городе взяли – по пять раз поступать летают, а зимой баклуши бьют на родителевых харчах. Тут не денег жалко, деньги у людей есть, не зазря нам полярки платят. Только не так готовиться надо. Вон мой старший зиму на стройке разнорабочим побегал, живо в институт поступил. Прорабом сейчас в «Стальконструкции». На Талнах, на рудник «Октябрьский», мать пишет, недавно перевели.

– Как перевели? Значит, уже начали строить?

– Выходит – да, приступают… Что, Андрей Павлович, с этой пробой тоже ничего путного?

– Ольга, попробуйте ещё вы, для верности. Потом сравним результаты. Только не торопитесь.

– Послушайте, Андрей… Мне, вероятно, следует извиниться перед вами.

– Передо мной? Вы хотели сказать – перед Задонским?

– Нет, перед вами. Я сначала принял вас за одного из тех, кто прилетел сюда устраивать свои дела – на кооператив сколотить или материала для диссертации набрать. Но квартира у вас есть. Диссертацию тоже ВАК утвердил.

– Вот как? Это что, передавали по радио?

– Я получил письмо. От одного моего друга, он работает в Москве, в вашем бывшем НИИ.

– Это приятная новость, спасибо. Только вряд ли она из тех, о которых спешат сообщать друзьям.

– Не буду скрывать, я специально попросил навести о вас справки. Подчиненным следует знать своё начальство.

– Что же сообщил вам ваш информатор?

– Могу процитировать. Так… это неважно… «Просьбу твою выполнил, с тебя шоколадка, которую пришлось скормить девице из кадров. По анкете: Щукин Андрей Павлович, тридцати четырёх лет, русский, родился в Челябинске в семье военного. После школы три года в армии, потом окончил Уральский политех. Работал в Челябинске в филиале нашей конторы. Заочно закончил аспирантуру, переведён в Москву. Защищался осенью прошлого года. По слухам, защита прошла со скрипом. Вероятно, опасения, как бы чего не вышло в ВАКе, и заставили его принять приглашение начальника вашей экспедиции».

– Всё это вы могли узнать и у меня. Кажется, у нас сегодня обмен домашними новостями. А что пишут вам, Ольга?

– Не мешайте, а то что-нибудь перепутаю.

– Во всяком случае, Андрей, мне ясно одно. Шубину вы ничем не обязаны и никак от него не зависите.

– Мне не совсем понятно, почему это вас так волнует.

– А мне непонятно другое – почему вы его защищаете?

– Защищать и пытаться установить истину – это, по-вашему, одно и то же?

– Но ведь скрыть скважину – уже преступление! Деньги-то он людям платил? Платил. А за счёт чего, если скважина не включена в объем работ? Значит, приписки. Причём в особо крупных размерах. Николай Тихонович, так это называется?

– Может называться и так.

– Слышали, Андрей, что сказал опытный в таких делах человек?

– Скажите, Игорь, вас часто в жизни обманывали?

– Обмануть меня не так-то просто.

– Но, может быть, вы мечтали о другой профессии, а обстоятельства заставили вас стать геологом?

– Я стал геологом, потому что хотел стать геологом. Не понимаю ваших вопросов.

– У меня нет охоты скармливать шоколадки девицам из кадров. И нет друга, к которому я посмел бы обратиться с такой просьбой.

– Мне нечего скрывать. По анкете: двадцать пять лет, школу и университет окончил в Ленинграде, взял сюда направление по собственному желанию. Отец бухгалтер, мать медсестра. Что ещё? Наград и учёной степени не имею, под судом и следствием не состоял, гражданских прав не лишался.

– Мне проще было бы вас понять, если бы состояли и лишались гражданских прав. Несправедливо и незаконно. Откуда в вас эта… последовательность?.. Всё, что я мог вам сказать, я сказал. Можете рассчитывать на любую мою поддержку, если докажете вину Шубина. И прежде всего, что руда здесь есть. А пока я не могу обвинить Шубина даже в том, что вам не известна его программа. Вы же ничего не хотите о ней знать.

– Андрей Павлович, покажите ваш результат… Да, всё сходится…

– Фон?.. Ну-ка!.. Фон… ну и метод у вас!.. И никакой зацепки! И третий рудник уже начали строить!.. Вы, Щукин Андрей Павлович, на кой чёрт вы сюда явились? Сами не хотите ничего делать – так отойдите в сторонку! Оставайтесь чистеньким, но не мешайтесь под ногами!

– Всё? Тогда послушайте меня. Ваше поведение возмутительно. Вы, кажется, решили, что радение за государственные интересы даёт вам право разбрасываться оскорблениями? Смею вас заверить – нет. Второе. Вы образованный человек, а что вы себе позволяете? Мне стыдно за вас. В каком виде вы предстаёте перед молодым рабочим? Кроме прав, которые даёт вам диплом, у вас есть и обязанности – так извольте их выполнять! Извольте сдерживать свои нервы, а не распускаться, как…

– Права? Какие права? О чём вы говорите? Мой диплом даёт мне права? Ну да, правильно! Право три года биться головой об стенку, будто Имангда мне нужно в интересах личного обогащения! Право таскаться по этим проклятым распадкам, куда меня допустили из милости в качестве консультанта при вашем отряде! Меня, геолога, допустили фляжки с водой таскать – спасибо! Ладно, я таскаю. Я себя не жалею, так с какой стати я буду жалеть других? С какой стати я должен выпендриваться перед этим молодым рабочим? Образование, по-вашему, это сословная привилегия, им оплаченная? Свой диплом я заработал своим горбом. Спросите у Ольги, она вам расскажет, чего мне это стоило. Я по двенадцать часов не вылезал из кристаллографии, а ночами бревна грузил в Южном порту! Потому что мои старики – тоже не из рантье! А он – не захотел? Извилин в голове не хватило? А тогда какие это у меня обязанности перед ним? Не хотите помочь, так хоть не лезьте со своими нравоучениями!

– Что ж, нравоучения действительно бесполезны. Если вы сами этого не понимаете. Ничего, поймёте. Может быть, это случится не слишком поздно… Что до вашего стремления всё же отправить радиограмму в прокуратуру, в этом на мою помощь не рассчитывайте. Я не завизирую её. Даже если вы вздумаете получить мою подпись с помощью огнестрельного оружия. Как я успел заметить, это вполне в вашем стиле.

– Здравствуй, Игорь…

XVII

– Вот так она, жизнь, и идёт. У каждого свои заботы: у кого суп жидкий, у кого жемчуг мелкий… Ты чего, девка? То смеялась, а теперь плакать?

– Я не плачу, Мартыныч. Я думаю о жизни. Вот так она и идёт. Ждёшь чего-то, стремишься, а потом оказывается – бросовый ход… Господи, как нелепо всё, несуразно! И место для этого, как нарочно придумано. Такое же несуразное.

– Шла бы ты спать. А то глаза у тебя, как у белого мыша, красные. Ступай. Утро вечера, говорят, мудренее.

– Да, пожалуй….

– Нелегко ей. Ох, нелегко. Да и то сказать, когда легко – толку от этого мало. Правильно люди говорят: за что не доплатишь, того не доносишь… А вы, Николай Тихонович, почему с Шубиным в город не улетели?

– Да что мне там делать? Суета, текучка. А здесь – как отпуск. Вы работаете, а мы с Леонтьевым отдыхаем. Правда, Валерий, хорошо отдыхаем?

– Хорошо. Только я устаю очень. Никогда не любил лыжи.

– Зато спите, как младенец. Пойдёмте укладываться. Спокойной ночи.

– И вам того же… Вы, Андрей Павлович, давеча у меня про Шубина спрашивали. Больше не интересуетесь?

– Всё, что я хотел узнать, вы уже рассказали.

– Когда же это я успел? Что-то не помню.

– Вы не захотели о нём говорить, это уже показатель. Если бы он относился к категории сволочей, этого не скрывают. Своеобразная система коллективного предупреждения. Но и безупречно хорошим человеком вы его не считаете. Этого тоже не скрывают.

– Верно. Крутой был мужик. Сейчас помягчел, возраст. А тогда… Справедливый, но и обматерить мог под горячую руку, и премию снять на все сто процентов. И под суд отдать, если что серьёзное, за ним не ржавело.

– Второй показатель – то, что у него не было отдельной комнаты.

– Да где бы её взять? Я же вам это растолковал.

– Тут уж, Мартыныч, вы меня извините. Много вы начальников знали, которые жили бы в проходной комнате за отгородкой?

– Какой вы, говорите, институт кончали?

– Уральский политехнический.

– Что ж, хороший, я думаю, институт. Расскажу я вам ещё кое-что про Шубина. Про последнюю ночь – перед тем как нам отсюда улетать. А вы себе думайте… Так вот, значит, все шмотки поукладывали, спят. Я ночной сеанс связи закончил, выглядываю дровишек подкинуть, – Шубин. Не спит. Сидит на своей раскладушке, вот так… голову кулаком подпёр. Невеселый он был. «Ну что, – говорит, – Мартыныч, как бы там ни было, а мы своё дело сделали». И спрашивает, нет ли у меня пакета целлофанового. А тогда целлофаны ещё в редкость были. Дал я ему кусок брезента провощенного, аккумуляторы я в нём держал. «Сойдёт, – говорит, – спасибо». Пошёл я к себе, а минут через пять снова он. Бумаги просит ненужной. А у меня только и было, что газеты, где про нас писали, собирал я их. «Ладно, – говорит, – сойдут и газеты. Завернуть мне, – говорит, – кое-что надо». Я ему: «Жалко вроде, Владимир Семёнович, вон как про нас хорошо писали». А он: «Ни к чему их беречь». И ушёл. И долго ещё не спал, было слышно.

– Вы про те газеты, которые у Ольги? Где заметки об Имангде?

– Про них. Так вот, долго он ещё в ту ночь не спал. А у нас, у радистов, слух чуткий. И спутать по звуку, ищет чего человек или просто так по комнате ходит, думает, или, к примеру, половицу топором поддевает и на место ставит – не спутаешь.

– Значит, половицу?.. Здесь?

– Подальше… Ещё дальше – вторая от окна… Топор возьмите, там гвозди – сотки… Ну, поддевайте, чего вы ждёте?

– Оказывается, не очень приятно, когда твои логические построения подтверждаются таким вот образом… Ну что ж… Так и есть – тайник!.. Но… В нём же ничего нет. Пусто!

– Как пусто? Не может такого быть! В самом деле – пусто! Вот это номер!..

– Что тут у вас за шум?

– Извините, Николай Тихонович, мы вас разбудили.

– Я не спал. Зачем вы подняли половицу?

– Да вот, искали тайник.

– Нашли?

– Сами видите. Но он пустой.

– А что в нём должно быть?

– Если я правильно рассуждаю, три буровых журнала в провощенном брезенте. И в газетах «Заполярная правда». Погодите, Мартыныч. Но газеты Ольга нашла в углу. Если Шубин завернул в них журналы, как они там оказались?

– Я и думаю… Так полагаю, что тот, кто очистил тайник, бросил газеты в угол. Они ему без надобности.

– Кто это мог быть? Сами говорили, что здесь лет десять никого не было.

– Выходит, был.

– Андрей, о каких журналах речь? Техническая документация с той загадочной буровой?

– Да.

– Вы уверены, что они там были?

– Мартыныч говорит – слышал.

– Я не только слышал. Я видел. Выглянул, не удержался. Шубин как раз пакет в тайник укладывал. Кто же его мог взять? Как думаете, Андрей Павлович?

– Понятия не имею.

– А вы, Николай Тихонович?

– Есть у меня кое-какие соображения.

– Какие?

– Если я прав, скажу… Андрей, поставьте половицу на место… Мартыныч, сеанс связи был?

– Был. Теперь только утром.

– Отправьте радиограмму. Я сейчас напишу…

...

НАЧАЛЬНИКУ ЭКСПЕДИЦИИ ШУБИНУ. ПРОШУ СООБЩИТЬ, НАВОДИЛ ЛИ КТО-НИБУДЬ ЗА ПОСЛЕДНИЕ ПОЛТОРА ГОДА СПРАВКИ О БУРОВЫХ НА ИМАНГДЕ. КТО, КОГДА, ЧТО СПРАШИВАЛ. СЛЕДОВАТЕЛЬ ЕГОРОВ.

...

ИМАНГДА, ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКИЙ ОТРЯД, ЕГОРОВУ. ИНФОРМАЦИЮ О БУРОВЫХ ЗАПРАШИВАЛ НЕВЕРОВ В МАРТЕ ПРОШЛОГО ГОДА. ЕГО ИНТЕРЕСОВАЛ СОСТАВ КЕРНОВ. ДАННЫЕ ПО ДЕВЯТИ ПРОБУРЕННЫМ СКВАЖИНАМ БЫЛИ ПЕРЕДАНЫ ЕМУ РАДИОГРАММОЙ. ШУБИН

XVIII

Бревенчатая изба гидрологов состояла из одной комнаты с большой русской печкой. На печке была просторная лежанка, на которой спали рабочие Иннокентиев и Терехов. Иннокентиев, которого все звали Кешей, был потрепанный жизнью плюгавый мужичонка лет пятидесяти. Память его переполняли случаи, которые приключались с ним в самых разных местах, от Калининграда до Камчатки. За два часа, которые Егоров провёл в избе гидрологов, он раз десять начинал их рассказывать, но сразу сбивался, перескакивал с одной истории на другую. Единственное, что Егоров понял, так это то, что однажды Кеша попал в облаву, которую норильские менты устроили на бичей в городской теплоцентрали. Обещали посадить, если не устроится на работу, и направили в Гидрологическую службу. На посту он уже пятый год и возвращаться в город не желает ни за какие коврижки.

– Сам посуди, чего мне там делать? – напористо спрашивал он, близко придвигая к Егорову тёмное лицо с жиденькой бородёнкой. – Обратно бичевать? А здесь у меня всё есть, сам себе хозяин. Бухла вот только мало привозят.

– Отдохни, Кеша, ты уже достал человека, – прервал его напарник. – Дай и нам поговорить.

– А я что? Я ничего, – послушно согласился Кеша и полез на печку.

Терехов был приземистый, с широкими плечами, с ранней лысиной на большой голове, с густой черной бородой, неровно подстриженной. В избе у него был свой угол со столом из двух досок, с полкой, на которой стояли технические учебники. Егоров вспомнил, что он заочно учится в Норильском индустриальном институте, поинтересовался:

– Вы на каком курсе?

– На третьем.

– Кем станете?

– Инженером-электриком.

– Я тоже учился на заочном. Знаю, каково это – учиться и работать.

– Я потому и устроился сюда. Понял, что в городе не потяну. Друзья, пьянки. И не откажешься. А здесь ничего не мешает.

– Вы Вадима Неверова хорошо знали? – продолжал Егоров.

– Ну, знал. Зиму вместе работали.

– Что он был за человек?

– Нормальный человек. Будто и не москвич. Помогал мне курсовые по математике писать.

– Москвичи все ненормальные, – подал голос с лежанки Кеша. – Я однажды на Казанском вокзале…

– Уймись, – приказал Терехов.

– Ну, молчу, молчу!

– Он часто бывал на Имангде?

– Не скажу, что часто, но приходил. Иногда ночевал. Особенно когда на дальнюю буровую ходил. На ту, что у сопки Плоской. От нас до неё километров двадцать. А если идти от Макуса, то все сорок. За день не обернёшься.

– Не говорил, зачем он туда ходил?

– Я как-то спросил. Он сказал: интересно. И всё. Он вообще-то всё больше молчал. Что-то у него в жизни было, какая-то беда. Переживал, потому и молчал.

– Что за беда?

– Откуда мне знать? Думаю, что-то с женщиной. Он же молодой был, всего года на три старше меня. В таком возрасте все беды от женщин.

– Верно говоришь, – подал голос Кеша. – Все беды у мужиков из-за баб. Вот у меня одна была…

– Кеша!

– Ну, молчу, молчу!

– Вот и молчи.

– Вы в другие дома в посёлке заходили? – перевёл Егоров разговор на другую тему. – Две избы разобрали на дрова, это я знаю. А в другие дома? Просто из интереса?

– Да чего там ловить? – снова не выдержал Кеша. – У меня однажды курево кончилось. Так домов двадцать обшмонял, даже бычка не нашёл!

– Я не ходил, – объяснил Терехов. – А Вадим интересовался. Тем домом, где вы разместились, там у буровиков контора была. Однажды два дня туда ходил. Будто что-то искал.

– Нашёл?

– Вроде нашёл.

– Что?

– С виду – пакет в брезенте. Как три больших книги. А что в нём, я не спросил.

– Что он с ним сделал?

– Забрал на Макус. Почему вы спрашиваете? Там что-то пропало?

– Ничего серьёзного. Так, старые бумаги. Когда это было?

– Сейчас точно скажу. В начале марте. Как раз за две недели до того случая. Ну, понимаете, о чём я.

– Понимаю, – сказал Егоров.

На следующее утро он отправился на Макус. Погода стояла солнечная, без единого облачка. Снег успел слежаться, наст подморозило, лыжи скользили по нему, как по накатанной колее. За все двадцать километров Егоров остановился лишь раза три. И то не для того, чтобы отдышаться, а чтобы насытить глаза бескрайним снежным простором, вызывающим стеснение в груди и беспричинный восторг.

Саулис встретил его настороженно. Молча завёл в избу, накормил рыбными котлетами, заварил крепкого чая.

– Котлеты из тех щук, что тогда поймали? – поинтересовался Егоров, чтобы нарушить тяжелое молчание.

– Ну?

– Вкусно, даже не ожидал. Ладно, Эрик, не буду темнить. Ты спрашиваешь себя, зачем я пришёл. Скажу. Мне нужны бумаги Вадима Неверова.

– Нет никаких бумаг.

– А если я обыщу избу и найду?

– Не имеете права. Вы ревизор горисполкома, мне геологи сказали.

– Тебе не всё сказали. Я следователь норильской прокуратуры. Ордер на обыск могу выписать прямо сейчас.

– Всё равно не имеете права без понятых.

– Выговор за процессуальное нарушение я как-нибудь переживу. Но знаешь, что будет, если я бумаги найду? Тебя обвинят в препятствии отправлению правосудия. Это серьёзное правонарушение. Получится, что ты не выполнил условия досрочного освобождения. Хочешь вернуться в лагерь?

Саулис угрюмо молчал.

– Я не хочу этого делать, – добавил Егоров. – Но сделаю. Бумаги Неверова очень важны, они позволят узнать, почему он ушёл из жизни.

Саулис молча поднялся и вышел в сени. Минут через десять вернулся и положил на стол пакет в провощённом брезенте. Егоров развернул брезент. В пакете было три буровых журнала и общая тетрадь. В тетрадь вложены несколько писем без конвертов. Все они начинались одинаково: «Любимый мой!» Последнего письма из Красноярска, полученного Нестеровым, в тетради не было.

– Сам читал? – спросил Егоров.

– Ну?

– Почему не отдал это следователю?

– Не знаю, – не сразу ответил Саулис. – Не хотел, чтобы менты лезли в его жизнь. Он писал не для них.

– Для кого?

– Не знаю, – повторил Эрик. – Для себя.

Егоров просмотрел буровые журналы скважины Т-6. В них были отчёты смен, метры проходки, рапорты о поломках оборудования. В конце третьего журнала приведены сводные данные о составе кернов:

«41 м. – аргелиты… 52 м. – алевролиты… 64 м. – алевролиты и песчаники тунгусской серии… 70 м. – мергели… 76 м. – габродолериты… 124 м. – песчаники… 144 м. – песчаники…»

XIX

«Любимый мой! Я не раз проклинала себе за то, что приняла предложение работать в норильском театре. Первый сезон был ужасный. Мне всё здесь не нравилось – холодный каменный город без единого деревца, лишь с овсом на газонах коротким летом, равнодушная публика, бездарные режиссёры. Всё изменилось после встречи с тобой. Я до сих пор не понимаю, каким ветром занесло тебя в наш театр. Директор встретил тебя на входе, раздел в своём кабинете, усадил в своей ложе. Всё городское начальство суетилось вокруг тебя. И уж совсем непонятно, чем твоё внимание привлекла актрисуля второго плана в проходном спектакле. Я очень удивилась, когда мне в гримуборную принесли цветы от тебя (где ты в зимнем Норильске нашёл цветы?) и приглашение поужинать в ресторане «Лама».

Это был незабываемый вечер и незабываемая ночь. Я полюбила этот город за то, что он подарил мне встречу с тобой. И город полюбил меня. Мне стали давать главные роли и даже ставить спектакли для меня. Многие из них шли с аншлагом. И это тоже благодаря тебе. Любовь раскрыла во мне таланты, о которых я даже не подозревала.

Ты улетел в Москву. И тысячи километров, разделившие нас, рождают тоску и надежду на новую встречу.

Твоя Н.»

«Любимый мой! Что с тобой происходит? Ты пишешь, что жизнь для тебя словно бы обесцветилась, работа потеряла прежнюю привлекательность и ты понял, что я – единственное твоё спасение. Я рада этому признанию, но оно меня очень тревожит. Любовь не может быть единственным содержанием жизни для мужчины. Даже такая любовь, как наша. Я не перецениваю себя и хорошо понимаю, что не смогу заменить тебе всё. Ты многого добился, не каждый в твоём возрасте становится доктором наук и лауреатом Ленинской премии. Но вся жизнь ещё впереди. Помни об этом. Очень надеюсь, что твоё письмо продиктовано просто плохим настроением. Это бывает. Через неделю я прилечу в отпуск и постараюсь вернуть тебя к жизни. Твоя Н.»

«Любимый мой! Вот уже месяц, как я снова в Норильске и переживаю всё, что с нами случилось. Скажу откровенно, меня неприятно поразило то, что я увидела. Эта запущенная съемная квартира, пустые бутылки по углам, твои приятели-алкаши. Что у тебя с ними общего? Они друзья, пока у тебя есть деньги, а деньги кончатся и где они? То, что ты ушёл из семьи, меня не радует. Жена и сын привязывали тебя к жизни. Ты говорил, что женился по глупости, не подумав. Но ты взял на себя ответственность за их жизнь, нельзя об этом забывать.

Извини за нравоучения. Я и сама живу не как правильно, а как получается. Больше не буду о неприятном.

Три недели в Пицунде были восхитительными. Чистое море, мандарины и финики в саду, чудесные тёплые вечера. А самое восхитительное – это был ты, заботливый и нежный любовник, каких у меня никогда не было. Ты разбудил во мне женщину, и я этого никогда не забуду.

Сегодня в Норильске выпал первый снег, ночи стали заметно длиннее. Меня они уже не угнетают, мне есть о чём вспоминать в бессонницу.

Твоя Н.»

«Любимый мой! Меня очень обрадовала твоя телеграмма о том, что ты решил переехать в Норильск. И одновременно встревожила. Что ты здесь будешь делать? Ты сообщил, что в Норильской экспедиции тебе предложили возглавить группу математического анализа, но та ли та работа, которая тебя устроит? Это всё-таки не академический институт с его возможностями для научной деятельности. Не получится ли так, что работа быстро тебе наскучит?

Я думаю и о другом. Сейчас ты для города знаменитость, а станешь привычным, своим. А к своим всегда относятся без всякого пиетета. Не будет ли это ударом по твоему самолюбию?

Но если решил – приезжай, жду.

Твоя Н.»

«15 ноября. Макус.

Вот уже второй месяц я в тундре на гидрологическом посту номер 14. И только сегодня понял, что уже в состоянии спокойно разобраться в том, что произошло. А разобраться можно только тогда, когда напишешь об этом. Честно, ничего не приукрашивая и ничего не стесняясь.

Я никогда не понимал, что означает слово любовь. Произносил его, не задумываясь. Но в глубине души, наверное, всё-таки чувствовал, что это не просто слово, и старался не говорить его всуе. Даже жене говорил не часто, хотя был уверен, что её люблю.

Встреча с Ниной перевернула во мне все представления о любви. Всё началось со случайной связи, какие нередко бывали в командировках. Сейчас я даже не могу сказать, чем привлекла моё внимание эта актриса, тускло игравшая тусклую роль в заурядном спектакле. У неё были длинные чёрные волосы, зеленые глаза на смуглом лице и низкий доверительный голос. Ничего особенного. Но чем-то она меня зацепила. Я попросил директора театра достать цветов и передал ей вместе с приглашением поужинать. Она согласилась, а после ужина пошла со мной в гостиницу, где у меня был «люкс». Это было очень смело с её стороны – в небольшом городе, падком на сплетни.

Не могу сказать, что эта ночь была какой-то необыкновенной. Но уже в самолёте, уносившим меня из Норильска в Москву, я ощутил что-то похожее на тоску – по её зелёным глазам, по её доверчивости. В Москве я окончательно понял, что не могу без неё жить. Эта фраза, затертая в романах, наполнилась для меня смыслом.

20 ноября. Макус. Три тысячи километров, разделявшие нас, превратили мои чувства к Нине в болезнь. Ещё два раза я прилетал в Норильск для консультаций, хотя никакой надобности в них не было. И каждая встреча становилась для меня праздником. И для неё тоже. Мы встречались уже не в гостинице, а в её квартире в центре города. Однажды я пошёл на её спектакль. И был поражён тем, что увидел. Это была совсем другая актриса, ничем не похожая на ту, какую я видел раньше. Каждое её появление заставляло зал затихать, каждый жест был актом, каждая пауза наполнена смыслом. И откуда всё взялось? Она писала, что встреча со мной раскрыла её талант. Вряд ли так, но читать это было приятно.

10 декабря. Макус.

Вот и пришла полярная ночь. Вторую неделю держится минус 40. Теперь и я понял, Нина, как ты здесь жила.

Но продолжу. Хоть это и нелегко.

Чувство к Нине, которое можно назвать любовью, а я называю болезнью, изменило моё отношение к жизни. Меня перестала интересовать работа, она превратилась в скучную обязанность. Я стал много и часто пить, друзья постепенно сменились собутыльниками. Из дома ушёл, невмоготу было видеть осуждающее лицо жены. И то, что она в своём осуждении права, ещё больше озлобляло меня. Я понимал, что ничем хорошим это не кончится и нужно что-то предпринимать. Летом Нина прилетела в отпуск. Три недели мы провели в Пицунде, они подвигли меня к решению всё бросить и переехать в Норильск. Об этом решении я сообщил Нине телеграммой. Она ответила странным письмом. Мне показалось, что её почему-то испугало моё решение.

До переезда нужно было закончить некоторые дела. Я взял командировку в Новосибирск и Красноярск, где в научных центрах велись работы по моим проектам. В Красноярске меня поселили в крайкомовскую гостиницу. Утром по радио я услышал, что в городе гастролирует Норильский драматический театр, привезли спектакли по Арбузову и Шекспиру. В «Укрощении строптивой» главную роль играла Нина Уразова. Я помчался в театр и весь спектакль просидел в счастливом ошеломлении. И от её игры, и от предвкушения того, что увижу её. Это был чудесный подарок судьбы. Тогда я ещё не знал, что за свои подарки судьба всегда выставляет немалый счёт.

Встреча прошла совсем не так, как я ожидал. Пойти было некуда, обкомовская гостиница не место для свиданий, а в гостинице «Север», где разместили театр, у Нины был номер на двоих с другой актрисой. Норильские артисты, среди которых у меня было много знакомых, устроили в своём номере грандиозную пьянку. Не знаю, как в эти дни они выходили на сцену, но пьянка не прерывалась. На четвёртый день я обнаружил, что Нина исчезла. Искали её по всему городу, но так и не нашли. Снова я увидел её только в аэропорту перед отлётом самолёта в Норильск. Держалась она отчуждённо. Возможно, потому что вокруг были люди. Я сказал, что заканчиваю дела и через месяц прилечу к ней. Она ответила: «Прилетай, жду».

Больше я её никогда не видел.

15 января. Макус.

В Норильск я прилетел в начале сентября. Нины в городе не было. В театре мне сказали, что она получила приглашение β Красноярскую драму и уволилась. Директор театра был очень расстроен, потому что она была занята во многих спектаклях и найти ей замену очень непросто. А мне сказал странную фразу: «Может, это и к лучшему? Не стоит заглядывать в театральное закулисъе. Ничего там хорошего нет».

Две недели я прожил в «люксе» норильской гостиницы, куда меня поселили по старой памяти. Приходили знакомые артисты, выпивали и рассказывали, как Нина жила в Норильске, с кем спала. А спала она с теми, кто был ей полезен. С главным режиссёром за роли, с кем-то из городского начальства за квартиру. Они говорили об этом свободно, так как решили, что для меня всё уже в прошлом. А для меня это не было прошлым. Для меня это было настоящим, открытым, как рана.

Нужно было возвращаться в Москву или идти работать к геологам. Я не сделал ни того, ни другого, а пошёл в Гидрологическую службу и через неделю оказался на Макусе. Самое подходящее место для человека, который хочет разобраться в себе. Вот я и разбираюсь.

6 марта. Макус.

Сегодня я узнал, что мои предположения о том, что Имангда может быть продолжением Талнахского рудного узла, не подтвердились. А когда теория не подтверждается в мелочах, то чаще всего она вообще неверна. Может быть, и Талнах открыли случайно и Ленинскую премию мне дали не за что? Но это меня мало волнует.

По-прежнему мучит один вопрос: почему Нина боялась моего приезда? Почему она так поспешно уехала из города? Норильск небольшой город, здесь все на виду. Боялась, что мне расскажут, как она здесь жила без меня? Да, радости мне это не доставило бы. Но кто я такой, чтобы требовать целомудрия от человека, которого сам обрёк на одиночество? Она жила как могла, и не мне её за это винить. Неужели она этого не поняла? А как же наша любовь?

С прошлым вертолётом я отправил ей письмо на Красноярский театр. Жду ответа. Если ответа не будет, это тоже ответ.

На этом записи обрывались.

XX

...

НАЧАЛЬНИКУ ЭКСПЕДИЦИИ ШУБИНУ. ДАННЫЕ, ПОЛУЧЕННЫЕ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОЛЕВЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ, ПОЗВОЛЯЮТ СЧИТАТЬ ОТКРАБОТКУ ПОИСКОВЫХ КРИТЕРИЕВ ЗАКОНЧЕННОЙ. ДОКАЗАНА ПРИЕМЛЕМАЯ ТОЧНОСТЬ МЕТОДА И ГОТОВНОСТЬ ЕГО К ПРАКТИЧЕСКОМУ ПРИМЕНЕНИЮ. ПРОШУ РАЗРАБОТАТЬ ПРОЕКТНОЕ ЗАДАНИЕ И ВЫДЕЛИТЬ ПОИСКОВЫЙ РАЙОН. НАЧАЛЬНИК ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКОГО ОТРЯДА ЩУКИН.

...

ИМАНГДА, ЩУКИНУ. РЕШЕНИЕМ ТЕХСОВЕТА ШТАТ ВАШЕГО ОТРЯДА УВЕЛИЧЕН НА 14 ЕДИНИЦ, ИЗ НИХ З ИТР, 11 СЕЗОННЫЕ РАБОЧИЕ. ПОДГОТОВЬТЕ СПИСОК НЕОБХОДИМОГО СНАРЯЖЕНИЯ И ПРОДОВОЛЬСТВИЯ. О ВРЕМЕНИ ПЕРЕБАЗИРОВАНИЯ СООБЩИМ ДОПОЛНИТЕЛЬНО. ШУБИН.

– Игорь, это я!.. Слышишь?.. Вставай. Ты просил разбудить!.. Игорь!..

– Что? Кто там?.. Всё – проснулся. Доброе утро. Который час?

– Девять.

– Чёрт! Я же просил – в семь!

– Я заходила, ты спал. И в семь, и в восемь. Вставай. Всё остыло, пришлось разогревать. Умывайся.

– Ты приготовила мне завтрак? Спасибо, тронут. Почему так тихо? Все уже разошлись?

– Все спят. Андрей объявил выходной, вымотались все за последние дни. Даже Мартыныч в три маршрута сходил, с его-то радикулитом. Может, и тебе не стоит сегодня? Отдохнул бы. Каждый день по шестьдесят километров…

– Нельзя. Снега и так мало. Раскиснет тундра, пешком много не нашагаешь… Ух ты, манная каша!.. Побросай, пожалуйста, фляжки в рюкзак. Штук тридцать. Скажи Андрею, что я возьму сегодня пятьдесят четвертый и шестидесятый маршруты, они в восточной части смыкаются. Что слышно насчёт перебазировки?

– Пока ничего. Обещают, когда закончат облёты стационарных партий. Мы же вне графика… Послушай, что ты задумал?

– Сунь ещё банку тушёнки, чаю и пачку сахара… Задумал? Слишком громкое слово. Решение, увы, самое ординарное.

– У тебя вся карта в пунктирах. Что они означают?

– Странно слышать такой вопрос от пяти минут геолога. Что означает пунктир на геологической карте?

– Намеченные маршруты?

– Правильно. Давай зачётку.

– Но это же… При масштабе один к пяти…

– Не трудись, всё подсчитано. Три тысячи сто километров. Совсем ерунда – примерно как отсюда до Ленинграда. Около тысячи уже пройдены. Плюс сегодня шестьдесят… Спасибо, сыт. Теперь бы ещё вздремнуть!

– Совсем ерунда? Да это же объём работы для целого отряда на весь сезон! Зачем всё это?

– Ну и вопросы та задаёшь! Зачем геологи намечают и выполняют маршруты?

– Ты рассчитываешь найти коренное обнажение рудной жилы?

– Верно. Очень рассчитываю.

– Какая-то ерунда! Ты же не успеешь выполнить и десятой части этих маршрутов. Нам осталось здесь – ну, три-четыре дня. От силы неделя!

– Это вам осталась неделя. А мне… До конца сезона ещё есть время.

– То есть? Ты остаёшься?

– Свобода действий – единственное, что мне гарантировано. Приходится ею воспользоваться. У меня нет выбора.

– Здесь? Один? До самой зимы? Ты с ума сошёл!

– Люди тратят время и деньги, чтобы пожить на природе. А мне ещё зарплату за это начисляют плюс полевые. Глупо этим не воспользоваться. Ничего, выдержу. В тундре сейчас хорошо. Город вчера видел с сопки. Представляешь, какой воздух? За сто двадцать километров видно! Сначала показалось – ледник или снег в распадке. Нет, город. Солнце как раз попало на торцы домов, новые кварталы – как рафинад… Завидую тебе, скоро будешь ходить по асфальту. Асфальт – единственное, чего мне будет не хватать для полного счастья. По ручьям ничего – твёрдо, камни. А летом на лайдах – тальник, мох по щиколотку. Даже зубы ноют, противно. Нет, не единственное. Знаешь, чего ещё? Ракет, которые ты пускаешь по вечерам. Я уже привык, километров за пятнадцать начинаю высматривать… Что ты, Ольга?

– Игорь… милый мой… Рюкзак у тебя порвался.

– Зацепился за что-то. Послушай, что с тобой?

– Ничего. Так, ерунда, аллергия к порванным рюкзакам. Можно, я сегодня пойду с тобой?

– Нет, ты будешь меня задерживать. У тебя и своей работы хватает. Как твой отчёт?

– Никак.

– Почему? Времени у тебя не слишком много.

– О Господи, было бы о чём говорить!.. Дай я тебя поцелую на дорогу… Счастливо… Игорь!..

XXI

– Андрей Пылыч, а вы это вот, «Хванчкару», пили?

– Пил, очень давно.

– А «Рит навапа»? Тут не по-русски написано.

– «Ром гаванский». Пил. Мойте бутылки получше, а то откроем месторождение «рит навапа». Ольга, у нас северовосточные участки плохо обследованы. Сделайте с Григорием Петровичем там пару маршрутов по цепочке озер, а я возьму западнее.

– Северо-восток он сам проверит. Хочет успеть, пока снег не сошёл.

– Тогда подберите себе что-нибудь на юге… Мартыныч!.. А где, кстати, Егоров и Леонтьев?

– Пошли в посёлок. Посмотреть напоследок.

– Мартыныч!

– Не слышит, опять по эфиру шарится. Во человек, и не надоест! Понятно бы, если бы последние известия или лёгкую музыку слушал… Мартыныч!

– Чего орёшь?

– Андрей Палыч зовёт.

– У меня к вам просьба. Подготовьте список продуктов. Всё, что нам понадобится до конца сезона. Вы в этом лучше разбираетесь, чем я.

– Можно, дело нехитрое. Сколько нас теперь будет всего – девятнадцать? Пойду посчитаю, у меня старый заказ записан…

– Андрей Палыч, а вы вот это, коньяк «КВВК», пили?

– Да.

– А это вот – «Твиши»?

– Случалось. Ехали студентами на целину, отстали с товарищем от эшелона. Догоняли на поезде «Москва – Пекин». Там в вагоне-ресторане и пришлось попробовать.

– Оказывается, Андрей Павлович, у вас тоже есть пристрастия? Вы алкоголик? Или коллекционер?.. Почему вы молчите? Я к вам обращаюсь.

– Спасибо, Ольга, за разъяснение. А то я никак не мог понять, с кем это вы разговариваете таким тоном. О чём вы хотели меня спросить?

– Я… Извините… Когда нас отсюда вывезут, не передавали?

– Пока нет. Кстати, Григорий Петрович, что вы решили насчет вашей дальнейшей работы? На днях нас перебросят в город, а оттуда в новый район. Вы полетите с нами?

– Нет, Андрей Палыч, не полечу. Вы в городе найдёте кого-нибудь на моё место. Разве уж совсем не будет желающих – так и быть, доработаю с вами до осени. А найдутся, похлопочите, чтобы меня на комбинат взяли.

– С этим затруднений не возникнет. Металлургические заводы расширяются, люди нужны везде.

– Хорошо, если так. Геология – это не для меня, это только в кинокартинах красиво. Тут не ноги нужно иметь, а ходули. А на заводе я ещё не работал… Я эти бутылки домою – схожу на охоту?

– У вас сегодня свободный день.

– Посижу в скрадке. Может, гусь какой налетит. Я б его!.. А насчёт меня вы, Андрей Палыч, не сомневайтесь. Нужно будет, только скажите, полечу. Меня ведь, если честно признаться, первый раз в жизни по имени-отчеству называют. А то всё по-разному, даже вспоминать неохота. И в школе, бывало, и в колхозе. Председатель однажды насел. «Поступай, – кричит, – дуролом, на курсы механизаторов широкого профиля, по двести рублей огребать будешь». А меня это чего-то заело. «Ну, – говорю ему, – раз я дуролом, сам иди и учись широкому профилю». И уехал… Пойду, однако, поохочусь, пока не стемнело…

– Двести шестьдесят четыре… Плюс триста двадцать шесть на востоке… Всё правильно. Как отсюда до Ленинграда.

– Что с вами сегодня, Ольга? То фыркаете. То всё у вас из рук валится.

– Андрей Павлович, вы знаете, что он задумал?

– Игорь Константинович? Он поставил меня в известность о своём решении.

– И вы согласились?

– А что мне оставалось? Свобода действий гарантирована ему Шубиным. При всей необычности решение вполне достойное.

– Достойное?! Идиотизм! Он же всё равно не успеет!.. Один, без радиосвязи!.. Да и какой в этом смысл? Анализы же показали – фон!

– Геология, как известно, наука не очень точная. Может быть, это как раз тот случай, когда все ошибаются, а он один прав?

– Но вы же сами радировали – доказана точность метода!

– Это моя точка зрения. Навязывать её я никому не могу.

– Как отсюда до Ленинграда… Нет, этого нельзя допустить… Андрей Павлович, нам обязательно нужно перебазироваться?

– Это вопрос решенный. Здесь нам нечего больше делать. Метод проверен, а обсчёты и интерпретацию проведём зимой.

– Доказана приемлемая точность метода, отработку поисковых критериев можно считать законченной. Так вы написали в радиограмме?

– Да, так.

– Но ведь чтобы иметь право это сказать, нужно сравнить… Не обращайте внимания, просто я пытаюсь рассуждать вслух. Есть какая-то связь в том, что произошло, никак не могу её уловить. Циклон, заблудились, наткнулись на ту буровую. С этого всё началось. Запросили фонды, проверили координаты, повторили запрос. Вызвали Шубина. Потом получили гидропробу с той скважины, сделали анализ, получили фон. И уже через несколько дней вы отправляете радиограмму: «Доказана приемлемая точность метода». Значит, анализ гидропробы совпал… точно совпал… с данными той скважины по руде? Ну, правильно. А иначе с чем же сравнивать? Андрей Павлович, вам известны данные этой скважины по руде? То есть, результаты бурения?

– Вы рассуждаете очень логично.

– Вам их дал Шубин?.. Нет, эти газеты… Они уже были, когда он прилетел. И он ещё сказал, что у вас есть информация, которая заставила вас оторвать его от всех дел… Нет, он сказал, что думал, что есть… Андрей Павлович, помогите мне! Откуда у вас информация о той буровой?

– Вопрос поставлен правильно. Теперь попытайтесь на него ответить.

– Эту информацию вы могли получить либо у Шубина… Нет, я даже вспотела… Либо из документов. А откуда же ещё? Значит, документы не уничтожены? И они у вас? Андрей Павлович, вы не имеете права держать их у себя!

– Какой спокойный сегодня закат! Чистый, сдержанный… Вы обратили внимания, что на Севере все краски скромней, в них даже скудость какая-то. И одновременно – сила. Впечатляет. Вероятно, потому что такой закат где-нибудь в Подмосковье – обычно. А здесь – дар… Что вы, Ольга, сказали о праве?

– Вы имеете права держать их у себя!

– Мне очень нравится ваша убеждённость. Но давайте поговорим о чём-нибудь менее спорном. Например, о закате.

– Я не то хотела сказать. Я имела в виду – они нужны не только вам!

– Возможно.

– Отдайте их, Андрей Павлович!

– Вам?

– Нет, Игорю. Они ему гораздо нужнее, чем вам!

– Я подумаю, как поступить. Когда он сам обратится ко мне с этой просьбой.

– Он не обратится. Никогда! Я его очень хорошо знаю!

– Гордость – это прекрасно. Но она дорого стоит, как всё прекрасное.

– Да какая там гордость! Нет, совсем не поэтому! У него же за душой ничего, кроме уверенности в своей правоте, в своей концепции. Всё остальное трёп, только трёп, он совсем не знает себя, не верит, что всё хорошее в нём, настоящее – это совсем не то, что он ценит, чем дорожит! Он не обратится, не попросит, потому что вообще не верит, что эти документы есть, что они не уничтожены. Попросить – значит поверить в их существование. Значит признать, что он ошибся во всём.

– Мне кажется, Ольга, что вы его любите. И это мне нравится. Ничем иным нельзя объяснить эту проницательность. И эту жестокость.

– Люблю?.. Да!.. Нет!.. Не знаю. Я его ненавижу! Твердолобый самовлюбленный дурак! Андрей Павлович, отдайте их мне!

– Вы уверены, что они не уничтожены? Не спешите, подумайте. Вы знаете Шубина столько же, сколько и я.

– Да, уверена. Потому что… Это всё равно что мы уничтожили бы наши пробы. Из-за которых мёрзли, ломали лыжи на этих сопках. На это способен только очень мелкий человек. А такие здесь не живут. Потому что нет таких денег, чтобы из-за них здесь жить. В этом городе, когда полярная ночь, когда ушёл последний корабль и самолёты в пурге. Какая здесь, наверное, бывает тоска! Я возьму сюда назначение. Пусть трудно, пусть тоска, как йод. Но нужно же когда-то начинать жить! Чтобы солнце было, как дар, а не как условие для размена жилплощади!.. Отдайте мне, Андрей Павлович, эти документы. Вам они больше не нужны. А мне нужно наконец узнать, есть здесь эта проклятая руда или нет!

– Что ж… Скажите, Ольга, на моём месте вы завизировали бы радиограмму Игоря в прокуратуру?

– Я? Не знаю. Впрочем, что я говорю? Конечно, нет.

– Почему?

– Он не ревизор Министерства финансов. Или кто там должен бороться с приписками? Вы разговариваете со мной, как со школьницей. Потому что это донос, вот почему!… Куда вы? Я опять сказала что-то не то? Но ничего другого я сказать не могу.

– Нет, всё правильно… Одну минуту… Вот – держите, Теперь это ваше… Разворачивайте брезент.

– Так и есть – буровые журналы!.. Но… Андрей Павлович, это же не Т-11!

– Да, Т-6. До Талнаха оставался ещё год.

– Так… Семьдесят шестой метр… Восемьдесят второй… Девяносто пятый… Где же сульфиды?.. Сто шестой… Сто двадцать четвертый…

– Готово, соорудил я, Андрей Павлович, список. Поглядите… Эй, девка, откуда у тебя эти журналы?

– Я дал.

– А у вас откуда?

– Николай Тихонович принёс. Их нашел гидролог Неверов.

– Тот, что застрелился?

– Он. Не мешайте ей, Мартыныч. Будем считать, что она их нашла. Сами знаете, найти их очень просто – нужно всего лишь поверить, что они есть… Давайте посмотрим, что вы насчитали. Мука – пять мешков по шестьдесят килограммов. Гречка – двести килограммов. Рис – сто пятьдесят килограммов. Говяжья тушёнка – сорок ящиков по двадцать банок…

– Вы поторопились, Андрей Павлович! Не спросили, что я сделаю с этими журналами!

– Меня это не интересует. Решать вам. И отвечать за своё решение… Тушёнка свиная – десять ящиков. Молоко сгущенное – четыреста банок. Молоко сухое – два бочонка по двадцать килограммов… Скажите, Мартыныч, что у вас за привычка слушать эфир? Эти бесконечные путешествия по всем диапазонам.

– Верно, привычка. Со мной на мысе Челюскина был случай, давно. Зимовали мы там на метеостанции. И вот однажды сдал смену, круглосуточные были дежурства, повалился на койку – стук. Напарник мой, совсем молодой был парнишка, из Вологодской области. «Вставай, – говорит, – Мартыныч, война! А у самого аж губы трясутся. Меня как теплом по сердцу обдало. К рации кинулся, как был, в исподнем. А оттуда так и сыплет морзянкой. С тех пор и слежу за эфиром, как бы чего не пропустить.

– Сто шестьдесят шестой метр – пикриты… Сто восьмидесятый метр – роговики курейской свиты… Сто девяносто восьмой метр – песчаники… Двести восемнадцатый метр… Бурение прекращено… Этого не может быть! Андрей Павлович, здесь нет руды! Здесь ничего нет! Это ужасно!

– Это не ужасно. И не прекрасно. То, что здесь нет руды, это факт. А хорошо это или плохо – другой разговор.

– Бросовый ход… Какое страшное, какое безнадежное место!.. Андрей Павлович, зачем вы мне это отдали? Заберите, я ничего не хочу знать, не нужно мне ваше доверие. Возьмите, ничего мне не нужно!

– Что ж, давайте мне журналы.

– Нет. Знаете, это и хорошо, что руды здесь нет. И никаких сомнений на этот счёт тоже. Значит, ему не нужно идти эти тысячи километров. Я ему скажу, что здесь фон, только фон.

– Скажите.

– Но… Он же не поверит. Его можно убедить только фактами. Я отдам ему эти журналы, ладно?

– Отдайте.

– Но… Он же не ограничится тем, что узнает. Он начнёт с этими журналами против Шубина. Нет, так тоже нельзя.

– Тогда не отдавайте.

– А так – он останется здесь. Один. Он же упёртый. Обязательно останется. Будет спешить, подгонять себя. А если где-нибудь на третьей тысяче километров заболеет? Или подвернёт ногу? Или ещё что? Он же будет совсем один!

– Ну почему? Возможно, ему повезёт и он наткнётся на обнажение рудной жилы не на третьей, а на первой тысяче километров.

– На обнажение рудной жилы? О чём вы говорите? Нет, этого нельзя допустить, он просто погубит себя! И в конце концов Шубин… он же допустил преступление? Или нарушение правил? Вот пусть и отвечает, почему за него должен расплачиваться кто-то другой? Я отдам документы Игорю!

– Отдайте.

– Нет, тоже нельзя. Так он погубит себя гораздо верней! Он же всё забросит, свою геологию, всё. Начнёт добиваться справедливости. Так, как он её понимает. Вы даже не представляете, какие у него понятия о справедливости! А какие принципы! Он же Шубина ненавидит не потому что он просто Шубин. Для него они все шубины, заглушающие любую свежую мысль!.. О Господи, что делать? Что делать, Андрей Павлович?

– Вы напрасно ждёте, что я дам вам совет. Его вам не даст никто. Думайте сами, пока ещё есть время.

– «Думайте сами!..» Вам хорошо говорить!.. Зачем вы сюда приехали? Ведь у вас в Москве было всё.

– Можно по-разному жить, когда поймёшь, что из тебя не получится Ландау, если ты учёный, или Отто Юльевич Шмидт, если ты геолог. Можно коллекционировать марки или бутылочные этикетки. Или сами бутылки. Можно завести дога или эрдельтерьера, тоже хороший способ. А можно совсем просто: создать свой микромир и чувствовать себя в нём Ландау и Шмидтом. Кем угодно – политиком, экономистом, историком, кинокритиком, знатоком спорта. Это очень удобно, особенно если есть телевизор и пара единомышленников. Отдал свои сорок часов в неделю и суди – фигурное катание, произношение и причёску теледикторов, Брежнева, шубиных. Под настроение можно порассуждать и о коллективном разуме человечества. Прикинуть, что первая мировая война унесла десять миллионов убитыми, а вторая уже пятьдесят. Когда-нибудь, Ольга, вы поймёте, как прекрасно, как замечательно жить, когда в жизни не хватает чего-то конкретного – холодильника, кандидатской степени или дублёнки!..

– Жить… Скоро он вернётся. Из маршрута, после шестидесяти километров… Что я ему скажу?..

XXII

...

ИМАНГДА, НАЧАЛЬНИКУ ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКОЙ ОТРЯДА ЩУКИНУ. ВАШЕ ЗАЯВКУ НА ПЕРЕБАЗИРОВКУ СМОЖЕМ ВЫПОЛНИТЬ ЗАВТРА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ. ПРИГОТОВЬТЕСЬ К ЭВАКУАЦИИ. ЭКСПЕДИЦИЯ-ТРАНСПОРТ.

– Все в сборе?.. Николай Тихонович, Леонтьев!.. Мартыныч, вас ждём. Оставьте мелочи, ещё будет время!

– Иду. Только дровишек подкину, а то двери стояли настежь, всё выдуло… Готов.

– Прошу немного внимания… Григорий Петрович, отлипните от окна, рано ещё для вертолёта!.. Как вы знаете, начальный этап нашей работы закончен. У нас осталось только одно дело, которое нужно уладить сейчас. Дело необычное. От Ольги и Игоря Константиновича на моё имя поступило заявление. Такое: «На основании параграфа двадцать шестого части четвёртой «Инструкции по проведению геологоразведочных работ» просим зарегистрировать наш брак и выдать соответствующее свидетельство…»

– Во дают!

– Григорий Петрович!.. «Имангда. Тридцатое апреля». Подписи. Такой параграф действительно существует, мы правомочны решить этот вопрос… Что вы, Мартыныч?

– А чего им не терпится? Сегодня в городе будем, там и свадьбу можно сыграть. В ресторане, как полагается.

– Объясняю. Игорь Константинович с нами не летит. Он решил остаться здесь до конца сезона и провести более детальное исследование района.

– Ну и что? В октябре бы и поженились, как люди. Как раз расчёт за сезон получим, хоть в костюмах на свадьбу придём и с подарками. А то что же это? Вы на себя поглядите – бродяги ободранные, а не новобрачные!

– Какое прелестное слово – новобрачные! Мы с тобой, Игорь, новобрачные.

– Ещё нет. И если так дальше пойдёт, не скоро ими станем. Андрей, закончите объяснения. У вас получается.

– Попробую. Тут, Мартыныч, есть некоторые затруднения. Как мне объяснили во время консультации с экспедицией, в такой отдалённой точке, как Имангда, по технике безопасности работать в одиночку запрещено. Ольга согласилась составить пару Игорю Константиновичу. Но существует другая инструкция, по которой разрешается оставлять мужчину и женщину на таких точках лишь в том случае, если они являются мужем и женой.

– Выходит, они женятся, чтоб остаться? Так, Игорь Константиныч?

– Чтобы закончить работу.

– А насчёт любви – тут что, и разговора нету? Это так нынче положено? Нет, под этим я не подписываюсь. Это прямо сделка какая-то, а не женитьба.

– Чёрт! Ну и отнеситесь, как к сделке! Если бы мы попросили подписать какое-нибудь соглашение – заём хотя бы – подписали бы?

– Сделку – да, подписал бы. Знаю, вы люди честные. А это… Быть свидетелем на собачьей свадьбе – стар я для этого. Мне пора о душе подумать, а у меня и без того грехов много. Так что сами договаривайтесь, а я пока мусор замету. А то забредёт когда человек, «Ну и шаромыги, – скажет, – тут жили!..»

– Подождите, Мартыныч. Без вашей подписи документ теряет смысл.

– Вы, Андрей Павлович, меня не уговаривайте. Теряет – значит, теряет. Такой документ и смысла никакого не имеет, так что терять ему нечего! Пусть Николай Тихонович или Леонтьев подпишут, если им всё равно.

– Почему вы решили, что нам всё равно? Вовсе не всё равно. Правда, Валерий?

– Правда. И мы здесь, в сущности, посторонние.

– Мартыныч, милый! Тут не всё сказали. Да, нужно остаться, закончить работу. Только это не главное. Главное – мы любим друг друга и поэтому хотим пожениться.

– С этого надо бы и начинать! А то – сделка! Тоже мне нашёлся делец!

– Не сердитесь. Просто он привык скрывать свои чувства. Стесняется он, не видите, что ли? Игорь, ты же любишь меня и жить без меня не можешь, правда? Видите, Мартыныч, кивает.

– А чего это ты за него выступаешь? Сам он что, говорить разучился?

– Это от счастья. Подтверди, милый!

– Подтверждаю. Да, подтверждаю! Мы любим друг друга и хотим пожениться! Теперь достаточно?

– Ох, не нравится мне это! Ей верю. Любит. А тебе, Игорь Константинович, не верю, хоть ты что. Игрушки это для тебя.

– Вот вы и будете свидетелем с моей стороны. А Задонский с его. Подпишите, Мартыныч, я вас очень прошу!

– Ну, тебе жить. Возьму ещё один грех на душу, Одним больше, одним меньше. Где расписаться, Андрей Павлович?.. Вот – держите.

– Григорий Петрович, ваша очередь.

– Давайте авторучку. Где надо? Ага, вижу. А если я подпишу, а они потом разойдутся, что будет?

– Пятнадцать суток дадут. Как лжесвидетелю.

– Игорь Константинович шутит. Ничего не будет. Но вы можете не подписывать, если уверены, что они разойдутся.

– А как узнать – разойдутся или не разойдутся?

– Это вам и нужно решить. Считается, что основа прочного брака любовь. Как было сказано, они любят друг друга. Ваше дело поверить этому или нет. Насильно подписывать вас никто не заставит.

– Ясно. Слышь, студентка, любовь – это как понимать?

– Обращайся к новобрачному. Мой поручитель уже поставил подпись. Объясни ему, Игорь, как понимать любовь.

– Это когда жить без человека не можешь. Ясно?

– Не-а. Как не можешь? В петлю лезешь? Или головой в прорубь? Ты, геолог, не обижайся, я не надсмехаюсь, мне интересно. Я много слышу – любовь, любовь. В каждом кино любовь, в каждой книжке любовь. А что это? Ну, насчёт того, что они вместе спят – не маленький, знаю. Но ведь они и так живут. Чего вы на меня уставились? Андрей Палыч, чего я такого сказал? Она же у него в комнате спит. Не о геологии же они разговаривают!

– Ничего такого вы не сказали. Вернее, сказали то, о чём не принято говорить.

– А я бы и не сказал, если бы этот разговор не зашёл. Что ж я, в лесу родился, пенькам молился? А не нравится, что я говорю, – будьте здоровы, не буду я эту подписывать!

– Чувствую, мне придётся сформулировать соё понимание предмета, иначе мы не закончим до осени. В браке необходимо соблюдение трёх условий. Первое: общность духовных интересов. Второе: автономия, основанная на полном доверии друг к другу. Третье: умение жертвовать своими интересами. Причём это больше относится к жене. Как видите, мои идеалы попахивают востоком.

– Вы довольны ответом, Григорий Петрович?

– Ни хрена я, честно сказать, не понял. Я вот думаю, почему у нас в деревне разводились?.. Слышь, студентка, гулять от него налево не будешь?

– Нет.

– Насчёт сготовить и постирушек тоже учти. А ты, геолог, как у тебя насчёт выпить обстоит? Употребляешь?

– В разумных пределах.

– Хорошо, если так. Главное, что бы по пьяному делу жену по улице не гонять. А то раз-два вытерпит да и скажет: «А на хрена мне такие развлечения?» У нас был такой случай.

– По этой причине не скажет.

– А с остальным разберётесь… Всё, расписался. Поздравляю вас с законным браком, желаю успехов в труде и личной жизни…

– Минутку, Григорий Петрович, вы забежали вперёд. Как я понимаю, Ольга, вы разделаете взгляда Игори на семейную жизнь?

– Да я тоже не всё уловила. Он мне потом разъяснит.

– Когда у вас последний срок сдачи диплома?

– Пятого июня.

– А если вы не предоставите работу к этому сроку?

– Могут отчислись. Можно, конечно, отсрочить защиту числа до двадцатого, но это крайний срок.

– А нельзя отсрочить подольше? По семейным обстоятельствам, например?

– Разве что по состоянию здоровья. Но на это трудно рассчитывать. А по другим причинам… Вряд ли для меня сделают исключение, в отличницах я никогда не числилась. Почему вы спрашиваете? У меня ещё много времени.

– Тут возникло ещё одно обстоятельство. Транспортный отдел экспедиции предупредил меня, чтобы мы брали продукты с запасом. Вертолёта нам не будет до конца сезона. И эвакуируют наш отряд в последнюю очередь. А следовательно и вас. В конце сентября или в начале октября.

– Чёрт! Он всё-таки нашёл слабое место!

– Ошибаетесь, Игорь Константинович. Шубин не имеет к этому ни малейшего отношения. Вряд ли он даже знает о ситуации, которая у нас сложилась. Мы сами этой перебазировкой выбились из графика. Транспорт экспедиции перегружен. Так что, Ольга, прежде чем принять окончательное решение, вы должны учесть, что это ставит под угрозу всю вашу учёбу.

– Это не имеет значения.

– Вы твёрдо решили?

– Да.

– Тогда прошу встать. По праву, предоставленному мне «Инструкцией по проведению геологоразведочных работ», объявляю вас…

– Подождите!

– В чём дело, Игорь Константинович?

– Всё отменяется. Андрей, порвите эту бумажку.

– Ты не хочешь на мне жениться? Как мило!

– Не в этом дело. Хочу. Но я не могу допустить, чтобы ты из-за меня не получила диплома. Не могу я этого допустить!

– Тебя не устраивает жена без высшего образования? Уж возьмёт меня Андрей Павлович в штат и без диплома. Возьмёте?

– Возьму.

– Вот видишь!

– Хватит шутить, сейчас не время!

– Вот-вот! Наконец я услышал человеческий голос. Правильное наблюдение, Игорь Константинович, не время шутить. Тут шутки плохие!

– Вот что, Игорь. Вы тут с Ольгой подумайте ещё немного, а мы пока займёмся грузами. Пойдёмте, не будем мешать!..

XXIII

– Ну, Игорь Константинович, думай. Только вслух. Мне тоже интересно.

– О чём тут думать, всё и так ясно.

– Куда уж яснее! Эх ты – «люблю»! Недорого же стоит твоя любовь!

– Да ты что? Речь-то о твоём дипломе, не о моём!.. Что ты на меня так смотришь?

– Вспоминаю… Смешно. Знаешь, ты был первый, кого я увидела в университете. Ты сбегал по лестнице, что-то насвистывал. Руки в брюки, курточка какая-то на плече. И я поняла, что мне просто необходимо поступить в этот университет. И поступила. И два года потом следила за тобой… издали…

– Я рад, что так получилось. Очень рад. Но я же о тебе забочусь. Ты училась пять лет, так какого дьявола это зачёркивать?

– Ты в самом деле не понимаешь? Кажется, да. Даже не знаю, радоваться этому или плакать. Знаешь, что стоит за твоей заботой? Сейчас скажу. Вот что: «Как же я потом её брошу, как я смогу с ней развязаться, если из-за меня она останется без диплома?» Да, Игорь, это. Независимо от того, понимаешь ли ты это.

– Кажется, начинаю. Ладно, сделаем так: оформляем брак и улетаем со всеми. На следующий год вернёмся. Вместе. Подождёт Имангда еще год. Десять лет ждала, потерпит. Всё равно третий рудник уже начали строить. Согласна?

– Это очень заманчиво – получить такое экзотическое свидетельство о браке. Но я не собираюсь их коллекционировать.

– Хорошо, зарегистрируемся в городе, самым обычным порядком. Ты права, это ничего не меняет. Всё равно получается, что я боюсь остаться у тебя в долгу. Посмотри на меня. Я не хочу тебя потерять. Веришь? Я не могу допустить, что тебя потеряю. И у меня только один способ доказать это. Решено, улетаем. В город, а потом в Ленинград. Совсем. А потом ты защитишься и начнём всё с начала, с нуля, где-нибудь в другой экспедиции.

– А как же Имангда? Ты же три года…

– Считай, что это мой свадебный подарок.

– Подожди, помолчим немного… Я счастлива, Игорь. Я очень счастлива.

– Договорились?

– Нет, так мы не сделаем.

– Теперь ты боишься остаться в долгу у меня?

– Что ты, милый! Как ты мог об этом подумать?

– А тогда почему?

– Потому что я тоже не хочу тебя потерять. А так – это обязательно случится. Имангда – единственное, что у тебя есть. Кроме меня. И если ты пожертвуешь ею… я вижу, ты готов… останусь только я. Знаешь, почему Андрей любит свою жену, хотя она тряпичница и не красавица, как написал тебе твой приятель? Потому что у него есть дело, и оно входит для него в понятие «жить». А я тоже тряпичница, как и все женщины, и далеко не Софи Лорен. Нет, милый. Если мужчина чего-то стоит, ни одна женщина не может стать для него всем. Ни одна! Ты только не подумай, что я умничаю. Это не от хорошей жизни. Если женщина хочет стать счастливой, ей иногда приходится быть умной.

– Что ты предлагаешь? Нужно же что-то решать.

– Видно, тебе суждено попасть ко мне в бессрочную кабалу. Маму только жалко, очень расстроится… Подожди, есть ещё один выход. Давай поговорим.

– Мы только этим и занимаемся.

– Нет, давай поговорим по-другому. Как будто мы здесь же, но не сегодня, а десять лет назад. Там, в ста двадцати километрах – город. В нём ещё нет белых торцов у домов, и неизвестно, будут ли. А ты – здесь, начальник партии, ищешь руду. Буришь одну скважину, вторую, пятую. Наконец, решаешь кардинально проверить свои предположения. И шестую скважину, Т-6, ключевую, ставишь в центр предполагаемой интрузии. И она приносит…

– Жильную руду.

– Ну забудь хоть на минуту о своей концепции! Допусти, что она приносит только пириты и песчаники, пустую породу.

– Ладно, допустил.

– Как ты поступаешь?

– Очень просто. Сообщаю, что дальнейшее бурение нецелесообразно.

– Не спеши! Вспомни, что Имангда – единственная надежда города, уже готов проект решения о консервации производства. А этот город для тебя не просто точка на карте. И не только для тебя… Думай, милый мой, думай! Это не просто город и не просто металлургический комбинат. Признать, что всё это бросовый ход, никакими миллионами и миллиардами денег этого не измеришь! А сообщить, что ключевая скважина показала фон, это и может стать последней каплей. Как ты поступаешь?

– Ну, допустим – не сообщаю.

– Продолжаешь бурить, правильно? Хотя и знаешь уже, что руды здесь нет. И открытие Талнаха для тебя – удача. Правильно?

– Если так – да.

– Дважды удача! Доказательство, что ты сделал своё дело, как бы там ни было. И вот наступает последняя ночь. Тебе осталось решить, что делать с буровыми журналами. Сдать в архив нельзя, скважина не оприходована. Возможно, действительно пришлось пойти на приписки, чтобы оплатить людям работу… Подожди, я сейчас… Вот – примерно такой пакет в таком же брезенте. Допустим, это и есть документы с той буровой. Ночь, пурга, все спят. А ты сидишь и думаешь…

– На месте Шубина я не стал бы долго думать.

– Нет, на своём месте! Ты – это ты!

– Не имеет значение. Это – улика. Этим всё сказано.

– Да, этим многое сказано. И как ты поступишь?

– Чтобы к этому больше не возвращаться. Вот как. Открываю дверцу печки… Что тут у тебя?

– Да так, всякая ерунда.

– Заталкиваю пакет на угли и прикрываю дверцу. Всё.

– Да, всё. Я больше не буду отвлекать тебя посторонними разговорами. Скажи Андрею, пусть придёт, мне нужно поговорить с ним. А сам пока отбери с Мартынычем продукты для нас…

XIV

– Ну что, Ольга, пришли вы к какому-нибудь решению?.. Что это так чадит?

– Брезент. Он же пропитан воском.

– Какой брезент?

– В который были завёрнуты журналы. Я помогала ему как могла. Он не нашёл. Даже не стал искать. Знаете, что он сделал? Подошёл и… И плотно прикрыл дверцу. Улика, этим всё сказано!.. Господи, если бы он хоть на минуту поверил, что люди могут быть не такими, как он них думает. Что они могут быть добрыми – бескорыстно, щедрыми – даже в ущерб себе. Если бы он был хоть немного великодушней, мудрей, просто добрей, он сам бы нашёл эти журналы, и ему не нужно было бы идти эти тысячи километров!.. Где они были спрятаны, Андрей Павлович?

– Какое теперь это имеет значение? Зря вы это сделали. Может, он и нашёл бы. Пусть не сразу, не на первой тысяче километров. Ах, как зря вы это сделали, Ольга!

– Что я сделала зря?.. О Господи, неужели вы думаете?.. Оказывается, Андрей Павлович, вы совсем не знаете женщин, если решили, что я позволила это сжечь. Женщины – они бережливые!.. Вот. Все три журнала, возвращаю в целости и сохранности.

– А что же горит?

– Брезент. А в нём то, что уже не имеет смысла. Газеты десятилетней давности, мой отчёт…

– Отчёт?

– Пусть горит, всё равно он никуда не годится… Что вы будете делать с журналами?

– Верну Егорову. Он их нашёл. Пусть теперь сам решает, как с ними поступить. Так вы остаётесь?

– Да, остаёмся. Зовите всех, давайте закончим официальную процедуру…

XXV

– Прошу встать. Игорь Константинович, согласны ли вы взять в жены Ольгу?

– Согласен.

– Ольга, согласны ли вы…

– Погодите, Андрей Павлович. Эдак получается, будто вы спрашиваете, согласны ли они сходить вместе в кино. Дайте уж мне… Игорь Константинович! Желаешь ли ты по доброй своей воле взять в законные жёны Ольгу, быть ей верным мужем, любить и жалеть её, защищать её и заботится о ней, как положено мужу заботиться о жене?

– Да.

– Теперь ты. Желаешь ли ты, Ольга, по доброй воле стать ему верной женой, любить и жалеть его, честь его оберегать от бесчестья, а также заботиться о нём, как надлежит хорошей жене заботиться о муже?

– Да.

– Теперь вы давайте, Андрей Павлович.

– Дорогая Ольга! Дорогой Игорь Константинович! По праву, предоставленному мне, именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики объявляю вас мужем и женой. Примите мои поздравления.

– Горько!

– О чёрт!

– А что? Имею право. Горько!

– Поцелуйтесь, чего уж. Имеет право… Ну вот. А теперь меня послушайте, я тут заместо ваших отцов. Живите! Всё у вас есть. И молодые оба, и здоровые, и учёные. Крыша над головой есть, одежды хватит и продуктов питания. И дело есть. И войны нет. Живите хорошо. И попомните, что я вам скажу. Когда люди начинают обманывать друг друга, расходятся там и всё такое – не от большого это ума. От слабости это, что там ни говорят. А потому и говорят много и умно стараются говорить, что никому за собой признать неохота, что он дрянь человечишка. Хоть по молодости, хоть по неразумению, хоть ещё почему, а всё равно мелкота. Живите, большими будьте! Вот!

– Спасибо, Мартыныч, мы постараемся. Правда, Игорь?.. Как быстро всё исполняется. Давно ли мечтала о будущем? И пожалуйста: муж – сильный и смелый. И добрый… в глубине души. Работа, не вызывающая отвращения. Большой дом… Нужно будет написать мамочке, что у нас пять комнат и гостиная с камином и картинами, очень красивыми. Хоть это её немного утешит… Бросовый ход. Какое грустное место! Столько сил, столько нервов – и всё впустую!

– Постой, ты чего это говоришь? Как это всё впустую? По-твоему, если руды не нашли – значит, впустую? Или если человек жизнь прожил и ничего замечательного не совершил – тоже впустую? Ну нет, впустую даже трава не растёт, а человек это вам не трава. Я вот всю жизнь при рации. И подумаешь другой раз: может, и от каждого человека волны идут? А иначе отчего мне иногда бывает так неспокойно, спать не могу? Жизнь у меня курорт, охота, рыбалка, война меня не тронет, кому эти тундры нужны? На мой век и земли, и воды, и воздуха хватит. А бывает, будто кто сердце в кулак зажмёт. И живу я здесь, а не на материке – может, тоже польза кому-то? Может, моё беспокойство кому-то спокойствия прибавляет? Может, от того, что здесь на самом Севере, человек живёт, другому легче жить у себя дома? Так то я один. А здесь триста пятьдесят человеческих душ три года работали. Во все бураны на вахты ходили, письма домой писали, баб вон на стенки наклеивали – тосковали! И это впустую? Быть такого не может! Даром ничего не делается, ничего!.. А теперь посидим, помолчим на дорожку. А то машина затарахтит, там этой минуты не выберешь.

– Посидели, помолчали… Вот всё и решилось. Игорь Хазанов, муж мой! Я буду тебе хорошей женой, буду помогать тебе, насколько хватит моих сил. Я буду будить тебя по утрам, готовить тебе еду, буду ждать тебя вечерами и тревожиться о тебе. А если ты уйдёшь слишком далеко, если ты собьёшься с пути, я буду звать тебя, Игорь, я буду звать тебя, пока ты не услышишь, буду пускать ракеты – самые красные!..

– Во заполошная! Чего она выскочила? А, Мартыныч?

– Помолчи.

– Во пуляет… Вторую… третью… Будто сигналы!

– Это и есть сигналы.

– Ещё!.. И ещё одну. И все красные – будто тревога!

– А это и есть тревога…

XXVI

Из «Инструкции по проведению геологоразведочных работ»:

«Образцы пород, керны, описания геологических маршрутов, а также все иные результаты изысканий, как положительные, так и отрицательные, подлежат долгосрочному хранению с тем, чтобы в будущем иметь возможность оценить накопленный фактический материал с точки зрения новых теоретических представлений».

XXVII

Первое, что сделал Егоров после возвращения в город, – без сожаления соскрёб со щёк густую щетину, которой оброс за недели на Имангде. Не о чем было жалеть, бороденка росла неровно, клочками, а усы, если их постоянно не подстригать, лезли в рот. Лицо после бритья показалось неприлично голым, в пятнах. Лоб и нос покрыты грубым загаром, а щеки и подбородок розовым, поросячьим. Но в целом Егоров своим видом остался доволен, исчезла одутловатость и бледность после полярной ночи.

Потом он упаковал буровые журналы в оберточную бумагу и отвёз пакет с экспедицию. Здание НКГРЭ находилось в старой части города на небольшой площади, окруженной плавильными цехами. В центре площади на гранитном постаменте возвышался памятник Завенягину, имя которого носил комбинат. Весеннее солнце согнало весь снег с памятника, а под ним ещё лежали старые сугробы, чёрные от заводских выбросов. На одной стороне площади стояло массивное здание управления комбината, недавно оштукатуренное, но уже облупленное после долгой зимы. Перед ним чернели две «Волги» с антеннами. Экспедиция была на другой стороне площади, в трёхэтажном здании из потемневшего красного кирпича. «Волг» перед ним не было, лишь одиноко торчал «УАЗ» с брезентовым верхом.

Начальника экспедиции Шубина на месте не оказалось, он улетел на стационарную партию, ведущую бурение на газ в районе реки Мессояхи, в двухстах километрах от Норильска. Об этом Егорову сообщила секретарша в приёмной. Это избавило его от объяснений с Шубиным. Он спустился в архив и передал пакет с журналами заведующей архивом. Сказал, что случайно нашёл эти документы на Имангде. Вероятно, их забыли, когда в спешке эвакуировали партию. Объяснение не вызвало никаких вопросов, бывает. Журналы были зарегистрированы и поставлены на полку. Там им и стоить до тех пор, пока кто-нибудь не проявит к ним интерес.

Одно важное дело было сделано, осталось второе. Над отчётом о командировке Егоров просидел весь вечер, но не придумал ничего лучше короткого рапорта на имя прокурора о том, что расследование подтвердило вывод первого следователя о правомерности квалификации трагического происшествия с Неверовым В.А. как самоубийства по личным мотивам. Письма Нины Уразовой и дневниковые записи Неверова он решил в архив прокуратуры не сдавать. Он чувствовал себя так, будто ему доверили что-то глубоко личное, и он не вправе выносить это на люди. Что ему делать с этими бумагами, он ещё не решил.

Прокурор прочитал рапорт Егорова, уточнил:

– Никаких писем и дневников не было?

– Были. Его напарник рассказал, что он что-то писал. Но я ничего не нашёл. Думаю, он всё сжёг. Вероятно, не хотел, чтобы кто-то копался в его жизни.

– Что ж, его можно понять. Значит, так и будем отвечать на запросы: самоубийство по личным мотивам?

– Так и будем.

– Договорились. Теперь вот ещё что, Николай Тихонович. Звонили из горкома партии, спрашивали, когда вы вернётесь. С вами хочет встретиться первый секретарь.

– Зачем? – не понял Егоров.

– Как я понимаю, речь пойдёт о вашей новой работе. Назначение очень ответственное. Первый хочет убедиться, что кандидатура выбрана правильно.

– Вы не сказали, какая это работа.

– Не имел права. Теперь скажу. Вас рекомендовали на должность председателя комитета народного контроля. Это номенклатура горкома.

– Кто рекомендовал?

– Я. Прокуратуре важно иметь своего человека в горкоме партии.

– Я могу отказаться?

– Нет. Если, конечно, вы не хотите поставить крест на своей карьере…

XXVIII

Первый секретарь горкома партии Иван Александрович Савчук появился в Норильске осенью 1956 года, через полгода после доклада Хрущева на XX съезде КПСС «О культе личности и его последствиях». В городе шли выборы в профсоюзные органы. Эта рутинная, мало кого интересующая кампания неожиданно обострилась, когда появился лозунг «Профсоюзы без коммунистов». В городе, где добрая половина инженеров и рабочих была из заключённых, реабилитированных после смерти Сталина, лозунг быстро стал популярным. Тогдашнее партийное руководство растерялось, попыталось действовать уговорами: «Не занимайтесь ерундой. Вы что, не понимаете, к чему это может привести?» Энтузиасты понимать не хотели. А проявить твёрдость руководители горкома не смогли, все были хорошо знакомы и находились в товарищеских и даже дружеских отношениях. Кончилось тем, что в руководящие профсоюзные органы не был избран ни один коммунист.

Когда об этом узнали в Красноярске, срочно собрали бюро крайкома. Было принято решение укрепить руководство норильской партийной организации. На должность первого секретаря горкома рекомендовали Савчука. Анкетные данные его были безупречны. Сибиряк, учитель математики по образованию, фронтовик, после демобилизации по тяжелому ранению в ногу был директором школы и несколько лет затем возглавлял один из сельских райкомов партии. Никто не задумался, как школьный учитель сможет руководить партийной организацией города, где единственным предприятием был горно-металлургический комбинат с тысячами квалифицированных инженеров. В те годы Норильск, отстоящий от Красноярска на полторы тысячи километров, из краевого центра представлялся не очень значительным. Особенно по сравнению с такими всесоюзными стройками, как Красноярская ГЭС. Ничего, разберётся. Главное – чтобы товарищ правильно понимал линию партии.

Возглавив норильский горком, Савчук круто взялся за дело. Инициаторы кампании «Профсоюзы без коммунистов» были исключены из партии и сняты с работы, выборы были признаны недействительными и проведены вновь, уже с нужными результатами. Савчук так и не разобрался в сложной структуре комбината, но это не мешало ему руководить городом твёрдой рукой. Он искренне верил, что за его спиной вся мощь великой партии, эта вера чувствовалась окружающими и вызывала невольное уважение. Он был не очень красноречив, над его косноязычием посмеивались, особенно над словами-паразитами «так же само», но мало кто осмеливался ему возражать. Время шло, менялись директора и главные инженеры комбината, Норильск приобретал всесоюзное значение, а в горкоме партии всё сидел человек с кругозором школьного учителя математики и покидать свой кабинет не собирался.

Егоров не раз видел, как Савчук, прихрамывая, идёт к трибуне на партхозактивах и торжественных заседаниях, как он стоит на украшенном кумачами помосте во время демонстраций, надвинув пыжиковую ушанку на тяжелую голову и приветствуя колонны вялым взмахом руки. А видеть вблизи ни разу не приходилось. И вот, пришлось.

Здание горкома партии было втиснуто между тяжелыми каменными домами в начале Ленинского проспекта. Выглядело оно современно, много стекла, алюминиевые переплёты. Дежурный на вахте проверил партбилет Егорова и показал, как пройти в приёмную. Егоров оставил тулуп в гардеробе и поднялся на второй этаж. Секретарша в приёмной сверилась со списком, кивнула: «Подождите, спрошу». Заглянула в кабинет, пригласила: «Заходите, Иван Александрович вас ждёт».

Савчук сидел за письменным столом в углу просторного кабинета. Сбоку был приставной столик с несколькими телефонами, а всё пространство кабинета занимал длинный, человек на двадцать, полированный стол, за которым проходили бюро горкома партии. Перед ним лежала тонкая папка, которую Савчук просматривал без особого интереса. Егоров понял, что это его личное дело.

– Когда вы, так же само, вступили в партию? – спросил он, поднимая на Егорова тяжелый взгляд.

– Ещё в Свердловске, я служил в уголовном розыске.

– Вы знаете, на какую работу вас рекомендовали?

– Да, председателем комитета народного контроля. Мне сказал прокурор.

– Это очень ответственная, так же само, партийная работа. Она не рассчитана на огласку. Я вот почему об этом говорю. Вы видели передачу Волчкова о мошенниках, которые торговали дипломами?

– Нет, я был в командировке.

– Волчков доложил, что материалы следствия ему дали вы. Это так?

– Так.

– Это было ошибкой. Передача бросила тень на многих, так же само, достойных людей. На будущее вам следует этого избегать. Самым категорическим образом. Вы понимаете?

– Понимаю.

Савчук отложил в сторону папку с личным делом Егорова.

– Ладно, подумаем. Можете идти.

– Один вопрос, Иван Александрович, – проговорил Егоров и достал бумажную четвертушку с проектом надписи на памятном камне на Гвардейской площади. Прочитал: – «Здесь будет сооружен обелиск, всегда напоминающий о подвиге первых норильчан, комсомольцев-строителей, покоривших тундру, создавших наш город и комбинат».

Савчук нахмурился.

– И что?

– Получается, что Норильск создали комсомольцы-строители.

– Они внесли большой вклад в строительство города.

– Но строили не они. Строили заключенные. В Норильске ещё очень много людей, которые об этом помнят.

Савчук снял трубку одного из телефонов:

– Подскажите, следователь прокуратуры Егоров был, так же само, в списке тех, кому послали на обсуждение проект надписи на памятном камне?.. Нет? Спасибо.

– Я вас не задерживаю, – буркнул Савчук, положив трубку.

Егоров вышел. Через несколько дней прокурор сообщил, что его кандидатура на должность председателя комитета народного контроля отклонена.

– Задробил сам. Я так понял, что собеседование прошло неудачно. Почему?

– Он мне не понравился, – объяснил Егоров.

– Важно, что вы ему не понравились.

– Это связано. Если человек мне не нравится, то и я ему не нравлюсь. Проверено жизнью…

XXIX

В середине июля, когда бессонное солнце полярного дня к вечеру приспускалось над горизонтом и начинало новый круг, в Норильск приехал с гастролями Красноярский драматический театр. В спектакле «На балу удачи», поставленному по биографической книге французской певицы Эдит Пиаф, главную роль играла Нина Уразова.

Егоров пошёл в театр. Возможно, если бы он ничего не знал об актрисе, его оставила бы равнодушным история влюбленностей, предательств и измен, которая разворачивалась на сцене. Но Нина словно бы играла себя, свою не очень складную жизнь. Это увлекло. Песни Эдит Пиаф исполняла не она, они были записаны на фонограмму и звучали в паузах, это было удачно придумано. В программке спектакля были русские переводы песен.

Нина была хороша – в коротком чёрном платье, с мальчишеской стрижкой, делавшей её совсем юной, с тревожными зелеными глазами на смуглом лице. Спектакль шёл без антракта. Зрителей было не очень много, но аплодировали после спектакля долго, артистов дважды вызывали на поклоны. Под впечатлением увиденного Егоров сделал то, чего не собирался делать: прошёл за кулисы и попросил передать актрисе, что он хотел бы с ней поговорить.

Нина сидела перед зеркалом и тампонами снимала грим. Увидев Егорова, заметила:

– Вы не похожи на завзятого театрала. Садитесь куда-нибудь. Вы кто?

– Старший следователь норильской прокуратуры.

– Вот как? О чём вы хотите поговорить?

– О Вадиме Неверове.

Она нахмурилась.

– Прочему он интересует норильскую прокуратуру?

– Вы ничего не знаете?

– Не говорите загадками. Чего я не знаю?

– Он приехал к вам, а вы поспешно уехали из города. Хотя обещали его ждать. Почему?

– Откуда вы это знаете? Прокуратура собирает сплетни?

– Я читал ваши письма к нему и его дневники.

– Где это вы могли их читать?

– В тундре, в ста двадцати километрах от Норильска, на гидрологическом посту. Там, где Вадим Неверов жил.

– Это наша личная жизнь, она никого не касается. И меньше всего прокуратуру.

– Касается, – возразил Егоров.

– С ним что-то случилось?

– Да. Он застрелился.

– Вы не шутите?

– Нет.

Лицо Нины потяжелело. Она долго молчала, машинально продолжая разгримировываться. Потом отвернулась от зеркала.

– Я так и знала, что это плохо кончится! Знала с самого начала! Ну почему, почему все счастливые истории обязательно имеют плохой конец?!. Почему он застрелился?

– Это я и хочу выяснить.

– Спрашивайте.

– Почему вы не стали его ждать?

– Я испугалась. Когда там, в Красноярске, увидела, как он пьянствует с актерами, я поняла, что он слабый человек. Талантливый, яркий, но очень слабый. Его может сломать любая мелочь. Я только представила, как мы будем жить в Норильске, и мне стало страшно.

– Что вас испугало? Побоялись, что до него дойдут слухи о том, как вы жили без него?

– Да. И он возненавидит меня.

– Вы ошиблись. Он знал, как вы жили без него. Это не изменило его отношения к вам.

– Это ему хотелось так думать.

– Последний вопрос. Из тундры он послал вам письмо в Красноярский театр. Что он написал?

– Что он меня ждёт и будет ждать всегда.

– Что вы ответили?

– Написала, что я вышла замуж.

– Вы действительно вышли замуж?

– Нет.

– А зачем написали?

– Чтобы он не надеялся.

– И он перестал надеяться, – заключил Егоров и поднялся. – Вы очень хорошая актриса, Нина. Я небольшой знаток театра, но вы заставили меня переживать. Мне показалось, что вы играли себя. Это так?

– А кого же ещё? Актёр всегда приносит на сцену свою жизнь со всем, что в ней было. И с тем, чем гордишься, и с тем, за что себя ненавидишь…

Здание театра было в конце улицы Севастопольской со старыми домами, когда-то построенными ленинградскими архитекторами, с полуколоннами и бесполезными в этом климате лоджиями. Егоров медленно шёл по солнечным тротуарам, а в памяти всё звучали песенки Эдит Пиаф:

Я не забуду никогда,

Как мы любили друг друга,

Все ночи, все дни напролёт,

Прекрасная история любви.

Прекрасная история любви.

Почему ты меня оставил?..

И он понял, что сделает с письмами Нины Уразовой и дневниками Вадима Неверова. Отдаст их Валерию Леонтьеву. Если он когда-нибудь соберётся написать книгу, эта история любви станет одним из её сюжетов.

Танцуй, танцуй на балу удачи,

Танцуй, танцуй, моя мечта…

На Гвардейской площади возле глыбы памятного камня несколько человек разглядывали недавно появившуюся на нём табличку. На табличке было:

...

ЗДЕСЬ БУДЕТ СООРУЖЁН ОБЕЛИСК, ВСЕГДА НАПОМИНАЮЩИЙ О ПОДВИГЕ ПЕРВЫХ НОРИЛЬЧАН, ПОКОРИВШИХ ТУНДРУ, СОЗДАВШИХ НАШ ГОРОД И КОМБИНАТ.

Часть вторая

Нулевой пикет

1932 год. Из журнала радиограмм Норильскстроя:

«Из Норильска. Иркутск, Востоксибзолото. На ваш запрос сообщаем, что Норилъскстрой имеет следующие цеха: хозяйственный, конного транспорта, оленного транспорта, строительный и геологоразведочный. Форсируйте выполнение наших заявок. Динамиту, бикфордова шнура хватит только на месяц. Запасных частей к бурстанкам не поступило, горные работы останавливаются. Принимайте срочные меры. Будет преступлением задержать разведку мирового месторождения. Директор Норильскстроя Зарембо».

«Из Красноярска. Норильск, Зарембо. Востоксибзолото все наши заявки игнорирует. Материалы и оборудование не отгружаются. Паёк резко снижен, дают только ржаную муку. Принимаю меры выправить головотяпство, выезжаю в Иркутск. Сообщи здоровье Сони. Воронцов».

«Из Норильска. Иркутск, Воронцову. Не допускай изменять снабжение. В случае затруднений выезжай в Москву, иначе головотяпы испортят дело Норильска. Здесь будем вертеться сами. Ущерба разведочным работам не избежать, но лучше потерять одно, чем всё. Семья здорова, не беспокойся. Зарембо».

«Из Иркутска. Норильск, Зарембо. Ваш наряд овса аннулирован. Доведите норму до трёх килограммов. Используйте для лошадей отходы, пыль от действующих мельниц. Проявите гибкость, изворотливость. Федотов».

«Из Норильска. Иркутск, Федотову. Ближайшая мельница находится за две тысячи вёрст. Сократить норму овса до трёх килограммов невозможно, минимум шесть. Лошади очень изнуряются в тяжёлых условиях. Это не материк. Осенью кормили мукой, лошади болели. Пора знать условия Норильска и не смешить людей, работающих на Севере. Зарембо».

«Из Норильска. Срочная. Москва, Воронцову. Положение Норилькстроя критическое. Добивайся любыми способами организации обоза из Красноярска в 15 – 20 лошадей для перевозки 400 – 500 пар сапог, машинного масла, спирту, полушубков, гвоздей. Спеши. Зарембо».

«Из Москвы. Срочная. Норильск, Зарембо. Работники Цветметзолота Москвы относятся к Норильску с полнейшим бюрократическим равнодушием. Делаю всё возможное. Пока безуспешно. Воронцов».

«Из Норильска. Молния. Москва, ЦК. Копия ЦКК. Всё испробовано, нет больше терпения, обращаюсь в ЦК. До сих пор нет ясности в развёртывании Норильскстроя. Цветметзолото Москвы и Востоксибзолото Иркутска наши требования развёртывания строительства оставляют без ответа. Послали в Москву коммуниста инженера Воронцова с полными данными. Цветметзолото бюрократически затирает вопрос. Прошу помощи и проверки, иначе будем тратить из года в год колоссальные средства без толку. Прошу вызвать Воронцова для детального освещения вопроса или заставить нас замолчать. Директор Норильскстроя Зарембо».

«Из Москвы. Молния. Норильск, Зарембо. Вопрос Норильска с мёртвой точки сдвинут. Помогли твои телеграммы в ЦК Норильск выделяют в самостоятельный трест. Ставится вопрос перед наркомом о придании ему значения ударной стройки. Воронцов».

1934 год. Принято решение о строительстве на Нулевом пикете рудника и посёлка на 14 тысяч жителей. Проектом предусматривается, что в климатических условиях Заполярья могут работать только мужчины-одиночки не старше 35 лет. Максимальный срок работы два года с последующим обязательным полугодовым лечением в санатории.

1935 год. Норильскстрой передан в ведение Главного управления лагерей НКВд. Начальником назначен Матвеев В.З. С началом навигации на енисее из Красноярска доставлена на баржах первая партия заключенных в количестве 1200 з/к. Уже в этом году предполагается довести контингент Норильлага до 10000 з/к.

I

Осенью 1985 года, когда все гадали, чего ждать от нового генсека Горбачёва, в моём доме в подмосковной Малаховке появился худощавый человек лет тридцати пяти, с длинными черными волосами, с замшевой сумкой на плече, с артистически завязанным шейным платком вместо галстука, что сразу выдавало в нем принадлежность к миру искусства. Извинившись, что без звонка (телефон у меня недавно сменился), представился:

– Кошелев, Анатолий. Главный режиссер Норильского драматического театра имени Маяковского. Недавно назначили.

Я полюбопытствовал:

– Недавно – это когда?

– Вчера. Приказ по министерству был подписан вчера, а переговоры шли с полгода.

– До этого где служили? – продемонстрировал я знание театра.

(В театре не работают, там служат.)

– В Новгородской драме, очередным.

Главные режиссеры не частые гости в моём доме. Собственно, Кошелев был первым, а лет через двадцать главный режиссер муниципального театра из Тынды вторым и, видимо, последним. Поэтому я принял нежданного гостя со всем радушием.

Он объяснил: в Норильске заканчивают строительство нового здания театра. К открытию сезона в новом театре нужна пьеса. Лучше на местном материале. Искали подходящее, не нашли. В реперткоме Министерства культуры посоветовали обратиться к вам. Вы же работали в Норильске?

Я подтвердил:

– Год у геологов и два года на телевидении.

– Уже хорошо, вы в материале, – обрадовался Кошелев. – Пьеса нужна вроде «Города на заре». Комсомольцы-добровольцы, заполярье, черная пурга и все такое. Ну, вы понимаете.

Я понимал. Но никакой охоты писать пьесу о комсомольцах-добровольцах у меня не было.

– Норильск строили не комсомольцы-добровольцы, а зэки, – напомнил я.

– Да, да, знаю, – горестно покивал Кошелев. Горестно не от сочувствия к зэкам, а потому что пьесу с зэками Главлит ни за что не пропустит. – Но в пятьдесят шестом году приехали шесть тысяч молодых ленинградцев и москвичей. Может, о них?

– Завенягин, – сказал я.

– Гениально, – сказал Кошелев.

Мне давно хотелось написать о начальнике Норильского комбината Завенягине. Фигура крупная, с крутыми драматическими поворотами в судьбе. Директор Магнитки, он был назначен первым заместителем наркома тяжелой промышленности Орджоникидзе. Но в тот день, когда Завенягин приехал в Москву, Орджоникидзе застрелился. Это было 18 февраля 1937 года. Любимый ученик Серго оказался между небом и землей. Он ходил в наркомат, сидел в пустом кабинете, а по ночам ждал, когда за ним приедут.

Пьеса получила название «Особое назначение» с подзаголовком «Завенягин в Норильске». Но до пьесы было еще далеко. Норильск строили зэки, многие сидели по пятьдесят восьмой статье, политические. Заключенными были почти все инженеры, ближайшие сотрудники Завенягина. И никуда от этого не уйти.

– Может, сделать всех такими, серенькими? – неуверенно предложил Кошелев. – Норильчане поймут.

Но он и сам сознавал, это не выход, все равно вранье. А врать не хотелось. Нужно было искать какое-то другое решение. И мы нашли. Авария (они в те годы шли одна за другой). Один из заключенных гибнет. Не из главных героев, просто один из. Один из двухсот тысяч безымянных зэков, на костях которых возводился Норильск. Бригадники стоят, молчат. Молчит Завенягин. И из этого молчания рождается мощнейшая музыкальная тема – реквием Верди:

«Грянул реквием Верди, та часть его, «Туба мирум», в которой, как пишут музыковеды, «грозные фанфары, возвещающие час мировой катастрофы, звучат все ближе и ближе. В момент наивысшего напряжения вступает величественная мрачная фраза хора. Напряженное звучание хора и оркестра обрывается резко и неожиданно, сменяясь приглушенным замиранием соло баса в ритме похоронного марша». И когда были отпеты и оплаканы все, кто отдал свои жизни, чтобы вдохнуть жизнь в эти мерзлые тундры, и все, кто свои жизни еще отдаст, в кабинете Завенягина, наполненном призрачным светом затухающего полярного дня, появляется Орджоникидзе – таким, каким помнил его Завенягин в лучшие, самые счастливые минуты своей жизни…» Спектакль придумался. Остальное было делом техники. Кошелев улетел в Норильск, а я на несколько месяцев погрузился в прошлое, воссоздавая его так, как я это прошлое тогда понимал.

II

Весной 1938 года тревожно было в Москве. Ночами в доме правительства на набережной Москвы-реки половина окон были чёрными, мёртвыми, а в другой половине свет гасили только в четыре утра. Если до этого времени не приехали, то сегодня уже не приедут. Чёрные «воронки» с Лубянки подъезжали к дому правительства ночью. Огромный дом замирал, в просторных квартирах напряжённо прислушивались ко всем звукам в гулком каменном дворе: к работе моторов, к хлопанью автомобильных дверей. Утром узнавали, кого увезли.

Звонок в квартиру первого заместителя наркома тяжелой промышленности, кандидата в члены Центрального Комитета партии, депутата Верховного Совета СССР Авраамия Павловича Завенягина раздался в два часа ночи. Он понял: вот и пришёл его час. К этому шло. Сразу не сложились отношения с Кагановичем, ставшим наркомом тяжелой промышленности после смерти Орджоникидзе. Завенягин считался человеком Серго, а у того с Кагановичем была давняя взаимная неприязнь. Ситуация обострилась после того как Завенягин узнал об аресте академика Губкина, обвиненного во вредительстве. Более нелепого обвинения невозможно было представить. Завенягин заканчивал Горную академию, ректором которой был Губкин, хорошо знал Ивана Михайловича, учился у него и много лет тесно сотрудничал, работая ректором Московского института стали и сплавов, а позже директором проектного института «Гипромез» в Ленинграде. И вот – вредитель.

Завенягин по вертушке позвонил Сталину, зная, что это вопиющее нарушение субординации. Сталин молча выслушал его и положил трубку. Академика Губкина освободили, а через несколько дней нарком Каганович отстранил своего первого зама от работы. Теперь нужно было ждать ареста.

В квартире было тихо. В детской спали дочь Женя и сын Юлий. В спальне тоже не было света, но Мария Александровна, жена Завенягина, не спала, она тоже ждала звонка. В кабинете на письменном столе, освещенном настольной лампой, не было ни одной бумажки. Все документы были заранее уничтожены. Но Завенягин знал, что это его не спасёт. Что нужно, то и найдут. Ещё были очень свежи в памяти большие московские процессы. Их было три. Главными обвиняемыми на первом процессе в августе 1936 года были Зиновьев и Каменев. Второй процесс над Радеком, Пятаковым, Сокольниковым и другими членами «Параллельного антисоветского троцкистского центра» состоялся в январе 1937 года. Главными фигурами третьего процесса в марте 1938 года, совсем недавно, стали бывший глава Коминтерна Бухарин и бывший председатель Совнаркома Рыков. На всех трёх процессах Завенягин сидел в партере Колонного зала Дома Союзов и слушал, как подсудимые обвиняют себя в немыслимых, чудовищных преступлениях. Зиновьев: «Мой изощренный большевизм превратился в антибольшевизм, и через троцкизм я пришёл к фашизму». Каменев: «Я требую для себя расстрела». Ветераны партии, организаторы революции, соратники Ленина – шпионы? Как это понимать?

Лишь однажды в ходе третьего процесса произошла заминка, когда Крестинский, заместитель Молотова по Наркомату иностранных дел, член ленинского ЦК, заявил: «Я не совершил ни одного из тех преступлений, которые мне вменяются». Но уже на следующее утро он отрёкся от своих слов: «Прошу суд зафиксировать моё заявление, что я целиком и полностью признаю себя виновным. Вчера под минутным чувством ложного стыда, вызванного обстановкой скамьи подсудимых, я не в состоянии был сказать правду».

Вся Москва была ошеломлена. Ходили самые дикие слухи. Говорили, что на процессе были не обвиняемые, а их двойники. Ещё говорили, что осуждённых не расстреляли, как было объявлено, а сослали в закрытый город, где они живут на всём готовом. Это как бы их плата за ту роль, которую они послушно исполнили в процессах. Но Завенягин знал – всех расстреляли. И «любимца партии» Бухарина, и «золотое перо партии» Радека, и бывшего наркома НКВД Ягоду, организатора первого процесса. Для себя он понял одно: этой страшной силе невозможно противостоять. Те редкие люди, которые побывали в жерновах этой чудовищной машины и чудом сумели из них вырваться, говорили: «Подпишешь – четвертак, не подпишешь – вышка». Завенягин старался не думать, как он поступит, ещё будет время об этом подумать.

И вот – ночной звонок, которого он ждал так напряженно, что сейчас даже почувствовал облегчение. Кончилось ожидание.

Он сменил домашнюю куртку на пиджак и вышел из кабинета. На пороге спальни появилась Мария Александровна, негромко спросила:

– Я открою?

– Нет, это за мной. Успокой детей.

Звонок повторился. Завенягин открыл дверь. Он ожидал увидеть на лестничной площадке чекистов в кожаных фуражках и перепуганных понятых. Но перед дверью стоял только один человек в военной форме с кубарями младшего командира в петлицах.

– Товарищ Завенягин? Вам пакет. Распишитесь.

В кабинете он вскрыл пакет. В нём был всего один листок с запиской от руки. В ней сообщалось: «Завтра в 14.00 состоится заседание Совнаркома. Ваше присутствие обязательно». Подпись: Каганович.

Заседания Совета Народных Комиссаров СССР проходили в Кремле, в зале на втором этаже бывшего Сената, в котором ещё со времен переезда правительства из Петрограда в Москву размещался Совнарком и где, как было известно только узкому кругу посвященных, находился кабинет Сталина. Вёл заседания председатель Совнаркома Молотов. Рядом с ним за массивным столом на невысоком помосте сидели члены правительства. В зале с расположенными амфитеатром креслами – заместители наркомов, сотрудники их секретариатов и вызванные на совещание специалисты. Сталин обычно неторопливо прохаживался позади президиума – в полувоенном френче, в мягких кавказских сапогах без каблуков, с незажженной трубкой в руке.

Так было и на этот раз. Но уже в фойе, где обычно ответственные работники обменивались новостями, Завенягин почувствовал себя изгоем. Его сторонились, как прокажённого. В зале он сел в заднем ряду, кресла рядом с ним так и остались пустыми. Начало заседания он прослушал вполуха, напряженно пытаясь угадать, что его ждёт, но так и не понял. Наконец Молотов повернулся к Кагановичу:

– Прошу, Лазарь Моисеевич.

Нарком поднялся во весь свой немалый рост, внимательно оглядел зал. Увидев в заднем ряду Завенягина, удовлетворенно кивнул.

– Мы получили сведения о крайне неудовлетворительном положении на строительстве Норильского комбината, – начал он. – План первых четырёх месяцев этого года выполнен на десять процентов. Это означает, что стройка стоит. По начальнику Норильлага Матвееву мы уже приняли решение. А вот кем его заменить – вопрос. Управление кадрами предложило несколько кандидатур. Некоторые товарищи наотрез отказались, других отклонили мы… Иосиф Виссарионович, вы хотите что-то сказать? – прервался Каганович, заметив жест Сталина.

– Да, скажу. – Сталин остановился у стола, заглянул в папку с документами. – Мы сейчас обсуждаем кандидатуры… ищем человека, который мог бы возглавить строительство… – Снова заглянул в бумаги. – Норильского горно-металлургического комбината. Как доложил нам нарком Каганович, предложения товарищей из Управления кадрами не могут быть приняты. И у меня появилась мысль… у нас же есть такой человек! Талантливый инженер, крупный организатор промышленности, все мы его хорошо знаем и ценим. Я говорю о товарище Завенягине. Как заместитель наркома он должен присутствовать на этом заседании… он здесь?

Завенягин встал.

– Да, товарищ Сталин.

– Сидите, товарищ Завенягин. Я пока просто размышляю… делюсь с членами правительства своими соображениями. Возникают два вопроса. Первый вопрос, который мы всегда задаем себе: справится ли этот товарищ с делом? Вся деятельность товарища Завенягина проходила у нас на глазах. Он сумел в корне перестроить работу Магнитогорского комбината, дал самый дешевый металл. И мы не удивились, когда в этом же зале наш незабвенный Серго настоял на назначении товарища Завенягина своим первым заместителем, иначе говоря – вторым человеком во всей нашей социалистической индустрии. Увы, ученику не удалось поработать с учителем. Не выдержало горячее сердце Серго. И наш молодой товарищ разделил с нами наше горе. Я помню его слова с трибуны Мавзолея, очень хорош помню. А вы, товарищ Завенягин, их помните?

– Да, товарищ Сталин.

Он хорошо помнил своё выступление на траурном митинге в день похорон Орджоникидзе. Эта запись хранилась в архивах радиокомитета:

«Рабочие, работницы Магнитки и все трудящиеся Урала, от имени которых я выступаю, потеряли в лице товарища Серго Орджоникидзе своего верного и близкого друга. Велико наше горе! Особенно велико оно у тех, кто воспитан им, кто видел в нем нежного отца и полного сердечной дружбы бесстрашного и талантливого руководителя и наставника. Товарищ Серго не может умереть для дела, за которое он боролся. Его имя стало нашим знаменем…»

– Да, не удалось ученику поработать с учителем, – продолжал Сталин. – Но и без наставника товарищ Завенягин успешно работал, взвалил на себя огромный груз руководства всей нашей промышленностью… Интересно, сколько дел руководитель такого масштаба решает за один день – например, вчера?

– Ни одного, товарищ Сталин.

– Вот как? А позавчера?

– Ни одного, товарищ Сталин. По распоряжению наркома Кагановича я отстранен от работы.

Сталин укоризненно покачал головой.

– Это нехорошо. Товарищ Каганович нерационально использует кадры. Но я думаю, что на первый вопрос мы можем ответить утвердительно: да, товарищ Завенягин способен справиться с делом, которое мы хотим ему поручить… Но тут возникает второй вопрос: согласится ли он? Не покажется ли ему это назначение оскорбительным? Сейчас в отрасли, которой он руководит, работают миллионы людей. А на стройке этого… – Заглянул в бумаги. – Норильского комбината всего несколько тысяч…

– Контингент Норильлага – девятнадцать тысяч, – подсказал Каганович.

– Всего девятнадцать тысяч, – повторил Сталин. – Но разве для настоящего коммуниста имеет значение масштаб дела? Разве к лицу настоящему коммунисту разделять задания партии на важные и неважные? Нет, не к лицу… А теперь нам остается спросить товарища Завенягина: согласен ли он принять новое назначение?

– Да, товарищ Сталин.

– Другого ответа мы и не ждали. Назначением товарища Завенягина Совнарком подчёркивает, какое значение он придаёт этой стройке. Думаю, можно перейти к следующему вопросу…

III

В конце апреля 1938 года в деревянном здании управления Норильскстроя на Нулевом пикете представитель ленинградского института «Союзникельоловопроект», средних лет инженер в двубортном костюме, знакомил руководителей стройки с будущим Норильска и комбината, каким оно виделось проектировщикам ленинградского СНОПа. На стенах были развешены планшеты с планами рабочего посёлка и схемами рудников «Гора Рудная» и «Угольный ручей». Всё это украшал плакат очень оптимистического содержания: «Догоним по градостроительству Подкаменную Тунгуску!»

Весна в том году задержалась с приходом в Норильск. Морозы спали, световой день удлинился, но обрушились небывалые пурги. Балки и бараки заметало по самые крыши, машины глохли в пятиметровых сугробах, при порывах ветра ничего нельзя было увидеть в нескольких шагах. Люди, вызванные на совещание, долго отряхивались от снега и только потом раздевались и усаживались на табуретки и деревянные лавки.

Слушателей было человек двадцать. Многие в форме НКВД, другие в штатском, вольнонаёмные. Несколько человек были в невзрачных серых куртках, инженеры из расконвоированных.

В присутствии лагерного начальства они старались держаться незаметно. Начальник Норильскстроя Владимир Зосимович Матвеев, сухопарый, лет сорока, в ловко сидящей на нём военной форме, слушал ленинградского проектировщика не очень внимательно, время от времени выглядывал в приёмную, в которой дежурил его секретарь Саша, младший лейтенант госбезопасности, комсомолец 30-х годов, переполненный непробиваемым оптимизмом, затем возвращался на своё место.

– Обратите внимание на этот планшет, – докладывал представитель СНОПа. – Здесь вы видите общий план рабочего посёлка Норильск, каким он будет всего через несколько лет. Посёлок расположится в предгорьях выше озера Долгого, на скальных фундаментах. Мы рассматривали вариант вынесения посёлка в сторону от заводов, за озеро Долгое, но отвергли его. Во-первых, потому, что строить дома на вечной мерзлоте нельзя, у нас уже есть опыт, когда дома с печным отоплением проваливались в мерзлоту. А во-вторых, в здешних местах, где в год бывает около 130 метельных дней со скоростью ветра в 20—25 и даже до 40 метров в секунду, строить посёлок на открытом месте было бы вредительством, так как из-за пург и снежных заносов нормальная жизнедеятельность такого посёлка была бы невозможной…

– Где Воронцов, узнали? – спросил Матвеев, заглянув в приёмную.

– Из Игарки сообщили: выехал ещё утром. На аэросанях. Все вопросы с поставкой нам леса решил. Сказал, что заедет в Дудинку, хочет узнать, что за человек летит из Красноярска.

– На аэросанях! Обязательно сломаются!

– Что вы, Владимир Зосимович! – изумился Саша. – Это же транспорт будущего! Уже к концу следующей пятилетки все будут ездить только на аэросанях!

– Что за самолёт, выяснили?

– Спецрейс из Красноярска. К нам. Диспетчер сказал, всего один пассажир. Из Москвы.

– Кто?

– Никто не знает.

– Что новое – сразу мне!..

– Теперь я ознакомлю вас с основными положениями, из которых мы исходили при проектировании рудников, – продолжал представитель СНОПа. – Посмотрите на этот чертёж. Здесь вы видите вертикальный разрез рудника «Угольный ручей». Предполагается пробить гору штольнями, соорудить перепускную шахту, глубина её будет около ста сорока метров, и отвозить руду по откаточной штольне электровозами…

– Чем-чем? – удивился молодой инженер Александр Шаройко.

– Электровозами.

– Откуда здесь взяться электровозам? У нас на сварочные работы энергии не хватает! Электровозы! Штольни! Вы что, сказки нам приехали рассказывать? У нас лошади дохнут, потому что нет сена, вынуждены кормить ржаными обсевками! Перепускная шахта в сто сорок метров! Кайлами её проходить? Вы хоть посмотрели бы вокруг, что делается, прежде чем выступать перед нами!

– Осмелюсь напомнить, вы сами год назад участвовали вместе с нами в работе над этим проектом!

– Потому и говорю с такой уверенностью: чушь это собачья, а не проект! Потому что сам был таким же!

– Остынь, Шаройко, – вмешался Матвеев. – Пусть говорит товарищ. Хоть послушать про красивую жизнь. Продолжайте!

– Таким образом, горные работы будут полностью защищены от погодных условий. Производительность «Угольного ручья» вместе с «Горой Рудной» – миллион тонн руды в год. Это обеспечит выплавку необходимого количества файнштейна. Он будет водным путём доставляться на металлургические заводы, сосредоточенные вблизи мощных электростанций, и там из файштейна будет извлекаться чистый металл – никель и медь, которые, как вы знаете, очень нужны нашей индустрии. У вас вопрос? – прервался проектировщик, заметил поднятую руку.

Со скамейки сбоку поднялся невысокий, склонный к полноте человек в штатском, с бритой головой и тёмной щёткой усов. Никто не заметил, как он появился. Отряхнул снег с шапки и оленьего сакуя, положил их на свободную табуретку и стал внимательно слушать. Никто из присутствующих его не знал, но если человек появился здесь, значит, так надо. В Норильске случайных людей не бывает.

– Вопрос такой, – проговорил он. – Вы заложили в проект подземный способ добычи руды. Почему отвергнута возможность добывать руду открытым способом?

– Потому что из открытых карьеров мы добывали бы девяносто девять процентов снега и льда и только один процент руды.

– Откуда вы взяли эти цифры?

– Разумеется, с потолка! – огрызнулся проектировщик.

– У меня нет намерения принизить вашу работу. Вопрос вызван лишь желанием точно знать, получены эти цифры в результате опытов или являются вашими предположениями?

– Предположениями, основанными на изучении здешних условий!..

В приёмной зазвонил телефон. Саша взял трубку. Выслушав сообщение, негромко доложил Матвееву:

– Снова из Дудинки. Самолёт к нам не вылетел, стоит в порту, взлетную полосу занесло. Передали, что приезжий был в окружкоме партии. Пилот подтвердил: из Москвы, с очень большими полномочиями.

– С окружкомом связался?

– Не могу, нет связи.

– Сиди на аппарате, но чтобы связь была!

Заработал телеграфный аппарат. Саша прочитал ленту, показал Матвееву:

– Передали из Дудинки. Воронцов выехал на паровозе. Аэросани сломались. Как ни странно. Если не застрянут, Воронцов вот-вот будет здесь.

– Если не застрянут! Хоть один состав прошёл без того, чтобы не застрять?

Сквозь обросшие льдом стекла в приёмную донеслись прерывистые паровозные гудки.

– Слышал? – спросил Матвеев. – Передай, чтобы выслали авральную бригаду на расчистку путей!..

– Ещё вопрос, – между тем продолжал незнакомец. – Сколько времени займёт строительство рудника по вашему проекту?

– До пяти лет.

– Как это согласуется с постановлением Совнаркома о том, что норильский комбинат должен выдать файнштейн уже в этом году?

– Вопрос не ко мне. С этим к строителям и производственникам.

– Хотелось бы сделать некоторые разъяснения, – решительно вмешался в разговор грузный человек в военной форме, старший оперуполномоченный НКВД, один из руководителей Норильлага Козлов. – Лично я не знаком с товарищем, который задаёт вопросы. И никто из наших сотрудников тоже, по-моему, его не знает. Но важно другое. Ставится под сомнение постановление правительства о строительстве норильского комбината. Это без ответа оставить нельзя. Да и нам самим полезно поговорить о том, что мы сумели сделать, несмотря на неимоверные трудности. А сделано, товарищи, немало. За три года практически на голом месте создана мощная база стройки. Заложены фундаменты малого металлургического завода, возведена и даёт энергию временная электростанция мощность 250 киловатт…

Свет потускнел, потух, потом снова зажёгся.

– Вот это она и даёт энергию! – буркнул Матвеев.

– Построен кирпичный завод производительностью сто тысяч штук кирпича в год, – напористо продолжал Козлов. – Но главное – построена и действует железная дорога Норильск – Дудинка!

– Хватит тебе, Николай Михайлович, голову себе и людям морочить! – перебил Матвеев. – А то мы не знаем, как она действует! Вон, четыреста метров поезд до станции не дошёл, авральная бригада откапывает…

В приёмной раздался телефонный звонок. Саша поспешно взял трубку.

– Управление, слушаю!.. Передам. – Подошёл к Матвееву. – Откопали. Воронцов сейчас будет…

– Есть ещё вопросы по проекту? – спросил представитель СНОПа.

– Есть, – кивнул незнакомец. – Какая схема выбрана для обогащения руды?

– Вот это вопрос! – одобрил Матвеев.

– Наши специалисты еще не пришли к определенному выводу.

– А это ответ! А теперь у меня спросите: почему законсервировано строительство обогатительной фабрики?

– Оно законсервировано?

– На все сто процентов.

– Почему?

– Как раз потому, что специалисты «Союзникельолова» ещё не пришли к определенному выводу. Век бы так жил: вот вопрос, а вот ответ!..

Появление главного инженера стройки Воронцова отвлекло внимание Матвеева.

– Долго же ты добирался! Раздевайся, грейся, – проговорил он и обратился к незнакомцу. – А теперь я спрошу. Кто вы, собственно, такой?

– На это я отвечу, – сказал Воронцов и пошёл к незнакомцу с распростертыми объятиями. – Вот это неожиданность! Мне в окружкоме сказали, я не поверил. Ну, с приездом! Как ты добрался из Дудинки раньше меня?

– На лошадях.

– Товарищи, разрешите представить вам. У нас высокий гость, мы вместе учились в Горной академии. Бывший директор Магнитки, ученик и ближайший сотрудник Серго Орджоникидзе, первый заместитель наркома тяжелой промышленности Авраамий Павлович Завенягин! Я всё перечислил?

– Не совсем.

– Да, забыл. Кандидат в члены Центрального Комитета партии и депутат Верховного Совета СССР. Теперь, кажется, всё.

– Нет, – возразил Завенягин и прошёл в приёмную. – Пишите. «Приказ по норильскому комбинату…»

– У нас принято писать «по Норильскстрою», – заметил Саша.

– Теперь будет «по комбинату». «Согласно приказа Наркома внутренних дел №840 от 8 апреля сего года вступил в должность начальника Норильского горно-металлургического комбината и Норильлага». Вот теперь всё.

IV

Поздним вечером следующего дня в кабинете начальника Норильскстроя Матвеев передавал дела Завенягину. При этой, лишенной всякой торжественности процедуре присутствовал главный инженер Воронцов. В приёмной у рации и телефонов дежурил Саша.

– Это в корзину… это в печку… – разбирал Матвеев ящики письменного стола. – Эти материалы – ну, может и пригодятся… А вот эту справку прямо сейчас посмотри. Чтобы знал, какое наследство получаешь.

– «С начала года уложено девять кубометров кирпичной кладки», – прочитал Завенягин. – Девять тысяч кубометров?

– Девять. Просто девять.

– «Другие строительные работы не велись из-за отсутствия стройматериалов…» А лес?

– Читай, там и про лес есть.

– «Десять тысяч кубометров леса в виде плотов вморожено в лёд в пятидесяти километрах от Дудинки…» Но это же…

– Вредительство? Так и просится на язык, да?

– Енисей в этом году встал на месяц раньше обычного, – вмешался Воронцов. – Такого никто не мог предсказать.

– «Перерасход по железнодорожному строительству…»

– продолжал читать Завенягин. – «Работы произведены с отступлением от проекта…» «Постановление Совнаркома в пунктах… практически во всех… не выполнено…»

– Так и хочется спросить: чем же вы тут, дорогие товарищи, занимались? Как бы мне хотелось ответить: пьянствовали, дорогой товарищ, и в карты ночи напролёт резались. Хоть не обидно было бы! А то… Чем мы, Александр Емельянович, занимались?

– Дорогой, – ответил Воронцов. – Поезда из Дудинки шли по двадцать восемь суток. Всего сто два километра. А летом ещё хуже будет. Тундра поплывёт, вообще связь с Дудинкой прервётся.

– «Справка об итогах работы…» – прочитал Завенягин. – Для чего составлена эта справка?

– Я приказал. Для себя. Понимаю, выглядит как обвинительный приговор. Мне. Но я привык правде в глаза смотреть… И всё-таки не ждал. Разрешили отпуск. Лиза с детьми должна была вылететь через неделю, я следом… Ладно, чего это я плакаться начал? Тебе-то не легче. Как говорится, с высокого коня… Вот ключи от сейфа, держи. Это вот только заберу. Это моё…

Матвеев с лязгом открыл дверцу громоздкого железного сейфа, достал какой-то длинный предмет, обёрнутый в кусок шелка.

– Что это? – спросил Завенягин.

– То, что заработал за всю жизнь. Два тяжелых ранения и это… Можешь посмотреть.

Развернул шёлк, показал кавалерийскую шашку в ножнах с золотой отделкой. На ней было выгравировано: «Отважному барсу, красному батыру Матвееву. Командарм Фрунзе».

– Такие вот, Авраамий Палыч, дела… Пять тысяч золотых рублей басмачи за мою голову давали. Воронцов знает, не даст соврать. Я же не строитель – чекист. Мне бы полк или хотя бы сотню, любую банду бы взял!.. Да ведь и ты, Завенягин, такой же. Все мы одного корня. Ты же на Украине с бандами воевал?

– В Донбассе. Потом направили в Горную академию.

– А меня в другую сторону, на басмачей. После второго тяжелого, в грудь, долечивался на Кавказе, в санатории нашего наркомата. Дорогу там строили, из рук вон, глаза бы не глядели. Скучно, вмешался. Сказали: хорошо, строй. Построил. На Ахун-горе смотровую площадку видел? Моя работа. Так вот и стал строителем. Автодорога в Карелии, потом железная дорога в Мурманской области. В тридцать пятом – сюда. А это не площадка на Ахун-горе. Такая вот получилась карьера.

– Почему не отказались?

– А ты почему не отказался? Я солдат, приказы не обсуждают.

В приёмной застрекотал телеграф. Саша принял сообщение, с лентой в руках вошёл в кабинет.

– Владимир Зосимович, вам. Из Москвы.

– Уже не мне. Всё – Завенягину.

– Лично вам.

Матвеев взял ленту, прочитал.

– Срочный вызов. В Москву. Спецрейсом… Всё ясно. Ну, прощай, Александр Емельянович. Лизе и детям помоги выехать.

– Отправлю первым же пассажирским рейсом, – пообещал Воронцов. – Не беспокойтесь.

– И ты, Завенягин… В общем, желаю тебе повоевать здесь… Не так, как я.

Молча посидел, поднялся. В приёмной позволил Саше набросить на плечи шинель. С порога обернулся.

– Прощайте!

Отсалютовал сверкнувшим клинком, бросил шашку в ножны и вышел. Простоволосый, в распахнутой шинели, с золотой шашкой под мышкой, шагнул в ночь, в режущие прожектора. И исчез. Навсегда.

В Москве Матвеева арестовали, едва он сошёл с самолётного трапа. Больше года он просидел во внутренней тюрьме Лубянки. В апреле 1939 года его приговорили по статьям 58-7, 58-8 и 58—11 УК РСФСР к пятнадцати годам тюремного заключения и к пяти годам поражения в правах с конфискацией всего имущества. В приговоре было записано: «Матвеев, будучи начальником Норильскстроя, по заданию врагов народа как участник контрреволюционной организации занимался вредительством в строительстве Полиметаллического комбината, вредительски построил железнодорожную ветку Норильск–Дудинка». Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 16 августа 1935 года тюремное заключение было заменено отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере на тот же срок. Из тюрьмы Матвеев отправили в село Талаги под Архангельском на лесосплав. Упал в реку, заболел воспалением лёгких, потом туберкулёзом. В 1955 году Военная коллегия Верховного суда постановила: «Матвеева Владимира Зосимовича из-под стражи немедленно освободить». А его уже летом 1948 года освободила смерть.

– Давай, Александр Емельянович, работать, – предложил Завенягин, нарушая тяжёлое молчание. – Что главное? С чего начать?

– Не спеши, – попросил Воронцов. – Пока мы ещё не начальник и подчинённый, а вроде как сокурсники, хочу спросить. Не из любопытства. Эти вопросы ты будешь читать в глазах у всех.

– Спрашивай.

– Как всё это понимать? Ещё год назад ты звонил, хотел перевести меня на Магнитку, а теперь…

– Приказ.

– Чем вызван этот приказ?

– Стране нужен никель. Без него невозможно производство высококачественных сталей, танковой брони. Покупаем за границей. Мало того что платим золотом. Это как своё горло в чужих руках. В любой момент…

– И поэтому первый заместитель наркома тяжелой промышленности, где всё от нефти до авиации, три четверти нашей промышленности!.. и этот человек направляется в Богом проклятый, никому не известный Норильск? Уж не для того ли, чтобы подчеркнуть всесоюзное значения нашей стройки?.. Чему ты усмехаешься?

– Я уже слышал такое объяснение.

– От кого?

– Неважно.

– Твоё согласие спрашивали?

– Да.

– Ты мог отказаться?

– Нет.

– Кто спрашивал?

– Сталин. Больше вопросов нет?

– Нет.

– Тогда займёмся делами…

Через два часа Завенягин прошёл в приёмную.

– Стенографию знаете?

– Нет. Но пишу быстро, – заверил Саша. – Диктуйте.

– «Приказ по Норильскому комбинату… Обеспечение строительства всеми необходимыми материалами и продовольствием… зависит от немедленной расчистки железной дороги от снежных заносов… Расчистку начать со сто второго километра, освободить из заносов паровозы и снегоочиститель, сразу использовать их для дальнейших работ…» Успеваете?

– Да.

– «Довести изготовление снегозащитных щитов до 1250 штук в сутки, – продолжал диктовать Завенягин. – После смычки с расчисткой, идущей от станции Шея, вести перевозки шестью паровозами с весом поезда 120 тонн… О ходе работ докладывать мне ежедневно в 23.00». Всё. Напечатайте и принесите, я подпишу…

Вернувшись в кабинет, Завенягин расстелил на столе карту Норильского района.

– А теперь, Александр Евгеньевич, введи меня в курс рудной проблемы. Ты говорил, что нашли руду на Медвежьем ручье. Какая руда – жильная, вкрапленая? Мощность энтрузии? Содержание металла?..

V

Совещания, которые проводил новый начальник комбината и Норильлага, всегда начинались точно в назначенное время. Но в тот день в мае 1938 года уже полчаса в приёмной Завенягина маялись Козлов, Шаройко и молодой горный инженер Васин, недоумённо переглядывались, поглядывали на часы. На столе у Саши звонили телефоны, он докладывал:

– Был на промплощадке, только что выехал.

Лишь один человек не выказывал признаков нетерпения. Он был в чёрной лагерной телогрейке с номером на груди, в облезлом треухе. Пристроившись на лавке в углу приёмной, мирно спал, угревшись в тепле. Рядом сидел молодой конвойный в длинном овчинном тулупе, пристроив винтовку между коленями. Зэк не проснулся и при появлении Завенягина.

– Прошу извинить, машина застряла, пришлось искать трактор. Товарищ Козлов, вам нужны три экскаватора?

– Каких? – удивился Козлов неожиданному вопросу.

– Тяжелых. С объемом ковша в один куб.

– Это было бы для нас просто спасением. Только откуда они возьмутся?

– Сейчас объясню, – пообещал Завенягин, вешая на гвоздь в углу тулуп с брезентовым верхом. – В совковую лопату помещается грунта на два килограмма больше, чем в штыковую. Тысяча бросков – две тонны. Помножьте два килограмма на количество людей на земляных работах и на число бросков в смену. Вот вам те самые три экскаватора.

– Авраамий Павлович, да мы что, сами не понимаем? Нет совковых лопат! Штыковыми еле умудряемся всех обеспечить. И раньше лета взять неоткуда. Закажем. Начнётся навигация, привезут.

– Вы говорите, почему нельзя ничего сделать. А я хочу услышать, как сделать можно. Организуйте изготовление лопат из старых бочек, из обрезков железа. Даю вам месяц. Если после этого увижу хоть одного человека со штыковой лопатой вместо совковой, будете отвечать за преступно халатное отношение к технике. Всё ясно?

– Так точно.

– Можете идти. Тебе, Александр Емельянович, – продолжал Завенягин. – С фундаментами у нас что-то не то. Черепашьи темы, так дело не пойдёт.

– А что делать? – пожал плечами Воронцов. – Даже взрывчатка мерзлоту не берет. Раскладываем костры, оттаиваем. А как иначе?

– Ещё раз. Утром приходит бригада, раскладывает костры, ждёт когда земля оттает, и только часа через три-четыре начинается работа. Приказываю… Саша, пишите. «Выделить из каждой бригады костровых. Жечь костры, оттаивать мерзлоту не в рабочее время, а ночью».

– Мы это предлагали, – проговорил Воронцов. – Но… Есть сложности в организации охраны.

– Условимся сразу. Наше главное дело строительство. Все службы должны подстраиваться под нужды строителей, а не наоборот, – отрезал Завенягин. – Это кто? – обратил он внимание на заключённого в углу приёмной.

– Эй, проснись! – подтолкнул его конвойный. – Ишь, разоспался. Тебя спрашивают!

– Зэка Потапов, статья пятьдесят восемь – семь, десять лет, – поспешно вскочив и сдернув треух, доложил заключенный.

– Почему он здесь?

– Вы приказали вызвать, – объяснил Саша. – Он вам писал о снегозащите.

– Вспомнил. Слушаю, Потапов.

– Я насчёт снегозащитных щитов. Много стали делать. Но толку от них не будет, неправильные они.

– Что значит неправильные?

– Они ослабляют силу ветра. А нужно усиливать. Чтобы ветром не заносило дорогу, а чистило. Понимаете?

– Продолжайте.

– Можно у вас, молодой человек, папиросочку? – обратился Потапов к секретарю. Но не закурил, а выкрошил табак на письменный стол. Показал на вентилятор. – Работает?

– Не помню, когда и включал… Смотри-ка, работает!

Потапов поставил между табаком и вентилятором книгу.

– Вот так мы сейчас ставим щиты. Глядите. Даём ветер… Лежит снег, правильно? А если так… – Приподнял книгу над столом таким образом, чтобы воздух от вентилятора устремлялся между книгой и столом. Крошки табака мгновенно смело. – Чисто! Замечали, наверное: кругом сугробы, а на пригорке, где ветер, голый наст. Так и нам нужно щиты ставить.

– Ваша профессия? – спросил Завенягин.

– Инженер-путеец. До ареста работал на Рязанской дороге.

– «Потаповские» лопаты – ваше изобретение? Для отсыпки и балластировки полотна?

– Какое там изобретение – так, небольшое усовершенствование.

– В приказ, – распорядился Завенягин. – Обеспечить изготовление и установку щитов по эскизам Потапова. Выделить в его распоряжение бригаду. Как вас зовут?

– Михаилом Григорьевичем.

– Начинайте, Михаил Григорьевич, прямо завтра с утра. Жду доклада о результатах.

– Так я… пойду? – неуверенно спросил Потапов.

– Идите.

– Давай, служивый, веди!..

– Добавьте в приказ. Инженера Потапова расконвоировать, переселить в общежитие для вольнонаёмных, обеспечить спецпайком… Что головой качаешь? – обратился Завенягин к Воронцову.

– Накличешь ты неприятностей на свою голову.

– Эти неприятности я как-нибудь переживу. А вот если мы не заставим работать дорогу, это будет куда хуже. Прошу, товарищи, в кабинет…

– Буду краток, – пообещал Завенягин, когда Воронцов, Шаройко и Васин расселись на табуретках возле его стола. – Вопрос первый – уголь. Это к вам, Константин Васильевич. Добычу угля нужно увеличить в четыре раза.

– Такой задачи перед нами не ставилось, – возразил Васин. – Того угля, что мы добываем, нам хватает.

– Речь не о нас. Я заключил соглашение с Отто Юльевичем Шмидтом. Сейчас суда, идущие по Севморпути, везут с собой уголь на обратную дорогу. Норильск недополучает десятки тысяч тонн грузов. Сейчас мы все силы бросили, чтобы доставить грузы из Дудинки в Норильск. Но дудинские запасы не бесконечны. А вся наша жизнь зависит от них. Поэтому за лето мы должны добыть и доставить в Дудинку для моряков не меньше пятидесяти тысяч тонн угля. Составьте план мероприятий.

– Когда?

– Вчера. Второй вопрос – рудная база. Это к тебе, Александр Емельянович. Открытие богатой руды на Медвежьем ручье даёт нам возможность планировать получение файштейна уже в этом году или в начале следующего. Как первый этап. А цель – получение в Норильске чистого никеля и чистой меди. Норильский комбинат, выпускающий файнштейн, который всю зиму будет лежать в Дудинке и только в навигацию отправляться в Орск или на Кольский полуостров, такой комбинат не нужен никому. Норильский комбинат, выпускающий чистый никель, который можно доставлять на любой завод страны, хотя бы и самолётами, такой комбинат сегодня нужен нашей промышленности, как глоток воздуха, а завтра будет нужен, как свежая кровь. Поэтому, Александр Емельянович, главное твоё дело: будущий комбинат должен быть надежно обеспечен рудой… У вас вопрос?

– Не только у меня, – ответил Шаройко. – У всех. В постановлении Совнаркома конечным продуктом указан файнштейн.

– Не думаю, что нас будут сильно критиковать, если мы дадим чистый металл.

– Значит, кроме плавильного цеха и конверторов, нужны электролизные цеха…

– Логично, – согласился Завенягин. – А кроме того, отделения разделительной плавки, анодной плавки в электропечах.

– Значит, нужна новая электростанция, очень мощная. Что ещё? Кислородный завод…

– Вот мы и приступили к третьему главному вопросу, – кивнул Завенягин. – Проект. То, что сделали ленинградцы, нас устроить не может. Поэтому вы, товарищ Шаройко, назначаетесь главным инженером проекта Норильского комбината и города.

– Города? Или рабочего посёлка?

Завенягин написал на листке цифру и показал участникам совещания.

– Вот столько никеля должен давать комбинат. Прикиньте, какой должна быть численность рабочих. А теперь увеличьте её в два раза – семьи, дети… Сколько получилось?

– Примерно шестьдесят – восемьдесят тысяч человек, – подсчитал Шаройко.

– Можно такой населённый пункт назвать рабочим посёлком?

– Нет. Это город.

– Город Норильск, – повторил Завенягин. – О чём задумались, товарищи?

– Скажу, – ответил Воронцов. – Ты здесь, Авраамий Павлович, недавно, а мы… Ты представляешь, каких огромных, нечеловеческих усилий потребует осуществление этой красивой мечты?

– Это не мечта, нет, – возразил Завенягин. – Это самая насущная, страшная необходимость. Поверьте мне. Ничего больше я сказать не могу.

– Авраамий Павлович, там привезли лопаты и рукавицы, – всунулся в приёмную Саша. – Говорят, вы приказали.

– Очень хорошо. Мы выдвинули лозунг: «Все на борьбу со снегом!» Там не добавлено: кроме работников управления. А потому: все на борьбу со снегом. Нельзя устроить через трансляцию какую-нибудь веселую музыку?

– Почему нельзя? – отозвался Саша. – Будет сделано!

И на всю округу, от озера Долгого до Шмидтихи и Медвежки, разнеслось из громкоговорителей:

Нас утро встречает прохладой,

нас ветром встречает река,

Кудрявая, что ж ты не рада

весёлому пенью гудка?..

VI

«Валенки, валенки, не подшиты, стареньки», – гремел над полотном железной дороги голос Лидии Руслановой с шипящей, затертой пластинки. Шла отсыпка грунта в последние километры дороги в районе Дудинки. Тяжелая, изматывающая работа. Проваливаясь в раскисшую летнюю тундру, заключённые на носилках носили грунт от карьера к насыпи, на тачках или перекатывая ломами, перетаскивали валуны, укладывали вручную шпалы и рельсы. Пот, грязь, мошка, последний предел людского изнеможения. А из репродуктора на столбе: «Валенки, валенки…»

Метался по площадке, подгоняя рабочих, Козлов:

– Шевелись! Пошевеливайся… Быстрей! Бегом!..

– Убери эти валенки, начальник! – обратился к нему один из заключенных. – Третью неделю слушаем, хуже гнуса обрыдли!

– Потерпишь! Приказано развлекать вас весёлой музыкой, вот и развлекайся!.. Шевелитесь! Бегом!

– Убери, все тебя просят!

– Поговори у меня!

– Ах, так?

Зэк выбрал из тачки булыжник и швырнул его в репродуктор. Музыка оборвалась. Козлов даже задохнулся от возмущения:

– Ты!.. Ты что?!. Ну, Сахновский! Проявил свою сущность! Теперь всё. Хватит, долго я тебя терпел! Теперь ты у меня…

– Да пошёл ты…

Сигнал дрезины заглушил его слова. Дрезина двигалась по недостроенному участку очень медленно, поэтому сигнал длился довольно долго. Наконец, стих.

– …вместе с твоими холуями! Понял?

– Ты!.. Ты это кому – мне?!

– Да, тебе! – бросил заключённый и взялся за тачку.

Из дрезины вышел Завенягин в сопровождении секретаря.

– Что тут у вас?

– Товарищ Завенягин, диверсия! – доложил Козлов. – Этот гад мало того, что всех мутит, всё ему не так, так он ещё репродуктор разбил! Камнем! Наша музыка ему не нравится! А советская власть ему нравится?

– Ты – советская власть?! – возмутился заключённый. – Да ты, гнида, хуже любого фашиста! Ты…

– Немедленно прекратите! – приказал Завенягин.

– А вы лучше его? – не унимался зэк. – Да такое же…

Бригадники попытались утихомирить его, увести, но он вырвался, продолжал:

– Мы ждали – человек приехал! Ученик Серго Орджоникидзе, коммунист! А вы – по людям карабкаетесь! Гнусу всех скормить, в болото уложить вместо балласта! Только бы доложить, на неделю раньше, на день, отрапортовать о победе! Дорога пущена! Фундамент сдан! Да кому нужны эти фундаменты, если за них приходится платить такой ценой?!

– Молчать! – приказал Козлов. – Конвой!.. Ну, Сахновский, ты заплатишь за эти слова! Увести! В ШИЗО!

– Отставить, – распорядился Завенягин. – Продолжайте работать.

– Ничего серьезного, – доложил Саша, успевший сбегать в радиорубку. – Я наладил.

Зашипела игла на пластинке, над дорогой разнеслось: «Валенки, валенки…»

– Прекратите.

– Вы же сами приказали, – напомнил Саша.

– Я ошибся.

– Как скажете…

Музыка прекратилась.

– Да? Даже жалко, мы уже как-то привыкли, – проговорил зэк, берясь за тачку. – Будем сами себя развлекать. «Чтобы к милому ходить, надо валенки подшить. Валенки, валенки…»

– Авраамий Павлович, я вас не понимаю, – возмутился Козлов. – Это же враг! Обнаглевший! Не скрывающий своей ненависти к нам! Не дать отпора – значит, попустительствовать!

– Товарищ Козлов, вам было поручено сооружение ряжевых причалов в порту. Как готовились основания под причалы?

– Вы же знаете, что Енисей встал на месяц раньше обычного. Как мы могли…

– Планировка дна производилась? – продолжал Завенягин.

– Я же объяснил…

– Фашины укладывались?

– Авраамий Павлович!..

– Каменная наброска тоже не проводилась?

– Я не понимаю, какое отношение это имеет к тому, что здесь только что произошло!

– Я только что был в порту. Произошло там вот что. Все ряжи оторваны от грунта. Уничтожены результаты огромного труда. Мы остались без причалов в тот момент, когда они нам больше всего нужны. Чтобы хоть как-то выправить положение, придётся снять сотни людей с самых ответственных участков и бросить их на разгрузку судов.

– Товарищ Завенягин, мы только что были свидетелями вылазки врага, а вы подменяете тему техническими проблемами, – перешёл в наступление Козлов. – Это выглядит очень странно!

– Я не подменяю тему, а продолжаю её. Не знаю, правильно ли назвать этого человека врагом…

– Сахновского?! Он же контра! Его послали в Испанию защищать героическую республику, а он переметнулся к фашистам! Диверсант он и шпион!

– Обсуждать его вину не входит ни в мою компетенцию, ни в вашу. Он заключённый и отбывает здесь наказание по приговору суда. Если говорить о диверсии, то ни один диверсант не смог бы причинить нам столько вреда, как это сделали вы без всяких на то усилий. Вредительством называется деятельность, причинившая вред. Это и есть ваша, Козлов, деятельность.

– Значит, это я вредитель?! Я, проработавший столько лет…

– Не говорите сколько, не нужно, – перебил Завенягин. – Потому что, если вы работали так же, страшно даже представить итоги вашей деятельности. Вас извиняет лишь то, что вы делаете это не по злому умыслу. Но то, что при этом вы демагогически манипулируете высокими словами и дорогими для всех нас понятиями, вашу опасность усугубляет.

– Значит, это не он враг, а я?

– Да. Но у меня нет времени, чтобы тратить его на вас. Если через двадцать четыре часа вы ещё будете в Норильске…

– Не слишком ли много вы себе позволяете, товарищ Завенягин? Кто вам дал право брать под защиту врагов народа и чернить честных работников? Недаром, видно, вас попросили из замнаркомов! И надо ещё посмотреть, не проявили ли товарищи мягкотелость!

– В приказ, – бросил Завенягин секретарю. – Снять за преступную халатность.

– У него в наркомате друзья, – негромко предупредил Саша.

– Вы не поспешили, товарищ Завенягин? Я ведь знаю столько, что… Вся ваша деятельность у меня была перед глазами. Сколько врагов народа вы расконвоировали и перевели с общих работ? Пятьдесят восьмую статью, политических! А приказ наркома внутренних дел обязывает использовать пятьдесят восьмую только на тяжелых физических работах…

– Повторяю. Если через двадцать четыре часа вы ещё будете в Норильске…

– Вы забыли про этот приказ?

– …то я отдам вас под суд, – закончил Завенягин. – Время пошло.

Он проводил тяжелым взглядом Козлова и обернулся к Саше.

– Как его фамилия?

– Козлов.

– Нет, того, с тачкой.

– Сосновский. Из Дуромоя передали: всё закончено, состав прошёл.

– Все эти Дуромои – к чёрту! Пиши. Впредь именовать: разъезд Дуромой – Папанинским… станцию Косую – Октябрьской… разъезд Шея – Надеждой… разъезд Ямный… Что там есть?

– Ничего. Тундра.

– Так и назвать – Тундра. Сахновского ко мне. Сегодня же!..

VII

Вечером того же дня у себя в кабинете Завенягин проводил планёрку с главным инженером Воронцовым, проектировщиком Шаройко и горняком Васиным. Как всегда, в приёмной звонили телефоны, стучал телеграфный аппарат, входили и выходили люди. Саша привычно дирижировал деловой жизнью приёмной. Завенягин был в мундире с золотыми звездами комиссара госбезопасности в петлицах. Люди, привыкшие видеть его в штатском, поглядывали на Завенягина с некоторым удивлением.

– Что вы меня так разглядываете? – удивился он.

– Непривычно видеть вас в форме, – ответил Васин. – Так и хочется вскочить и доложить «Есть!»

– Для того и надел. Встречался сегодня с товарищами из края. Просил подумать о расширении Красноярского речного порта с учётом наших будущих грузов. «Есть» не сказали, но обещали сделать что смогут. А теперь о делах. Что мы имеем на сегодняшний день. Геология?

– Расширяем добычу руды на Медвежьем ручье. Руда богатая, – доложил Воронцов.

– Горняки?

– Все заявки Севморпути выполнены. Ещё немного, и опередим по углю Печорский бассейн, – не без гордости сообщил Васин.

– Что у металлургов?

– Провели третью плавку на опытной установке. Получены полторы тонны штейна. Анализы такие, что специалисты ахают. После конвертирования получим файнштейн с никелем до двадцати пяти процентов. До этого, правда, ещё нужно дожить, – добавил Воронцов.

– Проект?

– Нашли площадку для комбината. Скальное основание на глубине от восьми до четырнадцати метров, – проинформировал Шаройко.

– Грузы? – продолжал Завенягин. – Александр Емельянович?

– В общей сложности получили около двухсот тысяч тонн.

– Катастрофически мало!

– Авраамий Павлович, побойтесь Бога! – запротестовал Васин. – Ещё полгода назад о таком мы не могли и мечтать!

– Мало по сравнению с тем, что нам нужно. С тем, что мы должны сделать в самые сжатые сроки. Нужно материалы, полмиллиона тонн только для начала. Не меньше ста пятидесяти тракторов и автомашин. Нужно новое финансирование, чтобы обеспечить разворот работ.

– Иными словами, – начал Воронцов.

– Да. Нужно постановление правительства о форсировании Норильска. Без этого будем топтаться на месте.

– Там, в Москве, вам приходилось готовить такие постановления, – напомнил Васин. – Что для вас было решающим?

– Дело. В нашем случае – штейн. Только не из опытной, а из промышленной установки. Чтобы я мог сказать членам правительства: товарищи из Норильска не только просят и обещают, а уже добились конкретных успехов. Из этого будем исходить. Тебе, Александр Емельянович: бросить все силы на строительство ватержакета. Вы, Васин, занимайтесь коксом. Без хорошего кокса штейна мы не получим. А вам, Шаройко, задание прежнее – проект. Прошу всех помнить – у нас очень мало времени. Спасибо, свободны.

Шаройко и Васин вышли в приёмную, Воронцов задержался в кабинете. Одновременно в приёмную конвойный ввёл Сахновского.

– Хочешь что-то добавить? – спросил Завенягин.

– Да, хочу. Меня беспокоит руда. Мы берём только богатую руду, остальное идёт в отвал. Это браконьерство, Авраамий Павлович. Так нам руды надолго не хватит.

– На сколько хватит?

– Лет на пятнадцать – двадцать.

– Браконьерство, – повторил Завенягин. – А всё, что мы делаем – не браконьерство? Тысячи людей кладём в вечную мерзлоту – не браконьерство? Я мог бы сказать, что мы живы, пока мы нужны. И это правда. Но скажу другое. И это тоже правда. Нам пришлось жить в жестокое время. Не знаю, каким его назовут в будущем. Но одно знаю твёрдо: если мы не сделаем того, что выпало на нашу долю, никакого будущего не будет.

– Привели Сахновского, – доложил Саша, заглянув в кабинет.

– Пусть ждёт. Вот так обстоят дела, Александр Емельянович. Через двадцать лет другие люди будут решать свои проблемы. А мы будем заниматься своим делом.

– Это какой Сахновский? – спросил Воронцов. – Испанец, танкист?

– Ты его знаешь?

– Слышал. Характер – кремень. И с большим влиянием на людей… Ты идёшь домой? Подождать?

– Не стоит. Мне нужно… побыть одному.

Воронцов ушёл. Завенягин вышел в приёмную.

– Заключенный по вашему приказанию доставлен, – доложил конвойный.

– Зэка Сахновский, статья пятьдесят восьмая, все пункты, двадцать пять лет.

– Проходите, – предложил Завенягин. – Садитесь.

– Я уже больше года сижу.

– Вы сегодня бросили мне обвинение, тяжелее которого быть не может…

– И вас это расстроило? – удивился Сахновский. – Полно, гражданин начальник! Есть простой способ с этим покончить. Примените ко мне высшую меру социальной защиты, и больше ничего такого никто вам не скажет. И даже думать не будут. Но в этом я не уверен.

– Есть и другой способ… – Завенягин подошёл к сейфу, достал из него папку и положил на стол. – Читайте, не спешите, я подожду.

– «Совершенно секретно», – прочитал Сахновский. – Что это такое?

– Материалы, которые я не могу показать даже своим ближайшим сотрудникам.

– И вдруг решили – мне? Видно, здорово вас зацепило! Даже не предполагал, что вы такой чувствительный человек!

– Читайте, – повторил Завенягин. – Потом поговорим. Может быть, к тому времени у вас пропадёт охота шутить.

Сахновский пробежал взглядом одну страницу, вторую, третью.

– Этого не может быть! Вот это сообщение из Мюнхена, это фальшивка! Это фашистская провокация!

– Нет, это не фальшивка.

– Непостижимо! Не могу в это поверить! – бормотал Сахновский, напряженно вчитываясь в документы.

– Вы человек военный и без особого труда можете предсказать следующий шаг.

– Они захватят Чехословакию!

– Да, – подтвердил Завенягин.

В кабинет ворвался Саша.

– Авраамий Павлович, по радио только что передали…

– Что?

– Представляете, они захватили Чехословакию!

– Да что ты говоришь? И кто бы мог подумать!

– Но ничего! Ничего! Пролетариат Чехословакии сбросит фашистов! Вся прогрессивная общественность на их стороне! Вы согласны?

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – ответил Завенягин. – Идите работайте.

– Это значит – будет война, – заключил Сахновский.

– Мы только не знает когда.

– С ними. Мы не готовы к этой войне! Я знаю что говорю! Их самолёты быстрее наших. Их пушки насквозь пробивают нашу броню. Под Гвадалахарой нас разгромили, потому что они сразу вывели из строя все наши танки! Я говорил об этом, я писал! Самому Сталину! Меня не хотели слушать!

– Да, будет война, – сказал Завенягин. – С самой мощной страной Европы. И за каждый год, за каждый месяц промедления сегодня завтра мы будем платить самую страшную цену. Будем платить не потом, а кровью. Вот это я и хотел вам сказать.

– Я понял. Разрешите идти?

– Идите.

Конвойный увёл Сахновского. Через некоторое время в приемную вошел молодой человек в кожаной куртке, летчик Мешков. Заглянул в кабинет:

– Авраамий Павлович, завтра утром вылет в Москву. Передать ничего не нужно? Посылку? Письмо?

– Спасибо, что зашли. Письмо. Прямо сейчас напишу. Подождите, я быстро…

VIII

«Здравствуй, Маша! У нас полярное лето, солнце даже не скрывается за горизонтом. Стоит небывалая жара, до 25 градусов, старожилы не помнят такого лета. Но жара нас не радует. Наоборот, тундра поплыла, вечная мерзлота протаяла, железнодорожные пути проседают, часты аварии. Но дорога работает больше, чем стоит, это уже победа. Всё ещё плохо обстоят дела с проектом, этот злосчастный СНОП срывает стройку. Приходится всё больше брать на себя. В целом же дела идут лучше, чем можно было ожидать. Но не буду о делах, иначе письмо превратится в технический отчёт. Скучаю по вам. Как ты себя чувствуешь? Как здоровье Жени и Юлия? Заканчиваю, а то лётчик ждёт. Крепко вас всех обнимаю…»

Это письмо Завенягин дописывал через четыре месяца.

«Милая Маша! Это письмо я передал с пилотом, но наш гидросамолёт под Дудинкой разбился, пилот и пассажир ранены, бортмеханик погиб. Письмо искупалось в Енисее, но сохранилось и вернулось ко мне. Посылаю его с этой припиской. Ещё раз обнимаю всех и желаю всего наилучшего. У нас уже зима, дни стали совсем короткими, связь с материком скоро прервётся. Если что-то будет нужно, дай телеграмму. А.Завенягин».

Отложил ручку, глубоко задумался. И словно бы возникла Маша – из тьмы за окнами, из позёмки, из паровозных гудков и приглушенного гула стройки. Возникла такой, какой она была в 1921 году в Юзовке, когда с ней, восемнадцатилетней чертежницей Юзовского завода, познакомился двадцатилетний секретарь уездного комитета партии Авраамий Завенягин.

– Ну, подписался! А.Завенягин. Ты бы ещё должность прибавил. И было бы не письмо, а докладная записка.

– Здравствуй, Маша. Ты такая же, какой была тем вечером в Старобельске, помнишь? Когда примчалась ко мне из Юзовки, а кругом ещё банды были. И не побоялась.

– Я боялась. Ещё как боялась. Но ты же прислал записку: «Приезжай». Я подумала, а вдруг что-то случилось, что тебя ранили или ты заболел. И шофёр сказал, чего нам бандитов бояться, в нас в машине пулемёт, отстреляемся. А оказалось, что ничего не случилось.

– Нет, случилось. Ты приехала ко мне. Это куда важнее, чем если бы меня ранили. Такой ты для меня и осталась. Юной. И как будто невестой.

– Я давно уже не юная. У меня на лице морщины, и ты знаешь, отчего они.

– Я их не вижу.

– У нас двое детей, они скоро станут взрослыми, а ты всё смотришь на меня так, будто мне восемнадцать лет.

– Тебе восемнадцать лет. И никогда больше не будет.

– Возьми нас к себе, Авраамий. Не бойся за нас, мы привыкнем. И к холоду, и к буранам. Живут же в вашем Норильске и дети, и женщины. Соня Воронцова и другие. Вот и мы будем жить рядом с тобой.

– Нет, вы будете мне мешать.

– Мы не мешали тебе на Магнитке. И в Москве. Мы будем тихо-тихо жить рядом с тобой.

– Нельзя. Сейчас я спокоен за вас и могу подолгу о вас не думать. А если вы будете рядом, каждый кашель Жени или твоя хмурость, или позднее возвращение Юлия от приятеля… Я не имею права тратить на это нервы, силы, время. Они мне не принадлежат. Ты должна меня понять.

– Конечно, пойму. А что мне ещё остаётся?.. А ты всё такой, каким был тогда в Юзовке.

– Только без шевелюры. Мне уже тридцать семь лет.

– Любимые не стареют… Пиши нам почаще, А.Завенягин. Сообщай, как у тебя дела.

– Дела у меня хорошо. Бывало и хуже…

В приёмной зажигается свет. Маша исчезает. Входит Саша. С ним представительный мужчина средних лет и властная женщина того же возраста.

– Извините, Авраамий Павлович. Снова комиссия. Из наркомата.

– Да, – подтвердил мужчина.

– Добирались из Дудинки почти сутки, – добавил Саша.

– Не будем терять времени, – решительно заявила женщина. – Распорядитесь, Завенягин, выделить нам помещение для работы и подготовьте всю документацию, по которой можно будет судить о вашей так называемой деятельности.

– Да, – подтвердил мужчина.

– Вот чем Заполярье отличается от всех других мест, никак не привыкну, – проговорил Завенягин. – Ни в полярный день, ни в полярную ночь никогда сразу не разберешь, утро это или вечер. Который час, Саша?

– Половина восьмого.

– Вечера или утра?

– Утра, Авраамий Павлович.

– Тогда с добрым утром!..

IX

В ближней промзоне забили железом по рельсу – съём. К баракам нескончаемой чёрной колонной потянулись бригады. Конвою не приходилось никого подгонять, спешили сами – к баланде, к нарам, угреться и спать. Во сне все были свободными.

В приёмной Завенягина в позе терпеливого ожидания сидела пожилая женщина из вольнонаёмных, с интересом и даже некоторым испугом слушала, как Саша отвечает на телефонные звонки. Ответы были одинаковыми:

– Управление!.. Соединить не могу, он на ватержакете. Когда вернётся? Не знаю…

Вошли члены комиссии наркомата.

– Опять на ватержакете? – поинтересовалась женщина, по-хозяйски заглянув в кабинет.

– Опять, – подтвердил Саша. – Последнюю неделю Авраамий Павлович сам руководит работами.

– А толку, между прочим, никакого. Снова, как мне известно, печь закозлила. Что ж, тогда вы отдайте распоряжение выделить нам места в самолёте.

– Не могу, самолёт находится в непосредственном распоряжении Авраамия Павловича. Подождите, он должен подойти.

– Ладно, подождём.

– Да, – подтвердил мужчина.

– Управление! – ответил Саша на очередной звонок. – Не могу, он на ватержакете… Нет на ватержакете? Значит, выступает перед делегатами партконференции… Что передать?.. И ничего нельзя было сделать?.. Хорошо, передам…

– Авраамий Павлович, звонили с промплощадки, – доложил Саша, когда Завенягин появился в приёмной.

– Что на этот раз?

– Свод ватержакета прогорел.

– Понял. Заходите, – пригласил Завенягин членов комиссии. – Не везет нам. Опыта нет, в этом вся беда! Как я понимаю, вы закончили работу?

– Закончили, – подтвердила женщина. – И хотели бы завтра вылететь в Москву.

– У нас уже побывало много комиссий. Ваша самая высокопоставленная. К каким выводам вы пришли?

– Вы узнаете об этом в своё время. И не от нас.

– Да! – подтвердил мужчина.

– Откровенно говоря, ваши выводы меня не очень интересуют, – проговорил Завенягин. – Примерно знаю… Послушайте, вы были здесь почти месяц. Видели, как мы живём, как работают люди. Знаете, для чего мы работаем. Помогите нам. У нас сейчас такая полоса, что любое слово может иметь значение. Поддержите нас в Москве, переступите через свою предвзятость! Речь идёт об огромном деле, важнейшем! Нас не будет, а Норильск останется. Вызовом всему: Заполярью, буранам, полярной ночи! Детям своим когда-нибудь расскажете: мы тоже строили этот город – словом поддержки!

– Да, да! – взволнованно подтвердил мужчина.

– Что-то вы, коллега, разговорились! – оборвала его женщина. – Значит, Завенягин, вы не боитесь наших выводов? А напрасно. Мы знаем то, до чего другие комиссии не докопались. Вы авантюрист, Завенягин! Вы хотите ввести в заблуждение членов правительства, выдать штейн, полученный в опытной установке, за промышленный!

– Но ведь заработает ватержакет! Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Обязательно заработает!

– Нам ваши оправдания не нужны.

– Да, – подтвердил мужчина.

– И сразу стало как-то скучно, – сказал Завенягин. – Что ж, за месяц работы вы увидели многое из того, чего мы не видим. Свежий взгляд. Уверен, что с вашей точкой зрения будет интересно познакомиться активу стройки. Сейчас как раз проходит партконференция. Обсудите с товарищами ваши выводы.

– С какой стати? – возмутилась женщина. – Если это шутка, то очень неумная!

– А тогда я не дам вам самолёта.

– То есть как?

– А вот так. – Завенягин выглянул в приёмную. – Мешков здесь?

– Так точно, Авраамий Павлович.

– Пусть зайдёт.

– Товарищ Мешков, в каком состоянии находится самолёт? – обратился Завенягин к молодому лётчику, когда тот появился в кабинете.

– Не заводится, Авраамий Павлович, – бодро отрапортовал тот.

– Это почему же он не заводится?

– Двигатель замёрз. Нужно, чтобы завёлся?

– Разумеется. Он должен стоять наготове. Но этих товарищей без моего приказа не сажать.

– Вас понял. Разрешите идти?..

– Вы… вы! У меня просто нет слов! – возмутилась женщина. – А у вас, коллега?

– Да, – подтвердил мужчина.

– Завенягин, вы забываетесь! Вы разговариваете с ответственными работниками наркомата!

– А вы разговариваете с депутатом Верховного Совета СССР и кандидатом в члены Центрального Комитета партии. И я приказываю вам доложить свои выводы делегатам партконференции, а протокол обсуждения приложить к заключению комиссии. Вам всё понятно?

– Да, – подтвердил мужчина.

– Выполняйте!..

Проводив членов комиссии, Завенягин надел суконную куртку плавильщика.

– Вас ждут, – напомнил Саша.

– Никаких дел, я на ватержакете.

– Учительница. Уже два часа ждёт.

– Что у неё?

– Не сказала. Только вам. Говорю: завтра. Нет, завтра может быть поздно.

– Что ж, пусть заходит.

– Поверьте, только дело чрезвычайной важности заставляет меня отнимать у вас время, – взволнованно заговорила пожилая женщина. – Меня зовут Надежда Марковна, я преподаю в школе ведущую дисциплину.

– Математику? – уточнил Завенягин.

– Нет.

– Физику?

– Пение.

– Пение?

– Простительно детям недооценивать роли пения как части музыки, части искусства. Но вы же образованный человек! Физика всего лишь средство. А музыка это сама цель. Мир спасёт красота, Это же общеизвестно!

– Продолжайте, – кивнул Завенягин.

– Нашим детям здесь, в Норильске, многого не хватает. Витаминов, свежих овощей, фруктов, солнца, длинного лета…

– Может, с другого конца будет короче? Чего хватает?

– Но есть нечто, чего они лишены искусственно. Музыки. А в ней есть всё. Кроме, может быть, витаминов. Дети чувствуют музыку всем своим существом. Поэтому они все талантливы.

– А взрослые почему-то не все, – заметил Завенягин. – Почему?

– Да, вы правы, не все.

– Может, и дети не все?

– Нет, все! Дети все! Просто есть нормально талантливые, а есть необычно талантливые. Вот из них мне бы хотелось создать хор. Небольшой, камерный. Но мне очень трудно работать а капелла, я уже не могу своим голосом подчинить их. И, понимаете, очень нужен инструмент.

– Рояль?

– Вы уж скажете – рояль! Если уж так мечтать – оркестр, музыкальная школа, цикл вечеров «Норильская осень».

– Лучше зима.

– Почему?

– Длиннее. Можно больше концертов дать. И они нужней.

– А что, правильно!

– Если не рояль – что? – спросил Завенягин.

– Даже боюсь сказать… Аккордеон.

– Где же его взять?

– Я потому и пришла. Есть. В ОРСе. Вчера привезли. Два. Один уже купили, а второй ещё нет. Но могут, в любую минуту!

– Сколько же он стоит?

– Дорого. Очень. Даже боюсь сказать… Три тысячи двести сорок рублей! Что, очень?

– Жуть! – согласился Завенягин. Быстро написал записку и протянул Надежде Марковне. – Передайте начальнику ОРСа. На концерт пригласите?

– Ваше место в первом ряду!..

Вслед за учительницей Завенягин вышел в приёмную, в ответ на вопросительный взгляд секретаря проговорил:

– Дело, действительно, очень важное. А знаете ли вы, молодой человек, что мир спасёт красота?

– Авраамий Павлович, вы это серьёзно?

– А между тем это общеизвестно.

– От чего спасёт? От фашизма?

– Видимо, да. В том числе.

– Пора бы ей начинать. Передали сегодня: Муссолини готовит вторжение в Абиссинию. Но я всё равно верю, что абиссинский пролетариат… Авраамий Павлович, там пролетариат-то хоть есть?

– Пролетариат, Саша, есть везде.

Застучал телеграфный аппарат. Саша подхватил ленту, прочитал:

– Из Москвы, молния… «Норильск, кандидату в члены ЦК ВКП(б) Завенягину… Вам надлежит прибыть в Москву… для участия в работе Восемнадцатого съезда партии…» Просят подтвердить получение.

– Подтверди.

– Значит, будет разговор и о нас, о комбинате?

– Возможно. Наверное… Наверняка!.. Неужели не буду понят?

– Штейн возьмёте?

– Да. Да, возьму. Неужели и к тому времени ватержакет не пустим?

Телефонный звонок. Саша привычно взял трубку:

– Управление!.. Понял, сейчас передам.

– Что ещё? – насторожился Завенягин.

– Проело ванну. Вся плавка ушла в поддон…

Через несколько дней. Из репродуктора несутся долгие, очень долгие аплодисменты, какими делегаты съездов встречали появление в президиуме членов правительства во главе со Сталиным. Саша убавил громкость, взялся за телефон.

– Малый металлургический мне!.. Что у вас?.. Да никто вас не дергает!.. Все такие нервные стали!..

В приёмную быстро входят Воронцов, Шаройко и Васин. Они в грязных, обгорелых куртках плавильщиков.

– Передавай, – приказывает Воронцов. – «Москва… Кремль, Восемнадцатый съезд партии… Завенягину… Докладываем. Шестнадцатого марта на Малом металлургическом заводе пущен ватержакет, получены первые семьдесят пять тонн штейна… Монтаж конвертора закончим к первому апреля…»

Через несколько часов поступила ответная телеграмма:

«Спасибо за хорошие новости. Наши предложения вызвали интерес у членов правительства. В ближайшие дни доклад у тов.

Сталина. Завенягин».

X

Резкий взрыв перекрыл все звуки стройки, чёрно-багровое пламя взметнулось в полгоризонта, часто, тревожно забили железом по рельсу. Бросился к телефону Саша, вскочили с мест и приникли к окнам все, кто был приёмной. Отрывисто переговаривались:

– Горит бензохранилище?

– Похоже…

– Пожарка, алло! – кричал Саша. – Что случилось?.. Алло!..

С улицы вбежал Завенягин, оттеснил Сашу от телефона.

– Дежурный? Завенягин. Докладывайте!.. Понял. – Бросил трубку. – Пожар на бензохранилище!..

Когда Завенягин приехал на место пожара, основное пламя уже погасили. Только редкие багровые вспышки черными контурами освещали фигуры людей. Слышались голоса:

– Песок!.. Окапывать по контуру!.. Отставить воду, только песок!.. Быстрей, не пустить огонь к ёмкостям!..

Мелькали лопаты, двигались заключённые в чёрных бушлатах. И бил по нервам непрерывный звук ударов железом по рельсу. Пламя, наконец, отступило. Звон прекратился. На отвоёванной у огня площадке сгрудились люди – в обгорелой одежде, с закопчёнными лицами. Среди них лётчик Мешков. Лишь откуда-то сбоку ещё вырывались языки дымного пламени и тогда багровые блики отражались на лицах, переплетениях конструкций и цистернах.

– Что там за огонь? – спросил Завенягин.

– Это из-под воды, не страшно, – ответили из толпы.

– Что произошло? Кто видел?

– Я видел, там вон стоял, – ответил один из заключённых. – Шофёр бензовоза горючку в бочку сливал. То ли шланг у него соскочил, то ли порвался, сами знаете, какие у нас шланги. Я гляжу: хлещет горючка. Только крикнул ему: гляди, и тут… Может, искра. Может, ещё что. Сразу полыхнуло…

– В приказ, – обернулся Завенягин к Саше. – Создать комиссию. Виновных под суд. Ещё немного, и мы остались бы без горючего на всю зиму!.. Где бензовоз?

– Так в озере. Из него и вытекает бензин, на воду, он и горит.

– Что был за взрыв? Все ёмкости целы. Что взорвалось?

– Это я уже сам видел, – вмешался Мешков. – Я за горючим приехал. Когда бензин вспыхнул, я к нему кинулся, с песком. Вижу – не успеваю, рванёт цистерна. И тут какой-то человек вскочил в кабину и машина поехала. Вниз, под откос. Я даже не понял, завёл он её или не завёл. А внизу озерцо, маленькое, вон оно. Метра не хватило, у самой воды бочка рванула. Этот взрыв вы и видели.

– Кто отогнал бензовоз? – продолжал Завенягин. – Водитель?

– Нет. Водителя сразу… Облило бензином, когда шланг порвался. Какой-то работяга, рядом бригада была. У бригадира нужно спросить.

– Найти бригадира.

– Здесь я, – выдвинулась из толпы чёрная фигура. – Наш был, верно. Мы моргнуть не успели, а он кинул кирку и туда. Мы и не знали, что он с машинами обращаться умеет. Хотя, с другой стороны, танкист.

– Его фамилия?

– Сахновский…

Вернувшись в управление, Завенягин умылся. Спросил у секретаря:

– Что у нас сегодня?

– Совещание с металлургами. О потерях металла при продувке штейна в конверторах. Назначено на шестнадцать.

– Перенеси на завтра. Ещё?

– В восемнадцать школа. Концерт детского хора. Приходила учительница, напоминала. Говорит, вы обещали. Не пойдёте?

– Красота спасёт мир. Раз обещал, пойду. Детей нельзя обманывать.

– А взрослых, Авраамий Павлович?

– Взрослых, Саша, тоже нельзя…

Концерт уже шёл, когда Завенягин появился в классной комнате и тихо, стараясь не привлекать внимания, пристроился на тесной для него парте. Человек восемь малышей в чёрных сатиновых шароварах и в белых рубашках стояли полукругом. Надежда Марковна, в старомодном концертном платье со стеклярусом, с громоздким, сверкающим перламутром аккордеоне, который покоился у неё на коленях на фланелевой тряпочке, вела концерт.

– Прогрессивный немецкий композитор Людвиг ванн Бетховен, «Сурок», – объявила она и взяла первый аккорд.

Из край в край вперёд иду

И мой сурок со мною.

Под вечер кров себе найду

И мой сурок со мною.

Кусочки хлеба нам дарят…

Завенягин прикрыл глаза и вновь в полнеба полыхнуло багрово-чёрное пламя, забил тревожный набат и, заглушив жалкие детские голоса, грянул Реквием Верди, та часть его, «Туба мирум», в которой, как пишут музыковеды, «грозные фанфары, возвещающие час мировой катастрофа, звучат всё ближе и ближе. В момент наивысшего напряжения вступает величественная мрачная фраза хора. Напряженное звучание хора и оркестра обрывается резко и неожиданно, сменяясь приглушенным замиранием соло басов в ритме похоронного марша».

И когда были отпеты и оплаканы все, кто отдал свои жизни, чтобы вдохнуть жизнь в эти мерзлые тундры, и все, кто свои жизни ещё отдаст, в кабинете Завенягина, наполненном призрачным светом затухающего полярного дня, появился Орджоникидзе – таким, каким его помнил Завенягин в лучшие, самые счастливые минуты своей жизни.

Он сел за стол против Завенягина и взял телефонную трубку.

– Завенягина мне. Это Орджоникидзе.

– Слушаю вас, Григорий Константинович.

– Это директор «Гипромеза» Завенягин? Объявляю вам выговор за плохую работу. С опубликованием в печати.

– Я на этой должности всего две недели, не могу отвечать за прошлое. Лучше сразу снимайте.

– Какой хитрый! Сразу снимайте! А работать кто будет? Нет, Завенягин, лёгкой жизни не ищи, не будет. А выговор используй на пользу делу. Всем говори: это выговор не мне, это Орджоникидзе сделал выговор всей ленинградской партийной организации, и все должны помогать тебе. Ты понял?

– Понял, Григорий Константинович.

– То-то! А обиделся, нет? – спросил Орджоникидзе, отложив телефон.

– Ещё бы. Выговор с опубликованием!

– Но и о том, что выговор с тебя снят, тоже было опубликовано.

– Так-то оно так. Но что выговор мне объявили, все читали. А что сняли, как-то незаметно прошло. Нет, я не в обиде. Хотя строги вы были ко мне, как ни к кому другому.

– Мы строги к тем, в кого верим. От кого много ждём. Я тебя к большому делу готовил, потому и испытывал. Как металл – на сжатие, на разрыв.

– И бросали из огня да в полыми. Из Ленинграда в Москву. Из Москвы в Каменское, где из старого завода нужно было сделать новый, да какой! Всего за год!

– А что? И сделал! Зато и стал таким, что тебе можно было доверить любое дело.

– Например, Магнитку.

– Да, Магнитку. Знал, что вытянешь. Поэтому позвонил и прямо спросил: согласен? И ты ответил: согласен.

– А вы засмеялись и кому-то сказали: «Конечно, согласен! Вот бандит!» Кому вы это сказали?

– Сталину. А кто же ты? Конечно, бандит. Ему Магнитку, в тридцать два года. А он: согласен. Хоть бы для приличия поколебался, посомневался, справлюсь, не справлюсь. Я тогда ещё подумал: кем же он будет в сорок лет?

– Начальником Норильского комбината и Норильлага…

XI

Редкой красоты новогодняя ночь опустилась на притихший Норильск. Присмирели снега. Густая куржа, как праздничная мишура, оторочила фермы, провода и столбы. И огни на Медвежке сверкали и переливались, как чистые низкие звезды.

В управлении царила праздничная суета. В самой просторной комнате установили ёлку, привезённую с озера Лама. За неимением игрушек, обрядили её самодельными гирляндами, завёрнутыми в фольгу конфетами. Этим под общим руководством Саши занимались те немногие из жён и дочерей работников управления, которые в то время жили в Норильске. Общее руководство Саши заключалось лишь в том, что он держал дверь и поторапливал с убранством ёлки.

– Всё? – наконец спросил он. – Пускаю!

Дверь открылась, комната заполнилась празднично одетыми людьми.

– Без четверти двенадцать! – объявил Воронцов, выходя на середину комнаты. – Пора наполнить бокалы!

Появилось шампанское, полилось в бокалы. Шампанское было спиртом, разбавленным консервированным компотом, а бокалы гранеными стаканами и кружками.

– Авраамий Павлович, тост! – обратился Воронцов к Завенягину. Его поддержали:

– Тост! Тост!

– И не надоело вам меня на совещаниях слушать?

– На совещаниях вы ругаетесь, – объяснил Васин. – Даже интересно, как вы на этот раз обойдётесь без ругани.

– А нужно обойтись?

– Новый год!

– Тогда обойдусь… Дорогие мои товарищи, друзья! Не очень часто календарные праздники совпадают с праздниками души. Сегодня как раз такой случай. Я человек не суеверный, но издавна привык: когда на душе слишком легко, беспричинно празднично – жди какой-нибудь неприятности…

– Авраамий Павлович, полно вам! – запротестовали в комнате. – Какие неприятности, о чём вы!

– Я сейчас загадал. Если за те несколько минут, что остались до Нового года, ничего не произойдёт… ну, звонка не будет, что снегоочиститель опять застрял, или ещё чего… в общем, если ничего не случится, то наступающий год будет для нас очень удачным, очень хорошим годом! Да, сегодня празднично на душе. Мы имеем право на этот праздник. Мы очень хорошо поработали. Вспомните, что здесь было ещё два года назад. И что теперь? Даёт металл Малый металлургический завод. Заложен Большой металлургический завод. Действует первый в мировой практике рудник открытых работ. Первый и единственный в таких широтах. А сколько мы слышали предупреждений, запретов и даже обвинений во вредительстве? Здесь, в Заполярье, мы сумели создать плацдарм для освоения несметных богатств Таймыра. И хотя у нас ещё много проблем и работа впереди предстоит огромная, сегодня мы можем сказать: сделан прорыв в будущее. Комбинат, который казался фантастикой ещё несколько лет назад, уже не фантастика, а реальность. За нашу мечту, за её осуществление я и поднимаю тост. – Завенягин обернулся к Саше. – Никаких звонков? Телеграмм?

– Никаких, Авраамий Павлович! И снегоочиститель не застрял.

– Сколько осталось?

– Минута.

– Уже не застрянет… Дорогие друзья, поздравляю вас с Новым годом!..

Тишина. В ней раздаются, словно кремлевские куранты, удары железом по рельсу: один, второй, третий… двенадцатый. Загремели стаканы и кружки, из радиолы зазвучал вальс.

Саша отозвал Завенягина в сторону.

– Извините, Авраамий Павлович. К вам человек.

– Какой человек?

– Из Москвы.

Подвёл приезжего в форме НКВД.

– У меня для вас пакет из наркомата. Распишитесь. Приказано передать на словах: готовьте преемника.

– Когда?

– Скоро. Вас известят. С Новым годом!..

– Что случилось, Авраамий Павлович? – спросил Саша.

– Меня отзывают. В Москву.

– Но это же здорово! Значит, вам доверяют!

– Нет, это значит совсем другое.

– Что?

– Будет война. Забудь об этом. Танцуй. Пусть все танцуют. Может быть, это наш последний праздник на многие годы.

Это был их последний праздник на многие-многие годы.

Звучит вальс. Появляется Маша. Всё такая же юная. Танцует с Мешковым.

Летчик Георгий Мешков. С мая 1942 года вместе с лётчиком Веребрюсовым доставлял норильский никель на танковые заводы Урала. Первой партии никеля хватило на броню для двадцати пяти танков. Погиб в воздушном бою под Прагой в 1945 году…

Маша оставляет Мешкова, танцует с Потаповым.

Потапов Михаил Георгиевич. В 1944 году по ходатайству Завенягина был освобожден без права выезда из Норильска. В 1945 году получил разрешение выехать в Красноярск, здесь был арестован и приговорён к бессрочной ссылке в Красноярском крае. Умер в 1954 году в Хакассии.

Маша танцует с Воронцовым.

Александр Емельянович Воронцов. До 1956 года работал с Завенягиным. Умер в 1984 году в Москве.

Воронцов уступает Машу Шаройко.

Александр Емельянович Шаройко, главный инженер проекта Норильского комбината. Умер в 1951 году в самолёте, летевшем из Норильска на Кольский полуостров, в город Мончегорск, на комбинат «Североникель».

Маша оставляет Шаройко, танцует с Завенягинам.

Авраамий Павлович Завенягин, генерал-лейтенант госбезопасности. Дважды Герой Социалистического труда. Во время войны руководил оборонным строительством в Сибири и на Дальнем Востоке. Позже с академиком Курчатовым возглавлял работы по созданию атомного оружия, был заместителем Председателя Совета Министров. Умер от сердечного приступа 31 декабря 1956 года. Похоронен на Красной площади у кремлевской стены. За два года до смерти он написал: «Всю жизнь меня привлекали плодовые деревья, сад, его рост, созревание, тайны жизни и рождения яблока, ягоды. Но почти никогда мне не удавалось заняться этим увлекательным и благородным делом».

Вальс стихает. Перед ёлкой выстраиваются малыши из детского хора. Выдвигается рояль. За него садится Надежда Марковна, в том же старомодном концертном платье, берет первый аккорд.

Из края в край вперёд иду

И мой сурок со мною.

Под вечер кров себе найду

И мой сурок со мною.

Кусочки хлеба нам дарят

И мой сурок со мною.

И вот я сыт, и вот я рад

И мой сурок со мною…

XII

Премьера спекталя «Особое назначение. Завенягин в Норильске» состоялась зимой в новом здании театра. Нам повезло: не пришлось изворачиваться, выдумывать «сереньких». Времена менялись с феерической быстротой, жеманный плюрализм мнений превратился в гласность. И хотя свободой слова гласность еще не стала, цензура оказалась полностью дезориентированной, не знающей, что уже можно, а чего еще нельзя. Мы рискнули: нахально вывели на сцену никаких не «сереньких», а настоящих зэков – в драных ушанках, в клифтах с номерами. И сошло. Сошло! Впервые в истории советского театра на сцене появился сталинский лагерь.

Норильский театр очень долго строили. Сооружение получилось внушительное, напоминающее горнолыжный трамплин крутым скатом кровли, скрывающем театральную машинерию. Наружная отделка – дикий, грубо отесанный камень, а внутри – мрамор, дорогие сорта дерева, хрустальные люстры и уютный зрительный зал мест на семьсот. Это нужно было видеть, как из замяти пурги или густого морозного тумана появляются безликие фигуры, упакованные в шубы, меховые шапки и шарфы до глаз, поднимаются по широкой каменной лестнице и в холле преображаются: мужчины в парадных костюмах, свежие с мороза прелестные женщины, обязательно в платьях, в чулочках, в туфельках на высоком каблуке. Никаких сапог, никаких джинсов и брюк – считается неприличным.

У норильского театра интересная история. Он открылся в декабре 1941-го года, в самую тяжелую пору войны. До встречи с первым директором театра Григорием Александровичем Бороденко (уже тогда это был глубокий пенсионер, жил в Алупке на Южном берегу Крыма) я был уверен, что своим рождением норильский театр обязан курьезу чисто советского свойства. Вероятно, решение о театре было принято еще до войны, а потом оно выполнялось по инерции. Оказалось, нет. Именно с началом войны молодой актер Григорий Бороденко оказался без работы, так как уральский театр, где он служил, закрылся из-за всеобщей мобилизации. Бороденко по состоянию здоровья на фронт не попал, вернулся на родину, в Красноярск, тут-то и узнал, что в Норильске хотят иметь свой театр. Нашелся антрепренер, сколотили труппу, и в один из сентябрьских дней артисты будущего театра собрались на пристани, чтобы плыть в Дудинку, а оттуда, по узкоколейке, ехать в Норильск. Вот как об этом рассказывал сам Бороденко:

– Ждем. Антрепренера нет. А у него билеты и деньги. Пароход вот-вот отчалит. Прорвался я к капитану, объяснил, что и как. Он переговорил с кем-то из норильского начальства, раздалась команда: «Пустить артистов!» Погрузились, плывем. Но денег-то ни у кого нет. А многие с детьми. Первые дни ели то, что прихватили из дома. А дальше? Плыть-то целую неделю! Выход нашелся неожиданный. В кают-компании после завтрака собирались норильские тузы, руководители стройки, играли в преферанс. Я подсел посмотреть, в преферанс я играл прилично. Им как раз четвертого не хватало, я оказался кстати. Но когда я увидел, по каким ставкам они играют, у меня в глазах потемнело. К счастью, игроки они были так себе, при этом во время игры не отказывали себе в удовольствие пропустить стопарик за стопариком под енисейскую стерлядку, так что к концу игры у меня оказывалось до нескольких тысяч рублей выигрыша. Это при том, что как актер я зарабатывал тогда по 700 рублей в месяц. На эти деньги вся наша труппа и добралась до Норильска…

Исторические изыскания меня привели к неожиданному открытию. Оказалось, что в годы войны и особенно в первые послевоенные годы Норильск был самым театральным городом если не мира, то уж страны точно. Сегодня в десятимиллионной Москве всего четыре десятка театров, а в двухсоттысячном Норильске тех лет постоянно работали до двадцати театров, а число премьер доходило до полусотни в год. Все театры были лагерные, в них играли заключенные, бывшие актеры, режиссеры и музыканты из лучших коллективов страны. И только один театр был «вольный» – тот, который с первых дней возглавил Бороденко.

Здесь и разгадка тайны рождения норильского театра. Дело в том, что лагерные театры давали спектакли только для заключенных. По крайней мере, так полагалось. Правило, конечно, не выполнялось. На каждую премьеру под предлогом контроля являлось все энкэвэдэшное начальство с женами и знакомыми. Ну где еще они могли бы послушать Лидию Русланову или Головина, увидеть знаменитых артистов! И получалось, что начальству как бы и не положено то, на что имеет законное право последний доходяга из зэков. Это ощущение социальной несправедливости и привело к мысли создать свой театр. Война? Ну и что? Тогдашние бонзы, как, впрочем, и нынешние, не любили себе в чем-то отказывать. Так и начал жить этот заполярный театр.

Последние репетиции «Особого назначения» проходили в жуткой неразберихе. Обычную предпремьерную суматоху усиливали строители. Они не успевали к сроку и доделывали огрехи в авральном режиме. За сценой все время что-то грохало, визжали дрели, стучали молотки. Роль Завенягина исполнял замечательный актер Юрий Цурило, тогда ещё молодой, внешне очень похожий на Завенягина, такой же лысоватый, такой же значительный. Только ростом был много выше. В перерывах между своими сценами он удалялся за кулисы и ни с кем ни разговаривал, чтобы не выйти из образа. Однажды в театр приехал председатель горисполкома, чтобы подогнать строителей. После обхода он появился в зале с крайне озадаченным и даже немного испуганным видом. На вопрос, что с ним, неопределенно кивнул в сторону темных кулис:

– Там… какой-то человек. Мне показалось – Завенягин.

– Это и есть Завенягин! – хором закричали мы и только тогда сами поверили: спектакль получится.

Спектакль получился. Три сезона он шел с аншлагом, что для небольшого города очень большая редкость. Позже его возобновляли и показывали высоким гостям.

Писать об истории – дело неблагодарное. Всегда скажут: и то было не так, и это было не так. Но как бы там ни было на самом деле (а кто точно знает, как было на самом деле?), будет так, как написал я. И в памяти норильчан Завенягин останется таким, каким был в пьесе. Со стаканом норильского «шампанского», поднимающим тост:

– С Новым годом, друзья, с новым счастьем. С новым, 1941-м годом!

Часть третья

Вечная мерзлота

I

Ранним утром 19 июня 1956 года на рейде Дудинки в низовьях широко распахнувшегося Енисея из снежной пелены выяснился двухпалубный пассажирский теплоход «Александр Матросов», отработал назад, гася набранную за ночь скорость, и медленно пошёл к берегу сквозь строй самоходок и барж, ржавыми утюгами лежавшими на воде в ожидании разгрузки. Стояло безветрие, отвесно падал снег, затягивая рейд с нависшим над ним тяжелым косогором в бараках и мелких избах Дудинки. Низкое солнце полярного лета сочилось сквозь облака, насыщало всё вокруг странным рассеянным светом. В нём тускнели бортовые огни «Матросова» и сочно, геранями, алели флажки и кумачовые плакаты на рубке.

Теплоход ждали. Ещё с вечера на подъездные пути порта был загнан состав в полтора десятка пассажирских вагонов, старых, с выступающими подножками, но свежеокрашенных, ярко-зеленых, тоже в праздничных кумачах. Едва «Матросов» показался из-за голых правобережных бугров, навстречу ему от причала ринулся катер, приветственно паля ракетами, на лихом вираже обогнул теплоход. Но палубы были пустынны, звук выстрелов глох над водой, свет терялся. И только когда капитан дал три гудка и загремела корабельная музыка, всегда сообщающая любой остановке праздничную величавость прибытия, на теплоходе оживились. Первые заспанные пассажиры высунулись на палубы и ахнули – снегу, холоду, странному рассеянному свету, заворожено прилипли к поручням. Ударил и смолк на корме баян. И пока заводили швартовы и теплоход отрабатывал взад-вперёд, притираясь к измочаленному весенним ледоходом причалу, из всех кают и трюма лезли и лезли парни и девушки, протискивались к борту и застывали в молчании перед этой неизвестной землёй, желанной и пугающей, как судьба.

Это были первые семьсот человек из шести тысяч молодых москвичей и ленинградцев, которые вызвались приехать на строительство Норильского горно-металлургического комбината в ответ на обращение ЦК КПСС и Совета Министров СССР к молодёжи страны с призывом принять участие в освоении Крайнего Севера и Дальнего Востока.

Как всякое большое событие, отправка молодёжи в Норильск имела две стороны, внешнюю, видимую всем, и другую, глубинную, невидимую извне, но предопределяющую всё, как течение реки предопределено невидимым рельефом русла.

Внешней стороной были громкие, с митингами и оркестрами, проводы эшелонов из Москвы и Ленинграда, митинг в Красноярске при пересадке с поезда на теплоход, митинг был назначен и в конце пути, в Норильске, где на отшибе от города, возле одиноко торчавшего среди тундры беленого здания вокзала уже ждала обтянутая кумачом трибуна. Стоявшие на трибуне руководители города и комбината знали, чем было вызвано обращение ЦК и Совмина к молодёжи страны. После большой амнистии 1953 года и массовых реабилитаций при Хрущеве все северные стройки, на которых работали миллионы заключенных, испытывали острый дефицит кадров. Из Норильска уехали тысячи квалифицированных рабочих и инженеров, стало некому добывать руду и стоять вахты у плавильных печей. Оргнабор не мог восполнить убыль рабочей силы, хотя вербовщики сулили золотые горы. Нужно было искать другое решение.

В стране уже был опыт привлечения молодёжи для решения хозяйственных задач. По призыву партии празднично украшенные эшелоны отправились из десятков городов на освоение целины. И хотя из новосёлов уже через год не осталось и половины, миллионы гектаров земли в Северном Казахстане были вспаханы и засеяны. По проторенному пути пошли и сейчас. Так решалась и ещё одна проблема, очень беспокоившая руководство страны: из городов убиралась наиболее активная часть молодёжи. Лучше пусть что-нибудь строят на северах, чем мутить воду в городах с перенаселёнными коммуналками и растущей безработицей.

О чём думали руководители Норильска, глядя с трибуны на растерянную молодёжь, заполнившую привокзальную площадь? Многие были в лёгких куртках и кедах. Выезжали из лета, а оказались в зиме. О чём думал директор комбината Владимир Васильевич Дроздов, приветствовавший молодых патриотов, решивших связать свою судьбу с заполярным Норильском? Он хорошо знал, что их ждёт. Тяжелая физическая работа за очень небольшие деньги. В те годы зарплата с северными надбавками, установленными для вольнонаёмных, не покрывала стоимости жизни в условиях Заполярья. Жизнь в наскоро переоборудованных холодных лагерных бараках. В городе было всего одно многоэтажное общежитие на Гвардейской площади с привычными для столичных жителей бытовыми условиями. Сколько из этих семисот человек останется в Норильске через год? А на подходе ещё тысячи молодых людей, так необходимых городу и комбинату.

До назначения в Норильск Дроздов несколько лет был членом коллегии Министерства цветной металлургии. Он хорошо знал, как устроен механизм государственного управления и на какие рычаги нужно нажимать, чтобы получить нужное постановление. Сравнительно просто оказалось пересмотреть условия оплаты труда. Подготовленные экономистами комбината расчёты доказывали, что средняя зарплата молодых рабочих, занятых преимущественно на строительстве, вдвое меньше необходимого прожиточного минимума. Постановлением правительства поясной коэффициент был установлен в размере 1,8 и по 10 процентов за каждые последующие полгода до трёх лет. Через три года норильчане стали бы получать 240 процентов от зарплаты жителей материка, как здесь называли всё, что южнее 69-й параллели.

Одна проблема была решена. Решить другую проблему оказалось гораздо сложнее. Прибегли к помощи демагогии – ЦК ВЛКСМ объявил Норильск Всесоюзной ударной комсомольской стройкой. Решающей для правительства была возможность получать никель и медь, которые можно продавать за границу и тем самым пополнять запасы конвертируемой валюты для закупки пшеницы твёрдых сортов в Канаде и для помощи национально-освободительным движениям развивающихся стран. В 1958 году вышло постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР об ускоренном развитии Норильского промышленного района, многократно увеличилось финансирование и материально-техническое снабжение. Город превратился в огромную стройку. Модернизировались старые цеха и строились новые, целые жилые кварталы прорастали в тундре. Возводились многоэтажные дома, заложили телецентр, широкоэкранный кинотеатр и плавательный бассейн, сооружение небывалое для этих широт.

Но по мере того, как Норильск превращался из посёлков с лагерными бараками в современный город, настроение у руководителей комбината заметно портилось. И чем дальше, тем больше. Причина была в том, что запасы богатой руды на месторождениях «Норильск-1» и «Норильск-2» подошли к концу. Как и предсказывал ближайший сотрудник Завенягина Александр Емельянович Воронцов, их хватило на двадцать лет. Первым неприятную новость Дроздову сообщил главный инженер комбината Владимир Иванович Долгих. До этого он работал на аффинажном заводе в Красноярске, Дроздов сам пригласил его в Норильск, но почему-то сразу его невзлюбил, держал в чёрном теле и к его советам не прислушивался. Так и сейчас он отмахнулся: «Не говори ерунды!»

Но от слов отмахнуться легко, от производственных показателей гораздо труднее. Их анализ показывал: себестоимость металла постоянно растёт и недалёк тот момент, когда покупать никель в Канаде будет выгоднее, чем производить его в Норильске. Кризис рудной базы обозначился со всей неотвратимостью. О нём знали только руководители комбината. До поздней ночи они засиживались в управлении, пытаясь найти выход. Был проработан вариант стабилизации металлургического производства Норильского комбината за счёт Ждановского месторождения медно-никелевых труд на Кольском полуострове, на базе которого работал мончегорский комбинат «Североникель». Предполагалось, что руда или концентрат с Кольского полуострова будут доставляться в Дудинку по Северному морскому пути специальными рудовозами. Но практическое осуществление этого проекта представлялось проблематичным из-за слишком короткого навигационного периода. А вскоре из Мончегорска пришло сообщение, что запасы Ждановского месторождения оказались незначительными, их едва хватает «Североникелю».

Возвращаясь из управления на чёрной «Волге», Дроздов с ненавистью смотрел на панораму норильской стройки, всегда наполнявшую его гордостью. Представлял, как он принесёт уже подготовленный проект замораживания производства на прежнем уровне Председателю Совета Министров Хрущеву, не замеченному в особой деликатности в обращении с подчиненными. И что услышит? «Так какого же вы выбивали деньги на строительство Норильска, если знали, что руда кончается? Не знали? А кто должен знать? Не сопоставили? А кто должен сопоставлять?»

Крах всей карьеры – вот что это означало для Дроздова. Поэтому и держали проект постановления в строжайшей тайне, тянули до последнего, надеясь на чудо. И чудо свершилось. Окупились бешеные деньги, которые выделялись на геологию. Полевой сезон 1961 года принёс открытие, которое поначалу воспринялось с недоверием. В долине реки Талнашки геологи обнаружили валуны с очень высоким содержанием медно-никелевых сульфидных руд. Раньше попадались такие же валуны с незначительными вкраплениями руды. Предложение провести на Талнашке разведку бурением приняли без энтузиазма, так как за этим районом, хорошо изученным, прочно закрепилась репутация бесперспективного. Первая же скважина подсекла мощное рудное тело.

Так начался Талнах.

В 1961 году Указом Президиума Верховного Совета СССР за большие успехи в развитии цветной металлургии Владимиру Васильевичу Дроздову было присвоено звание Героя Социалистического Труда. В том же году он вернулся в Москву и позже стал начальником главка в Минцветмете. Директором Норильского комбината был назначен Долгих. Ему выпало строить первые талнахские рудники и решать новые, очень непростые задачи.

В январе 1967 года в Норильск прилетел молодой московский литератор Валерий Леонтьев. Этот случай, никакого значения для Норильска не имевший, для самого Леонтьева был переломной вехой в его судьбе.

II

Каждый год в молодости наполнен таким количеством событий, что позже их хватило бы на десятилетия. К своим тридцати годам годам Леонтьев успел закончить Технологический институт в Ленинграде, около года проработал инженером в Мончегорске на комбинате «Североникель» пока не понял, что это занятие решительно не его. Через три месяца в Ташкенте завербовался рабочим 3-го разряда в путевую машинную станцию №60. ПМС отправили в Северный Казахстан на снегозадержание. Потом была Голодная степь, работа в геодезической и почвоведческой экспедициях. Бил шурфы в раскаленной безводной степи, а в перерывах между выездами в поле пытался зацепиться в какой-нибудь из районных газет.

Леонтьев знал, что гонит его по стране. Ещё с институтских времён он был безнадёжно и безответно влюблён в студентку физико-химического факультета. Она была прелестна, как все девушки в её возрасте. И не более того. Просто она появилась в его жизни в ту пору, когда в его душе возникла потребность в кого-то влюбиться. Так утёнок, только что вылупившийся из яйца, принимает за мать первое существо, которое пройдёт мимо него. Никаких жизненных планов насчёт неё он никогда не строил, но смотрел на себя как бы её глазами. И возникало постоянное ощущение недовольства собой, своей ординарностью. Он был не интересен себе и пытался восполнить эту ущербность новыми жизненными впечатлениями. Только позже Леонтьев начал догадываться, что уже тогда он где-то подцепил инфекцию писательства, но пока эта неизлечимая болезнь проявлялась в стремлении работать в газете. В конце концов его взяли литсотрудником отдела писем в газету «Ангренская правда» в шахтёрском городке под Ташкентом. Через год он стал заведующим промышленным отделом, а ещё через некоторое время – ответственным секретарём газеты «Ленинское знамя» в райцентре Кувасай в двадцати километрах от Ферганы. Он уже пытался писать рассказы, несколько штук послал на творческий конкурс в Литературный институт, ни на что особенно не рассчитывая. И был поражён, когда ему сообщили, что конкурс он прошёл и допущен к вступительным экзаменам.

Так Леонтьев оказался в Москве в общежитии Литинститута на Бутырском хуторе – в пиджачке букле с продранным правым локтем, со стипендией 22 рубля в месяц. Проучился он там недолго, всего три семестра. В то время за пропуски лекций не отчисляли, а вычитали из стипендии. Леонтьев однажды получил один рубль семнадцать копеек. Зато можно было безвылазно сидеть в общежитии, ваяя нетленки, или зарабатывать кто как мог – внутренними рецензиями на самотёк или сценариями типа «Праздник урожая» для областного Дома народного творчества. Леонтьев ездил в командировки от журнала «Смена». Потом пришёл новый ректор, сделал посещение лекций обязательным. Леонтьев не стал ждать, пока его отчислят, ушёл сам и стал разъездным корреспондентом «Смены», где его уже хорошо знали и ценили за умение быстро и на хорошем уровне писать на темы, нужные журналу.

В «Смене» Леонтьев проработал пять лет. Он много ездил и много писал. Гонорары были большие, он купил двухкомнатную кооперативную квартиру в Тимирязевском районе, женился на москвичке из простой семьи, работавшей курьером в АПН, родил сына и написал книгу, которую начал ещё на Бутырском хуторе в общежитии Литинститута. Книга выходила трудно, было много редакторских замечаний. Леонтьев послушно вносил правку, хотя и понимал, что текст обесцвечивается, выпадают самые живые эпизоды. Но первая книга для молодого литератора – событие огромное. При этом не так и важно, какая она. Так тогда думал Леонтьев.

Книга вышла. Обмывали её в Домжуре и в ЦДЛ. Недели через две дождливой осенней ночью Леонтьев прочитал книгу на трезвую голову и понял, что сделал что-то не то. Фальшь сквозила в каждой странице. Раньше он был уверен, что разделяет то, что пишет для журнала, от того, что пишет для себя. Не разделилось. Хорошо понимающий конъюнктуру журналист в нём победил писателя с разгромным счётом. Нередкие словесные находки только усиливали это ощущение. Как будто небесталанный художник, используя всю палитру красок, нарисовал плакат «Народ и партия едины».

Это было тем более противно, что по своему мироощущению Леонтьев был близок к диссидентам, протестующим против суда над Даниэлем и Синявским, против высылки Солженицына, карательной психиатрии и другим мерзостям брежневского режима. И хотя никаких писем он не подписывал и ни в каких акциях не участвовал, в тех кругах он считался своим. Что скажут его единомышленники, прочитав его книгу? Что скажет девушка с физико-химического факультета, которая давно уже жила в Ленинграде своей жизнью, но в глубине сознания Леонтьева ещё присутствовала как некий моральный критерий?

Леонтьев растерялся. Той памятной ночью пришло понимание, что его жизнь вывернула не на ту колею и что он ещё дальше от того, чтобы стать писателем, чем в редакции под Ферганой, когда сочинял первые неумелые рассказы.

Он продолжал работать в «Смене», ездил в командировки и умело отписывался от них, презирая себе за это умение. Стал чаще пить, предпочитал проводить время не за письменным столом, а в баре Дома журналистов и в «пестром» кафе ЦДЛ в компании молодых литераторов и журналистов, на все лады поносивших советскую власть, препятствующую их самореализации. Все попытки самореализации разговорами и кончались, весь пар уходил в свисток.

Дала трещину семейная жизнь. Леонтьев хорошо помнил, когда это произошло. Получив какой-то гонорар и крепко выпив, он приехал домой на такси. Квартира была на пятом этаже. На площадке второго этажа он остановился, отделил от гонорара несколько десяток и сунул их в задний карман брюк. На третьем этаже прибавил ещё двадцатку. Это были деньги его, остальные не его.

«Смена» ещё со времён хрущевской оттепели считалась либеральным журналом. Но приближалось столетие со дня рождения Ленина, идеологические гайки закручивались, всё чаще очерки Леонтьева уродовались цензурой или вообще не шли, хотя свободомыслия в них было не больше, чем градусов в разбавленном пиве. Кончилось тем, что Леонтьев швырнул заявление об увольнении и перешёл на внештатную работ у – на вольные хлеба, так это называлось. Брал по две-три командировки от разных изданий в одно место, лучше подальше, в Сибирь или на Дальний Восток, потом отписывался от них, а авиабилеты для отчётов подделывал. Технология подделки была хорошо отработана журналистами, работающими на вольных хлебах. Сначала билет обрабатывали крепким раствором марганцовки, потом промокали ваткой, смоченной уксусной эссенцией. И все надписи бесследно исчезали, пиши что хочешь. Это практиковалось годами, не было ни одного случая, чтобы подделку обнаружили.

После очередной ссоры с женой Леонтьев ушёл из дома, жил на съемных квартирах или на дачах приятелей. Долго так продолжаться не могло, Леонтьев понимал, что нужно что-то решать, если он не хочет, чтобы его затянула богемная жизнь с бесконечными пьянками и такой же бесконечной болтовнёй, как она затянула многих его сверстников, подававших надежды.

Норильск появился случайно. Когда-то он два раза был там в командировках, обзавёлся знакомыми, встречался с ними, когда они бывали в Москве. Один из них, корреспондент местной газеты «Заполярная правда», рассказал, что в Норильской экспедиции хотят организовать отдел по связям с прессой и подыскивают человека на эту должность.

Последнюю ночь перед отлётом в Норильск Леонтьев провёл в Загорянке на даче фотокорреспондента «Смены» Алика Лехмуса, с которым часто ездил в командировки. Дача досталась ему в наследство от отца, домишко из двух комнат с печкой на небольшом участке с яблонями. Алик был женат, в Москве у него была квартира, но по склонности к выпивке и природной любвеобильности его семейная жизнь шла с перебоями. Когда наступал очередной кризис в его отношениях с женой, он уезжал в Загорянку. Туда же съезжались неприкаянные приятели с бутылками, подругами и подругами подруг, по большей частью студентками московского пединститута.

В ту ночь на даче были только Леонтьев и Лехмус. Алик с сочувствием посмотрел на приятеля, сидевшего у открытой печки, поинтересовался:

– Что, плохо?

– Бывало и хуже, – отозвался Леонтьев.

– Сейчас поправим, – пообещал Лехмус и вышел в морозную ночь, прихватив лопату. Возле одной из яблонь раскидал снег и начал копать.

Леонтьев знал, что он ищет. Такая у него была привычка: когда кто-то получал гонорар, он забирал часть денег, пока их не пропили, и на них покупал супы в пакетах и выпивку. Супы съедали, а бутылки он прятал в саду под яблонями на чёрный день. Леонтьева всегда удивляло, как он запоминает место, где закопал выпивку. Но Лехмус никогда не ошибался. Так и теперь он извлёк из-под яблони чекушку водки, бережно стёр с неё землю и разлил по гранёным стаканам.

– Давай, Валера. За тебя, чтобы ты там не пропал.

– Спасибо, Алик. Постараюсь не пропасть.

Утром Леонтьев улетел в Норильск.

III

Лютым январским днём с морозом под сорок и лёгким ветром, насквозь пронизывающим московский ратин, Леонтьев явился в НКГРЭ доложиться руководству, что прибыл и готов приступить к работе. В фойе, обдавшем его сухим теплом калориферов, наткнулся на заместителя начальника по хозяйственной части. Он только глянул на него и распорядился:

– Пошли!

В просторной каптерке, заставленной ящиками с консервами, извлек откуда-то овчинный тулуп, крытый черной брезентовкой, с воротником из цигейки.

– Примерь.

Тулуп тяжело лег на плечи, овчина обволокла тело уютным теплом. К тулупу прибавились меховые ботинки за шестнадцать рублей, в каких ходила половина Норильска.

– Вот, теперь хоть на человека похож, – удовлетворенно кивнул завхоз. А на вопрос Леонтьева, сколько с него, лишь отмахнулся: – С получки заплатишь.

Ах, как не хотелось ему раздеваться в приемной начальника НКГРЭ, как не хотелось! Так бы и жил в этом тулупе!

В кабинете шло совещание. Кроме начальника экспедиции Шубина, сухощавого человека лет шестидесяти, вида совсем не геологического, а скорее канцелярского, было еще человек шесть. С главным геологом и начальником новой гидрогеохимический партии Щукиным Леонтьев был знаком, остальных видел впервые. Народ молодой, крепкий, в толстых свитерах крупной вязки, все с бородами. Свитера и бороды делали их похожими на Хемингуэя, портреты которого в те годы висели едва ли не во всех квартирах. Сбоку от начальственного стола примостилась секретарша с большим блокнотом.

Увидев Леонтьева в дверях, Шубин кивнул:

– Посидите, скоро закончим. Так как же, – продолжил он совещание. – «Уважаемый Николай Поликарпович»? Или «многоуважаемый»?

– Можно «глубокоуважемый», – подсказал главный геолог.

Шубин поморщился:

– Слишком официально.

– А если «дорогой»? – подал реплику один из Хемингуэев.

– Фамильярно. Ладно, пока оставим «многоуважаемый». Пиши, – кинул Шубин секретарше. – «Многоуважаемый Николай Поликарпович! Коллектив Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции горячо… нет, лучше сердечно… поздравляет вас с шестидесятилетием и желает…» Ты почему не пишешь?

– Я уже три раза это писала, – огрызнулась секретарша. – «И желает крепкого здоровья, больших трудовых успехов и счастья в личной жизни». Прочитать еще?

– Ну, прочитай.

– «Уважаемый Николай Поликарпович! Горячо поздравляя вас с шестидесятилетним юбилеем, коллектив НКГРЭ желает вам несокрушимого здоровья, новых творческих успехов…»

– «И счастья в личной жизни»? – с безнадежным выражением лица предположил Шубин.

– Нет, – возразила секретарша. – «И большого счастья в личной жизни». Есть еще два варианта, но они такие же. Прочитать?

– Не нужно.

– А если не крепкого здоровья, а богатырского? – неуверенно предложил главный геолог.

– Хрен редьки не слаще, – отмахнулся начальник.

– Можно не «счастья в личной жизни», а «новых радостей в личной жизни», – подсказал тот же Хемингуэй.

– Что ты несешь? – почему-то разозлился его собрат по свитеру и бороде. – Шестьдесят, он же старик! Какие могут быть у него новые радости в личной жизни?

– Ну, не знаю. Любовницу завести. Да мало ли!

– Любовниц он заводит без наших пожеланий, – прервал перепалку Шубин. – А что такое старость, я вам скажу. Это когда удовольствие превращается в обязанность. – Он немного помолчал и закончил: – Зато обязанность в удовольствие. Это утешает.

– Кто такой Николай Поликарпович? – вполголоса спросил Леонтьев у ближнего Хэма.

– Заместитель министра геологии.

– И у него юбилей?

– Ну! Второй час сидим, не можем сочинить адрес. Коротенький получается, а нужно хотя бы на полстраницы.

– Плохи наши дела, – констатировал Шубин. – Ходим, как коза на веревке. Небось, отчеты катаете на сто страниц, а тут текст на полстранички выдать не можете!

– Так то отчеты, – возразил главный геолог. – Там все по делу. А тут…

– А тут не по делу? – перебил Шубин. – Это дело поважнее отчетов! Ты вот представь: на юбилее все будут зачитывать адреса. Нормальные, с чувством. А от нас – три слова? Что он про нас подумает? Я скажу что: мудаки там в Норильске, адреса сочинить не могли. Или не захотели мозгами пошевелить?

Неожиданно Шубин замолчал и стал внимательно смотреть на Леонтьева. На его канцелярском лице сначала отразилась напряженная умственная работа, а затем оно посветлело, будто ему сообщили чрезвычайно радостное известие.

– Слушайте, что мы мозги попусту сушим? У нас же писатель есть! Настоящий московский писатель. Валерий Николаевич, выручайте!

Все взоры с надеждой обратились на Леонтьева, а он с опустившимся сердцем понял, что все его планы жизненного устройства пошли прахом. Еще не пошли, но сейчас пойдут. Потому что он никогда в жизни не сочинял юбилейных адресов и понятия не имел, как можно выскочить из заколдованного круга штампованных словосочетаний. Поздравляем и желаем. Желая, поздравляем. Поздравляя, желаем. Ну кому он нужен, если не может справиться с таким пустяковым делом?

А самой горькой была мысль о том, что не видать ему больше овчинного тулупа, с которым он уже успел духовно сродниться.

– Этот Николай Поликарпович, он кто – геолог? – спросил Леонтьев только для того, чтобы потянуть время.

– Да какой он геолог! – пренебрежительно отозвался Шубин. – Из партийных деятелей.

– В Норильске бывал?

– Пару раз прилетал.

– В тундру ездил?

– Возили. На ближнюю точку. Там у нас все для поддачи.

– Понравилось ему?

– Еще бы нет. Олешка купили, осетра добыли. Набрался, до ночи песни пел. Еле увезли.

– Какие песни?

– Да какие? – вмешался главный геолог. – «Подмосковные вечера». У других слов не знал.

– Еще одну знал, – подсказал Хэм. – «Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветру и солнцу брат». Но не до конца.

В кабинете начальника крупной сибирской стройки Леонтьев однажды увидел плакат, поразивший его своей парадоксальностью: «Если трудности кажутся непреодолимыми, значит близок успех». Он вдруг почувствовал, что близок к успеху. Попросил секретаршу:

– Пишите. «Дорогой Николай Поликарпович!..»

– «Дорогой»? – переспросил главный геолог.

– Да, дорогой.

– Панибратски.

– Нормально. «Такие знаменательные даты, как ваше шестидесятилетие, являются праздником не только для вас, но и для всех ваших коллег, соратников, друзей и подчиненных», – продолжал Леонтьев, ощущая прилив вдохновения от мысли, что вырвался из заколдованного круга на оперативный простор. – «Геологи Норильской экспедиции вместе с самыми близкими вам людьми радуются вашему творческому долголетию, неиссякаемой энергии, завидному жизненному оптимизму, которым вы заряжаете всех, с кем сталкивает вас трудная геологическая тропа…» Успеваете?

Секретарша кивнула.

– Абзац. «Мы часто вспоминаем встречи с вами, совместные поездки в суровую заполярную тундру, долгие вечера у костра, ваши ценные деловые советы и раздумья о жизни, которыми вы щедро делились с нами…»

– Ну дает! – восхитился один из Хемингуэев.

– Не сбивай! – прикрикнул Шубин.

Но Леонтьева уже было не сбить.

– «Мы помним ваши душевные песни, исполненные и грусти, и присущего вам неиссякаемого оптимизма. Для молодых норильских геологов общение с вами стало прекрасной жизненной школой, одним из событий, которые не забываются никогда…» Хватит?

– Пожалуй, – согласился Шубин. – Уже набралось почти на страницу.

– А то могу еще.

– Не нужно.

– Тогда закругляюсь. Абзац, – продиктовал Леонтьев. – «Примите же, дорогой Николай Поликарпович, самые сердечные поздравления от геологов нашей экспедиции. Желаем вам богатырского здоровья, новых успехов в труде и большого счастья в личной жизни». Вот и все.

– Готово, – сказала секретарша.

Шубин взял блокнот, в полной тишине прочитал текст, потом назидательно поднял указательный палец и произнес:

– Писатель!

Все в кабинете посмотрели на Леонтьева с уважением. Он понял, что этот неожиданный экзамен он выдержал.

IV

Несколько дней Леонтьев прожил в гостинице, потом по ходатайству начальника экспедиции ему выделили комнату на шестом этаже шофёрского общежития комбината в конце Ленинского проспекта. Комната была метров восемь, с газовой плитой и совмещенным санузлом в коридорчике. Места в ней хватило только на кровать с панцирной сеткой и письменный стол. А что ещё нужно человеку, начинающему новую жизнь?

Леонтьев опубликовал два очерка о норильских геологах в «Смене» и в «Огоньке», давал информации в «Заполярную правду», организовал большую передачу на местном телевидении. Много времени эта деятельность не занимала, в апреле он улетел на Имангду с гидрогеохимиками. Потом пошел летний полевой сезон, вдосталь покормили тундровую мошку. В начале сентября выпал снег, отряд вернули в город, началась камералка. О том, что основная задача Леонтьева прославлять НКГРЭ, все как-то позабыли, загружали его работой по полной программе, тем более что числился он старшим техником-гидрогеохимиком. Это ему не понравилось, потому что приходилось приезжать к девяти и высиживать на работе до шести, а утром и вечером штурмовать переполненные автобусы. Поэтому он легко дал себя переманить на студию телевидения. Шубин согласился на перевод, заручившись его обещанием геологов не забывать.

Так Леонтьев стал редактором общественно-политического вещания. Директор студии Дмитрий Кузьмич Карпов, человек лет пятидесяти, невыразительной внешности, из партийных работников, обещал ему должность старшего редактора, что давало не очень большую, но все же ощутимую прибавку к зарплате, но тянул, объясняя это тем, что горком не утвердит, так как Леонтьев не член партии. Врет или говорит правду, он понятия не имел. Но давать задний ход было поздно.

На маленьких местных студиях, вроде норильской, редактор – прислуга за все. Он и сценарии пишет, и ездит на съемки с оператором, и готовит выступающих, и сам ведет передачи. В то время ни о каких видеомагнитофонах и ПТС и понятия не имели, все шло в прямом эфире живьем. Не больше пяти процентов времени занимала работа редактора как такового, а все остальное – организационная суета. Единственным, хоть и очень сомнительным, преимуществом телестудии перед НКГРЭ было то, что рабочий день здесь был ненормированным.

С вхождением Леонтьева в новый коллектив никаких трудностей не возникло. И если поначалу к нему отнеслись с некоторой настороженностью, особенно главный редактор Анатолий Львов, человек молодой и очень мнительный, с обострённым чувством собственного достоинства, то вскоре поняли, что новый сотрудник не строит из себя столичного журналиста и никому конкуренции не составляет. Он быстро стал своим, ни от какой работы не отказывался, а после трудных передач спускался вместе со всеми с сопки, на которой стояла телестудия, в кафе «Солнышко» и расслаблялся болгарской «Плиской», которая в тот год не переводилась в Норильске.

Через некоторое время Леонтьеву поручили освещение чрезвычайно важного мероприятия – Всесоюзной научно-практической конференции, посвященной пятидесятилетию первой геологической экспедиции на Таймыр в 1918 году. С этой экспедиции и пошел Норильск. Было известно, что снаряжена экспедиция по приказу геолкома, а возглавлял ее знаменитый полярный исследователь Николай Николаевич Урванцев. Пригласили на конференцию человек сто – видных ученых, геологов и металлургов, ведущих специалистов всевозможных НИИ. Среди них были интересные люди, они могли украсить ежедневные получасовые выпуски. Но нужно было придумать какой-нибудь ход, разбавить хотя бы фотоматериалом говорящие головы. Леонтьев поехал в архив НКГРЭ с надеждой что-нибудь раздобыть.

И раздобыл. Но совсем не то, чего ожидал.

Да, первую экспедицию на Таймыр в 1918 году отправил геолком. Но какой! Геолком Омского временного правительства адмирала Колчака. И задачей экспедиции был не поиск медно-никелевых руд, а разведка месторождений каменного угля для того, чтобы обеспечивать топливом на обратный путь пароходы Антанты, доставляющие Колчаку оружие и боеприпасы.

Да, Урванцев участвовал в экспедиции, но возглавлял ее не он, а казачий есаул, военный инженер Сотников, впоследствии расстрелянный красными.

С этой сенсационной информацией Леонтьев и примчался к директору студии. Карпову стало нехорошо. И его нетрудно было понять: до открытия конференции два дня, уже съезжаются приглашенные. Отменить мероприятие? Об этом не могло быть и речи. А как его проводить?

Директор вызвал машину и вместе с Леонтьевым отправился к первому секретарю горкома партии Савчуку, человеку в Норильске всевластному. В кабинете у него был директор Норильского комбината Долгих. Представив Леонтьева, Карпов приказал:

– Докладывайте.

И только тут Леонтьев понял, почему он прихватил его на эту встречу. Одно дело самому сообщить начальству неприятную новость, совсем другое – когда это сделает Леонтьев. Роль черного гонца его не очень-то умилила. Но приказ есть приказ. Он доложил, не упуская подробностей. Даже процитировал докладную записку, в которой обосновывалась необходимость финансировать экспедицию:

– «Поскольку железнодорожного сообщения с портами в низовьях Оби и Енисея не существует, доставка оружия и боеприпасов для Добровольческой армии может производиться исключительно водным путем…»

– Хватит, – буркнул Савчук. – Что вы предлагаете?

– Ничего. Я считаю, что эти материалы украсят программу. История раскрывает свои тайны.

Долгих усмехнулся, молча пожал первому секретарю руку и ушел. Савчук хмуро посмотрел на Леонтьева, потом на директора студии, словно спрашивая: «Он у вас что, больной?»

– Подождите в приемной, – распорядился директор.

Совещание длилось часа два. В кабинет вбегали и выбегали инструкторы, приехал срочно вызванный директор типографии. Искали выход. В конце концов нашли. Научно-практическую конференцию назвали: «К пятидесятилетию начала систематических геологических исследований на Таймыре». Типография работала всю ночь, печатая исправленные материалы.

Выйдя из кабинета первого секретаря, Карпов вытер платком потное лицо и с чувством сказал:

– Вечно от вас одни неприятности!

Леонтьев понял, что его назначение старшим редактором откладывается навсегда.

И ошибся.

Торжественное закрытие конференции состоялось во Дворце металлургов. Кроме участников, был приглашен весь городской бомонд. Мужчины явились при полном параде, дамы в вечерних платьях. Зимой в Норильске слишком мало развлечений, чтобы пропустить возможность на других посмотреть и себя показать. Расставив по точкам операторов, Леонтьев стоял в ближнем к сцене углу зала, рядом с дверью, из которой выходили и поднимались на сцену члены президиума. Первым появился директор комбината Долгих. Леонтьев прижался к стене, освобождая дорогу. Неожиданно Долгих приостановился, молча пожал ему руку и проследовал дальше. За ним шел Савчук. Он тоже пожал Леонтьеву руку, хотя было видно, что он не понимает, почему это делает. И все члены президиума, а их было человек десять, тоже обменялись с Леонтьевым рукопожатием. На это странное действо изумленно смотрел весь зал. А самое недоумевающее, даже ошеломленное выражение лица было у директора студии.

На следующее утро на доске объявлений появился приказ о назначении Леонтьева старшим редактором.

Как все-таки важно оказаться в нужное время в нужном месте!

V

Все идеологические кампании, очень ощутимые в Москве, по мере удаления от столицы не то чтобы глохнут, но заметно теряют свою сокрушительную силу, как тайфуны, срывающие крыши и с корнем вырывающие пальмы в центре, оборачиваются слабым ветром и дождями на периферии. Столетие со дня рождения Ленина прошло в Норильске почти незаметно. Состоялось торжественное заседание во Дворце металлургов, трудовые коллективы приняли повышенные обязательства, в вечную мерзлоту погрузили капсулы с рапортами о достижениях норильчан и с юбилейными выпусками «Заполярной правды». Предполагалось, что через сто лет потомки достанут их и узнают, как жили их предки. Ещё тогда у Леонтьева появилась мысль написать об этом пьесу. Вот через сто лет вскрывают капсулы и по материалам в них пытаются восстановить жизнь. Что это будет за жизнь? Сюр! Несколько дней Леонтьев обдумывал сюжет, даже делал наброски, но пьесу так не написал, не дошли руки.

Реальная жизнь Норильска была не такой праздничной, как рапорты в капсулах. На проектную мощность вышли талнахские рудники «Маяк» и «Комсомольский», план комбинату стали спускать по руде. Металлургические переделы не были готовы к такой нагрузке. Участились аварии, пошли «чёрные» субботы, стали обычными авралы в конце месяца. Но план нужно было выполнять, от этого зависели премии, составлявшие большую часть заработка работников комбината. Рабочие роптали, звонили и писали письма в «Заполярную правду» и на телестудию. По этим письмам Леонтьев провёл передачу. В заключение сказал:

– Нелепо надеяться, что ваши проблемы смогут разрешить журналисты. Что мы можем? Только переслать письма вашим руководителям. Для защиты ваших прав есть профсоюзы. Не защищают? Значит, не тех людей выбрали. Ничего не делают профсоюзы? Тогда вам остаётся только одно: увольняйтесь, переходите на другую работу. Голосуйте ногами, это самое сильное средство. Ваши проблемы никто за вас не решит.

В Норильске всегда живо реагировали на передачи. Стоило сказать, что какая-то улица утопает в снегу, как наутро по ней елозили снегоуборочные машины, а после жалоб телезрителей на хамство в магазинах увольняли продавцов. Передача Леонтьева вызвала возмущение руководителей заводов. Звонили директору студии, в горком партии. Через два дня Леонтьева вызвал заместитель председателя горисполкома Владимир Иванович Венгеров.

Венгерову было под шестьдесят. Рослый, с обширной лысиной и красным обмороженным лицом, он был из старожилов Норильска. Про него было известно, что он пятнадцать лет, от звонка до звонка, просидел в Норильлаге, после реабилитации в 1956 году уехал на материк, но никого из родных не нашёл, все умерли во время блокады Ленинграда, и вернулся в Норильск. В исполкоме он курировал здравоохранение, образование и культуру.

Когда Леонтьев появился в его кабинете, Венгеров стоял у окна и смотрел на проспект, по которому мела первая снежная крупка.

– Проходите, Леонтьев, садитесь, – предложил он. – У меня сегодня памятный день. Ровно тридцать лет назад я попал в эти края. На барже. Было нас человек восемьсот. В Дудинке перегрузили в теплушки, куда-то повезли. Куда? Зачем? Высадили в тундре, построили в колонну, погнали. Идём. Последние хибары кончились, пошли лайды, лёд под ногами, а мы всё идём. И у всех одна мысль: ведут расстреливать. Хотя зачем тогда было куда-то везти? Да и такой статьи ни у кого не было. Была обычная, пятьдесят восьмая. И срока обычные – от десятки до четвертака, кому как повезло. Пригнали на Нулевой пикет, построили там зону с колючкой, вышки для вертухаев, потом бараки и стали жить. Да, тридцать лет назад… Я вот зачем, Валерий Николаевич, вас пригласил, – продолжал Венгеров, водружаясь за письменный стол в скрипнувшее под его тяжестью кресло.

– Можно без отчества, – разрешил Леонтьев.

– Ладно, буду без отчества. Меня попросили провести с вами разъяснительную работу.

– Кто попросил?

– Директор студии, Дмитрий Кузьмич Карпов.

– Он проводит со мной эту работу на каждой летучке.

– Но вы не очень-то к нему прислушиваетесь.

– Почему? Прислушиваюсь, – возразил Леонтьев. – Когда он говорит по делу. А когда не по делу… Что бы ни говорили, а журналистика – это профессия. В ней свои законы. Он этого не понимает.

– Не выступайте, Валерий, – прервал его Венгеров. – Карпов ценит в вас профессионала. Я всегда с интересом смотрю ваши передачи. Но в последней программе вы сильно перегнули палку.

– Чем? В ней каждое слово было правдой.

– Правда – вещь обоюдоострая, с ней нужно обращаться очень осторожно. Да, рабочие недовольны условиями труда. Но призывать их увольняться – это очень плохой совет. Как они могут уволиться? Это значит потерять все полярки. А они зарабатывали их годами.

– Как же они могут защитить свои права?

– Никак. Никаких прав у них нет и никогда не было. Это правда. Нужно уметь жить с нерешенными проблемами. Это тоже правда.

– Мне странно слышать это от вас. Я знаю, что вы просидели в Норильлаге пятнадцать лет. За что вас посадили?

– Я преподавал философию в ленинградском университете. Попал в кировский поток.

– Неужели вас это ничему не научило?

– Очень многому научило. Пониманию закономерностей исторического процесса. Вы где живёте? – неожиданно спросил Венгеров.

– В общежитии на Ленинском проспекте.

– В общежитии? У студии не нашлось для вас квартиры?

– Меня устраивает. Отдельная комната гостиничного типа. Единственное неудобство – вахта на входе. Есть проблемы, когда приходит подруга. Но я научился их решать. Почему вы спросили?

– Дом новый, – объяснил Венгеров. – А в подъездах старых домов ещё сохранились эмалированные таблички: «Граждане, берегите вечную мерзлоту!» Не приходилось видеть?

– Видел. Они всегда наводили на размышления.

– Вечная мерзлота – это то, на чём стоит Норильск. И то, на чём держится жизнь. Вся наша жизнь. Разрушить её легко. Но к чему это приведёт? Это мы уже проходили. Поощряя недовольство рабочих, вы покушаетесь на неустойчивое равновесие в обществе. Это опасное занятие. Берегите вечную мерзлоту. Это я и хотел вам разъяснить. Вы меня поняли?

– Понял, – кивнул Леонтьев. – Я об этом подумаю.

Понял он только одно. Прошлое не умерло, страх перед переменами так глубоко укоренён в сознании людей, что никакими передачами его не заглушить. Работяги могут сколько угодно материть начальство, но в знак протеста никогда не уволятся, чтобы не потерять трудно заработанные полярки. Интеллигенция может сколько угодно слушать «Голос Америки», читать и обсуждать самиздат, рассказывать анекдоты о Брежневе, но и пальцем не шевельнёт, чтобы что-нибудь сделать. Всего восемь человек вышли в августе 1968 года на Красную площадь, протестуя против оккупации Чехословакии. Только восемь из многомиллионной Москвы. О чём-то это говорит?

– Я не всегда знаю, что нужно делать, – сказал Венгеров, заканчивая разговор. – Но всегда знаю, чего делать не следует.

Неожиданным для Леонтьева последствием этой встречи было то, что ему дали квартиру на улице Комсомольской. Квартира была однокомнатная, с полчищами тараканов, которые разбегались со стола, когда в кухне включали свет. Он перебрался в неё из своего общежития, его подруга Лиза из своего. Проблема с вахтой была решена. Леонтьев не думал, сколько он здесь проживёт и чем кончится его семейная жизнь. Прожил он в этой квартире два года, а его семейная жизнь закончилась через двадцать пять лет.

VI

Передача, вызвавшая резкое недовольство всех руководителей комбината, никак на обстановку на заводах не повлияла. Авралы и «чёрные» субботы продолжались, возрос производственный травматизм, даже стали раздаваться призывы к забастовке. Смутьянов увольняли под разными предлогами, они обращались в суд. Судьи, получившие указание горкома партии, в исках о восстановлении на работе отказывали. Отказывали и тем, кому производственную травму засчитывали как бытовую. Пошли жалобы в краевой суд, в Верховный суд, в ЦК партии и даже в ООН. Появились «черные адвокаты» из уволенных рабочих, поднаторевших в законах. Они писали жалобы другим рабочим, поливали первого секретаря горкома и директора комбината и в выражениях не стеснялись. «Варвары ХХ века!..» Как это было принято во все времена, жалобы возвращались в Норильск.

Начальству это надоело. По указанию Савчука следователи местного управления КГБ возбудили против «чёрных адвокатов» уголовное дело по статье 70-й Уголовного кодекса за распространение сведений, порочащих государственный и общественныё строй. Обвиняемых было четыре человека. Мера пресечения – содержание под стражей.

Норильск небольшой город, в нём все знают всех и все знают всё. До Леонтьева доходили слухи об этом деле, но он не видел причин в него вмешиваться. Ситуация изменилась, когда однажды ему позвонили с вахты телестудии и сказали, что его хочет видеть Ольга Хазанова.

– Вы меня помните? – спросила она, когда Леонтьев нашёл свободную комнату, где им никто не мог помешать.

– Очень хорошо помню. И как вы выходили замуж, тоже помню, – ответил он, с интересом рассматривая неожиданную посетительницу. За два года, минувшие с той весны на Имангде, она почти не изменилась, только строже стало лицо и тревожнее серые глаза. – Вы взяли фамилию Игоря?

– Да. Когда обменивали в ЗАГСе свидетельство о браке.

– Вам удалось защитить диплом? С этим, помнится, были сложности.

– Удалось, мне пошли навстречу. Взяла распределение в Норильск, уже два года работаю в экспедиции.

– Как дела у Игоря? – продолжал Леонтьев. – Оставил он свою идею о разработке Имангды?

– Нет, я потому и пришла к вам. Игоря арестовали.

– Вот как? За что?

– За Имангду. Он требовал возобновить там разведочное бурение.

– Смысл? – не понял Леонтьев. – Вроде бы выяснили, что руды там нет.

– Руда там есть, – возразила Ольга. – Такая же, как на Талнахе. Мы проработали там весь прошлый сезон. Он нашёл обнажение рудного тела. Недалеко от сопки Плоской. Он оказался прав, а всё остальные неправы.

– И что?

– На его требования не обращали внимания. Он стал писать во все инстанции – в Красноярск, в Москву. Помогал рабочим составлять жалобы.

– И попал в «чёрные адвокаты»?

– Так получилось. Его обвиняют в антисоветской агитации. Но он ничего не писал о советской власти. Только о начальстве, которое ошиблось в стратегии и не хочет эту ошибку признать. Он называл это преступлением. Валерий, я не знаю, что делать. Игорь вторую неделю сидит в следственном изоляторе. Свидания с ним мне не дают. Говорят, до суда не положено. Вы работаете на телестудии, вас все знают. Помогите нам. Я не знаю, как мне жить, если его посадят. Его могут посадить?

– Могут.

– На сколько?

– На пять лет колонии и на семь поражения в правах. Это называется по рогам. Такие суды уже были.

– Но это же чудовищная несправедливость! Вы согласны?

– Я-то согласен. Но от меня мало что зависит. Я подумаю, что можно сделать. Не стоит, Ольга, расстраиваться раньше времени. Возможно, всё обойдётся. Я сделаю что смогу.

– Спасибо, Валерий. Надеюсь на вас.

Проводив Ольгу, Леонтьев задумался. Легко сказать «сделаю что могу». А что он может?

На следующий день он позвонил в НКГРЭ и попросил Шубина о встрече по важному делу. Начальник экспедиции принял его благожелательно, но когда узнал, что речь пойдёт о Хазанове, помрачнел.

– Я как чувствовал, что с ним мы нахлебаемся неприятностей.

– Его жена сказала, что он нашёл на Имангде жильную руду. Такую же, как на Талнахе. Это так? – спросил Леонтьев.

– Похоже, что так. Мы исследовали образцы. Есть сходство с талнахской рудой. Настораживает одно. Когда человек одержим какой-то идеей, его утверждениям нужно доверять с осторожностью.

– Вы считаете, что он мог выдать талнахскую руду за имангдинскую?

– Этого нельзя исключать. Но я в это не верю. Он геолог, а настоящий геолог никогда на подлог не пойдёт. Приходится признать, что мы все ошиблись, а он оказался прав. И прав был Неверов, когда предположил, что Имангда может быть продолжением Талнаха.

– Но если всё это так, почему вы отказываетесь провести там разведочное бурение?

– А толку? Ну, проведём. Убедимся, что руда есть. И что? Прекратить строительство «Октябрьского» и начать разрабатывать Имангду? Кто же на это пойдёт? В Талнах уже вложены сотни миллионов, процесс идёт, его не остановить. Вставать на его пути всё равно что перед тяжелым поездом. Раздавит и не заметит. Что и произошло с Хазановым.

– Вы знаете, что его посадили и обвинили в антисоветской агитации? – спросил Леонтьев.

– Слышал. Я про это и говорю. Глупость. Какой из него антисоветчик? Он одержимый. А это не преступление. Надеюсь, что это выяснится на суде.

– А то вы не знаете, какой у нас суд. Есть указание посадить, и посадят, не посмотрят на его одержимость.

– Это возможно, – согласился Шубин.

– И вы так легко об этом говорите?

– А что я могу сделать? Я знаю пределы своей компетенции.

– Я вам скажу что. Вы можете выступить на суде свидетелем и рассказать о Хазанове. Рассказать, что он честный человек, одержимый своей идеей. Что он настоящий геолог и печётся об интересах государства, как он их понимает. Понимает неправильно, но это не преступление. Выступите?

– Ох, Валерий Николаевич, вы втягиваете меня в опасное дело. Ладно, выступлю. А знаете почему? Я не хочу выглядеть беспринципным конформистом в книге, которую вы когда-нибудь напишете. Напишете?

– Возможно, – кивнул Леонтьев. – Первый раз я что-то имею от своих занятий литературой. Ещё вопрос, Владимир Васильевич. Что будет с Имангдой?

– Ничего. Она будет ждать своего часа. Знаете, что сказано в «Инструкции по проведению геологоразведочных работ»? «Все результаты изысканий подлежат долгосрочному хранению…»

– «Чтобы в будущем иметь возможность оценить накопленный материал с точки зрения новых теоретических представлений», – закончил Леонтьев цитату. – Спасибо. Я очень надеюсь, что вы не передумаете.

Одно дело было сделано. Важное, но очень небольшое, чтобы на этом успокоиться. Из экспедиции Леонтьев заехал в горисполком к Венгерову, который хорошо знал всё начальство в Норильске и мог что-нибудь посоветовать. Но он наотрез отказался говорить о предстоящем суде над «чёрными адвокатами».

– Решение принято. Суд состоится, приговор будет таким, какой нужен. Разве что дадут не пять лет, а года три.

– Обвинение выдвинуто против четырёх человек, – напомнил Леонтьев. – С тремя из них Хазанов не имеет ничего общего. Он всего лишь требовал возобновить бурение на Имангде. Сегодня я говорил с начальником экспедиции Шубиным. Он подтвердил, что Хазанов скорее всего прав в своих оценках перспективности Имангды. Он даже согласился выступить свидетелем защиты на суде.

– Не обсуждается, – отрезал Венгеров. – Прав он или неправ – это уже не имеет значения. Ему не повезло, он попал под раздачу. Я уже говорил, что не всегда знаю, что нужно делать, зато всегда знаю, чего делать нельзя. Мой вам совет, Валерий: не лезьте в это дело. Помочь не поможете, а неприятностей на свою шею получите. И давайте закончим этот разговор.

– Как скажете, – не стал спорить Леонтьев. – Но неужели вас не волнует, что в Норильске пройдёт политический процесс? Первый за много десятилетий. Политический процесс в городе, где ещё помнят о сотнях тысяч зэков. Не волнует?

Хмурость на тяжелом красном лице Венгерова сменилась задумчивостью.

– Неплохо, – наконец, оценил он. – Вы попали в больную точку. Вы знакомы с прокурором Ганшиным?

– Нет. Знаю следователя Егорова.

– Скажите в прокуратуре то, что сказали мне. Что это первый политический процесс в Норильске. Вряд ли прокурор захочет быть обвинителем на таком процессе. Вернее, знаю, что не захочет. Весь вопрос – насколько не захочет.

– Прокурор может что-то сделать?

– Может. Только он и может. Если не побоится рискнуть карьерой.

С Егоровым Леонтьев встретился не сразу, отвлекли дела на студии.

VII

Как во всяком творческом коллективе, на норильской студии работали самые разные люди. Из тридцати редакторов и режиссёров только несколько человек были со специальным образованием, остальные пришли кто откуда – из газет, из театра, даже из самодеятельности. Вместе с дикторами, операторами, ассистентами и осветителями каждый день они вещали по несколько часов, более или менее удачно подражая передачам Центрального телевидения, идущим по «Орбите». Телевидение в те годы работало в жёстких цензурных рамках и было довольно унылым. Популярностью пользовались только футбол, хоккей и фигурное катание. Леонтьев к спорту был равнодушен, но во время работы у геологов смотрел трансляции, чтобы было о чём поговорить на перекурах.

Центральное телевидение разнообразило свои программы телеспектаклями с известными актерами, на норильской студии таких возможностей не было, давали в эфир что могли. Это всех устраивало, кроме нескольких человек, в силу образования и способностей лучше других понимавших возможности телевидения. Их было шесть человек. Когда им удавалось поработать вместе, получались передачи, привлекавшие внимание всего Норильска. Но это случалось редко, все работали в разных редакциях. Как-то сама собой появилась мысль, что очень неплохо было бы объединиться. После нескольких бурных обсуждений в однокомнатной квартире Леонтьева родилась идея экспериментального творческого объединения. Лиза участия в обсуждениях не принимала, молча слушала, варила кофе и открывала бутылки болгарской «Гымзы» в камышовой оплетке.

Творческое объединение получило название «Контур». Договорились, что его возглавит режиссёр Игорь Шадхан, окончивший Ленинградский институт театра, музыки и кино. Худощавый, с внушительным лысеющим черепом и крупным носом, не оставляющим никаких сомнений в его семитском происхождении, он фонтанировал новыми идеями. До Норильска Шадхан успел поработать на телестудии в Воркуте, был уволен после конфликта с горкомом партии, но энтузиазма не утратил. В «Контур» вошли режиссёр Инна Назарова, молодая привлекательная женщина с экономическим образованием и тонким художественным вкусом, журналисты Валентин Вагунин и Паша Волчков, киновед Светлана Богданова, всегда говорившая то, что думает, и сам Леонтьев. На портативной пишущей машинке «Колибри-люкс», привезённой из Москвы, он напечатал программу объединения. Её передали главному редактору Львову. Он горячо её поддержал и передал директору студии. Карпов тоже одобрил, хотя и высказал опасение, что всё, что исходит от Леонтьева, всегда кончается неприятностями. Единственное, с чем директор не согласился, это с тем, что «Контур» возглавит Шадхан. Он был беспартийным, как и все члены объединения. Поэтому руководить «Контуром» назначил редактора Тамару Маслову, журналистку никакую, кроме того, что она член партии. Никто спорить не стал. Маслова так Маслова, какая разница? Главное – «Контур» стал реальностью.

Первая передача «Контура» ничем не напоминала то, к чему норильские зрители привыкли. Она называлась «По норильскому времени. Субботняя программа для всех» и была посвящена тому, что произошло в городе за неделю. От важного, в производстве и экономике, до событий в культурной жизни. В павильоне собрали людей, причастных к этим событиям. Их было человек пятнадцать. Каждому давали по две-три минуты. Выступления перебивались заранее снятыми кинокадрами. Сюжеты следовали один за другим без перерыва. Вёл передачу Леонтьев. За час с небольшим он вымотался так, словно разгрузил вагон с цементом. Технические службы были не готовы к такому ритму, не обошлось без мелких накладок. Но в целом первый опыт был признан успешным. На летучке, которая проходила по понедельникам, программу оценили как лучшую за неделю.

Во вторник Леонтьев поехал в прокуратуру. Егоров встретил его словами:

– Интересную передачу вы сделали. Смотрел не отрываясь. Одно плохо: нет даже минутки, чтобы пойти на кухню за чаем.

– На это и был расчёт, – ответил Леонтьев. – Я к вам вот по какому делу. Игоря Хазанова помните?

Следователь нахмурился.

– Помню. И о его деле знаю. А вы откуда знаете?

– Ко мне приходила Ольга, его жена. Рассказала, что его посадили и шьют статью за антисоветчину. Но вы-то понимаете, что никакой он не антисоветчик.

– Я-то понимаю, – проговорил Егоров. – Но дело ведёт КГБ. На них не надавишь, народ дисциплинированный. Приказ получен, приказ будет выполнен.

– Но обвинителем на суде выступит прокурор?

– Да, прокурор.

– Он мечтает о лаврах Вышинского?

– При чём тут Вышинский?

– При том. Он прославился тем, что был обвинителем на московских процессах 30-х годов, времён Ягоды и Ежова. Конечно, суд над «чёрными адвокатами» не московский процесс, но это первый политический процесс в Норильске. Ему хочется этим прославиться? А это неизбежно. Про него будут говорить: а, этот тот, при котором судили антисоветчиков.

– Понял, – кивнул Егоров и взял телефонную трубку. – Вячеслав Николаевич, тут у меня Леонтьев… Да, с телевидения. Он интересуется делом «чёрных адвокатов». Можно к вам зайти?.. Пойдёмте, Валерий, он ждёт. Намекните ему на Вышинского.

Намекать не пришлось. По хмурости на узком загорелом лице прокурора Леонтьев понял, что Ганшин прекрасно понимает, как это дело может отразиться на его репутации.

– Мне передали… э-э… обвинительное заключение, – сказал он и поправил очки в тонкой золоченой оправе. – Почему вас это дело заинтересовало?

– По нему проходит геолог Хазанов, – объяснил Леонтьев. – Мы с Николаем Тихоновичем его хорошо знаем. Он не антисоветчик. Он всего лишь требовал возобновить разведочное бурение на Имангде. У него были для этого основания. Я не могу об этом судить, но начальник экспедиции Шубин согласился выступить в его защиту на суде.

– Но он писал жалобы за других, – возразил Ганшин. – В деле есть их показания.

– Не верю, что он мог написать в ООН «Варвары ХХ века». Жалобы написаны его рукой?

– Нет.

– Значит, переписывали авторы жалоб? Они могли добавить что угодно. Хазанов за это ответственности не несёт.

– Чего вы добиваетесь?

– Чтобы Хазанова вывели из процесса и сняли с него все обвинения.

– Я могу утвердить обвинительное… э-э… заключение или вернуть дело на доследование. Но это не решает проблемы. Проблема не в том, четыре человека пойдут под суд или три. Важно, что суд состоится. И это ставит меня в очень… э-э… затруднительное положение. Меня уже спрашивали, как мне понравится роль обвинителя на первом политическом процессе в Норильске.

– Кто спрашивал? – полюбопытствовал Леонтьев.

– Владимир Иванович Венгеров. Он всегда в курсе всех настроений в городе. Нет, это не выход. Нужно искать другое решение.

– Оно есть?

– Да, есть.

– Какое?

– Вы об этом узнаете. В своё время. Я был не очень уверен, что его приму. Но теперь, когда это дело у всех на слуху, у меня нет выбора. Но вы должны мне помочь. Сможете устроить телепередачу об этом деле?

– Смогу. Дело важное для всего города.

– Сделайте это. И не тяните. Антисоветчиков заклеймить не стесняйтесь. Николай Тихонович познакомит вас с материалами дела и с обвинительным заключением, там много подходящих цитат. Очень важно, чтобы анонс об этой передаче появился в телепрограмме. Это, может быть… э-э… самое важное. Хорошо, что вы пришли. Это помогло мне принять решение.

– Какое решение он принял? – спросил Леонтьев, когда они вышли из кабинета прокурора.

– Не знаю, – ответил Егоров. – Могу только догадываться. Но своими догадками с вами не поделюсь.

Через несколько дней позвонила Ольга. Леонтьев, как мог, успокоил её. Кое-что сделано, есть надежда, что всё обойдётся. Но что сделано, сказать не мог, потому что не знал и сам. Ещё через неделю передача была подготовлена. Она называлась «Под маской борцов за правду». Так же был озаглавлен анонс для информационного бюллетеня телепрограмм. Леонтьев позвонил прокурору:

– Анонс готов. Хотите посмотреть текст?

– Да, подвозите.

Исправил он только одно место. Вместо слов, «обвиняемых по статье 70 УК РФСР за антисоветскую агитацию», вписал фразу: «обвиняемых в клевете в адрес руководителей комбината и города. Они выступят истцами в судебном заседании». И вновь Леонтьев не понял, как это изменение статьи может сказаться на судьбе Хазанова. Меньше дадут?

Телепрограмма на следующую неделю выходила по средам, чтобы зрители успели её изучить и выбрать передачи, которые хотят посмотреть. В четверг утром Леонтьева вызвал директор студии и приказал передачу «Под маской борцов за правду» с эфира снять. А на вопрос почему, раздраженно ответил:

– Откуда я знаю? Распоряжение первого.

– Савчука?

– Да, Савчука!

Передача не вышла. А вскоре стало известно, что суд не состоится. Уголовное дело закрыли, всех четверых обвиняемых освободили из-под стражи.

– Николай Тихонович, теперь-то вы можете объяснить, в чём дело? – спросил Леонтьев Егорова, заехав в прокуратуру.

– Теперь могу. Что значит обвинение в антисоветской агитации, вы знаете. А обвинения в клевете – дело совсем другое. На кого клеветали «чёрные адвокаты»? На первого секретаря горкома партии, на директора комбината, на директоров и главных инженеров заводов. Кому же из них охота слушать, как их поливают в суде? И поливают за дело. А слушать придётся, заседания открытые, с публикой. Как только появился анонс, они тут же начали обрывать телефоны в горкоме.

– В этом и заключалось решение прокурора?

– Да, в этом.

– А почему он колебался?

– Скоро узнаем.

Узнали быстро: решением бюро горкома партии прокурор Ганшин был освобождён от должности. Но без работы он проходил недолго. Его увольнение вызвало недовольство в Норильске. Чтобы как-то утихомирить город, его избрали народным судьёй.

Через несколько дней Леонтьев заехал к Ольге и Игорю Хазанову попрощаться. Они уезжали, совсем. В их комнате в трёхкомнатной квартире с двумя соседями на полу стояли два чемодана и рюкзак, вот и всё, что они нажили в Норильске. За недели в СИЗО Игорь похудел, осунулся, смотрел исподлобья, затравленно.

– Чему-нибудь тебя эта история научила? – спросил Леонтьев.

– Очень многому научила. Спасибо, что ты поддержал Ольгу. Ей было хуже, чем мне.

– Валерий, если будете в Ленинграде, обязательно заходите. Мы будем очень рады вас видеть, – сказала Ольга. – Запишите телефон.

Через много лет, когда в командировке в Ленинград выдался свободный день, Леонтьев позвонил по этому телефону. Ему было интересно, как сложилась жизнь этой молодой пары. Почему-то казалось, что не очень удачно. Озлобленность, которую он отметил в Хазанове при прощанье, не обещала ничего хорошего.

Ответила Ольга, сказала адрес. Она жила на Васильевском острове с родителями. На полу в её комнате стоял собранный в дорогу чемодан. С ней была дочь Катя лет семи-восьми.

– Как я к вам не зайду, вы всегда собираетесь уезжать, – заметил Леонтьев. – Куда на этот раз?

– В Кейптаун, – ответила Ольга.

– В Кейптаун?! – поразился Леонтьев. – А там что?

– Там Игорь.

Она рассказала, как они жили после Норильска. Зараза правдоискательства оказалась в Хазанове неискоренимой, она привела его в диссиденты. Он писал и подписывал письма протеста, давал интервью вражеским голосам, сотрудничал с «Хроникой текущих событий». Работал кочегаром, сторожем на баржах.

– Жуткое время, – говорила Ольга. – Денег нет, Катерина болеет, кругом топтуны, каждую неделю обыски. Не знаю, как я сумела это выдержать. Кончилось тем, что его посадили.

Посадили по той же 70-й статье, по которой хотели судить в Норильске. Дали по максимуму – пять лет и семь по рогам. Но он был на Западе уже известен, через три года его выпустили и выслали из страны, лишив гражданства. Сначала работал в геологоразведке в Канаде в провинции Альберта, вырос там до главного геолога промыслов. Потом его пригласили в ЮАР, сейчас он начальник экспедиции. Купил дом в Кейптауне с большим садом и бассейном.

– Ждёт нас. Нам долго не давали разрешения уехать к нему. Только недавно разрешили. Прощайте, Валерий. Я никогда не забуду, как вы нам помогли…

VII

Ещё с того дня, когда появился приказ о создании «Контура», на студии за деятельностью объединения следили с ревнивым и не слишком доброжелательным вниманием. Чисто недоброжелателей увеличилось, когда главный редактор Львов, взявший на себя роль идейного вдохновителя «Контура», стал на летучках наезжать на редакторов и режиссёров, игнорирующих новые принципы телевизионного вещания. Они и рады были бы работать по-новому, но не хватало таланта и внутренней свободы, какая была у членов объединения.

Передачи «Контура» пользовались постоянным успехом у норильских зрителей. Если раньше вытащить кого-нибудь из руководителей на телевидение было проблемой, то теперь стало престижным выступить в еженедельной субботней программе «По норильскому времени». Программу вели по очереди Волчков, Светлана Богданова и сам Леонтьев. Не все выпуски были равноценными, но они неизменно оказывались на доске лучших.

Однажды на студию пришёл маленький человек лет пятидесяти, в меховых геологический сапогах, с большими седыми усами. Представился, прищёлкнув каблуками:

– Гармаш.

Тимофей Трофимович Гармаш работал художником-оформителем на Никелевом заводе, а в свободное время собирал материалы по истории Норильска. Он приехал откуда-то с Украины, хотел найти старшего брата, сгинувшего в Норильлаге, брата не нашёл, но увлекся историей города. У него были три дочери, растил он их без жены. В двух комнатах трёхкомнатной квартиры, которую ему дал завод, жил сам с дочерями, а в третьей хранил архив, который собирал много лет. Каждое упоминание о Норильске в местных и центральных изданиях, в книгах воспоминаний находило место в его архиве.

Леонтьев сразу понял, что Гармаш может украсить программу «По норильскому времени». И не ошибся. «Наш архивариус» стал популярен в городе, он мог говорить бесконечно, самое трудное было его вовремя остановить.

Редакторы и режиссёры объединения понимали, что они могут удерживать внимание города только в том случае, если будут говорить о самых острых темах. Постоянной темой была ситуация на заводах, бесправие рабочих, проблемы с условиями и охраной труда. Каждая такая программа вызвала резкое недовольство руководителей всех уровней – от начальников цехов до главных инженеров и директоров. Одну передачу Леонтьев посвятил текучке молодых рабочих. Из Норильска уезжал каждый второй, проработав год, а то и полгода. Причину он видел в том, что им обещают то, чего не могут дать: ни высоких зарплат, ни квартир. Мысль его была такой: нельзя врать, нужно говорить только правду. А правда в том, что не будет золотых гор и благоустроенного жилья в первые полгода. Меньше станет желающих приехать в Норильск? Но те, кто приедут, будут знать, что их ждёт и не почувствуют себя обманутыми. Леонтьев был уверен, что против этого трудно что-нибудь возразить. Но Венгеров, внимательно следивший за его передачами, был другого мнения.

– Опять вы, Валерий, разрушаете вечную мерзлоту. Не понимаете главного. Да, молодой рабочий, который почувствует себя обманутым, уедет через полгода. Но за эти полгода он сделает столько неквалифицированной работы, что окупит все затраты.

– Но это же браконьерство, – возразил Леонтьев. – Врём и знаем, что врём. Как будет чувствовать себя человек, которого обманули? Чего от него ждать?

– Никто ничего и не ждёт. Вы идеалист, Валерий. Помните, что сказал Хрущев? «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Вы верите, что будете жить при коммунизме?

– Нет.

– Я тем более не верю. Но без веры в то, что будет лучше, нельзя. Вы называете это враньём. А я считаю иллюзией, которая помогает жить. На этой иллюзии, как на вечной мерзлоте, стоит Норильск. На ней держится вся наша жизнь. Всегда держалась и всегда будет держаться. Помните об этом. И не разрушайте вечную мерзлоту. Это плохо кончится. Прежде всего для вас.

Леонтьев только пожал плечами. Пожилой человек с трудной судьбой, он имеет право на свои убеждения. Не ему переубеждать Венгерова. Но и не Венгерову указывать Леонтьеву, как ему жить и во что верить.

Сюжеты для передач «Контура» подсказывала сама жизнь. Игорь Шадхан предложил цикл публицистических программ, которые состояли бы из двух частей – из драматической композиции на местную тему и обсуждения ситуации юристами, педагогами и психологами. Первая передача была посвящена нашумевшей в городе истории. Пятнадцатилетний мальчишка, учащийся ПТУ, влюбился в сверстницу. Она отвечала ему взаимностью, но ее отец, директор одного из норильских заводов, был резко против дружбы дочери с пэтэушником, держал ее под замком, даже бил. Однажды, защищая подружку от рукоприкладства отца, парень пырнул его самодельным ножом и угодил за решетку.

Эту историю, разыгранную актерами городского театра, и обсуждали за круглым столом. Эксперты встали на сторону парня: он, конечно, неправ, но и отцу не хватило педагогического такта. Леонтьев вел передачу, и уже в начале обсуждения обратил внимание на отчаянные знаки, которые подавала ему помреж из-за спины телеоператора. Но живой эфир не позволяет ни на что отвлекаться. Наконец она вошла в кадр и положила перед ним записку. В ней было: «Все спрашивают, откуда такой нож?» В конце передачи Леонтьев вслух прочитал записку и процитировал уголовное дело: «Нанес легкое телесное повреждение самодельным ножом, изготовленным обвиняемым в мастерской ПТУ».

Передача закончилась. Едва погасли софиты, на него обрушился начальственный гнев. Карпов был вне себя:

– Вы куда смотрели? Все телефоны разрываются от возмущенных звонков! Мы защищаем бандита!

Леонтьев всё еще не понимал, в чем дело. Ему показали нож. Он посмотрел, и ему стало плохо. На репетициях актер вертел в руках отвертку, а на передачу принесли устрашающего вида финяру. Леонтьев не обратил на нее внимания, было не до того. Не отреагировали и участники обсуждения, все их мысли были заняты предстоящим выступлением. Прокол. Ну, бывает. Досадно, конечно, тем более что очень сложная постановочная передача прошла гладко.

Создатели передачи спустились с горы в кафе «Солнышко» и после всех треволнений нарезались «Плиски» так, что Леонтьев не помнил, как оказался дома. Разбудил его грохот в дверь. Лизы не было, она работала воспитательницей в детском саду и уходила к восьми. С трудом разодрав глаза, Леонтьев открыл. Вошел молодой водитель директора студии Валентин.

– Ну и спать вы горазды! Одевайтесь. Карпов вызывает. Срочно.

– Валентин, посмотри на меня, – попросил Леонтьев.

– Ну?

– Могу я куда-то ехать?

Водитель посмотрел на его помятое лицо.

– Понял. Так и скажу?

– Так и скажи.

Он ушел. А через десять минут в дверь снова загрохотали. Но это Леонтьеву показалось, что через десять минут, прошло уже часа два. Валентин смотрел на него с сочувствием.

– Придётся ехать. Карпова вызывали в горком к первому. Скандал жуткий. Дмитрий Кузьмич приказал доставить вас в любом виде.

Директор студии сразу перешёл к делу:

– Город бурлит. Звонят всем. Савчук вне себя. Поразительная безответственность!

– Это вы мне говорите? – поинтересовался Леонтьев.

– Это он говорил мне! С вами я потом поговорю. Нет, это надо! Мало того, что выгораживаем бандита, так ещё и опозорили отца. А он, между прочим, директор завода, член бюро горкома!

– Мы не назвали его фамилию.

– А толку? Все и так знают. Сейчас нужно выпутываться. Сегодня после новостей устроим продолжение передачи. Выгородка вчерашняя, круглый стол. За столом вы один. Текст такой: да, отец не во всём прав, но мы не выгораживаем бандита, бандит должен сидеть в тюрьме.

– Мальчишку посадят, – предупредил Леонтьев.

– Посадят значит посадят. Я не хочу из-за него положить партбилет! И из-за вас!

– Что, так серьёзно?

– Вы даже не представляете, как серьёзно! Идите пишите текст. И мне на визу.

Никогда ещё Леонтьев не писал с дичайшего похмелья идеологически выверенный текст. Когда в голове ни одной мысли, а перо вываливается рук. Но пришлось. Один Бог знает, чего ему это стоило. Карпов внес правку и текст завизировал. До передачи оставалось часа три. За это время Леонтьев слегка оклемался, ассистентка отпаивала его кофе. Перед эфиром он еще раз прочитал текст и понял, что не сможет его произнести. Велел помрежу принести финку и отвертку, с которой артист репетировал.

– Это зачем? – испугалась она.

– Для антуража.

Началась передача. Вступительные фразы Леонтьев прочитал с листа, потом отложил текст и проговорил на камеру севшим голосом и обливаясь похмельным потом:

– Хотите спросить, почему так получилось? Попробую объяснить.

Он рассказал всё, как было. Закончил так:

– Мы не оправдываем бандитов. Но герой нашей передачи не бандит. В том, что сложилось такое впечатление, вина только на мне.

Передача закончилась, в павильоне погасли софиты. Леонтьев вышел в коридор. Двери редакций были открыты. Все телефоны молчали. Директор студии стоял на пороге своей приёмной. Кивнул:

– Зайдите.

В кабинете зачем-то запер дверь на ключ, достал из тумбы письменного стола початую бутылку польской «Выборовой» и два граненых стакана. Леонтьеву налил на три четверти, себе на два пальца.

– Будем здоровы! Кажется, пронесло. Не понимаю, Леонтьев, почему я вас терплю. Вы знаете?

– Знаю. Потому что вы хотите делать хорошее телевидение.

– Да, хочу. И что?

– Ещё никому не удавалось на ёлку влезть и жопу не ободрать.

Пронесло. Парень получил год условно. Карпову на бюро горкома поставили на вид. Леонтьеву хотели объявить выговор, но не смогли этого сделать, так как он, к недоумению членов бюро, был беспартийным.

Позже, вспоминая историю «Контура», Леонтьев понял, что уже тогда они подошли к опасной черте. Но и мысли об этом не возникало. Была трудная, но азартная работа со спорами и взаимной руганью, в постоянном цейтноте, не дававшем возможности оценить то, что происходит. А между тем гроза надвигалась с той стороны, откуда её совсем не ждали.

VIII

Было так. Фамилия у него была Пеньков. Для своих – Пенек. При этом никакого оскорбительного смысла в прозвище не вкладывалось, человек он был добродушный, немного тюфяк, окончил, как и большинство молодых инженеров, Московский цветмет, работал старшим экономистом в плановом отделе Норильского комбината.

Его жена Анфиса была полной противоположностью мужу, баба энергичная, вздорная, амбициозная. Она была старшим редактором на городском радио, выходившим в эфир с пятнадцатиминутными утренними выпусками, которые всегда начинались одинаково и вгоняли Леонтьева в тоску: «Московское время два часа ночи. С добрым утром, товарищи. Наш аэропорт закрыт. Из Красноярска самолет не вылетел, московский борт сидит в Хатанге». В подчинении у нее были только дикторша и звукооператор, но считалась она в городе фигурой влиятельной, потому что была дочерью заведующего отделом агитации и пропаганды горкома партии, а тот в свою очередь приходился свояком первому секретарю горкома Ивану Александровичу Савчуку.

Из турпоездки в Венгрию Анфиса привезла автомобильные краги за 180 форинтов, чтобы подарить мужу на день рождения. Но перед днем рождения шумно поругалась с Пеньком, что в их отношениях было делом самым обычным, и в сердцах подарила краги Илье Каминскому, приятелю Пенька, заместителю главного инженера Норильской железной дороги, который случайно оказался у них дома. Каминский слегка удивился, но подарок принял.

Потом Анфиса помирилась с мужем и потребовала краги обратно. Возможно, если бы это была вежливая просьба, Каминский бы краги вернул. Но не такова была Анфиса, чтобы просить вежливо. Тон ее был хамский, требовательный, и Каминский возмутился:

– С какой стати, мать? Подарок есть подарок, я тебя за язык не тянул.

– Не отдашь?

– А «пожалуйста»?

– Перебьешься!

Разговор происходил летом, часа в два ночи, на Ленинском проспекте, насквозь простреливаемым незаходящим солнцем полярного дня. В каменных дворах общежитий играли в волейбол, зеленел овес на газонах, по проспекту прогуливались парами и группками. Свидетелями разговора стали несколько общих знакомых, в их числе и Леонтьев, стычка всех позабавила, а Анфису привела в бешенство.

– Последний раз говорю: отдай по-хорошему! – ледяным тоном предупредила она.

– И не подумаю.

– Смотри, хуже будет!

– Иди ты, мать, в жопу! – вежливо ответил Каминский.

На том и разошлись. А вскоре по городу пошли слухи, что Каминский нечист на руку, вот – украл в квартире Пеньковых краги за 180 форинтов. Слухи активно распространяла Анфиса. Каминский встретился с Пеньком и потребовал унять жену. Слухи не прекратились. При следующей встрече Каминский слегка набил Пеньку морду и пообещал делать это регулярно, если эта сука не заткнется. В ответ Анфиса обратилась в суд и потребовала привлечь Каминского к уголовной ответственности за кражу венгерских автомобильных краг ценой в 180 форинтов. Заявление принял судья Вячеслав Николаевич Ганшин, человек светский, расторгавший брак у многих в Норильске. Прежде чем решить вопрос о возбуждении уголовного дела, он, как это положено по закону, послал запрос о личности Каминского в Управление Норильской железной дороги. Там к запросу отнеслись со всей серьезностью и в отведенный правилами срок прислали характеристику, подписанную треугольником. В ней говорилось, что инженер Каминский прошел путь от сцепщика до заместителя главного инженера, является добросовестным грамотным специалистом и ранее в краже автомобильных краг замечен не был.

История о крагах превратилась в анекдот, какие так любят в небольших городах вроде Норильска.

Однажды в конце лета Леонтьев сидел с Ганшиным в его кабинете в городском суде, они пили пиво из полиэтиленового пакета, обычная для Норильска тара, и обсуждали городские новости. Секретарша сообщила:

– К вам корреспондент из «Заполярной правды». Пустить?

Всех ребят из «Заполярки» они хорошо знали, но вошел незнакомый молодой парень в стройотрядовской куртке. Как оказалось, стажер из МГУ. Он прослышал про историю с крагами и загорелся написать про нее фельетон. Героем фельетона должна была стать Анфиса. Ганшин на эту тему говорить отказался:

– Дело не закончено, не имею права. Может быть, Валерий Николаевич расскажет, он лицо неофициальное.

Леонтьев сгонял стажера за новым пакетом пива и посвятил его в детали истории. Честно предупредил:

– О фельетоне и думать забудь. Шахиня не пропустит.

«Шахиня» – такое прозвище было у редактора «Заполярной правды» Мартыновой, женщины осторожной, прекрасно ориентирующейся во всех тонкостях отношений между начальственными лицами.

– Не пропустит? – удивился стажер. – Но она одобрила тему.

Леонтьев и Ганшин переглянулись.

В городе главенствовал горком, но существовала и слабая оппозиция, из комбинатских. Она осталась со времен новой экономической политики, которую в середине 60-х годов пытался проводить Косыгин. Но поскольку при системе Косыгина реальная власть переходила к хозяйственным руководителям, а партия оказывалась как бы и не у дел, косыгинские реформы быстро свернули. Но остались люди, помнившие о них, желающие их вернуть. Таким было все руководство комбината во главе с директором Владимиром Ивановичем Долгих.

Шахиня была близка к этой группе, но допустить, что она рискнет выставить на посмешище дочь заведующего отделом агитации и пропаганды, свояка Савчука, и скомпрометирует тем самым самого Савчука – нет, на это она никогда не пойдет.

Стажер все-таки написал фельетон. Не очень смешной, но резкий. Он назывался «Как поссорились Илья Иванович и Анфиса Григорьевна». Фельетон разошелся по городу в списках, как самиздат. Все решили: на том дело и кончится. Но нет. Однажды стало известно, что он подписан к печати и выйдет в субботнем номере.

Часов в десять вечера об этом сообщили Анфисе. Она кинулась к отцу. Он позвонил Шахине. Она говорила с ним холодно: вы не можете мне приказывать, я член бюро горкома, газета в подчинении первого секретаря горкома партии, только его распоряжения я обязана выполнять. Пришлось идти к Савчуку. Тот обматерил свояка и его дурищу-дочь и сказал, что дело уладит.

Но уладить оказалось не просто. Ночь, в редакции никого нет, редактор в типографии. Телефоны в типографии не отвечают. Наконец, ответил вахтер. Сходил узнал: Шахиня в наборном цехе, подойти к телефону не может. Пришлось Савчуку вызывать машину и ехать в типографию.

Шахиня встретила его невинным удивлением:

– Фельетон? Какой фельетон? С чего вы взяли? Нет в номере никакого фельетона.

Показала подписанные в печать полосы: фельетона не было. Не было его и в номере.

Назавтра над первым секретарем горкома, который вынужден был ночью бегать по городу, как мальчишка, смеялся весь Норильск.

Взбешенный Савчук приказал уволить Анфису с радио. Одновременно с ней подал заявление об увольнении и Пенек.

Они вернулись в Москву, а через три месяца в Совет Министров СССР, копия в Комитет партийного контроля, поступила докладная записка от бывшего старшего экономиста планового отдела Норильского горно-металлургического комбината Пенькова. В ней на полутора десятках страниц, с подробными цифровыми выкладками, доводилось до сведения руководства о приписках на десятки миллионов рублей, которые совершаются на Норильском комбинате по прямому указанию директора комбината Долгих.

Это было уже совсем не похоже на анекдот.

Причина, по которой возникла эта ситуация, была та же, что и все беды норильских заводов после того, как талнахские рудники вышли на проектную мощность и план комбинату начали спускать по руде. Было и особенность. Она заключалась в том, что в рудах «Норильска-1» и «Норильска-2» соотношение меди к никелю было один к одному, а в талнахской руде три к одному. Старый Медный завод не мог справиться с такой нагрузкой. А план нужно было выполнять любой ценой. И тогда Долгих решается на авантюру: бросает все силы на строительство нового медного завода, а медь, как бы выплавленную из талнахской руды, приписывает. Расчет простой: всю зиму медь все равно лежит без движения в пакгаузах Дудинки, а к весне завод пустят и к началу навигации покроют недостачу.

И все бы получилось, если бы не история с автомобильными крагами за 180 форинтов.

Долгих попал. И на помощь со стороны было рассчитывать нечего. Никто не мог ему помочь. И менее всех – начальник главка Дроздов.

Очень причудливо складывались их отношения. Еще в бытность директором Дроздов сделал Долгих главным инженером комбината. Но почему-то сразу его невзлюбил, обращался как с мальчишкой, материл при всех по малейшему поводу и без повода. Долгих не прекословил, вникал в производство, в сложную структуру комбината. Когда Дроздов вернулся в Москву, а директором комбината стал Долгих, потому что некому больше было передать дела, травля не прекратилась. На селекторных совещаниях все сидели, опустив глаза, и старательно делали вид, что не слышат густого начальственного мата.

Потом произошел один случай. У Дроздова в Норильске остался сын, Гоша, работал на телестудии оператором. Однажды с приятелем и двумя девушками он поехал на Валёк, в пригород Норильска, где рядом с профилакторием стояли балки норильчан, типа утепленных вагончиков – туда приезжали на шашлыки, на рыбалку. Напились, сожгли балок, девушка погибла. Гоше светила тюрьма. Дроздов прилетел в Норильск и, как говорили, стоял на коленях перед Долгих, просил за сына. Дело замяли. После этого Дроздов возненавидел Долгих уже прямо-таки лютой ненавистью. И докладная Пенькова была для него царским подарком.

Из Москвы прилетела комиссия человек из пятнадцати во главе с заместителем председателя Совета Министров. Проверка сигнала не заняла много времени. Все изложенное в докладной Пенька подтверждалось до запятой. Комиссия съездила в Дудинку, посмотрела на пустые пакгаузы, в которым никакой медью и не пахло, и вернулась в город. В горкоме партии состоялось расширенное бюро с присутствием членов комиссии. На повестке дня был только один вопрос: персональное дело коммуниста Долгих.

Норильск замер.

Через два часа бюро закончилось. В решении было: коммунисту Долгих поставить на вид. Не исключить из партии, снять с работы и отдать под суд, не строгий выговор с занесением в учетную карточку, не просто выговор. Поставить на вид. Всё.

Позже Леонтьев познакомился с чиновником из Минцветмета, который прилетал в Норильск в составе комиссии, и спросил, почему так кончилось персональное дело Долгих. Ведь снять его было проще простого. И желающих заменить его на посту директора Норильского комбината наверняка было немало. Флагман отрасли, место престижное. В чем же дело?

– Да, снять его было легко, – согласился он. – И заменить легко. Мы вели переговоры со многими. Но все сразу спрашивали: а приписки спишете? Нет? Тогда нет. Кому же охота вешать на себя двадцать с лишним миллионов приписок? Так и получилось, что в той ситуации руководить комбинатом мог только один человек. Сам Долгих.

Всё вышло так, как и планировал Долгих: новый завод был построен, начал переработку талнахской руды и к открытию навигации дудинские пакгаузы уже ломились от меди.

Летом в Норильск прилетел Председатель Совета Министров Косыгин. Неизвестно, о чем он говорил с Долгих, но через некоторое время по Би-Би-Си передали: «Председатель советского правительства Косыгин встретился с министром цветной металлургии Ломако и просил его об отставке в пользу директора Норильского комбината Долгих. Ломако отклонил просьбу премьер-министра».

Осенью на партийной конференции коммунисты Красноярского края избрали Долгих Владимира Ивановича первым секретарем краевого комитета партии. Говорят, что свою первую речь на партхозактиве он начал так:

– Главное для нас сейчас, товарищи, снег. То есть хлеб.

Красноярским краем Долгих руководил недолго. Вскоре он пошел на повышение – стал Секретарем ЦК КПСС по промышленности и транспорту. Все, кто знал о его отношениях с начальником главка Минцветмета Дроздовым, руки потирали от предвкушения: ну, теперь он ему покажет, расплатится за все унижения.

Однажды в главк позвонили со Старой площади: к вам выезжает секретарь ЦК КПСС Долгих. Дроздов встречал его у подъезда. От волнения он с трудом стоял на ногах. Но встреча прошла удивительно мирно, даже душевно. Долгих подробно расспрашивал о делах, интересовался, какая нужна помощь, на прощанье пожелал больших успехов.

Проводив высокого гостя, начальник главка обессилено упал в кресло: пронесло.

На следующий день вышло Постановление Секретариата ЦК КПСС: в целях совершенствования структуры управления промышленностью все главки в составе министерств ликвидировать.

При воспоминании об этой истории Леонтьеву всегда приходил в голову анекдот. Во время войны Сталин проходит через приемную и говорит своему секретарю Поскребышеву:

– Решили мы вас, товарищ Поскребышев, расстрелять.

И уходит.

Через некоторое время снова:

– Нет, все-таки придется вас, товарищ Поскребышев, расстрелять.

И снова уходит.

На приеме по случаю победы Сталин поднимает тост:

– Я пью, друзья, за моих верных помощников. В трудные годы войны мы умели не только работать, но находили время и пошутить. Вот товарищ Поскребышев не даст соврать.

Бытует мнение, что Советский Союз рухнул, потому что в руководстве его были плохо образованные люди, карьеристы, ничего не понимающие в народном хозяйстве. Да нет, люди там были образованные, решительные, умеющие рисковать и брать на себя ответственность. А Советский Союз все-таки развалился. Почему? Все причины будут правильными и все неправильными. Не приживается дерево, если воткнуть его в землю силой. Не прижился нацизм в Германии, не прижился социализм в России. И демократия не очень-то приживается. А что приживется? То, что вырастает из земли само, из семени. Как демократия в Америке или парламентаризм в Англии. Знать бы, что за семя выпускает в российскую почву свои ростки!

Но это было уже много позже. А тогда, в начале 1970 года, Долгих, не зная того, сыграл в судьбе творческого объединения «Контур» роковую роль. Он был ещё первым секретарём Красноярского крайкома и прилетел в Норильск на партхозактив. В прениях выступали руководители комбината и все как один жаловались на телестудию. Особенно эмоциональным было выступление директора завода – того самого, которого поранил пэтэушник:

– Не дают работать! Когда появляется надпись «Контур», я заранее знаю, что скажут какую-нибудь гадость. Рабочих специально настраивают против нас. Это форменное вредительство!

Долгих из президиума строго оглядел зал.

– Карпов Дмитрий Кузьмич! Он здесь?

– Здесь, Владимир Иванович, – вскочил директор студии.

– Вы это дело прекращайте! Телестудия должна помогать работать, а не мешать! Вы поняли?

– Всё понял, Владимир Иванович. Немедленно приму меры!

Наутро на доске объявлений появился приказ о том, что творческое объединение «Контур» расформировывается как не выполнившее взятые на себя обязательства.

IX

Ни Леонтьев, ни его друзья ничего не знали о партхозактиве, приказ стал для них полной неожиданностью. Вечером собрались у Леонтьева, чтобы решить, что делать. Позвали Львова, который всегда поддерживал «Контур», но он не пришёл. Не пришёл и Паша Волчков, он ещё раньше вышел из объединения и вернулся в редакцию информации. Настроение было похоронным.

– Надо увольняться, работать не дадут, – поделился своим мнением Игорь Шадхан, уже имевший опыт конфликта со студией в Воркуте.

– От нас только этого и ждут, – возразил Вагунин. – Уволиться никогда не поздно. Вот так взять и сдаться? Перетопчутся!

Сначала хотели послать телеграммы в «Комсомольскую правду» и в редакцию «Журналиста» с просьбой защитить творческое объединение от административного произвола дирекции телестудии. В «Комсомолку» – потому что «Контур» создавался на базе молодёжной редакции. А «Журналист» по определению был заинтересован в поддержке всех творческих инициатив. Но Леонтьев, хорошо знавший, как в центральных изданиях обращаются с жалобами, возразил:

– Бесполезно. Перешлют в Норильск, этим всё и кончится.

После довольно нервного обсуждения сошлись на том, что конфликт может быть разрешен только вмешательством горкома партии. Небольшая надежда была на то, что «Контур» пользовался популярностью в Норильске, а в горкоме всегда считались с мнением «всего города». Леонтьев вызвался написать письмо на имя первого секретаря горкома с подробным изложением дела. На этом и разошлись.

Лиза сказала:

– Мне это не нравится. Вы провоцируете скандал. Ты уволишься и вернёшься в Москву. А что будут делать остальные? У них здесь квартиры, семьи. Им-то как жить?

– Не мы идём на скандал, нас к нему вынуждают, – объяснил Леонтьев.

Она промолчала и ушла спать, а Леонтьев полночи стучал на машинке, сочиняя докладную записку на имя Савчука.

Заявления об увольнении не подал никто. На другой день Карпов по очереди вызывал членов «Контура» и ставил их в известность о том, в каком качестве они могут продолжать работу на студии. Предложения были унизительными. Игорю Шадхану, самому опытному и талантливому режиссёру, предложили делать информационные выпуски. Инну Назарову посадили за пульт «Орбиты», с этой несложной работой всегда справлялась ассистент режиссёра. Остальных вернули в прежние редакции, не вернув прежних должностей старших редакторов и старших режиссёров. Покорность, с которой члены «Контура» соглашались с предложениями, обеспокоила директора студии. Он понял, что эти сукины дети что-то задумали и все неприятности ещё впереди.

Леонтьев передал свою докладную в приёмную горкома партии. Она начиналась так:

«Три года назад я приехал в Норильск с тем, чтобы собрать материал для книги о геологах Заполярья. Знакомство с жизнью города, уникальность его духовной атмосферы, в которой отчётливо видны все лучшие и наиболее характерные черты современного советского общества, значительно расширили рамки первоначального замысла.

За время пребывания в Норильске, где год я работал у геологов, а два года на телестудии, я неизменно сталкивался с гостеприимством и доброжелательностью норильчан, в том числе и руководителей городских учреждений и предприятий, что позволило мне собрать богатый материал для дальнейшей работы.

В свою очередь, это накладывает на меня ряд обязательств. Стремлением хотя бы отчасти выполнить свой долг перед городом и объясняется появление настоящей записки. Цель её – привлечь самое серьёзное внимание к положению, сложившемуся на Норильской студии телевидения. Приводимые оценки и выводы сделаны на основании детального анализа работы студии за последние месяцы».

Далее следовали полтора десятка страниц плотного машинописного текста. Закончил Леонтьев свою докладную следующим пассажем:

«Норильск не только самый телевизионный город страны по количеству телеприёмников на душу населения. Трудно представить себе аудиторию более благоприятную для тележурналистов, чем норильские зрители. И потому крайне несправедливым, непозволительным представляется уровень нынешнего норильского телевидения, особенно если сравнивать его не только с требованиями современного ТВ, но и с возможностями, которые здесь открываются.

Настоящая записка едва ли имела бы смысл, если бы у автора этих строк не было уверенности в том, что существующий сегодня на студии творческий коллектив даже в этом составе способен на решение гораздо более сложных задач, чем те, которые перед ним ставятся. И есть все основания утверждать, что действенная помощь, направленная на укрепление квалифицированного руководства творческим процессом, не замедлит принести свои плоды.

В. Леонтьев, писатель.»

Копия этой докладной сохранилась в архиве Леонтьева. И всякий раз, натыкаясь на неё, он испытывал неслабеющее чувство стыда. И за подпись «писатель», хотя никаким писателем он тогда не был. И за холуйство, которым была пропитана вся докладная записка. А то он не знал, что представляет из себя Савчук. Было верхом наивности надеяться на то, что этот твердокаменный коммунист, с подозрением относившийся к интеллигенции, как и партийные руководители всех уровней, вникнет в конфликт и поддержит членов творческого объединения. Ни Леонтьев, ни его друзья по «Контуру» наивными людьми не были, но они не нашли другого решения. Другого решения не было. Они были обречены на поражение. Это случилось не тогда, когда разогнали «Контур», а гораздо раньше – когда они объединились, веря в то, что смогут оживить телевидение, мёртвое, как вечная мерзлота.

Вечную мерзлоту не берет даже взрывчатка. Они этого не понимали. Им предстояло это понять.

Между тем события развивались своим чередом. Было назначено открытое партийное собрание с присутствием первого секретаря горкома партии. О повестке не сказали, но все знали, что речь пойдёт о «Контуре». В павильоне собралась вся студия, включая бухгалтерию и техников. Приехал Савчук, тяжело прихрамывая прошёл к столу в центре павильона и занял место рядом с директором студии. Члены объединения сидели в первом ряду, как на скамье подсудимых. Карпов объявил:

– Редактор Леонтьев направил на имя первого секретаря горкома партии докладную записку, которую он назвал «О норильском телевидении». Сегодня нам предстоит её обсудить. Попросим диктора Тараканова её огласить.

Эдуард Тараканов, молодой представительный мужчина высокого роста со звучным голосом, приступил к чтению. Те страницы, где критиковался директор студии, он произносил с умелым сарказмом, как бы подчёркивая своё отношение к беспардонной клевете на своего руководителя. Карпов даже вмешался:

– Тараканов, вы не в эфире. Читайте, а не играйте.

Чтение продолжалось минут сорок. Слушали с напряженным вниманием, иногда раздавался гул возмущения. Наконец, Тараканов прочитал подпись: «В.Леонтьев, писатель», положил докладную на начальственный стол и вернулся на своё место.

– Кто хочет выступить? – спросил Карпов.

Выступить рвались все. Будто прорвало канализацию.

Никогда раньше на Леонтьева не выливалось столько помоев.

– Я не знаю писателя Леонтьева, – гремел Тараканов. – Знаю писателя Толстого, знаю писателя Чехова. А писателя Леонтьева не существует!

– У Дмитрия Кузьмича странная кадровая политика, – горячо поддержала его главбух. – Он подбирает всех, кто не прижился в Москве, все отбросы. Кто такой Леонтьев? Алиментщик и алкоголик. Мы помнил, в каком состоянии он появлялся в эфире!

Игоря Шадхана обвиняли в том, что он ворует чужие идеи и выдаёт за свои. Причём обвиняли самые бездарные режиссёры, у которых никаких идей никогда не было. Инна Назарова не способна воспринимать любую критику. Вагунин пьяница и хам. Богданова высокомерна. Недаром Волчков сначала примкнул к этой компании, но понял, что попал не туда, и вернулся в редакцию информации. Валили всё – и что было, и чего не было. Леонтьев понял, что с момента создания «Контура» за каждым их шагом и каждым словом пристально следили десятки глаз, и теперь всё накопленное раздражение яростно обрушивалось на их головы. У кого-то ярость была искренней, у кого-то она диктовалась пониманием ситуации. Не выступить против «Контура» означало проявить нелояльность по отношению к Карпову.

Члены объединения сидели в первом ряду, как пришибленные. Они предполагали, что собрание будет для них нелегким, но такого не ожидали. В их защиту выступила только редактор детских передач Наташа Дроздова.

– Остановитесь, что вы несёте? Ребята хотели делать живое телевидение, а вы клеймите их, как врагов народа!

Говорить ей не дали. Львов отмолчался. Тамара Маслова покаялась:

– Как руководитель «Контура» я была обязана проинформировать дирекцию студии и партийную организацию о нездоровых тенденциях в объединении, но не сделала этого.

Эта казнь египетская длилось восемь часов. Когда поток желающих выступить иссяк, директор студии предложил:

– Хотелось бы послушать членов «Контура». Кто хочет сказать?

– Я скажу, – поднялась Светлана Богданова. – Когда мы решили обратиться в горком партии, я ещё тогда подумала, что это ни к чему не приведёт. Я оказалась права.

– Вы не верите, что партийное руководство города примет правильное решение? – хмуро спросил Савчук.

– Конечно, не верю. Вы пришли не для того, чтобы разобраться в конфликте, а для того, чтобы его приглушить, оставить всё как есть.

– Богданова, вы разговариваете с первым секретарём горкома партии! – одёрнул её Карпов.

– Спасибо, Дмитрий Кузьмич. Теперь я знаю, кем работает наш гость.

– Леонтьев, мы обсуждали вашу докладную записку. Вы что-нибудь поняли?

– Понял главное, – ответил Леонтьев. – Всех устраивает нынешнее телевидение. Что ж, продолжайте. Мы попытались что-то сделать. Не получилось. Но мы всё-таки попытались.

– Какие будут предложения? – продолжил Карпов собрание.

– Предлагаю уволить всех членов «Контура» как противопоставивших себя коллективу, – пророкотал диктор Тараканов. – Это не только моё предложение, многие товарищи так решили.

– Другие предложение есть? Нет. Тогда давайте голосовать. Голосуют только члены партии. Кто «за»? Против? Воздержавшиеся? Единогласно. Решение принято. Вы хотите подвести итог? – обратился Карпов к Савчуку.

– Подведу. Товарищи поторопились. Неправильно, так же само, увольнять профессиональных журналистов. Нужно дать им возможность исправить сделанные ошибки. Я удовлетворён обсуждением. Коллектив проявил, так же само, требовательность и принципиальность. Городской комитет партии верит, что обстановка на телестудии нормализуется и вы будете успешно работать на благо всего Норильска.

С этими словами Савчук тяжело поднялся из-за стола и прихрамывая пошёл к выходу.

– Собрание закончено, – объявил Карпов и поспешил за секретарём горкома.

Павильон быстро опустел. Расходились, пряча глаза. Только пять стульев в первом ряду оставались занятыми.

– Ну что, друзья мои, всё кончилось, – проговорил Шадхан. – Ты, Валерий, хорошо сказал. Ничего не вышло, но мы всё-таки попытались.

Дома Лиза спросила:

– Как прошло собрание?

– Нормально, – ответил Леонтьев. – Как и должно было пройти. Мы уезжаем в Москву.

– Совсем?

– Совсем.

– Что произошло? Так и не расскажешь?

– Расскажу, – пообещал Леонтьев. – Когда-нибудь потом.

Утром раздался телефонный звонок. Звонил Игорь Шадхан.

– Ты ещё ничего не знаешь?

– Чего я не знаю? – не понял Леонтьев.

– Паша Волчков пытался повеситься.

– Но не повесился?

– Успели вынуть из петли. Что ты на это скажешь?

– Больше никто не повесился?

– Больше никто.

Приехав на студию, Леонтьев принёс Карпову заявление об увольнении по собственному желанию. Такие же заявления подали Шадхан, Вагунин и Богданова. Карпов молча их подписал.

X

Леонтьев с Лизой вернулись в Москву, Шадхан и Вагунин в Ленинград, а Света Богданова осталась в Норильске. Она стала работать учительницей рисования в школе, читала в городе лекции об искусстве по линии общества «Знание». Через несколько лет переехала в Ленинград к родителям. Здесь неожиданно увлеклась тем, что на Западе называется квилт: вручную шьёт одеяла из разноцветных кусочков ткани, они имеют большой успех на выставках прикладного искусства. Сейчас живёт в Великом Новгороде, выпустила две книги стихов, иллюстрировав их своими квилтами.

Игорь Шадхан продолжал заниматься телевидением. Много лет вёл на ЦТ программу «Контрольная для взрослых», снял десятисерийный телефильм о Норильске «Снег, судьба моя», создал и возглавил экспериментальную киностудию.

Валя Вагунин умер вскоре после возвращения из Норильска.

Инна Назарова осталась в городе, некоторое время работала на телестудии, потому что уехать ей было некуда. Приходилось ей очень нелегко в окружении людей, которые не могли простить ей «Контура», а себе – участия в безумном его разгроме. Потом её пригласили на телестудию в Ухте, там она родила сына. Сейчас живёт в Питере, сын вырос, удачно занялся предпринимательством. Каждый год на её день рождения он покупает туры в Испанию, Францию или Венецию.

Паша Волчков тоже некоторое время продолжал работать не студии, потом куда-то уехал. Ничего больше о нём Леонтьев никогда не слышал.

Опыт творческого объединения «Контур» так и остался невостребованным, как все идеи, которые намного опережают время. Только в годы перестройки на ЦТ появился «Взгляд» и программы молодёжной редакции – живое телевидение, похожее на то, что пытался делать «Контур».

Первое время после возвращения Леонтьева в Москву воспоминания о Норильске вызывали в нём тёмную злобу. Но постепенно к нему возвращался тот город, который он знал и любил. Любят не те города, где было весело и легко, а те, где было трудно, где себя преодолел – свою слабость, обиду, боль. Возвращалась тундра с брошенным посёлком на Имангде, палатки гидрогеохимиков на реке Пясина с тучами мошки, гремящие ледоходы на Енисее, дикие полярные зимы и бессонные летние ночи, десятки людей, с которыми сводила его работа и многие из которых становились его друзьями. Норильск, который выпал в его судьбе в молодости, когда всё воспринимается особенно ярко, был особенно дорог Леонтьеву ещё и потому, что он встретил там Лизу.

Часть четвёртая

Третья половина жизни

I

Лиза умерла в два часа ночи 20 июля 1992 года в коридоре малаховской больницы. Всего месяц она не дожила до нашей серебряной свадьбы. Скорая приехала около полуночи. Лиза лежала на тахте в мансарде нашего дома. Врачи не решались подступиться к её изъеденному болезнью телу. Я взял её на руки, спустился по узкой и довольно крутой лестнице и у крыльца положил её на носилки. Свободных мест в палатах не нашлось, её положили в коридоре за ширмой. Она всё никак не могла уснуть. Медсестра дала её таблетку снотворного. Она благодарно улыбнулась слабой беспомощной улыбкой и закрыла глаза. Навсегда.

До рассвета я просидел у её кровати. Рано утром пришли санитары, разрезали большими ножницами её халат, написали на ноге номер фиолетовым фломастером и на железной каталке повезли в морг. Я сопровождал каталку до морга. Дальше меня не пустили. Двери морга закрылись, разделив мою жизнь на неравные части. Две половины жизни остались позади, третья половина только началась. В ней мне предстояло понять, чем была Лиза в моей жизни и что она с собой унесла.

II

Встреча с женщиной, с которой я прожил почти двадцать пять лет и которую всегда любил, хотя понял это только когда она умирала, произошла не то чтобы буднично, но как бы засыпалась мусором внешних бытовых обстоятельств. И сегодня мне приходится разгребать их, как человеку, который бросил в корзину важный документ и теперь роется в ненужных бумажках.

Впервые я увидел её во время командировки в Норильск. Я ещё был спецкором журнала ЦК ВЛКСМ «Смена» и прилетел, чтобы написать о молодёжи города в связи то ли с юбилеем комсомольской организации, то ли с награждением её каким-то орденом, уже и не помню. Помню только, что была зима, город показался мне каменной крепостью в бескрайней тундре, насквозь продуваемой свирепыми ветрами и засыпаемой кубическими километрами пурги.

Тогда я часто ездил в командировки. Как хорошая книга делает близкими людей, которых до этого не знал, так и командировки расширяли круг знакомых. Как и во всех далеких от Москвы городах, в Норильске всегда с интересом встречали приезжих, расспрашивали о столичных новостях, о том, что идёт в театрах, что читают и о чём говорят. Так было и в этот раз. Корреспондент «Заполярной правды» Саша Щигленко, с которым я случайно познакомился ещё в Москве, привёл меня к дочери какого-то местного начальника, у которой, как в салоне Анны Павловны Шерер, собирались молодые журналисты, поэты, самодеятельные художники и музыканты. В разгар вечера с оживлёнными разговорами, подогретыми выпивкой, пришёл младший брат хозяйки салона, совершенно пьяный и агрессивный, начал скандалить и бить посуду. Хозяйка вызвала милицию. Вечер был испорчен, гости поспешно разошлись. Саша кому-то позвонил и сказал мне:

– Я знаю, куда пойти.

Он жил в Норильске уже лет шесть. Рослый парень с мягким характером и обаятельной улыбкой, родом откуда-то с Украины, после школы он работал на шахте, окончил в Херсоне мореходку, получил направление на работу на судостроительный завод в Измаиле. Через год уехал оттуда по комсомольской путевке в Сибирь, оттуда попал на механический завод в Норильске. Писал заметки в «Заполярку», делал радиопередачи. Его взяли на радио и послали в корпункт в Хатанге. Передатчик там был слабый, сигнал не принимался даже в Норильске. Через год он прислал оттуда заявление: «Прошу уволить меня с работы, так как возможности радиопередатчика не соответствует мощности моего дарования». В Норильске посмеялись его нахальству и перевели его в город. Через несколько лет, когда его принимали кандидатом в члены КПСС, первый секретарь горкома партии Савчук возмутился:

– Он же летун, пятнадцать записей в его трудовой книжке!

Член бюро горкома, тогдашний директор комбината Долгих возразил:

– Что в этом плохого? Молодой человек повидал кое-что, узнал людей, набрался опыта. Поэтому и пришёл в газету.

Бюро поддержало директора комбината. Так Саша стал кандидатом в члены партии и заведующим отделом в «Заполярной правде». В Норильске он знал всех и все знали его.

Мы вывалились в морозную ночь, в ещё открытом магазине с тамбуром, обдавшим наши лица щедрым теплом калорифера, купили бутылку сухого вина и после короткой пробежки по ярко освещённому проспекту позвонили в квартиру в новом доме. Открыла высокая молодая женщина, жгучая брюнетка, расцеловалась с Сашей. В однокомнатной опрятной квартире была её подруга, блондинка с золотистыми волосами, в очках, с невыразительным лицом и блеклыми голубыми глазами. Хозяйку квартиры звали Лидой, а её подругу Лизой. Ещё раньше Саша рассказал, что они работают воспитательницами в детском саду.

Вечер прошёл очень мирно и даже как-то душевно. Пили вино, болтали о том, о сём и играли в покер. Лиза проиграла мне пять рублей, я не хотел брать, но она настояла. Помню, что-то дрогнуло в моей душе, когда я увидел эту пятёрку в её руках – в слабых руках девушки, трудно зарабатывающей на жизнь. По тому, как Саша общался с хозяйкой квартиры, я догадался, что их связывают не просто дружеские отношения. Перед тем, как нам разойтись, ему домой, а мне в гостиницу, я спросил:

– Лида твоя любовница?

Он почему-то замялся, не ответил ни «да», ни «нет», но я понял, что мои предположения верные.

Снова я увидел Лизу через год, во время второй командировки в Норильск. Саша Щигленко собрался жениться и устроил в ресторане «Таймыр» что-то вроде помолвки. А вернее – смотрины, представил невесту своим друзьям.

В тот год Енисей встал намного раньше обычного, баржи со спиртным, предназначенным для Норильска, вмёрзли в лёд в ста километрах от Дудинки. Все запасы в городе быстро кончились, остался только «Ликёр розовый», да и то лишь в кафе и ресторанах. Перед началом вечерней работы «Таймыра» на улице собиралась большая чёрная толпа. Как только двери открывались, толпа врывалась в зал и занимала столы. Официантки, не спрашивая, выставляли бутылки «Ликёра розового» и только после этого начинали принимать заказы.

Сашу в городе уважали, директор ресторана оставил ему стол в углу зала. А на вопрос, нет чего-нибудь, кроме ликёра, с сожалением ответил:

– Есть коньяк. Но как его подать? Линчуют!

Выход нашли. Принесли кофейные сервизы, коньяк на кухне переливали в кофейники, из них за столом разливали по чашечкам. Гости, помешав в чашках ложечками, выпивали, стараясь не морщиться. Все в зале смотрели на нас с недоумением: пьют кофе, а становятся всё шумнее.

Люся, невеста Саши Щигленко, оказалась дородной хохлушкой с твёрдым характером. Она работала воспитательницей в том же детском саду, что и Лиза, они были подругами. Вероятно, поэтому Лиза оказалась в числе приглашенных на смотрины, а Лиды не было. Было бы странно, если бы Саша пригласил любовницу. Люся вела себя как хозяйка, вмешивалась в разговоры и решительно отнимала у жениха кофейные чашки, как ей казалось – лишние. В конце вечера все подходили к Саше и доверительно советовали:

– Не женись.

Я был единственным, кто сказал:

– Женись, но не спеши с ребёнком.

Саша вздохнул и ответил:

– Поздно.

Их брак оказался наредкость прочным. Они вырастили сына и дочь, пережили трудные времена в Норильске, переехали в Красноярск, где Саша стал собкором ТАСС по Красноярскому краю. Последние годы живут в Курске, Саша председатель областного Союза журналистов, у них просторная квартире в доме, построенном для начальства. Мы всегда останавливались у них, когда ездили на машине в Крым.

Прочность их брака объяснялась, вероятно, тем, что Саше с его не слишком решительным характером требовалась такая вот жена, всегда знающая, что нужно, и умеющая настоять на своём.

В тот вечер в ресторане «Таймыр» Лиза не сказала и двух фраз. Мне она показалась потерянной, что неудивительно для незамужней девушки на помолвке подруги. Чем-то она меня тронула. Чем – этого я не знаю до сих пор.

Третий раз я увидел её, когда прилетел в Норильск уже надолго, жить. У Люси Щигленко был день рождения, Саша пригласил друзей из «Заполярки», Люся подруг из детского сада. Я посмотрел на Лизу и понял, что нужно что-то предпринимать, если я не хочу, чтобы эта милая девушка так и осталась для меня мимолётным воспоминанием. А этого я не хотел. Но и вторгаться в чужую жизнь было как-то неловко.

Улучив момент, я спросил у Саши:

– У Лизы кто-нибудь есть?

И снова он почему-то замялся, но ответил:

– Был один. Так, ничего серьезного. Сейчас никого нет.

Вообще-то я не бабник. От того, что называют случайными связями, не уклонялся, но и не рвался к ним, как многие мои московские приятели, которых после выпивки всегда неудержимо тянуло по бабам. Я написал полтора десятка пьес, семь из них шли в театрах, но известным драматургом так и не стал, потому что в моих пьесах не было ярких женских ролей. Интригу всегда двигали мужчины, их карьерные устремления, честолюбие или корысть, а женщины оставались на втором плане. Только в одной моей пьесе женщина была главным действующим лицом – в пьесе «Марфа-посадница, или Плач по Великому Новгороду». Она была написана по заказу новгородского драматического театра. Спектакль получился, в Новгороде он пользовался успехом, но по другим театрам пьеса не пошла. «Марфа-посадница» была интересна только в Новгороде. А без городажа, как драматурги называют постановку пьес в десятках театров, автор пьесы обречён на безвестность.

Слова Саши Щигленко о том, что у Лизы никого нет, дали мне зеленый свет. Пригласил её в кино, она приняла приглашение. Потом провели приятный вечер в кафе «Горняк». Через некоторое время позвал её к себе на ужин – на тушеную утку, которую умел готовить. Я боялся, что она не захочет пойти в мужское общежитие, что для женщин в Норильске считалось неприличным. Но она легко согласилась, оставила на вахте комсомольский билет и поднялась в мою холостяцкую обитель. Пока утка тушилась, мы выпили вина и как-то незаметно оказались в постели. Она была застенчива, и мне это очень понравилось.

Разбудил нас чад сгоревшего мяса. Утка обуглилась, ужин не состоялся. Но состоялось нечто большее, Лиза вошла в мою жизнь. Что это значит для нас, я ещё не вполне понимал.

Она провожала меня на Имангду, встречала осенью после возвращения отряда в город. Писала бесхитростные тёплые письма, которые в лагерь доставлялись на вертолёте.

О будущем мы не говорили. Она знала, что я женат и рано или поздно вернусь в Москву. Будущего не было, было только настоящее. Была моя комната в мужском общежитии с узкой односпальной кроватью. Когда Лиза приходила ко мне и оставалась на ночь, поворачиваться на ней приходилось одновременно, как по команде. Даже когда мне дали квартиру и я обзавёлся широкой тахтой, эта привычка у нас сохранилась.

О любви мы тоже не говорили. Она из-за природной застенчивости, а я из-за писательского снобизма. Слова о любви казались мне донельзя затертыми, не выражающими ничего. Но других не было. Все слова о любви, какие я знал и какие сумел придумать, я сказал ей за полтора года её болезни, когда она не могла говорить. Она отвечала мне слабой улыбкой и прикрывала глаза в знак того, что она меня слышит.

Её болезнь назвалась БАС, боковой амеотрофический склероз, одна из форм рассеянного склероза. Начинается с атрофии мышц. Когда я прочитал в медицинской энциклопедии, что БАС всегда кончается летальным исходом, я похолодел и вырвал эту страницу, чтобы она не попадалась мне на глаза. Медики не знали, что вызывает болезнь, но я знал. Больше месяца Лиза пролежала в Институте неврологии, каждый день я проводил там по несколько часов и разговаривал с другими больными. Мужчин среди них не было, только женщины. И у каждой толчком к болезни послужило сильное нервное потрясение. У кого-то в автокатастрофе погиб муж, кого-то перепугала соседская собака. Стресс не всегда был одномоментным, он накапливался в организме, как соли тяжелых металлов в костях. Так случилось с Лизой. И причиной её болезни почти всегда был я.

Когда-то я написал в пьесе о взрыве на норильском руднике, при котором погибли два горняка:

– Разве не убиваем мы тех, кто нас любит, когда пьём, врём, вытворяем разные пакости? Тебе просто не повезло. Если бы твой отец был бухгалтером, а не горняком, ты так бы и не узнал, чем оплачивается твоя жизнь. Арифмометры не взрываются. А может, взрываются? Только мы не слышим.

Вот так всегда. Сначала напишешь, потом понимаешь, что написал.

III

Ещё в ту далекую весну на Имангде я запомнил чувство, которое возникало, когда останавливаешься на сопке и оглядываешься на свою лыжню. Она всегда уходит очень далеко назад и теряется в распадках. Как жизнь, которую уже прожил.

Лыжня, которая привела меня в Норильск, тянулась через Москву, Среднюю Азию, комбинат «Североникель» на Кольском полуострове и пять студенческих лет в Ленинграде, от которых остались только воспоминания о промороженных трамваях, громыхающих по Московскому проспекту, и пронизывающих ветрах на набережной Невы. Пусть Лизы от посёлка под Архангельском, где она родилась, был таким же длинным и извилистым.

Она окончила факультет дошкольного воспитания в местном пединституте, взяла распределение в небольшую архангельскую деревню, преподавала в начальных классах. На молоденькую учительницу положил глаз местный тракторист, первый парень на деревне, сын председателя колхоза. На его ухаживанья она не отвечала, а он не привык, что ему отказывают, однажды взял её силой и предложил идти за него замуж. Она отказалась. Уголовное дело за изнасилование стараниями отца замяли, а Лиза взяла в райкоме комсомола путёвку и улетела в Дивногорск на строительство Красноярской ГЭС.

Об этом она мне рассказала сама, выдав этот случай за историю своей знакомой. Но я понял, что она говорит о себе.

Года через два после нашего возвращения в Москву Лиза сказала, что очень хочет побывать в Норильске, в котором прожила около пяти лет. Я организовал поездку через Красноярск. Там мы сели на рефрижератор и четыре дня плыли до Дудинки по Енисею. Но перед этим съездили в Дивногорск. В автобусе Лиза встретила девушку, с которой когда-то работала зольщицей в кочегарке. Они были ровесницами, но выглядела её знакомая лет на сорок. Позже, когда я смотрел репортажи о покорении Енисея, я всегда её вспоминал.

В Дивногорске Лиза надолго не задержалась, завербовалась в Находку на рыбопромыслы. Там познакомилась с солдатом из Норильска, проходившим срочную в погранвойсках, и вышла за него замуж. Они вместе прилетели в Норильск и поселились в квартире родителей. Но семейная жизнь не заладилась. Муж хотел ребенка, а она всё никак не могла зачать. Родители мужа тоже встретили невестку не очень доброжелательно. Кончилось тем, что они разошлись, она устроилась воспитательницей в детский сад и получила койку в женском общежитие. Здесь наши лыжни и сошлись.

Позже я узнал, какую роль в нашем сближении сыграл мой друг Саша Щигленко. Ещё при самом первом знакомстве с Лизой и её подругой я решил, что его любовницей была Лида, жгучая брюнетка. Нет, его любовницей была Лиза. Об этом она мне рассказала сама:

– Был солнечный день, выпал первый снег. Навстречу мне шёл Саша. И мы распахнулись навстречу друг другу.

Так я никогда бы не написал, но ей были чужды литературные изыски. Она говорила то, что думала, и так, как думала. Она могла сказать: «Давай сегодня останемся дома и насладимся друг другом». И мне это тоже нравилось.

Её признание не вызвало во мне ревности. Я всегда считал, что не имеет значения что было, а важно только то, что будет. А Саше я даже посочувствовал. Непросто ему было сделать выбор между напористой невестой и тихой любовницей. А может, как раз просто, и он был рад отдать Лизу в хорошие руки. О том, что я посвящен в его маленькую тайну, он так никогда и не узнал.

Первый заметный рубец в её душу я невольно нанёс ей, когда уехал в Москву с программой Норильской студии. Центральное телевидение иногда давало местным студиям по часу эфирного времени, передачи транслировались на всю страну по «Орбите». Мы повезли «По норильскому времени», скомпонованную из наших лучших выпусков. Командировка была на десять дней. Почти всё время заняли административные дела и трактовые репетиции. Я вёл передачу, а режиссёрами были Инна Назарова и Игорь Шадхан. Они вымотали всех так, что даже «наш архивариус» Гармаш произнёс свой текст без запинки. Я успел только завезти в издательство «Молодая гвардия» рукопись книги, которую закончил в Норильске, и заехать к жене. Она собралась замуж и хотела получить развод. Договорились, что она пошлёт заявление в норильский суд, а я дам согласие.

Передача прошла с успехом. Вечером в гостинице мы так набрались с телеоператором и бригадиром осветителей, что чуть не опоздали на самолёт, а в Норильск прилетели еле живые. Самолёт просидел в Хатанге три часа, до города мы добрались только утром, все магазины были ещё закрыты. Мы приехали ко мне, из дома я позвонил Лизе на работу и спросил, нет ли у неё заначки, иногда она прятала от меня выпивку. Заначка была. На глазах изумленных собутыльников я полез на антресоли и из мешка старой обуви извлёк бутылку водки. Мы ожили.

После работы пришла Лиза, обрадовалась, увидев меня в целости и сохранности, хоть и не совсем трезвого. Я обратил внимание, что она словно бы осунулась. Потом наш друг, норильский поэт Эдуард Нонин рассказал мне, что за эти десять дней она вся извелась. Боялась, что в Москве я встречусь с женой и в Норильск не вернусь.

– Она тебя любит, – сказал он. – Без тебя она погибнет, помни об этом.

– Спасибо, Эдик, я знаю.

Гораздо более сильный стресс Лиза испытала через некоторое время, когда обнаружилось, что беременна. Для молодой женщины, чей брак распался из-за бесплодности, это было огромным событием. Но я к отцовству был не готов. Сказал ей:

– Ты видишь, как мы живём. Я пью, денег нет, перспектив никаких. Захочешь оставить ребёнка, оставим. Решай сама.

Она сделала аборт. И словно бы погасла. Я понял, что совершил очень большую ошибку, но исправлять её было поздно. Оставалось надеяться, что аборт был удачным и не вызовет никаких последствий. Аборт оказался удачным. Через несколько месяцев Лиза снова забеременела. Я сказал:

– Ну, если это дитё так упорно лезет наружу, так по тому и быть. Рожай.

Она просияла.

На другой день я поехал в суд к Славе Ганшину. Заявление жены о разводе уже пришло. В присутствии секретаря Ганшин официально спросил меня, согласен ли я на развод. Я был согласен.

– Я должен спросить вас о причинах развода, – продолжал он. – Только не говорите, что вы не сошлись характерами.

– Мы действительно не сошлись характерами. Но важнее то, что наш брак уже давно распался.

– Объяснение принимается, – объявил судья.

Из суда я пошёл в сберкассу и заплатил сто рублей пошлины. Потом встретился с заведующей ЗАГСом, с которой был знаком, и попросил её зарегистрировать наш брак в срочном порядке.

– Что за срочность? – спросила заведующая.

– Она беременна.

– Причина уважительная. До завтра потерпите?

– До завтра потерпим.

На другой день она торжественно зарегистрировала наш брак, а потом мы вчетвером, я, Лиза, судья и заведующая ЗАГСом, пошли в ресторан «Таймыр» и отпраздновали нашу свадьбу.

Кто-то сказал, что женщина бывает прекрасной дважды: на ложе смерти и на ложе любви. Нет, самой прекрасной женщина бывает в первые месяцы беременности. Женственность в ней расцветает, как тюльпан на сером весеннем лугу.

Рожать Лиза улетела в Архангельск к родителям. Родился сын. Назвали его Дмитрием. Ни в её роду, ни в моём никаких Дмитриев не было. Моего отца звали Владимиром, а её отца и вовсе Аполлоном, для Архангельска имя совершенно необычное. Решили: пусть будет Дмитрий Викторович. А Илья Викторович у меня уже был.

Месяца через три я взял неделю отпуска за свой счёт и полетел в Архангельск. Посёлок, где жили родители Лизы, был в нескольких километрах от города, при лесопилке. По Северной Двине сюда гнали лес, здесь разрезали его на доски и баланс – ошкуренные метровые кругляшки одного диаметра. Баланс сразу грузили на лесовозы, а доски складывали в огромные штабеля на просушку. Запах свежей сосны – это было единственное приятное впечатление от посёлка. Сама посёлок производил гнетущее впечатление. Серые двухэтажные бараки с печным отоплением и туалетами во дворах, грязные деревянные тротуары, чалые огородики на болоте, на которых сажали картошку. Но самое тягостное впечатление производили люди – поголовно пьяные мужики с серыми лицами, замотанные жизнью бабы, часто тоже пьяные. За несколько дней я увидел не больше десятка трезвых или почти трезвых. Парни после школы охотно уходили в армию и после дембеля старались не возвращаться. А те, кто вернулся, быстро превращались в мужиков с испитыми лицами. Девушки, ровесницы Лизы, давно уже превратились в разбухших или высохших баб, орущих на неухоженных детей. Я понял, почему Лиза уехала из этого посёлка при первой возможности.

Мой тесть Аполлон Иванович, сухонький, очень пожилой белобрысый мужичок с близко посаженными блеклыми голубыми глазами был в посёлке одним из немногих непьющих. Он работал в мебельном цехе, неплохо зарабатывал и всю получку приносил домой. Тёща Ефросинья Егоровна, лет на пятнадцать моложе мужа, работала сестрой-хозяйкой в поселковой больнице и была очень себе на уме. Меня она встретила настороженно и не сразу признала, что дочь сделала не худший выбор. Конечно, зять мог бы быть повыше и из себя повиднее, но уж какой есть. Трёхмесячный Дмитрий Викторович, весь из себя блондин в мать и в деда, лежал в деревянной зыбке и вкусно причмокивал, когда Лиза кормила его грудью.

Из Архангельска в Норильск я возвратился не самолётом, а на ледоколе «Восток-5», проводившим по Северному морскому пути караван судов с трубами большого диаметра для газопровода «Мессояха – Норильск». В архангельской конторе «Норильскснаба» мне дали разрешение на проезд, капитан ледокола поставил меня на довольствие и выделил каюту судового врача, которого почему-то не взяли в рейс. Четверо суток я заворожено смотрел, как расступаются перед ледоколом ледяные поля, сверкающие на незаходящем солнце. Было много белого и голубого, всё было белым и голубым, только вода между льдинами чёрная.

В тот год началась круглогодичная навигация по Севморпути. Тяжелые ледоколы проводили из Мурманска рудовозы с грузами для Норильска, а из Дудинки на Кольский полуостров везли медно-никелевый концентрат для комбината «Североникель». Давний план спасения норильского комбината реализовался с точностью до наоборот.

Через шесть месяцев Лиза оставила сына у родителей и вернулась в Норильск.

IV

Кочевая жизнь вносит в быт приятное разнообразие, но чревата многими осложнениями, когда она заканчивается. В Москве у меня была двухкомнатная кооперативная квартира, перед отъездом в Норильск я её забронировал. Тем временем моя бывшая жена вышла замуж за курсанта академии имени Жуковского, где она работала в канцелярии, и прописала мужа у себя. Не знаю, как ей удалось обойти запрет на прописку в забронированной жилплощади. Возможно, посодействовал председатель кооператива, полковник-интендант в отставке.

Не думаю, что за взятку, брать взятки тогда очень боялись. Скорее по душевному расположению.

Сложилась тупиковая ситуация. Меня не прописывали, так как двух мужей на одну жилплощадь прописывать запрещено. Свободная квартира в нашем кооперативе была, но без прописки я её купить не мог. Я уже с тоской готовился к бесконечному хождению по судам, но знакомый журналист из «Литгазеты», специалист по таким вот бытовым делам, дал хороший совет:

– Никаких судов. Чего ты добьешься? Выписать курсанта? А где ему жить? Наши законы очень гуманны, нельзя выписывать человека в никуда. На это и напирай. Сложилось безвыходное положение. Прошу разрешить мне в виде исключения купить свободную квартиру в моём кооперативе.

– Думаешь, сработает? – усомнился я.

– Ещё и как сработает. По-твоему, в райисполкоме охота с тобой возиться? Им надо закрыть дело, и с плеч долой. А это самый простой выход. Наша бюрократия – конечно, зло. Но только для тех, кто не умеет с ней обращаться.

Сработало. Председатель исполкома подмахнул моё заявление, я стал владельцем двухкомнатной квартиры со смежными комнатами, только не на пятом, а на первом этаже. Но это было полдела. Я уже твёрдо решил перевезти родителей Лизы и сына из-под Архангельска в Москву, а в такой квартире впятером никак не поместиться. Я снял в подмосковной Загорянке просторную летнюю дачу неподалеку от домишки моего друга Алика Лехмуса, перевёз туда всё семейство и стал подыскивать дом.

Мысль купить дом под Москвой появилась давно. Однажды в отпуске мы две недели жили у Лехмуса. Стояла тихая золотая осень. Лиза сказала:

– Господи, как хорошо! Вот бы жить в таком месте!

И я понял, что хочу того же. Не то чтобы я не любил Москву, но после холодного каменного Норильска и Москва казалась каменной и холодной. Вот здесь бы и жить: в золотых березах и светлых мачтовых соснах. Чтобы по утрам будили лесные пичуги, а не машины и трамваи.

Лиза удивлялась:

– Откуда у нас столько денег?

Я объяснил:

– Это Москва. В Норильске за статью в «Заполярке» я получал рублей пять, здесь триста. За передачу на телевидении не сорок рублей, а полторы тысячи. Книга вот-вот выйдет, это ещё тысяч пять.

Книга вышла. Получше первой, но всё равно сервильная. Писатель во мне всё никак не мог одолеть журналиста, в лучшем случае получилась ничья. Но гонорар придал новый импульс поискам дома.

Поиски затянулись на два года. Я обреченно следил, как растут цены. То, что год назад стоило шесть тысяч, поднималось до десяти. Восемь тысяч превращались в двенадцать. Из холодной летней дачи каждую осень мы переезжали на зимнюю, тёплую, здесь же, в Загорянке. Она была поменьше, но дешевле. Хозяевам было важно, чтобы за домом кто-то присматривал. А каждую весну перебирались обратно. Поначалу весь наш скарб помещался в одну тачку. Потом пришлось делать по две и три ходки. А когда я наконец-то купил дом, в кузов грузовика даже не поместились мётлы, которых во множестве заготовил тесть.

Дом я нашёл в подмосковной Малаховке по объявлению. Участок в двадцать соток с соснами и старыми яблонями. Три большие комнаты с верандой внизу и три поменьше в мансарде. Но при первом взгляде на дом мне стало не по себе. Он был запущен до невозможности, я понял, что покупаю вечный ремонт. Но понял и другое: если сейчас промедлю, то уже не угонюсь за стремительным ростом цен.

Дом продавал ректор одного из московских институтов. Здесь жили его родители, старый отец умер, остались мать и её сестра, тоже немощные. Ухаживать за большим домом им было не под силу, а у ректора не было на это времени. Он запросил пятнадцать тысяч. У меня было только девять с учетом стоимости московской квартиры. Он согласился рассрочить платёж на год, но предупредил, что получить разрешение в поссовете будет непросто. Если смогу, тогда по рукам.

Позже его мать объяснила мне причину его уступчивости. На дом нацелилась торговка кладбищенскими цветами с большими связями с маленьким местным начальством, но сказала, что десять тысяч она заплатит, а дороже дом они не продадут никому, поссовет не даст разрешения. Я запасся ходатайствами от «Огонька», «Литгазеты» и «Крокодила» и выложил их перед членами поссовета. Бумага от «Крокодила» произвела сильное впечатление. Посовещавшись, постановили: разрешить покупку дома в порядке исключения.

– Не в порядке исключения, а просто разрешить, – запротестовал я. – Вы нашли основания для исключения, а райисполком не найдёт. И что? Напишите: отказать, а я найду, где ваше решение обжаловать как незаконное.

«В порядке исключения» вычеркнули. Дом стал моим, а я целый год радовался не большим гонорарам, а маленьким. Маленькие можно было тратить на жизнь, а большие сразу уходили в погашение долга.

Было очень жаркое лето 1972 года. Под Москвой горели торфяники. Вечером я смотрел из туалета во дворе на ярко освещённый, затянутый дымом дом и не верил, что мой дом. Тогда я сказал себе: хочу, чтобы из этого дома меня вынесли ногами вперёд.

Так оно, надеюсь, и будет.

V

Ещё в первые недели после возвращения из Норильска, когда я снял летнюю дачу в Загорянке и перевёз туда всё семейство, я уединился в крошечной комнатушке, приспособленной под кабинет, и написал в блокноте список дел, которые нужно сделать. Набралось пунктов десять. Первая же деловая поездка в Москву обернулось пьянкой в редакции с ребятами, которых не видел три года. Как тут не выпить? Так же кончилась вторая поездка. И третья. Через месяц список распух до двадцати дел. А ещё через месяц я перестал заглядывать в блокнот, чтобы не расстраиваться.

Старики смотрели на меня с испугом, а Лиза с тихим ужасом, так часто я не пил даже в Норильске. Только маленький Дмитрий Викторович беззаботно гукал в коляске, которую катал по двору тесть, и моргал голубенькими глазенками. Лиза не сказала мне ни слова упрёка, но я чувствовал, как свинцовая тяжесть ложится ей на сердце.

Утром 10 октября 1970 года я вылил в раковину всё, что осталось от вчерашнего, и объявил, что завязываю. На пять лет. И ничего не пил, даже пива, ровно пять лет, день в день, выдержав мощный напор недоумений, насмешек и призывов завершить пятилетку в три года, а еще лучше в один год.

В Москве к моей дури постепенно привыкли, а в Норильске, куда я прилетал в командировки, это было полной неожиданностью. Каждый мой приезд был хорошим поводом для полнометражной пьянки, которую не останавливало моё в ней неучастие. Впервые в жизни я получил возможность наблюдать дружеское застолье со стороны: как образованные и неглупые люди постепенно превращаются в косноязычных пошляков с идиотскими шутками, беспричинным хохотом и бессвязными разговорами. На другой день они говорили: «Как душевно мы вчера посидели!» А я думал: видели бы вы себя! Неужели и я бывал таким? Конечно, таким, а каким же ещё?

10 октября 1975 года в Сандунах я выпил первую за пять лет кружку пива. И не понравилось. Потом ничего, привык, снова вошёл во вкус.

Эти пять совершенно трезвых лет были моим нечаянным подарком Лизе. Надеюсь, когда-нибудь мне это зачтётся.

Я много работал, хорошо зарабатывал. Писал о Норильске. Три года жизни в нём, несравнимые по насыщенности со всей моей предшествующей жизнью, словно бы обесценили моё прошлое. Я был переполнен Норильском, как бывает переполнен впечатлениями человек, впервые побывавший за границей. Даже начал писать роман, но понял, что до романа не дорос, и отложил наброски в архив. В последующие тридцать с лишним лет я много раз возвращался к ним и снова откладывал. Но теперь понял: если не напишу роман сейчас, то уже не напишу никогда.

После трёхлетнего отсутствия Москва неприятно удивила меня атмосферой всеобщего уныния. Те молодые журналисты и подававшие надежды литераторы, для которых выпивка из средства общения превратилась в образ жизни, выпали в осадок. Многие свалили за бугор по еврейской визе. Немногие ушли в диссиденты, подписывали письма протеста, указывая в них свои адреса, чтобы не затруднять КГБ поисками, их сажали в лагеря и психушки. Остальные впряглись в житейскую лямку, что-то писали по вечерам после службы, пристраивали в издательства свои рукописи по знакомству, с коньяками и кабаками. Рукописи становились в многолетнюю очередь.

Это были годы брежневского застоя, которое много позже стали называть золотым веком советской власти. А чем плохо? Зарплату ещё не задерживали, на пенсию можно было прожить, в провинции с продуктами постоянно случались перебои, зато в Москве было почти всё, «колбасные» электрички и поезда развозили продукты по всей России. Интеллигенция недовольна? Так она всегда всем недовольна, на неё не угодишь.

Я с уважением относился к диссидентам, но считал, что их бодание с властью обречено на неудачу. Советская власть казалась вечной, как вечная мерзлота. Её следовало воспринимать, как климат, и не бороться с климатом, а приспосабливаться к нему. Я приспосабливался, как мог. Конформизм был прочно вбит в моё сознание, как и в сознание моего поколения шестидесятников.

Уныние товарищей, небесталанных молодых литераторов, вызывало во мне раздражение, я ещё был переполнен энергией бурно развивающегося Норильска. Я пришёл в издательство «Молодая гвардия» и предложил идею коллективного сборника – документально-художественной книги о Норильске. Авторами должны были стать три прозаика, сатирик и поэт. Идею одобрили, Норильск был всесоюзной ударной комсомольской стройкой, издательство ставило себе хорошую галочку.

В бригаду я позвал прозаика Евгения Богданова, с которым когда-то жил в одной комнате в общежитии Литинститута. Вторым стал Борис Шустров. В 1956 году он был в числе добровольцев, приплывших в Норильск на теплоходе «Александр Матросов». Позвонил очень известному тогда сатирику Григорию Горину, но он уклонился и предложил вместо себя Андрея Кучаева, автора юмористических рассказов в «Литературной газете» и лауреата премии «Золотого телёнка». Моё предложение принял и поэт Евгений Лучковский. Его стихи мне не очень нравились, но он был свой, что-нибудь напишет.

Командировку нам дали в ЦК комсомола, и летом 1971 года мы вылетели в Норильск. Пробыли там три недели, из них десять дней проработали подручными плавильщиков в анодном цехе комбината, изучали жизнь. Жили в гостинице на Гвардейской площади, я с Богдановым и Кучаевым в «министерском» номере со спальней и большой гостиной с альковом. Позже я описал этот номер в пьесе о взрыве на руднике. Шустрова и Лучковского поселили в двухместном номере этажом ниже.

За десять дней мы подружились с молодыми плавильщиками, они предложили отметить наше знакомство выпивкой. Возникла небольшая заминка. Я тогда не пил, Андрей Кучаев был зашит, а Женя Богданов в завязке. От нашей бригады выступили Шустров и Лучковский. Накупили водки и томатного сока в трёхлитровых банках и устроились в своём номере. Плавильщиков было три человека, а наших двое. Богданов спускался к ним и докладывал:

– Пока встреча идёт на равных.

Через некоторое время:

– Один – ноль, мы проигрываем, Лучковский вырубился.

Ещё через некоторое время:

– Два – один. Наши побеждают.

Единственного стоявшего на ногах плавильщика Боря Шустров пошёл провожать. Как они уходили, мы не видели. Зато с интересом наблюдали из окна гостиницы, как Шустров возвращался часа в два ночи. Проспект был совершенно пустой, Борис был единственным прохожим на тротуарах, освещенных низким солнцем. Он неуверенно двигался от дома к дому, отбрасывая длинную тень, а навстречу ему ехал милицейский «рафик» с зарешеченным кузовом. Но в тот момент, когда встреча казалась неизбежной, Шустров сворачивал за угол. Так повторилось раза три. Но всё кончилось хорошо, идти к начальству и вызволять писателя из вытрезвителя мне не пришлось.

После возвращения в Москву я написал небольшую повесть о геологах, Борис Шустров принёс рукопись о добровольцах 56-го года, а Богданов – о молодых плавильщиках. И если повесть Шустрова требовала только редактуры, то от рукописи Богданова я схватился за голову. В ней был не современный комбинат, а сибирский захолустный колхоз, оставшийся в его памяти с детства. Выслушав меня, Женя запил и улетел во Фрунзе, где у него была любимая женщина. А я остался в Загорянке переписывать его работу. Переписывать пришлось всё, от первого до последнего слова. Тогда я ещё не знал, что через тридцать лет писать книги за других станет моим способом зарабатывать на жизнь. Моих биографов (хотелось бы мне на них посмотреть хоть краем глаза) ожидает открытие – целая подпольная литература: два романа знаменитого автора Незнанского, который за пятнадцать лет издал триста романов, сам не написав ни одного, роман полковника Интерпола о Чечне, два романа обувного короля и три книги крупного российского водкозаводчика.

С рукописью Андрея Кучаева тоже пришлось повозиться, выстраивая из его старых рассказов что-то похожее на повесть. Он тосковал, но со всеми моими предложениями соглашался. На излёте перестройки Андрей с женой-еврейкой эмигрировал в Германию, убоявшись голода и гражданской войны в России, которые он уверенно предрекал. Там писал невеселые рассказы, а незадолго до смерти дал интервью какой-то русскоязычной газете, в котором заклеймил меня за то, что в угоде цензуре я изуродовал его повесть.

Только с поэмой Лучковского я не смог ничего сделать, сборник так и остался без стихов.

Книга вышла. Она называлась «Шестьдесят девятая параллель» и была издана массовым тиражом. На конкурсе имени Николая Островского мы получили поощрительную премию в 200 рублей, по полтиннику на брата. Но гораздо важнее было то, что повести из «Шестьдесят девятой параллели» стали так называемыми паровозами в книгах моих соавторов. Без этого их рукописи так и пылились бы годами. Я тоже кое-что поимел от этой работы, в «Молодой гвардии» меня стали привечать как автора, который на хорошем уровне может писать то, что нужно издательству.

VI

В Москве Лиза окончила курсы стенографии и машинописи и некоторое время работала в стенографическом бюро Министерства нефтяной промышленности. Коллектив был женский, и поначалу она была в полном восторге от коллег, зрелых московских дам. Но постепенно рассказы о них становились не такими восторженными, а потом и вовсе прекратились. На мои расспросы она отмалчивалась, а однажды расплакалась и рассказала, что обстановка в бюро стала для неё невыносимо тягостной.

– Почему? – удивился я.

– Они всё время сплетничают о мужьях. Одной изменяет, у другой пьяный приходит, у третьей жмот, копейки не выпросишь. А у меня всё хорошо. С этим они смириться не могут.

– Ну так и расскажи обо мне. Что я тоже прихожу пьяным. Тем более что это правда.

– Обойдутся! – отрезала она. – Каким ты приходишь, это моё дело, их не касается!

В бюро был строгий режим секретности. Стенографистки по двое дежурили на заседаниях коллегии, остальное время сидели в комнате с железной дверью. Входить к ним имел право только начальник первого отдела и юрист. Стенограммы они вели, но выступления расшифровывали с плёнки магнитозаписи, которая всегда велась на коллегиях. Однажды Лиза унесла кассету домой, чтобы за выходные напечатать то, что не успела. Разразился скандал. Заведующая бюро доложила начальнику первого отдела о грубом нарушении режима секретности, Лизе объявили строгий выговор и пригрозили увольнением. Она пожаловалась:

– Ты бы видел их лица. Они меня выживают.

– Ну и увольняйся. Охота тебе сидеть в этом гадюшнике. Мало у тебя забот по дому?

– Уволюсь, когда захочу я! Я, а не они!

Она была очень покладистым человеком, но умела настоять на своём.

– Что вы делаете, когда нет коллегий? – полюбопытствовал я. – Они же не чаще, чем раз в две недели.

– Ничего. Пьём чай и сплетничаем. Иногда приходит юрист, диктует пару писем и рассказывает анекдоты.

– Сделай вот что, – посоветовал я. – Заведи блокнот и каждый день отмечай по минутам, сколько времени вы занимались делом, а сколько пустой болтовнёй. Через месяц посмотрим, что получилось.

Через месяц получилось вот что: бюро из семи стенографисток тратило в день на дела в среднем по двенадцать минут. Эти подсчёты Лиза отнесла в партбюро министерства. Там изумились: мы ищем резервы, а у себя под носом ничего не видим. Бюро расформировали, оставили только трёх машинисток. Лиза подала заявление на отпуск с последующим увольнением и покинула министерство с чувством исполненного гражданского долга. Эти московские сучки надолго её запомнили.

Но и для неё пережитый стресс не прошёл даром. Стала слабеть правая рука. Мы не догадывались, что это уже дала о себе знать её болезнь.

Между тем забот по дому прибавилось. Семья увеличилась на Илью, моего сына от первого брака. Он был старше Дмитрия на четыре года. Несколько лет я не видел его по просьбе бывшей жены. У ребёнка новый папа, зачем травмировать детскую психику? Но у нового папы отношения с пасынком не сложились. Илья учился плохо, школу прогуливал, курил втихаря и однажды от него даже пахло вином. Мать запаниковала и попросила меня взять его к себе. На перевоспитание. Точно так же моя мать отослала меня на перевоспитание из Ухты, где она преподавала математику в железнодорожном техникуме, к отцу на Кубань, он был завучем в школе посёлка Черноморского в семидесяти километрах от Краснодара и километрах в двухстах от Чёрного моря. Илье, как и мне, тоже было двенадцать лет.

Димка был рад тому, что у него появился старший брат, а все хлопоты по перевоспитанию легли на Лизу. Илья был ленивый и своевольный, учиться не любил и не хотел. Лиза часами просиживала с ним за уроками, он отвечал пренебрежением и откровенным хамством. Она ничего мне не говорила, но я видел её покрасневшие глаза. Однажды я вызвал Илью к себе в кабинет и сказал:

– Если я ещё раз увижу, как Лиза из-за тебя плачет, в тот же день отправлю тебя в Москву, пусть мать из-за тебя плачет.

Внушение подействовало, он присмирел, стал лучше учиться, но добрыми чувствами к мачехе так и не преисполнился. Вот уж верно: мы любим не тех, кто нам делает добро, а тех, кому добро делаем мы.

А ещё через некоторое время к моему немаленькому семейству прибавился ещё один человек, моя мать. Выйдя на пенсию, она переехала в Ленинград к моему брату Юрию. Он был старше меня на восемь лет. При разводе нас поделили, меня ещё в младенческом возрасте забрала мать в Ухту, а Юрий остался с отцом на Кубани. Как это часто бывает, он обладал всеми достоинствами, которых я был лишён. Школу окончил с золотой медалью, Московский энергетический институт с красным дипломом, самостоятельно выучил английский язык. Распределили его на ленинградскую «Электросилу», дали комнату в коммуналке. Потом мать помогла ему купить двухкомнатную кооперативную квартиру. Сначала он жил там с женой, потом развёлся и перевёз мать к себе. Со временем понял, что промозглый Ленинград, в котором он прожил лет двадцать, осточертел ему до последней степени, потянуло на юг, в тепло. Нашёл подходящий обмен в Симферополе, но мать отказалась переезжать с ним. Характер у него был тяжёлый, уживаться с ним было очень непросто. Мне ничего не оставалось, как пригласить мать к себе. Дом большой, как-нибудь поместимся.

А семейство в семь человек – это уже серьезно, только успевай поворачиваться. Я и поворачивался. Как мог.

VII

В глухую осеннюю ночь то ли 79-го, то ли 80-го года, когда дом давно спал, за окном не лаяли даже голосистые малаховские собаки и лишь тяжелые поезда изредка нарушали угрюмую тишину, я сидел в своем кабинете и вчитывался в Стенографический отчет о ХХVI съезде КПСС, выискивая цитату, лучше бы Брежнева и лучше бы подлиннее, чтобы вставить ее в книгу, на которую потратил почти два года жизни. Она называлась “Золотое звено. Книга про Байкало-Амурскую магистраль, написанная ее строителями”. Это была самая больная из всех моих книг. Я и сейчас смотрю на нее с душевной мукой, как на изуродованного тупым акушером ребенка.

А как славно все начиналось!

Однажды я приехал в издательство “Молодая гвардия”, зашел к своей редактрисе (в свое время она выпускала книгу о Норильске “Шестьдесят девятая параллель” и была за нее обласкана начальством) и доверительно сообщил:

– Написал роман.

– Поздравляю, – без всякого воодушевления сказала она. – Большой?

– Большой. Двадцать листов. Хочу предложить его вам. Издадите?

– Ох, Виктор! Вы знаете, как я к вам отношусь. Но… Трудно. Бондарев свое собрание сочинений сунул вне плана, Лиханов толкает пятитомник. А мы же не резиновые.

– Вы не спросили, про что роман.

– Про что?

– Про БАМ.

– Быстро несите! Где рукопись?

– Я пошутил. Я еще не написал роман, только хочу написать.

– Но про БАМ?

– Про БАМ.

– Давайте заявку, поставим в план. И как только, так сразу.

– А если бы не про БАМ? – поинтересовался я.

– А про что?

– Ну, про любовь. Стали бы печатать?

– Про любовь на БАМе – да. Просто про любовь – нет. И не спрашивайте почему. Сами понимаете.

Конечно, понимал. Чего тут не понимать?

Про БАМ я заговорил не случайно. Незадолго до этого творческое объединение “Экран” Центрального телевидения заказало мне четырехсерийный художественный фильм на эту животрепещущую тему. Тематическую заявку одобрили, дали аванс и командировку в любую точку БАМа, чтобы я напитал сценарий живыми реалиями. Я рассудил, что если у меня будет четырехсерийный сценарий, то сваять из него роман не составит труда. И отправился в командировку. Для начала – в Звездный, так назывался первый притрассовый поселок на Западном участке БАМа.

Близкое знакомство с буднями бамовцев произвело на меня сильное впечатление. Эти ребята и девушки не “дорогу века” строили, они решали свои проблемы – одиночества, жизненного неустройства, избавления от безденежья, гнета коммуналок, родительского диктата. Они решали их сами, не надеясь ни на кого. Так было во все времена – и когда молодёжь ехала на целину, и на сибирские стройки или в Норильск. Из первой командировки я привез два десятка магнитофонных пленок. И уже тогда, расшифровывая их, понял, какую книгу напишу. В ней не будет ни одного моего слова, только рассказы бамовцев, непричесанные, без правки.

Последовали еще несколько командировок. И наконец книга была готова. Первой ее читательницей была молодогвардейская редактриса.

– Какую сильную книгу вы написали, – сказала она. – Я плакала. Она не пойдет. Только не спрашивайте почему. Но мы будем бороться.

Рукопись отправили в ЦК комсомола. Еще во времена работы в “Смене” мне приходилось иметь с ним дело. Странное заведение с сотнями откормленных молодых жеребцов и энергичных пожилых девушек. ЦК всегда напоминал мне сложный механизм, работающий на бешеных оборотах. Но не было приводных ремней, связывающих этот механизм с жизнью, он работал вхолостую, сам по себе. Но моя рукопись оказалась ему по зубам.

Через два месяца, погуляв по отделам, она вернулась в издательство. Сказать, что ее обкорнали, значит не сказать ничего. Были вычеркнуты не только самые сильные куски, заставлявшие мою редактрису, да и меня самого, плакать, но и эпизоды вполне нейтральные, мало-мальски живые. Из двенадцати листов осталось пять. К рукописи было приложено шесть страниц указаний.

– Книгу нужно спасать, – констатировала редактриса. – Добавьте очерковых кусков, навтыкайте цитат. Доведите хотя бы листов до восьми. Да что я вам говорю, вы сами знаете, что нужно сделать.

Конечно, знаю. Чего тут не знать.

И вот сижу ночью с карандашом в руках и тупо отмечаю места в Стенографическом отчете о XXVI съезде КПСС, которые можно воткнуть в книгу. И вдруг, как озарение, приходит мысль:

– Господи Боже, да что же я делаю?!

В “Смене” вместе со мной работала замечательная журналистка Тамара Илатовская. Маленькая, с виду жантильная, генеральская дочка. Но ум у нее был острый, мужской, и перо мужское, твердое. А цельности характера можно было только позавидовать. Никогда не забуду, какой скандал она устроила ответственному секретарю, когда он вставил в ее очерк небольшую цитату из речи Хрущева. Цитату сняли, а ответственный секретарь после этого долго еще старался не попадаться ей на глаза.

Скандал она устроила из-за небольшой цитаты. А я сижу и выискиваю цитату побольше. Что со мной? Во что я превратился? Чем я, твою мать, занимаюсь? И самое главное: почему при этом я не чувствую себя говном?

И вот тогда, в ту осеннюю ночь, я понял одну очень простую вещь. Я давно уже не занимаюсь творчеством. То, чем я занимаюсь, к творчеству не имеет никакого отношения. Финансовая деятельность – вот как называется то, чем я занимаюсь. Говоря сегодняшним языком – бизнесом.

Нет, через некоторое время поправился я, все-таки нет. Я занимаюсь делом, которое всегда было выше любого творчества: я борюсь за свою свободу.

С тех пор и борюсь. И борюсь, и борюсь, и борюсь.

И сегодня, издав без малого три десятка самых разных книг, в том числе несколько заказных, подпольных, и не став ни знаменитым (это бы ладно), ни богатым (что огорчительно), вижу главное своё жизненное достижение в том, что практически никогда не высиживал на службе с девяти до шести и не вскакивал по будильнику.

Жизнь удалась?

VIII

Когда два человека решают создать семью, они редко задумываются, что тем самым соединяются два рода, как две реки, каждая со своим нравом. С родителями Лизы у меня никаких разногласий не возникало. Тёща иногда так допекала Аполлона Ивановича придирками, что он начинал материться и лез на неё с кулаками. Я предупреждал:

– Не прекратите, начну пить.

Действовало безотказно. У Лизы с моей матерью отношения поначалу не складывались. Трудная жизнь с эвакуациями в годы войны и постоянными заботами, как меня прокормить, приучили её к бережливости, которая с годами стала болезненной. В Ленинграде она могла по часу мерзнуть на остановке в ожидании трамвая, потому что трамвай три копейки, а троллейбус четыре. Она была недовольна тем, как Лиза распоряжается семейным бюджетом, слишком много тратит на еду. Старые вещи никогда не выбрасывала, а тащила к себе в комнату, отчего комната становилась похожа на лавку старьёвщика. А три хозяйки на одной кухне – это ни к чему хорошему не приводит.

Лиза никогда не жаловалась мне на свекровь, но я видел, чего ей стоит сохранять спокойствие. Нужно было что-то делать.

У меня на участке был старый сарай, который со временем я превратил в баню. К бане пристроил пятнадцатиметровую комнату, в неё охотно переселилась мать. Она стала жить совершенно автономно, конфликты прекратились.

С семьей отца мы долгие годы не соприкасались, только иногда я обменивался с ним письмами. После того, как мать отправила меня к нему на перевоспитание, у него в посёлке я прожил пять лет, до окончания школы. Отец преподавал в школе химию, он был кубанский казак, высокий, грузный, с красным лицом и всегда взъерошенными седыми волосами. Тем, что он кубанский казак, он почему-то очень гордился. Когда я очень раздражал его своей расхлябанностью, говорил: «Твой прадед полковник Афанасий Левашов Переяславскую Раду с Богданом Хмельницким подписывал, а ты…» И так он меня этой Радой достал, что однажды в Ленинграде я поехал в публичную библиотеку, потратил полдня и получил Переяславную Раду. Никакого полковника Афанасия Левашова в ней и близко не было.

Жена у него, учительница биологии, была маленькая, сухонькая, довольно язвительная. Познакомились они в Магнитогорске, отец был там директором школы и членом бюро райкома партии. Потом произошла какая-то история с Янукиндзе, как я понял – крупным партийным деятелем. За связь с врагом народа отца сняли с работы и исключили из партии. Всё шло к тому, что его арестуют, но мачеха проявила решительность, срочно увезла его к своим родственникам в Москву. Оттуда он ушёл на фронт, а после демобилизации вернулся на Кубань. Когда Сталин умер, его восстановили в партии с сохранением стажа, это сделало возможным его назначение завучем.

В студенческие годы я пару раз приезжал к нему на каникулы, после окончания института у него не был ни разу, всё как-то не получалось. Наша переписка носила странный характер. Всё, что я делал, ему не нравилось. Уволился с «Североникеля» – дурак, пять лет учёбы коту под хвост. Стал газетчиком – глупость, чего там можно добиться? Поступил в Литинститут – зачем, у тебя уже есть высшее образование. Если хочешь стать писателем, нужно было оставаться инженером, когда-нибудь написал бы «Сталь и шлак». Этот роман Попова, за который дали Сталинскую премию, он считал вершиной советской литературы. Мои книги, которые я ему посылал, он не читал. Ждал, когда я напишу «Сталь и шлак». Женился – дурак, рано. Развёлся – так порядочные люди не поступают. При этом сам был женат раза четыре. Кроме меня и Юрия, у него были сын и дочь от какого-то другого брака. В юности меня удивляло, как это моя сводная сестра может быть всего на пять месяцев младше меня. Своих детей у него с мачехой не было.

Через несколько лет отец неожиданно пригласил нас погостить у него. Приглашение вызвало у меня большие сомнения. У отца в посёлке был сборно-щитовой коттеджик из двух небольших комнат с верандой и маленький участок. Для отца с мачехой места хватало, а как там разместятся ещё три человека? Смущало меня и другое: как-то поладит Лиза с мачехой? Но она сказала:

– Твой отец хочет увидеть внуков. Ты не можешь отказаться, это немилосердно.

Уговорила. Я отвёз их в Черноморский. Отец встретил нас радушно, мачеха тоже изобразила радость, хотя вид ухоженной, со вкусом одетой Лизы, как мне показалось, её не очень-то умилил. Так получилось, что в это же время у них гостила моя сводная сестра Валентина, красивая молодая женщина со своенравным характером кубанской казачки. Она была замужем за инженером-физиком из Москвы, семейная жизнь у неё не ладилась, она винила в этом всех, кроме себя. Я понял, что ничего хорошего из этого гостевания не получится. И как в воду глядел. Я вернулся в Москву, а недели через две получил от Лизы отчаянную телеграмму: «Забери нас отсюда».

До Краснодара я добрался на самолёте, в аэропорту взял такси и приехал в посёлок. Велел Лизе с ребятами грузиться, а сам зашёл к отцу. Он встретил меня насторожённо. Но я не стал его ни о чём расспрашивать. Он расслабился и поинтересовался:

– Я слышал, тебя приняли в Союз писателей. Это так?

– Приняли, – подтвердил я.

– Поздравляю.

Для людей его поколения Союз писателей был чем-то вроде рыцарского ордена, в который допускались только избранные.

– А что это меняет? – спросил я. – Ты теперь будешь читать мои книги? Но «Сталь и шлак» я не написал и не напишу.

На этом мы распрощались. Я сел в такси и попросил отвезти нас под Геленджик, в посёлок Бетта, куда мы часто ездили в отпуск. В машине Лиза молчала, не хотела говорить при ребятах. Только вечером на берегу моря рассказала, что произошло.

Как я и предполагал, её отношения с мачехой и Валентиной стали портиться с первых дней и быстро переросли во враждебность. Их раздражало в ней всё. Её попытки как-то наладить взаимоотношения встречались в штыки. Я представлял, как две женщины исподтишка могут портить жизнь третьей.

– За что они на меня так? – недоумевала Лиза. – Я же им ничего не сделала.

Я объяснил:

– За то. За то, что ты благополучна, что у тебя здоровые веселые дети, большой дом и муж-писатель. Любой половины из этого хватит, чтобы тебя невзлюбить.

Кончилось тем, что в один прекрасный день Лиза увела ребят обедать в поселковую столовую. Отцу немедленно донесли, он воспринял это как оскорбление. Вызвал её и приказал:

– Убирайся из моего дома!

– В тот же день я отправила тебе телеграмму, – закончила Лиза свой рассказ. – Спасибо, что ты сразу прилетел.

Вернувшись после отпуска в Москву, я написал отцу резкое письмо: «Ты выгнал из дома мою жену и двух своих внуков. После этого ты мне не отец. Забудь обо мне. У тебя больше нет сына и внуков».

Прочитав письмо, Лиза попросила:

– Не нужно его отправлять. Ну, пожалуйста! Это жестоко! Он всё-таки твой отец.

Я возразил:

– Это справедливо. А отцом он мне никогда не был. У меня была только мать.

– Это я виновата. Получается, что я разрушила твою семью.

– Успокойся. Моя семья – это ты. Никакой другой семьи мне не нужно.

Письмо я отправил. Отец написал мне два письма. Я вернул их нераспечатанными. Больше писем не было. Лиза ещё долго переживала эту историю. Шрамов на её сердце прибавилось.

Через три года я отправил её с ребятами под Геленджик, самого задержали дела. Когда освободился, решил: заеду по пути к отцу, нужно помириться, всё-таки отец. Уж какой есть, другого не будет. За два дня до отъезда принесли телеграмму от мачехи: «Отец тяжело болен. Если сможешь, приезжай». Я вылетел в Краснодар. В такси от аэропорта до поселка успокаивал себя: вряд ли что-то серьезное, отец никогда ничем не болел, мачеха паникует. Но оказалось, очень серьезно. Отца сразил тяжелейший инсульт. Когда я приехал, он был еще жив. Через три часа умер. Первый и единственный раз в жизни я поцеловал его. В лоб. Когда он лежал в гробу.

Хоронили отца всем поселком, с гражданской панихидой в клубе, с оркестром, за гробом шло очень много людей – и школьников, и взрослых, бывших его учеников. Я шел вместе с ними и казнил себя за то письмо. Лиза была права, не следовало его отравлять. Если бы я её послушал, отец, возможно, был бы ещё жив. Мы сами убивает тех, кто нас любит.

Оркестр умолк, гроб опустили в могилу, старшеклассники взялись за лопаты и стали забрасывать могилу жирным кубанским черноземом.

Старый учитель давал своим ученикам последний урок труда.

IX

Фильм про БАМ вышел. Он назывался «Лучшая дорога нашей жизни». Правда, не четыре серии, а только три. Его показали по первой программе Центрального телевидения, приурочив премьеру к открытию сквозного движения по БАМу. В «Комсомольской правде» и в «Известиях появились рецензии, очень благожелательные. Однажды поздно вечером мне позвонил режиссёр-постановщик фильма Саша Воропаев и взволнованно сообщил:

– Только что закончилась коллегия Гостелерадио. Нашу картину выдвинули на Государственную премию.

Я его остудил:

– Не спеши радоваться. Премии будут присуждать только через год, а к тому времени все забудут и про БАМ, и про наш фильм.

Так и вышло. Слава, показавшаяся на моём горизонте, сменила курс и проплыла мимо, как Азорские острова. Получив за картину гонорар, я купил «Жигули»-«шестерку», стал чаще возить Лизу и сыновей в театры и в консерваторию на симфонические концерты. В консерватории им больше всего нравился буфет, где продавали бутерброды с чёрной и красной икрой. Я иногда думал, что, услышав Баха, они будут всегда вспоминать этот буфет.

В «Молодой гвардии» вышел роман, который я соорудил из сценария бамовского фильма. На конкурсе Союза писателей и ВЦСПС на лучшее произведение о рабочем классе и колхозном крестьянстве он получил премию. К премии прилагалась медалька, очень похожая на знак лауреата Государственной премии. Я цеплял её, когда приходилась выручать приятелей из вытрезвителя. Иногда помогало.

Борьба за свободу шла успешно.

С годами Норильск не то чтобы забывался, но как бы затягивался дымкой, как порт по мере того, как от него уплывает корабль. Но совсем забыть его мне было не суждено.

Как-то случилось мне побывать в Болгарии по командировке Министерства культуры СССР. Собирал материал для пьесы о советско-болгарской дружбе. Так это называлось. А на самом деле катался по стране, купался в осеннем, уже довольно прохладном море в Варне и Золотых песках и в компании болгарских литераторов наполнял воздухом бутылки «Солнцев бряга». В России бутылки опустошают, а в Болгарии наполняют воздухом. Вообще-то в такие командировки посылают только своих, но свои почему-то не смогли, пришлось спешно затыкать дырку в плане мероприятий. Заткнули мной.

Болгарские братушки, представляя меня, говорили: русский драматург. И я чувствовал себя полковником в свите маршалов отечественной драматургии Гоголя, Островского, Чехова. Но иногда говорили: советский драматург. И будто сдирали погоны, разжаловали в рядовые и отправляли на кухню чистить картошку. Уж лучше бы называли норильским драматургом. Против этого я ничего не имел, так как с норильским театром оказалась связана немаленькая часть моей жизни.

В новую работу для норильского театра меня втравил главный режиссёр Толя Кошелев. После “Особого назначения” он решил, что у меня легкая рука, и настоял, чтобы я написал еще одну пьесу на местном материале. В тот год весь город бурно обсуждал события в лагере “Таежный”, куда учащихся местного индустриального техникума посылали на морковку. Несколько активных подростков начали наводить в лагере порядок. Руководствовались они самыми лучшими побуждениями, но порядок наводили как умели – кулаками. Кончилось это так, как всегда кончаются попытки таким образом навести порядок: озверением, до скотства, в общем-то хороших ребят. После суда над ними в “Заполярной правде” появилась статья “Повелитель мух” (роман Голдинга был тогда популярен), статью горячо обсуждали везде, даже на планерках в горнорудном управлении. Об этой истории Кошелев и хотел поставить спектакль.

Тема показалась мне интересной, я согласился. Первое действие (пьесу назвал “ЧМО” с подзаголовком “Послесловие к приговору”) написал быстро, чуть ли не за две недели. Отослал в Норильск. Там вдохновились, заказали декорации, даже начали репетировать. А у меня как заклинило. Заколодило. Ни с места. Первоначальная ясность обнаружила внутри себя пустоту, я совершенно не знал, чем ее заполнить. Сидел дурак дураком, ничего в голову не приходило. А время шло. Я понял, что драматурга из меня не вышло. Уже готов был позвонить в Норильск и сказать, что пьесы не будет. Но тут в гости ко мне приехал Андрей Кучаев, хороший сатирик и не очень удачливый драматург. Когда я рассказал ему о своем решении, он посмотрел на меня, как на больного:

– Рехнулся? Твою пьесу репетируют, не дожидаясь второго действия! О таком не может мечтать даже Розов! А ты – в кусты? Старик, я перестану тебя уважать. Ты сам себя перестанешь уважать, а это гораздо хуже!

“Если трудности кажется непреодолимыми, значит близок успех”. Сколько раз мне уже пришлось убеждаться в мудрости этого парадокса!

Неожиданно придумался поворот в характере главного героя, пьеса покатилась, как с горы.

Премьера “Чмо” состоялась в ноябре. Я прилетел с Лизой на выпуск спектакля. В Норильске уже была лютая зима с полярной ночью. Кошелев оброс, почернел и едва ли не завшивел. На театре это принято: перед премьерой не мыться и не стричься. Зато в день премьеры был как огурчик: свежий, в лучшем своем костюме, при галстуке.

На прогонах и на генеральной репетиции мы уже видели, что спектакль получился. Но все-таки волновались: как-то будет на премьере, не перегорят ли актеры, не потеряются ли от волнения. Но все прошло как нельзя лучше. Был полный аншлаг, на премьеру явился весь норильский бомонд во главе с самым большим начальством. Все были в восторге. После спектакля пришли с женами ко мне в гостиницу и распили две бутылки шампанского. Просидели часов до трех ночи, отмокая от треволнений. Потом Толя с женой ушли.

Я был особенно рад успеху. Была у меня тайная мысль. Поскольку я стал норильским драматургом, сделал для городского театра уже две пьесы, так не попросить ли у комбината продать мне новую машину. Естественно, по госцене. Моя “шестерка” поизносилась, требовала замены, а на черном рынке новые “Жигули” шли по три номинала, не подступишься. Норильск же получал “Жигули” из фондов Минцветмета, на одну машину не обеднеют. Я знал, как это провернуть. Через первого секретаря горкома партии Игоря Аристова, который наконец-то заменил вечного Савчука. С ним я был знаком еще когда он работал на комсомоле. Он не откажет мне, а на комбинате не откажут ему. Вот, сам директор комбината Машьянов, сменивший Долгих, горячо аплодировал, а потом пошел за кулисы и благодарил актеров. Нет, не откажут. С этой приятной мыслью я и заснул.

Разбудил меня телефонный звонок. Было четыре часа утра. Звонила Людмила, жена Кошелева:

– Толю забрали!

– Кто забрал?

– Милиция!

– За что?

– Пьяный!

Я разозлился.

– О чём ты говоришь? Толя пьяный с двух бутылок шампанского на четверых? Да это ему как слону дробина!

– Он в гримерке выпил бутылку водки. Один. Я не усмотрела.

Постепенно выяснилось, что произошло. Выйди из гостиницы, Кошелев поругался с женой. Она ушла вперед, Толя отстал. Он все время падал в скользких парадных туфлях. А надо сказать, что улицы Норильска полярной ночью очень ярко освещены, просматриваются насквозь. Кошелева заметил милицейский патруль. Оглянувшись, Людмила увидела, что его уже заталкивают в “уазик”.

Что делать? Ситуация была очень серьезная. В стране свирепствовала антиалкогольная компания. Пик ее прошел, но последствия еще давали о себе знать. Доходило до скверных анекдотов. Однажды в пятницу вечером пятеро начальников цехов и главных специалистов норильских заводов собрались в сауне, которые были во всех бытовках, отметить день рождения одного из них. Ему исполнилось пятьдесят четыре года. Дата не круглая, примечательная разве что тем, что имениннику оставался всего год до пенсии, которую северянам платили в пятьдесят пять лет. Народ солидный, уважаемый в городе. Попарились, выпили, душевно поговорили. На выходе их ждал наряд милиции. Утром на экстренно созванном бюро горкома партии всех пятерых исключили из партии и уволили с работы. Руководители комбината понимали, что это дурь несусветная, но сделать ничего не смогли: кампания.

То же ждало и Кошелева.

С трудом дождавшись восьми утра, я позвонил начальнику Норильского УВД, полковнику милиции, который на премьере сидел рядом со мной и очень живо реагировал на всё происходящее на сцене:

– Понравился вчерашний спектакль?

– Очень. Сильное произведение. И очень своевременное.

– Тогда выручайте.

Узнав, в чем дело, полковник с чувством выматерился.

– Когда это случилось?

– В четыре, в начале пятого.

– Почему сразу не позвонили?

– Домой? Посреди ночи? Неудобно.

– А если Кошелева выгонят из партии и снимут с работы – будет удобно? Интеллигенция! Ни хера не понимаете в жизни!

Через полчаса перезвонил:

– Поздно. Все документы оформлены. Ничего нельзя сделать.

– Вы не можете ничего сделать? – не поверил я. – Вы?!

– Я не бог. Дежурный уперся. Принципиальный. Сукин сын. Он у меня из старлеев не выберется.

– Кто может что-нибудь сделать?

– Кто! А-то сами не знаете. Только первый!..

Первый секретарь горкома партии Игорь Аристов принял меня без записи и сразу мрачно поинтересовался:

– За Кошелева пришел просить? Знаю. Уже весь город знает.

– Игорь Сергеевич, – проникновенно проговорил я. – Что вы сказали после “Особого назначения”?

– Что я сказал?

– Что театр сделал огромную работу и нужно коллектив поощрить. Помните?

– Ну, сказал.

– Но ничего не сделали.

– Из головы вылетело. У меня, кроме театра, забот полон рот.

– Вчерашняя премьера – большое дело для города? – продолжал я гнуть свою линию.

– Да, очень нужный спектакль. Мы обязательно подумаем, как поощрить коллектив.

– А здесь и думать не надо. Оставьте Кошелева главным режиссером. Этого хватит.

Аристов долго молчал, хмурился, покачивал головой, точно бы проигрывал в уме какие-то неведомые мне варианты. Наконец сказал:

– Ладно, попробую. Может, мне это и сойдет с рук. Останется Кошелев главным. Но выговорешник ему вкатим. Строгий! С занесением в учетную карточку!

Так и вышло. Кошелев получил строгача, но главным режиссером остался.

А я остался без новой машины. Потому что просить у начальства можно только что-то одно. И только один раз.

Вскоре тема Норильска снова вернулась ко мне. В основу сюжета телевизионного спектакля легла история, которую рассказал мне мой друг, норильский поэт Эдуард Нонин.

X

Он был еврей, но какой-то неправильный еврей. Ну разве бывают евреи-шахтеры? И не какие-нибудь нормировщики или учетчики, а самые настоящие горнорабочие, которые поднимаются из забоя в черной угольной пыли до глаз, оттираются мочалками в душе, выходят на свет божий и ничего-ничего им больше не нужно для полного счастья. Разве что стакан водки.

Таким он и был. Учился в Донецке в горном техникуме, отслужил в армии, работал на шахте. Потом завербовался в Норильск. Через три года зарплата северянина составляла 240% зарплаты жителя материка. Ровно через три года он бросил работу. Совсем. Как отрезало. И в последующие двадцать лет, которые отпустила ему судьба, никуда не устраивался. И это еврей?

Его устраивали – то оператором в котельную, то экспедитором в Управление торговли, то еще куда. Хватало не надолго. Ему невыносима была сама мысль, что нужно вставать по будильнику и куда-то тащиться. В пургу, в сорокаградусный мороз с ветерком. Да пропади оно все пропадом. Он и не вставал. Ах как я его понимал!

Поэт – это не профессия. Поэт – это образ жизни. В этом смысле он был настоящим, большим поэтом.

Когда я приехал в Норильск и познакомился с ним, он был уже очень популярен в городе. Низенький, пузатый, с черной бородищей такой густоты, что ему приходилось раздирать ее пальцами, чтобы закурить или пропустить стопарь. Всегда переполненный веселой энергией, заразительной беззаботностью. Балагур, выпивоха, бабник. Когда ему хотелось выпить, а денег не было (денег у него никогда не было), он заходил в ресторан купить сигарет и уже через пять минут оказывался за чьим-нибудь столом и сразу становился центром компании. Даже с похмелья не бывал угрюмым. Вот он утром продирает глаза, скептически смотрит на себя в зеркало и произносит:

– От длительного потребления алкоголя в лице появляется нечто лисье.

Потом исчезает в туалете. Выйдя, озабоченно спрашивает:

– Мы что вчера пили? «Гымзу»? Надо завязывать, из меня уже «Гымза» льется.

«Гымза» – это было болгарское красное вино в бутылях с камышовой оплеткой.

– Эдя, из тебя не «Гымза» льется, – успокаивали его. – Это у тебя геморрой.

– Да? – оживляется он. – Хорошо. Тогда наливай!..

Стихи у него были такие:

Говорила клизма клизме:

«Не ханжа я вовсе, но

Кроме жопы в организме,

Я не вижу ничего».

Назывались жопизмы. Еще были жопэмы. Подлиннее, но тоже не очень приличные. Это для своих. В городе же он был известен как детский поэт, выступал в школах, на утренниках в детских садах. Малышня его всегда радостно принимала, он веселился, они веселились.

Ворон Ворону сказал:

«Отправляйся на вокзал,

Там у первого вагона

Встретишь тетушку Ворону,

Отвезешь ее домой

И получишь выходной…»

Стихи он начал писать в тюрьме. Вернее, на гарнизонной губе, где сидел, пока в военной прокуратуре ему шили дело о дезертирстве.

Было так. В часть, в которой он служил, приехал с инспекцией генерал. И первое, что увидел: идут два солдатика по плацу, расхристанные, покуривают, болтают. «Ко мне!» – рявкнул генерал. Солдатики испуганно остановились, потом один из них зайцем стреканул на хоздвор. «Стоять!» – завопил генерал, но того и след простыл. «Товарищ генерал, разрешите догнать?» – вызвался второй. «Догони!» И второй с концами. Генерал даже растерялся. «Ну, сукины дети!»

Утром всю часть построили на плацу. Генерал доложил о вчерашнем происшествии и заключил: «Первый солдат – трус. А второй молодец, проявил смекалку. Хочу его увидеть. Обещаю, ничего не будет. Два шага вперед!» Строй не шелохнулся. «Не верите? Даю слово офицера!» Строй не дрогнул. «Ладно, – поднял генерал ставку. – Если признается, пять суток отпуска!» После некоторой заминки на левом фланге произошло шевеление, солдат сделал два шага вперед.

– Это я, товарищ генерал! Рядовой Нонин.

Генерал посмотрел на него с большим сомнением:

– Не ты.

– Я, товарищ генерал!

– Не похож. Тот был повыше.

– Вы не успели разглядеть!

Ну, слово дано. Получил Эдик отпуск. Пять суток промелькнули, как сон, как утренний туман. Решил: задержусь еще на денек, ничего страшного. Потом еще на денек. В часть вернулся только через две недели и тут же загремел на губу. От тоски, от предчувствия долгой неволи сложились первые строчки:

Волк решил: схожу к Ежу

И иголку одолжу…

Может быть, и не эти. Главное – сложились. Стало легче. Стало свободнее. Тогда он еще не знал, что поэзия – это свобода. До тюрьмы не дошло, дело замяли, но за эти недели на губе в нем родился поэт, и это уже было неизлечимо.

Как СПИД.

Писал он и взрослые стихи:

Для чего эти бедра крутые,

Эти груди литые твои,

Словно древнюю тайну открыли

Летней ночью тебе соловьи.

Ты шептала: – Луну погасите!

Соловьев укротите разлив!..

Извиваясь, как змей-искуситель,

Ветер в окна вползал и дразнил.

И колени, испугом прошиты,

Словно в каждом стонала душа,

Друг у друга искали защиты,

По-оленьи ознобно дрожа…

Не знаю, выдержат ли эти строки суд ревнителей высокой поэзии. Может быть, нет. Но для меня они живые. Они неотделимы от этого раздолбая. Вот он лежит в своей комнатушке на продавленной тахте, чешет пузо и с подвыванием читает:

Но разбуженный зов материнства

Отзывался, как эхо, в виске.

И у неба румянец пробился

На стыдливой восточной щеке.

Ничего ты поделать не в силах

С непреложным законом Земли.

Подари мне, любимая, сына.

Подари, подари, подари!..

А за черным окном глухая полярная ночь, каменные двухэтажные помойки в пятиметровых сугробах. Какие, к черту, соловьи, какая луна, какой у неба румянец!

Я не случайно назвал его раздолбаем. Он и был раздолбаем. Более необязательного человека я не встречал. В то время я работал на Норильской телестудии. Договариваюсь с директором студии, что Нонин напишет стихи для праздничной передачи к 7 ноября. Он упирается: не напишет. Я настаиваю: напишет. Он сдается: на вашу ответственность. Эдик рад: хоть какие-то деньги. Договариваемся, что он придет ко мне к восьми вечера и мы вмонтируем его стихи в сценарий. В восемь его нет. В девять нет. В десять нет. А сценарий нужно сдать завтра утром, кровь из носу. В час ночи, гнусно матерясь, я сажусь писать стихи. К утру у меня сто двадцать строк. Еду на студию. Директор поражен: надо же, от Нонина я этого не ожидал, не просто написал, а хорошо написал, правильно.

Больше стихов я не писал никогда.

Справедливости ради нужно сказать, что он подводил не только меня, но и всех, кто имел неосторожность на него положиться. Однажды это для него плохо кончилось. После того, как он бросил работу, его жена, с которой он приехал из Донецка, года три терпела. Потом не выдержала: ну сколько можно кормить этого бездельника. Эдик не слишком расстроился. Послонявшись по квартирам знакомых, бросил якорь у молодой женщины, инженера центральной химлаборатории (той, у которой бедра крутые и груди литые). Назад не просился, чего жена никак не ожидала и была глубоко оскорблена. Подала на развод и алименты (у них была дочь). Исполнительный лист выдали, но алиментов не было. Она в суд. Там развели руками: что мы можем сделать, если он не работает. Так заставьте. Начала писать в горком партии: призовите к ответственности тунеядца. В горкоме то ли помнили о деле Бродского, то ли было не до Нонина. Дали указание суду: примите меры. Уголовная статья: уклонение от уплаты алиментов. Дело попало к судье, которая Эдика знала и хорошо к нему относилась. Она послала ему повестку, он не явился. Вторую – то же. Однажды встретив меня на улице, едва ли не взмолилась: ну пусть Эдуард придет и напишет заявление, что он обязуется устроиться на работу. Я в то время был на него зол, как собака, за историю со стихами. Но все же пошел к нему, передал просьбу судьи. Он клятвенно пообещал: завтра пойду. И, конечно же, не пошел. Кончилось тем, что его доставили в суд с милицией и в тот же день он получил шесть месяцев исправительно-трудовых работ в колонии общего режима.

В один из дней, несколько лет спустя, мою комедию «Ключ», поставленную в московском Новом театре, играли в помещении Театра сатиры. Событие не то чтобы знаменательное, но и не совсем рядовое. Вместе с поставщиком спектакля и композитором Лешей Черным, написавшим к нему музыку, мы отправились в театр. Эдик Нонин тоже поехал, он в то время жил у меня в Малаховке. После спектакля пошли домой к Черному, в кооператив композиторов в Каретном ряду, отметить это дело. За столом разговорились и случайно выяснилось, что Черный и Нонин в одно и то же время были в поселке Нижний Ингаш под Абаканом, Леша там служил во внутренних войсках. Пошли, как всегда в таких случаях, вопросы: того знаешь, а того знаешь? Ответы странным образом не совпадали. Черный никак не мог понять, в чем дело. Я объяснил:

– Вы были в Нижнем Ингаше с разных сторон колючки. Ты охранял, а он сидел.

Недавно в Интернете мне попалась книга правозащитника Генриха Алтуняна «Цена свободы. Воспоминания диссидента», отбывавшего в Нижнем Ингаше семилетний срок. В ней я прочитал:

«И еще была интересная встреча в Н. Ингаше. С одним из очередных этапов в зону прибыл симпатичный молодой человек, который резко выделялся умными глазами и вообще интеллигентностью. Это был норильский поэт Эдуард Нонин. Мы с ним сдружились. Он весьма снисходительно отнесся к моим стихотворным опытам, много и интересно рассказывал о стихосложении, о поэтах».

В книге цитировались стихи Эдика, посвященные Алтуняну:

Когда развеется туман

И ветры вешние подуют

И «враг народа» Алтунян

Свои стихи опубликует, —

У Бурмистровича Ильи —

Такого же «врага народа»,

Давным-давно в кругу семьи

Жующего мацу свободы,

При виде генриховых книг

Гримасою пренебреженья

Лицо перекосится в миг

Или позднее на мгновенье,

И скажет он жене:– Обман,

Невежество! Абсурд! Халтура!

Подумать только, – Алтунян —

И тоже прет в литературу!..

«Мне нравились его стихи, стихи профессионала, – пишет Алтунян. – Помню, он рассказывал, что незадолго до ареста получил премию журнала «Сельская молодежь» за детские стихи «О двух пингвинах». А попал Эдуард в зону за неуплату алиментов, получив смехотворный срок – полгода. В зоне он был всегда несколько месяцев, так что мое литературное образование нельзя считать даже начальным. На самом же деле он просто повздорил с одним из партийных секретарей, которые, как известно, в своем районе, городе, области или крае всегда были вершиной власти, а алименты – просто повод, зацепка. Спустя много лет Борис Чичибабин познакомил меня с прекрасным писателем Феликсом Кривиным, который только что приехал из Норильска. Он рассказал, что Нонин по-прежнему в Норильске. Больше я о нем ничего не слышал».

Эдик по-прежнему был в Норильске и нисколько не изменил своему образу жизни:

Какое дело вам, как, дервиш и бездельник,

Я плачу и смеюсь, где ем, где пью и сплю,

Что не было и нет в моих карманах денег,

Что женщина ушла, которую люблю?..

Бывшая жена уже не приставала к нему с алиментами, махнула рукой. Новая (подарившая ему сына) и не возникала. В один из приездов в Норильск я предложил:

– Приезжай, Эдик, ко мне. Дом большой, места хватит. Пиши стихи и ни о чем не думай, как-нибудь прокормлю.

Незадолго до этого я купил под Москвой дом и, как в свое время Чехов, настойчиво созывал друзей в гости.

Он согласился. Из этой затеи ничего не вышло. Полгода он прожил у меня и написал всего шесть коротеньких стихов. Однажды признался:

– Не пишется. Знаю, что писать должен, потому писать не могу. Всегда мечтал, чтобы ничего не мешало. Оказывается, нужно, чтобы мешало. Не свобода нужна, а мечта о свободе.

Он вернулся домой, устроился смотрителем на газопроводе в тундре на трассе «Мессояха – Норильск». Вот эта работа была по нему: всего раз в месяц нужно утром встать и дойти до вахтового автобуса. А потом уже все делалось само собой: местный аэропорт «Валёк», вертолет до точки, а там сам себе хозяин – пять раз в день снимай показания приборов, а в остальное время пиши стихи. Он много тогда написал. Словно чувствовал, что недолго ему осталось. Одно из последних его стихотворений называлось «Сыну»:

Но пока звучит над головою

Еле слышная моя строка,

Мальчик мой, я буду жить с тобою,

Будто не ушедший на века.

Эдик Нонин умер от рака. В Норильске нет долгожителей. После его смерти жена увезла его сына в Израиль. Говорят, там живут дольше.

Я сказал, что за полгода у меня Эдик написал шесть коротких стихов. Вот один из них:

В окружении волос

Лик пи*ды страшней бандита.

Когда же волосы обриты,

То жалко бедную до слез.

История, которую он мне рассказал, относилась к тому времени, когда он недолго работал экспедитором в Управлении торговли. Сопровождал куриные яйца, которые возили на пассажирских самолётах из Москвы в Норильск. Работа была очень нервная, только и следи, чтобы ящик-другой не спёрли. А спереть норовили все – грузчики в аэропортах, заправщики, механики.

– На мой груз смотрели, как на дичь, – говорил он. – И очень расстраивались, когда она ускользала.

Однажды зимой «Ту-104», набитый ящиками с яйцами, из-за непогоды посадили в Воркуте. Норильск не принимал больше суток. Местное начальство, узнав, какой груз стоит в аэропорту, очень возбудилось, яйца в Воркуту завозили только по большим праздникам. Подступили к экспедитору:

– Продай!

– Не имею права.

– Поморозишь яйцо, посадят.

– Не поморожу, погоду вот-вот дадут.

– А мы не выпустим борт. И что?

– Как это не выпустите?

– А так. Не выпустим, и всё.

– Не имеете права!

– Потом будешь на нас жаловаться. Из тюрьмы.

– Ладно, – сдался Эдик. – Если Норильск разрешит, продам. Почём возьмёте?

– По девяносто копеек.

– Да вы что? Яйцо диетическое, в Москве по рубль тридцать, а в Норильске по два двадцать. По два двадцать продам.

– По рубль тридцать возьмём. А за два двадцать не получится. Нет у нас таких цен. А нам тоже неохота в тюрьму.

– Мне нужно позвонить в Норильск, – заявил Нонин.

– Позвони, – согласилось начальство. – Объясни ситуацию. Или отдадут по рубль тридцать, или все яйца померзнут, их потом только на помойку.

Эдик ещё раньше пытался позвонить в Норильск, но связи ему не давали. Теперь дали.

Трубку взял кто-то из Управления торговли. Нонин объяснил: есть возможность продать весь груз по рубль тридцать. Иначе борт не выпустят, все яйца помёрзнут.

– Кому продать? – спросили из Норильска.

– Местной торговле.

– А по два двадцать не возьмут?

– Говорят, не имеют права.

– Тогда пошли их в жопу.

– Но весь груз пропадёт!

– Да и хер с ним, пусть пропадает. А если отдашь по рубль тридцать, разницу заплатишь из своего кармана.

– Да столько денег я за год не заработаю!

– Значит, сядешь. Всё, разговор окончен.

В мембране зазвучали гудки отбоя.

– Слышали? – спросил Эдик, положив трубку.

– Слышали, – ответило начальство. – Ну и жлобы там у вас в Норильске! Пусть пропадает. Никакого уважения к человеческому труду!

Кончилась эта история хорошо. Погоду дали, борт выпустили, яйца не успели замёрзнуть.

В этом сюжете просматривалась динамичная драматургия. Это хорошо. Но это единственное, что было хорошо. Остальное никуда не годилось. Голодная Воркута, жуликоватое местное начальство. Да и норильская торговля выглядела не лучшим образом. На ЦТ это ни за что не пройдёт.

И тут меня осенило. Да не яйца везёт молодой экспедитор, а цветы, тюльпаны к восьмому марту. А местное начальство хочет, чтобы цветы остались в Воркуте. Чтобы дарить их передовым работницам. А что торгуются, так почему не поторговаться?

Ай да я, ай да сукин сын!

Телеспектакль получился, он назывался «Транзит на Север». Его не раз показывали по Центральному телевидению. И никто не спросил: а правда ли, что тюльпаны в Норильск возят самолётами? Даже в Норильске об этом не спросили. Тогдашний телезритель привык, что по телевизору всегда врут. Нынешний, впрочем, тоже. К этой привычке и я приложил руку.

Борьба за свободу всегда требует жертв.

XI

С начала 80-х годов я перестал писать прозу, переключился на драматургию. Не только потому, что в пьесе всего 60 страниц, а кормит она, если пошла, не хуже, чем романный кирпич. Главная причина была в другом. Проза всё больше становилась тематической, социально-ориентированной и непременно несущей позитивный заряд. Театр оставался единственной нишей, где ещё ценилось качество. Ни за какую взятку главный режиссёр не примет к постановке пьесу, в которой актерам ничего играть, а директору нечем привлечь зрителя. Социальная ориентированность требовалась и здесь, но играла второстепенную роль.

Министерство культуры старалось контролировать молодых драматургов. Периодически проводили семинары, на которых известные драматурги оценивали их сочинения. Молодые драматурги были не такими и молодыми. В отличие от прозаиков и поэтов, средний возраст у них был около сорока лет. Семинары проводились в подмосковных домах творчества Литфонда, попасть на них считалось удачей. Плохо ли пожить почти месяц на всём готовом в уютных коттеджах среди умиротворяющей среднерусской природы, когда не отвлекают никакие домашние дела? Сиди себе и пиши, а написанному сразу дадут профессиональную оценку.

Однажды на такой семинар попал и я. Он проходил в подмосковной Рузе. Я закончил новую комедия и прочитал её ребятам, собравшимся у меня в комнате. По их реакции понял, что она получилась. Позже у комедии был большой городаж, она шла в семидесяти театрах. Чтение естественным образом закончилось выпивкой. Я был в ударе, много говорил и видел, что меня слушают.

К одному из участников семинара, драматургу из Красноярска, приехали из Москвы на выходные две подруги. Одна, лет двадцати пяти, неброской внешности, вторая помоложе, яркая крашеная блондинка с длинными ногами и выразительной фигурой. Звали её Еленой. В конце вечера он сказал:

– Оставь Ленку у себя. Она на тебя запала. А мне они двое ни к чем у.

Она осталась, без всякого стеснения разделась. Я никогда не изменял Лизе и был ошеломлен её свободой и умением вести себя в постели. В понедельник утром я отвёз подруг в Москву. Елена работала секретаршей директора станции юннатов в районе ВДНХ, жила на территории станции в одноэтажных деревянных постройках для обслуживающего персонала, состоявших из комнаты и небольшой кухни.

Я вернулся в Рузу и понял, что меня неудержимо тянет к Елене. Это продолжалось и после окончания семинара. Не знаю, что это было, кризис среднего возраста или что-то другое, но у меня снесло крышу. Я пользовался любым предлогом, чтобы вырваться к ней и остаться у неё. Целыми днями колесил на машине по Москве, сшибая рубли и трёшки со случайных пассажиров, а вечером привозил ей деньги. Дома врал, оправдывая свои отлучки, не очень заботясь о правдоподобности вранья, и заставлял врать друзей, покрывая меня.

Елена была из Пятигорска, невинность она потеряла лет в четырнадцать, и это, по её словам, ей очень понравилось. Прямой путь ей был в валютные проститутки, и позже она прошла его до конца. Но тогда она была только в начале пути, держалась за работу, училась на вечернем отделении в полиграфическом техникуме. Насчёт меня она не строила никаких планов, я для неё был случайностью, каких много в жизни. Приезжая к ней на станцию юннатов, я часто обнаруживал в её комнате следы присутствия других мужчин. Это приводило меня в бешенство, я давал себе слово, что приезжаю к ней в последний раз, но обещание быстро забывал.

Так продолжалось месяца три. Лиза делала вид, что ничего не замечает, но однажды, когда я вернулся под утро, застал её сидящей на кухне с осунувшимся лицом и больными глазами.

– Где ты был? – спросила она. – Только не ври.

– Давай поговорим завтра, – попросил я.

– Ладно, поговорим завтра.

Назавтра она спросила:

– У тебя появилась другая женщина?

– Да, – признался я.

– Какая она? Молодая, красивая?

– Это совсем не то, о чём ты думаешь.

– О чём я думаю? Я хочу увидеть её.

– Одевайся, поехали.

– Куда? – не поняла она.

– К ней.

Мы приехали на ВДНХ. Елены дома не было. Я оставил записку, что был у неё с Лизой и буду ждать её сегодня в семь вечера в ЦДЛ. В Центральный дом литераторов мы с Лизой приехали в половине седьмого. Я посадил её за угловой столик в нижнем кафе, а сам пошёл встречать Елену.

– Что это значит? – спросила она, когда я принёс ей кофе и коньяк. – Я прочитала твою записку. Ты в самом деле был у меня с женой?

– В самом деле.

– Зачем?

– Она хотела на тебя посмотреть.

– Хорошо, что меня не было дома.

– Неважно. Она сейчас на тебя смотрит. Оглянись на женщину в углу. Это она.

– Ты спятил! – сказала Елена.

– Спятил я не сейчас, а когда связался с тобой. Сейчас я пытаюсь разрулить ситуацию. И не вижу другого способа. Пойдём, я познакомлю тебя с Лизой.

Мы перешли за угловой стол. Лиза и Елена пожали друг другу на руки. Не слишком дружелюбно, но пожали. Чтобы разрядить напряжение, я предложил поужинать в Дубовом зале. В ресторане к нам присоединился мой друг, который был в курсе моих семейных проблем и не раз покрывал мои отлучки.

– Драматург не профессия, – сказал он. – Драматург – это выверт в мозгах.

Из ЦДЛ я отвёз Лизу с Еленой к нам домой. Я не знал, почему это делаю. Только чувствовал, что делаю правильно. Несколько дней Елена прожила у нас, Лиза помогала ей делать домашние задания, которые ей задавали в полиграфическом техникуме. Кончилось это тем, что Елена неожиданно разрыдалась и уехала в Москву.

Больше мы её не видели.

Через некоторое время Лиза спросила:

– Что она умеет такого, чего не умею я?

Не скажу, что она избавилась от застенчивости, но наша семейная жизнь обновилась.

В другой раз, когда речь случайно зашла об Елене, она произнесла с прорвавшимся чувством:

– Я её ненавижу!

Только тогда я понял, чего ей стоила вся эта история. Пережитый стресс активизировал дремавшую в ней болезнь.

XII

Последний раз мы с Лизой были в Норильске зимой 1990 года. Прилетели на премьеру спектакля по моей пьесе «Придурки, или Урок драматического искусства». У пьесы был подзаголовок: «Постановка комедии А.Н.Островского «Без вины виноватые» во 2-ом отделении Норильлага в апреле 1945 года».

Ещё во время моей жизни в Норильске в архиве «нашего архивариуса» Гармаша мне попалась заметка в бюллетене культурно-воспитательного отдела Норильлага «Металл – фронту». Заметка было такая:

«Культурная жизнь. В клубе 3-го лаготделения была поставлена комедия А.Н.Островского «Без вины виноватые» в исполнении драмколлектива 2-го лаготделения. Несмотря на ряд недостатков, спектакль прошёл хорошо».

Заметка меня заинтересовала. Как в Норильлаге, где сидели двести тысяч зэков, осужденных ни за что, рискнули поставить пьесу с таким названием? Кто её ставил? Кто в ней играл? Чем эта постановка кончилась?

Придурками на зонах называли тех, кто сумел пристроиться не на общих работах, всегда тяжелых физически, быстро доводивших заключенный до смерти. Придурками называли и артистов лагерных театров. Среди режиссёров были выдающиеся деятели театра, попавшие во враги народа из-за нелояльности, а то и вовсе за анекдот, рассказанный не там и не при тех. Многие артисты храбро воевали, даже были Героями Советского Союза, а потом их объявляли немецкими, румынскими или даже японскими шпионами. Вот эти люди и ставили в Норильлаге в апреле 1945 года комедию Островского «Без вины виноватые».

Сюжет много лет жил во мне, прорастал, как случайно занесённое ветром зерно и вылился в идею пьесы. Замыслом я поделился с Сашей Зыковым, сменившем на посту главного режиссёра норильского театра Анатолия Кошелева. Идея ему понравилась. Единственное, что вызвало сомнение: поймут ли зрители спектакль о постановке «Без вины виноватых», когда многие из них никогда не видели комедии Островского и даже не слышали о ней. Решение он предложил такое: в один вечер сыграть комедию Островского, а во второй «Придурков». Так и сделали.

Спектакль получился впечатляющим. Театр обнесли лагерным забором с колючкой и вахтой, по залу ходила вооруженная вохра с овчарками, покрикивала: «Контингент, вставать с мест и переходить с места на место запрещено! Переговариваться запрещено! Аплодировать запрещено!»

В конце спектакля молодой конвойный, парень с вологодчины, спрашивал режиссёра-постановщика:

– А почему эта постановка комедия?

И тот ему отвечал:

– А что же это, если не комедия? Конечно, комедия. Через семнадцать лет встретились мать и сын. Она знаменита, богата. Он здоров. И оба на свободе. Это же, согласитесь, смешно!

В финале этот же конвойный выходил на авансцену:

– После демобилизации я окончил вечернюю школу. Потом педагогический институт. А ещё позже театроведческий факультет ГИТИСа. Я написал три книги о творчестве Островского. Но когда студенты спрашивают у меня, почему «Без вины виноватые» комедия, я предлагаю каждому из них ответить на этот вопрос самому. Потому что я не знаю другого объяснения, чем то, что услышал в апреле сорок пятого года, когда в мою жизнь впервые вошёл театр. Не знаю! Не знаю!.. Ну, что же вы? Аплодируйте! Сегодня это разрешено!..

Аплодисменты, которыми меня встретил зал, когда вместе с артистами и Сашей Зыковым я вышел на поклоны, были моим прощанием с Норильском.

Больше я в Норильске никогда не был. Издали с сочувствием следил, как город переживает наступившие трудные времена. Всем тогда было нелегко, а норильчанам особенно. Либерализация цен обнулила вклады в сберкассах, которые они копили, чтобы хоть когда-нибудь купить жильё на материке. Гиперинфляция обесценивала все северные надбавки. О последующих двух десятилетиях в истории города напишет тот, кто их пережил.

После этой поездки здоровье Лизы резко ухудшилось. Сначала она перестала ходить, потом перестала говорить. Когда я хотел узнать, чего она хочет, перечислял все буквы алфавита. На нужную букву она закрывала глаза.

Моя борьба за свободу превратилась в борьбу за выживание. Все литературные заработки кончились. Я ремонтировал машины в своём гараже, а когда заказов не было, приводил в порядок старый «мерседес», который один мой знакомый пригнал из Германии и поставил у меня на участке. Возиться с ним он не захотел и продал мне за небольшие деньги. Я покрасил его и выгнал на середину двора так, чтобы его было видно из дома. Потом подвёл Лизу к окну и сказал:

– Когда ты выздоровеешь, на этой машине мы поедем в Крым.

Она слабо улыбнулась.

Я до последнего дня верил, что она выздоровеет. Часто повторял случайно попавшееся мне на глаза стихотворение Геннадия Русакова:

Господи, грозною силою

всепрощения твоего

исцели, исцели мою милую!

Больше нет у меня ничего.

Стихи и молитвы находят отклик в сердце, когда человек остаётся один на один с бедой.

Лиза не выздоровела. Её похоронили на Люберецком кладбище рядом с Аполлоном Ивановичем, которому повезло не пережить дочь.

Вдовствовал я недолго. Через некоторое время, почувствовав, что еще немного и меня раздавит тяжелая пустота дома, позвонил молодой женщине, которая последние месяцы помогала мне ухаживать за Лизой. Звали её Наташей. Нашел я её по объявлению в газете «Из рук в руки». Она была на двадцать три года моложе меня, разведена, растила восьмилетнюю дочь. На лето хотела вывезти ее за город, но снять дачу денег не было, мое предложение ее устроило.

– Хочу съездить в Крым, – сказал я ей. – Не составите мне компанию?

– Составлю, почему нет?

Было начало октября, но дни в Москве стояли сухие, солнечные. А в Крыму еще теплее. Но до Крыма мы не доехали. Километрах в шестидесяти от Курска я не обратил внимания на знак «Ремонт дороги», и на скорости под сто двадцать в лобовое стекло моего «мерседеса» влетел камень, поднятый встречной машиной. Триплекс мгновенно покрылся трещинами, словно на стекло накинули марлю, потом очень медленно, как мне показалось, осыпался, и мы оказались наедине с русской природой, ничем от нее не отделенные. Неслабое ощущение.

Кое-как доехали до Курска, где жил Саша Щигленко, у которого мы всегда останавливались по пути на юг. Стали думать, что делать. Нечего было и пытаться раздобыть в Курске лобовое стекло для «мерса», да еще для модели двадцатилетней давности. 92-й год, стекло и для «Жигулей» не сразу достанешь. По всему выходило, что Крым отменяется. Одолжили у Саши пыжиковую шапку, пару шарфов, утром укутались и двинулись в обратный путь. На наше счастье, погода не испортилась, дождя не было.

Аэродинамика у машины была наредкость удачная, в салон задувало только поверху. Но шум, конечно, стоял тот еще.

Часа через три я обратился к спутнице, почти прокричал:

– Времена наступают трудные. Вы одна, я один. Давайте попробуем вместе. Не получится – значит, не получится. А вдруг получится? В мой дом вас привела судьба. Такими знаками нельзя пренебрегать.

Потом прибавил:

– Наверное, сейчас не самое удачное время для этого разговора. А, может быть, как раз удачное. Потому что если вы не захотите меня услышать, то не услышите.

Она услышала. Мы уже много лет вместе.

XIV

Получилось так. Я умер, но готовых гробов почему-то не оказалось, и мне сказали: «Пока гуляй, вызовем».

Было это в просторном мрачноватом зале с откидными креслами вдоль стен, похожем на приемный покой Боткинской больницы, куда меня однажды привезли на скорой. Я зачитался в электричке, прозевал свою остановку и выскочил из вагона, разодрав двери, когда электричка уже набрала скорость. Неслабо приложился плечом об асфальт, кое-как отсиделся на скамейке и отправился дальше по делам. Плечо болело, но терпимо, пройдёт. Но не проходило, и через месяц Наташа отвезла меня в поликлинику Литфонда. Там сделали рентген, разохались и вызвали скорую. Что-то раздроблено, какой-то подвывих, ужас, ужас, немедленная госпитализация как минимум на месяц. А для меня ужас был в том, что я и так затягивал срок сдачи рукописи, а еще месяц – и издатель выкатит мне такой штраф, что от гонорара почти ничего не останется. Дежурный хирург в Боткинской посмотрел снимок и буркнул: «Совсем шизанулись, они скоро с насморком будут привозить на скорой! Раздевайся!» Все плечо и правую руку заковали в гипс. «Свободен. Через месяц гипс снимешь». «У вас?» – робко спросил я. «В своей грёбаной поликлинике! – рявкнул хирург. – Это они еще умеют!»

С госпитализацией обошлось, но как работать, когда я весь в гипсе, свободна только левая рука? По счастливому совпадению незадолго до этого я купил старенький компьютер, еще 286-й, и осваивал его, матерясь почти непрерывно. Целые страницы и даже главы безвозвратно исчезали неизвестно куда. Но клавиатура позволяла печатать одной рукой. Пришлось приспосабливаться. Так и написал роман – одной левой.

Так вот, малый, который сказал мне «Пока гуляй, вызовем», был точь в точь, как тот хирург из Боткинской – такой же рослый, такой же хмурый и озабоченный какими-то гораздо более важными вещами, чем моя жизнь или моя смерть. «Где гулять?» – успел спросить я. «Где хочешь». «А когда вызовут?» «Когда придет время». С тем и исчез в процедурной или как там у них служебные помещения называются. Я остался в приемном покое в полном недоумении. В единственном приличном костюме, который не надевал лет двадцать, в темном галстуке, какого у меня никогда не было, в черных остроносых туфлях, которые когда-то купил на барахолке в Выхино, но только один раз обул и снял – жали. А сейчас они почему-то не жали.

Что, собственно, значит «гуляй где хочешь»? Как я могу гулять в одном костюме на улице, где уже подмораживает и метет снежок? Без документов, без денег? И ни у кого не спросишь. В зале было человек десять. Одни торжественные, при полном параде, готовые хоть сейчас лечь в гроб, другие смутные, в окружении родных со скорбными лицами. Что им до меня, до моих вопросов? Долбанная страна, угораздило меня родиться в ней с умом и талантом, даже помереть не дадут нормально!

Я сел в кресло в углу зала и стал думать, как провести время. Времени у меня было много, примерно вечность. Или ещё не совсем вечность? «Гуляй где хочешь». А где я хочу? Вот, пожалуй, где: в нижнем буфете Центрального дома литераторов. Дубовый зал ЦДЛ с рестораном и верхнее «пестрое» кафе давно уже кто-то откупил для ВИПов, писателей туда пускали неохотно, да они и сами не шли. Чашка эспрессо стоила там пять евро, а двойной коньяк (84 грамма, кто не знает) – 30 евро. Кому же это по карману? Писателям оставили нижнее кафе, там всё было почти по-старому, не даром, конечно, но достаточно демократично.

Там можно спокойно посидеть, выпить, потрепаться со знакомыми. Только вот как туда добраться?

И не успел я об этом подумать, как обнаружил себя за столиком в нижнем кафе ЦДЛ, передо мной фужер с коньяком «Московский», пачка сигарет, а рядом сидит старинный приятель Женя Богданов и рассказывает о романе про Николая Второго, который он писал уже лет двадцать. Жена работала, а он вдохновенно ваял нетленку. И все двадцать лет я о нём слышал. Я бы и сегодня послушал, но тратить на это даже толику вечности показалось нерациональным. Поэтому я спросил:

– Когда закончишь?

– Скоро. Года через два.

– Не спеши, – посоветовал я. – Получай удовольствие от процесса, а не от результата.

– Это почему?

– Потому что, поставив слово «Конец», ты обнаружишь, что твой роман никому не нужен. Его не будут даже читать. Такие нынче порядки в издательском мире.

– Ты мне просто завидуешь!

– Я уже никому не завидую.

– Какой-то ты странный сегодня. Будто не совсем живой.

Я поправил:

– Совсем неживой. Но еще и не мертвый. Как и ты. Только ты об этом еще не знаешь. Это правда, не обижайся.

Но он все же обиделся и пересел за другой стол. Я выпил свои сто пятьдесят «Московского», закурил и почувствовал, что со мной что-то не то. Сигарета безвкусная, будто куришь в темноте, а коньяк как вода. Что за чертовщина? Взял у буфетчицы еще сто граммов. Тот же эффект, вода и вода. Ни в одном глазу. Это что, так теперь полагается? Я уже смирился с тем, что со временем уходит многое, что веселило сердце и грело душу: поэзия, музыка, женщины, природа. Но чтобы потерял свою животворящую силу коньяк? А что же останется от всех мужских удовольствий? Удовольствие бриться? И на хрена мне такая жизнь?

Ко мне подсаживались знакомые, говорили о литературе, а я смотрел на них дурным глазом и мучительно соображал. Это что же происходит? В этом кафе я оказался, пальцем не шевельнув. Буфетчица наливает мне коньяк и не требует денег. Туфли не жмут. Не значит ли это, что я приобрел какие-то новые качества, какими раньше не обладал? Нужно проверить. Как? Очень просто. Я сказал себе: «Хочу оказаться дома». И оказался дома.

Да, оказался дома – в своем кабинете в мансарде, с паутиной в углах, в кресле с продранными подлокотниками, в котором просидел последние лет тридцать, за письменным столом с обшарпанной столешницей, перед монитором, на котором застыло начало романа. Его я уже не напишу, поздно.

Пришла с работы Наташа. Слегка удивилась:

– Ты вернулся?

– Да, отпустили. Не заготовили гробов.

– Нужно было сделать заказ заранее.

– В следующий раз сделаю. Только следующего раза не будет.

Она взяла со стола телефонный «звонарик», распухший от сотен фамилий, большинство из которых мне уже ничего не говорили. Объяснила:

– Позвоню. Чтобы случайно не сказали тебе, что ты умер.

– Не стоит. Для них я давно умер. А они для меня. Посиди со мной. Помнишь, что я сказал тебе, когда предложил выйти за меня замуж?

– Ты много чего говорил.

– Это от волнения. Вот главное. Я сказал: пусть тебя не смущает разница в возрасте. Ты не видела меня молодым, немного потеряла, не на что там было смотреть, а я не увижу тебя старой.

– Помню.

– Это не всё. Есть продолжение, это я уже позже понял. Я не увижу тебя старой, но ты можешь увидеть меня выжившим из ума маразматиком, который ходит под себя. Этого не будет. Тебе повезло. Мне тоже повезло.

Она ушла, а я остался осваиваться с новым своим состоянием. Выходит, я могу перемещаться в пространстве всего лишь движением мысли? Как чайка по имени Джонатан Левингстон из загадочной повести Ричарда Баха? А во времени? Нужно проверить. В какую точку из прошлого я хотел бы попасть? В какое-нибудь хорошее для меня время, не лезть же в плохое с безденежьем или похмельем. Придумал, хоть и не сразу. И тотчас в нём оказался.

Ангрен, шахтерский городок под Ташкентом. Мне двадцать два года, работаю литсотрудником газеты «Ангренская правда». Взяли с испытательным сроком, дали комнатенку в бараке на улице Аэродромной. Не знаю, почему она так называлась, никаких аэродромов там вообще не было, а жили шахтеры. Всю ночь строчу материалы в номер, на рассвете выхожу на крыльцо покурить. Ранняя весна. Городок с его шахтами и угольными разрезами лежит внизу в легкой зеленой дымке. За улицей Аэродромной начинается плоскогорье, за ним горы. На самой высокой под рассветным солнцем ослепительно сверкает снег. В горы уходит дорога. Где-то там, за перевалом, лежит Ферганская долина. Райское, говорят, место. Я думаю, что хорошо бы перейти перевал и оказаться там, в раю. Вообще-то мне и здесь неплохо, но почему не помечтать? Когда ты молод, когда весна, когда все дороги для тебя открыты. Это и есть счастье.

А перевал я однажды перешел. Переехал на редакционном мотоцикле «Иж-56». И очутился не в Ферганской долине, а в Центральной Фергане с её раскаленными солончаковыми степями и шарами перекати-поле. Мечтать-то, оказывается, нужно уметь!

Стоп, сказал я себе, вынырнув из далекого прошлого. Занимаюсь не тем. Кто знает, когда меня вызовут? Может, через час. Или даже через минуту. Коль уж выпала уникальная возможность владеть временем и пространством, нелепо тратить её на ерунду. А что нужно? Попрощаться с друзьями, поквитаться с врагами, попросить прощения у близких людей, кому причинил зло. А если останется время, можно потратить его на что-нибудь приятное, необязательное. Необязательное почему-то всегда приятно, а приятное необязательно.

Друзья. Их у меня осталось немного, всего четверо. При этом один, норильский поэт Эдик Нонин умер больше двадцати лет назад, но вспоминаю я его чаще других. Как только беру в руки орфографический словарь Ожегова, так и вспоминаю. Этот словарь я когда-то одолжил у него и зажилил. Вспоминаю его и когда попадаю в Сети на порносайты. Жалко, что не дожил Эдя до Интернета, очень он эти дела любил. А когда часто вспоминаешь человека, это всё равно, что он для тебя живой, разве нет?

Трое еще здравствуют. Один, правда, не очень. Судья из Норильска Слава Ханжин. Пятьдесят лет назад после института он приехал туда, да так вмерз в вечную мерзлоту. Дочь и внуки у него в Самаре, каждое лето он прилетает к ним и по пути заезжает ко мне. Чего только не было с ним за десятилетия судейства! Я однажды сказал: «Слава, пиши мемуары, тебе есть о чём рассказать». Он тяжело вздохнул: «Пробовал. Трудно. Приходится возвращаться в прошлое, от этого не хочется жить». Года два назад у него обнаружился рак. Ну, думаю, всё. Да нет, выкарабкался. И снова улетел в Норильск, преподает в лицее. Но появиться у него в нынешнем моем состоянии было бы не очень милосердно. Лишний раз напомнить о бренности нашей жизни – зачем? Нет, не стоит.

Остаются двое. Один живет в Израиле, недалеко от Иерусалима, другой в Москве на Алтуфьевском шоссе. Видимся мы примерно раз в год. У меня иногда появляется ощущение, что то ли Москва стала дальше, то ли Иерусалим ближе. Он покупает в дьюти фри аэропорта «Бен Гурион» литровую бутыль «Хеннесси», и мы оприходуем её в душевной беседе. Наутро, правда, совершенно не помним, о чём разговаривали, но общение было очень доверительное, это помним. С московским моим другом та же история, только пьем не «Хеннесси», а армянский «Ной», который не переводится в нашем сельпо.

И пока я решаю, кому первому нанести визит, вдруг вспоминаю, что коньяки-то на меня уже не действуют. Это что же получится? Они будут ловить кайф, а я сиди с постной рожей? Трезвая рожа всегда постная. И о чём говорить? О литературе? Было бы о чём говорить! О бытовых мелочах? Тратить на это хоть кусочек еще отпущенного мне времени? А оно того стоит? Нет, не получается с друзьями. Лучше уж пусть они выпьют за меня на поминках, а потом будут иногда вспоминать меня, натыкаясь на мои книжки с автографами и не зная, что с ними делать. И хранить ни к чему, и выбросить как-то неловко.

Враги. А у меня есть враги? Вроде должны быть, но что-то не припоминаю ни одного человека, при одном имени которого вскипала бы кровь. Мелкие пакостники – да, были, но зачем их помнить? Издатели, которые постоянно недоплачивали мне гонорары? Какие же они враги? Так, мелкие жулики даже не по складу характера, а по своему положению.

Это как же случилось, думаю я, что за всю свою долгую жизнь я не нажил врагов? А вот как. Еще в юности я понял одну важную вещь: если человек мне не нравится, то и я ему не нравлюсь. И не понравлюсь, как ни старайся. Я всегда их сторонился. Это распространенная ошибка: многие подстраиваются под неприятного им человека, льстят, унижаются, завоевывают его доверие. И вот, кажется, завоевали. Но в ответственный момент импозант небрежно посылает их подальше, и на всю оставшуюся жизнь становится их лютым врагом. А кто виноват? Да сами и виноваты.

Так, с врагами разобрался. Что там дальше по списку? Кому из близких людей я причинил зло? Тяжелый случай. Всё вспоминать – вечности не хватит. За это мне придется отвечать на Страшном Суде. Может быть, очень скоро. Единственное моё оправдание – я причинял зло не со зла. Старался быть хорошим мужем своим женам и хорошим отцом своим сыновьям. Не всегда получалось. А у кого всегда получается? Покажите, покажите мне его, я хочу видеть этого человека!

С матерью моего старшего сына я разошелся, когда Илье было три года, а с 12 лет он жил со мной. После школы решил поступать в Школу-студию МХАТ на постановочный факультет, представил на конкурс какие-то свои рисунки и эскизы. Я не вмешивался: твои дела. Но заехал к знакомому сотруднику факультета и спросил, есть ли у сына шансы. Он ответил: «Что вы! Конечно, нет. Он мальчик, а мы берем людей зрелых, с опытом работы в театрах». Илья встретил неудачу мужественно, устроился монтировщиком в новый МХАТ, а после армии все-таки поступил в Школу-студию. Но что-то в нём надломилось, с третьего курса его отчислили за разгильдяйство. Как я понял, неожиданно для него самого. Я созвонился с моим другом, директором норильского драмтеатра, и договорился, что он возьмёт сына в постановочную часть, а через год можно будет восстановиться в Школе-студии. Так и вышло. Илья проучился еще курс, а потом заявил, что ему всё осточертело и заканчивать училище он не будет. Упёрся, и ни в какую. Мне оставалось только пожать плечами. Тебе жить.

После этого чем он только ни занимался: рисовал на бересте картинки с церквушками и продавал их в Варшаве, торговал в Выхино турецким тряпьем, ремонтировал квартиры. А года три назад сдал свою часть дома друзьям и улетел в Индию. Медитировать и изучать йогу. Вернулся худущим, черным, с козлиной бороденкой. Не пил, не курил, не ел мяса. Я-то считал, что вся эта йогистика – полная ерунда, но не возникал. Справедливо полагая, что и он считает ерундой то, чем занимаюсь я, то есть мою писанину. Разница была в том, что моя писанина худо-бедно кормила семью всю жизнь, а йога давала только ему внутреннюю умиротворенность.

И хотя воспитывать Илью было поздно, я всё же чувствовал свою вину перед ним. Вот, ребенок провел детство в неполной семье и это кончилось йогой. Хорошо хоть не наркотой. Нужно все-таки напоследок поговорить с ним, объяснить, как всё получилось.

Мне нужно минуты три, чтобы перейти на половину сына: по коридору мимо спальни, спуститься по узкой и довольно крутой лестнице. (Как, интересно, меня по ней выносили? Ставили на попа?) Но я воспользовался своими новыми возможностями и телепортировался прямо в гостиную Ильи. В гостиной был полумрак, горели какие-то ароматические свечки, а сын сидел на коврике в позе лотоса и что-то бормотал. Наверное, мантры. Я понял, что поговорить не удастся, не прерывать же ритуал. Для меня ерунда, для него не ерунда. Я, может быть, не очень хороший отец, но чужие убеждения уважаю. Даже если считаю их заблуждениями. Мне оставалось вернуться в кабинет, что я и сделал.

Мой второй сын, Дмитрий, на четыре года младше Ильи, вырос в полной семье, так что с этим было всё в порядке. Учился хорошо, сам поступил в Московский институт связи с конкурсом человек десять на место. Утром уезжал, вечером возвращался, мы с Лизой ни о чем не беспокоились. Но вдруг, это было уже на третьем курсе, приходит и говорит, что его не допускают к зимней сессии. За что? За прогулы. Когда же ты прогуливал?

Молчит. Еду в институт. Декан и разговаривать не хочет. Знаете, сколько он прогулял? Называет какую-то несусветную цифру – почти весь семестр. Дома провожу дознание. Оказывается, утром он не уезжал в институт, а шел к своей подружке, бывшей однокласснице. Вот и весь фокус. Что делать? Нужно выручать. Пишу прочувствованное письмо ректору, упирая на то, что студент он хороший, все экзамены раньше сдавал на пятерки и четверки, но вот так получилось – любовь, любовь. Прошу об одном: разрешите сдавать экзамены. Не сдаст – отчисляйте. Но такие письма по почте не посылают. Сажусь за телефон и через знакомых выхожу на большого начальника из Минвуза. Он звонит ректору и просит принять писателя. Цепляю на пиджак медальку ВЦСПС и Союза писателей за лучшее произведение о рабочем классе и колхозном крестьянстве, похожую на лауреатский знак Государственной премии, еду в институт. Ректор принимает меня доброжелательно, вслух читает моё письмо и говорит: «Убедили. Попробую уговорить декана». Вечером звонит декан: «Ладно, пусть сдает. Не сдаст – извините». Первый экзамен был какая-то высшая математика. Дмитрий его с треском провалил. Отчислили.

И что теперь? Армия. До весеннего призыва оставалось полгода, подружка стала приходить к нам домой: видак, музыкальный центр – балдели. А что не балдеть? В армии не побалдеешь. Девчонка оказалась дрянью – наглая, неряха, из-за стола встает, как в ресторане, где за ней всё уберут и вымоют посуду. Лиза долго терпела, наконец не выдержала:

– Вот что, сын. Мы понимаем, что ты страдаешь. Армия – не сахар. Но ты сделал всё, чтобы в неё попасть. Отец отмазывать тебя не будет, нет у него ни возможностей, ни желания. Страдай, но в одиночку. Чтобы я больше не видела в доме твоей подруги. Я не люблю, когда мне хамят. И не нанималась быть ей уборщицей. Ты всё понял?

Всё понял. И исчез из дома вместе с подругой. В армию уходил не от нас, за что соседи нас осуждали. Но Лиза была непреклонна. Она самозабвенно, даже болезненно любила сына, но не хотела, чтобы он вырос бездельником и нахлебником, и не позволяла себе распускаться.

Месяца через полтора пришло письмо. Дмитрий писал, что он в учебке в Чирчике, недалеко от Ташкента. Я тогда еще подумал, как странно сыновья повторяют мои маршруты: Илья – Норильск, Дмитрий – Средняя Азия. Еще он писал, что подал рапорт, чтобы его отправили в Афган. Лиза помертвела. Была середина 80-х, цинки с грузом 200 шли уже сплошным потоком. И с чего вдруг такой патриотизм? Преодолев себя, сходила к родителям подруги. Выяснила: она выходит замуж. И написала об этом Дмитрию. Как порядочная девушка. Сука. Я понял, что нужно включаться. Против армии я ничего не имел, но отдать сына в Афган – перетопчетесь, своих сыновей посылайте, пусть они выполняют интернациональный долг! Поднял все свои связи. Москва, в сущности, маленький город. Все со всеми знакомы, если не напрямую, то через других знакомых и знакомых знакомых. Это оказалось потруднее, чем выйти на начальника из Минвуза. Но через неделю прорезался ход – на заместителя командующего Туркестанского военного округа. Это было уже серьезно.

И вот я телепортируюсь из своего кабинета в «Ту-154», который летит в Ташкент. Рядом в кресле молча сидит Лиза. Останавливаемся в Дурмене, в доме творчества Литфонда, как раз между Чирчиком и Ташкентом. Утром приезжаем в учебку. Сына вызывают на КПП. Он прибегает – во всём белом, в белом поварском колпаке, без всяких следов душевных страданий на румяном лице. Нам очень радуется, будто ничего и не было.

Как оказалось, в учебке готовили поваров для солдатских столовых. К высокому начальству идти не пришлось. Я встречаюсь с ротным, распиваю с ним бутылку коньяка, и он меня успокаивает: «Да не отправим твоего сына в Афган, не бери в голову. Парень толковый, оставим в учебке, будет учить молодых». Свое обещание он сдержал, рапорту сына хода не дал, но в учебке не оставил, отправил служить в Самарканд. В полк связи. Так и получилось, что студент третьего курса Института связи служил поваром в полку связи.

При том что эта история кончилась благополучно, шрамы от неё остались. У меня небольшой по причине моей толстокожести, а на сердце Лизы глубокий. Нервный стресс дал, возможно, ещё один толчок болезни, которая позже свела её могилу.

После армии Димка восстанавливаться в институте не стал. Высшее образование утратило былую привлекательность. Одно время ездил в Турцию челноком, чинил со мной машины в нашем гараже. Потом увлекся компьютерами, да так серьезно, что стал зарабатывать этим деньги. Он пробовал объяснить мне, чем он занимается, но я не стал вникать. Всё равно не пойму. Главное – человек нашел дело по душе и это, слава Богу, не йога. Никаких явных причин виниться перед ним у меня не было, но сидело в глубине души, как заноза, одно очень давнее воспоминание.

Я тогда только вернулся из Норильска, снимал дачу в подмосковной Загорянке, то летнюю, то зимнюю. И вот сидим мы в моем закутке на зимней даче с Женей Богдановым (с тем самым, который начал потом писать роман о Николае Втором), разговариваем о литературе. А о чем нам еще разговаривать? Вдруг влетает Дмитрий с какой-то цветной книжкой в руках (ему было года три) и начинает что-то возбужденно рассказывать. Не прерывая разговора, я разворачиваю его и выпроваживаю за дверь. Не помню, как он на меня посмотрел и посмотрел ли вообще, но жгучий стыд я ощутил сразу же. Ну что же ты, мудила, не мог уделить несколько минут сыну? Он же так хотел с тобой поговорить! И выйти к нему сразу не догадался, продолжал трепотню. Это воспоминание сидело во мне больше тридцати лет, и с годами не слабело. Что ж, сейчас самое время вынуть эту занозу из души, другого не будет.

Я переношусь во флигель, который сын построил на месте старого сарая и бани. Он сидит на втором этаже, воткнувшись в какой-то крутой ноутбук. Внизу на кухне возится его очередная жена. Они у него менялись так часто, что я уже не запоминал их имена.

– Тебе сигарет? – спрашивает он, не отрываясь от компа. – У меня «Парламент».

– Нет, сигареты мне не нужны.

– Интернет барахлит? Перезагрузи модем.

– Да вроде не барахлит.

– А тогда чего? Давай быстро, а то у меня программа…

Он что-то произносит на своём птичьем компьютерном языке, я не понял что, но понял, что разговора не получится. И даже если я его начну, он просто не поймёт, о чём я хочу сказать. Я промолчал. Он отвлекся от ноутбука и внимательно на меня посмотрел.

– С тобой всё в порядке?

– Почти.

– Погоди… но ты же вроде бы… это самое?

– Как видишь, не до конца. Я зашел спросить, как вы меня по лестнице выносили. Носилки же не проходят.

– На руках. А внизу положили на носилки. Я чего-то не въезжаю. Это ты или не ты?

– Я. Но не совсем.

– Как это понимать?

– Как хочешь, так и понимай, – ответил я и исчез.

Вот так, не получилось у меня повиниться. Но хоть попытался.

И что теперь? Я ощущал себя, как богатый человек в Новоарбатском гастрономе. Всё есть, всё могу купить, но ничего не хочу. Могу оказаться в любой точке мира. Хоть в Нью-Йорке, где никогда не был, хоть в Париже, где тоже не был. Если перечислять все места, где я не был, список получится длинный. Но что я увижу в Нью-Йорке или в Париже? Я столько о них читал, что останется только подтверждать: да, Бродвей такой же, всё правильно. И Эйфелева башня на месте. Единственная страна, пожалуй, где мне хотелось бы побывать, это Израиль.

Лет десять назад, когда при финансовой поддержке посольства Израиля вышло второе издание моего романа «Убийство Михоэлса», в Израильском культурном центре на Никитской устроили презентацию. Собралось человек двести, много молодежи. Хорошо слушали меня, задавали умные вопросы. Было телевидение, какая-то пресса. Презентацию вёл первый секретарь посольства Израиля Йоси Тавор. В отчете о презентации в одной из еврейских газет был помещен снимок. Не Михоэлса, как можно было ожидать, и не мой, что тоже было бы естественно, а первого секретаря посольства. На фуршете после презентации он спросил меня, в каких израильских архивах я работал. Узнав, что в Израиле я никогда не был, очень возбудился и горячо пообещал устроить мне лекционный тур с выступлениями в Иерусалимском и Тель-Авивском университетах. С тех пор я туда и еду. Лесков говорил, что русский человек обещает по расположению, а выполняет по обстоятельствам. Еврейский человек такой же, что духовно роднит наши народы.

И вот сейчас я могу оказаться в Израиле без всякой финансовой поддержки посольства, одним движением мысли. Но почему-то медлю. И не сразу понимаю почему. Юрий Нагибин когда-то написал в дневнике: «Как страшно быть неписателем». Имея в виду: как обидно, как несправедливо, что всё, что переживает человек, чем мучается, смывается временем, как скопившийся за зиму мусор вешними водами, совершенно бесследно. Но можно сказать и по-другому: как страшно быть писателем. Вся его жизнь с бедами и удачами, с разочарованиями и со всем житейским бытом – всего лишь сырье, материал для его книг, не важно, хороших или плохих. Он не пишет, чтобы жить, а живёт, чтобы было о чём писать. Так зачем мне видеть новые места, если я уже не смогу о них написать? Даже если это Иерусалим.

Кончается ночь. В спальне Наташи пикает будильник. Половина шестого. Ей приходится так рано вставать, чтобы успеть на электричку. Вот и я становлюсь похож на моего приятеля: жена работает, а я ваяю нетленки, за которые уже давно ничего не платят. Она заглядывает в кабинет:

– Доброе утро! Ты как?

– Нормально.

– Я сегодня не поздно. Тебе что-нибудь нужно? Лекарство от давления?

– Спасибо, мне уже ничего не нужно.

– Я тебя еще застану?

– Кто может знать, когда его вызовут!

Она убегает. Слышно, как стукает калитка.

Ты, хмырь из Боткинской! Я тебя, конечно, не тороплю, но ты все-таки не очень тяни. Не хочу, чтобы жена увидела меня маразматиком, делающим под себя. Она этого не заслужила. Понимаю, у вас там свои проблемы, люди мрут и мрут, гробов не напасешься. Но ты все-таки постарайся. Договорились?

Ну и что остается у меня от моих новых неограниченных возможностей? Да то же, чем я занимался всю жизнь. Только это. Вывожу компьютер из режима ожидания, на мониторе возникает название романа «Третья половина жизни» и эпиграф из Тимура Кибирова:

В общем-то нам ничего и не надо,

В общем-то нам ничего и не надо,

В общем-то нам ничего и не надо,

Только бы, Господи, запечатлеть

Свет этот мертвенный над автострадой,

Куст бузины за оградой детсада,

Трех алкашей над вечерней прохладой,

Белый бюстгалтер, губную помаду

И победить таким образом смерть.

И еще несколько строк, от автора: «Все они уже умерли. Мы тоже умрем. Все. И от нашей жизни останутся никому не нужные книги. Но если мы их не напишем, не останется вообще ничего».

Я уже, наверное, не напишу, не успею. Но писать нужно. Сколько успею. Набираю: «Часть первая»…

Ну нет, вы не заставите меня умереть раньше смерти! Всех вызовут? Да, всех. Но пока мы хоть немного живы, мы бессмертны!

2013

Content

Виктор Левашов
Третья половина жизни

Вместо пролога. Возвращение из тундры

Часть первая Бросовый ход

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

Часть вторая Нулевой пикет

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Часть третья Вечная мерзлота

I

II

III

IV

V

VI

VII

VII

VIII

IX

X

Часть четвёртая Третья половина жизни

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIV