Женевьева Дорманн

Бал Додо

Есть господа, что будить не боятся

Мертвые рифы в их вечном ночлеге.

Бескомпромиссный противник эрзаца,

Я воскресить не хочу и стараться

Тусклые тени в забытом ковчеге.

Прочно забыты названия тканей,

Что укрывали красоток истлевших,

И, как ни силься, не хватит стараний

На словари и на поиск названий

Бригов разбитых, портов постаревших.

Все же распутаем нити романа,

Понаблюдаем небес драпировку:

Запад муссоны рисует багряным,

Птицы уходят с пути «Сен-Жерана»;

Буря уже начала подготовку.

Плотно завесили небо Сюрата

Ткани из списка имен Фимиама,

Россыпи градин в четыре карата,

И гиацинтов разбитая вата,

И немигающий глаз урагана.

Здесь жил Шарден, и окрасилась челка

В желтые фрукты, лиловые ливни,

Шея в платке из индийского шелка.

И адмиралов подвозит двуколка

К ветра балконам в империи лилий.

Жорж Сен-Клер. Октябрьский ковчег

Глава 1

В очередной раз Бени предстояло лететь на этом убогом самолете. «Боинг-747» держал курс на острова Индийского океана и вместил такое количество пассажиров, что их везли как груз. Экипаж прозвал этот рейс «помоечным» — за первые же два часа полета самолет превращался в мусорную свалку.

Стюардессы со стюардами повели на посадку длинную очередь пассажиров; в хвостовой отсек размещали индийцев, китайцев, метисов и туристов — их легко было узнать по одежде, — и повсюду на всех языках мира орали дети. Стоило Бени увидеть стюардессу, обслуживающую ее сектор, как сразу стало ясно — от этого путешествия не стоит ждать ничего хорошего. Долговязая сорокалетняя кляча, тощая и дряблая, с жестким тонкогубым лицом и обесцвеченными всклокоченными завитушками. Эдакая помесь вожатой отряда скаутов и тетушки Терезы, которую Бени ненавидела, — такая же злобная и отталкивающая. Наверняка на этот помоечный рейс ее просто сослали и этим положили конец ее карьере. Коллеги держались от нее подальше, а два безумно веселых стюарда корчили рожи у нее за спиной. Паршивое начало!

— Проходите! Проходите! — кричит «вожатая», подгоняя индианку, та с большим трудом протискивается, в одной руке у нее младенец, в другой огромная сумка, которая застревает в проходе, еще двое малышей цепляются за подол. Сзади без багажа шагает молодой муж, его руки заняты тем, что он что-то выковыривает из зубов.

В салоне головного отсека просторнее; он считается бизнес-классом и заполнен реюньонскими чиновниками, летающими за казенный счет, и состоятельными островитянами, которые, глядя на то, что творится в хвостовом отсеке, ничуть не жалеют о потраченных деньгах — зато можно сидеть поудобнее и кушать повкуснее. Бени хорошо знаком этот тип людей. Чего стоит одна только семейка Люнерецев — она заметила их еще в зале ожидания Орли. Папа, мама и близняшки Вирджиния и Каролина. Они живут в городе Керпипе и доводятся дальними родственниками по бабушке со стороны отца. Хотя на Маврикии все белые доводятся друг другу какой-нибудь родней, их осталось не более двух десятков семей, они живут обособленно и в смешанные браки с индийцами, китайцами и метисами не вступают. В детстве Бени училась в колледже Сестер Лоретты в одном классе с близнецами Люнерец. Уже тогда они были здоровенными дылдами с огромными косами и выступающими челюстями, из которых торчали зубищи размером с детскую лопатку. Вивьян, с его особым чувством юмора, прозвал их «детки-людоедки» и описывал, как они обгрызают детские окорочка. При таких габаритах поражали их тонкие писклявые голоса — куда больше им подошли бы такие, что сродни пароходным гудкам в туманную ночь.

Вот и сейчас Бени сделала вид, что не заметила их, но визгливая Вирджиния де Люнерец истошным голосом стала окликать ее по имени. Улизнуть было невозможно, и Бени пришлось подойти поздороваться с ее родителями, моля Небо, чтобы они не висли на ее шее всю дорогу. К счастью, тщеславие Люнерецев обязывает их путешествовать только бизнес-классом, и это избавляет ее от такого соседства.

Каролина Люнерец мигом определила, что у Бени билет не в бизнес-класс, и тут же запричитала:

— Бедняжка, ты в этом салоне!

— Да, — съязвила Бени. — Я деньги коплю, хочу просадить их в казино. А потом, там, в хвосте, люди повеселее.

Это выходит далеко за рамки понимания Каролины. Она морщит свой кроличий нос, розовый от прыщей.

— Ты — и на равных со всеми этими индусами!

— А знаете что, — злорадно добавила Бени, — честно говоря, я просто боюсь, ведь когда самолет падает, именно носовая часть разбивается всмятку. Статистика! Погибших собирают по кусочкам и сваливают в одну кучу не сортируя. А потом эту студенистую кучу закапывают в одну могилу. А вот в хвосте шанс остаться в живых все-таки есть.

Содрогнувшись, Изабель Люнерец поспешно перекрестилась, и все ее тяжелые золотые цепочки задрожали.

— Хватит рассказывать всякие ужасы, Бени! Ты накличешь на нас беду!

Она уже не обмахивала свое декольте, от этого даже климактерический прилив у нее внезапно прекратился.

В это время ее муж, коротко стриженный господин с аккуратными усиками, как у отставного английского офицера Индийской армии, и тугим воротничком вокруг тощей шеи, делал вид, что читает «Файнэшнл», а сам исподтишка бросал нескромные взгляды на длинные-предлинные ноги Бени де Карноэ, открытые почти до самых бедер, декорированных короткой розовой юбочкой.

Это заметила и мамаша Люнерец и перевела разговор на болезненную для Бени тему: надо же поставить на место эту наглую девицу, которая вместо того, чтобы носить траур по усопшей бабушке, так непристойно оголилась.

Хотя чему тут удивляться при таких-то родителях: полоумная мать-англичанка, которая торчит на Пунт-д'Эсни, и папаша, который вообще сбежал.

— …Я вот что хотела тебе сказать, Бени… когда мы узнали ужасную новость о смерти бабушки, мы были по-тря-се-ны, ведь правда, Гаэтан?.. Несчастная Франсуаза! Так вдруг! С чего бы это? Не такая уж и старая…

Достало. Соболезнование этой идиотки как жало вонзилось в незащищенное место, и Бени почувствовала вдруг нестерпимую боль. Она застыла. Когда тетя Тереза известила ее о смерти бабушки, она не заплакала; прошла целая неделя, а она не могла это осознать, она не верила, а тут вдруг судорожная боль поднялась откуда-то снизу и комом встала в горле — и все это здесь, посреди аэропорта, на глазах у этой стервы Люнерец, которая с таким злорадством ожидает ее реакции.

В тот же миг ее будто накрыл какой-то дурман, закружилась голова. Перед глазами туда-сюда проплывали пассажиры, смолкли все звуки, семейство Люнерецев с мамашей, папашей и отпрысками стало исчезать в обволакивающем сером тумане, а возникшее вдруг расплывчатое изображение приняло четкие очертания. Нет, не покойной, которую упомянули секунду назад. Стройной высокой дамы под варангом большого дома на Ривьер-Нуар в мягкой жаре декабрьского утра. Кресло-качалка, с которого она только что поднялась, продолжало свое движение позади нее. Стриженные под каре седые волосы, ожерелья на шее, бледные веки и выцветшие глаза, подведенные темным контуром, — лицо как на портретах Ван Донгена, их привозили на корабле из далекой Франции, и они были образцами элегантности и красоты во времена ее молодости. Угол террасы, где она стояла, напоминал нос корабля, а она — ростральную фигуру, и легкий морской бриз развевал шелковое платье, обрисовывая стройный силуэт, который не отяжелили ни шестеро детей, ни долгие прожитые годы.

Так Бени явилась Франсуаза де Карноэ, урожденная Отрив. Бабушка. Она запрещала называть себя «Грэнни», потому что, как говаривала она, вздергивая подбородок: «Слава Богу, мы всегда были настоящими французами», — камешек в огород ее невестки-англичанки.

И Бени снова видела свою бабушку, очаровательную и властолюбивую, высокомерную и бесцеремонную и все же такую уязвимую, несмотря на все расставания в ее жизни, когда, едва сдерживая слезы, она поднимала в знак прощания длинную тонкую руку со сверкающим бриллиантом на обручальном кольце, и рука эта долго оставалась поднятой — пока машина, увозившая Бени, не исчезала из виду. Пока не уляжется дорожная пыль.

Однако на этот раз рука лежала на перилах террасы. Никакой печали на старческом лице, только спокойствие и полуулыбка: на этот раз Франсуаза де Карноэ не прощалась, а приветствовала ее, возникнув из бездны, чтобы никогда больше не расставаться. И снова наваждение. Увядшее лицо вдруг начало разглаживаться, пока не стало свежим и помолодевшим. Платье, прижатое бризом к телу, обрисовывало высокую тугую грудь, а седые волосы превратились в темно-русые. Это была она и в то же время не она. Такой Бени никогда ее не видела — тридцатилетней, с живой хитроватой улыбкой. Губы удивительной бабушки зашевелились, она заговорила. Потрясенная Бени отчетливо слышала каждое слово. Ее манера изъясняться была необычна.

«Бени, детка моя родная, эта брюзга хочет тебе настроение испортить, ты не обращай на нее внимания. Посмотри сюда… ее душа и тело, как подгнившее манго, забытое на дне корзинки, такого же цвета. Я ее давно знаю, глупости в ней больше, чем злобы. Она несчастна. Когда-нибудь я расскажу тебе, как изощренно над ней издевается ее муж, ты только взгляни на него, такой приличный с виду… Не переживай, дитя мое, ты самая любимая из всех дочерей. Сегодня я говорю тебе: не переживай. Как только ты позовешь меня, я буду рядом. И поверь, оттуда, где я сейчас нахожусь, мы всюду дотянемся…»

Потом она исчезла.

Это видение — а это и правда было видение — спасло Бени от печальной участи: осознав вдруг свое горе, она едва не рухнула, рыдая, среди своих чемоданов.

Однако мамаша Люнерец, раздосадованная отсутствующим видом девушки, не отступала:

— А твоего отца-то, по крайней мере, известили?

На что Бени сухо отчеканила:

— Моей бабушке было 88 лет. Мой отец вполне счастлив со своей любовницей на Таити и вряд ли помнит о нас. Вам это хорошо известно. Незачем его беспокоить. Его мать от этого не воскреснет.

Глава 2

Перелет и впрямь не сулил ничего хорошего. В аэропорту Орли контролерша ошиблась и проставила ей не то место. Она хотела сидеть в первом ряду возле двери — там удобнее, можно вытянуть ноги, есть куда склонить голову и поспать, а вместо этого Бени оказалась зажатой между рядами возле прохода на кресле, сломанная спинка которого не откидывается. Мало того, в салон ввалилась веселая и буйная футбольная команда, отправляющаяся на игры на Реюньон. Большинству из них впервые предстояло столь далекое путешествие, и они были взбудоражены. Похоже, они даже обмыли это в баре аэропорта. Шум, толкотня и хохот, они слоняются по проходу, где с краю сидит Бени, и без конца задевают ее плечо, перекрикиваются через весь салон и дурными голосами затягивают традиционный гимн «Большой член Дюдюля». От них несет дешевым вином и несвежими носками.

Доведенная до бешенства, Бени пристегивает ремень, закрывает глаза и затыкает уши, как будто прячется в раковину, как улитка, а самолет тем временем взлетает. Она возвращается на остров своего детства, и ей не впервой испытывать дискомфорт долгого путешествия. С пятнадцати лет она летает из Европы до Индийского океана этим не пригодным для перевозки людей самолетом. Но никогда еще она не чувствовала себя заранее измотанной от предстоящего многочасового перелета в этом затхлом воздухе, с которым даже кондиционеры не справляются, от криков грудных детей, которых мамаши без конца теребят, привлекая к себе внимание, вместо того чтобы дать им успокоительного и убаюкать. На этот раз она заранее задыхалась от мысли об унизительном стоянии в очереди в вонючий сортир с неработающим сливом, о резиновой отраве вместо еды, о долгой стоянке в Найроби, об этой так называемой уборке салона, когда туземцы с хитрой издевкой сначала поднимают пыль, которая оседает на полусонных пассажирах, а потом поливают все вокруг сильной струей удушливой дезинфицирующей смеси, чтобы уничтожить миазмы и заразную вонь белых.

Бени, как обычно, выбрасывает все из головы и пытается представить пьянящую радость завтрашнего дня, когда под крылом самолета, заходящего на посадку, откроются голубая лагуна в форме камеи, плантации сахарного тростника, где малейший бриз вызывает зыбь, темные горы и пестрая толпа индусов, китайцев и креолов, собравшаяся на террасе Плэзанса, чтобы поглазеть на самолет, прилетающий из самой Франции. В этой толпе всегда есть тот, кто ее встречает. Хорошо, если это будет Вивьян, ее любимый кузен, ее любовь с детских лет, ее двойник-мужчина. А если Вивьян не сможет приехать, то это будет Линдси, старый глуховатый креол, он у бабушки и шофер, и садовник, и слуга. И еще он муж Лоренсии, самой старой служанки в доме. Линдси и Лоренсия уже работали в доме, когда пятилетняя Бени переехала сюда со своими родителями. И до тех пор, пока Бени не отправили в школу, Лоренсия ходила за ней по пятам. Она была не просто няней, она уделяла ей куда больше внимания, чем родная мать.

Многое в жизни Бени узнала от нее: колыбельные песни, утешительные молитвы; она рассказывала фантастические истории, от которых в потемках стучали зубы, она раскрыла ей множество колдовских хитростей, заимствованных из дедовских ритуалов вуду вперемешку с католической верой. Бени научилась делать из растений лекарства и яды и теперь знает, как использовать дикую корицу и ракитник, — они очищают и являются неизменным атрибутом индейских погребений; с помощью мадре-какао может извести мышей и крыс и умеет пользоваться семенами дьявольского когтя — любая ведьма имеет их в своем арсенале, они дырявят нутро скверным женам, а свирепых мужей превращают в ягнят.

Так что Лоренсия — коктейль из индейской и малагазийской крови, с приправой европейских генов, вообще происхождение неясное, какой-то клубок бредовых предрассудков, — и всем этим она пропитала детство Бени. Даже теперь Бени невольно ускоряет шаг, когда темнеет, опасаясь, что злой дух Миниспринс прячется в корнях баньяна или сидит на ветке индийского миндаля и может оставить ожог прикосновением своей руки. Она слышит, как стонут беглые рабы, которые мертвы уже сто лет, но с приближением бури они возвращаются в места своих страданий. Еще она узнала у Лоренсии, что нужно остерегаться композиции из трех гвоздик, расставленных в трех углах дома, — это верный знак, что враг наводит на вас порчу. И в Лондоне, и в Париже Бени не ложится спать, пока не удостоверится, что гвоздик в доме нет.

Сколько раз, находясь на другом конце света, Бени вспоминала старую неуклюжую метиску с ее походкой, шаткой из-за распухшей от слоновьей болезни ноги, ее смеющееся муравьиное личико, ее заостренный пучок, глядя на который Вивьян утверждал, что Лоренсия — черная копия Оливии, жены Помпея! Сколько раз, мысленно обращаясь к ней, она просила помощи и защиты! И не было случая, чтобы та не помогла. Как бы далеко ни находилась Лоренсия, когда Бени чувствует ее присутствие, то страхи и печали проходят. Едва ли не с того самого дня, когда мадам де Карноэ передала ее заботам Лоренсии, Бени стала для той центром вселенной, дороже родных детей. Да, именно эта преданная любовь, которую она отдала Бени, и еще особый дар Лоренсии действуют на любом расстоянии, окутывая девушку великой благодатью, хотя сама она, может, и не ведает того.

Это ничуть не удивляет Бени: во всем, что касается колдовства, Лоренсии нет равных. Неудивительно, что у нее такая репутация в деревне Ривьер-Нуар, молва о ней докатилась до ее родного Флик-ан-Флака, хотя на мессу она всегда приходит первая и поет громче всех. Бени всегда было интересно, рассказывает ли она на исповеди о своей странной деятельности, о том, что ходит на кладбище и расставляет на могилах красные свечи, что в полнолуние разбивает яйца, о каких-то перьях и семенах, о дьявольских отварах, которые она разливает по бутылкам из-под кока-колы, и о камфаре, которую она жжет над банановыми листьями, шепча заклинания и отгоняя злых духов. И все это нисколечко не мешает ей во время месяца Марии разгуливать с четками в руках перед мадам де Карноэ, вера которой, как это всем известно, истинно апостольская, римско-католическая. Потому что душа Лоренсии похожа на китайскую бакалейную лавку — ту, что на перекрестке Труа-Рут. На витрине рядом с кастрюлями, косметикой и рулонами москитной сетки в добром согласии уживаются гипсовый Сакре-Кер, статуэтки Будды и отца Лаваля[1], Непорочное зачатие и фигурки бога Ганеши со слоновьей головой — те, что бросают в реку, чтобы унять паводок.

Из-за Лоренсии Бени до конца своих дней будет окружена невидимым, но реально существующим миром, вереницей призраков, которые веселятся или страдают, защищают или нападают, но с ними приходится считаться.

Всю свою жизнь из-за своей няни Лоренсии Бени будет видеть то, что другие не видят: тайные знаки в листве деревьев, в волнах, в облаках. Ночь для нее навсегда будет населена дикими кошками, волками, оборотнями и матапанами. Всегда она будет слышать, как под листьями дурман-цвета плачут души, которые появляются на реке в час, когда жабы аги заводят игру на трещотках.

Глава 3

Но на этот раз все по-другому, и Бени не удается отвлечься от долгих часов полета и забыть эти неприятности, даже думая о таком желанном возвращении на остров, о двери самолета — она откроется, и южное лето, как жар духовки, ворвется в салон, а там, снаружи, легкие платья, сари, оголенные руки, голубые горы, веера, воздух, напоенный терпким ароматом тростника, смешанным с запахом кориандра, камфары, шафрана и фимиама — всем этим и пахнет ветер.

И эта южная дорога вдоль моря, по которой ее повезет Линдси или Вивьян, вместо того чтобы пересекать остров по менее красивой, но более короткой внутренней дороге до Ривьер-Нуар, по дороге для всех разумных людей, для которых время — это деньги. Этот прибрежный маршрут всегда вызывает недовольство Линдси, он не понимает, зачем делать такой крюк и ехать по узкой дороге с обочинами, заросшими камышом, и таким плохим обзором. Адская дорога, перерезанная бесчисленными мостами и опасными поворотами, — да зачем же по ней ехать, когда есть дорога на Керпип, она совсем прямая и без всяких выкрутасов? Вывод: все нормальные люди ездят по дороге на Керпип. Достаточно посмотреть на вереницу машин, которые едут по ней. Каждый раз Линдси обижается, когда на повороте «мамзель» делает ему унизительный знак — свернуть.

Вивьян — совсем другое дело. Как и Бени, он любит эту дорогу детства, которая проходит через старый сахарный завод Саванны, Ривьер-дез-Ангий, мимо дома с призраками Суйака, тянется вдоль бретонского берега Риамбель и мимо диковатой горы Морн, залитой, как кровью, лучами заходящего солнца.

Он разделяет с Бени ритуал возвращения, как раньше разделял с ней удовольствия куда более запрещенные. Он едет не торопясь и останавливается везде, где только пожелает Бени. С ней он прогуливается, прислушивается на мосту к невидимой речке с руслом, заросшим равеналами и дурман-цветом, который похож на зеленые бархатные сердечки, когда созревает и распускает листья. Потом он паркует старый «зингер» под казуаринами рядом с Суринамом, где во время высокого прилива море касается дороги. Через скалы они добираются до маленького и круглого пустынного пляжа. И Вивьян смотрит, как Бени сбрасывает с себя все: одежду, европейскую зиму, дорожные проблемы, и затем — голая, смеющаяся и счастливая — погружается в теплые волны. Он раздевается и плывет к ней по золотой королевской дорожке, которую заходящее солнце прочерчивает на поверхности моря. И тут, молчаливые, родные друг другу, рассекающие море синхронным кролем, они обретают друг друга такими, какими были в детстве и какими останутся до самой смерти, верные этому морскому свиданию, которое и есть очищение. Время перестает существовать. Как будто не было скандала. Как будто их никогда не разлучали эти идиоты взрослые. Как будто самое главное — это плыть как можно быстрее прямо на запад, чтобы поймать уже наполовину утонувшее солнце, которое растворяется на горизонте.

Скандал. Скандал в хижине. Спустя девять лет Бени случается вспомнить, как кошмарный сон, тот проклятый день, когда им было по четырнадцать и когда тетя Тереза, мать Вивьяна, — черт бы ее драл раскаленными добела вилами — застукала их в старом охотничьем домике. Эта стерва, должно быть, давно выслеживала их, потому что у нее не было никакого другого повода ни в этот, ни в какой-либо другой день притащиться на этот сухой склон горы, в эту заброшенную, развалившуюся хижину, куда даже нищий индус не загнал бы своих коз, в хижину, о которой никто не вспоминал с тех пор, как дядя Лоик построил новый удобный охотничий домик, где и принимал гостей во время охоты на оленей.

Двое детей — а были ли они еще детьми? — да, они были детьми и всегда будут такими, они поклялись в этом друг другу на крови и обменялись амулетами ракхи, которые индийские братья и сестры дарят друг другу на празднике Ракша бандан в конце августа, чтобы быть связанными навсегда, — итак, двое детей сделали из этой заброшенной хижины свое тайное убежище. Дырявую крышу, разрушенную бурями, дождями и птицами, они заделали банановыми листьями и придавили камнями. На место выбитых стекол в единственном окне Бени прикрепила красную ткань, которая служила занавеской, а Вивьян укрепил веревками дверь. Старый матрас, покрытый хлопковым одеялом, украденным из подвала «Гермионы», служил сиденьем и кроватью. Из сложенных горкой камней соорудили низкий столик, на который Бени ставила красные свечи, простенькие, предназначенные для китайских пагод, Лоренсия жгла такие же свечи для своих колдовских целей. Они часто приходили сюда и были счастливы в своем уединении, они прислушивались к шумам снаружи, к стрекотанию цикад, к тявканью маленьких гекконов, к крикам обезьян и шелесту лесных бабочек, к хрусту сухих веток, которые скатывались под окно хижины из-под оленьих копыт. Когда ветер дул в их сторону, до них доносились звуки из расположенной внизу деревни: кричала мать, ругая детей, визжали свиньи, ссорились рабочие — они в резиновых сапогах топтали рассол на солеварне; продавец мороженого гнусавым голосом заводил одно и то же — первый куплет «Моста через реку Квай». Вдали шумело море, волны без устали разбивались о коралловый риф, и это было похоже на перестук колес поезда, который вечно будет ехать мимо.

Обложившись комиксами и развалившись на матрасе среди кокосового печенья и отвратительных разноцветных сладостей из китайской лавки, Вивьян и Бени помимо этих удовольствий своего возраста отведали и другие — не такие невинные.

Единственное слово надо было произнести, чтобы они помчались в хижину: это слово — ГОРА. Пароль, который они могли называть даже за столом, в присутствии родителей — это было еще сладостней, и это означало: нежность, ласки, удовольствие, соединение губ, сплетение тел.

— Почему ты сказал ГОРА? — спросил однажды один из младших братьев Вивьяна.

Тот страшно покраснел.

— Потому что я люблю гору, — ответил он, смерив взглядом братишку с чересчур чуткими ушами.

Лоик де Карноэ удивленно посмотрел на старшего сына.

— Ты напоминаешь мне моего отца, — сурово сказал он. — Он, как и ты, тоже любил гору.

Это было произнесено в присутствии Бени, и она покатилась со смеху, глупо глядя на Вивьяна; он тоже рассмеялся. Упоминание о дедушке де Карноэ, умершем еще до их рождения, но чье брюзгливое лицо в рамке из черного дерева красовалось в большой гостиной «Гермионы», — мысль о том, что этот самый дедушка кувыркался в этой хижине, показалась на редкость забавной.

— Вы и вправду идиоты, — сказала тетя Тереза. — Скажите-ка мне на милость, что тут такого смешного в том, чтобы любить гору?

И инцидент был исчерпан, так как семья уже давно отказалась понимать общую странность этих двоих. Они были просто вынуждены считаться с тем, что с самого раннего детства Бени и Вивьян были неразделимы. Два кузена, почти близнецы, с разницей в шесть месяцев, они удивительно походили друг на друга: оба высокие, с густыми и прямыми светлыми волосами, одинаковыми миндалевидными глазами голубого цвета, отдающего в зеленый или серый, в зависимости от освещения; кроме того, присущая обоим двойственность: некоторая женственность в чертах Вивьяна, мальчишеские манеры Бени, их привязанность друг к другу — они подчеркивали это, надевая одинаковые штаны, одинаковые футболки, обрезая себе волосы до одинаковой длины, так что издали нельзя было понять, кто Бени, а кто Вивьян.

Их взаимопонимание беспокоило, так как неразлучны они были с детских заговоров, осуществлению которых всегда мешали взрослые. Их способность понимать друг друга без слов, по движению век, по намеку на улыбку, казалась просто невероятной. Иногда над ними шутили. «Оставь меня в покое, — говорил Лоик сыну, — давай пойди и найди свою невесту…»

Не это ли слово привело их однажды к тому, что они бросились в объятия друг друга, страстно целовались, ласкали друг друга, думая, что сами изобрели эти ласки, занимались любовью по-настоящему, думая, что просто играют в это, клялись друг другу, плача от воодушевления, что ничто и никто на земле никогда не разлучит их, что Бени будет всем для Вивьяна, а Вивьян — всем для Бени, им даже не понадобится проходить через неприятные казенные формальности брака, потому что они уже носят одну фамилию! И они полагали, что полная тайна навсегда защитит их любовь и сделает их неуязвимыми. Во-первых, потому что они боялись скандала. «И во-вторых, — говорил Вивьян, — когда все остальные знают, это уже не то. Мы должны быть вместе…»

Да, тайна была необходима, и их заранее забавляло то удивление, которое они будут вызывать в старости, когда им будет по двадцать пять лет, из-за своего упорства в безбрачии. «Мы устроим скандал на индюшачьем балу, — громко хохотала Бени. — Кроме того, мы просто не пойдем на индюшачий бал».

С тетей Терезой тайна приказала долго жить. Чтоб ей никогда не дожить до девяноста лет. Бени не сможет забыть это проклятое январское воскресенье, которое положило конец ее жизни и жизни Вивьяна.

Приближалась буря. Тяжелая жара стояла над островом. Обложенное небо, побелевшее море. Ни один листик не шелохнется, полусонные слуги слонялись из угла в угол. В полдень по радио прозвучало первое предупреждение: над Агалегой буря, и она, набирая силу, движется на юг, к Маврикию. Слабо теплилась надежда, что она пройдет стороной, а в хижинах креолов вовсю стрекотали транзисторы.

Сиеста под москитной сеткой была пыткой. В поисках глотка воздуха Бени вытащила матрас под варанг и легла там, несмотря на протесты Лоренсии, которая терпеть не могла, когда она валялась на земле, как пьяный малабарец. Будь то буря или жара, она не собиралась потакать дурным манерам белой барышни. Лоренсия всегда стояла на страже порядка и приличий: «До чего мы докатимся, если хозяева будут такое себе позволять?» Однажды она указала место своей парижской гастролерше, когда та попыталась помочь ей на кухне. Но сейчас Бени вцепилась в матрас: «Ты мне надоела, Лоренсия!»

В доме было тихо. Бабушка, должно быть, спала, глубоко оскорбленная Лоренсия скрылась. Море внизу было неподвижно, как лужа растительного масла, и отбрасывало металлические отблески между соснами филао, на которых не дрожала ни единая иголочка. В Ривьер-Нуар из Центра рыбной ловли гуськом возвращались лодки со сложенными сетями, спеша в укрытие. Урчание моторов было единственным шумом, нарушавшим послеобеденную тишину. Даже толстые шумливые альбатросы, эти сороки Индийского океана, затихли, предчувствуя гораздо раньше людей предстоящий тарарам. Они попрятались в свои гнезда под соломой крыш.

Все было липким, теплым или пылающим. Базальтовые плиты пола не давали никакой прохлады голым ступням. Под крышей варан-га не было даже намека на дуновение ветерка. Обессиленная, Бени лежала, не способная ни читать, ни слушать музыку, ни пойти искупаться в этом загустевшем море, ни хотя бы дотащиться до душа. Ей казалось, что ничто не сможет заставить ее подняться с матраса. Ничто? Почему же? Только что она услышала, как вдалеке зарычал мотоцикл Вивьяна. Этот звук маленькой «хонды» она узнала бы из тысячи. Так могут только влюбленные девушки. Более чем за километр она различала изменение скорости, зная, что только что кузен съехал на проселочную дорогу и едет вдоль бухты Ривьер-Нуара.

От изнеможения Бени не осталось и следа, она вскочила и побежала по террасе, по звуку определяя приближение мотоцикла; теперь он угадывался под покровом лесных зарослей возле солеварни. Облокотясь на балюстраду, она слышала все более отчетливые звуки мотора, которые эхом отзывались на ближней горе. Любой приезд Вивьяна был событием, а появление его в вечерней скуке этого воскресенья, в испарине приближающегося урагана было настоящим чудом.

Внезапно из-под деревьев вынырнул этот молодой кентавр с голым торсом и босыми ногами, в холщовых штанах, закатанных до середины икр.

Бени на террасе приложила палец к губам, и, повинуясь ей, он тут же заглушил мотор. Сейчас и в самом деле ни к чему было будить бабушку или привлекать внимание Лоренсии. Из-за приближения этого проклятого урагана они запретили бы ей выходить из дома. Так всегда бывает, когда надвигается ураган: все мамаши острова охвачены паникой и устраивают великий сбор. Пересчитывают детей, и, пока еще работает телефон, от деревушки Кап-Малере до Пунт-д'Эсни, от Пудр-д'Ора до Флик-ан-Флака раздается перезвон с требованием к беглецам немедленно вернуться в родное гнездо. Потом немного успокаиваются и с некоторым удовлетворением ожидают таинства: наконец происходит что-то, что нарушает райское однообразие острова. Где-то в глубине сознания пробуждается тревога, идущая от предков, когда наблюдатели с Сигнальной горы замечали английские фрегаты, приближающиеся с недобрыми намерениями. И пока что-то укрепляли, что-то запрятывали, упаковывали хрупкие вещи, бежали к ближайшему китайцу[2] за провизией или свечами, болтливые старушки с восхищением вспоминали мощные, красивые ураганы своей юности. Не эти сегодняшние маленькие торнадо, нет. Настоящие катастрофы. С такими шквалами, которые не оставляли целой ни одной драночной или соломенной крыши. Водяные смерчи, каких сейчас уже не увидишь. Они называют даты и имена, как марки изысканных вин. Они порядком приукрашивают, и ураганы прошлого разрастаются и обрастают ужасающими подробностями. Одна видела, как взлетела корова, другая — как мимо пронеслись тела мертвых детей и были поглощены рекой, вышедшей из берегов и затопившей полностью улицу Тамарена. Третья клянется, что своими глазами видела, как летящий лист железа обезглавил кюре из Шамареля и тот, безголовый, шел еще метров десять. А дети с замиранием сердца зачарованно слушают про эти красивые катастрофы.

Бени и Вивьян не испытывали ненависти к этим ураганам, которые пытаются усмирить, присваивая им легкие женские имена. «Флер», «Бенжамина», «Селина» и «Жервеза» навсегда отметят годы их юности. Эти тайфуны с благозвучными именами останутся в их памяти как большие и сердитые феи, чьи непредсказуемые капризы вносили свежую струю в монотонную повседневную жизнь. Иногда случалось и трястись от страха, когда под порывами ветра дрожали стены и поднимались крыши, с корнем вырывало деревья и столбы, когда ливень переполнял реки, превращая улицы в грязевые потоки; и тогда эти двое детей, как и все дети, были рады, что пришел ураган и нарушил размеренный порядок. И главное — не надо было ходить в школу. Им нравилось, когда в деревнях появлялись маленькие красные флажки, которые оповещали о приближении или удалении урагана, когда по радио или по громкоговорителям объявлялось штормовое предупреждение[3], когда кое-кто из взрослых кидался грабить китайские лавки и супермаркеты, поэтому самые нервные накапливали самые большие запасы. Разве не видели, как мать Дианы Кервинец сграбастала перед ураганом весь запас туалетной бумаги у китайца с Труа-Бра?

Они любили эти вечера без электричества, когда фантастические тени вытягивались до потолка в пламени свечей и керосиновых ламп. И легкую еду, приготовленную на скорую руку на чем придется, и воду — ее черпали из ванны большим кувшином; а на ночь расстилали матрасы в одной из башен — это было самое надежное в доме место, с крепким потолком. Поэтому Вивьян и предпочитал укрываться в доме своей бабушки, а не оставаться с родителями в современном бунгало, под прочной плитой перекрытия и снабженном генератором электричества: там во время урагана жизнь продолжалась без изменений. Под благовидным предлогом оказания поддержки старой даме Вивьян всегда получал разрешение остаться в «Гермионе», при условии, что он клянется не покидать дом даже во время затишья — «глаза бури»[4]. «Даже если об этом тебя попросит Бени…» — уточняла Тереза де Карноэ, которая никогда не доверяла племяннице.

Вот так они и оставались вместе во время ураганов, и это их очень радовало. Больше всего их устраивало то, что на несколько часов они переставали быть центром внимания взрослых, которые занимались спасением имущества от возможного ущерба. Гроза была еще тем хороша, что никто не ругал за посредственные оценки в табеле, было не до нотаций, да и наказания откладывались на потом, а затем все благополучно забывалось.

Лоренсия подставляла тазы под протечки в крыше, перебирая странные четки, громко молилась под истошный мышиный писк, бабушка тревожным голосом расспрашивала служанок «Где дети?» — а Бени и Вивьян сидели в укрытии за прочными окнами, которым не страшны никакие ураганы, и не отрываясь смотрели, как дождь беспощадно хлещет море. Проливной дождь, сильный и продолжительный, обрушивался с неба дробленым горохом и превращал лужайку в озеро, дул ветер устрашающей силы, видимый глазом ветер, наполненный листвой, сорванными цветами и обломанными ветками, он нагибал почти до земли истерзанные пальмы. На краю лагуны волны с шумом бились о коралловые рифы, и долгий вой бури отзывался пушечными ударами.

Наутро после урагана под небом, снова ставшим невинно-голубым, остров восстанавливает разрушенное, заделывает крыши, воздвигает стены, вырубает сломанные деревья, убирает мертвых птиц. Запертые на долгие часы дома распахивают двери. Из подтопленных домов выносят мебель, ковры, подушки и сушат их на солнце. Обходят дома соседей. Дети в купальных костюмах мастерят небольшие лодки на временных озерах, оставленных дождем. Везде деятельность потревоженного муравейника. Идет бойкая торговля в китайских лавочках. Индианки и креолки, сгибаясь под тяжестью хвороста, тащат ношу, которая и ослам не под силу, и это все несмотря на крестовый поход, развернутый в газете «Вирджини», за освобождение женщин. Стучат молотки, визжат пилы. Распутывают скрученные мотки электрических проводов. Тракторы с трудом поднимают талями упавшие деревья и освобождают улицы. Люди карабкаются по крышам и укладывают на место листы железа, дранку и солому. Несмотря на плачевный вид садов, где цветы и деревья среди обломанных веток выглядят кургузо, несмотря на разбитые дороги, на грязное море и усеянные растительным мусором берега, никто, кроме туристов, не выглядит недовольным. Ураганы, за одну ночь сметающие на острове все, сделали со временем местных жителей фаталистами, здесь некому жаловаться. Через месяц растения снова вырастут, а море снова будет чистым. Ураган прошел. Другие, возможно, будут хуже. Зачем же плакаться? Спокойные годы выпадают редко. Любой старик к концу своей жизни видел ураганы по меньшей мере сто пятьдесят раз. И Бени иногда спрашивает себя, не происходит ли ее спокойствие перед лицом несчастья, ее способность возрождаться и забывать горести, ее неугасимая надежда даже в самом тяжком унынии, — не происходит ли все это от долгой ураганной наследственности.

Что за мысль — укрыться от урагана в самой ветхой из хижин! Как они могли подумать, что их отсутствие в «Гермионе» и в другом доме останется незамеченным? И какой инстинкт потащил мать Вивьяна туда за ними?

Сбросив с себя одежду, они лежали на старом матрасе и ели личи, передавая их изо рта в рот. Любовная игра, которую они придумали, — личи-поцелуи. Способ есть эти фрукты по-птичьи. Тот, кому удастся оставить косточку во рту у другого, выигрывал. Вивьян и Бени смеялись, сладкий сок стекал по их подбородкам, а снаружи поднимался ветер. А потом им стало не до смеха, и личи-поцелуи оборвались совсем коротким поцелуем, когда в окно вдруг просунулась рука и приподняла красную занавеску. Через плечо Вивьяна испуганная Бени увидела, как в маленьком окошке появилось лицо, которое в течение нескольких секунд было искажено сначала непониманием, потом гневом, а потом яростью.

Вивьян лежал спиной к окну и ничего не видел, Бени едва успела шепнуть ему на ухо: «Твоя мать!» — как дверь едва не слетела с петель под нервной рукой Терезы де Карноэ.

Вот это да! Опираясь на дверной косяк, мертвенно-бледная, она зарыдала без слез, истерично, беззвучно, а Вивьян, испуганный вторжением матери, неловко кутал свою наготу в одеяло. На Бени в очередной раз напал приступ неудержимого нервного смеха, такое случалось с ней во время сильных потрясений.

— И это тебя смешит? — заорала наконец мадам де Карноэ. — Вон отсюда, оба! Выходите! Вы посмотрите, свиные отродья, как вы посмеетесь!

И, схватив кокосовую метлу, стоящую у стены, ангелом возмездия, изгоняющим Адама и Еву из рая, она принялась изо всех сил хлестать сына как попало, с горящими глазами, стиснутыми зубами и лиловыми пятнами прожилок на щеках. Но, охаживая метлой Вивьяна, она осыпала оскорблениями Бени, и голос ее срывался от злобы.

— С этой шлюхой, с этой грязной потаскушкой, — задыхалась Тереза, — с такой же шлюшкой, как и ее англичанка-мать!

Бени подскочила, и ее рука молниеносно обрушилась на лицо этой сумасшедшей. Нанесенный удар был силен, нос Терезы залился кровью и испачкал руку Бени, она испугалась того, что натворила.

Едва освободившись от побоев матери, Вивьян отступил в глубь хижины и в спешке натягивал на себя одежду.

Оглушенная ударом, Тереза де Карноэ опустила метлу и тыльной стороной ладони вытерла стекающую кровь. Потом развернулась, и дети видели, как она исчезла на дороге, ведущей вниз, к дому.

Она хорошо отомстила за себя. Для начала она устроила большое представление невообразимого нервного припадка с воплями, рыданиями, зубовным скрежетом и прострацией. Следующие два дня она пролежала в постели с компрессами на носу, успокоительными лекарствами и полным отказом от пищи. И наконец, она схватилась за телефон и вогнала в шок все окрестности. От Ривьер-Нуара до Пунт-д'Эсни, от Суйака до Кап-Малере — все, кто имел хоть какое-то отношение к семейству Карноэ, были оповещены об этой мерзости. Тереза поведала о том, что называла своей голгофой, ее голос в нужных местах прерывался рыданиями, она то многозначительно отмалчивалась, то делала выводы и строила догадки, и эти идеально расставленные интонации рассказали гораздо больше, чем было на самом деле. И конечно же, в ее рассказах Бени предстала как рано созревшая извращенная нимфоманка, которая изнасиловала ее невинного Вивьяна, и, мало того, не получив удовлетворения, это вдвойне опасное животное дико обрушилось на его мать. «Взгляните на мой нос, взгляните на мой глаз».

Этот случай в хижине обеспечил всю немногочисленную белую общину на многие недели вперед излюбленной темой для разговоров; были и комментарии, злобные и не очень — это зависело от личных отношений с Лоиком и Терезой де Карноэ. В городе Керпипе, в супермаркете под названием «Присуник» — в островном «Фошоне», куда приезжает местная знать, чтобы купить привезенный из Франции камамбер, — бегали между прилавками и рассказывали эту историю в подробностях. По необходимости к ней добавляли. По выходным на барбекю в биваках[5] на берегу моря можно было много услышать о семье де Карноэ. Матери запретили своим дочерям отныне посещать эту развратную Бени.

С совершенно особым удовольствием Тереза известила свою невестку Морин о поведении ее дочери. Тут она просчиталась, Морин ограничилась равнодушным ответом: «Правда? Это нехорошо. Мне жаль». Остается только гадать, есть ли на свете хоть что-нибудь, что не оставит ее равнодушной.

Реакция со стороны мадам де Карноэ-матери куда больше потешила злобную Терезу. Правда, сначала старая дама не поняла или не захотела понять, о чем ей рассказывала невестка.

— …вы говорите, что Бени была совершенно голая со своим кузеном?

— Да, мама. В хижине.

— А! В хижине… Но почему они были голые? Им было очень жарко? Они играли в краснокожих?

— Нет, мама, они не играли в краснокожих. Я даже не осмеливаюсь вам сказать, чем они там занимались…

— А, они плохо себя вели… Я знаю, моя маленькая Бени иногда непослушна, да еще на пару с Вивьяном… Я отругаю их. Можете не сомневаться… Скажите, Тереза, эта хижина, о которой вы говорите, не та ли это старая хижина, которую мой муж построил в 27-м году?

— Да, мама. Но…

— Она, должно быть, в плачевном состоянии! Незадолго до смерти Жан-Луи собирался построить на ее месте новую. Балки там совсем изъедены червями… Надо сказать Лоику, чтобы он сломал эту хижину, это слишком опасно для детей. Надо им построить другую, попрочнее…

На другом конце провода Тереза впилась зубами в трубку. Потом она снова заговорила, на этот раз открытым текстом: не стесняясь в выражениях, она объяснила, чем именно Бени и Вивьян занимались в хижине. Во время этого разговора Бени была в гостиной и видела, как ее бабушка сначала покраснела, потом смертельно побледнела и осела в кресло. Она долго слушала и молчала, пока голос доносчицы источал свой яд.

Потом, когда Тереза повесила трубку, мадам де Карноэ повернулась к Бени и дрожащим, проникновенным голосом спросила:

— Ведь это неправда, про тебя и Вивьяна, ведь так?

Бени притихла, но была готова противостоять новой грозе, она кивнула — да, это правда.

— И ты сломала нос своей тете?

— Разбила слегка, — сказала Бени. — Она оскорбила мою мать.

Грозы в «Гермионе» не было. Мадам де Карноэ сумела с собой справиться, хотя до конца не могла в это поверить, она спросила:

— Ну, моя маленькая девочка, и что теперь будем делать?

Лоика де Карноэ сильно раздражала вся эта шумиха. Видя, как его жена по всему острову разносит то, что не должно было выйти за стены дома, он приходил в бешенство. Решительно Тереза с возрастом не становилась лучше. Он мог понять, что эта соплячка Бени унизила ее, превратив ее нос во фруктовое пюре. Но что она такого сделала или сказала, если девочка пошла на такую крайность, один Бог знает. Жаль, конечно, но Лоик прекрасно знал: Тереза способна довести так, что вполне может возникнуть желание подобной агрессии. Он и сам иногда еле сдерживался. Она выматывала нервы, повторяя одно и то же по десять раз. Ее пронзительный голос раздавался по всему дому с самого утра, за сущие пустяки она орала на служанок и шофера. Помешанность на чистоте, как и борьба с микробами, изводила ее, а она изводила всех остальных. Маньячка. Не отдавая себе отчета, она всю жизнь посвятила наведению порядка: на мебели не должно быть ни пылинки, стаканы должны быть прозрачными, вещи — выстиранными, уши детей — чистыми. Она без конца отскребала несуществующие пятна. Служанок она заставляла каждое утро вытрясать из окна подушки и простыни. И сама бралась за это с неутомимым жаром. Она вытряхивала все, к чему прикасалась: салфетки со стола, одежду, шейные платки. Она готова была вытряхивать детей, собаку и самого Лоика, даже когда он, уставший, возвращался домой с работы из Порт-Луи или с прогулок в горах. Это частенько злило его. Случалось, он испытывал особое удовольствие — в ее присутствии нарочно ступить грязными сапогами на ослепительную плитку пола, стряхнуть пепел от сигареты на скатерть, в обуви развалиться на диване в гостиной и с наслаждением наблюдать за выражением ее лица. Но, когда это делал он, она не осмеливалась и рта раскрыть.

Если бы Лоику сказали, что он ее ненавидит, он бы очень удивился. С чувствами у него был полный порядок, и ему ни к чему было их анализировать, особенно в их крайних проявлениях. Любовь, ненависть — это словечки из романов, а он романов никогда не читал.

Однако и бесчувственным он не был. Он плакал, когда принесли тело отца после несчастного случая на охоте. Случалось, его могли растрогать дети. Может, сейчас он и забыл, но ему случалось даже влюбляться. Увлечение французской туристкой, он встретил ее зимой, в отеле Гран-Бэ. Лора. Черноволосая красавица, разведенная, но с ребенком на руках и без гроша в кармане. В его среде на таких не женятся.

Увлечение — это мягко сказано. Он сошел с ума от любви. До этого отношения с женщинами у него были до крайности простые. Он знал два типа женщин: те, с кем он наспех опустошал свою мошонку на пляже или в борделе на острове Реюньон, и другие — это наследницы, на них женятся, чтобы продолжить род. Благодаря этой француженке он открыл третий тип женщин: с ними спят и при этом ими дорожат.

В том июле он стал неузнаваем. Лоик де Карноэ пренебрег всеми своими обязанностями землевладельца и управляющего и ездил в Гран-Бэ испускать восторженные вздохи. В тридцать два года, в разгар рубки тростника, он, как мальчик на побегушках, услужливо учил Лору скользить по воде на доске для серфинга. В эту зиму он не был на охоте в Ривьер-Нуаре. Он не появлялся ни на сахарном заводе, ни на работе в Порт-Луи. Удачливый бизнесмен, крепкий и разумный хозяин, превратился в легкомысленного фантазера. Она была не только красива и умна, эта Лора, но и забавна, с удивительной способностью находить смешное в любой ситуации, замечать необычное в жизни и давать людям такие характеристики, какие ему и в голову бы не пришли. Иногда он находил ее немного циничной и немного жесткой, но это оттого, что ему не приходилось иметь дело с женщинами остроумными, да еще с такой живостью суждений, которая ставила на место и людей, и вещи. Ему казалось, что он становится тоньше, общаясь с ней. А как она смеялась и как смешила его! Впервые в жизни Лоик де Карноэ развлекался.

А как они любили друг друга! Да, именно любили друг друга. Как еще можно назвать эту бесшабашность, эту страсть, которая в любой момент и где угодно соединяла их в постели, в машине, в лесу или в море. Все в ней вызывало жажду и ненасытность: ее темные тяжелые волосы, ее светло-голубые глаза, ее пухлые манящие губы, ее тело, стройное и в то же время округлое, с широкими плечами пловчихи и маленькой, выступающей под изгибом поясницы попкой, какая встречается только у негритянок, ее чувственные и длинные тонкие ноги и волнующая грудь под свободной расстегнутой рубашкой. Это свободное и крепкое тело двадцатишестилетней женщины ему хотелось до бесконечности сжимать, тискать, почти пожирать. Он никогда даже не подозревал, что чье-то тело может так точно совпадать с его телом и так хорошо с ним совмещаться. Лора не была женщиной, которую он имел, она была потерянная часть его самого, с которой он наконец соединился. Они не просто сошлись, они слились и были подобны тростнику в июле, который сгорает, чтобы появился сахар. Воспламеняя и обнимая друг друга, они горели в мягкой нежности ночей.

Час, проведенный без нее, делал его больным. Он бросил все и весь этот месяц провел рядом с ней. И это он, кто всегда следовал одним и тем же маршрутом, исключительно деловым, он, кто, не замечая красоты своего острова, всегда проходил мимо, теперь с удовольствием любовался очертаниями гор, вдыхал аромат цветущего миндаля, замирал, любуясь на тысячи оттенков голубой лагуны. Он бродил с Лорой по дорогам и тропинкам, показывая ей то, что никогда не увидит ни один турист, который как идиот валяется на пляжном матрасике и золотит свою свиную кожу. Вместе с ней он открывал для себя вагнеровскую красоту моря, бьющегося о мыс в Суйаке, странное кладбище погибших кораблей, развороченное цунами, скит поэта Харта, с нависающим над бретонским берегом крыльцом. Он водил ее в индийскую деревушку Маэбур, ту, что так презирают франкомаврикийцы и игнорируют туристы, и в поселение Лаки-Люка, где у дверей ремесленных мастерских столяры выставляют свежеструганые гробы. Он мечтал жить с ней в Сен-Мало, в доме, где картины Сюркуфа будут возрождать призраки кораблей, разбитых в знаменитом сражении. В глубине парка, в зарослях кустарника они видели старый заброшенный вагон от поезда, который пересекал остров еще в начале века. Они ездили в Моку и Бо-Бассин и видели старые, уцелевшие после ураганов красивые колониальные жилища, некоторые из них принадлежали кузенам Лоика. Неутомимая Лора следовала за ним в китайские кварталы Порт-Луи, где царят мелкие торговцы, легальные и нелегальные, где немного обветшалые изящные домики с драночной крышей были обречены на уничтожение вместе с буйными садами, чтобы освободить место безликим зданиям из бетона. До встречи с Лорой он и не задумывался, что прекрасный город постепенно исчезает, пожираемый этой бредовой архитектурой. Никогда он не замечал, что на монументе, установленном перед зданием парламента, у королевы Виктории такое величавое и непроницаемое лицо и что склоненная ветка делоникса щекочет ей нос, а у нее это не вызывает даже подобия улыбки. В Порт-Луи он показал Лоре старый Международный отель, построенный еще в тридцатые годы: в этой местной достопримечательности до сих пор сохранились вентиляторы с лопастями и старая, засиженная мухами карта Франции, правда, клиентура теперь состоит только из мелких чиновников в одних рубашках. На Западном кладбище она увидела могилы французских корсаров, украшенные вырезанными из базальта головами усопших, глазницы которых колдуны вуду набивали перьями и семенами, и, потрясенная, она прижалась к нему. Им случалось и заблудиться среди этих причудливых и таинственных гор, и тогда багровый закат солнца казался им концом света, и у них сжималось сердце. Он исступленно демонстрировал Лоре все, что имела его страна красивого, странного и удивительного, и в этом было какое-то отчаяние. Пейзажи, улицы, морские берега помогали ему соблазнять ее, как будто он не был уверен в своей власти, во влиянии на нее, и он смиренно призывал на помощь ресурсы неба и земли. Может быть, он безотчетно ощущал, что Лора пройдет мимо его жизни, и отмечал ее присутствием все места, все уголки, где он потом будет находить свои воспоминания. Замысел мазохиста, который тщательно готовит обстановку для своих будущих страданий.

Однажды вечером он повез ее на «лендровере» по ухабистым дорогам к своей горе и показал оленей, в корм которым, по идее его отца, добавляли тростниковую патоку. Олени, почти ручные, замирали, высоко держа голову, и близко подходили к машине, доверчивые и в то же время пугливые.

— Я не знаю, как они узнают, — объяснял Лоик, — когда приходят на них просто посмотреть, а когда убить. Они знают это. Когда я приезжаю, чтобы кого-нибудь из них застрелить, даже если ружье спрятано, они и близко не подходят.

— Как ты можешь убивать таких изящных животных? — спросила она.

И Лоик объяснил ей, что оленина — единственное мясо, которым располагает страна[6]. Олени быстро размножаются, и их нужно отстреливать примерно по триста голов в год. Интересно, она так же трепетно относится к быкам, из которых готовят французские бифштексы?

С дерева на дерево прыгали обезьяны, и Лоик рассказал об их уме и коварстве. Они разоряли кукурузные поля, а одна из них в прошлом году проломила череп ребенку. Вот почему их гоняют.

— Их тоже едят? — спросила Лора.

— Только креолы. Это недостойная пища. Цивилизованные люди ее не переносят. Однако с карри мясо обезьяны очень даже вкусное. Мои предки питались этим, когда прибыли на остров. Сегодня никто даже не заикается об обезьяньем карри. Говорят стыдливо о «карри номер 2».

И хотя Лора разделяла позицию защитников животных, все же любопытство победило, и она решилась отведать эту пищу предков; Лоик достал из бардачка пистолет и, целясь через открытую дверь, первым же выстрелом поразил цель. Добычу он бросил в кузов машины.

Лоик был не из тех, кто копается в своих чувствах или выражает их; он, собственными руками убивавший оленей и обезьян, тот самый Лоик, бережно держа в ладонях лицо Лоры, с удивлением слышал, как с его губ бесконтрольно слетают трогательные и наивные слова, странные и незнакомые, они неудержимо льются, как будто из другого, незнакомого ему, нежного и влюбленного Лоика, сидящего в нем самом в эти удивительные ночи: «Моя любовь, мой водопад, моя женщина…» Тревога мелькала в глазах Лоры, потом она встряхивалась, смеялась, брала его за руку, и они отправлялись к настоящим водопадам, ручьям, к новым заходам солнца или в маленькие индийские лавки. Она рылась в тюках с тканями или в пыльных коробках, отыскивая дешевые украшения, блестящие побрякушки, не имеющие никакой ценности, и с восторженными воплями обвешивалась ими, как индианка; никто из сестер или кузин Лоика де Карноэ никогда не надел бы такое. На Лоре они выглядели убранством королевы варваров.

В своем безумии Лоик даже осмелился привезти молодую женщину в «Гермиону» и представить ее матери. Франсуаза де Карноэ несколько удивилась этому незапланированному визиту вежливости, сделала приветливое лицо, угощала чаем, задавала общие вопросы. Прелестная Лора отвечала. Да, отпуск был очень приятным, да, она находит остров прекрасным. Видя их вместе, мирно беседующих, Лоик сиял. И поскольку мать, казалось, одобряла француженку, выходило, что введение ее в семью состоялось. И он тут же решил, что она больше никогда не уедет, что он непременно женится на ней. Для него не имело особого значения то, что она уже была замужем, что у нее есть ребенок. Он будет его воспитывать, он наделает ей других, десяток других. Лоик мечтал. Нет, в «Гермионе» они жить не будут. Даже если они ладят, жену и мать не селят под одной крышей. Решено: он покинет дом своего детства, он уже представлял дом, который построит для себя и Лоры на этой горе. Он даже знал, где именно, — на земляной площадке, которая, казалось, специально для этого создана, на высоком мысу, откуда открывались вся бухта Тамарен и берег до самого Морна. Там есть место для большого дома. Срубив несколько деревьев, на покатом склоне можно вырыть бассейн. Он уже видел свой дом со стенами из серого камня, крышей из ветиверии, положенной на цементную плиту, устойчивую к ураганам, и широкий варанг под удлиненной крышей, поддерживать которую будут тонкие чугунные столбики, как в «Гермионе», он закажет их в Англии. И там, под этим варангом, в большом белом ротанговом кресле Лора будет сидеть и ждать его по вечерам с бокалом холодного шампанского в руках.

Лоик улыбался этим счастливым картинам. Как хорошо, что он не женился раньше. Он сумел обойти все подводные камни и не попасть в сети, расставленные с того самого момента, когда он достиг брачного возраста. Один Бог знает, чего ему стоило не поддаться на эти сближения и хитроумные маневры, ведь многие хотели заполучить Лоика де Карноэ, одного из самых завидных женихов и, разумеется, самого выгодного. И вовсе не потому, что он был хорош собой. Унаследованное от отца мощное телосложение придавало ему вид неотесанного увальня, да и чертам лица не хватало утонченности, это придавало внешности Лоика некоторую тяжесть, он не был похож на прекрасного принца, не то что его брат Ив, чьи светлые волосы, тонкие черты и свободная пластика восхищали молодых девушек и волновали матерей. Что действительно делало Лоика желанным для многих семей, так это то, что его имя вызывало ассоциацию: девять сотен гектаров лесов, полей сахарного тростника и кукурузы, охотничье угодье на горном склоне, выгодное оленеводческое хозяйство, контрольный пакет акций в холдинговой компании «Симпсон», включающей в себя сеть отелей, компанию по аренде машин, сахарные заводы, самолеты, морские грузоперевозки, и, конечно же, пакеты акций и счета в европейских банках. Короче, толстосум, по местному выражению. Конечно, это все принадлежало не лично Лоику, но всей его семье. Но было известно, что после смерти отца именно Лоик де Карноэ встал во главе семейного бизнеса. Поэтому все сахарные воротилы, имеющие дочерей, дружески похлопывали его по плечу.

Малочисленная франкомаврикийская община насчитывала около четырех тысяч человек — это при миллионном населении острова, — и потому для женщин главной целью в жизни было добыть себе мужа. Идеальным мужем считался обязательно белый, а поскольку с генетикой шутки плохи, он не должен быть близким родственником, должен иметь хорошее положение и перспективы на будущее. Поиск мужа начинается с рождения в семье девочки. Повсюду выискивают маленьких мальчиков, которые позже могут стать подходящими женихами. Все, как в прошлом веке во Франции: все воспитание направлено на поиск мужа. Все развлечения, от скромных до самых грандиозных, — это возможность встретиться и познакомиться; вначале это детские полдники, куда малышей сопровождают няни в белых фартуках, затем — приемы, званые ужины, охота, турниры по теннису, обеды по выходным и, наконец, роскошный бал Додо в Керпипе в День святого Сильвестра, куда приглашаются только члены Клуба Додо и их дети. Клуб для самых избранных, основанный в 1928 году, членом его мог стать только белый. Вивьян смеялся и говорил, что это дурацкая идея — отдать клуб под покровительство додо, жирного, тупого индюка, бескрылого и бесхвостого, исчезнувшего два столетия назад. Эту птицу истребили голландцы, они пожирали ее, несмотря на отвратительный вкус ее мяса, вскормленную горькими семенами. Призрак птицы, у которой ум был только в воображении Льюиса Кэрролла, и еще надо было видеть, как с ним обращалась Алиса. Странная идея, но, возможно, ее создатель предвидел неизбежное исчезновение этого маленького франкомаврикийского общества, которое из года в год уменьшается, метисы, китайцы и индусы значительно превышают его по численности, а это меньшинство теряет свои традиции и, пытаясь выжить, замыкается само на себе и кончит, как этот додо, — однажды исчезнув.

Лоик не любил слушать эти речи, они слишком хорошо отражали то, чего он так боялся. Это правда, из года в год их действительно становилось все меньше, этих настоящих потомков бретонцев и лионцев, кто в XVIII веке прибыл осваивать пустынный остров. Правда и то, что они жили в замкнутом кругу, более удушливом, чем маленький провинциальный городок в прошлом столетии. В поисках кислорода многие и ехали в Европу, Австралию, Южную Африку или в Соединенные Штаты. Сколько братьев, сестер и кузенов уже уехали из его собственной семьи? И если Лоик, слишком сильно привязанный к этому острову, чтобы покинуть его, знал, что умрет здесь, то его дети уже мечтали о других просторах. Он, Лоик, был частью тех додо, от которых однажды остались картинки, кости и несколько чучел, которые демонстрируют туристам.

Бал Додо начинает волновать девушек за полгода. От страха, что их могут не пригласить туда, они ломают руки и успокаиваются только тогда, когда драгоценная бристольская бумага у них в руках. Неделями, втайне друг от друга, они придумывают себе платья для этого великого вечера. Модные журналы, привезенные из Франции, лихорадочно пролистываются. Все утопает в тюле, органди, искусственных цветах, жемчугах и блестках. Осаждаются самые элегантные бутики Керпипа — «У Аликса Генри» или «Аннушка», царящие под аркадами Салаффа. Делают все, что могут, чтобы походить на идеал — Каролину Монакскую или леди Ди, какими их представляют на страницах «Жур де Франс». Те, кто побогаче, отправляются с мамашами на Реюньон или даже в Париж, чтобы купить желанное платье, неповторимое, ослепительное, самое легкое, с небольшим, но не чрезмерным декольте. Ведь речь идет о том, чтобы как можно лучше одеть будущую невесту, подчеркнув все ее прелести, и сделать это так, чтобы она не была похожа на блудную девку. «Ой, мамочка!» На этом вечере будет выбрана самая красивая, самая желанная, самая ослепительная. И целыми днями на острове шьют, залезают на стол, чтобы округлить подшитые края, и отрабатывают сооружения из шиньонов, цветов и жемчужин. «Ой, мамочка! Я не успею!»

Однажды Лоик Карноэ отправился на бал Додо. Он подсел к столу, за которым из года в год на одном и том же месте сидела семья Карноэ, под парусиновым навесом, украшенным листьями остролиста и разноцветными шариками, прикрепленными к бамбуку. Запутавшись в пропахшем нафталином смокинге, со сдавленной воротничком шеей, закованный в новые тесные ботинки, он послушно подчинялся всем правилам, но поклялся себе, что это в первый и последний раз. Вместе со всеми он пел «Гимн Додо», стоя на одной ноге и поджав вторую, как настоящий додо.

Стоя на одной ноге,

Разве можно не гордиться,

Что нам повезло родиться

На родной земле додо.

Несмотря на сильную боль в ногах и стекающий по шее пот, он весь вечер крутил в танце девушек, до самого знаменитого полуночного танца, от которого у девушек так сильно бьется сердце: во время этого танца у них просят руки. Но Лоик ни у кого руки не просил. Ни у Люсиль д'Антрепон, которую в тот вечер выбрали самой красивой, ни у Лианы Гуро, о которой шептали, что у нее нет степенности в глазах, ни у Терезы Укелье, которая млела в его руках во время последних тактов вальса.

Эта Тереза была довольно миленькой, румяной и светловолосой, с беличьими глазками, маленьким носиком и скулами, усеянными веснушками — индюшачьим пуком, по старому креольскому выражению, оставшемуся от тех времен, когда красивые женщины со светлой кожей должны были тщательно закрываться от солнца, чтобы избежать этих эфелид, которые выглядели, будто индюшка пукнула им в лицо. Он вежливо поблагодарил ее за танец, но она осталась стоять на месте, хрупкая и растерянная, испытывая неловкость от того, что не сумела скрыть своего разочарования, и он понял, что он тому причиной. Лоику было двадцать пять лет, и жениться он не собирался, хотя и понимал, что сделать это когда-нибудь все равно придется. Он вовсе не отказывался от мысли создать семейный очаг, он просто откладывал этот шаг на неопределенный срок. Жениться, иметь детей было для него естественным этапом в жизни, неизбежным, как старость или смерть. Но пока ему было всего двадцать пять лет, и все это казалось ему слишком далеким. Ни на миг у него не возникло подозрения, что эта милая маленькая Тереза Укелье под своими индюшачьими пуками, краснеющей кожей и хрупким видом скрывает железную волю и терпеливое упорство паука, способного долго ждать, пока насекомое угодит в его паутину.

А пока Лоик де Карноэ ликовал, что не женат. В нескольких шагах от него мадам де Карноэ показывала Лоре свои растения, объясняя ей, что это натуральные горшки, вырезанные из корней папоротника. Растения и цветы на варанге были ее гордостью. Она сажала их, разводила, сама поливала и разговаривала с ними. Результат был превосходным. С днища древовидного папоротника поднимались изящные белые орхидеи и ярко-желтые венчики аламанды. Филодендроны с лохматыми неровными листьями вперемежку с пурпурными и зелеными драценами и белые агапанты с бледно-лиловыми колокольчиками на мощной лиане создавали как бы естественный занавес по всей длине варанга, дополненный вуалями, которые задергивали в жару, создавая изысканно затененную цветочную гостиную, откуда все хорошо просматривалось, а тебя самого видно не было.

И пока Лора выражала свое восхищение, а мадам де Карноэ, явно польщенная, срезала побеги, чтобы подарить их молодой женщине, Лоик решил, что настало время перейти от мечты к делу. Как истинный уроженец дю Белье, он по своей привычке пошел напролом. Он забыл, что у Лоры он руки еще не попросил. Ему, привыкшему принимать свои желания за абсолютную действительность, даже в голову не приходила мысль об отказе. Единственное, что его сейчас заботило, — это реакция его матери на будущую невестку, разведенную мать семейства. Но поскольку они, похоже, прекрасно понимали друг друга в вопросе о древовидном папоротнике и поскольку мадам Карноэ, казалось, пребывала в отличном настроении, увалень бросился как в воду:

— Мам, я хотел сказать вам… Лора разведена, и у нее дочка во Франции.

Наступила тишина. Мадам де Карноэ смотрела на сына, явно не понимая, куда он клонит. Лора застыла, кровь бросилась ей в лицо.

— Я люблю ее, — невозмутимо продолжил Лоик, — и мы собираемся пожениться.

— Но, — запротестовала Лора, — я не хочу замуж! Об этом не может быть и речи!

Прощайте, мечты, прощай, счастье, дом на горе и Лора, которая ждет его по вечерам. Вдруг все, что его окружало, показалось Лоику враждебным.

Солнце роняло в море огненные иглы, они слепили глаза, крики чаек-рыболовов под крышей сильно резали слух, воздух вдруг стал безумно горячим, как раскаленный котел, и стало невозможно дышать, а все эти красивые растения источали яд. У Лоика сжалось сердце, этой большой мышце стало тесно в груди, и он задыхался. Лоик чувствовал, что у него нервно задергались веки, как в детстве, перед тем как заплакать, когда ему в чем-то отказывали.

Опустив голову, Лора покусывала губы и, теребя пальцами листик, рвала его на кусочки. Мадам де Карноэ, подняв бровь, вымучила из себя улыбку, и в ее взгляде Лоик прочел: за эту нелепую ситуацию прощения ему не будет.

Глава 4

Отпуск Лоры подходил к концу. Еще неделя, и она исчезнет. Неделя, то есть считаные часы, обратный отсчет которых приводил Лоика в ярость. Ему оставались считаные часы, чтобы доказать ей, что нигде в мире она не найдет более внимательного, более нежного и любящего мужчину, чем он, Лоик. Считаные часы, чтобы уберечь ее от ошибки, которая сделает их обоих несчастными, если она откажется от того, что он бросил к ее ногам: свое сердце, всю свою кровь, свою душу, свою жизнь, свое имя и свои земли. Что еще он мог предложить ей?

За эти считаные часы он пытался устроить свою жизнь — их жизнь; он осаждал ее, не давая ей покоя, переходя от нежных уговоров к злой иронии, он без конца провоцировал ее, чтобы вызвать ответную реакцию. Но до чего же она труслива! Этой несчастной, маленькой, хрупкой женщине хватило одного неудачного брака, чтобы отпугнуть ее от замужества на всю жизнь. В мрачных тонах он рисовал ее одинокое будущее: она будет жалеть, что по своей вине потеряла его, Лоика, но будет поздно. Он затронул самую болезненную тему для любой женщины — красоту, которая с годами увянет. Он тащил ее к зеркалу в комнате и, удерживая ее голову, стоял сзади и в ярком утреннем свете тыкал в едва заметное пятнышко над скулами и в крошечную морщинку возле рта, которая вскоре будет уже видна. «Тебе двадцать шесть лет, — говорил он ей, — скоро тебе будет тридцать, недолго до сорока, а там и пятьдесят. Это милое личико станет безобразным. Любовь моя, скоро ты станешь старухой. Кому ты будешь нужна, кроме меня?»

Шутить он тоже пробовал — этому он у нее научился, — и если ему удавалось ее насмешить, он снова обретал уверенность и вел тонкую умную игру, удивляя молодую женщину. Он становился почти изысканным.

Но Лора стойко защищалась изо всех сил, объясняя, какие между ними препятствия. Он богат, а у нее во Франции нет ничего, кроме профессии, зато ею она очень дорожит.

Профессия! Профессия! Лоик задыхался. Разве женщине, удостоенной его имени, нужна профессия? Разве не мог он, Лоик де Карноэ, создать своей жене более чем приятную жизнь без какой-то там работы? Он предлагал ей быть его королевой, а она твердит ему о своей профессии. И какой профессии? Социолог. Это слово выводило его из себя, как ничто другое. Оно надолго застряло в его памяти, как название ядовитого гриба.

Лора улыбалась. Глаза были грустными, но она улыбалась.

— Представь себе, — говорила она, — что я предложу тебе поехать со мной во Францию, бросить все — «Гермиону», семью, друзей, твое вечное лето, твою работу — и уехать со мной в Париж, где ты ничего не будешь делать, а только с утра и до вечера ждать, пока я вернусь…

— Я подумаю, — отвечал Лоик, — я на все готов ради тебя. Даже стать посмешищем. Я выглядел бы, как муж английской королевы, когда они приезжали сюда. Он следует за ней как тень и остается в тени, а она лицо официальное, вот и щебечет себе. А он на что похож? На дешевого телохранителя. Но если ты этого хочешь, я готов быть твоим телохранителем.

Прошло уже больше четырех дней, но она не сдавалась. При нем она позвонила и подтвердила заказ на место в самолете. Мысленно она была уже в пути, все меньше она восторгалась оттенками моря и все больше говорила о своей дочке — она заберет ее из Нормандии от своей матери, — рассказывала о красоте Парижа в сентябре. Она призналась, что после такого количества сияющего неба, теплого моря, зелени и оголенных тел она соскучилась по прохладе, по листопаду, по шерстяной одежде и по живому огню горящих поленьев.

Осталось всего два дня, и Лоик, сгорая от ревности, моментами начинал ее просто ненавидеть, ему казалось, что она врет и что-то утаивает, он стал подозревать, что во Франции у нее есть мужчина, которого она любит, он наверняка ее любовник, а может, даже и муж. С чего он взял, что Лора разведена? Она сказала то, что могло его устроить, а преспокойно проведенный месяц отпуска был ее тайным грешком. Он терзал себя, представляя, какой она будет счастливой в объятиях другого, того, кто придет встречать ее в аэропорт и будет в восторге от того, как прекрасно она выглядит. В бешенстве Лоик желал ей подцепить постыдную болезнь и облысеть. А еще лучше — умереть. Быть разорванной взрывом самолета и развеянной в пространстве, вот тогда никто не сможет к ней прикоснуться. Лора пыталась перевести разговор на другую тему, но Лоик упрямо возвращался к своим бредням, она отмалчивалась, и это молчание временами он объяснял себе совсем по-другому. Может, и не было никакого решения бросить его, просто она хотела, чтобы он в это поверил. Может быть, то, что он предложил, ей льстило и волновало ее куда сильнее, чем она это показывает. Может быть, она пребывала в нерешительности и ждала, что он проявит власть или даже силу и завоюет ее, может, втайне именно этого она и хочет. Женщин иногда так трудно понять. Разве в глубине души не все они дочки шерифа, мечтающие о ковбое, который твердой рукой оторвет их от земли, перекинет через седло и в стремительном галопе увезет, не обращая внимания на крики и на то, что они колотят по воздуху ручками и ножками, ведь все равно, как во всех вестернах, она обхватит его за шею, чтобы не свалиться с лошади, и все закончится милым воркованием. Лоик представлял, как он увозит Лору с кляпом во рту и как потом ночью она жует хлеб с колбасой в отдаленном домике, ключ от которого будет только у него. Этот ключ запал ему в голову. У него был такой ключ. Заржавевший ключ, им не пользовались уже много лет. Ключ от двери маленького домика, принадлежавшего его бабушке по материнской линии, между Баладиру и Пуан-Котоном на острове Родригес. Лоик помнил, что провел там несколько дней с родителями, когда был маленьким; он больше никогда туда не возвращался. Да, он увезет Лору в Балариду и никому в голову не придет искать ее на затерянном в Индийском океане[7] острове. Сколько самих маврикийцев сроду не были на Родригесе? Там, вдали от всего и от всех, у него будет время по-настоящему приручить ее, соблазнить, навсегда привязать к себе.

Все это так, но у него не оставалось времени.

Последняя ночь была ужасной. Лоик осушил бутылку виски и до утра говорил, курил, метался по комнате, не давал ей спать и злорадно наблюдал, как она падает от усталости. К ней он даже не прикоснулся. Он был в таком отчаянии, что даже хотеть ее не мог, даже не думал об этом.

На рассвете, когда горизонт стал нежно-розовым, цвета лососины, измученная Лора все-таки заснула на своей кровати прямо в одежде. Лоик не стал будить ее, он ушел не попрощавшись и потерял ее навсегда: она покинула остров, даже не пытаясь связаться с ним. Днями напролет он строчил ей письма, но она не отвечала и ни разу не подала признаков жизни.

Удивительно, но спустя четырнадцать лет Лоик, с трудом напрягая память, толком и вспомнить-то не мог об этом неистовстве и о таком горе. Тот далекий, взволнованный Лоик был ему чужд и смешон; и на Страшном суде он будет его стыдиться.

Он помнил, что это было, но не помнил, как это было. Он помнил, что испытывал удовольствие, но каким оно было, он не помнил. О самой Лоре, о ее личности у него осталось только смутное воспоминание. Он так хотел забыть ее, что ему это удалось, и гораздо больше желаемого. Лора осталась каким-то туманным силуэтом, тенью с испорченной фотографии, у которой есть только контур и ничего больше. Он забыл ее взгляд, ее жесты, ее голос и запах, ее фигуру и жар ее тела. Это забвение, когда-то такое желанное, было уже не в его власти, и это его раздражало. Он даже фотографии ее потерял, когда-то он делал их моментальным фотоаппаратом, и Лора была там такая голая и такая вызывающая, что, испытывая запоздалый стыд, она упрашивала порвать их, но так и не упросила. Он их спрятал от брата Ива, который всюду совал свой нос, и спрятал так хорошо, что потом, когда захотел освежить память и посмотреть на них, так и не смог их найти. Единственное, что осталось от Лоры, так это ее смех. Лоик слышал его. Он неожиданно раздавался то здесь, то там, за поворотом на улице, во сне Лоика. Смех Лоры возникал в его голове, абстрактный, бесплотный, он эхом отзывался на склоне горы или дробился о морскую поверхность.

Точно так же Лоик не очень хорошо запомнил, как Тереза Укелье начала просачиваться в его жизнь. Именно просачиваться. Тереза не появилась, она проникла, как невидимая змея, как червяк в яблоко, как паук, который сливается с паутиной.

После отъезда Лоры он был подавлен, этим она и воспользовалась. Страдая от поражения, которое он испытал от женщины, Лоик был далек от мысли, что другая вбила себе в голову заграбастать его, и пока он клялся себе, что не один ураган пронесется по пику Ривьер-Нуара[8], прежде чем он снова окажется под властью женских чар, Тереза Укелье осторожно тянула свою хищную паутину в сторону «Гермионы». Уже не первый месяц она мечтала захватить этого Лоика де Карноэ; а с октября, следуя безошибочному женскому инстинкту, помогающему унюхать мужчину в состоянии такого уныния, которое отдает его на ее милость, Тереза, по общему сговору, перешла в атаку.

Сначала Лоика не удивляло, что он слишком часто встречает ее на своем пути. На какой бы ужин его ни пригласили, везде случайно его усаживали рядом с ней. Если его звали быть крестным отцом ребенка, то крестной матерью была непременно она. На дороге от Порт-Луи он помог девушке заменить пробитое колесо, и, конечно же, этой девушкой была она. Это ее, вдруг увлеченную ботаникой, однажды утром он застал среди ванильных саженцев, которые пытался акклиматизировать на острове. Под покровом деревьев она следовала за ним, помогая связывать лианы. Она живо интересовалась сельскохозяйственными проектами молодого человека, расспрашивала про маис, про корм для оленей, про то, как ухаживать за молодыми ананасами. Так провела она все утро, она забыла даже об обеде, а когда он собрался домой, умирая от голода, то вынужден был и ее взять с собой в «Гермиону». А кто потом пришел предложить Лоику де Карноэ принять участие в создании нового гостиничного комплекса на юге? Рэймон Укелье, отец Терезы.

Его мать вовсю расхваливала достоинства этой девушки, такой серьезной, такой спокойной, правда, немного тощей, но с возрастом это пройдет. Мадам де Карноэ даже с умилением вспомнила, как когда-то танцевала с дедом Терезы. У этих Укелье был очень симпатичный дом рядом с Пудр-д'Ор. Отец был членом «Клуба Додо». «Безупречная семья, а маленькая Тереза — самая миловидная из пяти сестер Укелье». В конце концов Лоик осознал, что капкан вот-вот захлопнется. Он умел мастерски выскальзывать из таких ситуаций, и не раз делал это, но на этот раз у него не возникло никакого желания противиться. Он испытывал горькое удовольствие быть пойманной жертвой. В тридцать три года он казался себе настолько старым, насколько ненормально инфантильным он был несколько месяцев назад. Бурный, быстротечный роман с Лорой навсегда избавил его от избыточных мечтаний: она не захотела его, а раз так, то он не будет препятствовать, он согласен на этот брак. Так бывает, когда перестают любить себя, потому что их не любят. В любом случае он пойдет на этот шаг, таков порядок, а соблюдение порядка в таком маленьком, замкнутом обществе гораздо важнее, чем в любом другом. Здесь надо уважать традиции, а кто пренебрегает ими, получает нелегкую жизнь. Пьяный бродяга, который днем и ночью безумствует возле пивнушки Тамарена, был ярким тому примером. Этот омерзительный пропойца, который выставлял на показ свои зловонные раны, декламировал Шекспира и цеплялся к прохожим, был не кто иной, как Гаэтан Шейлад, дальний родственник Лоика и позор семьи; хотя они выделяли ему содержание, но узнавать его на обочине дороги отказывались. А ведь было время, когда Гаэтан Шейлад был человеком образованным, богатым, почтенным мужем и отцом семейства, пока его не укусила какая-то муха, и тогда он взбунтовался. Он послал псу под хвост жену, детей, работу и стал влачить жалкое существование, его отвергли не только люди его круга, посчитав чокнутым, его презирали метисы, которые мысли не допускали, что белые могут вести себя таким образом. Лоик часто задумывался о дяде Гаэтане, которого в детстве побаивался, как будто это опасное состояние угрожало ему самому. Этот вызывающий отказ от всего и от всех, эта низменная свобода могли привлекать и кружить голову, от этого надо было держаться подальше. А сейчас он чувствовал себя заблудившейся пешкой, которой надо пристроиться к своей паре. Именно так здесь и говорили: «Я пристроила своего старшего… я пристроила свою дочь…» И поскольку ему все равно придется жениться, то какая разница. Пусть будет Тереза Укелье со своими землями, со своими планами. Тем более что ее не надо завоевывать, она сама все устроила.

Она не заставила просить себя дважды. До сих пор Лоик удивляется тому, с какой скоростью он оказался сначала женихом, потом мужем, а потом — в новом доме — главой семейства с четырьмя детьми, и все это меньше чем за семь лет. В общем, пристроенным. Больше чем пристроенным — закованным, навсегда закрепленным во главе многочисленной семьи, но по-прежнему таким же одиноким. У него была жена, которая с годами становилась все несноснее, и дети — они не стремились к общению с ним, да и вообще пошли не в него. Что до братьев и сестер, то он едва поддерживал отношения с ними. Старшую сестру Бенедикту он едва помнил: она утонула, когда ему было пять лет. Его брат Эрван был женат, жил в Родезии и держал там ферму, а когда он как-то приехал на Маврикий со своей семьей, Лоик с трудом узнал его: перед ним предстал жирный крестьянин в шортах, который целый день играл в волейбол со своей дылдой-женой и верзилами-детьми. Его сестра Эда затерялась где-то во Франции, она управляла обителью доминиканок, и они не виделись уже много лет. С двойняшками Шарлоттой и Эрве общение было еще сложнее. Эти двое жили в другом мире, за границами нормального. Шарлотта, старая озаренная дева, жила в своем бунгало в Риамбеле, с неугасимой верой ожидая возвращения какого-то непонятного или ею же придуманного жениха. Необъятно жирная, увядшая и трогательно-нежная, с копной волос, разделенных на прямой пробор, прилизанных на висках и собранных на затылке в огромный пучок, с прозрачной кожей, горбатым носом, бесцветными бровями настоящей блондинки и совсем светлыми коровьими ресницами. Ее старомодная одежда, вся с рукавами фонариком, кружевными воротничками и длинными юбками, делала из нее странную персону, заброшенную из прошлого столетия в наше. Это создание изъяснялось голосом и жестами маленькой девочки. Она хлопала в ладоши и пыталась подпрыгивать на носочках, когда была довольна. Ее окружение пользовалось ее гостеприимством, а над ее набожностью и наивностью часто насмехались.

Подруга обучила Шарлотту общаться с потусторонним миром посредством столоверчения, и та уже несколько лет занималась этим. Она стала медиумом. Удивительно, но она часто предсказывала события, которые потом происходили на самом деле. «Слушай, — говорила она, поднимая палец, — кто-то, кого мы хорошо знаем, сейчас умирает». И через несколько часов действительно приходило письменное уведомление. Она помогала находить потерянные вещи, заблудившихся людей и, несмотря на крошечные куриные мозги, с редкой психологической тонкостью на расстоянии чувствовала состояние человеческой души. «Эда сейчас слишком нервничает», — говорила она о своей верующей сестре. Однажды она позвонила Вивьяну и просила его не волноваться на экзамене, который будет послезавтра, ему достанется вопрос, который он прекрасно знает. Именно так и произошло.

На островах часто рождаются существа, одаренные дальним ментальным зрением и даже физическим. Мадам де Карноэ прекрасно помнила, что в детстве ее дед рассказывал про метиса из Порт-Луи, который с 1810 года жил на возвышающейся над городом Сигнальной горе. Этот старик по имени Феялфей обладал способностью видеть на море корабли с расстояния трехсот, а то и четырехсот миль; это никак нельзя было объяснить хорошей видимостью. Свои наблюдения он проводил по вечерам. Пристально глядя на горизонт с горы, он видел корабли невооруженным глазом, правда, в перевернутом виде. Дар старого Феялфея не был оценен по достоинству, ему не доверяли и насмехались над ним. Когда корабли английского флота собрались у Родригеса, намереваясь атаковать Французский остров, Феялфей примчался к губернатору Декаену и сообщил о том, что увидел вдалеке, и о том, что произойдет. Вместо благодарности губернатор засадил его за решетку как паникера и провокатора, и тот просидел в тюрьме до тех пор, пока английская эскадра не стала видна всем. Феялфей, как рассказывал дедушка, был не прочь обучать своему искусству кого-нибудь на Бурбоне или в Европе, но так и не смог применить там свою удивительную способность. Тогда он вернулся на свою Сигнальную гору, и до самой смерти его видели верхом на муле на улицах Порт-Луи. Старый креол докладывал коменданту порта обо всех кораблях, попадавших в его поле зрения, и сведения эти почти всегда были точными.

А была ли наделена даром ясновидения та, которую называли «бедной Шарлоттой»? Обладала ли она реальной способностью вызывать тени? Во всяком случае, многие из тех, кто говорил о ней с состраданием, крутя пальцем у виска, были далеко не единственными, кто приходил и спрашивал о загадках будущего.

Эрве, ее брат-близнец, остался таким же плачевно инфантильным, как и его сестра, на которую он сильно походил, являясь при этом ее полной противоположностью. Настолько же тощий, насколько она была жирной, те же круглые глаза и та же бесцветность альбиноса, с той лишь разницей, что ненормальное изобилие волос у Шарлотты у него превратилось в жалкую шевелюру, видимость пуха, что-то вроде бледной плесени, которая расползалась по коже черепа и придавала ему в пятьдесят прожитых лет вид вечного младенца. Видеть их вместе было равносильно кошмару: у них были одинаковые голоса, одинаковые жесты и та же простодушная приветливость. Но если одна осталась старой девой, то другого, за неимением лучшего, пристроили на службу к Богу. После семинарии он был назначен кюре в маленькую деревушку на Реюньоне, откуда напоминал о своем существовании только новогодними письмами с одинаковыми наилучшими пожеланиями.

Мадам де Карноэ-мать никогда не жаловалась, но изнемогала от этой странной ноши, от этого двойного генного извращения, которое являли собой эти два невозможных создания, ею рожденные и так отличающиеся от нее, от мужа и от других их детей. Как она дрожала три года спустя, когда забеременела Лоиком, и совсем потеряла покой, когда в сорок лет родила Ива. То, что он был нежеланным, это мягко сказано. Рождение Ива она называла «случайностью», но именно он и стал ее любимцем и отцом Бени.

С этим младшим братом у Лоика было больше всего родства. Но к нему он испытывал двоякое чувство восхищения и ревности одновременно. Исключительная красота Ива, его изящество, изобретательность, его поразительная дерзость и в особенности особая любовь матери к этому последнему ребенку вызвали у Лоика откровенную ненависть. Он посылал эту «случайность» ко всем чертям и в то же время, очарованный необузданностью Ива, его затеями и яркой независимостью его натуры, не мог без него обойтись.

Ив был проблемным ребенком в семье, более проблемным, чем тронутые двойняшки. Ему было десять лет, когда умер отец, мать ни в чем не могла ему отказать, и он рос в высшей степени избалованным.

Ив терпеть не мог семейные сборища и чопорное общество франкомаврикийцев. И в то же время из всей семьи он был единственным самым настоящим бретонцем, упрямым, с непредсказуемыми настроениями, со страстным влечением к морю. Сколько раз в детстве его спасали, когда он уплывал в море на лодках собственного изготовления? Франсуаза де Карноэ ненавидела море из-за своей утонувшей двадцатилетней дочери и приходила в отчаяние, видя, как Ив очарован лагуной с ее коварными течениями. По-настоящему счастлив он был только на пироге, занимаясь своими лесками и крючками. Его мало интересовали погода, время и жизнь его семьи. Появляясь иногда под варангом «Гермионы», он являл собой необычное зрелище: босоногий, загорелый, как малабарец, с волосами, покрытыми коркой соли, одетый в выцветшие лохмотья. В плохую погоду он закрывался в ангаре, переделанном под мастерскую, и ладил снасти для рыбной ловли или работал над чертежами лодки, которую поклялся однажды построить.

В пятнадцать лет он не захотел жить под семейной крышей, и мадам де Карноэ после отчаянного сопротивления распорядилась построить маленький деревянный домик поблизости от «Гермионы». С террасы она могла наблюдать за сыном, когда он возился со своими сетями возле дома.

— Я не понимаю, — выговаривал Лоик матери, — почему вы потакаете капризам этого негодяя! Вы что, думаете, это пойдет ему на пользу?

Но мадам де Карноэ уклонялась от споров с Лоиком, когда речь шла об Иве. Несмотря на свой юный возраст, Лоик занял место главы семьи. Он занимался землями, управлял состоянием семьи и избавлял ее от тысячи забот. Зрелость этого молодого человека, его спокойствие и рассудительность были для нее бесценны. Его мнение она выслушивала с почтением, даже если и не собиралась следовать ему, особенно в том, что касалось Ива.

Лоик придирался к младшему брату, нападал на него и испытывал злобное удовольствие, исполняя роль отца. Он просматривал его табели, делал замечания, кормил проповедями, от которых тот просто бесился.

— Оставь меня в покое! — орал Ив — Ты мне не отец! Иди и занимайся своей кукурузой!

Доходило и до настоящих потасовок, и тогда, сцепившись, они катались по земле, разгоряченные, непримиримые, оба одинаково сильные, Лоик более мускулистый, а Ив более ловкий, тяжело дыша, в этой борьбе на грани игры или убийства; а мадам де Карноэ вскидывала руки, как актриса в драмтеатре Порт-Луи, и вопрошала Небо: за какие грехи она наказана, что ей приходится смотреть, как ее сыновья дерутся, как докеры.

Глава 5

В двадцать четыре года, устав от безделья, Ив решил вдруг отправиться в Англию в Экономический колледж. Лоик сделал все, чтобы помешать этому отъезду. Отсутствие избранного врага не слишком радовало Лоика, он понимал, что ему будет не хватать стычек с младшим ненавистным братом. Но Ив уперся. Он хотел вернуться на Маврикий с солидным дипломом и помогать брату в делах семьи, так, по крайней мере, он утверждал.

Лоик ехидно заметил мадам де Карноэ, что это решение слишком разумное и никак не похоже на обычные выходки его братца. Если тот едет в Лондон, чтобы поразвлекаться, как это делают многие парни с Маврикия, то пусть скажет об этом честно. В конце концов мадам де Карноэ рассердилась. Даже если это желание Ива и было подозрительным, она разделяла мнение их отца, который всегда хотел, чтобы его сыновья получили образование в Европе. Хоть Англия и опозорена, но для получения диплома она достаточно хороша. Вот поэтому хотя отъезд младшего сына и огорчал ее, все же она его поддержала, и Ив получил от нее необходимую для этого первого побега сумму. Потом она, наверное, долго раскаивалась в этом и жалела, что не прислушалась к советам Лоика.

Прошло меньше года, и в «Гермиону» прибыло удручающее письмо из Лондона. В нем Ив сообщал о своей женитьбе и о скором рождении ребенка. И кем же была эта новая мадам де Карноэ? Англичанкой! Франсуаза де Карноэ слегла с приступом печени. Она была далека от заблуждений относительно этого феномена, носившего отныне то же имя, что и она.

Феномену по имени Морин Оуквуд был двадцать один год. Когда Морин была маленькой, ее отец, старый и очень богатый баронет, умер, упившись невероятным количеством пива, в результате идиотского пари с членами своего клуба. Ее мать, ирландка, жила безвылазно в своем замке в Мидхерсте (графство Сассекс); вместе с ней проживали шестьдесят кошек с купированными хвостами, привезенных с острова Мэн, запах от которых бил в нос уже у ограды парка. Эдвард, старший брат Морин, был банкиром и единственным серьезным человеком в этой семье.

В восемнадцать лет Морин сбежала из вонючего материнского замка и устроилась на лондонском чердаке, где и вела психоделическое существование. Влюбленная в Пола Маккартни, она повсюду ездила за группой «Битлз». Взгляд ее необыкновенных фиалковых глаз был немного затуманен опасным потреблением пилюль «Червонная масть» и большими дозами гашиша.

Несмотря на этот беспорядочный образ жизни и необычные наряды, которые составляли ее обычную одежду, Морин Оуквуд была девушкой редкой красоты, на которую нельзя было смотреть хладнокровно. Ив де Карноэ, как и многие другие, не смог устоять перед этой феей, встреченной им в толпе на концерте в Ливерпуле. Шум оркестра вдруг заглох, лица в трансе расплывались, превращаясь во что-то вроде ваты, да и часы его, наверное, остановились, когда Морин Оуквуд летела ему навстречу, а ее изящные ступни, украшенные индийскими браслетами, как казалось Иву, не касались земли. Чудесное создание, как в нереальности, плыло к нему, протягивая руки в безумии огней, которые, впрочем, позволили Иву увидеть хрупкие округлости ее тела, едва прикрытого голубой туникой такого же цвета, как одежда святых Дев на испанских картинах Первого Причастия. И над всем этим — самое прекрасное, чистое лицо молодой женщины с совершенным овалом, который мог погубить самого Боттичелли, с идеальным лбом, пересеченным блестящей ленточкой, которая удерживала густую темно-рыжую шевелюру. Но что больше всего поражало в этой плывущей феерии, в этой Морин Оуквуд, так это улыбка. Улыбка единственных в мире губ, походивших на вазу персиков, вишен и мускатного винограда.

Ив не был ни пьян, ни обкурен, он никак не мог поверить, что эта исключительная личность направляется к нему, — он даже боязливо обернулся, чтобы увидеть того или ту, кому предназначался этот мираж; а мираж вдруг окутал его. Теплые нежные руки обвились вокруг его шеи, легкое тело обвилось вокруг него, и он обнял этот шелковистый букет, который цвел сандалом и пачули, а голос шептал ему на ухо: «Я ждала тебя… иди за мной».

Молния пронзила его, и он пошел за ней. На чердаке в Портобелло они провели три дня и три ночи, уводя друг друга на седьмое небо, загипнотизированные, алчущие, питаясь консервами и сухими бисквитами, чтобы не умереть с голоду. Когда они вернулись в реальность, то расхохотались, увидев друг друга тощими, как мартовские коты, которые возвращаются утром после любовных утех, едва волоча ноги.

Больше они не расставались, они не могли расстаться. Ив поселился в Портобелло и разделял с Морин все ее сумасбродства. Жизнь была праздником, заново начинающимся каждый день в этой безумной Англии шестидесятых. Днем они отсыпались, а по ночам танцевали, и Ив совершенно забросил учебу. Он снова принялся за чертежи своей необыкновенной лодки, на которой они с Морин объедут вокруг света. Надо было постараться, чтобы на ней было удобно жить вдвоем, но ему не пришлось долго ломать голову. Кузен Морин был кораблестроителем, и с его помощью парусник стал обретать форму.

Известие о беременности Морин вогнало Ива в шок. Он мог ждать чего угодно, только не этого. Но Морин приплясывала от радости и, несмотря на еще плоский живот, скупала разноцветные распашонки на Кингз-роуд и изобретала колыбель-гондолу, чтобы повесить на чердаке: ведь это единственный способ, говорила она, защитить ребенка от мышей, муравьев и дурного глаза. Малыш представлялся ей будущей игрушкой, а для Ива казался мрачной тучей, отягощенной ответственностью, которая закрывала горизонт. О своей лодке он больше не заикался.

Для Ива де Карноэ ребенок означал, что его собственное детство закончилось и теперь необходимо жениться. Старые семейные принципы проснулись в бретонце с Маврикия, и, поскольку Морин с радостью ожидала младенца, он стал убеждать ее, что первое, что необходимо сделать для него, — это официально зарегистрировать отца и мать.

— Но зачем? — удивлялась Морин. — Ты его отец, я его мать, мы живем вместе. Что ему даст наш брак?

— Ты не знаешь мою семью, — продолжал Ив. — У нас дети не делаются вот так, беспорядочно. Я уверен, что и твоя мать…

— Моя мать? — фыркнула Морин. — Ее волнуют только ее кошки. У меня по завещанию отца денег больше, чем у нее, и пока она знает, что я жива, все, что я делаю, ее мало интересует.

Но чтобы не огорчать Ива, все же согласилась.

Мадам де Карноэ-мать, как только ее желчь пришла в норму, написала Иву очень резкое письмо, в котором ясно изложила, до какой степени ее сын, слишком дорогой для нее, разбил ей сердце. Она напомнила ему, что Карноэ, как и Отривы, от которых он происходил, — две самые старинные и самые почитаемые на Маврикии семьи, которые, несмотря на столетие британской оккупации, сумели остаться французами. Никто из них даже думать не смел о том, чтобы жениться на англичанке. Он первый, кто так опустился. Но почему, Боже? Однако она смеет надеяться, добавляла она, что в этой бессмысленной спешке он все же совершил католическую церемонию, а также — это ей напел Лоик — составил разумный контракт, который в случае развода оградит его от неприятностей. Что же до будущего ребенка, она позволит себе, продолжала она, выразить пожелание, чтобы его назвали Жан-Луи, как его дедушку, если это будет мальчик, или, если это будет девочка, то Бенедиктой, в память о той, которая в двадцатилетнем возрасте утонула в лагуне. Она надеется, что они исполнят ее просьбу, поскольку это самое малое, что они обязаны сделать для нее после такого ужасного потрясения.

Они ей подчинились. Девочка, рожденная в ноябре 1963 года, была названа Бенедиктой; позже она объявила это имя «самым глупым в мире» и переделала его в Бени.

Прошло пять лет. Ив мрачнел. Летом, когда он с Морин и Бени уезжал в Мидхерст, в маленький рыбачий домик рядом с Брайтоном, построенный по приказу баронета Оуквуда, Ив тоскливо вглядывался в темные холодные волны Ла-Манша и оплакивал светлые маврикийские лагуны. Даже Лазурный Берег, куда они как-то ездили, разочаровал его. Эти плюгавые пальмы, эта куча тел, возлежащих у кромки сомнительной, слишком холодной для него воды, этот гул машин, ресторанов, завывания старьевщиков и продавцов сосисок, это побережье, опоганенное торгашами, — все доводило его до белого каления. Он рассказывал об изысканной дикости своего маврикийского побережья, о бархате воды и воздуха. Перед молодой женщиной он вытягивал руки, как дирижер, который показывает замедление анданте, и описывал ей спокойствие рассвета в заливе Ривьер-Нуар, когда на берегу возле дома он спускал на воду пирогу и отправлялся удить рыбу вдоль песчаной гряды. Он описывал Морин море и небо, похожие на камеи на восходе солнца, с удивительными оттенками серого, нежно-розового, светло-желтого, тени китайских рыбаков, которые терпеливо меряют большими шагами отмели низкого прилива, вылавливая осьминогов. И эту утреннюю тишину, изредка нарушаемую плеском рыбы и шумом прибоя, который приносит на гребне волны обломки мертвых кораллов. Как, боясь нарушить эту тишину, он старался как можно дольше не заводить мотор пироги и плыл в знакомом течении, уносящем его лодку прямо к фарватеру. Ив был неиссякаем, когда погружался в тоску по своему океану. Он переходил от моря к горам, дразня Бени гигантскими черепахами, маленькими обезьянками, которые прыгают с ветки на ветку в лесу Шамареля, и почти ручными оленями, которые с наступлением темноты позволяют к себе приблизиться. Нет, Морин не могла даже представить себе прелести жизни на Маврикии: радуги, которые перешагивали через горы, когда небо смеялось и плакало одновременно, розовые перья цветов тростника, закаты, обагренные пожаром, — все это заставит бледнеть от ревности самую красочную открытку.

Из Англии или Франции остров казался потерянным раем; он его и потерял. Он забыл все его неприятные стороны и то, почему он хотел сбежать оттуда. Отсюда ему казались приветливыми даже ураганы. Даже его невестка Тереза.

Праздность также начала угнетать его. Для Морин деньги не представляли никакой ценности, и она плохо понимала, почему муж так озлобляется от того, что живет за ее счет.

— Что такое этот мой счет? — говорила она. — Что такое деньги? Маленькие картинки, они для того и служат, чтобы делать подарки. У меня нет ни малейшего комплекса по поводу этих картинок, которые мне оставил отец. Они и тебе также принадлежат, раз ты разделяешь мою жизнь, и Бени. Нам просто повезло! Когда они закончатся, из банка мы возьмем еще, их нам хватит до конца жизни. На что ты жалуешься?

— Маленькие картинки, — задумчиво произнес Ив, — я тоже могу предложить их тебе там, и еще с солнцем в придачу. Мы здесь уже пять лет, мы не можем жить на корабле из-за Бени, поэтому, очень тебя прошу, давай сменим остров…

Глава 6

В 1968 году, в год провозглашения независимости острова, Ив де Карноэ известил о своем возвращении на Маврикий с женой и ребенком.

Мадам де Карноэ ликовала при одной мысли, что снова увидит своего младшего сына. Ей не терпелось наконец познакомиться с Бени, которой теперь уже исполнилось пять лет. Однако радость старой дамы была омрачена перспективой стычек с английской невесткой, она даже понятия не имела, как та выглядит: Ив терпеть не мог фотографировать. Он ограничился тем, что объявил в письме, что Морин умная, красивая и он счастлив с ней. Чтобы успокоить мать, он добавил, что она дочь баронета Оуквуда и у нее прекрасное образование. Позже он описал дочь как очень красивого ребенка с безупречным здоровьем. Таков был Ив.

Об этом не принято говорить, но если женщина выходит замуж за любимого сына, она всегда враг для его матери. Кто говорит обратное — лжет. Ничего удивительного: женщина не может с легким сердцем оставить другой самке мужчину, которого выносила в себе. Поэтому девушки и предпочитают выходить замуж за сирот.

Больше всего мадам де Карноэ раздражало, что ее приперли к стенке, она даже не видела, как пришел «враг», и не имела возможности выбрать из всех зол наименьшее. То, что та была англичанкой, только усиливало глубокую неприязнь. Франсуаза де Карноэ придавала этому историческое значение. Альбион продолжал захватывать Францию. Испокон века он отравлял ей существование, топил ее корабли, сжег Жанну д'Арк, высадился на мысе Малере, чтобы украсть у Франции остров, и вот теперь он наложил свою алчную лапу на Ива де Карноэ. И отныне будет уже нельзя гордо заявлять, что никогда британская кровь не смешивалась с кровью ее семьи.

Ожидая их возвращения, мадам де Карноэ все время думала о Морин. Часами ее мысли были заняты этой молодой неизвестной женщиной, и она, которой перевалило за семьдесят, вела себя, как молоденькая дама, которая собирается воевать с соперницей: сначала очаровать, а потом уничтожить. К ней вернулись былая женственность и забытое кокетство. К приезду Морин она сшила себе платье у китайского портного, тщательно выбрав матовую ткань бледно-зеленого цвета, которая оттеняла ее голубые глаза. Она побывала у французского парикмахера в гостинице «Меридьен», подсинила седину и сделала прическу. Наконец, она достала украшения, которые не носила уже долгие годы.

Целую неделю она продумывала до мельчайших деталей торжественный ужин в большой столовой «Гермионы»: с вышитой скатертью, дорожкой живых цветов делониксов на столе, подсвечниками и фамильным серебром, с тонким стеклом и фарфоровым сервизом от Ост-Индской компании, с тремя служанками в белых наколках и белых крахмальных фартуках, с винами из Франции и праздничным меню, включающим запеканку из сердцевины пальмы, пресноводного лангустина, рыбу под зеленым соусом и шарлотку на десерт.

Она даже тщательно спланировала церемонию прибытия путешественников, которых Лоик и Тереза встретят в аэропорту с шофером, и выбрала точное место, где будет стоять она, Франсуаза де Карноэ, чтобы встретить их, чтобы встретить эту Морин. Она будет стоять под варангом на высоте восемнадцати каменных ступеней, ведь ее возраст позволял ей не спускаться для приветствия гостей. Отсюда она будет царить над ситуацией, вынуждая чужестранку подняться к ней. Да, так оно и будет. Благородная, с прямой спиной — «у тебя королевские манеры», говорил ее муж, — закутанная в шаль из натурального шелка, небрежно поигрывая веером из сандалового дерева, она будет стоять и смотреть, как эта англичанка, раздавленная таким величием, в сильном смущении, задыхаясь, будет подниматься по высоким ступенькам.

Образ оробевшей молодой женщины, спотыкающейся на каменной лестнице, согревал Франсуазе душу. От этого она приободрилась и временами даже укоряла себя, считая, что не права, придавая этому такое значение. Надо успокоиться и попробовать представить, что она за человек Англичанка, чего уж тут гадать. Легко представить, наблюдая на самом Маврикии некоторых особей, полученных путем скрещивания. Не все белые семьи острова — да простит им Бог! — сумели сохранить ту же дистанцию с оккупантами, как женщины Отривов и Карноэ. За сто пятьдесят восемь лет английского господства случаи смешения были неизбежны, тайные или официальные. Южный климат будоражит, и некоторые франкомаврикийки 1810-х годов разожгли настоящий огонь в представителях войск адмирала Берти и «красных мундиров» сэра Джона Аберкромби. Были браки, были бастарды, и Франсуазе де Карноэ известны некоторые потомки этих связей. Шанталь Кроудер, например, или Глэди Джиксон, или Жаклин Потро. Англичанка — это та же француженка, только послабее, посветлее, почопорней и более лицемерная. С длинными ногами и большими зубами. Суховатая и слишком бледная, чтобы выдержать солнце без румянца, «индюшачьих пуков» и красноты лица. Даже разбавленные свежей французской кровью, они сохраняли некоторые характеристики, по которым их можно было узнать с первого взгляда: особая скрытность, чудовищная выносливость, привычка до бесконечности обсуждать дождь или хорошую погоду, раздражающая озабоченность кондитерским делом и украшением рождественских елок, особая манера говорить «смарт» вместо «приятный» и «сорри» вместо «извините». Не считая спеси.

Таким образом, Франсуаза де Карноэ заранее написала портрет Морин Оуквуд: нечто среднее между принцессой Анной и Жаклин Потро. Несколько мясистая и в то же время слегка жилистая. В ботинках на плоской подошве и платьях из либерти с круглым воротом. С серыми глазами и бесцветными ресницами. Со шляпами. И разумеется, с высокомерием — дочь баронета! — несмотря на свои двадцать шесть лет.

И что же возникло позади Ива, когда машина остановилась возле дома? По правде сказать, это не походило ни на англичанку, ни на француженку, ни на дочь баронета. Неправдоподобное существо с волосами цвета красного дерева, собранными на макушке, как у дикаря, на манер кокосовой пальмы, с прядями, спадающими на узкое и бледное лицо, почти закрытое огромными темными очками, украшенными стразами. Экстравагантной была не только она, но и ее одежда, если так можно назвать красные колготы, которые обтягивали задницу и открывали пупок, прозрачную блузку, завязанную под оголенной грудью, поскольку она не носила бюстгальтера, а дальше болезненно тонкая талия и длинные, тощие ноги насекомого, удлиненные блестящими босоножками на очень высоких каблуках.

На дом она даже не взглянула. Морин была занята маленькой светловолосой девочкой, которую держала за руку, а та пыталась вырваться и сердито вопила.

— I want… I want come to the sea! You promised me!.. I want!.. Immediately!.. You said…[9]

Нагнувшись, она пыталась удержать ребенка.

— Not now, Benie, later… Please![10]

Но девочка все же вырвалась от нее. Она помчалась к берегу и растворилась под филао в пожаре заходящего солнца.

В мгновение ока Морин скинула обувь и побежала по траве за дочерью, но та оказалась проворнее. Стоя под варангом, обезумевшая мадам де Карноэ услышала плеск упавшего в воду тела и, отбросив всякое величие, поспешила вниз по каменной лестнице.

Ив засмеялся и обнял мать.

— Не беспокойтесь, — заверил он. — Она прекрасно плавает. Она нервничала в самолете, и мать, чтобы отвлечь ее, пообещала, что, как только мы прилетим, она сразу искупается. Мы надеялись, что она забудет, но Бени никогда ничего не забывает.

— Но, — возразила мадам де Карноэ, — кораллы изранят ей ноги!

— Знали бы вы, сколько я исходил босиком по лагуне! — усмехнулся Ив.

Вместе они спустились на берег. Морин плавала вместе с дочерью. Огромное красное солнце висело над горизонтом, проложив по воде огненную дорожку, по которой они скользили. Был виден султан из волос и сзади Бени, она плыла брассом, и вода доходила ей до носа. Радостные крики раздавались по всей лагуне.

— Mammy, Mammy… it's warm! It's wonderful![11]

Морин возвращалась, держа на руках дочь, и мадам де Карноэ придирчиво отметила, что, входя в воду, она не сняла одежду. Морин улыбалась, ее нимало не смущало, что она в таком виде предстала перед свекровью, Лоиком, Терезой с детьми, а также перед Лоренсией, которая в сопровождении остальных слуг примчалась сюда с полотенцами: в мокрой блузе, прилипшей к телу, она стояла перед всеми и выглядела более чем голой.

Мадам де Карноэ отвела взгляд, взяла у Лоренсии полотенце и начала вытирать ребенка. Бени улыбалась. Она снова стала цивилизованной, как только исполнила свой каприз. Она протянула руку пожилой даме.

— Hello, Granny![12] — сказала она.

— У нас не говорят «Hello, Granny», — ответила Франсуаза де Карноэ. — У нас говорят: «Здравствуй, бабушка».

Granny или бабушка — именно в эту минуту началась маленькая война или скорее игра между старой дамой и ребенком. Уже несколько недель Бени отказывалась изъясняться на каком-либо языке, кроме английского, особенно в присутствии бабушки.

— Уверяю вас, она прекрасно понимает французский и даже говорит на нем, — говорил Ив, опасаясь, что его дочь могут счесть идиоткой.

Что до Морин, то от ее ломаного языка валились деревья филао.

— Она есть гораздо много говорить по-французски, чем я. В Ландане всегда Ив говорить по-французски со своей дочерью, а я на инглиш. С совсем маленькой ее обучили двоим.

— Какая жалость, — вздыхала Франсуаза де Карноэ.

Она осторожно приподнимала рукой подбородок Бени — так делают с розой, когда вдыхают ее аромат.

— Какая жалость! Посмотрите на нее, она вылитая Карноэ. Это портрет Ива, когда он был ребенком… Это даже удивительно, — добавляла она, оборачиваясь к Морин, — в ней нет ни капли от вас!

Было очевидно, что мадам де Карноэ очарована ребенком. То ли потому, что она была дочерью Ива, то ли из-за другой Бенедикты? А может, потому, что в живом темпераменте Бени, в ее повелительном тоне и нетерпимости, когда поступают ей наперекор, она узнавала себя; особенно в этой сдержанности гордецов, которые готовы скорее вызвать к себе неприязнь, чем расточать слащавые улыбки, отвергая этот дипломатический арсенал, который помогал устанавливать отношения с другими. Она предпочитала Ива всему остальному своему потомству, а теперь предпочла Бени всем своим остальным внукам, и это быстро стало причиной ревности и озлобленности Терезы.

Даже нежелание Бени говорить по-французски стало ее забавлять. Разве она вела себя не так же, делая вид, что не понимает английский, хотя прекрасно его знала, ведь еще задолго до ее рождения маврикийское образование официально стало двуязычным? Она даже пускалась на хитрости и, произнося английское слово, изображала такой акцент, что с первого раза и понять было нельзя. В 1932 году в «Пате-Палас» в Керпипе она смотрела озвученный сентиментальный фильм, перед началом которого показали мультфильм про Микки-Мауса; когда она об этом рассказывала, в ее устах он становился Микей-Музом. И все имена с британской огласовкой становились у нее чем-то вроде этого. Говоря об американском министре Киссинджере, она находила, что мсье Киссинжэ был очень неосторожен, пожелав сблизить свою страну со страной москвичей. Хотя и сами американцы для нее были просто краснокожими.

Итак, игра с Бени была обоюдным притворством. Когда она говорила по-английски, бабушка делала вид, что не понимает, а когда та обращалась к ней на французском, Бени прикидывалась глухой. И обе сдавались одновременно. Они использовали для этого изощренные хитрости.

— Послушай, — интриговала бабушка, — сегодня днем я иду в Катр-Борн за покупками. Ты знаешь, что я видела у Палома? Восхитительную куклу с целым приданым. Как у настоящего младенца. У нее натуральные волосы, их можно причесывать, и еще она умеет пить из бутылочки… Хочешь, я тебе куплю ее?

— Oh, yes! — кричал ребенок, пойманный на жадности.

Бени брала реванш позже. Зная, что бабушка в соседней комнате, она начинала стонать и вопить:

— Granny, Granny, come, please! I've broken my leg![13]

И обезумевшая бабушка неслась.

— Боже мой, дорогая, покажи ногу…

И они заливались смехом.

Для виду Бени распространяла этот каприз и на других членов семьи. Однако один из них был исключением — ее кузен Вивьян.

Когда они приехали в «Гермиону», Бени, которая была не слишком приветлива с другими детьми, сама подошла к Вивьяну, выбрав его среди всех детей Лоика. Удивленные, они стояли друг перед другом: как будто каждый стоял перед зеркалом и видел там собственное отражение, сначала с изумлением, а потом с радостью. Они обнялись, неловко, как младенцы, хотя им никто не подсказывал этого, под ободряющими взглядами всех присутствующих взрослых, и все ахнули от этого удивительного сходства. Те самые взрослые, которые через несколько лет так жестоко разлучат их. Именно с Вивьяном Бени наконец согласилась разговаривать по-французски. С удивительным терпением Вивьян переводил и исправлял ошибки, он был горд своей ролью и покорностью этой ужасной кузины, которая не отличалась послушанием.

С помощью няни Лоренсии и Вивьяна Бени уже через три месяца говорила на французском, креольском и даже на особом жаргоне маврикийских детей, на «мадам Сере», какой-то разновидности яванского языка, где в слова вставлялись странные слоги и фразы произносились очень быстро — что делало этот тайный язык непонятным для профанов, и передавался он из поколения в поколение.

В точности никто не знал, откуда пошла эта «мадам Сере», кроме тети Лолотт, которая утверждала, что эта дама жила давным-давно и изобрела язык, чтобы вести беседы с золотой рыбкой, которая жила в бассейне возле ее дома.

Глава 7

Красивый дом «Гермиона» был построен в 1837 году на землях, купленных предком Эрве де Карноэ на деньги, полученные в качестве компенсации после отмены рабства. Впоследствии его земли на побережье составляли восемьсот гектаров равнин и гор — вместе с землями, вошедшими в имущество семьи в качестве приданого после брака 1828 года (брак по землям, говорил Лоик).

Эрве был представителем третьего поколения Карноэ, поселившихся на острове, но состояние семьи началось именно с него. Ум и доверие к прогрессу этого выдающегося члена ложи Тройной Надежды на долгие годы обеспечили процветание семьи. Он оставил о себе память как о мудром управляющем, одинаково хорошо разбирающемся как в сельском хозяйстве, так и в технике. Эрве де Карноэ одним из первых понял, что привозить за огромные деньги из Перу гуано для удобрения земли глупо, его можно было раздобыть за сущую безделицу на соседних островах. Из Европы он выписал земледельческую технику, которая значительно облегчала труд.

Он не жаловался, как другие, на потерю рабочих рук после отмены рабства, а привез из Азии и Африки разумно выбранных и добровольно нанятых в соответствии с законом рабочих. Недружелюбным креолам и малагасийцам он предпочел мозамбикцев, крепких и работящих, и индусов, умных и ловких. На его землях трудились более двухсот наемных рабочих и тридцать его бывших рабов, освобожденных, но не желающих покидать места, где они родились, и хорошего, доброго хозяина, с которым им всегда хорошо жилось.

Первым Карноэ, прибывшим из Бретани на Маврикий, был его дедушка Франсуа-Мари; он оставил после себя записи, в которых была отражена часть его жизни. Эрве де Карноэ тоже вел на протяжении трех десятков лет что-то вроде дневника. Не такой яркий и личный, как рассказы, содержащиеся в знаменитой черной тетради дедушки; в целом дневник Эрве де Карноэ был смесью финансовых документов, ботанических наблюдений по выращиванию ванили и гвоздики, которые он неудачно пытался акклиматизировать, и высказываний, которые скорее успокаивали его совесть, чем предназначались для потомков. Одно из них стало крылатым выражением в семье Карноэ: «Я всегда был честным человеком — я не продал ни одного больного негра».

Двое этих Карноэ, Франсуа-Мари и его внук Эрве, были, бесспорно, самыми заметными личностями в семье: первый основал семью на Маврикии, а второй обогатил ее два поколения спустя. И они были единственными в семье, кто оставил письменные свидетельства о своей жизни.

Меньше десятилетия понадобилось Эрве, чтобы возделать сухие земли, заросшие колючим кустарником и заваленные камнями, и расчистить непроходимый лес, где, по слухам, скрывались беглые рабы, после освобождения брошенные на произвол судьбы; нищие и голодные, они были очень опасны.

Вместо малорентабельных культур хлопка и индиго Эрве стал высаживать сахарный тростник и кукурузу и построил первые солеварни Ривьер-Нуара.

С особой серьезностью он отнесся к строительству жилища для своей семьи на западном побережье: здесь он вырос и не собирался расставаться с этими местами. В те времена это выглядело довольно странно — большинство буржуа строили свои резиденции подальше от засушливого и жаркого побережья Порт-Луи, они предпочитали Мока или прохладные и дождливые высоты Керпипа. На развалинах укреплений, возведенных французами в XVIII веке против попыток английского вторжения, и была построена «Гермиона». Три пушки, укрытые стеной, которая тянется вдоль пляжа, в течение двух столетий все еще смотрели своими жерлами в открытое море.

Основанием здания послужила надстройка в виде усеченной пирамиды, которая когда-то была фортом; она, возвышаясь над морем, отделялась от него лужайкой, окруженной рощей филао. Просторный, роскошный колониальный дом в один этаж; его окна выходят на море, лес, примыкающий к солеварне, и на гору Ривьер-Нуара. Высокая, изогнутая на китайский манер соломенная крыша венчает толстые стены из базальта, простирается над просторным круговым варангом и опирается на литые ажурные столбики. Три каменных лестницы спускаются к морю, центральная — самая широкая.

Верхняя часть стен сделана в виде решетки, на которую и уложена крыша, а поскольку в доме не было потолка, то воздух через отверстия решеток циркулировал в комнатах и это создавало прохладу даже во время сильной декабрьской жары. Через эти отверстия под крышей иногда влетали птицы, но зато дом не нуждался в кондиционерах, а во время ураганов давление ветра значительно уменьшалось. За исключением нескольких вырванных пучков соломы, дом уже более ста лет выдерживал все ураганы. Позже на террасе позади дома заложили то, что когда-то было капониром для пушек. Засадили ее кокосовыми пальмами и делониксами и сделали большую отдельную кухню с резервуаром для воды и печами для выпекания хлеба. Старинный пороховой склад на склоне, защищенный валом от снарядов, летящих с моря, был переделан в конюшню. В прилегающем лесу были построены жилые домики для слуг.

Последующие поколения добавляли к дому постройки, кто для удобства, а кто реализуя свои фантазии. Густая растительность скрывала сарай, прачечную, хранилище для мяса, когда еще не было ни холодильника, ни электричества. На краю лужайки, рядом с берегом, кто-то из Карноэ в 1900 году распорядился построить маленькую романтическую беседку — литье тонкой работы с забавной острой крышей — для чтения, занятий музыкой или для мечтаний. Это была, как говорили в семье, беседка-объяснений-в-любви-при-заходе-солнца. Был еще отдаленный лодочный ангар, любимое место Ива, со столярной мастерской и маленькой кузницей — когда-то здесь подковывали лошадей, но потом их заменили негры, носившие паланкины на новых английских дорогах. Теперь это гараж.

Проселочная дорога огибает солеварни и углубляется в растущий по краю берега лес. Здесь стоит дом, построенный для Ива, а рядом еще один, крошечный домик в две комнаты с маленьким варангом. Этот кукольный домик носит имя сестры Сен-Феликс, и у него есть своя история.

В двадцатые годы Карноэ переселились в новый жилой пригород Керпипа — Флореаль, а «Гермиону» на пять лет передали французской обители, у которой была миссия на Маврикии. Потом обитель перебралась во Францию, а Карноэ вернулись в свой фамильный дом.

Год спустя, как-то днем, в дверях столовой они вдруг увидели молодую женщину в черном, обессиленную, покрытую пылью. Это была одна из монахинь, сестра Сен-Феликс. Вернувшись во Францию со своей обителью, она не могла пережить разлуку с Маврикием и с «Гермионой», здесь она провела самое счастливое время в своей жизни, и она решила вернуться сюда. Она отреклась от монашества, покинула обитель и сумела достать денег на самый дешевый билет на пароход. После многодневного пути она сошла на берег в Порт-Луи и на двуколке добралась до Ривьер-Нуара. И там, на пороге столовой, она обратилась к изумленным Карноэ: «Это я. Я не могу больше жить там, я вернулась. Умоляю вас, не прогоняйте меня. Я буду служить вам. Буду заниматься с вашими детьми. Научу их читать. Буду делать с ними уроки. Я буду делать все, что вы потребуете, но не гоните меня.» Ее оставили. Она стала членом семьи. Она вырастила два или три поколения детей. Для нее построили этот маленький деревянный домик, здесь она дожила до преклонного возраста, а когда умерла, дом сохранили в память о ней. Она иногда возвращается туда, как утверждает Лоренсия, которая всегда встречает призраков на своем пути.

Среди старых портретов Карноэ, развешанных в большой гостиной «Гермионы», портрет Эрве наводил на мысль, что этот предприимчивый предок был очень доволен своей участью. Рука на бедре, массивная цепочка от часов на жилете, демонстративное самодовольство, выставленное напоказ, — все это неизбежное следствие недавно приобретенного богатства. Добровольно он задыхался в костюмах из толстого европейского сукна и носил тугие, высокие воротнички; должно быть, он считал, что это единственно достойная одежда для богатого землевладельца, хотя в этой одежде можно было заработать апоплексический удар; но если в Лондоне или Париже такой риск был уместен, то на Маврикии, с его климатом, это выглядело нелепо. Он был не один такой. Этих «новых буржуа» на острове прозвали «толстые пальто». Автор портрета уловил эту неловкость и, затемнив цвет лица до красно-кирпичного, сумел ее передать.

Показухи ради Эрве распорядился пристроить к той стороне дома, что выходила на море, две круглые башни с островерхими крышами, возвышавшимися над основной крышей дома. Эти неуместные башни не вписывались в строгий фасад, утяжеляли его, но зато строение стало выглядеть замком.

Стены одной из башен отделаны внутри голубой камчатной тканью — это музыкальный салон, с вечно расстроенным от морской сырости пианино. В другой башне разместилась гостиная, раньше ее называли курильней, — плод фантазий экстравагантного пекинского декоратора XIX века, реализация которых, судя по счетам старого Карноэ, обошлась в немалую кучу пиастров.

Насколько музыкальный салон в своих бледно-голубых тонах и светлом дереве представляется оазисом тишины и спокойствия, настолько китайская курильня является мистической комнатой, способной пробудить гнев и жестокость. Ярко-красная от потолка до пола, обставленная низкими столиками и вычурными креслами из черного дерева, она по всей окружности отделана пугающими детей лаковыми панно, на которых драконы дерутся с химерами: вытаращенные от ненависти глаза, острые когти, огненные языки, вываливающиеся из открытых пастей на фоне исступленно впивающихся в потолок безумных растений. Раньше там запирали детей, которые плохо вели себя. По мнению тех, кто там побывал, провести час «с драконами» было наказанием в тысячу раз страшнее, чем лишиться купания или десерта. Но больше, чем драконы, химеры и бешеные хризантемы, в этой комнате пугает пол, инкрустированный дорогим деревом. На первый взгляд это прекрасно выполненная паркетная работа, от которой не ожидаешь ничего из ряда вон выходящего; но стоит сделать шаг, как каждая половица начинает издавать протяжный музыкальный звук, в зависимости от быстрых или медленных шагов, и выводить настоящую птичью песню, соловьиную руладу, радостную или же меланхоличную. Странная песня всегда по-разному звучит и не повторяется, даже если специально постараться воспроизвести ее в точности. На памяти Карноэ никто никогда так и не смог понять, благодаря какому подбору дерева и какому невидимому механизму китайский мастер сумел составить этот мелодичный паркет, которым гости «Гермионы» восхищаются уже сто лет. В тридцатые годы какой-то Карноэ, научного склада ума и мастер на все руки, сделал попытку и в одном месте гостиной разобрал часть паркета, пытаясь разгадать секрет. Пустая затея. Когда деревянные пластинки аккуратно уложили на место, выяснилось, что потревоженное пространство перестало издавать звуки. Как будто птицы сочли надругательством такое дерзкое любопытство и в этом месте отказались петь. Больше никто и никогда не пытался разгадать тайну. Раз и навсегда уяснили, что паркет в этой гостиной поет. Вот он и пел себе.

Бени испытала настоящий ужас, когда Вивьян завлек ее сюда, и эта диковинка ни за что на свете не заставила бы ее во второй раз переступить этот порог. Однако комната завораживала, и, проходя мимо окон, девочка всегда останавливалась. Она поднималась на цыпочки и, защищенная стеклом, разглядывала адское порождение. К семилетнему возрасту этот паркет превратился в ее навязчивый кошмар. В окно башни она различала ту самую часть с потревоженным деревянным покрытием. Сотни маленьких серых птичек были спрессованы и лежали там неподвижно, с закрытыми глазами и крошечными коралловыми клювиками, они не были мертвы, они как будто спали, одинаково вытянув одну лапку и согнув другую, как для исполнения френч-канкана. На первый взгляд этот птичий ансамбль создавал впечатление большого, шелковистого, серого с оранжевыми точками ковра, на котором от ветра перышки колыхались, как ворс. Всмотревшись, можно было увидеть движение — птички дышали с закрытыми глазами. Это дыхание учащалось и начинало образовывать ритмичную мелодию, от еле слышных звуков до мощного крещендо, изданного самой Бени, когда в холодном поту она проснулась от собственного крика.

Отсюда и начался ее непреодолимый физический страх перед птицами. Не из-за их пения, а из-за угрожающей хрупкости, когда они бьются под варангом, из-за их цепких лапок и крошечных сердечек, постукивающих в теплом бархате таких невесомых тел. И в особенности перед их перьями. Перед всеми перьями. Самое маленькое из них, вылетевшее из подушки, вводило ее в транс, что быстро заметила коварная Лоренсия, которая натыкала перья в замки стенных шкафов, чтобы девочка не шарила в них. Безопасность была гарантирована.

Самым страшным кошмаром была влетевшая в дом птица, которая не может вылететь: она бьется в стекла до потери сознания, мечется, кидается как безумная от стены к стене, от потолка к полу, крича от тоски и ломая крылья. Кожа Бени от ужаса покрывалась мурашками, она в истерике убегала, заверяя, что не вернется в дом, пока не выпустят эту обезумевшую от потери свободы птицу. Потом в ее жизни будут моменты, когда она сама будет чувствовать себя такой сумасшедшей птицей, которая ранит себя, пытаясь вырваться из западни, потерянная и одинокая.

Глава 8

Морин Оуквуд вставала не раньше полудня, а нередко и того позже. Она, очевидно, перепутала день с ночью. На обеде или ужине присутствовала редко, но зато с появлением на небе луны начинала бродить по дому, бесшумно, босиком. Морин Оуквуд ходила босиком, как делали только служанки. Далеко за полночь она направлялась к холодильнику, чтобы поесть. Был слышен щелчок дверцы. Ела руками. И везде оставляла крошки.

Но это было еще ничего. ПО НОЧАМ ОНА КУПАЛАСЬ, АБСОЛЮТНО ГОЛАЯ. Линдси, муж Лоренсии, как-то вечером, когда поднялся сильный ветер, пошел на берег вытащить из воды пирогу, а когда возвращался, видел ее. Это была чистая случайность, что он в этот час прошел мимо дома. Он увидел, как по лестнице, ведущей на пляж, спускается эта мадамочка, совершенно голая и с полотенцем на плече. Она перепрыгивала со ступеньки на ступеньку. Нет, это был не сон. На этот раз он не ходил к китайцам на Труа-Бра за выпивкой, как делал обычно, ведь в полнолуние только пивом можно прогнать дурные мысли. Сначала он испугался, что это призрак Большой Мадам, свекрови мадам де Карноэ, которая умерла в год Большого Урагана.

Но у призраков нет маленьких грудей, которые раскачиваются под луной, и они не ходят на пляж с банным полотенцем. Линдси спрятался за толстый ствол дерева в центре лужайки. Ну и что, что в таком возрасте его взгляд задержался на подпрыгивающих грудях этой мадамочки, а потом, когда он оказался у нее за спиной, то и на симпатичной круглой попке; и что с того, что его член затвердел, как железное дерево, чего с ним давно не случалось, ведь это его просто позабавило, а если он и остался там, продолжая смотреть на нее, так это чтобы помочь ей в случае чего, ведь она плавала в море так, будто не знала, что по ночам в лагуне рыщут акулы. На этот раз он подумал, что у мадамочки и в самом деле с головой что-то не то. Она долго плавала, колотя по воде руками и ногами, зажигая блестки вокруг себя, потом поднялась по лестнице, завернувшись в полотенце, закручивая волосы и напевая, чего призрак никогда не делает. Линдси подождал, пока его член опадет, вернулся домой и рассказал Лоренсии про все (разумеется, кроме члена). Лоренсия, как и он, сочла, что у этой женщины не все дома и что это большое горе для ее мужа и маленькой Бени, потому что все это плохо кончится.

Даже среди бела дня Морин Оуквуд всегда ходила полуголая. Одежда как будто не держалась на ней. Когда она садилась, юбки задирались до бедер. Бретельки ее белых маечек спадали с плеч. Груди выпрыгивали из декольте, появлялись в профиль в вырезах под мышкой или выскальзывали из расстегнутых рубашек.

Хуже всего было, когда она не торопясь шагала под проливным дождем, как будто ее забавляло, что ее легкие платья становились прозрачными от дождя и прилипали к телу.

Морин Оуквуд, казалось, делала все, чтобы выглядеть странной и не нравиться.

Морин Оуквуд ненавидела семейные сборища и не скрывала этого.

Морин Оуквуд была протестанткой и не сопровождала семейство Карноэ по воскресеньям в храм Ривьер-Нуара. В церковь она тоже не ходила, и ее ни разу не видели с Библией в руках. Франсуаза де Карноэ настояла на том, чтобы Бени окрестили — «пять лет, самое время, потом вы мне будете признательны!»… Она очень беспокоилась о дурном примере, который подавало внучке религиозное равнодушие ее матери. Не то чтобы Большая Мадам была глубоко набожной, но, чтобы посетовать на Морин Оуквуд, годилось все. Она упрекала ее еще и за то, что та недостаточно занимается ребенком. Во всяком случае, не так, как надо бы. Морин Оуквуд по отношению к Бени вела себя не как мать. Слишком снисходительная. Слишком фамильярная. А эта манера умолять ее, когда девочка становилась невыносимой: «Пожалуйста, Бени, прекрати…» — вместо того чтобы взяться за волшебный ротанговый прут, который всем детям внушает уважение. А поскольку они с Лоренсией взялись за воспитание девочки, Морин Оуквуд свалила все заботы на них.

Она ограничивалась тем, что играла с дочерью в идиотские игры. Разве мать, достойная так называться, тратит время, чтобы устроить улиточный забег вместе с шестилетним ребенком? Разве уважающая себя мать лезет верхом на черепаху, царапая панцирь и подгоняя ее, и все это на глазах своей дочери, у которой и мысли бы не возникло о таком способе передвижения? Разве разумная мать, пытаясь развеять плохое настроение дочери, станет рассказывать ей такую глупую считалку:

Если ты ничем не связан

С кучкой этих дураков,

Ты по статусу обязан

Жрать навозных червяков.

Красным, черным, голубым,

Старым, жирным, молодым,

Даже белым, как глисты,

Всем откусывай хвосты,

А потом бери за спинку

И высасывай начинку.

Можно чавкать и глотать,

И страдать, страдать, страдать!

Неужель меня погубит

Поеданье червяков?

И за что меня не любит

Кучка этих дураков?

И так далее, пока Бени не закричит от злости или не расхохочется.

Честно говоря, разве педагогична эта история про отвратительных червей? Разве можно повторять девочке глупую фразу про то, как «двухголовый вредный дятел долго дуб долбил и спятил»?

Это что, и в самом деле необходимо для развития дикции?

И если необходимо развивать дикцию, то почему не «Еду к деду, буду к обеду» или же «Однажды шел дождик дважды»?

Зато на Морин Оуквуд можно было рассчитывать, чтобы обеспечить Бени разорвавшимися петардами, которые китайские дети на Рождество разбивают на улицах о землю. Но в важных и серьезных вещах — ничего. Морин Оуквуд никогда не вышивает оборки на платьях, никогда не организовывает никаких полдников для детей, как делают все молодые матери, достойные этого звания. Ни разу она не намазывала ребенку сэндвич арахисовым маслом.

Морин Оуквуд оставалась равнодушной даже к священно-святой радости Рождества, с приготовлением сюрпризов, лихорадочной предпраздничной беготней, подготовкой подарков. Филао в гирляндах вызывали у нее лишь вздох: «Какая жалость, это дерево умерло!» Ни малейших эмоций, когда в тяжелой декабрьской жаре через все открытые двери домов были слышны рождественские колокола ее страны и льющийся голос Фрэнка Синатры, который несколькими словами превращал в лужу ностальгии любого нормального британца, особенно если тот скитается вдали от родины. «Мне снится белое Рождество…» Нет, Морин Оуквуд не мечтала о белом Рождестве и открыто плевала на привезенных из Франции или Южной Африки перемороженных индеек, на рождественский пирог с каштанами, размягченный от сильной жары, и даже на лучшие пудинги из Соединенного Королевства. Зато она лакомилась первобытными и отвратительными блюдами, которые на медленном огне готовили для нее в местах, известных ей одной: гениталии обезьян и летучих мышей, жареные личинки ос, жаркое из ежа или рагу из морской черепахи.

Она пропадала целыми днями, и никто не знал, где она и с кем. Из Англии она получала кипы романов, и в те дни, которые проводила в «Гермионе», сидела, уткнувшись носом в один из них. Хуже того, она писала непонятные или откровенно шокирующие стихи. Морин Оуквуд зналась со старым Малколмом Шазалем, который забывал в ее обществе о своем ужасающем женоненавистничестве. На террасе отеля в Морн-Брабане, куда этот поэт-художник часто приходил в неизменной бабочке и панаме на голове и сидел со скрещенными на груди руками спиной к морю, люди видели, как они вместе смеялись. Над кем и над чем они оба насмехались?

Морин Оуквуд влюбилась в остров с той чрезмерностью, которую вносила во все. Сидя за рулем маленькой машины, она за несколько месяцев объездила места, которые большинство семей на острове или вообще не знали, или презирали в течение нескольких поколений: деревни, проселочные дороги, тропы, затерявшиеся между горами, пагоды, кирки, захоронения, заброшенные среди полей тростника. На острове она познакомилась с колдунами вуду с предсказателями судеб, с кладоискателями и узнала обо всех домах с привидениями. В Порт-Луи, в этом шумном и вонючем лабиринте китайских кварталов, она чувствовала себя как дома. Она знала, какой птичий двор надо пересечь, чтобы отыскать старого сына Поднебесной, у которого припрятаны самые изящные в мире чайники или самый чистый контрабандный шафран. Она бесстрашно вела вас в самую темную дощатую хижину Тру-Фанфарон, где перевозчик золота и драгоценных камней полировал изящные украшения в парах опиума подпольной курильни, расположенной в соседнем подвале. По вечерам она возвращалась домой, покрытая пылью и довольная. Раздражая всех, она утверждала, что индийский поселок Маэбур на юго-востоке в тысячу раз краше и интереснее, чем север острова, запроданный туризму, где большая часть цивилизованных островитян проводит выходные дни в своих элегантных бивуаках. Из Маэбура она возвращалась с охапками блестящих сари, с разноцветными пластмассовыми или стеклянными браслетами, с мисками, расписанными кричащими цветочками, с керосиновыми лампами и старинными тетрадями. О том, что она вернулась из Маэбура, можно было догадаться по запаху, который стелился позади нее. Мадам де Карноэ ездила в Маэбур только один раз за всю свою жизнь, да и то чтобы увидеть музей, который устроили в красивом доме семьи Робияр.

Бени всегда будет помнить об этом странном увлечении собирательством на маленьком пляже западного побережья, где в XVII веке голландские корабли Питера Бота, возвращаясь из Китая, потерпели крушение, снесенные на подводные скалы жестоким ураганом. Морин как будто при этом присутствовала, она в подробностях рассказывала о крушении кораблей, груженных фарфором, специями и шелками, об ужасном вое ветра, о треске кораблей, разбивающихся о скалы, о воплях моряков, выброшенных в открытое море, и особенно — о звоне бьющейся посуды, этих изящных фарфоровых изделий эпохи Мин. И Бени тоже почти видела и слышала все это в тишине маленького залитого солнцем пляжа, в тишине, которую едва нарушали крик птиц и шум прибоя.

Там, напротив, на месте кораблекрушения, ныряльщики нашли обломок «Банды» — корабля, на котором Питер Бот встретил свою смерть. Они поднимали со дна блюда, тарелки, фарфоровые вазы трехсотлетней давности, чудом оставшиеся целыми, защищенные от морских течений весом пушки, поглощенной мадрепоровыми кораллами. Но все, что было разбито штормом, время от времени поднимается со дна и выбрасывается на пляж ураганами, которые перепахивают море.

Внимание Морин, собиравшей раковины, как-то случайно привлекли осколки белого фарфора с голубым рисунком: некоторые обломки были размером с ладонь, а некоторые — с ноготь и разной толщины, в зависимости от того, были ли они от изящной чашки или же от массивной вазы. Они застряли на отмели у подножия скал после низкого прилива и были покрыты легкой пеной водорослей или наросшими кораллами; на некоторых кусочках, очищенных сухим песком, проступали рисунки цветка, арабески или рыбы, а их неровные края, отполированные за века морем, были гладкими на ощупь.

Часами Морин и Бени бродили по пляжу, вылавливая осколки эпохи Мин, радостно вскрикивая при каждой находке, пытаясь по крошечному кусочку пазла восстановить целый предмет. Увлеченно перебирая песок, они забывали о силе солнца, которое сжигало им плечи и спины. Свои сокровища они складывали в увесистые сумки и приносили в «Гермиону» под яростным взглядом Лоренсии, которая не понимала, зачем захламляют дом этим сором — разбитыми тарелками.

Однажды ночью Бени приснился молодой китаец с длинными усами эпохи Мин, он рисовал рыбу на тарелке, которую она нашла невредимой. Она видела, как под тонкими пальцами и гибкой кистью рождается рыба. Нежным и певучим голосом китаец сказал ей: «Ты ее найдешь, это мой подарок». Похоже, чтобы понять китайский язык, достаточно видеть сон.

Даже отдыхая, Морин Оуквуд никогда не сидела нормально на стуле или в кресле. Она или растекалась, или складывалась — ноги на сиденье, колени под подбородком. Но чаще всего она устраивалась на полу по-турецки.

Морин Оуквуд курила. Она делала для себя и для Ива любопытные сигареты в виде конуса и набивала их странным табаком, который доставала на побережье Генриэтты, закручивала их в большие листы рисовой бумаги, привезенной из Лондона, а вместо фильтра вставляла маленький кусочек свернутого картона. Мадам де Карноэ удивлялась: что это, еще одно проявление оригинальности или же глупая скупость — ведь на острове продавались все сорта сигарет в любом табачном магазине у обочины, не говоря об изготовленных у китаянки из О-ба-при. Морин Оуквуд со сладострастием вдыхала дым из зажатого кулака, и это делало ее мечтательной или смешливой, сентиментальной или даже музыкальной, когда как.

Морин Оуквуд играла на ситаре. Поздно. Ночной ветер иногда приносил музыкальные фразы речитатива, рождающегося под ее пальцами, из маленькой беседки на берегу моря.

Три следующих года Морин Оуквуд наотрез отказывалась присутствовать на приеме в честь 14 июля, который давал французский посол именитым франкомаврикийцам.

Также Морин Оуквуд не видели на балу Додо, хотя ее новая семья имела бронируемый из года в год прекрасно расположенный столик.

Вместо этого Морин Оуквуд заводила очень странные знакомства, не считая старого Малколма. Ее замечали на пляже Тамарена, она купалась среди молодых индусов, с которыми была на «ты».

Видели также, как Морин Оуквуд разговаривает по-английски с дядей Гаэтаном Шейладом. Они сидели рядом на бетонном основании фонарного столба, прямо перед китайской лавкой О-ба-при. Пьяница фамильярно клал руку на плечо своей новой внучатой племяннице, а та запросто говорила с ним и не воротила нос. В этом месте поворот дороги был особенно опасен, и многие родственники и друзья семейства Карноэ, чье внимание отвлекалось на зрелище этого неуместного единства, подвергались угрозе столкновения.

Как-то вечером — об этом будут еще долго вспоминать — во время ужина, на который было приглашено не меньше десятка человек, Морин Оуквуд спросила, почему дядюшку Га-этана никогда не принимают в «Гермионе». Ответом ей было неловкое молчание и пожимание плечами и еще сумасшедший жестокий смех Ива де Карноэ — он едва отправил в рот ложку овощного супа-пюре, который от смеха брызнул у него из ноздрей и заляпал красивую льняную скатерть ручной вышивки, которую мадам де Карноэ велела постелить, чтобы оказать честь гостям.

Но самое невероятное — Ива де Карноэ, несмотря на внушения матери и невестки Терезы, которая возненавидела Морин с первого взгляда, — Ива совсем не беспокоило недопустимое поведение жены, а скорее, наоборот, забавляло. Лоик де Карноэ молча и без осуждения наблюдал за этой Морин, которая меньше чем за год единодушно восстановила против себя всех, от его матери до жены, включая почти всех родственников. Она смутно напоминала ему другую молодую женщину — Лору, которая когда-то, много-много лет назад, приезжала из Европы.

В Гран-Бэ и в Роуз-Хилле, в Мока, в Катр-Борне или в Керпипе, когда в беседе произносилось имя Морин Оуквуд, наступало оживление, и даже самые доброжелательно настроенные люди говорили, что она ОСОБЕННАЯ. И она сколько угодно могла зваться Морин де Карноэ, но всегда оставалась Морин Оуквуд для свекрови и мадамочкой для слуг.

Ив редко звал Морин по имени. Он любил называть ее именами кораблей, с которыми прошло его детство: это были военные или торговые суда, большинство из которых уже покоилось на дне между мысом Доброй Надежды и Короманделем; фрегаты и корветы, «флейты», бугры и бригантины, галеоны и гоэлетты, начиненные ядрами, разбитые ураганными ветрами, пропоротые рифами, их покрытые мхом пушки уже давно служат ориентирами для ныряльщиков в прозрачных водах Индийского океана. Морин была для Ива целой призрачной эскадрой. В зависимости от ветра или от настроения, он называл ее: моя Любознательная, моя Фаворитка, моя Беллона, моя Бродяга или моя Цикада, моя Атланта или моя Раковина, моя Ворчунья или мой Турмалин, моя Арендаторша, моя Нереида, моя Прекрасная. Бретонцы так выражаются, когда влюблены, странные люди.

Глава 9

Морин Оуквуд и Ив прекрасно понимали друг друга. Некоторых это даже нервировало. Раздражала их манера целоваться взасос на людях, ласкаться, щекотать друг друга и иногда даже слегка касаться руками того, о чем вы подумали. Однажды, устроив возню под варангом, они, обнявшись, скатились по лужайке до самого сада. Что заставило эту гадюку Терезу сказать тогда своим безгубым ртом, пригодным больше для папиросной бумаги, чем для поцелуев: «Ничего из этого не выйдет, они даже не похожи на женатых людей!» Для Ива Морин имела право на все, даже на то, чтобы в свои тридцать лет реагировать на все так, будто ей двенадцать. Мадам де Карноэ, подняв глаза к небу, заключала, что этот негодный Ив полностью под каблуком у англичанки.

Вот поэтому никто толком и не понял, что произошло в тот день, когда Ив исчез без объяснений. Официальная версия — он отправился опробовать парусник с плоским дном, который наконец закончил строить. Но проходили часы, дни, недели, месяцы, потом и годы прошли, а он так и не вернулся. За все это время в «Гермиону» пришло одно-единственное, очень короткое письмо с австралийской маркой: «Я жив. Простите меня. Ив». Это успокоило мать, которая уже представляла, что он, как и ее старшая дочь, послужил кормом барракудам. (Много времени спустя стало известно, что Ив живет на Бора-Бора с таитянкой, что он растолстел и отрастил бороду. Вот и все.)

Как только она успокоилась, на смену страху пришел гнев. Пусть ей больше никогда не напоминают об этом недостойном сыне. То, что он бросил жену и ребенка, было еще не самым худшим. Но разбить сердце ей — это непростительно, не говоря уже о стыде, который она испытывала, когда все подряд — и мужчины, и женщины — расспрашивали о нем. И конечно же, она считала, что в этом бегстве виновата Морин. Между ними происходили тяжелые сцены. В довершение всего Морин Оуквуд решила покинуть дом свекрови. У Морин Оуквуд было свое личное состояние в Англии, и она могла позволить себе ни с кем не считаться и жить по своему усмотрению там, где ей больше нравится.

Поведение Морин Оуквуд, по общему мнению, было шокирующим и никак не соответствовало ее горестному положению. Тридцатитрехлетняя женщина, брошенная любимым мужем, с двенадцатилетней дочерью на руках, просто обязана была пребывать в отчаянии. Днем у нее должны быть красные и припухшие глаза, что говорило бы о том, что предыдущей ночью она плакала и что ей очень трудно выдержать это испытание. Ее здоровье ухудшается. Цвет лица портится. В зависимости от темперамента она худеет или толстеет. Она ходит с чуть склоненной набок головой. Ее знобит. Она одевается и причесывается без изыска. Зачем это теперь? Ее видят под варангом, полулежащей в ротанговом шезлонге. Даже в жару она должна быть укутана шалью. Она часами сидит, устремляя широко раскрытый взгляд на голубоватые дали горизонта, и мечтает, что сейчас вдруг появится ее сбежавший муж, которого она ждет. Ее свекровь, которая недолюбливала ее во время ее любовной славы, теперь испытывает к ней особую привязанность. От страданий ее невестка постарела, это делает ее почти сверстницей. Сын одной, муж другой, позорный беглец, который разделил их, теперь соединил женщин своим отсутствием. Мать, уязвленная исчезновением сына, тайно утешена тем, что есть и другая несчастная, и проявляет к ней сочувствие и нежность. Она кладет руку ей на плечо и слегка сжимает. Она говорит: «Давай же, малышка, ничего не поделаешь, но надо жить для ребенка. Я с тобой, я помогу вам…» Свекровь не единственная, кто хочет ей помочь. Визиты к скорбному изголовью следуют один за другим. Подружки и невестки, золовки и кузины объяты внезапной симпатией к той, которая является громоотводом и только что приняла на себя вашу молнию. Приходят вдохнуть чудный запах несчастья, которое случилось не с вами. Думают с облегчением, что, слава Богу, у меня дома все хорошо. Ни Гаэтан, ни Лоик, ни Бертран и мысли не имели построить себе корабль с плоским дном, чтобы сбежать на край света и снюхаться с таитянкой, как этот чокнутый Ив, этот шальной, избалованный ребенок.

Да, но увы. Морин Оуквуд не предложила успокоительного зрелища, которого от нее ждали. Она не выглядела обездоленной. Ее глаза не краснели и не распухали. Она не теряла цвета лица и не демонстрировала худобы. Голову продолжала держать прямо. Когда у нее спрашивали, не собирается ли она просить развод, она отвечала: «Зачем? Разве развод может вернуть мужчину?» И добавляла, что он имеет право жить так, как ему хочется, это его проблема, а ее проблема — это купить себе подходящий дом, но сначала надо найти такой. И это все вместо лежания под варангом.

Она довольно быстро приобрела себе такой дом, и так далеко от «Гермионы», как только было возможно. На просторном мысу Эсни на юго-востоке Морин Оуквуд купила бывшую резиденцию дипломата. Маленький остров в трехстах метрах от берега когда-то был легендарным стойбищем пиратов; в двадцатые годы здесь и было построено это безумное сооружение с розовой и белой штукатуркой, немного индийское, немного мавританское, с элементами помпейского; комнаты первого этажа выходили на симпатичный мощеный двор, укрытый огромным тропическим миндалем с длинными ветвями, развернутыми в виде зонта и защищающими от ветра.

С южной стороны попасть на остров Морин было невозможно из-за беспокойного моря и ветров, которые большую часть года дуют в этом направлении, а также из-за коралловых рифов и острых подводных скал. С восточной стороны рукав моря, который отделяет его от большого острова, внешне выглядит спокойно, но сильные подводные течения не позволяют пересечь его ни на лодке, ни вплавь.

На северной стороне ветер дует с суши. Там остров спускается к лагуне Блу-Бей, где на пляже вода спокойная, как в озере, и отливает всеми оттенками бирюзы, от самого светлого до самого темного.

Задняя часть дома повернута к южным ветрам и выходит на террасу, которая продолжается пляжем, где предыдущие владельцы построили маленькую пристань. Этот уникальный дом на острове почти не виден с берега, его заслоняют кокосовые деревья, филао и морской миндаль.

Изысканность дома на фоне дикого окружения соблазнила Морин Оуквуд. Ей нравилось, что до ее убежища можно добраться только по узкому фарватеру который трудно найти тому, кто не знает этого места. Она купила моторную лодку, чтобы пересекать лагуну, и наняла индусов — это была семейная пара, муж был шофером и стоял за штурвалом моторки. Она устроилась так, что ей не грозили назойливые визиты.

В любом обществе, даже если оно строго чтит установленные правила, все равно есть свои эксцентрики, которых оно покрывает и терпит как исключения из правил, глядя на которых большинство еще сильнее укрепляются в уважении к условностям. Тем не менее эти маргиналы являются членами семьи, и к ним относятся как к чему-то неизбежному, как к предохранительному клапану, защищающему от всеобщего зла.

Франкомаврикийцы терпят таких, если их экстравагантные выходки не вызывают слишком громких скандалов. Двух шестидесятилетних лесбиянок благородных кровей в конце концов стали принимать как обыкновенную семейную пару, поскольку их спокойная жизнь ничем не отличалась от совместной жизни двух старых дев, которые объединились, чтобы легче переносить одиночество. Не слишком сильно ужасает и гомосексуальность некоторых отпрысков из хороших семей, если их распущенность остается в рамках деликатности.

После смерти Поля Отрива, старшего брата Франсуазы де Карноэ, долго со смехом рассказывали о фантазиях этого изобретательного оригинала, который даже в тюрьме сидел за то, что, презрев закон, изготавливал водку в перегонном аппарате собственного изобретения. Малколм де Шазаль или, к примеру, поэт Эдвард Харт, который жил в маленьком домике в Суйаке, также принадлежали к эксцентрикам, к которым относились терпимо, тем более что их произведения были отмечены призами в Париже, а это существенно поднимало их престиж. Другие слегка тронутые были причислены к роду ужасных вечных детей, чьи странности оживляли семейные беседы, — такие, как Анатоль Равон: вот уже двадцать лет он перекапывал свой сад в Бэдю-Томбо в поисках сокровища, зарытого его предком, ужасным пиратом Яном Мео, знаменитым истребителем английских кораблей; обстоятельства и местонахождение сокровища открылись ему благодаря общению с потусторонним миром через вертящийся стол Шарлотты де Карноэ, любимой тетушки Бени, которая тоже считалась странной женщиной.

Если от дядюшки Гаэтана Шейлада все отреклись, так это потому, что он цинично афишировал добровольный физический упадок — а это уже скандал, который позорил семью. Семья выдавала ему мизерное ежемесячное содержание, чтобы ее не обвинили в его смерти, но при этом делала вид, будто не знает о его существовании; его имя было вычеркнуто из всех благопристойных разговоров. Это был его способ поступать по-другому, когда, сидя мертвецки пьяным перед китайской лавкой в Тамарене и узнавая в прохожем какого-нибудь родственника, Гаэтан грубо оскорблял его по-креольски, что приводило в неописуемый восторг мулатов, ожидавших автобуса на Порт-Луи. Тете Терезе пришлось однажды бежать под грязными оскорблениями Гаэтана, который, увидев, как она выходит из магазина, нагло потребовал десять рупий, а когда она отказала, принялся на свой лад объяснять ее происхождение и неизвестно почему называл ее обиженной шлюхой и сосиской на ножках. В другие моменты этот пьяница, охваченный лирическим настроением, поднимался на цыпочки и с безупречным оксфордским произношением декламировал длинные тирады из Шекспира, пока его не прогоняла метлой владелица лавки, которая его ненавидела, считая бесчестием его вонючее и шумное присутствие перед витриной.

Морин Оуквуд мало-помалу тоже была отнесена к этим людям, лишенным здравого смысла. Долго судачили по поводу ее добровольной ссылки на островок в Блу-Бей, в этот дом, куда она приглашала, как говорили, только иностранцев. Эту женщину нельзя было окончательно презирать, потому что все знали, что она богата, а это производило впечатление и было в ее пользу; но за то, что она так бесстыдно держится в стороне, на нее злились. Некоторые из чистого любопытства пытались напроситься на приглашение в ее жилище, по слухам, роскошное, и чувствовали себя оскорбленными, особенно женщины, тем, что Морин Оуквуд не отвечала на их попытки. Одиночество молодой мадам де Карноэ интриговало так же, как и ее манера одеваться. Разве однажды не видели, как она шла по «Присунику» в Керпипе, завернутая в фиолетовое сари, как крестьянка из Маэбура?

Раз уж не получилось узнать ее, ей приписывали загадочную и развратную жизнь. Говорили о цветных любовниках, о наркотиках, об оргиях. Разумеется, все это было сильно преувеличено.

Глава 10

Чтобы объяснить Бени внезапное исчезновение ее отца, Морин и мадам де Карноэ — на этот раз единодушные — рассказали, что он уплыл в кругосветное плавание на новом корабле. Но Бени чувствовала, что от нее что-то скрывают, и не переставала каждый день задавать вопросы. Почему он не взял с собой Морин и ее? Почему он не говорил об этом путешествии? И когда он вернется? Она требовала ответа и топала ногой. И почему он не пишет? Он же останавливается в портах время от времени, чтобы запастись едой и питьем?

В ответ она получала уклончивые ответы, которые ее не удовлетворяли. Даже Лоренсия увиливала от ответа, это она, у которой так хорошо подвешен язык, особенно когда речь о том, что происходит у тех или у других.

Шли недели за неделями, а Бени в гостиной вращала глобус, пытаясь угадать, где находится этот корабль, который она, просыпаясь, каждое утро надеялась увидеть на якоре в бухте Ривьер-Нуара. Кончиком пальца она трогала глобус, отталкиваясь от крошечной розовой точки, которая изображала Маврикий, пересекала экваториальное течение Каприкорн, огибала Австралию с севера, устремлялась в Тихий океан, задевая по пути острова Товарищества, где ее отец, о чем она не ведала, и остановился. При виде Америк палец нерешительно колебался между мысом Горн и Панамой; иногда выбирал Панаму, а иногда устремлялся на юг, огибал Огненную Землю, поднимался до Рио-де-Жанейро для пополнения запасов провизии и воды и пересекал Атлантику, доходя до мыса Доброй Надежды, откуда было пустяком вернуться на Маврикий через юг Мадагаскара.

Как-то ночью, через несколько недель после исчезновения Ива, Бени приснился страшный сон. Она плыла со своим отцом, и тот высадил ее на каменистый крошечный остров, потому что она очень захотела в туалет. Странная идея, ведь она могла пописать и с лодки. Присев за камень, она вдруг увидела, как море со всех сторон вспенилось огромными темными волнами и стало сотрясать лодку, причалившую недалеко от нее. Было странно, что буря внезапно разыгралась при совершенно спокойном небе и без малейшего дуновения ветра. На борту Ив возился с рыболовными снастями. Она видела, как он спокойно налаживал крючки, откусывал зубами нейлоновую нить, совершенно не реагируя на бешеную качку судна и канат, который только что порвался; внезапно его отбросило, и на большой скорости он поплыл, удаляясь от испуганной Бени, которая кричала, чтобы предупредить его, но он не слышал, а она не могла подняться, потому что продолжала писать и боялась замочить штанишки, это было бы очень неприятно. Когда она наконец поднялась, корабль был уже очень далеко. Он то исчезал между волнами, то возникал на гребне водяной горы, а когда Бени опять закричала, то вдруг очень четко увидела, как рухнула высокая мачта, увлекая в море запутавшиеся паруса. Корабль исчез, а Бени проснулась на руках у бабушки, горючими слезами оплакивая корабль, поглощенный морем вместе с отцом, и в особенности свой стыд, оттого что надула в постель в двенадцать с половиной лет.

Она никогда не узнает, что в тот самый час, когда ей снился этот кошмар, Ив де Карноэ попал в шторм южнее Явы. Мачта на самом деле сломалась, а он, не приняв мер предосторожности и не надев спасательный жилет, был выброшен в море, но все-таки чудом сумел вскарабкаться на борт, несмотря на открытый перелом ноги, и, привязанный, долго дрейфовал под ударами волн, дрожа от страха, страдая от боли и жары, и все время в бреду перед ним стоял образ дочери. Позже он был отбуксирован австралийским рыболовом к острову Тимор.

После переезда Морин на мыс Эсни Бени осталась в «Гермионе» и к матери ездила только на выходные. Мадам де Карноэ настояла на этом под предлогом, что Ривьер-Нуар ближе к колледжу Бени, чем мыс Эсни. На самом деле Франсуаза де Карноэ нашла бы тысячу других причин, чтобы оставить Бени в «Гермионе», потому что была от нее в восторге и перенесла на этого ребенка всю любовь, которую когда-то испытывала к Иву.

Морин знала, что ее дочь в хороших руках, и довольно легко согласилась на такое устройство, это позволяло ей жить по своему усмотрению и даже отправляться в путешествия внезапно, как она любила делать. Таким образом ей даже довелось побывать в Индии, откуда она вернулась после трех месяцев жизни в ашраме в Пондишери, тощая, как кукушка.

Бени в конце концов перестала удивляться странностям своих родных. И если добрые сестры из выводка Лоретты, хотя она и не жила в интернате, иногда раздражали ее, то в «Гермионе» с бабушкой и преданной Лоренсией она была вполне счастлива. Особенно оттого, что там был ее кузен Вивьян, а его она любила больше всех на свете. Это он однажды открыл ей правду об отсутствии Ива. Он слышал разговор своих родителей, и тут Бени поняла, что все на Маврикии, кроме нее, были в курсе дела.

Именно от этого она и почувствовала себя униженной. Этот заговор молчания и ложь заставляли ее верить, что ее отец путешествует, а на самом деле он уехал навсегда и живет в другом месте, с другими людьми. Мать просто отмалчивалась, Вивьян сказал ей правду, а вот все остальные сговорились и лгали ей: и бабушка, она просто притворялась, что любит ее, и эта простофиля Лоренсия, и ее дяди, и тети, и кузены — все. От этих загадок вокруг исчезновения отца было еще больнее, чем от его отсутствия.

За кого ее принимали? Она вовсе не младенец, ей почти тринадцать лет. Доказательство: у нее женские груди, и хулиганы с рынка Порт-Луи задевали ее, свистели ей вслед. Когда она задавалась целью выглядеть на пятнадцать лет, вполне можно было поверить, что ей пятнадцать или даже шестнадцать лет. И что же? Разве шестнадцатилетней девочке рассказывают сказки? Разве от нее скрывают похождения отца? Зачем ее вынуждают каждое утро ждать его корабль, а каждый вечер засыпать, опасаясь шторма, в то время как он преспокойно жует папайю со своей шлюхой, которая только что ублажила его в гамаке? Все это угнетало. Хуже, оскорбляло. Чтобы заявить всем, что она им больше не верит, она тщательно выбрала момент, когда вся семья собралась за столом с уважаемыми друзьями, и осуществила задуманное.

— Сколько женщин на Таити у моего отца? — бросила она.

На нее ошарашенно посмотрели.

— Что ты несешь, Бени?

— Я вас спрашиваю, — настаивала она, оглядывая присутствующих. — Ив де Карноэ, мой отец, ваш сын и ваш брат, живет с гаремом или же он снова женился, хотя, на мой взгляд, это глупо, ведь лучше пасти стадо коз, чем одну козу.

Все изумленно переглядывались, от такого эффекта Бени приободрилась и продолжила:

— Мне кажется, он правильно сделал. Мама тоже так думает, она не хочет выглядеть идиоткой. Позже я хотела бы выйти замуж за моряка, он будет надолго уходить в плавания, а я в его отсутствие буду жить, как захочу.

И поворачиваясь к дяде Лоику:

— А вам самому разве не хочется отправиться к прекрасной таитянке на край света?

Тетя Тереза взорвалась:

— Это нестерпимо!

Она повернулась к свекрови:

— Как вы можете позволять этой девчонке говорить подобные вещи? Она заслуживает ротанга, да! Если бы это была моя дочь…

— Я не ваша дочь, тетушка, — перебила Бени слащавым голосом, — и не надо так сердиться, а то у вас вон повылезали красные пятна на лице.

Гибким движением Бени уклонилась от шлепка дяди Лоика.

Ничего не понимающая мадам де Карноэ только и могла что встряхивать руками, как будто от чего-то отмахивалась. Вивьян уткнулся носом в тарелку.

Позже, в хижине, он упрекал ее за эту выходку.

— Ты хватила через край.

— И ты на их стороне, ты тоже? Значит, у меня никого нет, совсем никого?

Слезы брызнули из глаз Бени, Вивьян обнял ее и долго успокаивал, покачивая. Он не мог понять, что привело ее в такое состояние. Он думал, что она плачет оттого, что ее родители так не похожи на других, и, полагая, что это ее волнует больше, чем их разрыв, пытался ее утешить.

— В каком-то смысле, мне кажется, тебе повезло, — объяснял Вивьян. — Твои родители странные, но я бы охотно поменял их на своих, нормальных просто до жути. Моя мать невыносима. Мелочная, пропитанная снобизмом маньячка. Она постоянно доводит отца ни за что, а он озлобляется. Он никогда не смеется, засыпает сразу после ужина, встает на рассвете, целый день пропадает в Порт-Луи и возвращается с траурной физиономией, стиснув зубы. Он чуть-чуть расслабляется, только когда садится в самолет, чтобы лететь на Реюньон или на юг Африки. У него там все больше и больше дел. Мы, дети, никогда не можем с ним поговорить. Или у него нет времени выслушать нас, или он нас ругает. Он обращается с нами как с кретинами, при малейшей плохой оценке обещает нам жалкое будущее возделывателей батата на Родригесе. Но пусть уж лучше он нас ругает, чем слышать, как они скандалят с матерью. Какие пакости он говорит, ты не представляешь. А она мстит ему за это. Она нашла гениальный способ мстить ему: она моет. Она моет все, что попадет под руку. Везде ей мерещатся грязь и микробы. Она заставляет служанок дважды в День принимать душ, она проверяет их уши. По ее приказу они кипятят воду, которой моют посуду, надевают хлопковые перчатки, вытряхивая простыни. Она запрещает входить в помещение, когда достает белье из стиральной машины, чтобы никто не заразил его. На днях она опозорила мою сестру Летицию, та в своей комнате положила в ящик грязные трусы и забыла про них. Мать влетела в гостиную как фурия, держа пальцами эти трусы. В гостях у Летиции были друзья, вместе они слушали диски. Мама сунула ей в лицо эти трусы: «Может, объяснишь мне, что это значит?» Летиция покраснела и заплакала. В этот момент я подумал, что она собирается ее съесть. А знаешь, что она со мной сделала? У меня была подружка-индианка, Рани, ты наверняка ее видела, худенькая такая, длинноволосая, симпатичная девочка, умненькая и смешная, — нет, Бени, у меня никогда ничего с ней не было, клянусь тебе! — она просто учится в «Альянсе», мы там и познакомились. Короче, Рани развлекала меня, она мне нравилась. Однажды мы зашли домой, она захотела пить, и я налил ей фруктового сока. Мы спокойно сидели себе под варангом, и тут появилась моя мать. Когда она увидела Рани, она позеленела. Она подозвала меня и говорила так, что Рани все слышала: «Это что еще такое?» — «Что, мама?» — «Теперь ты приводишь индианок в дом своей матери?» Я попытался объяснить ей, что Рани очень воспитанная, что мы вместе учимся, что ее отец — банкир. Я сказал, что она хотела пить и я предложил ей стакан и что она скоро уйдет. Она знать ничего не хотела. Я старался говорить потише, чтобы Рани не обиделась. Но мать нарочно говорила все громче и громче, а потом начала визжать, что она теперь не хозяйка даже в своем доме и что если мы хотим ее отсюда выжить или хотим ее смерти, то так и надо сказать. Когда я вернулся под варанг, Рани уже не было. Она все слышала. На следующий день она сказала мне: «Думаю, нам лучше не встречаться. У меня дома было бы то же самое. Если бы ты пришел к нам, папа устроил бы скандал».

Если говорить о моих родителях, то самое тяжелое — это то, что их месть набирает силу. Каждый мстит за месть другого. Чтобы наказать мать за маниакальную чистоплотность, отец заставляет ее вместе с ним совершать вечернюю пробежку вокруг солеварен. Он знает, что ее это приводит в ужас. Но нарочно делает это. Он говорит, что это поможет ей сбросить вес. Чего там сбрасывать? Она и так царапает ванны, ты знаешь. Он убедил ее, что она будет медленнее стареть, если будет двигать жопой. И она следует за ним, скрипит, но бежит. Больше часа, рысцой, по его следам. Она истекает потом, когда возвращается, сердце колотится, и выглядит она лет на десять старше.

Самое удивительное, что иногда мне ее жалко, а иногда я на нее жалуюсь. Правда в том, что они не созданы для совместной жизни, но они никогда не расстанутся, потому что их склеила эта ненависть, спаяла сильнее суперклея, который вырывает кожу на пальцах, если ты имел несчастье сжать каплю. И что еще ужаснее, так это знать, что от этого греха ты и родился, и чувствовать, как в тебе пожирают друг друга эти две половины, которые никогда не притрутся друг к другу, но они уже имели неосторожность воспроизвести тебя.

У твоих родителей, по крайней мере, хватило мужества каждому жить своей жизнью. Они доставили тебе наименьшую боль. Твоя мать тронутая, согласен. Твой отец, как говорит мой папа, всегда был и всегда будет человеком, которому на всех начхать, но ты знала их вместе только влюбленными. А у меня нет даже воспоминания о том, что родители любили друг друга. Они, наверно, плевали друг другу в лицо над моей колыбелью.

И все-таки я их люблю. Тут ничего не поделаешь: я их люблю. А знаешь, как тяжело иметь родителей, к которым нельзя обратиться, как будто они иностранцы, и тем не менее любить их».

Глава 11

Это не Лоик де Карноэ принял решение разлучить двух кузенов после скандала в хижине, который Тереза упорно продолжала называть «мерзостью». Честно говоря, происшествие в этой проклятой хижине не казалось ему такой уж мерзостью. Эти двое детей были слишком молоды, чтобы изображать животное с двумя спинами; по этому поводу можно еще многое сказать, и, конечно, никто от этого не отказывался. Вместе с тем он испытывал определенную гордость оттого, что его сын вел себя как настоящий маленький самец. Это его даже успокаивало, ведь, на его взгляд, Вивьян был несколько женственным. Утонченная красота, изящные движения, артистические вкусы выводили Лоика из себя, а особенно эта мечтательность, в который тот вечно пребывал, — когда к нему обращались, он даже вздрагивал. В этом утонченном создании, таком далеком от его собственных вкусов, он не признавал своего малыша.

Вивьян был единственным из его сыновей, кто не рвался с ним на охоту. А если иногда и снисходил до этого и сопровождал гостей в горы, то там праздно шатался и упорно не проявлял интереса к делу. На наблюдательной вышке он валялся с книгой, а это не создавало хорошей репутации.

Лоик считал, что у сына ненормальные склонности: эта страсть к пианино, на котором тот самостоятельно научился вполне сносно играть, его утонченный вкус к форме и цвету, к тканям и украшениям, его склонность к режиссуре — все это ценили на праздниках в колледже, но Лоик считал все это придурью, свойственной девицам. Когда он видел, как Тереза и Вивьян составляют букет или склоняются над образцами тканей, выбирая цвет занавески, вместо того чтобы Вивьяну орудовать инструментами или смазывать ружье, он обвинял жену в том, что она делает из сына мокрую курицу.

Теперь Лоик зауважал Вивьяна. Тот не посрамил себя, и нечего раздувать скандал из-за того, что он запрыгнул на свою кузину. Бени стала очень симпатичной мордашкой, сейчас он это заметил, и ничего удивительного нет в том, что она зацепила его мальчика. Не его самого, конечно, маленькие темнокожие метиски интересовали его куда больше, чем блондинки из его клана, но мужчина мужчину всегда поймет.

Во всей этой истории его бесило только то, что именно Тереза застала этих двух дурней. Вивьяну следовало быть осторожнее. Разве Лоика заставали, когда безлунными ночами он развлекался на пляже Тамарена? Итак, если он и счел необходимым задать Вивьяну взбучку после той, что ему устроила мать, то это скорее для того, чтобы успокоить разгневанную Терезу, а вовсе не потому, что был по-настоящему рассержен.

Но Терезу не так-то легко разоружить. Вивьян огорчил ее, но Бени стала настоящим объектом ее злобы. Прежде всего она хотела уязвить именно ее. И поскольку она чуяла, что между подростками нечто большее, чем простое физическое влечение, в это открытое место она и нанесла удар. Они неразлучны? Ну что же, мы их разлучим.

Предъявив посредственные оценки Вивьяна, ей не составило труда убедить Лоика в необходимости отправить мальчика в хороший колледж в Южной Африке, где его наконец научат жизненным ценностям: дисциплине и работе. Южноафриканская система образования славилась умением делать настоящих мужчин, и самое время укрепить вялый характер Вивьяна. Там будет все по-другому, не то что у ирландских братьев в Керпипе, где с учениками обращаются слишком мягко, в соответствии с девизом «Смирным духом к высшим целям».

Что до Бени, то ее надо срочно остановить на пути порока, и почему бы не доверить это тетушке Эде, которая управляет во Франции доминиканским пансионом для девушек?

Ненависть и жажда мести сделали Терезу хитрой и почти умной. Ей удалось запугать и Морин, и свою свекровь, расписывая опасности, которые подстерегают Бени, если ее не защитить от ее же собственных инстинктов. Только пансион, утверждала она, поможет миновать волнения юности без тяжких последствий. Не взять на себя эту тяжелую ответственность, учитывая, что ее отец отсутствует, было бы преступлением. Не отступая ни перед чем, она не хуже пугала огородного устрашала тем, во что, по ее мнению, может превратиться на Маврикии Бени, воспитанная бабушкой, которая уже не так молода, слишком снисходительна к ней или слишком чиста, чтобы видеть зло там, где оно есть. «Скажите честно, мама, могли вы представить себе, что Бени и Вивьян могут вытворять то, что я видела?» Ох, уж она знавала таких девиц, как Бени, которых упустили, и они стали несчастными матерями-одиночками, жалкими потаскухами или и того хуже. И потом, жить во Франции в пансионе — это не море выпить. Живя у Эды, Бени останется в семье, а на каникулах будет сюда приезжать.

Тереза знала, что, говоря с мадам де Карноэ о Франции, она разжигала тайную страсть старой дамы и что перспектива дать внучке истинно французское образование должна ее утешить и скрасить душевную тоску от того, что она будет видеть ее только на каникулах.

Расчет Терезы был точен — мадам де Карноэ сдалась. Бени, для которой она готова сделать все, она подарит то, о чем всю жизнь мечтала, — Францию. Эта Франция, которую она знала только по рассказам и глянцевым фотографиям в толстых подписных журналах, всегда расцвечивалась в ее воображении, как тысячецветный калейдоскоп. Франция — это крепостные стены Сен-Мало и крепдешиновые платья от «Нины Риччи», «Сюркуфа» и «Коко Шанель», это сверкающие призраки Версаля и мускат Фронтиньяна, особо нежный летними вечерами, это рыцари Круглого стола на турнирах Пяти наций, это Жанна д'Арк, благоухающая Шале Маром. И еще это розовое шампанское, струящееся по голубым крышам дворца Инвалидов, и Мольер за рулем «пежо» — роскошь для Маврикия! — это «Аполлон Беллакский» на виноградниках Романе-Конти и морской пейзаж Шарля Трене, это отец Фуко и старшая дочь Церкви на светских приемах в Опере, это Эльзас и Лотарингия, чай от Клэриджа и шпили собора в Шартре. Это победа при Гран Пор[14], Саша Гитри в костюме цвета тулузских фиалок, это улыбка реймского ангела и бессмертная бородка Виктора Гюго на арках Мон-Сен-Мишель, где морской прилив поднимается со скоростью галопирующей лошади, это глупости Камбрэ и анжуйское блаженство, это медленный прощальный вальс ласточки над Фонтенбло. Франция — это культура, ум, роскошь, красота, величие. Все, что приходило из Франции, было хорошо и красиво. Все прекрасно это знали, даже на рынке торговцы гуавой утверждали, что китайские фрукты — превосходного качества, но гуавы-из-французского-Китая — наилучшие. И Франсуаза де Карноэ заулыбалась, представляя отъезд Бени, потому что уже видела, как с гордостью будет говорить подругам: «Моя внучка Бенедикта учится во Франции».

Тереза де Карноэ добилась своего. Три месяца спустя, когда Вивьян уже учился «быть мужчиной» в колледже Сен-Шарль в Питермарицбурге рядом с Дурбаном, морозным февральским утром Бени вошла в третий класс коллежа Жанны д'Арк де Питивье (департамент Луары), в маленьком селенье Гатинэ, которое она позже окрестила дыркой-в-заднице-мира.

Глава 12

Набрав крейсерскую скорость, самолет разрывает километры ночи, несется прямо в Найроби. Футболисты от дешевого вина и высоты сморились. Им на смену пришли члены клуба каникул, и теперь уже они гогочут, устраивают переклички с одного ряда на другой, лапают женщин, перебрасываются подушками и одеялами, метя в головы друг друга, собираются кучками в проходе и сметают сигареты, духи и алкоголь, продаваемые на борту. Малагасийский младенец заходится в плаче, извиваясь на руках матери. Голова запрокинулась на подлокотник, и на черном лице виден только широко раскрытый розовый рот, в глубине которого яростно трясется крошечный язычок. Равнодушно проплывает стюардесса, поправляя кудряшки, мысленно подсчитывая количество подносов, которые ей придется навалить на тележку к ужину. Бени нервничала и опасалась, что в таком узком кресле и до судорог недалеко. Сидящий впереди пассажир откинул спинку своего кресла, и пространство для движения еще больше сузилось, Бени не сдержалась и несколько раз пнула коленом, срывая зло на неудобном соседе. Он у нее уже в печенках сидел, этот престарелый сорокалетний юноша, которому на вид под семьдесят, а он до сих пор еще не вырос из растоптанных кроссовок, растянутого свитера и традиционно разорванных на коленках джинсов. Сквозь раннюю лысину просвечивает череп, где несколько разложенных прядей формируют легкий волосяной туман, дополненный длинной, до плеч, порослью, жеваной, со следами залома, как будто до этого все было завязано чулком. Небритое серое лицо с двухдневной щетиной, две серьги в одном ухе — кольцо в мочке и оправленный рубин в хряще — вот и весь арсенал его инертной персоны, вполне пригодной для музея Гревен. Рыжее нечто рядом с ним, с кудрявой объемной шевелюрой, непрестанно взывает к их совместному продукту — пятилетней девчонке, такой же рыжей и кудрявой, как и ее мать, и до крайности злой. Бледная кожа, широкий вдавленный лоб и острая мордочка больной овцы, вскормленной чипсами и замороженными продуктами. Она совершенно невыносима, все время ползает по проходу, лезет под кресла, просовывает пальцы в дверные щели туалетов и бегает по проходу, таская за собой трех отвратительных кукол, три уменьшенные копии маленьких шлюшек, с платиновыми волосами, осиными талиями и вызывающей грудью.

«Беладонна, иди сюда, — кричит мать, — Беладонна, иди скушай конфетку! Беладонна, оставь тетю в покое!» И все это, чтобы оповестить присутствующих, что их овцу зовут Беладонна. «Правда, в мэрии отказались записать это имя, зато на Кристель согласились, но мы все равно зовем ее Беладонна. Ты прекратишь или нет? Хочешь, чтобы я рассердилась?»

Но Беладонна чихать хотела на материнские призывы и продолжает свою сарабанду на глазах у отца, который залепил себе уши плеером и трясет головой в такт призрачным ударникам, перекатывая жвачку. Беладонна пристает к стюардессе, липкими руками хватает Бени за колени, а та сокрушенно размышляет: для чего медицина достигла такого прогресса, зачем делают прививки от оспы, куда подевались все людоеды, нет чтобы сожрать эту говнюшку с овечьей башкой.

Мамаша вдруг стала трясти своего лысого: «Рикардо, сделай чо-нить, у меня не смогла, не смогла ее держать!» Тот раздраженно выдергивает наушники, приподнявшись, ловит Беладонну за конечность и, притянув к себе, освобождает проход, где уже столпились люди. Бени с удовольствием ожидает отцовского шлепка, который наведет порядок, но пожилой юноша только удерживает Беладонну и жиденьким голосочком мямлит ей: «Прекрати, Белла…» Этого слишком мало, чтобы успокоить девчонку, она извивается, вопит, как раздраженная овца, а потом орет прямо в лицо отцу: «Меня от тебя тошнит!» Наконец-то, уверена Бени, затрещина будет. Ничего подобного! Лысый защитник окружающей среды и не собирается колотить свою овцу за такую мелочь. Он хихикает и горделиво оглядывается, наслаждаясь эффектом от выходки Беладонны. И снова вмешивается мать. Стиснув зубы, на грани нервного срыва, она грубо вдавливает ее в кресло, пристегивает ремнем и затыкает рот резиновой пробкой в форме соски, а отец опять нацепляет наушники и дергает шеей в такт музыке, которая грохочет в его голове.

Бени сложилась в своем кресле буквой 2 и с закрытыми глазами пытается разложить на составляющие запах падали, который исходит от этого скопившегося стада: тяжелые пуки, исторгнутые из сотен кишок, сдавленных высотой, смешиваются с запашком, свойственным водоплавающей дичи, запах чеснока и прокисших в синтетике подмышек, запах ног, распухающих в обуви, и миазмов промежности, дыхание, отяжеленное обезвоживанием, жирные испарения от одежды и волос, пропитанных всем земным варевом, обкуренных горячим и холодным дымом, тошнотворный мясной запах женской крови и аммиачные пары концентрированной урины, которые вырываются, когда открываются двери туалетов. Она заставляет себя терпеть этот букет человечины и чувствует себя униженной оттого, что она тоже его часть, часть этих сотен будущих трупов, набитых в летающем скотном дворе. И мысль об этих грядущих мертвецах, которые пока еще являются живыми вонючими телами, причудливо переплетается с размышлениями о бабушке, которая уже не здесь и больше никогда не будет здесь, в конце ее путешествия.

Никогда не будет здесь, она отсутствует, вышла, уехала, исчезла. Бабушка скончалась… говорилось в телексе, Бени уверена, что тетушка Тереза с большим удовольствием отправляла его и даже наверняка настаивала на том, чтобы лично исполнить эту миссию, злорадно запуская это горе в телетайп. «На, держи, вот тебе, моя маленькая Бени! Твоя дорогая бабушка С(кон) Ч(a) Л(ась)!» Лучше бы она написала отлетела, померла или даже сдохла, наконец, это было бы не так вульгарно, как казенное скончалась, от которого несет административным окошком гражданского состояния. И Бени подумала: прав был Нерон, когда казнил гонцов, приносящих плохие вести. Бабушку для нее убили эти два слова проклятого телекса, и она представила тетю Терезу в платьице из либерти, с ее вздернутым носом и малюсенькими коричневыми глазками, брошенную в яму к голодным львам, и сердцу становится чуть легче.

Бени думает об умершей бабушке снова и снова, даже когда ей кажется, что ум занят другим. Временами старая дама преображается и раздваивается. Теперь есть две Франсуазы де Карноэ. Одна из них — реальная и живая, та, что навсегда останется в памяти, с хорошо знакомыми жестами, которая явилась ей несколько часов назад такая помолодевшая. В ней теперь появилась еще одна сущность, она вроде и ее бабушка, и в то же время это уже не она, теперь это что-то совсем незнакомое, нечто, скоропортящийся продукт, которому угрожает декабрьская жара, от него надо побыстрей избавиться.

На Маврикии умерших не оставляют надолго. Как только человек испускает дух, его обряжают в красивую одежду и кладут в свинцовый гроб, который запаивают здесь же, в комнате покойного, свинцом, расплавленным в курильнице. Настоящее мастерство. Бени присутствовала при этой процедуре — естественно, с Вивьяном, — тогда хоронили дядю Виктуара де Керивеля. Он был очень крупным. Чтобы засунуть его в гроб, за дело пришлось взяться троим — служащий похоронного бюро сел на крышку гроба, пока другой привинчивал ее, а третий спокойно помешивал расплавленный свинец, — и все это среди всхлипов и бормотания молитв.

Она старается не думать о том, что в этот момент делается в склепе на кладбище Ривьер-Нуара, где истлевало не одно поколение семьи Карноэ, она цепляется за детское воспоминание: они с Вивьяном на кладбище.

Им лет по десять-двенадцать, и их волнуют две темы: любовные удовольствия и тайны смерти. Они без конца говорят об этом, пристают ко взрослым с вопросами, но редко получают ответы из их завуалированных речей. Любовь и смерть пугают их, внушают робость и вызывают ухмылки. Информация из книг не вносит ясности, только сгущает мрак тайны, а взрослые уклоняются от ответов, не считаясь с их любопытством.

В то время они любили прогулки по кладбищу Ривьер-Нуара, недалеко от их домов. При малейшей возможности они бродили по странному открытому саду между морем и тропинкой, затененной чахлыми баньянами, чьи воздушные корни причудливо переплетаются над головами. Могилы сползают к дороге и отделяются от нее только низкой живой изгородью, усеянной колючками. Она беспорядочно разрастается во всех направлениях, не образуя никакой стройной линии, как будто хаос, приносимый ураганами, стал неизбежностью и освободил живых от долга наводить на кладбище порядок. Во время каждого урагана рушатся кресты, подмытые дождями и разбитые ветрами, сдвигаются плиты, а над всем этим — сломанные ветви деревьев. Этот кладбищенский хаос выглядит скорее свалкой, чем местом упокоения, где могилы бедняков отмечаются только поднятым камнем, грубыми цементными бордюрами, заляпанными голубой или белой краской, со следами деревянных или металлических крестов, а чаще всего это простой песчаный холмик.

Надгробия самых старых могил имеют форму двускатной крыши и выполнены из темного базальта. Или из литого железа, они покрашены в белый цвет и похожи на старые детские кроватки, с которых сняли железную сетку и матрац. Есть еще надгробия в форме низкого столика с прямоугольной плитой на четырех ножках, они служат убежищем для полчищ ящериц. И все это потрескавшееся, поломанное, изъеденное, опрокинутое с ног на голову, как будто тут долго дрались мертвецы. Имена, выбитые больше столетия назад, уже нельзя прочесть, они стерты брызгами волн, пеной, выжжены солнцем. Теодор, местный сторож и могильщик, научил детей, как разбирать надписи, просеивая через кулак белый песок на темную плиту. Песчинки застревали в углублениях, и проявлялись имена давно умерших, которые никто не помнит.

В глубине кладбища, ближе к морю, захоронения французских и английских христианских семей. Многочисленные семейные могилы строго изолированы друг от друга и огорожены. Здесь не поскупились на воспоминания. Аккуратные гробницы со статуями, часовнями и мраморными плитами, на которых выведены цитаты из Библии или длинные поэтические плачи, это гравировки в память о матери или супруге, видимо, наделенной всеми добродетелями, или о маленьком ангеле, который торопится наивно поумиляться, глядя на любовь ближних. У Бени и Вивьяна есть своя любимая покойница: Лусилла Александрина Драпе, умершая двух с половиной лет от роду в 1825 году ее торжественную эпитафию они знали наизусть: «Небесный ангел, так рано лишенный любви твоего отца и матери. Ты начинала называть их, любить их, когда смерть настигла тебя. Наша нежность увековечит память о нашей боли. Моли Бога о нас, и пусть память о тебе воссоединит нас после твоей смерти, как наша любовь к тебе объединяла нас при твоей жизни». Дети в этой семье, должно быть, были хилыми, так как четыре года спустя Эдуард Альфред Томас, не дожив до четырех лет, присоединился к своей сестре. Но горе уже вошло в привычку… «Он потерял жизнь, а мы — покой», — лаконично гласила его эпитафия.

Буйная растительность вносит последний штрих, делая кладбище нереальным. Помимо ароматных венчиков миндаля, помимо традиционных низкорослых деревьев и роскошных двухцветных латаний, летом, в декабре, после дождя, случается возникнуть за одну ночь великому множеству диких лилий с длинными пестиками, прижатых одна к другой, так что они покрывают могилы белым облаком с дурманящим ароматом. Здесь пальма уходит корнями в плиту; там манговое дерево сдавило своими мощными корнями могилу так, что камень трескается. Тамаринды и кокосовые пальмы, потрепанные переменчивыми ветрами, тянутся ввысь. Лианы спутаны, по морскому миндалю взбирается адская повилика, покрывая его странной листвой. Случается, что на нем раскачивается обезьяна, а жена сторожа вытряхивает корзинку для салата или раскладывает ковры на ближние к ее жилищу могилы. К крестам привязаны козы, они щиплют травку или, как дьяволята, скачут через могилы.

Тут есть следы магических ритуалов, те, кто в этом разбирается, сумеют это увидеть, например Лоренсия, хотя она и запрещает себе такое, — разбитые яйца, накрошенные в центр креста, головы и лапы петуха, связанные особым способом пучки перьев, красные зерна, разложенные по три штуки, странные жидкости в бутылках из-под кока-колы с пробками из листьев, и везде следы от красных оплавленных свечей. Иногда на кряжистом стволе баньяна можно видеть привязанную шифоновую куколку с зачерненным лицом — это орудие для темных делишек, к ней нельзя прикасаться.

Бени с Вивьяном не стесняются задавать вопросы Теодору потому что не воспринимают его как взрослого. Возраст Теодора трудно определить: от пятнадцати до пятидесяти лет. Маленький, коренастый, с детской головой и постоянной улыбкой от уха до уха. Он все время смеется. Его веселая голова частенько торчит вровень с землей, он копает могилу, а чтобы не осыпался песок, подпирает стенки досками. Выкопать могилу на этом песчаном кладбище — для него детская игра. Орудуя лопатой, Теодор напевает медленную жалобу Ривьер-Таньер, колыбельную песню всех детей Маврикия.

Баю-баюшки-баю,

Чтобы накормить мне вволю

Крошку, деточку мою,

Мы узнали злую долю…

Теодор обожает, когда Вивьян и Бени приходят к нему. Дети топчутся на краю ямы, а ленивый Теодор, счастливый этим развлечением, принимается болтать, сложив руки на рукоятке заступа и опираясь на них подбородком. Он объясняет, для кого он копает на этот раз. Он рассказывает кладбищенские новости и называет могилы по именам усопших. Когда он указывает на них пальцем, его рука находится на уровне земли. Он жалуется, что от Присциллы де Робике одни проблемы, после каждого урагана она падает, несмотря на весь цемент, который он залил туда. Наверное, Присцилла ест этот цемент. А семья Биссоно совсем наоборот, отец и сын живут очень хорошо: они не шевелились уже три года.

Для Теодора смерть так же естественна, как для нас жизнь. Этот креол — католик, потому и чтит христианские погребения, устанавливает упавшие кресты, а сломанные — скрепляет узлами из железной проволоки. Ему нравятся красивые могилы французских и английских семей, время от времени он сметает пыль с могильных плит, любовно касаясь их волокнами метелки. Он с радостью принимает Бени и Вивьяна, потому что они — дети одной из его любимых могил, в которую он с удовольствием собственноручно закопает их, если Бог даст ему дожить до этого.

А вот каменные пеньки, врытые в землю на могилах индусов, он не любит. Если бы Теодор издавал законы, то индусских захоронений не было бы тут. А пока он делает вид, что не замечает их, и наступает на них, не смущаясь. Но самое поганое для него — это китайские могилы. Причина ненависти к китайцам проста, как и он сам: в лавке Труа-Бра, где он по субботам напивается, у него постоянный долг за выпитые бутылки пива. Каждую субботу хозяйка пивной, маленькая, толстая китаянка, у которой при ходьбе задница колышется, как высокий прилив, трясет перед его носом тетрадью, где записаны все долги, и угрожает, что не будет его обслуживать, пока он не расплатится. На кладбище Теодор мстит за себя китайским могилам, к которым относится с откровенным презрением. Он даже с удовольствием писает на них после пива, выпитого у своей врагини из Труа-Бра. Вивьян и Бени поддразнивают его китайцами. Они показывают на стелу, обрушившуюся на сына Поднебесной, и это доводит Теодора до бешенства. Его вечная улыбка исчезает. «Неча беспокоиться, — объявляет он и добавляет: — Китаец не люди. Када он умир, он становится дьявол!»

Он рассказывал им, что мертвецы пукают. Мертвый люд пукает. Разумеется, не старые мертвецы, те уже давно обглоданы до костей целой армией насекомых, хрущаков и прочих микробов и бактерий, а свежие, двух- или трехдневные, толстощекие и пузатые, чью гниющую плоть раздувают газы и буравят нутро. Теодор утверждает, что богатые пукают больше, чем бедные, оттого что их лучше кормили, а взрослые — больше, чем дети. Таким образом, дорогая Лусилла Драпе (1822–1825) уже давно перестала пукать, так же как и ее соседи Луи-Жюль Готье де Ронтоней и Гюстав Данагоре. Чего не скажешь о Жаклин Данагоре, упитанной медсестре из Голетта, зарытой на прошлой неделе по ту сторону толстого баньяна. По словам Теодора, если в очень жаркий вечер приложить ухо к земле, то можно услышать эти подземные взрывы.

Двое детей, опираясь локтями на согнутые колени и подперев подбородки руками, осторожно сидят на краю ямы и завороженно слушают Теодора. Тот опускает свой заступ и тщательно сворачивает самодельную сигарету, захватывая щепотки табака из пластикового карманчика, пристегнутого к ремню. Польщенный вниманием маленьких де Карноэ, будущих обитателей самой красивой могилы на кладбище, Теодор, достоверности ради, допускал долю сомнений в свои утверждения. Это только живые думают, что у мертвых всегда порядок, а вот он, Теодор, знал мертвецов, которые портили подземный воздух по шесть месяцев, а то и больше. Разве об этом нельзя говорить… Он заклеивает край сигареты легким движением языка.

До смерти перепуганные и заинтригованные этими неприличными откровениями, Бени и Вивьян опускаются на четвереньки, и им то ли кажется, то ли на самом деле, но они слышат этот подземный рокот. Услышать, как пукают мертвецы, — это ни больше ни меньше, чем заметить пресловутый зеленый луч заходящего солнца. Так сильно хочется увидеть его, что кажется, что в самом деле ты его увидел, хотя полной уверенности в этом нет. Теодор советует им прийти ночью, но, напуганные историями Лоренсии, ни Бени, ни Вивьян не осмелятся сделать это. Мертвые — это не лучики солнца, с ними не играют. Вивьян и Бени не готовы на это. Наслушавшись историй Теодора, они изобрели игру, которая состоит в том, чтобы самых достойных и уважаемых людей общества представлять мертвыми, сотрясающими подземный воздух этими неудержимыми взрывами. От этого они смеются до слез.

На этот раз Бени не до смеха. Ей легче оттого, что она была так далеко и не хоронила бабушку, это избавило ее от физического ужаса перед этим выбросом на свалку, от гримас родственников и друзей и от этой необходимости вести себя, как подобает в такой ситуации. Бени не может избавиться от навязчивой картины, как высокое худое тело в последнем одиночестве лежит на Ривьер-Нуаре, уткнувшись носом в крышку гроба, со ступнями под прямым углом, и издает эти посмертные взрывы. И эта вещь ее терзает, как терзают размышления о бессмертии другой ее сущности: а существует ли она где-то, кроме ее воспоминаний, то есть во власти времени и забвения. Ужасные сомнения наваливаются на нее и, как груз, придавливают к самолетному креслу. А что, если она полностью исчезла, без остатка? А если вечная жизнь этой женщины, которая так любила ее, как и вечная жизнь вообще — это иллюзия, ложь, рожденная отчаянием, и она столетиями поддерживалась, чтобы успокоить оставшихся в живых. А если видение, которое было у нее в аэропорту, было просто миражом? А что, если не остается ничего, совсем ничего от тех, кто нас любил, от их нежности, от их защиты, от их бесплотной мощи? А если их невидимое присутствие рядом с нами — всего лишь выдумка? А что, если не выживает ничего из эмоций всей жизни — ни дыхания, ни волны? А если души и духи — всего лишь пуканье мертвых, рассеянное в вечности? А если больше никогда в жизни, никогда Бени не сможет поговорить с Франсуазой де Карноэ, от которой ей еще многому надо научиться и которой так много надо сказать?

Слеза, единственная, тяжелая, стекла из-под опущенных ресниц Бени де Карноэ, которую никто никогда не видел плачущей, разве только от злости, когда она прищемит палец дверью.

Глава 13

— Кусочек шоколадки?

Тихий, нежный голосок отвлек Бени от тяжелых раздумий. Сидевшая справа темноволосая девушка протягивает ей распечатанную плитку с орехами. Должно быть, она заметила эту слезу, какой ужас! Ее застали в слезах, и Бени чувствует себя так, как будто ее застали в туалете с незакрытой дверью и в этом унизительном положении она очутилась нос к носу с вошедшим. Кроме того, она терпеть не может молочный шоколад. Но у этой девушки, которая, судя по всему, ее ровесница, такое славное личико счастливого ребенка, что Бени принимает угощение, боясь обидеть ее.

— Вы летите на Маврикий?

— Нет, — улыбнулась девушка. — Я возвращаюсь на свой Реюньон. Я закончила учебу, теперь я стоматолог и собираюсь там открыть кабинет.

— Это что, выгодная работа, быть дантистом на Реюньоне? — вежливо осведомилась Бени.

— Да, там много работы. А вы летите на Маврикий? На каникулы?

— Нет, не на каникулы. На Маврикии я живу. Ну, то есть жила. У меня там вся семья.

— Однажды я была там, — продолжила девушка. — Пляжи красивее, чем у нас.

— Вас радует, что вы теперь будете жить на Реюньоне?

— Да, я рада снова встретиться с родителями, я их четыре года не видела, и в то же время нет, потому что мне придется жить с ними, по крайней мере первое время. Это меня немного тревожит. Я четыре года жила в Париже свободно и независимо. Теперь у меня не будет такой свободы… Куда идешь? С кем встречаешься? Вы понимаете… Это нормально? Они остались такими же, а я повзрослела. Я не знаю, как все сложится.

Появилась вожатая-стюардесса и вкатила тележку, на которой были наставлены подносы с ужином.

— …а пить?

— Мы отпразднуем ваше возвращение, — предложила Бени. — Вы любите шампанское?

— Конечно, — согласилась девушка.

— Тогда, — обращается Бени к стюардессе, — две маленькие бутылки шампанского, хорошо охлажденного, пожалуйста.

— Только игристое вино, — угрюмо буркнула она.

— Нет, — недовольно возразила Бени. — Я хочу шампанского, игристое — гадость.

— Возможно, — недовольно бросила стюардесса, — но шампанского нет.

— Как? — взрывается Бени. — В такой большой компании, как ваша, нет шампанского?

— Только не на каникулярных рейсах, — тоном полицейского отвечает та. — Вам не положено.

— Но я не прошу вас дарить его мне, — заявила Бени, теряя терпение, — я заплачу вам за это шампанское!

— Это невозможно!

Бени делает видимое усилие, чтобы не взорваться. Пытается говорить терпеливым и доброжелательным тоном, каким говорят, обучая монголку завязывать шнурки на ботинках.

— Скажите, а в бизнес-классе шампанское есть?

— Да.

— В пяти метрах отсюда?

— Да.

— Тогда сходите и принесите две бутылки, и рысью!

— Я же сказала вам, что на него у вас нет права! — брызгает слюной стюардесса, разозлившись на это «рысью», сказанное дылдой, которая ей в дочки годится. — Если это вас не устраивает, — добавляет она, — то летать надо в бизнес-классе или в первом!

— Ах, у меня на это нет права, — подскакивает Бени, — ах, у меня нет права…

Бени взвилась, и эта вспышка агрессивности отвлекла ее от тяжелых мыслей. Бени не терпит отказов ни от кого, тем более от этой постной физиономии, так похожей на противную тетю Терезу. В Бени де Карноэ закипает отцовская бретонская кровь и четверть ирландской крови, унаследованной от матери. Она опускает поднос на сиденье и выпрыгивает в проход прямо перед гадючьим глазом стюардессы, которая отгораживается тележкой от вспыльчивой пассажирки. Ей невдомек, что в глубине души Бени даже довольна этим скандалом, он отвлекает ее и дает разрядку нервам.

Маленькая брюнетка испугана.

— Ничего страшного, — примирительно заверила она, — мы без него обойдемся…

— Тсс, тсс, — прошептала Бени, она стояла напротив вожатой, возвышаясь над ней на целую голову.

— Вы хотите сказать, маленькая дама, что на самолетах вашей солидной компании, которая везде рекламирует себя, принято так обращаться с бедными? Для праздника с них и игристого хватит, с этих бедных? Никакого шампанского? Это на французском самолете?

Среди пассажиров прокатился смешок. Приободренная Бени повышает голос и, подталкивая тележку, вынуждает вожатую пятиться.

— Я полагаю, — заметила она, — ваша компания была национализирована, значит, она социалистическая, верно? Не так ли? (толчок тележки). Не так ли? (снова толчок тележки). И не стыдно вам, стюардесса-социалистка, так обращаться с нами, бедными индусами, нищими студентами, неимущими представителями слаборазвитых стран?

В публике аплодисменты. Напряжение растет.

Поднявшись со своего места, к ним приблизилась молоденькая индианка. Тип интеллектуалки из третьего мира, в огромных очках и наброшенной шали, — скорее всего, учительница, образец рассвета феминизма и прав человека.

— Она совершенно права, — твердо заявляет индианка, обращаясь к стюардессе. — Этот империалистический капитализм нестерпим. Как вы смеете отказывать нам в шампанском под предлогом того, что у нас нет средств на роскошный перелет?

— И не только это, — азартно подхватывает Бени, подливая масла в огонь, — вы видели, как тут обращаются с детьми? Чтобы подогреть бутылочку, надо трижды клянчить… А вот там (кивая подбородком в сторону бизнес-класса) их детей кормят, убаюкивают, переодевают, их не оставляют преть в дерьме, их матерям помогают!

Дело выиграно. Женщины одобрительно зашумели, обступили представительницу третьего мира, а та со всей своей словоохотливостью произнесла обличительную, несколько сумбурную речь.

Бени усаживается на место и подмигивает соседке, которая просто корчится от смеха. Салон взбудоражен, а стюардесса отправляется за подмогой.

Два стюарда, которые терпеть не могут свою коллегу в юбке, вполне довольны этой неприятной ситуацией, но сделали вид, что заволновались.

— Зовите психолога, — предложил один из них стюардессе.

— Психолога? Какого еще психолога?

С очаровательной улыбкой, покачивая бедрами, к ней подошел стюард. Заговорщицким тоном, жестикулируя растопыренными веером пальцами, он сообщил Бени:

— Представьте себе, у нас на борту есть психолог!

И понизив голос:

— Нам его навязали, он изучает реакцию пассажиров, очень даже кстати. У него будет чем заняться. А эта (кивая в сторону стюардессы) — настоящая карга, она очень противная. Но что мы можем, только посмеяться, а вот вы… Задайте ей! — советует он, потряхивая кулаком в воздухе.

Бени все больше и больше забавляет эта ситуация, а по проходу шагает невзрачный молодой человек — он явно недоволен, что пришлось вмешиваться. Он направляется к Бени, в которую указующим перстом тыкает стюардесса. Он осторожно оглядывает ее, будто она террорист, а в ее руке граната с выдернутой чекой.

— Что… что… что… проис… происходит? — спрашивает он, готовый тут же сбежать.

— Он еще и заикается, — шепчет Бени соседке, — совсем хорошо!

— Вы… вы… у вас про… блемы?

— Это вы психолог? — вкрадчиво спрашивает Бени.

— Да, то е… есть я… тут на… на… нахожусь для… для… ис… сле… следования, для от… отчета.

— А, так значит, — возмутилась Бени, — компания, у которой нет денег на шампанское для всех, подсовывает нам бесплатного психолога? Браво!

— Но… я… я…

— Не суетитесь, старичок, — советует Бени. — Я только хочу сказать, что у вас тут не все в порядке, вот и все. Нам не только не дают шампанского, но и вот, полюбуйтесь, кресла поломаны, это вообще не откидывается, пепельниц не хватает, а сортиры, извините за выражение, воняют…

— Я… я… я не…

— Да не нервничайте, — примирительно говорит Бени. — Все это говорит о том, что ваша компания просто разваливается. В классе для бедняков даже стюардессы уродины. Полюбуйтесь вот на это, — говорит она, указывая на гарпию в кудряшках. — При слове «стюардесса» люди представляют молодую, приветливую, привлекательную девушку, готовую прийти на помощь! Это невероятно, но вы подсунули нам уцененный товар! Невежливо с вашей стороны, а?

— Но… я…

— Не перебивайте меня, старичок! Вот это — не стюардесса. Сорокалетняя брюзга с сальными волосами, она совсем не похожа на фотографии с вашей рекламы… Скорее санитарка из Кошина. Она везет тележки с ужином с таким видом, будто раздает судна и клизмы. Да и в больницах я знаю куда более приветливых. Вы могли бы дать нам что-нибудь посвежее, нет?

Класс бедняков разразился хохотом… В глубине буфетной, сидя в засаде, корчатся стюарды. Вожатая на грани апоплексического удара.

— То… то, что с вами происходит — это… это… не же… женская реакция… — с трудом произносит перегруженный психолог. — Это… это удивительно.

— А вы не слишком энергичны для психолога, верно? Возможно, вы думаете, что женщины равнодушны к красоте другой женщины? Когда наших женихов в полете сопровождают привлекательные стюардессы, то они возвращаются домой воодушевленные, в хорошем настроении. А когда они имеют дело с мрачными матерями семейств, у них портится настроение и их возвращение не сулит никакой страсти. Вот вам доводилось мечтать? — поинтересовалась Бени, кладя ногу на ногу и открывая бедра, и без того едва прикрытые мини-юбкой; она ждет, проследует ли взгляд психолога от ближнего света до дальнего.

Сработало. Дальний свет на красивых бедрах. Заика краснеет и теребит узел галстука, пытаясь придать себе невозмутимый вид.

— Да… да… Вы просто шутите! Вы… вы все это не… несерьезно! Вы… вы… получите его… это шампанское. Я вам… вам его за… закажу.

— Нет. Большое спасибо, мсье, — скромно ответила Бени. — Теперь слишком поздно. Мы его больше не хотим.

…и никакой возможности заставить семью пожалеть тебя. Один раз Бени попыталась пожаловаться на ужасы французского авиарейса. Единственный раз. В ответ она услышала, что на «Нормандке» было куда хуже. Ее измучили всего-навсего четырнадцать часов полета, нелюбезные стюардессы и невкусная еда? Капризная, избалованная девчонка, у которой есть возможность по два раза в год разгуливать между Европой и Индийским океаном, она, видите ли, не уверена, что прибудет живой! Ну и что, что полет длится четырнадцать часов, а путь на «Нормандке» длился два месяца. И надо было выживать среди штормов, пиратов и цинги.

— Подумай лучше о том, что пришлось пережить нам по дороге сюда, — упрекала Франсуаза де Карноэ (урожденная Отрив).

Когда старая дама говорила «мы», она имела в виду Отривов и Карноэ XVIII века. «Отривы прибыли раньше Карноэ», — уточняла она вполголоса; поводом для гордости был ее предок, который высадился в 1722 году с «Атланты» вместе с первыми французскими колонистами и губернатором Деньоном[15], на сорок шесть лет раньше первого Карноэ, который прибыл в Порт-Луи только в 1768 году на королевской «флейте» «Нормандка» под командованием шевалье де Тромелена.

Она так гордилась этим первенством, как будто Карноэ высадились с корабля в готовый рай, устроенный почти за полвека Отривами.

Дата прибытия семьи на остров была для Франсуазы де Карноэ основным признаком знатности. Так, она с уважением относилась к семьям Сильвегров, Уберов, Треуаров и Укелье, но откровенно презирала Люнерецов, Гуро и Кревилей. «Это люди XIX века, — уточняла она, — а может, и того хуже!»

Но раз она стала в результате замужества Карноэ, то ее дети и внуки уже слушали историю рода де Карноэ. Рассказы Франсуазы подтверждались документами, которые благоговейно хранились в семейном архиве и передавались из поколения в поколение.

На торговом реестре, переплетенном в черную ткань, Франсуа-Мари де Карноэ к 1820 году описал часть своей жизни. Около сотни страниц исписано черными чернилами убористым почерком с округленными буквами, с оглавлением и посвящением: «Моим сыновьям», — это давало Бени повод полагать, что этот прапрапрадедушка не питал никакого уважения к женской части семьи.

Написанная подробно и наивно, тетрадь Франсуа-Мари была настоящим кладезем личных воспоминаний, сентиментальных рассуждений, рассказов о плаваниях, заметок о торговле, сельском хозяйстве, о том, как лучше управлять собственностью или укрепить несущие конструкции дома. Он рассказывал о балах и церемониях, о ссорах и смертях, об эпидемиях и ураганах. Некоторые отрывки были весьма фривольного содержания, и мадам де Карноэ запрещала детям их читать, — ведь у предка только законных жен было три, не считая остальных дам, о которых мало сказано, но чувствовалось ясно, что он был весьма игрив.

Выводя эти строки, он не терял времени даром. Его тетрадь — гордость семьи Карноэ, даже историк выписывал из этого документа отрывки, касающиеся жизни французов на острове в XVIII и XIX веках, а что до его потомков, то они читали и перечитывали ее, и каждый черпал оттуда то, что интересовало лично его. Лоик, к примеру, почерпнул оттуда сведения об управлении хозяйством и о выращивании некоторых культур, таких, как, например, ваниль. Ив, отец Бени, имел много общего со своим предком, искателем приключений с умелыми руками; он узнал много полезного для себя, будь то морские рассказы Франсуа-Мари, технические детали постройки кораблей или же описания аварийных ситуаций, которые в ходе плавания на Маскаренские острова выпали на долю «Нормандки». Он изучил все, что касалось постройки этой королевской «флейты» в Гавре в 1761 году, о ее водоизмещении в 665 тонн, о тридцати четырех пушках и о том, как они крепились на палубах. О корабле-«компаньоне», который достойно нес флаг и хорошо маневрировал, благодаря дубовой обшивке, надежным швам и мачтам из рижских сосен.

Что до мадам де Карноэ, то она изучила все, что тетрадь содержала о зарождении общества на острове, о балах, о союзах и ссорах. Она нашла там интересные сведения о происхождении некоторых семей, что не раз позволяло ей уверенно восстановить истину, искаженную в тумане лет. И даже одергивать тех современников, кто хвастался достославными предками, которых сам себе и выдумал.

После провозглашения независимости в 1968 году Карноэ, благодаря этому драгоценному документу, опасаясь за будущее, получили французское гражданство, помимо маврикийского, — эту привилегию получили только те маврикийцы, кто сумел доказать свои французские корни.

Что касается Бени, то, кроме рассказов о необычных событиях и суевериях, она открыла для себя чувственную жизнь ее автора, которая была ей близка. Не осталось ни одного портрета Франсуа-Мари, и она представляла его с симпатичным лицом и приятной внешностью. Для нее этот прапрапрадедушка, умерший восьмидесяти лет от роду, навсегда останется двадцатилетним.

Он родился в 1747 году и был девятым, младшим ребенком в семье мелких дворянчиков, чьи земли располагались на границе департаментов Финистера и Кот-дю-Нор. Франсуа-Мари понимал, что, хотя из девяти детей выжили только пятеро, ему после получения старшими наследства не придется ждать хоть чего-нибудь от разорившейся семьи, и решил выкручиваться самостоятельно.

Он мечтал стать моряком, к большому огорчению матери, вдовы, у которой два сына уже погибли в штормах. Каждый день она молила Небо, чтобы те, кто остался жив, не покидали землю. Самым заветным желанием этой набожной женщины было устроить своего последнего сына в священники, где риск утонуть меньше, чем на кораблях Его Величества, и для этого она пичкала Франсуа-Мари с самого детства латынью и греческим. Но набожность не была его основным достоинством, а тяга к океану и к приключениям была сильнее, чем желание служить Богу. К физическому труду подросток был пригоден больше, чем к интеллектуальным занятиям; желая и успокоить мать, и приблизиться к любимым кораблям, он принял решение стать морским плотником и отправился в Брест на обучение к голландцу Веруссену. Там он научился отбирать три вида древесины, необходимой для постройки кораблей: прямую, корявую и изогнутую. Вскоре он постиг тонкости тяжелой древесины граба и дуба, распознавал хорошие куски вяза и ореха, длинные стволы бука и ясеня, выбраковывая гнилые, запаршивевшие и подточенные желтым шершнем. Не говоря уже о «зачарованной» древесине, загубленной неизвестным колдовством. Мэтр Веруссен был вполне доволен своим учеником и предсказывал, что однажды тот станет крупным кораблестроителем, то есть мастером топора.

Но Франсуа-Мари тайно лелеял бродяжью идею, не собираясь всю жизнь оставаться на месте и собирать доски или даже рисовать корабли, на которых другие будут покорять мир. Он тоже хотел в плавание, и однажды он отправится туда, он это знал.

Отъезд в Брест был только первым шагом побега. Море, порт — эти два слова всегда будоражили воображение маленького мастерового из Аргоата, который до этого никогда не выезжал за пределы своих земель. О стихии он знал только из книг или с чужих слов. Сам океан, который вызывал такой страх у его матери, представлялся ему штормящим, опасным и угрожающим, как было описано в его детских книжках. Зато порт, как он думал, был полной противоположностью. Это убежище, покой и красота. Это было место для женщин, тогда как море было для мужчин. Порт представлялся ему таким, как на картине Клода Желле, которая висела у одного из его дядюшек. Там было море, укрощенное дамбами и волнорезами, оно, как озеро, ласково плескалось о мраморные ступени какого-то строения, наподобие римского храма. Рангоуты кораблей вырисовывались на чистом ясном небе, и маленькие фигурки на ближнем плане играючи управляли шлюпками. Счастливое мирное видение в золотом предсумеречном свете. И именно таким из своего Аргоата он и представлял Брест, на краю полуострова Бретань, протянутого к Америке.

И чем оказался этот Брест? Мрачным и беспокойным городом. По его жалким улочкам было рискованно ходить по ночам. Жестокий, опасный город. Он наполнен толпами подозрительных типов всех мастей, съехавшихся сюда со всех концов света. Галдеж в арсенале, брань, скрежет цепей каторжан, скованных по двое, они таскают бревна или гребут парами на больших портовых баркасах. Когда кто-то из них пытается сбежать, раздается сигнальный пушечный выстрел, и люди, вооруженные ружьями и дубинами, пускаются в погоню, желая получить обещанную награду. Лучшими охотниками за гребцами с галер были цыгане, которые рыскали возле каторги, как стервятники возле поля битвы. Они ожидали побегов ради собственной наживы, награды за поимку хватало по меньшей мере на неделю попоек всей семьей. Некоторые из них подстрекали каторжников к побегу, обещая помощь, и указывали им укрытия, откуда их потом и забирали. Каторжники часто попадались в такие ловушки, потому что знали, что цыганам самим часто приходится скрываться и они, как никто, знали тропинки, гроты или руины, где можно отдышаться и отсидеться до ночи. Рисковать стоило. Но как только раздавался сигнальный выстрел, ватага орущих цыган — мужчины, женщины и дети — мчалась на охоту за человеком. Спастись от них удавалось немногим. Франсуа-Мари терпеть не мог эти экспедиции, эту истерику человеческих существ в погоне за другими человеческими существами.

В то время в городе промышляли смутьяны, которых брестские буржуа опасались не меньше, чем бандитов, беглых каторжников и цыган. Учащиеся Флагманской школы, или гардемарины. Исключительное право обучаться в этой школе имели молодые люди, представившие доказательства дворянства в четвертом поколении. Эти распущенные, грубые и высокомерные детки, находясь в самом глупом и бесшабашном возрасте, изобретали развлечения, одно гнуснее другого. Все, кто не носил, как они, красную форму, были объектами издевательств. В качестве боксерских груш выбирались не только городские буржуа, которых дубасили при любой возможности, но и бедные «голубые офицеры», самые способные, сумевшие выслужиться из рядовых. Заносчивость и ревность к молодым морским стражам находила выход в агрессии. Любая случайная встреча перерастала в дуэль или драку. Наглость, какая и пажам не снилась, и их грубые выходки будоражили весь город. Им не сиделось на месте. Они разделялись на группы и с наступлением темноты отправлялись бить стекла, менять местами вывески, замуровывать двери и окна домов, перекрывать вход в театр, осаждать постоялые дворы, стрелять из ружей или забивать дерьмом колокольчики и обмазывать им дверные молотки. Их очень веселило, когда они показывали голые задницы запоздалым прохожим. Или когда они растягивались на перекрестках в цепочку и нападали на девушек, которые имели неосторожность выйти из дома. Каждый из этих ребят в отдельности не был так уж плох и со временем мог бы пополнить ряды доблестных офицеров, но, собираясь в банды, они были страшней, чем дождь из саранчи.

Франсуа-Мари был их ровесником, но бежал от них как от чумы; однако в глубине души у него таилась досада, что он изгой. Ни буржуа, ни гардемарин, ни даже «голубой офицер» — он не принадлежал ни к одной группировке, и ему было одиноко и грустно.

Когда его учеба закончилась, он с радостью покинул Брест. Он отправился работать в Лорьен к мастеру Круаньяру, который, как утверждала молва, строил самые красивые корабли Его Величества.

Еще одна причина вынудила покинуть Брест без сожалений: несчастная любовь, помноженная на уязвленное самолюбие. Бени очень любила эту историю, которую тайно давно прочитала, хотя предназначена она была только для взрослых членов семьи.

Однажды вечером Франсуа-Мари возвращался в свою жалкую лачугу, в которой кроме него проживали еще восемь его сотоварищей, и, проходя по темным улицам, заторопился, услышав шум позади себя. Кричала женщина, а пьяный хохот раздавался ей в ответ. Морские стражи преследовали какую-то несчастную, собираясь разделаться с ней. Франсуа-Мари скрылся за воротами, он не был вооружен, да и в одиночку драться против пяти или шести захмелевших удальцов было бессмысленно. Он видел, как по улице, придерживая юбки обеими руками, неловко бежала молодая женщина, она не была похожа на служанку. Позади, метрах в десяти, гнались солдаты, размахивая руками и грубо угрожая молодой женщине, которая едва не падала в своих изящных туфельках. Свет уличного фонаря позволял Франсуа-Мари видеть всю сцену из своего укрытия. Молодая женщина уже выбилась из сил, и, несмотря на опьянение солдат, расстояние между ними сокращалось.

В тот момент, когда она поравнялась с укрытием, Франсуа-Мари схватил ее за руку, резко втянул под свод и, захлопнув ворота, спиной навалился на них изнутри. Испугавшись еще больше, молодая женщина пронзительно закричала, но Франсуа-Мари рукой прикрыл ее рот. «Молчите, — прошептал он. — Здесь вам нечего бояться».

Это было как нельзя вовремя. Солдаты уже поравнялись с дверью и возмущенно удивлялись таинственному исчезновению их добычи. Кто-то даже пнул дверь, которую подпирал Франсуа-Мари, одновременно поддерживая дрожащую от страха женщину.

«Эта шлюха не иначе как ведьма, — решил один из них, — наверное, она отправилась на луну».

Они удалились и вместо девушки, о которой тут же забыли, с улюлюканьем погнались за кошкой.

Опасность миновала, но молодая женщина продолжала дрожать; стоя рядом, Франсуа-Мари сквозь одежду чувствовал, как бьется ее сердце. Он был сильно взволнован, он впервые так обнимал женщину. От этого нежного букета из муслина и бархата, от этих загадочных округлостей и вздрагиваний исходило нежное тепло, которое в его собственном теле зажигало доселе неведомое чувство. Он не мог ее разглядеть, было слишком темно, и это его особенно волновало. Как будто он держал в руках кусочек ночи в форме женщины. Она опустила голову ему на плечо и конвульсивно сжимала в объятиях торс молодого человека. Он чувствовал на шее ее волосы, и смешанный запах ванили и пота окончательно свел его с ума. Член Франсуа-Мари де Карноэ поднялся, как грузовая стрела.

Девственник был робок. В темноте он покраснел от стыда при мысли, что дама непременно заметит это и подумает, что этот благородный шевалье ничем не лучше солдат с улицы и что он готов воспользоваться ситуацией. Он отступил от нее, пытаясь скрыть то, что невозможно было не заметить. К большому удивлению, она снова придвинулась и прижалась к нему, потом круговыми движениями тела стала ласкать его, сначала едва ощутимо, а потом абсолютно явно. Все это было так невероятно, что Франсуа-Мари подумал, будто видит один из тех снов, о которых не говорят даже на исповеди и от которых просыпаются потные, сконфуженные и довольные. О любви он знал только то, что слышал в грубых откровениях от своих товарищей, или то, что подсказывало его восемнадцатилетнее воображение, не считая одной гравюры, которая возбуждала его с детства и о которой он никогда не переставал думать. Там была веселая молодая пухленькая женщина, она полуголая лежала в алькове на смятой постели. Молодой человек в камзоле и с лентой на затылке, сидя на кровати, приподнимал одеяло, которое открывало округлости бедра, украшенного подвязкой в виде ленточки с бантиком. Женщина смеялась, притворно сопротивляясь. В ногах тявкала маленькая собачонка.

Именно так выглядели галантные мечтания Франсуа-Мари. Тень алькова, кружева, женщина, ускользающие от него круглые груди, неясная тень наверху бедер. Или очень красивый весенний сад, когда цветет вишня и благоухает жасмин. Сад под аркой, рощи, качели, рвы перед оградой, бассейн с лебедями. Причудливые тени. И девушки, их касаешься, играя в жмурки. Или любуешься, когда они спят, соблазнительные, в слегка непристойных позах. Или обхватываешь, перенося через ручей. Но никогда, никогда он и представить не мог, что любовь может вспыхнуть в темной подворотне на сквозняке.

Но на этот раз он, разумеется, не спал. И она, это ночное создание, больше не дрожала. Он чувствовал, как задирают его куртку, вытягивают рубашку и расстегивают ее. Маленькие невидимые руки скользили по нему. Чувствовал, что рядом с его лицом скользят рот, нос, лоб, волосы. Шуршание сминаемой возле ног ткани, такое слышится на мессе, когда женщины опускаются на колени в своих широких юбках в момент принятия даров. И… и… и стоя, прижавшись спиной к двери, которая ритмично подрагивала, Франсуа-Мари подумал, что на этот раз он или кончит, или умрет, а может, и то и другое одновременно, и это наполняло его счастьем. Однако, прежде чем пойти ко дну, на ум ему пришла забавная мольба: «Только бы она не была безобразной!»

Ее можно было считать какой угодно, только не безобразной: бело-розовая и пухленькая, с узкой талией, тонкими запястьями и лодыжками, мелкими ослепительно-белыми зубками, тяжелой темно-рыжей шевелюрой и серо-зелеными глазами. Звали ее Каролина, она была из Рекувранса и жила в небольшом домике, стоящем в глубине сада. Двадцатитрехлетняя вдова капитана. Она была хорошо обеспечена, элегантно одевалась, а ее дом отличался утонченностью и даже богатством. Было уже за полночь, но служанка в кружевном чепце еще не спала, когда Каролина привела туда Франсуа-Мари.

Его провели в будуар, в центре которого стоял накрытый для позднего ужина стол с двумя приборами. Свечи в подсвечниках были зажжены. В камине потрескивал огонь. Это убранство было таким приятным, а вечер таким щедрым на чудеса, что умирающий от голода Франсуа-Мари радостно набросился на перепелов с трюфелями, восторгаясь бургундским вином, какого отродясь не пробовал, ни на минуту не задаваясь вопросом, а кого ждали два прибора и зажженный камин. Насытившись, он огляделся и не поверил своим глазам — в глубине будуара, в алькове стояла кровать с занавесями из органди, та самая, с гравюры, которую он видел в двенадцать лет; постель была не смята, и он еще до наступления рассвета будет там.

Именно так началось его первое удовольствие и самое жгучее горе, которое Карноэ описал в своей тетради пятьдесят шесть лет спустя, не скупясь на иронию и не щадя молодого простака, каким он тогда был.

Наутро, после этой знаменательной ночи, Франсуа-Мари был влюблен. Безумно влюблен, и он признался в этом, ни секунды не сомневаясь, что его чувство разделяют. Но прекрасная Каролина была менее пылкой и объявила, что в этот же день уезжает в Ван навестить одну из своих тетушек и что пробудет там неделю, а потому не сможет принимать его в последующие ночи. Молодой человек загрустил, но она уверила его, что, как только вернется, сразу же даст ему знать и они увидятся.

Огорченный, но полный надежды, Франсуа-Мари считал дни. Отсутствие Каролины разжигало его пыл. Он хотел ее навсегда. Он хотел только ее. Его мало беспокоило, что она на пять лет старше его. Именно ее он хотел в жены. Чтобы иметь возможность жениться на ней, он намеревался работать как проклятый. Любовь воспламеняла его воображение, и он строил планы. Поначалу надо покончить с бедностью. Вместо того чтобы бороздить моря, он использует знания, полученные у Веруссена. У Франсуа-Мари были вполне конкретные идеи, он собирался ввести реформы в деле закупки леса в северных портах, где нечестные посредники наживались за счет компании. Он собирался положить конец разбазариванию денег при покупке леса. Он точно знал, какую древесину надо выбирать, в зависимости от того, что из нее надо изготовить. У него были и другие идеи, он собирался предложить хранить древесину на складе, а не в ямах Индрета, где она нередко подгнивала.

Словом, ослепленный любовью к прекрасной Каролине, малыш Карноэ, дворянин без единого су в кармане, уже видел себя самым компетентным, самым важным, самым богатым торговцем морской древесиной на всем Западе. Его идеи производят фурор. Его принимают в Версале. Король обращается к нему на «ты». Его жена Каролина ослепляет двор.

Он продержался три дня и две ночи, подавляя желание пойти пошататься вокруг ее дома. Он прекрасно знал, что она в Ване, но ему хотелось приблизиться к этому дому, где он был так счастлив. Ему хотелось хотя бы прикоснуться к его камням. На третью ночь ноги сами привели его в Рекувранс. Сквозь деревья сада он увидел в окнах свет. Под покровом темноты он проник в сад и услышал смех. Толкнув неплотно закрытую створку окна первого этажа, он отодвинул занавеску, и небо обрушилось ему на голову. Там, на кровати с балдахином, он увидел Каролину, она была вовсе не у своей тетки, его Каролина лгала ему, его Каролина с задранным подолом, его Каролина сидела на коленях у мужчины, которым был не он. Он ушел, плача как ребенок, каковым он и был. Он вернулся туда на следующую ночь, как будто его тянул какой-то дьявольский магнит, и на следующую ночь, и еще на следующую. И каждый раз Каролина резвилась с разными мужчинами.

Только тогда он понял и принял правду о ней — она была шлюхой. Нет, не из тех вульгарных матросских оборванных девиц, какие таскались вокруг арсенала и кому он не доверился бы, — она потаскуха высокого полета, из тех, кто торгует своим очарованием среди старшинского состава и крупных судовладельцев. Из тех, кто, умело поигрывая веером, мог бы самого дьявола обмануть своим видом девушки благородного происхождения. Отчаяние Франсуа-Мари усугублялось унижением. Надо было быть настолько глупым, чтобы в ту самую ночь, когда за ней гнались солдаты, не понять, кто она такая! Разве честные девушки бегают одни по улицам в такой час? И разве он мог хоть на мгновение подумать, что то, что произошло за этими воротами, эта чудесная ласка, о которой он будет вспоминать полвека спустя, была не чем иным, как бесплатным одолжением, сделанным в виде исключения за то, что он спас ей жизнь?

Прощай любовь, прощай слава, прощай дружба короля и прощай Брест! Он тут же принял предложение и отправился работать в Лорьен. Он поклялся, что больше никогда, никогда в жизни не будет доверять женщинам, этим сиренам несчастья.

После старого, вонючего и мрачного Бреста с его опасными улочками Лорьен показался Франсуа-Мари дверью к солнцу и к светлым мечтаниям. В этом городе даже самые старые дома из голубого гранита были построены менее пятидесяти лет назад, а в порту, у трех причалов, в вечном движении отплывали и прибывали корабли, выплескивая дивные ароматы, шелка, хрупкие грузы, провезенные через все морские опасности; здесь была энергия всех начинаний зарождающегося дня и приключений юности. В Лорьене все казалось осуществимым, стоило только захотеть. В этом транзитном городе даже бедность казалась мимолетной. Лорьен, особенный, оживленный, процветающий город, мог принести только удачу. Лорьен — это веселье, это золото, он привлекал отважную молодежь со всего света. Здесь говорили на бретонском, китайском и батавском языках.

Лорьен — порт прощаний, женщины здесь прекрасны, а их глаза светятся, как нигде в другом месте. Несомненно, это от привычки к слезам, которые стекали из-под ресниц, когда на просторе Порт-Луи в дымке медленно исчезали корабли. Они знали, что многие из их мужей, женихов и любовников, растаявших на горизонте, не вернутся, но в глубине души больше штормов и цинги они опасались женщин с далеких островов, с их неведомой обольстительностью. Потому что мертвый мужчина лучше, чем мужчина, сгорающий в объятиях другой. Эти прекрасные плакальщицы с набережной не строили особых иллюзий, потому что знали, что моряки, по ими же придуманному закону, освобождались от клятвы верности женам, как только судно заплывало за остров Груа. И страсти в Лорьене были особенно бурными, потому что были коротки. И любовь в Лорьене была такой же мимолетной. Утешались быстро, а горе здесь было таким же легким, как удовольствие. Серьезно здесь относились только к грузам, доставляемым с края света.

В день «возвращения из Индий» аукционный зал гудел — здесь совершались обмены и спекуляции, заключались торговые сделки, оглашались документы и отчитывались за данные обещания, золото струилось между загрубевшими ладонями выживших в путешествии. Золото, добытое на островах дальних земель, опаляло Лорьен заревом радости, а из длинной узкой бухты, между Скорффом и Блаве, поднявшийся ветер доносил в город запахи плаваний: горячей смолы и ванили, йодистый запах водорослей и керамской гвоздики, бурбонского кофе и кофе Мокка и терпкий аромат смолы деревьев для постройки кораблей. Запах китайского чая смешивался с тонким запахом пеньки, свежесвитой в канатной мастерской. Малейший бриз разносил по улицам Лорьена аромат мадрасского сандала, возбуждающий аромат специй, запах пачули, отгоняющий насекомых от дорогих тканей, благоухание шафрана из Кералы и камфары из Бомбея.

В магазинах и на складах Лорьена женщины теряли рассудок, вожделенно погружая по локоть руки в муслин, тонкий лион-батист, мадаполам, нанку соломенного цвета, малабарские ситцы или шелковые камчатные ткани. Некоторые в ожидании распаковки теряли терпение и сами разрезали упаковку перочинными ножами с резными ручками из слоновой кости, а затем, мурлыча, погружались в потоки тканей, сохранивших диковинные запахи.

Франсуа-Мари поклялся никогда больше не смотреть на женщин, он смотрел только на корабли. А корабли были повсюду. На якоре, на рейде, готовые к отплытию, груженные продовольствием или другим товаром, или вернувшиеся из плавания — растерянные, ободранные после долгих месяцев океанских скитаний, усталые, пропахшие брожением и падалью.

Корабли на рейде всех калибров: фрегаты, «флейты», величественные корветы; связанные с землей снующими взад-вперед шлюпками, они принимали или высаживали людей и перевозили грузы. Они пересекались с быстроходными рыболовными трехмачтовыми баркасами, маленькими брандерами и рыбачьими шлюпками из Керомана, нагруженными сардинами, скатами, морскими угрями и крабами. И все это маневрировало между натянутыми или ослабленными цепями, ловко ускользая друг от друга, окликая или оскорбляя друг друга за упущенный проход, за упавшую в воду посылку или поцарапанный борт. Корабли в доке, на ремонте, их отскребают, сбривают бороды из водорослей, отдирают моллюсков и фукус от подводной части корабля, прежде чем конопатчики набьют швы уплотняющим материалом. Корабли-скелеты, корабли-зародыши, недостроенные, шумящие тысячью пил, рубанков, фуганков, складных наугольников, стамесок и галтельников.

Лорьен скрежетал, урчал, грохотал. Пушечные выстрелы, отмечающие отчаливание и прибытие судов, тревожили банды злобных чаек. Звучали свистки маневров, переклички, скрип, щелканье вантов, звуки катящихся тележек и бочек, крики, брань пьяных, топот лошадей.

По вечерам Лорьен пел и орал, хлопали двери постоялых дворов и бесчисленных кабачков: в «Голубой обезьяне» и «Летучем голландце», в «Чаше Амфитриты» и «У Лизон» или в «Укрытии от шквала» ром и вино текли бочками. Иногда бретонская волынка оглашала воздух, и вся молодежь выскакивала на улицу и танцевала у дверей. Разгулявшиеся служанки вешались на прохожих, заставляя их крутиться в отсвете качающихся фонарей.

За всеми столиками слышались необыкновенные истории и звучали названия, сверкавшие, как жемчужины: Шандернагор, Мазилипатам, Карикал, Суматра. Некоторые так небрежно произносили Мадагаскар или Пондишери, как будто бы речь шла о Ханнеботе или Кемперле.

Один хвастался, что сколотил состояние между Суратом и Янаоном. Другой рассказывал о знаменитой охоте на оленей и о балах, не хуже, чем в Версале, на этом Французском острове, где что белые, что мулатки — исключительной красоты и удивительной доступности. Забыты трудности плавания, страх перед бурями, голод, жажда, цинга и трупы. Ночь начиналась с потока алкоголя, золото и удовольствие торжествовали, текли между словами, а приключения раздувались в рассказах, как фок под хорошим норд-остом. Франсуа-Мари, воодушевленный тем, что слышал, негодуя, спрашивал себя — а что делал он, заштиленный лорьенскими досками, вместо того чтобы выйти в море, зажить по-настоящему и загребать золото полными горстями в чудесных Индиях, где фортуна, как добрая девочка, ожидала своих воздыхателей. Возвращаясь в хижину Анкло на свое убогое ложе, он шел с разгоряченной головой, поводя плечами, как ходят те, кто смог проплыть туда и обратно мимо мыса Доброй Надежды, и мыса Горн, и мыса Святого Антонио, и это давало им право громко говорить и плевать на ветер.

Если «Островная жженка», «Парик» или «Боско» собирали в основном матросов, солдат арсенала или рабочих с верфей, то судовладельцы, молодые офицеры, аристократы и щеголи Порт-Луи собирались в «Голубой обезьяне». На вывеске из раскрашенного железа была изображена голубая обезьяна в короне, поедающая под пальмой банан, а черная витрина с желтыми стеклами выглядела намного лучше, чем в большинстве портовых кабачков. Посетительницы и даже официантки здесь были красивее, а в задней комнате можно было поиграть в шахматы и триктрак. Там царило относительное спокойствие, что позволяло даже заниматься делами.

«Голубая обезьяна» стала вечерним прибежищем молодого Карноэ. Здесь ему было уютнее, чем в «Парике» или в «Боско» среди горластых простолюдинов. Он в совершенстве овладел игрой в шахматы и увлеченно играл партию за партией. Именно там однажды вечером он познакомился с высоким, худым молодым человеком в черной одежде и с бледным лицом: тот сидел в затруднении перед шахматной доской. Партнер ненадолго отлучился; Франсуа-Мари не удержался и шепнул молодому человеку: «Смелее, ходите ладьей вот так». Тот удивленно уставился на него. «Это не слишком рискованно?» — «Вот увидите», — заверил его Карноэ. И оказался прав. С его помощью Алексис де Рошон в тот вечер выиграл у своего кузена Мориса де Тромелена, который был командующим «Нормандки» и готовился к отплытию на Французский остров. Они представились друг другу и отметили победу Алексиса.

Странным персонажем был этот Алексис, папочкин сынок из аристократической семьи, возникшей от блестящего союза военных и судовладельцев. С тонзурой, но не давший обета, он в восемнадцать лет получил от аббатства пребенду, и эти доходы позволяли ему заняться наукой, которая его очень привлекала. К двадцати четырем годам он, любимчик министра Беррье, был назначен хранителем навигационных приборов и библиотеки Военно-морского флота в Бресте. Утонченный, элегантный и смешливый, с приятными манерами, любознательный, с прогрессивными взглядами, из сановного у него было только прозвище — Аббат, которое в насмешку ему дал кузен Тромелен. Помимо этих достоинств Алексис имел дар очаровывать всех, с кем ему приходилось общаться. Благодаря герцогу Праслену и графу де Бреньону, послу в Марокко, его отправляли в научные экспедиции для апробации изобретенных им оптических приборов для определения долготы.

В двадцать семь лет он вместе с Тромеленом намеревался покинуть Лорьен. На этот раз он планировал определить точное местоположение некоторых коралловых рифов на Маскаренских островах, что должно было облегчить кораблям путь в Индию.

Два кузена прекрасно понимали друг друга, но Франсуа-Мари их дружба казалась странной. Морис де Тромелен, маленький, коренастый и широкоплечий, был брюзгливым и приземленным любителем вольностей в расцвете своих тридцати восьми лет, — он резко отличался от высоченного Алексиса, с его очаровательной улыбкой, утонченными манерами и рассеянным видом. И было непонятно, где он частенько пропадал, хотя его брат вменил себе в обязанность отслеживать все его перемещения.

На следующий день после вечеринки в «Голубой обезьяне» Франсуа-Мари встретил братьев в Груаньяре, где Тромелен выбирал обшивку для поврежденных бархоутов. Мудрые советы юного Карноэ удивили кузенов. У этого малька с детским личиком были новые интересные идеи по строительству кораблей и их обслуживанию. Это были его собственные идеи. Они подружились; позднее, когда они предложили Франсуа-Мари де Карноэ отправиться в путешествие вместе, тот сильно покраснел и у него от радостного волнения перехватило горло. Он предупредил, что никогда еще не плавал. Пусть не тревожится об этом, это будет хорошее начало. Они научат его всему необходимому. «Вы, мсье де Карноэ, поступите в ученики к лоцману, — предложил Тромелен, похлопывая его по плечу. — Вы будете нам полезны. Мне нужны смышленые ребята, а ваши плотницкие навыки вместе с астрономическими знаниями Аббата приведут нас в тихую гавань».

Месяц прошел с ощущением горечи и радости. Горечи — оттого что Франсуа-Мари испытывал угрызения совести: ступив на корабль, он нарушит обещание, данное матери. А радости — от приключений, которые его ждали. Он решил не сообщать о своем отъезде. Ему исполнилось девятнадцать лет, он уже не ребенок. Он сообщит семье потом, когда ступит на землю. Уцелевшего, они его простят. Он выбросил из головы все дурные мысли, думая о той золотой жизни, которую обеспечит матери, когда вернется в Аргоат с целым состоянием; это позволит ему, помимо множества планов, восстановить старую семейную усадьбу, которая совсем обветшала. А мать будет так счастлива, что и не подумает упрекать его за это плавание.

В порту Лорьена «Нормандка», отремонтированная, вычищенная и проконопаченная, покрашенная, с новенькими мачтами, покачивалась на швартовах с полным брюхом груза, боеприпасами, продовольствием и прочно закрепленными пушками. Франсуа-Мари покидал насиженное место.

Глава 14

Первый выстрел пушки в честь отплытия вызвал у ученика лоцмана Карноэ слезы радости. Подняли якорь. Плавающая крепость вздрагивает, приходит в движение и медленно взрезает море в оглушительном шуме свистков, звоне рынды, громких приказах, подкрепленных ругательствами, в скрежете блоков и хлопанье парусов. На борту лают собаки. Обезумевшая кошка несется по верхней палубе, попадая под ноги матросу который обещает сделать шапку из ее шкуры. Из чрева корабля раздается мычание быков, блеяние баранов и козлят, которые сгрудились там. Блеют козы. На палубе, сбившись в клетках, пронзительно кудахчут куры, порывы ветра поднимают им перья. Отплывающие женщины, облокотясь на леер, машут платочками и шелковыми шарфиками, роняют слезы. «Да здравствует король!» Бортовая пушка дает еще три залпа, и от этого через отверстие в борту судна поднимается дымок. На носу корабля капеллан со столой на шее бормочет молитву и одинаковым жестом благословляет отдаляющуюся землю и уходящий корабль. Франсуа-Мари видит проплывающие крепостные стены и голубые крыши Порт-Луи, где живут хорошо одетые господа, и наблюдает, как уменьшается берег Бретани, который, сам того не ведая, он больше никогда не увидит.

Его так занимают эти маневры, возня и суматоха, ведь присутствие Франсуа-Мари на корабле — такое важное событие, что он даже не замечает маленькую фигурку в длинной черной шали, которая двумя руками держится за бортовой ящик и поеживается от холода, несмотря на весеннее тепло позднего марта.

Этой белокожей голубоглазой блондинке нет и двадцати лет. Ее зовут Гильометта Труссо, она сирота из Кемперле, откуда вместе с небольшой группой девушек добровольно отправляется заселять колонию Французского острова. Осознанно или нет, но они мужественно рискуют жизнью, лишь бы сбежать от серости и бедности сиротского приюта. Десять маленьких взволнованных девочек, которые считают, что если ад — это скука в Кемперле, то, значит, рай — это там, на другом конце земли. И там каждую, наверно, ожидает неизвестный будущий муж, который представляется им прекрасным принцем.

Четыре из этих девушек были дурнушками, три просто невзрачные, а две были бесстыжие, они могли бы никуда не ездить, а остаться в Бресте и с тем же успехом вести беспорядочную жизнь — гулять в обнимку с матросами по улице Сиам или по кварталу Семи Святых. Десятая, Гильометта, хрупкая и хорошенькая, ее было трудно рассмотреть из-под шали, в которую она куталась от ветра; чувствовалось, что здесь ей страшно и одиноко.

Франсуа-Мари даже внимания на нее не обратил, однако уже через несколько недель из-за нее он откажется от своей клятвы никогда не влюбляться. Из-за нее он никогда не доплывет до своей Индии, которая так манила его, и путешествие закончится на Французском острове, где он, едва сойдя на берег, женится на ней, чтобы не потерять. Она родит ему сына, а потом умрет от кашля, от болезни томления, так сто лет тому назад называли туберкулез. Гильометта, зябнущая девушка с «Нормандки», первая маврикийская прародительница Бени по прямой линии. От нее произойдут десятки маленьких Карноэ, разные Жан-Мари, Эрве, Эрваны, Яны и Ивы, называемые так из поколения в поколение в память о Кемперле и Аргоате. Но обо всем этом Франсуа-Мари даже не догадывался в тот день 29 марта 1768 года, в праздник святого Йонаса: этот удачно выбранный день отплытия давал надежду выжить в опасных морях.

Прежде чем выйти в открытое море, «Нормандка» легла в дрейф на траверзе острова Груа, чтобы дождаться шлюпку и принять на борт опоздавших: троих братьев обители Святого Лазаря и корабельного врача с багровой физиономией. Пьяный, как батавец — или, точнее, как бретонец, — он с трудом держится, пытаясь скрыть свое состояние, под презрительными взглядами монахов. Под шуточки солдат негнущегося краснолицего зазнайку втащили на борт. Прогремела пушка, и большое плавание началось.

Следующие страницы черной тетради повествуют о том, что потом будут читать детям Карноэ XX века, чтобы они даже клюва не разевали и не жаловались на неудобства пароходов или французских авиарейсов.

Эта тетрадь рассказывает о страданиях от голода, жажды и страха, длящихся неделями и месяцами; о жестокости, захлестнувшей корабль, который так медленно и трудно шел вперед через штормы, холод и жару; о невыносимой вони, исходящей отовсюду: от темного трюма и гнилого стока, от садка для комаров, где в тухлой воде плавали дохлые крысы, и от прокисшего груза, и от навоза животных, сваленного на нижней палубе, и от грязных, вшивых и больных людей, которые ходят по испражнениям, а с наступлением ночи или во время бури облегчаются во всех уголках корабля.

Тетрадь повествует о тесноте кубрика, где в гамаках, развешанных между пушками, спит команда. Пройти там можно только согнувшись, стукаясь обо все подряд, а когда на корабле качка, то становится страшно, что плохо закрепленная пушка размажет вас по стенке. Она рассказывает о тяжелом сне на влажных, потрепанных соломенных тюфяках, куда частенько падают не раздеваясь. Рассказывает о победоносных паразитах, о непросыхающей соленой одежде, которая обдирает кожу.

В тетради говорится о воде, которая быстро портится и становится рыжей, загнивая в бочках, запертых на висячий замок; ее пытаются освежить серой и старыми гвоздями, но, несмотря на отвратительный вкус, она — объект вожделения, эта отравленная нормированная вода, и горе тому, кто попытается ее украсть.

В тетради сообщается об отвратительном и скудном питании, о галетах с плесенью, о бобах и фасоли, пораженных долгоносиком, о мясе, пересохшем в едкой соли, когда запасы живых животных подходили к концу, а погода не позволяла рыбачить.

Тетрадь рассказывает о болезнях, которые распространяются по всему кораблю, о дизентерии и ветряной оспе, о незаживающих ранах, о кровоточащих деснах и выпадающих зубах и о том, как больно жевать, о переломанных костях, о трех- и четырехдневных лихорадках, о завороте кишок и конвульсиях, о депрессии, бреде, безумии и смерти.

Говорит о трупах, которые выбрасывают за борт, сначала по одному, потом по два, потом по три и больше в день, о том, что умерших офицеров зашивают в парус и привязывают к ногам ядро, а простых матросов выбрасывают как есть, без савана и балласта, и они еще долго дрейфуют по морю с лицом, повернутым, неизвестно почему, на запад.

Рассказывает о жестокости и агрессивности, о напряженной атмосфере, вызванной вынужденной скученностью людей, заточенных на ограниченном пространстве, где почти невозможно уединиться. Страх и дурнота обостряют эгоизм и обидчивость. Первые дни эти цивилизованные люди раскланиваются друг с другом. Принюхиваются, оценивают, оказывают любезности, формируются компании. Наблюдают, приглядываются. Ничто не может укрыться от взоров. Сталкиваются везде. Все всё знают и замечают. Возникают сплетни, озлобляются умы. Разница в положении между пассажирами вызывает зависть. Из-за пустяков вспыхивают ссоры. Капитан и офицеры питаются и спят отдельно от остальных. Им матросы завидуют, их они боятся, но зато пассажиров, этих сухопутных людишек, откровенно презирают.

Воды не хватает, команда утоляет жажду вином и водкой, они не портятся; а пьянство не рождает нежности. Дают волю инстинктам, в ход идут кулаки и ножи. Женщины стараются не попадаться на глаза, опасаясь грубых притязаний матросов и солдат, но некоторым, таким, как Марион — это одна из бесстыжих сирот, — не сидится на месте, и рассказы об их распутстве от палубы к палубе принимают легендарные масштабы.

Некоторые на борту находятся во власти страха. Трюмные матросы, которые проводят жизнь в гнилостной темноте трюмов, особенно опасны. Они отвратительно выглядят и воняют, как падаль. Это твари мрака с бледной кожей и красными подслеповатыми глазами, которые щурятся от дневного света. Они водят странную дружбу с трюмными крысами, правда, иногда убивают их и по их внутренностям предсказывают будущее. Трюмным матросам приписывают сверхъестественные способности. Их считают колдунами. Иногда к ним обращаются за советом. Боятся их всегда.

Есть и другие весьма сомнительные персонажи. Писатель, который имеет своего соглядатая, тот за всеми шпионит, а потом доносит ему. Есть хирург, в его руках бутылку видят чаще, чем клистир. Его прозвали Отлив, потому что пьянчуга, размахивая пустым стаканом, всегда кричал: «Отлей!» — требуя, чтобы ему его наполнили. В промежутках между воздействием этиловых паров врачевание этого коновала было опаснее чумы, и даже умирающие находили в себе силы спрятаться, едва завидев его.

Еще один ужас борта — старший матрос Фифуне, родом из Пикардии. Это беззубый колоссальный альбинос с мощью Геркулеса, но его мозг поместился бы в бобовом стручке. У него постоянная мания, с гнусными намерениями он преследует юнг, которые в ужасе убегают, а он с поразительной ловкостью гонится за ними до самых верхушек мачт.

Наконец, в тетради рассказывается о мучительном унижении ученика лоцмана де Карноэ, который, пройдя остров Груа, в течение трех дней размазывался по палубе в приступах непереносимой тошноты, которая выворачивала его внутренности, а когда блевать было нечем, он икал и задыхался, как будто дьявол рвался из его глотки. С открытым ртом и выпученными, как у рыбы на песке, глазами, он агонизировал и, покидая палубу, падал на первую попавшуюся койку, стуча зубами, свернувшись зародышем, но ему и лежа было не легче, и он снова полз на палубу, сгорая от стыда, когда Алексис, проходя мимо, снисходительно-дружески похлопывал его по плечу. И особенно несносны — о Боже! — насмешки самой бесстыжей из сирот, которая, показывая на него своим подругам, интересовалась у него, не схватки ли это, объясняя, что это делается не ртом, и советовала найти акушерку, чтобы вернуть ребенка на правильное место. Наконец она сообщила, что самый верный способ вылечиться от морской болезни — это лежать под яблоней. Между двумя иками он видел насмешливые лица сирот, которые глумились над ним, и проклинал Бесстыжую, призывая на ее голову самые страшные беды. И только Гильометта не смеялась, она молчала. Бесстыжая смеялась, но он и вправду являл собой жалкое зрелище и был очень далек от образа гордого младшего сына, который, отплывая, смотрит, как удаляется Лорьен, лихо стоя на баке, положив руку на поручень и поставив ногу на бухту троса.

На четвертый день он встал, навсегда исцеленный от морской болезни, но в этом плавании Бесстыжая дорого заплатила за свой сарказм. И когда после Мозамбика выбрасывали за борт ее тело, сраженное непонятной болезнью, то, глядя, как она кружится в водовороте, он не испытывал ни малейшего сожаления.

Чем ближе к экватору, тем нестерпимей становилась жара. Больные задыхаются в собственных миазмах, матросы еле передвигаются, младенцы умирают. Пытаясь не дать расплавиться смоле, палубу поливают водой и натягивают большое полотно, чтобы была хоть какая-нибудь тень. Бесстыжая Марион, с блестящим от пота декольте, задирает юбки до бедер и обмахивает веером между колен, бросая сальные взгляды на мужчин. Купаться невозможно из-за акул, последнее время они неотступно следуют за кораблем.

Франсуа-Мари наконец замечает очарование маленькой Гильометты: она в белом батистовом платье, волосы подобраны в пучок, тоненькая шея открыта. От жары дохнут куры. Рацион воды сократили до половины пинты в день на человека. При пересечении экватора Франсуа-Мари подвергли ритуальному обряду крещения, его макали в бочку с водой. Солдатская любовница недавно родила задушенного пуповиной ребенка. Неделю спустя она последует за ним.

Когда ход корабля позволяет, то ловят тунцов и пеламид. Все очень рады, потому что свежее мясо закончилось, а когда нет рыбы, то даже офицеры довольствуются за столом задубевшей солониной. Алексис угостил Франсуа-Мари изысканным лакомством — глазами тунца, которые тот с удовольствием сгрыз. На следующий день моряк из Бордо уговорил его попробовать лакомство бондарей — жареную крысу, приготовленную по рецепту с его родины. К великому удивлению, вкус этого сочного мяса Франсуа-Мари находит утонченным, оно напоминает то ли свинину, то ли молодую куропатку. Он даже записал его рецепт: «Взять красивую крысу, немного жирную, снять с нее шкуру, выпотрошить, разрезать надвое и положить жариться на сильный огонь с травами, солью и перцем».

Акулы следуют за кораблем и примиряют между собой матросов, объединившихся, чтобы отлавливать их, используя головы пеламид, насаженные на железные крюки; потом они вытаскивают их, выкалывают глаза, выламывают зубы и ударом топора отрубают хвост. Они напрягают все свое воображение, придумывая, как отомстить этим монстрам за страх, который они им внушают, а заодно и за несчастья всей своей жизни. Иногда они бросают их обратно в воду, полумертвых, связанных одну с другой хвостами, и, глядя, как они бьются в предсмертном исступлении, веселятся. Франсуа-Мари наблюдает за реакцией Гильометты, та отворачивается от этого зрелища и прикрывает глаза руками. Ему очень хочется заговорить с ней, но он не решается. После этих развлечений даже самые грубые матросы становятся не такими свирепыми. Одни поют, другие трогательно вспоминают о своих матерях, о невестах, о родине.

Еще будут грозы и удары грома, готовые расколоть горизонт. Ветра, способные сорвать рога со всех рогоносцев Финистера. Тогда матросы молятся Деве Марии, святому Антонию и святому Иву, чтобы ветер утих.

Будет и штиль, без признаков дуновения ветра, и долгие-предолгие часы отчаянной тоски. Тогда матросы молят Деву Марию, святого Антония и святого Ива, сначала благоговейно, а потом гневно, чтобы поднялся ветер. Но увы! В небо стреляют из ружей, привязывают акулий хвост к бушприт-утлегарю, секут пену. Ничего. Нервничают. Море спокойно, как озеро, а неподвижный корабль смердит сильнее обычного. Тогда посылают за Матье Кемене, старым пятидесятилетним чародеем, который по приметам умеет не только определять погоду, но и менять ее. Матье начинает вызывать ветер тихим, ни на что не похожим свистом, таким, что его невозможно повторить. Особенный звук, тихий, нежный, как легкий свист начинающегося ветра в такелаже. И женщины, нежные и такие же капризные, как легкий бриз, просыпаются и, очарованные этим зовом, окружают его. «И чтоб я сдох, если вру, но после этого дрожь пробежала по поверхности моря и поднялся ветер».

Когда ученик лоцмана де Карноэ не стоял на вахте и ночь была хорошая, он предпочитал ночевать на свежем воздухе, устроившись на клетках с курами и укрываясь куском брезента от ветра и опасного лунного света. Он спит урывками, тревожным, беспокойным сном, часто просыпаясь, так как на борту даже глубокой ночью не бывает тишины. Корабль скрипит, хрустит, отовсюду раздаются шумы. На полубаке вовсю горланят; одинокий сиплый голос на припевах подхватывают нестройные, пропитые голоса. Отзванивает вахты рында. Приказы звучат, как хлопки в ночи. Слышится приглушенный гул храпа, ругань, кто-то смеется, плачет, ссорится, сетует. Громко кричат неугомонные дети, выпоротые раздраженными мамашами. Перекрикиваются друг с другом с одной палубы на другую. Деревянные башмаки шаркают по дереву. Безмозглый встревоженный петух возвещает о рассвете незадолго до полуночи. Шавка, ненавидящая летучих рыб, при малейшем движении рычит от злости. В трюмах корабля уцелевшие животные не согласны с тем, как с ними обходятся, и выражают протест каждый на своем языке, и эти звуки заглушают плеск морских волн о борта корабля.

Просыпаясь, Франсуа-Мари видит на полуюте длинную фигуру Алексиса, который возится со своими бесценными приборами. Неутомимый Алексис, он подолгу смотрит на звезды и часами разговаривает с луной. Метеориты вызывают у него радостные возгласы. Похоже, Алексис никогда не спит. Днем он закрывается в каюте с чернильницами и делает записи. По ночам вгрызается в небо. Иногда на рассвете Франсуа-Мари присоединяется к нему и смотрит, как из-за моря появляется гигантское рубиновое или шафрановое солнце. Море становится розовым, а небо каждую секунду меняет цвет: от грязно-серого до бледно-зеленого, от розового до лазоревого.

Иногда Франсуа-Мари идет послушать, что рассказывают на полубаке, у которого есть странная особенность развязывать языки и распалять химер. Хвастаются и врут. Здесь рассказывают самые безумные, забавные, чудесные и самые страшные истории, рассказывают и клянутся, что это чистая правда, за это ручаются, при этом плюют на палубу, восклицают: «Пусть моя мать умрет, если я вру», — а в это время от Бордо до Гранвиля с ног валятся старухи, расплачиваясь за то, что их призвали в свидетели того, что вероломные русалки действительно являются между волнами, что существует фея миража Мари Морган, что на море слышали голоса, пришедшие ниоткуда, что своими глазами видели корабли-призраки, плавающие без экипажа, или лодки, управляемые мертвецами, которые с радостью посадят вас на камни на закуску гигантским осьминогам или морским змеям, которых в тумане тоже видели.

Женщины, оставленные там, на далекой земле, даже самые ничтожные, становятся значительными в памяти мужчин. Прекрасными. Пылкими. Любящими. Не честные женщины, невесты или жены, которых можно представить за вышивкой приданого, приготовлением горчицы или чтением молитв с четками в руках, — эти не возбуждают ни малейшей страсти и не имеют права быть упомянутыми в мечтаниях или хвастливых выдумках на полубаке. Совсем другие. Лихие бабы на один вечер в порту, девицы легкого поведения, миленькие служанки или знаменитые шлюхи. Эти Розы, Марион, Нини, смелые, красивые, как фигуры на носу корабля, с широкими бедрами, которые покачиваются при ходьбе под легкими юбками, с влажными губами, пухленькими ручками и смехом, который поднимает их грудь так, что трещат передники, — женщины, говоря о которых мужчины бьют себя по бедру и здесь, посреди океана, становятся вдруг такими счастливыми, игривыми и стыдливыми, как братья, получившие одно и то же тело, испытав одно и то же удовольствие — а также заполучив один и тот же сифилис.

Черная тетрадь рассказывала еще о таком бесконечно долгом, таком опасном путешествии, о капризах ветра и настроениях океана, которые переходят от долгой зыби, приводящей к раздражительной тоске, и от штиля к головокружительным волнам. Рассказывается о том, как корабль сбился с курса, отклонившись на запад к Бразилии, несмотря на предостережения Алексиса, который точнее рассчитал координаты, чем его упрямый кузен Тромелен, о том, как они спорили и обижались друг на друга, и о том, что Алексис оказался прав и корабль удалось вернуть к африканским берегам после такого количества потерянного времени, когда живых осталось меньше, чем умерших. Рассказывается о днях изнуряющей жары и о море, мерцающем в тропической ночи, когда каждая волна, каждая вынырнувшая рыба зажигают фейерверки и блестящие водовороты.

Иногда на горизонте появляются пылающие в закате города, миражи укреплений, они настолько реальны, что можно четко разглядеть башни и стены — они держатся несколько мгновений, а потом вытягиваются, расплываются в сумерках или превращаются в смутных монстров, лежащих на небе или повисших над морем с открытыми пастями и грозящими лапами.

Рыбы и птицы дают точные прогнозы. Морские свиньи появляются — к прохладному ветру; голубые улитки плавают к хорошей погоде; полет зимородков предвещает бурю; полет альцион и белых крачек — верный знак близкой земли.

Как-то утром маленького китенка, плывшего к западу, приняли за перевернутую шлюпку, пока он не выпустил в небо струю воды. На другой день видели гигантский водяной смерч, поднимающийся до неба. Его расстреляли двумя пушечными выстрелами, и он пролился дождем, сверкая под солнцем всеми цветами радуги. Будут грозы, ломающие мачты, с нежно-лазурными просветами в тучах, мертвые штили, душные туманы и все виды осадков: и вероломный сухой снег, и злой моросящий дождь, и сильные, прямые проливные дожди, которые заставляют отскакивать от поверхности моря жемчужины, и жестокие дожди, и печальные дожди с теплыми каплями, которые приходят, как горе.

Иногда на горизонте появляются паруса. Друзья? Враги? Недоверие. Наводят подзорные трубы, открывают пушечные порты, целятся. Берегись голландцев, испанцев и особенно англичан, они всегда готовы на подлость. Знают, что там точно такое же недоверие. Смотрят друг на друга, оценивают, распознают флаги. Если там враги, то бьют тревогу. Если друзья, то обмениваются приветствиями, условными пушечными выстрелами, которые эхом отдаются по поверхности моря.

После экватора у всех на устах только одно имя: Ян Meo, он же Серый Кот; моряки из Голландии, Англии и Франции произносят его только шепотом. Это бывший корсар из Сен-Мало, который в один прекрасный день начал охотиться только для личного обогащения и прославился как один из самых опасных пиратов африканского побережья и Индийского океана. С борта своей шхуны «Чепрак», вооруженной двадцатью пушками, он сеет ужас на пути компании. Вы видели трупы, плавающие вокруг шхуны, потерявшей управление, а то и вовсе сгоревшей? Тут прошел Серый Кот. Говорят, что он сильный и богатый и у него много тайных кладовых. Говорят, что у него дьявол на борту, потому что он не заходит ни в один порт, чтобы запастись продовольствием. Когда его замечают, бывает уже слишком поздно. Известно, что он безжалостен к экипажам кораблей, которые грабит, рассказывают, что он заставляет пленников пировать на его корабле, а потом принимает у них исповедь — у него ораторианское образование — и с пробитым черепом отправляет в царство селедок.

Один офицер с «Нормандки» слышал от матроса из Роттердама, чудом уцелевшего в одной такой резне, рассказ о празднике на борту «Чепрака», на котором он был невольным гостем. Если верить, то Серый Кот соединил в себе жестокость американского дикаря и необузданную любовь к изысканной роскоши. «Чепрак» полностью обшит розовым деревом, а его леера украшены самыми изящными статуями. Изысканнейшие блюда подавались на прозрачном китайском фарфоре, а шампанское и лучшие вина Испании и Франции искрились в богемском стекле. Когда после удачной охоты устраивали праздник, то поднимали большой щит с цветными фонариками и на борту «Чепрака» под звуки клавесина, флейт и скрипок устраивались танцы. Голландец видел Серого Кота вблизи и описал его как здоровяка с пугающим лицом, неподвижным из-за рубцов после перенесенной черной оспы, и необыкновенно светлыми голубыми глазами. Одетый в бархат и кружева, он гордо держался в окружении семи светловолосых разбойниц, красивых и богато одетых, которые были его плавучим гаремом, с которым он никогда не расставался, так как этот проклятый морской угорь любил женщин, как их любят только в Сен-Мало.

Никому и никогда не удавалось поймать Серого Кота, напрасно карательные экспедиции на прекрасно вооруженных фрегатах надеялись на свои каронады. «Чепрак» всегда уходил. Он исчезал, и два-три месяца о Сером Коте никто ничего не слышал. Тогда появлялась надежда, что он мертв, повешен в Лондоне или плавает между двумя морями Индийского океана. Дышать становилось свободнее, а его именем только детей пугали. Но именно тогда разносилась весть о новом злодеянии. Серый Кот и его пиратская шхуна, замаскированная под торговое судно, опять наносили удар. Были случаи, когда в одно и то же время его замечали у берегов Коромандела и у островов Зеленого Мыса.

На юге Африки, у голландских поселенцев, «Нормандка» сделала незапланированную остановку, чтобы запастись водой и свежими продуктами и подлечить больных, которых становилось все больше. Якорь бросили в Симмонс-Бэ, посреди гор, рядом с мысом Доброй Надежды. Конечно, этому форту, красивому зданию, кафе и нескольким баракам было далеко до блеска Лорьена. И тем не менее это было счастье — после стольких дней, проведенных взаперти. Счастье было во всем: в свободе передвижения, в твердой почве под ногами, в возможности побегать, посмотреть, как течет ручей или фонтан, без разрешения пить чистую воду досыта, плескаться в ней и тратить попусту. Счастье питаться свежим мясом и свежими фруктами. Счастье, что есть трава и деревья качаются от ветра. Счастье твердого равновесия. Счастье, что есть земля. Сойдя со шлюпки, Франсуа-Мари понял, что разучился ходить. Икры сводило судорогой, и каждый шаг причинял ему боль.

С Тромеленом и несколькими офицерами он пойдет охотиться на антилоп-прыгунов, больших козлов с витыми рогами, скачущих по горам. Попробуют ловить маленьких тюленей, но им не понравится их жирное мясо.

Особо отмечено, что здесь впервые он обменялся несколькими словами с Гильометтой Труссо и впервые разделил с ней апельсин. Бледная и сильно похудевшая девушка стойко переносила трудности путешествия. Что до Бесстыжей, которая так смеялась над ним и так высоко задирала юбки, когда они покидали Лорьен, то юбками она больше не трясет. Ее прелести растаяли, зубы выпали, волосы поредели. Она лежит в бараке, где ее пытаются лечить. Через неделю, когда будут отплывать, ей предложат остаться на суше, но, даже обессиленная, она примет решение продолжать путь: она хочет мужа, обещанного ей на Французском острове. Когда «Нормандка» выйдет в море, выяснится, что дезертировали пять матросов и один монах Братства святого Лазаря.

Глава 15

— Вы спите?

— Нет, — возразила Бени. — Не получается. Я мечтаю.

— Вы проведете на Маврикии праздники?

— Можете назвать это праздниками, если хотите, — задумчиво произнесла Бени. — Неделю назад умерла моя бабушка, она воспитала меня.

— Ох, простите! — спохватилась девушка. — Я не хотела причинить вам боль.

— Боли нет, — вздохнула Бени.

Ночь, спутанная разницей во времени, была короткой. Оранжевое солнце уже поднималось за шторами иллюминаторов. Скоты в самолете заснули (задрыхли, подумала Бени, и это слово рассмешило ее), прикрытые смятыми одеялами, которые были слишком малы, чтобы как следует укрыться. Этих людей, сгрудившихся в самолете, легче переносить спящими, чем бодрствующими. Сон смягчает вульгарность, делает их безобидными, возвращает им невинность престарелых младенцев. Пары лежат вытянувшись, стараясь не занимать много места, мужчины склоняют голову на плечо жены — это пожилые, много лет прожившие вместе, где мужчина стал для своей жены эгоистичным ребенком, а она охраняет его сон. У молодых наоборот: ее голова лежит на его коленях, а он, как собственник, защищает ее, спящую.

Многие спят с открытым ртом, бесстыдно демонстрируя беззубость или вставные челюсти; кто-то крутит шеей и никак не может удобно пристроиться, кто-то с гримасой на лице разминает затекшую часть тела. Кое у кого на глазах темные повязки. И все они похожи на обнаруженные в Помпее тела, на отпечатки, сохраненные лавой.

— Меня зовут Николь, — представилась брюнетка. — Николь Жибо. А вас?

— А меня Бени, — откликнулась Бени. — Вообще-то Бенедикта. Идея моей бабушки. Всегда ненавидела это имя. Все зовут меня Бени.

— Это мило, — добавила она. — Лучше, чем Николь.

Воспоминания о черной тетради и об историях старого Карноэ вернули Бени хорошее настроение. Разве есть на свете то, что ты не способен вынести, если происходишь от бретонца из Аргоата, который с наслаждением лакомился глазами тунца и жареными крысами, выжил, невзирая на цингу, выстоял в бурях Мозамбика, корчевал кустарники на каменистом острове, чтобы построить дом и выращивать индиго и сахарный тростник? Конечно, он и не предполагал, делая записи в тетради под конец жизни, что два столетия спустя это утешит несчастную девушку во французском самолете.

Бени забавляют любопытство соседки и ее детская манера завязывать беседу. «Как тебя зовут? Где ты живешь? Кто твои родители? Где твоя родина?»

Впервые в жизни Бени выдержала подобный допрос во дворе колледжа Жанны д'Арк в Питивьере. Ее появление посреди триместра, ее загар и спортивная фигура заинтриговали маленьких приземистых провинциалок из Боса, они смотрели на нее как на марсианку с летающей тарелки. Они знали, что она племянница директрисы, это еще больше удивляло: трудно было представить, что эта загорелая, высокая, светловолосая девушка из той же семьи, что и сухая, желтая и усатая тетушка Эда, то есть мать Доминика де ля Круа.

В сером дворе пансиона липы скрипели голыми ветками под злым февральским ветром, колокол слабо отзванивал распорядок Дня, а посередине стояла Бени в окружении низкорослых, толстозадых француженок, которые оглядывали ее со всех сторон, а она стояла, оглушенная разницей во времени, и ей казалось, что все это кошмарный сон.

Здесь все ей было чуждо. Все казалось враждебным: серое небо, вороны, зимний холод, и белые шерстяные носки, которые кусали ноги, и тяжелая неудобная темно-синяя одежда, и запах животных в спальнях девочек, и едкое, затхлое зловоние столовой, от которого в желудке возникали спазмы. Что она делает в этой стране без солнца и без цветов, без пальм и платформ для виндсерфинга, скользящих по морю, без преданной Лоренсии; в этой стране, где нет гор, нет Вивьяна, где даже во время мрачных переменок ее заставляли играть в мяч «с вашими подругами», этими маленькими пятнадцатилетними толстушками, которые уже сейчас мало чем отличались от своих родителей, или же заниматься гимнастикой в нелепых шароварах с тугими резинками под руководством доброй сестры, которая отбивала счет хлопками в ладоши? Что она делает, она, Бени, на этих прогулках рядком по этим отвратительным аллеям и сонным улицам села Гатинэ? А эта речка, этот грязный ручей глубиной по щиколотку под названием Яйцо? Что она делает, бродя в одиночестве в опустевшем пансионе, когда на выходные толстушки разъезжаются по своим фермам? В эти дни она выстаивала по две мессы. Обычную семичасовую в пансионе и торжественную одиннадцатичасовую в городской церкви, где огорченный пустующими скамейками кюре просил кого-нибудь прислать для видимости. И Бени обязана была отправляться туда вместе с монахинями, которые вышагивали вдоль улиц в своих черных вуалях и белых аналавах. Тетушка Эда не оставляла ее одну в пансионе, опасаясь то ли побега, то ли еще какой-нибудь глупости.

Но где же ее водопады, ее китайцы из Порт-Луи, ее индусы из Маэбура и шум моря возле «Гермионы», и Морн в ярких закатах, где руки ее Вивьяна?

Тут все было отвратительным. Включая тетушку Эду, которую она представляла пухленькой и нежной, с улыбчивым лицом, как у ее сестры Шарлотты, а она оказалась ледяной гарпией. Не желая разводить семейственность, которая могла бы дурно подействовать на учениц, она обращалась к Бени на «вы» и была с ней строже, чем с остальными. В первый же день она предупредила, что ее надо называть, как все, «матушкой», а не «тетушкой».

Знала ли она, чем именно вызвана ссылка Бени? Да наверняка тетя Тереза, эта больная свиноматка, на свой лад рассказала ей о скандале в горах. Ох, как же она отомстила Бени!

Бени знала, что за ней шпионят. Ее предупредили, что корреспонденцию она будет получать прочитанную и в распечатанном виде и свои письма перед отправкой должна оставлять незапечатанными. В таких условиях бесполезно надеяться на весточку от Вивьяна, а его адреса в Южной Африке она даже не знала.

В тот день во дворе, во время перемены, из Бени, дрожащей от холода и отчаяния, готовы были вылиться гектолитры слез. И тогда, как нередко бывало, случилось нечто странное. В глубине двора на каменном постаменте возвышалась статуя Девы Марии с раскинутыми руками. Каменный покров, окутывающий ее с головы до ног, был загрязнен дождями и пылью, а голова и плечи загажены птицами. Возникло желание умыть это изваяние, очистить его струей воды и придать ему достойный вид. Глядя на вытянутые руки, Бени в смятении обратилась с молитвой к этому образу теплоты и благодати, с молитвой грубоватой, своеобразной, но очень горячей: «Святая Дева, очень Вас прошу вытащите меня из этого гадкого пансиона, иначе я сдохну!» И тут случилась поразительная вещь, о которой она никогда не смогла бы рассказать никому кроме Вивьяна, потому что никто, кроме него, не поверил бы ей. Там, в глубине двора, пустой взгляд простенькой статуи на секунду ожил, посмотрел на Бени, и — ДЕВА ПОДМИГНУЛА ЕЙ. В тот же миг Бени охватила загадочная теплота, и внезапная сила осушила реку слез, готовых пролиться. И, смерив взглядом дородных любопытствующих девиц и ответив на все их вопросы, она добавила:

— Меня зовут Бени, и я вас предупреждаю: первой, кто назовет меня Бенедиктой, я разобью морду. Я выше вас и обожаю лупить тех, кто меньше.

Теперь Бени абсолютно уверена, что самолет разобьется. Как иначе можно объяснить внезапно возникшие образы из ее детства и эту властную потребность поведать о них незнакомке, которую Случай усадил рядом с ней? Хорошо известно, что перед взором умирающего проносится вся его жизнь.

Самолет оставил позади африканский берег и теперь летит над Индийским океаном, прямо на Реюньон, где часа через три должен приземлиться. Должен. Бени уверена в обратном, но, как ни странно, не испытывает при этом никакого страха. Она не будет удивлена — она это знает. Она ожидает необычного шума, которым начнется переворот, толчок, двигатель в огне, взрыв, дисбаланс, турбулентность, головокружительное вращение аппарата и ускоряющееся пике, ее собственная потеря сознания, потом чистая белизна бездны. Нет времени страдать.

В то же самое время она планирует свое неизбежное, чудесное спасение. Она глубоко убеждена, что если хоть один человек должен уцелеть, то это будет она, Бени. И в ожидании предполагаемой катастрофы она проверяет крепость ремня безопасности, не заедает ли застежка, и даже кончиками пальцев нащупывает спасательный жилет под своим креслом. Запасный выход рядом, и она уже изучила, как его открыть. Так что уверенность в том, что она умрет, сменяется двойной уверенностью, что она выживет.

Море, над которым сейчас завис самолет, ее успокаивает. Что из того, что удар о воду может быть не слабее удара о землю, для нее вода — настолько знакомая стихия, что никогда не причинит ей зла. С водой Бени всегда договорится. И на этот раз она выплывет, как выплывала всегда, когда бросалась в воду. Как-то летом, в Лондоне, когда ей было четыре года, они гуляли с отцом вдоль Серпентайна в Кенсингтонском саду, и вода вдруг с такой силой стала манить ее, что, выпустив руку Ива, она прыгнула в Серпентайн, а обезумевший отец нырнул вслед за ней. Плавать она еще не умела, но ни секунды не сомневалась, что вода ее вынесет. Так все и случилось, она прекрасно помнила, как погрузилась и как неведомая сила вытолкнула ее на поверхность, где отцовская рука тут же схватила ее, вытащила на берег и здорово отшлепала, чтобы отбить охоту повторять подобное. Но влечение, которое она испытывала к воде, стало очевидно. Ребенок бежал к рекам, прудам, прудикам, водоемам и бассейнам. На пляже она неслась навстречу самым сильным волнам. Водопады и струи воды вызывали у нее радостные возгласы. Она замирала перед фонтанами, пешком поднималась вдоль ручьев, прыгала в дождевые лужи или, за неимением другого, открывала краны. Вскоре ее научили плавать, чтобы оградить от опасности.

В этом полете над Индийским океаном на нее вдруг нахлынули воспоминания о Серпентайне, об Англии. Лондон, такой далекий, такой забытый, Лондон перед Рождеством. Город и праздник неразделимы для нее. Город радости и подарков, город, по которому жители семенят с пакетами в руках во всех направлениях, как заблудившиеся муравьи. Город, поющий рождественские славословия, которые вырываются из открытых дверей магазинов, и гимны Армии спасения на перекрестках улиц. Город света, мерцающий бумажными фонариками на большой елке Пикадилли, которой вторят все маленькие елки, зажженные за оконными сводами домов. И Морин, укутанная по самые глаза в серый волчий мех. И смесь золы, жареного сала и йода, что и составляет запах Лондона, ароматы хвои, мандаринов, горячих пирогов и свечей. Чайки летают над Темзой, парят над Портобелло. По воскресеньям с утра она гуляет в Хемпстеде, где гоняет маленького фокстерьера Юджина, расставаясь с которым она так горько плакала перед отъездом на Маврикий. И ряды подержанных вещей на Каледонском рынке, куда на рассвете Морин иногда таскает мужа и дочь, где среди груды предметов, прибывших со всех концов света, Бени в первый раз увидит воссозданный облик додо — с перьями, в стеклянной клетке, увидит именно там, где Морин скупает платья двадцатых годов, расшитые жемчугом, и боа, чьи элегантные владелицы уже давно бродят в королевстве лесных мышей. И этот чердак на Портобелло, который выбрала Морин, бывший склад, переделанный в студию, огромная комната, с лакированными китайскими ширмами, подобранными в подвалах Мидхерста. Там колыбель Бени, творение скульптора, бывшего любовника ее матери, она имела форму большого стального яйца, нижняя часть которого была в виде целой скорлупы, а крышка была оплетена узором из металлических прутьев, она подвешивалась за кольцо и поднималась при помощи блока. И в младенчестве она качалась там, в атмосфере постоянного праздника с музыкой, днем и ночью. Подвешенная под потолком, она мирно спала в своем яйце.

Кажется, эта колыбель вызвала возмущение леди Оуквуд, матери Морин. Она не понимала, как можно подвешивать ребенка над шумом, не говоря уже о дыме странных сигарет и ладана, который горел в курильницах и делал воздух нездоровым.

В Мидхерсте, в замке ее бабушки Оуквуд, была совсем другая Англия, зеленая, мшистая и спокойная. Весенняя Англия, где жили, задрав голову, чтобы поприветствовать, как положено, клочки голубого неба, проглядывающие сквозь тучи. Какой замечательный день! А по вечерам собирались на паперти удивительного неоготического кирпичного храма, построенного в начале прошлого столетия, посреди большого холмистого парка с огромными деревьями, лужайками и рвами, с газонами, с лабиринтом из стриженого самшита, с арками, увитыми розами, и даже маленьким прудиком, который при помощи сети крошечных каналов, скрытых в подлесках, подпитывался водой из запруженной реки и дарил не только свежесть, но и огромных комаров.

Бени никогда не забудет Мидхерст. В особенности вот это: ей четыре года, лето. Каждый день после обеда она должна посвящать два часа сиесте, и это выводит ее из себя. Однажды июльским днем она лежит в кровати, в легком полумраке солнца, рассеянного белыми шторами, занятая тем, что борется со сном, чтобы досадить взрослым, виноватым в ежедневной послеобеденной ссылке. Свернувшись калачиком, она отдыхает, прижавшись щекой к белой льняной подушке. В комнате прохладно, но в открытые окна жужжит лето, сквозь шторы источая аромат магнолий. Вдоль аллеи грабли скребут гравий, слышен мерный вздох железа. Поливочная вертушка на соседней лужайке постоянно и оживленно шумит, как будто легкая струя воды, расточающая жемчужины, насмехается над граблями, которые кусают пыль. С соседнего теннисного корта, отгороженного грабовой аллеей, слышен звук мяча, стучащего по двум ракеткам, шпонк, шпонк… И маленькая девочка, с тяжелеющими веками, несмотря на ее нежелание спать, в первый раз испытывает головокружительный всплеск всеобщего благополучия и спокойствия, которое называют счастьем. Сколько времени длится каждый приступ счастья? Минуту? Секунду? Будут и другие в ее жизни. В хижине на горе с Вивьяном. Или когда в Париже она переходила мост Искусств в розово-голубом июньском утре. Каждый раз ее память будет возвращать звук граблей, которые разравнивают камешки на аллее Мидхерста, звук струящейся воды и теннисного мяча в аромате магнолии.

Она мало знала ее, эту леди Оуквуд, необычную и незабываемую бабушку, с ее стадом бесхвостых кошек, которому она отдала множество комнат замка, что, впрочем, не мешало им разгуливать повсюду на правах абсолютных хозяев этих мест, которые они пропитали своим отвратительным запахом. Леди Оуквуд непреклонна, когда покушаются на кошачьи привилегии. Если кошка устроилась в кресле, то запрещено кому бы то ни было — будь это сама королева — сгонять ее. Кошки имеют право карабкаться на столы, есть из любой тарелки и даже спать на кровати, которая им понравится.

Много времени спустя, после того как узнала ее, а потом потеряла, Бени, уже будучи взрослой, испытывала большой интерес к этой маленькой, коренастой и спортивной женщине; в свободное от кошек время она объезжала лошадей и в шестьдесят лет была известна в графстве тем, что могла укротить самых норовистых жеребцов. Леди Оуквуд и зимой, и летом вставала на рассвете и съедала обильный завтрак, состоящий из копченого лосося, яичницы, почек или отбивных с булочками и тостами, протыкая их серебряной пикой с рукояткой из черного дерева и поджаривая на каминном огне, поскольку категорически отказалась проводить в Мидхерсте центральное отопление. Все это запивалось чаем цвета красного янтаря, специальной смесью, которую для нее делали у «Фортнема и Мэйсона». После этого она выезжала верхом в бриджах для верховой езды, бархатной куртке, в белом пикейном галстуке, безупречная, с жокейской шапочкой под мышкой, постукивая стеком по сапогу.

По вечерам — полное перевоплощение. Утренний центурион превращался в леди с викторианских гравюр, в кружевном корсаже, рукава спускаются треугольниками до кистей рук, на пальцах перстни с изумрудами и бриллиантами. С тонким золотым лорнетом на носу, она вышивала с ангельским видом, временами прерываясь и окуная усы в стакан с шерри амонтильядо, которое обожала. Вокруг нее кошки амфитеатром вытягивались на ковре или играли с шелковыми клубками, сложенными в корзину возле ее ног.

Когда Бени в этот час заглядывала в гостиную, леди Оуквуд разговаривала с ней, не поднимая глаз от своей работы, — она никогда не глядела на нее, и девочку это удивляло.

Ее жизнь была такой размеренной, что если ее оставить на недели или месяцы, то по возвращении можно быть уверенным в том, что найдешь ее в те же часы за теми же занятиями. Бени часто пыталась представить, какой девушкой, какой женщиной была она, эта маленькая дама, ставшая зримым образом одиночества.

Леди Оуквуд мало говорила, никогда не жаловалась, ей вполне хватало двух слов, чтобы выразить негодование или раздражение. «О, нет!» — произнесенное многозначительным тоном, это означало осуждение. «О, нет!» говорилось для объявления войны эксцентричности Морин. «О, нет!» — по поводу бомбежек Лондона, смерти кошки, триумфа Англии над Ирландией в Турнире Пяти наций или по поводу своенравной выходки лошади, которая позже могла сделать ее жизнь невыносимой.

Может, именно так она думала и в свои семнадцать лет, в тот день, когда баронет Оуквуд, который был старше на двадцать пять лет, женился на ней, выиграв в шашки у ее отца, с которым часто охотился на лисиц. Она покинула свой родной Галуэй и переехала в Сассекс, где не было недостатка в лисицах. Родились Эдвард и Морин, это всегда удивляло Бени — трудно было представить, что леди Оуквуд может играть в животное о двух спинах и уж тем более рожать. В ее личности ничто не позволяло заподозрить, что когда-то она могла заниматься такого рода гимнастикой. О, нет!

Она покончила с собой в восемьдесят два года, перед этим отравив всех своих кошек и отпустив на волю лошадей. Как-то утром ее горничная обнаружила записку, приколотую к двери ее спальни, и конверт, лежащий на полу. Послание на двери было коротким: «Марджори, не входите, я только что убила себя. Пошлите за моим врачом и передайте это письмо моим детям».

Письмо, адресованное Эдварду и Морин, было ничуть не длиннее. «Моя память ухудшается, и вчера я упала с лошади. Успокойтесь, меня никто не видел. Я убила себя одна и без чьей-либо помощи». Подпись: «Мама».

Ее обнаружили на кровати с балдахином, одетую в платье времен ее молодости, причесанную и нарумяненную, с цветами в волосах, с кольцами на пальцах и ожерельем на шее. На ночном столике — пиала, в которой она навела себе суп из транквилизаторов. Упаковка от лекарств аккуратно лежала в мусорной корзине. Ничто нигде не валялось.

В соседнем кресле Николь, молодой дантист, даже не думала смотреть фильм. Истории этой Бени забавляют ее больше, чем телодвижения в фильме «Котелок и кожаные сапоги». Ей хотелось бы иметь подругой эту взбалмошную дылду, которая любит ходить вверх ногами, но в которой под налетом смешливости чувствуется смятение. Эти внезапные слезы… Они одного возраста, и вполне естественно, что «ты» заменило «вы».

— Ты родилась в Лондоне, — говорит Николь, — тебя воспитали на Маврикии, живешь ты в Париже, кем ты себя чувствуешь? Француженкой? маврикийкой? англичанкой?

— «Вот в чем вопрос», — цитирует Бени. — Я даже не знаю. Когда как. На Маврикии я француженка, но в Париже я маврикийка, и везде немного англичанка. Иногда все так путается, что я не знаю, кто я такая. В этом случае я чувствую себя, как правило, бретонкой. Гранитной и легкомысленной одновременно; я жду или бегу. И еще кельткой. И индоевропейкой. Здесь и там. «Она же бретонка, а что с нее взять?» Но ты не знаешь всего.

Глава 16

В течение трех лет Вивьян и Бени были разлучены. Он был в своем колледже в Южной Африке, она в Питивьере. Даже во время каникул, когда дети возвращались на Маврикий, мать Вивьяна следила со всей воинственной злостью и бдительной ненавистью, на которую только была способна, за тем, чтобы ее сын не смог бы даже слова сказать этой ужасной Бени. Кузены едва видели друг друга издали.

На второй год тетя Тереза де Карноэ, опасаясь, что на Маврикии не сможет держать их вдали друг от друга, придумала отправить Вивьяна во Францию к друзьям, которые жили в Дордони, и это как раз в то время, когда Бени приехала в Ривьер-Нуар. Она понимала — и она не ошиблась, — что расстояния в четверть мира недостаточно, чтобы помешать встретиться этим двоим.

Но «эти двое» становились все более независимыми, и на третий год Вивьян категорически отказался покидать остров. Как бы ни была хороша Дордонь, она никогда не заменит ему залив Тамарен или дорогу Туа-Мамэль, где растет розовый перец. Тереза вынуждена была уступить.

В своей ссылке в пансионе Бени тысячу раз представляла в воображении картину того дня, той минуты, когда она и Вивьян станут свободными и снова соединятся. Для нее расстояние делало его еще дороже. Но шли недели, месяцы, и она с грустью понимала, что он по-прежнему в ее памяти, но уже бледнеет и выцветает, как фотографии на свету. Иногда она с трудом восстанавливала в памяти его черты. Фигура Вивьяна оставалась, но голос его терялся. Правда, оставались его жесты, манера улыбаться или пальцами поднимать волосы, но весь образ становился все более и более туманным.

Чувство тоже тускнело. Горечь разлуки с ним стала менее острой, более терпимой. Она думала, что умрет, не видя его, но она не умерла. Она думала, что будет безутешна, но она успокоилась. Телепатия, которая раньше позволяла им иметь поразительную связь даже на расстоянии, казалось, слабела. Связь между ними была разрушена, зов на помощь — напрасным, надежды на утешение — никакой.

Получив аттестат зрелости, она поступила в Сорбонну и наконец добилась того, чтобы самостоятельно жить в Париже, в однокомнатной квартире на улице Бон, которую Морин купила ей. Бени обнаружила, что ее любовь к Вивьяну, которую она упорно считала исключительной, допускала в то же время и другие увлечения. У нее было несколько любовников. Сначала ее мучила совесть, она обвиняла себя в измене Вивьяну, а потом и угрызения совести тоже исчезли. Бени была неспособна отказаться от удовольствия нравиться, от любви ради любви. Раз уж она не по своей воле разлучена с Вивьяном, ничего не поделаешь, так зачем же томиться и отказываться от маленьких радостей, которые ей предлагала жизнь. Но это были маленькие радости. Любила она Вивьяна, а все остальное было не важно, так, маленькие ростки любви, которыми она разнообразила свою ссылку. И потом, если промолчать, то получится, будто ничего и не было.

Что касается умения молчать и молчаливо лгать, в этом Бени была очень сильна. В любви эта вежливость казалась ей необходимой, и она готова была клясться Вивьяну, глядя своими голубыми глазами в его голубые глаза, что ни один парень не прикасался к ней. Поклясться жизнями их обоих, а лучше, из суеверия, жизнью тети Терезы, с наслаждением представляя, как та кубарем вылетает в одно из окон Ривьер-Нуара и валяется мертвая, зажав в руке простыню, которую она вытряхивала.

Да и он там, на краю своей Африки, разумеется, не жил как монах, этот Вивьян, на которого — она сама видела — таращатся женщины, от зеленых до зрелых, а то и на улице оборачиваются или впадают в оцепенение, будто мимо ангел прошел. Как устоять перед этими постоянными искушениями? Может быть, он рассуждал так же, как и она. И тоже ни в чем никогда не признается. Они были так похожи с Вивьяном, как близнецы, два нарцисса, чувствительные к похвалам, склонные к авантюрам, к новым начинаниям, так умеющие все скрывать, чтобы не ранить другого.

Как бы ни складывалась жизнь каждого из них в разлуке, но однажды они соединятся в простодушии их любви. Торжествующие, позабыв обо всем остальном мире, в своей непреодолимой родственной страсти, такие похожие на тех детей, которыми они были в хижине на горе, на детей, которыми они будут до скончания века.

Но ничто и никогда не происходит так, как мы себе это представляем. И когда декабрьским утром они встретились на пляже у «Гермионы», Бени едва узнала Вивьяна в этом странном, немного отстраненном и несколько робком в ее присутствии юноше. Он гораздо красивее, чем в ее памяти, но это совсем другой Вивьян, настороженный и в то же время рассеянный, он был закрыт плотнее, чем раковина живой гигантской тридакны, и понадобился не один день, чтобы исчезла эта неловкость, причину которой Бени не понимала.

Однажды вечером, когда Бени все-таки приперла его к стенке, Вивьян осел и обхватил голову руками.

— Если я расскажу тебе, что со мной происходит, — вздохнул он, — ты не захочешь больше видеть меня.

Они сидели на ступенях маленькой беседки, откуда особенно хорошо были видны красивые закаты, массивные деревья укрывали их от нескромных взглядов из дома. Вивьян уткнулся вдруг лицом в колени Бени и обвил ее руками. Его плечи затряслись. Вивьян плакал, и для Бени это было так неожиданно и невероятно, что она растерялась и горько пожалела, что с таким напором выпытывала у него правду; она готова была услышать даже самое ужасное, это все же лучше, чем ничего, но не предполагала, что он так расстроится. «Я не хочу тебя терять! Я не хочу тебя терять!» — твердил он, с силой сжимая ее.

Не зная, как утешить, Бени обняла его за вздрагивающие плечи и стала укачивать, как больного ребенка, шепча ему на ухо считалочку, которую Морин пела ей в детстве, когда ей было плохо:

Почему меня не любит

Кучка этих дураков…

Постепенно плечи Вивьяна перестали вздрагивать. Тогда Бени стала медленно ерошить его волосы ладонями, поднимая их от шеи до затылка, полуласка, полумассаж.

— Ты никогда не потеряешь меня, дурачок. Никогда, что бы ты ни сделал. Ты прекрасно знаешь, что мы не можем расстаться.

Солнце упало в море, стало быстро темнеть.

— Ты не болен? — выдохнула Бени. — Ты не умираешь?

Вивьян покачал головой в знак отрицания.

— Вот как? Может, ты случайно убил кого-нибудь? И не знаешь, что делать с трупом?

— Нет. — Голова опять качнулась, потом поднялась.

— Если так, — продолжила Бени, — ты мне только скажи. Я твой друг, может, ты и забыл об этом, но я — нет. А что такое настоящий друг или подруга? Он должен помочь спрятать труп и не задавать никаких вопросов. Так ведь?

Перед Бени было невозможно устоять. Вивьян поднял на нее глаза, это были глаза прежнего Вивьяна из хижины.

— Не задавая вопросов? — переспросил он. — Меня бы это удивило. Ты неспособна на это. Но успокойся. У меня нет трупа, который бы надо было прятать. Если я и убил кого, так это нас я убил.

— Нас? Это меня удивляет, — возразила Бени. — Мы бессмертны!

Продолжение наступило слишком быстро. То, что случилось с Вивьяном, заключалось в трех словах:

— Понимаешь, я влюбился.

Бени была готова к чему угодно, но только не к этому; она побледнела, зазвенело в ушах, в горле пересохло. Бени вдруг почувствовала себя разорванной надвое, натрое, на сто частей, на целую армию Бени, бегущих во все стороны, обезумевших, несогласных, мешающих друг другу. Мне плевать. А мне не плевать. Как я ненавижу тебя, любовь моя! Как я люблю тебя, мерзавец! И эта смехотворная, навязчивая картинка из комикса: Бени, опрокинутая на спину, в точности как Милу, собачонка Тентена, оглушенная преступником, которая, парализованная, валялась кверху лапами, а над головой и ушами мигали маленькие звездочки, кружочки, свечки, бжик, бум! Бжик, бум, бум! Бени-Милу в нокауте!

И все Бени вдруг стремительно собираются и соединяются одна с другой, превращаясь в одну, пронзенную сильнее, чем святой Себастьян, в дрожащую, но еще живую Бени, которую несут в галопе три сумасшедшие лошади: серая лошадь — это горе, белая — отчаяние, а самая красивая и могучая, та, из чьих ноздрей вырывается огонь, дьявольская и непобедимая черная лошадь — это гордыня. Боже мой! Боже мой, счастье, что сейчас ночь и он не видит, что стало с моим лицом, и что я ничего не могу с ним поделать, глупая, ревнивая идиотка, он влюбился, но в кого, ради всего святого? Кто такая эта стерва? Его руки на ней, его губы на ней, его член между ее бедрами. И еще хуже: его мысли о ней, его взаимопонимание с ней, его слова к ней. Влюбился, он так сказал. Влюбился. Он влюбился. Влюбился, как в меня. Влюбился? Влюбился до слез! Но не в меня. Только не плакать. А потом что? Дышать, как йоги. Быстро отодвинуться. Отодвинуться и говорить. Сказать что-нибудь, не важно что. Что-нибудь обидное. Нет, что-нибудь чудесно умное, легкое и незабываемое одновременно. И уйти, очень быстро убежать (умереть), да, именно так умереть (убежать). Оставить их с их гребаным счастьем, где меня нет. Оставить их на этой высокой ноте и величаво уйти, как Береника, за которой по мраморным ступеням стелилась ее бархатная мантия, пока все не исчезло… ПРОЩАЙ. ПОСЛУЖИМ ВТРОЕМ ПРИМЕРОМ ДЛЯ ВСЕЛЕННОЙ… И медленно спуститься к морю, к забвению, в восхитительном одиночестве, оставляя там, позади, этих несчастных влюбленных, обреченных на смертельный тет-а-тет. Вот так, уйти королевской поступью, проследив, куда ступаешь, чтобы не превратить королевский уход в мультяшное кувыркание. И смеяться, да. Смеяться, смеяться. Вдох, как у йогов, и смех.

И она смеется.

— Это невозможно! Ты влюблен? И в кого же? Кто она?

— Не ОНА, — сознался Вивьян. — Это ОН.

И опускает глаза. Потом поднимает. С тревогой смотрит на нее. И не понимает, почему у нее вдруг такой счастливый вид, почему ей стало легко.

— Расскажи, — мягко просит она.

Он рассказывает о своем приезде в Питермарицбург, в колледж усиленной дисциплины, где за малейшую провинность мальчиков хлещут ротанговой тростью, где обязательно ношение пиджаков и галстуков. Он рассказывает о своем одиночестве, о том, как он задыхался после вольной жизни на Маврикии, и о своем горе, что его оторвали от нее, Бени. А у других ребят с Маврикия, находящихся в Питермарицбурге, своя шумная жизнь, они не могут понять и поддержать его.

— Никого, — вздыхал Вивьян, — даже поговорить не с кем было. Ни одного сносного парня, кроме одного, Кристофера Шелла. Молодой голландский надзиратель, который по-дружески отнесся ко мне.

Очень странная, волнующая дружба постепенно переросла в любовь. Взаимную любовь. Кристофер был на три года старше, и Вивьян был в восторге от него. Он полюбил элегантность и красоту Кристофера, его непринужденность, его чувство юмора и подвижный ум. Кристофер изменил его жизнь в Питермарицбурге, как солнечный луч меняет темную комнату. Изменил он и самого Вивьяна. Сокрушительное открытие: он любил мальчиков. Но это с ужасной оборотной стороной медали, жгучим чувством вины, которое проистекало от его мелкобуржуазного франкомаврикийского воспитания. Не то чтобы однополая любовь — мужская или женская — была неведома на Маврикии, но обычно это скрывают, чтобы не подвергаться насмешкам, особенно это касается мужчин. Достаточного одного слова — «пест»[16], чтобы опустить парня, которого сочтут слишком женственным.

— Вот так, — сказал Вивьян, — теперь ты знаешь все. Я точно знаю, что ты будешь единственной женщиной в моей жизни. У тебя нет ко мне отвращения?

Нет, отвращение — это не то слово. Потрясение — вот что испытала Бени. Она ждала чего угодно, только не этого, и то, что она чувствовала, слушая Вивьяна, было двойственным, она не могла этого отрицать. Когда он признался, что влюблен, она подумала, что речь идет о девушке, и тут она действительно пожалела, что он вместо этого кого-то не убил. А когда выяснилось, что речь идет о мальчике, удивление Бени сменилось успокоением. Парень, это другое дело. Парень не превратит ее в соперницу, как сделала бы девушка. Любовь Вивьяна к этому Кристоферу была для нее очередной странностью его личности, и она принимала ее, как и прочие странности. А то, что Вивьян любит парней, ну и пусть, она единственная будет знать и примет это как еще одно подтверждение согласия между ними. Парней она тоже любила. Решение умолчать о своих приключениях, чтобы не причинять боль Вивьяну, потеряло смысл. Он мог понять все, что происходит с ней, как и она понимала все, что происходит с ним. Тем более что она, как он только что сказал, была в его жизни единственной женщиной, это было очень приятно слышать, тем более что это было правдой. Не без коварства она порадовалась еще и тому, каким ударом это будет для родителей Вивьяна, если они узнают, особенно для тети Терезы, ведь это она приложила столько сил, чтобы уберечь своего сына от женщин.

Тереза де Карноэ была слишком глупа и уперта и не видела того, что бросалось в глаза; мало того, она сама пригласила Кристофера Шелла провести каникулы на Маврикии, признаваясь, что очарована красотой и хорошими манерами этого высокого парня; кроме того, его семья владела банком в Амстердаме и алмазной шахтой рядом с Йоханнесбургом.

Кристофер и вправду был само очарование. Таким же красивым в темноволосом варианте, как Вивьян в светловолосом, он был лучистым, щедро одаренным созданием. В Тамаренской бухте он катался на доске по высоким зимним волнам, с удивительной легкостью перелетая с одного гребня на другой. На фортепиано Кристофер играл, как никто другой. Кристофер мог наизусть читать целые поэмы Рембо и Байрона. Кристофер был веселым, а его смех — неудержимым и заразительным. Кристофер танцевал сегу, как метис. Ему подчинялись лошади. Собаки сворачивались у его ног. Он обращался с женщинами с галантностью, какой они сроду не видели от своих мужей. В течение сорока восьми часов он опутал мать Вивьяна сетью знаков внимания и уморительных шуток Тереза де Карноэ дышала только этим Кристофером, щедро накрывала на стол и ворковала от счастья. Она не вспоминала о своей болезненной страсти к гигиене и думать забыла, что надо вытряхивать все, что под руку попадается. Что до младших сестер Вивьяна, юных девиц в полном расцвете глупости, обычным занятием которых было валяться в гамаке, пожирая сладости, или менять прически и вилять бедрами, то и они, разинув рот, восхищались Кристофером и наперегонки кокетничали с ним, пытаясь соблазнить. О таком женихе можно было только мечтать!

Даже мадам де Карноэ-мать придерживалась того же мнения.

— Это потрясающий парень, — внушала она Бени. — Мне кажется, он интересуется тобой. Он был бы замечательным мужем!

Самого дядю Лоика умиляло присутствие Кристофера, которому предстояла банковская и торговая карьера, когда он сменит своего отца на посту главы влиятельной торговой династии, деятельность которой распространялась по всему миру.

Итак, все расхваливали Кристофера и надеялись, что он непременно окажет на Вивьяна благотворное влияние.

Бени прекрасно понимала, почему кузен не мог устоять перед этим потоком обаяния, которым был Кристофер Шелл. И кто мог бы, видя его, заподозрить, что он был пестом? Если бы Бени встретила его при других обстоятельствах, не зная о его склонностях, разве она сама не была бы очарована этим вихрем жизни, красоты и веселья?

Интересно, что именно было известно Кристоферу о том, что было между ней и Вивьяном? Ничто в его поведении не обнаруживало даже тени ревности, даже намека на недоверие. Была ли это уверенность в своей власти над Вивьяном? Кристофер проявлял к Бени искреннюю братскую нежность. Иногда он сам заходил за ней в «Гермиону» и брал ее на прогулку или на рыбалку. Вивьян, Бени и Кристофер стали неразлучны.

Это трио послужило поводом для пересудов, но никто и не догадывался о том, что их объединяло.

Кристофер впервые был на Маврикии, но ему понадобилось меньше недели, чтобы приобрести об острове такие познания, какими обладали немногие урожденные маврикийцы. Симпатичные домики, скрытые пляжи, таинственные тропинки, извивающиеся среди гор, — от него ничего не ускользало, как когда-то от Морин. Суровые охранники частных владений поднимали шлагбаумы по его просьбе. Кристофер водил Бени и Вивьяна в места, о существовании которых они даже не подозревали: в китайские игорные дома, спрятанные в задних комнатах бакалейных лавок на побережье Роуз-Хилл, или на индийские концерты, проходящие в Пудр-д'Ор посреди полей тростника. Кристоферу все было интересно. В Порт-Луи он обнаружил дом с привидениями, а в Суйаке колдунов вуду. Водитель такси из Порт-Луи возил всех троих в индусскую хижину в Тру-Фанфарон, где они курили опиум. Это Кристофер нашел у индуса из Генриетты эту необыкновенную ганжу, даже маленькая щепотка которой, смешанная с табаком, вызывала бесконечный безумный смех. Иногда он исчезал с Вивьяном, и Бени находила их утром на пляже, бледных, измотанных, с блуждающими улыбками. Да, эти экспедиции были в тысячу раз интереснее, чем приемы, балы и даже вечеринки в ночных клубах Гран-Бэ или Вакоаса, посещаемые золотой молодежью острова.

Начало учебы разлучило их. Вивьян поступил в Архитектурную академию Кейптауна. Бени готовилась к защите степени магистра филологии в Сорбонне. Кристофер отправился в Нью-Йорк. Первое время он писал Вивьяну и Бени, потом письма приходили все реже, а затем он потерялся из виду. Поначалу Вивьян был мрачен из-за этого, но вскоре утешился новыми приключениями. Бени, своей единственной близкой подруге, он писал длинные письма. С ней он делился своими планами: он хотел жить на Маврикии и строить там дома по современным технологиям и из современных материалов, способные выдержать ураганы и по красоте не уступающие старинным постройкам; он не хотел мириться с безобразными бетонными зданиями, этими уродливыми домами под плитами, или с отвратительным керпипским рынком, который портил любимый остров.

В Париже Бени вела жизнь, которую ее бабушка Карноэ без колебаний назвала бы «беспорядочной». Правда, ее короткие любовные истории были сплошным разочарованием. Ни с одним из своих случайных любовников ей не удавалось обрести горячность, неистовство, которые она познала с Вивьяном. А с ним отношения уже не были прежними. Они любили друг друга, но лихорадка прошла. Желание между ними умерло. Они могли бы тысячу раз спать вместе, и ничего бы не произошло. Куда исчезло это пылкое буйство в хижине, этот порыв, который соединил их в объятиях? Они никогда не говорили об этом, но Бени знала, что Вивьян испытывает то же, что и она, и это ее будоражило. Была любовь, был огонь, а потом — ничего. Так это она и есть, та самая любовь, страдания и удовольствия которой воспевались в книгах, операх, в стихах? Вивьян не вызывал в ней больше ни страданий, ни волнений — во всяком случае, она так думала, — и это не давало ей покоя.

Тогда она говорила себе, что ошибается. Не одно столетие о любви идет столько разговоров; не бывает дыма без огня. Наверное, это у нее, Бени, пагубный дар замораживать страсть, уничтожать абсолютное. Она нуждалась в утешении. Но ни книги, ни люди, которых она знала, не могли ей этого дать. Например, ее родители, ведь они любили друг друга, там, в Лондоне, когда были молодыми. Бени как-то залезла в мамин шкаф, она часто делала это, когда была ребенком, и нашла там письма Ива, которые он писал когда-то, и восторженные стихи, посвященные матери. Она даже помнила своих родителей молодыми и влюбленными, когда они пожирали друг друга глазами, ходили, целовались, гонялись друг за другом, наэлектризованные, как кошки по весне. И что от этого осталось через несколько лет? Они разбежались, а Морин, кажется, и не страдала от этого.

А чем заканчивается любовь у тех, кто не расстается? У тех, кого благодатная смерть не настигнет в любовном огне? Ведь не случайно в легендах пары погибают, едва соединившись. И существуют ли в мире счастливые Тристан и Изольда, которые все еще восхищаются друг другом через двадцать лет после первого поцелуя? Бени хотелось бы в это верить, и она отчаянно искала их, как Авраам искал десять праведников, чтобы спасти от разрушения проклятый город. Но она, как и Авраам, не находила их. Ни в книгах, ни в реальном человечестве утешения не было. Не было там изобилия живых и вечно влюбленных.

Женатые или нет, но ни одна пара не вызывала в ней желания повторить их судьбу. Даже если ненависть или презрение не восстанавливали их друг против друга. Иногда она замечала одичавший огонек в глазах Лоика, когда он натыкался взглядом на свою супругу. Их съедала тоска. Им незачем было смотреть друг на друга, да и разговаривать им было не о чем, каждый стал для другого привычной мебелью, отсутствие которой могло бы вызвать неудобство, а присутствие просто не замечалось. В самолетах, ресторанах, на террасах воскресных кафе она наблюдала за семейными парами зрелого возраста, они обращались друг к другу односложно, по необходимости повседневной жизни, как будто каждый был сослан на планету с непроницаемой атмосферой, не имеющую связи с внешним миром, и был куда более одиноким, чем отшельник в скиту. У них были одинаковые лица, похожие на морду раздраженной собаки, совместная жизнь вынудила мимикрировать, сделала сходными во всем: те же тики, те же гримасы и неопределенный пол — женщины с усами и мужчины с редкой растительностью.

Во Франции в аэропорту Бени часто сталкивалась с пенсионерами, которые коллективно направляются в дальний французский департамент на каникулы «третьего возраста» по сниженным тарифам; в аэропорту организаторы туров загоняли их в самолеты, как баранов. Это были по большей части провинциалы, крестьяне или рабочие, для которых это было единственное, последнее путешествие в жизни, выигранное в радиопередаче или в упаковке стирального порошка или же турагентство в рекламных целях убедило, что они не могут умереть, так и не увидев кокосовые пальмы над лазурными лагунами, и что южное небо там мягче, чем в Лиможе, песок нежнее, чем в Порнише, а люди не такие жестокие, как в Вайр-сюр-Эссоне. И они отправлялись на чужбину, карауля свои чемоданы, дрожа от страха, что их могут обокрасть, и, сцепленные по двое, стояли в зале ожидания, с приколотыми на груди бирками с именами. Вырванные из привычной жизни, они выглядели тревожными и потерянными. Ошарашенные шумом, этим бесконечным движением прибытия и отбытия, который оглушал их, придавая вид совы, разбуженной средь бела дня. Боясь опоздать на самолет, не услышать вызов, они по десять раз сверяли время на наручных часах и на билете, проверяли, не вывалился ли бумажник, без конца ощупывая свой пиджак, и от страха потеряться не отходили друг от друга.

Мужчины, старея, усыхали и сморщивались, их маленькие тощие задницы болтались в слишком широких брюках, поднятых над талией слишком высоко, торчали тонкие птичьи шеи. Женщины, наоборот, старели, раздаваясь в груди и крупе, становясь пухлыми и рыхлыми, их тяжелые груди туго стягивал бюстгальтер, перетягивая спину и образовывая на ней двойную складку. Они выглядели мамашами своих хрупких супругов. Жирными повелевающими мамашами, которые обращались с ними, как с неразумными мальчиками: «Надень куртку, холодно! Ослабь брючный ремень, так будет лучше! Сними ботинки, а то ноги отекут!» Это в их руках паспорта и билеты, это они считают чемоданы, выбирают еду в ресторане, с достоинством выдают пилюли и порошки; маленькие мужчины послушно глотают их, спасибо, мама, от сердца, от печени, от простаты, от давления или бессонницы. Они глотают все не споря, доверчивые, безропотные. Жены вполне могли бы скормить им яд, они только спасибо сказали бы.

И Бени с ужасом разглядывала этот закат семейной жизни, которую считали удачной, потому что и мужчины, и их жены так и остались привязанными друг к другу все эти годы, объединенные страхом одиночества, мелочными интересами и пожизненными уступками. Да лучше тысячу раз одиночество, чем это гибельное товарищество и это медленное разрушение. А еще лучше быть вдовой. Иногда она встречала престарелых путешественниц, которых потеря супруга, казалось, не загнала в тупик. Напротив. У них был непринужденный и даже игривый вид, который придают пережитые несчастья и уверенность, что отныне они будут жить по своему усмотрению.

Когда-то давно история с вдовством волновала Бени. Тогда ей было двенадцать лет, а ее бабушка де Карноэ была без ума от оперетт, особенно венецианских; она повела Бени в театр Роуз-Хилла, где гастролировавшая французская труппа давала «Веселую вдову» Франца Легара. Самая любимая оперетта Франсуазы де Карноэ, она частенько напевала одну из арий, когда была в хорошем настроении и под варангом возилась со своими растениями. В гостиной было слышно, как она мурлыкала: «Изящный тур к нам подползает тихо…» — а в это время ее секатор щелкал в аламандах. Бени была в совершенном восторге от декораций, от вальсов и от этой восхитительной вдовы, с ее накладной задницей, ее шлейфом, с ее осиной талией и бриллиантами, с ее перьями и кружевами, с ее обмороками и пением под розовыми глициниями и с этими усатыми мужчинами, которые вились вокруг нее, желая соблазнить. Там зародилось ее решение: она хотела быть вдовой. И в машине, по дороге в «Гермиону», она поделилась этим с бабушкой.

— Гляди-ка, — рассеянно произнесла мадам де Карноэ, — какая странная мысль! Почему же ты хочешь быть вдовой, моя дорогая?

— Чтобы быть веселой, — ответила Бени.

Глава 17

Чтобы стать вдовой, надо сначала выйти замуж, но Бени даже после тщательных поисков, даже заставляя себя, не видела в своем окружении ни одного парня, ни одного мужчины, за которого она хотела бы выйти замуж. Жить вместе с кем-то — к черту! Кроме Вивьяна, разумеется, но Вивьян не принадлежал к категории мужей. Однако благодаря ему, а точнее, из-за него Бени в прошлом году нашла себе жениха. Идеальный жених с жениховым именем — Патрик.

В первый раз в жизни она пошла на традиционный прием 14 июля в посольство Франции. Ярмо и развлечение, пригодное для родителей, которые появлялись там по деловым соображениям или просто чтобы хоть раз в году почувствовать себя немного французами. Молодежь избегала этой республиканской давки. А вот Вивьян решил туда отправиться. И чего ради? Ради французской девицы, встреченной дней десять тому назад в клубе в Гран-Бэ, с тех пор он только о ней и говорил Бени. Диана была сценаристом и приехала на Маврикий со съемочной группой снимать пропагандистский фильм про Средиземноморский клуб. По словам Вивьяна, одну из самых веселых ночей в своей жизни он провел с этими французскими кинематографистами, и в особенности с этой Дианой; она знала весь Париж и была на «ты» со всем светом. Эдакий феномен. Живая, веселая, более чем симпатичная — пикантная; маленькая, совсем крошечная, но энергичная и смешливая. Хитрая шалунья.

— Я уверен, ты будешь от нее в восторге, — заверил Вивьян.

Но Бени не собиралась разделять его энтузиазма, когда он привез Диану в Ривьер-Нуар. Она вдруг стала англичанкой, более чем кто-либо из семьи ее матери в течение столетий. Бени стала ледяной и высокомерной, едва проронив слово в адрес «хитрой шалуньи» (шалунья, и что дальше!), которая, однако, тут же принялась веселить ее. Вивьян очень этому удивился; позже, когда они остались одни, спросил:

— Как ты ее находишь, она прелестна, правда?

— Мордашка у нее смазливая, — с ехидцей отозвалась Бени. — Но это не женщина. Это конспект женщины. Я боюсь карликов. Твоя Диана похожа на бонсай. Тут все есть: и корешки, и листики, и форма, но это уменьшение просто отпугивает. Рядом с ним создается впечатление, что ты сам — странный, потерянный гигант.

То, что она сравнила Диану с бонсай, позабавило Вивьяна, но ее агрессивность удивляла. Что с ней случилось, с близкой, понимающей и принимающей все, даже его роман с Кристофером, какая муха ее укусила из-за этой эпизодической Дианы? Разве он бесился, когда она рассказывала о мужчинах, которые были ее любовниками или любовницей которых была она?

И все же он был польщен, что его заподозрили в приключении с девушкой. Это успокаивало его тайный страх. Он вынужден был скрывать свою тягу к парням, в первую очередь от своей семьи, он ни за что не стал бы оправдываться, но временами это душило его. Ему случалось завидовать кузенам, которые открыто волочились за девушками, были полностью поглощены этим и частенько хвалились несуществующими победами, вызывая у родителей снисходительное уважение.

Вивьян не мог без страха смотреть в будущее. Он не мог решиться объявить о своих истинных склонностях и с легкостью противостоять реакции семьи и окружающих; его ждет нелегкая жизнь. Однажды ночью ему даже приснился кошмар. Во сне он видел себя за рождественским столом, накрытым под делониксами на лужайке Ривьер-Нуара. Вся семья де Карноэ собралась в полном составе; там же присутствовали странные гости: молодая женщина — инструктор по нырянию в Флик-ан-Флаке, метрдотель из маврикийской «Флоры» в Порт-Луи, историк Огюст Туссен, бармен из «Мермдьена», кюре из Ла-Голетт, кассирша из «Присуника» и даже Гаэтан Дюваль в розовом пиджаке с петлицами. Вивьян сидел во главе стола в окружении молодых девушек, наперебой угощавших его. Они толкались, наполняя его тарелку всеми кушаньями, смешивая сладкое, соленое, пряный соус и ванильное мороженое, камароны и шоколадный торт, все это месиво переполняло тарелку, вываливалось через край, пачкая скатерть, а девушки, щебеча и суетясь, продолжали подкладывать еду. От этой невыносимой заботы Вивьян выходил из себя и стал взглядом искать Бени, чтобы она помешала этим сумасшедшим переполнять его тарелку. Но Бени не было. Вдруг Огюст Туссен поднялся, как будто собирался произнести речь, и, опираясь кулаками на стол, торжественно, под всеобщее молчание обратился к Вивьяну:

— Итак, мой дорогой Вивьян, кого из этих молодых особ вы выбираете?

Форма вопроса была вежливой, но лицо историка было до крайности строгим, и вопрос прозвучал как напоминание о долге. Все повернулись к нему в ожидании ответа. От дикой ярости Вивьян взорвался:

— Вы что, не видите, что я пест! ПЕСТ!

Он не помнил, что случилось потом, но проснулся он в поту, как и всегда, когда снились самые невыносимые кошмары.

Таким образом, если он не выберет маргинальную жизнь, то придет день, когда он вынужден будет, его просто заставят, пойти на женитьбу. А вот на это он чувствовал себя неспособным. Не из-за ответственности, которая на него ляжет, и тем более не из-за детей, которые могут от этого родиться, — детей Вивьян любил и очень хорошо представлял себя в роли отца семейства, даже многочисленного. Но, чтобы иметь детей, надо заниматься любовью с женщиной, а от этого Вивьян отказался. Любой, даже самый обычный парень мог взволновать его до глубины души, а девушка, даже самая сексуальная, оставляла его равнодушным. Бени была и, несомненно, останется навсегда единственным женским существом, чье тело, кожу и запах он любил. Он прекрасно помнил о взаимном удовольствии в хижине, когда они были подростками, о восхитительном волнении, об этой постоянной жажде друг друга, ему случалось даже тосковать по ней, но чудо больше никогда не повторялось с тех пор, как они снова встретились. Ни для него, ни для нее, ведь Бени даже намека никакого не сделала за все это время. Они никогда не говорили об этом, даже вскользь не упоминалось о том, что было и чего больше никогда не будет, как будто объяснения могли бросить тень на их детскую, неистовую, абсолютную любовь.

Однако у Бени были и другие любовники, а его волновало только мужское тело. Они говорили об этом без смущения, иногда даже довольно откровенно, ведь каждый был любимым и доверенным лицом другого. Но молчание по поводу их чувств было таким глубоким, что иногда Вивьян задавался вопросом — а не придумал ли он то, что происходило в хижине.

Но пока его не беспокоили по поводу женщин. Скандал, о котором растрезвонила его мать, когда застукала их, был достаточно громким, чтобы обеспечить Вивьяну репутацию кобеля, которая защищала его от подозрений и в его двадцать четыре года давала ему отсрочку. А если с ним не замечали никакой подружки среди тех, кто лучшего не заслуживал, ему приписывали тайные связи. Парень, который был таким скороспелым, не мог остановиться на полдороге. И конечно же, где-то он вел свою жизнь.

Но что будет, когда пройдут годы, когда ему стукнет тридцать, тридцать пять лет, когда он станет отличной добычей, созревшей для женитьбы? Он даже думать об этом не хотел.

Вот поэтому-то раздражение Бени по поводу Дианы и показалось ему смешным.

— Уж не думаешь ли ты, что я хочу с ней переспать? Может, ты ревнуешь?

— Я ревную? — взорвалась Бени. — Ты шутишь, или как?

— Ну и хорошо! — успокоился Вивьян. — Потому что и в самом деле, было бы из-за чего. Диана забавляет меня, мы вместе веселимся, вот и все.

Бени, стиснув зубы, посмотрела на него. Вивьян задел самое больное место. Потому что веселиться вместе, как он это называл, было непростительно, куда хуже, чем вместе спать. А в самом деле, было ли это действительно хуже? Она не была в этом так уж уверена.

А тем временем она и шагу на острове не могла ступить, чтобы не встретить этих двоих. Она видела их в машине, замечала в Порт-Луи, Керпипе и даже в Тамарене на ее пляже, на их пляже, Вивьяна и ее, и туда он имел наглость привезти Диану в тот день, когда были большие волны, — все это показалось Бени невыносимым надругательством. Может, он и в хижину приведет ее, а может, он уже был там?

Иногда, усмиряя унизительную, терзавшую ее ревность и преувеличенные страхи, она подавляла их гордостью, пытаясь найти походящее определение. Она не ревновала, она просто была раздражена этой неуместной беготней Вивьяна за француженкой. И было бы из-за чего тут расстраиваться. Он гордился своим островом и хотел показать его, это нормально. Он всего лишь исполнял роль гида перед своей бонсайкой. Разве она не уверена в своей нерушимой связи с Вивьяном, разве она не уверена в себе самой, чтобы так жалко вести себя, как авторитарная мамаша, которая боится, что мужик бросит ее ради другой мышки? Но, во-первых, Вивьян не был ее мужем. А кем же он был для нее? А она вовсе не мышка, а блистательная Бени, которую ничто не может и не должно задевать. Она решила поднять шлагбаум, быть приветливой с этой бонсайкой: слишком много чести, чтобы на нее дулись, надо перестать страдать из-за вещей, которые того не стоили.

Но все хорошие решения были кратковременными. Бени была далека от того равнодушия, которое усиленно изображала, прикидываясь рассеянной или близорукой, когда встречала Вивьяна с Дианой. Эта пара — она считала их парой, — такая трогательная, такая странная, привлекала ее. Ей хотелось бы одновременно и не замечать их, и следовать за ними. Уничтожить их и не отпускать их. Вот почему она согласилась сопровождать их на прием в Роуз-Хилл, куда Вивьян хотел повести Диану, чтобы показать ей всех имеющихся на острове франкомаврикийцев, а подобное собрание случалось только два раза в год.

Едва войдя в праздничный зал, они попали в водоворот. Бени, подхваченная кузенами и кузенами кузенов, была отделена от Вивьяна и Дианы. Подошел консул и пригласил ее на танец. Потом ею завладел один из друзей детства, сын книготорговца из Порт-Луи.

Несмотря на распахнутые двери, в зале стояла тяжелая жара, шум был невыносимый. Взвинченные дети носились друг за другом, пронзительно кричали, налетали на взрослых, падали, раздраженные родители наказывали их, они ревели. Разодетые женщины жеманились с бокалом теплого шампанского в руках. Подвыпившие мужчины не решались снять пиджаки, они толпились возле буфета, завешенного триколором, и громко говорили, стараясь перекричать грохот оркестра на эстраде, украшенной фонариками и патриотическими лозунгами. На празднике падения Бастилии было принято танцевать, взмокшие музыканты чередовали медленные и роковые композиции, вальсы и танго; каждый танец привлекал к эстраде пары соответствующего возраста: вальсы для пожилых, рок для молодежи, медляк для всех.

Бени, затерянная среди людей, которые были ей никем, скучала и злилась на себя за то, что пришла сюда. Было единственное желание: сбежать и снова оказаться в тишине своего Ривьер-Нуара. Она не могла вернуться, у нее не было машины, она имела глупость приехать сюда с Вивьяном, затерявшимся где-то в толпе.

Вдруг, с высоты своего роста, она увидела их в трех метрах от себя, и то, что вытворял Вивьян, было просто невероятно. Никогда не танцевавший, Вивьян сейчас танцевал с Дианой, которая прильнула к нему, как повилика. Он — высокого роста, а она настолько низенькая, что ее макушка едва доставала до груди парня. Она прижалась щекой к груди Вивьяна и, закрыв глаза, с блаженной улыбкой сытого ребенка убаюкивалась под мелодию «Блевонтино», которая была шлягером года. Вивьян, склонив голову и с таким же, как у Дианы, сосредоточенным видом, обвился вокруг нее. Они танцевали, едва двигаясь в толпе, и не обращали внимания на шум и толкотню. От ярости Бени затрясло. Кому же доверять, во имя Бога, если парень, любящий только парней, проявляет такую чувствительность и такое внимание к первой встречной бабенке? Что же делать, как прекратить это невыносимое зрелище обнимающихся Вивьяна и бонсайки? От всего сердца Бени призывала чудовищную катастрофу, чтобы десять тонн бетона отвалилось от потолка, чтоб жуткое цунами или гигантский пожар в несколько мгновений пожрали бы этот проклятый праздник, эту нелепую пару и ее саму. Ревность Бени смешна, в конце концов, где разум, чтобы страдать из-за танца кузена-пидора и случайной карлицы? Но потолок был прочен, море спокойно, а пожаром и не пахло.

Огорченная Бени прислонилась к косяку одной из открытых дверей, надела темные очки, пытаясь скрыть смятение, которое выдавали ее глаза, и достала сигарету. Она нервничала в поисках зажигалки, когда маленький огонек вспыхнул перед ней.

— Вы позволите?

Она позволила. Она даже придержала руку того, кто протягивал ей спичку, чтобы направить пламя на кончик сигареты.

— Вы дрожите, — заметил он. — Кажется, вы не в своей тарелке. Что я могу сделать для вас?

Приличный молодой человек, в светлом холщовом костюме, в безупречной рубашке с темным галстуком, с коротко стриженными волосами, правильными чертами лица, красиво очерченным ртом, со сдержанным и внимательным взглядом, бледной кожей и не похожий на туриста, отметила Бени. Несомненно, француз. Она никогда не видела его на Маврикии.

— Все эти люди меня оглушают, — пожаловалась она и вдруг почувствовала поддержку, поняла, что она не одинока в этой толпе.

— Хотите, я принесу вам выпить? — предложил он. — Я тут немного дома.

— Дома?

— Я прохожу военную службу в посольстве. По линии взаимодействия. Национальная активная служба. Торговый атташе при посольстве Франции Патрик Сомбревейр к вашим услугам, — представился он, щелкнув каблуками, в шутку подчеркивая свое протокольное присутствие. — Вы тут на каникулах?

— И да, и нет, — ответила Бени. — Я живу в Париже, но я отсюда. Я живу в Ривьер-Нуаре у бабушки на каникулах.

В ответ на его щелканье каблуками она, играя, сделала легкий реверанс, уместный разве что на балу Додо.

— Бенедикта де Карноэ, — объявила она, удивляясь, что назвала имя, которое никогда не употребляла.

Он молчал. Ему хотелось задать ей много вопросов, но то ли от робости, то ли по осторожной сдержанности он просто смотрел на нее, даже разглядывал, и улыбался, радуясь, что находится рядом, ожидая какого-нибудь слова или знака, чтобы понять, что делать дальше: уйти, если ему не повезло, или остаться, чего ему очень хотелось.

Бени подхватила предоставленную ей инициативу. Мысль о том, что он может уйти в тот момент, когда ей так надо с кем-то поговорить, кому-то понравиться — а она ему нравилась, это было очевидно, — показалась ей такой неприятной, что она сделала именно то, на что он надеялся. Она сняла очки, продемонстрировала глубокий взгляд своих изумрудных глаз и улыбнулась.

— Я хочу пить, — произнесла она.

Он радостно встрепенулся.

— Так пойдем выпьем шампанского, отметим наше знакомство, — предложил он.

Он крепко взял ее за руку, чтобы не потерять в толпе, и направился к буфету.

Медленный танец закончился. Вивьян с Дианой проснулись и, направляясь к Бени, делали ей усиленные знаки.

— Подождите, — сказала она, — вон мой кузен.

И вместе с Патриком направилась к Вивьяну.

— Даже если вы услышите, что я говорю странные вещи, — прошептала она на ухо Патрику, — не опровергайте меня, очень вас прошу. Это шутка, потом я вам все объясню.

Патрик был слишком хорош собой, чтобы Вивьян мог не отреагировать на него. Бени прекрасно знала его и отметила, что и на этот раз не ошиблась. Вивьян смотрел на Патрика, и в этом взгляде были немой вопрос, удивление и вспышка интереса. Вивьян стал вдруг холодно вежливым, а у него это означало, что он принял трепещущую стойку охотничьей собаки с навостренными ушами, которая видит, как мимо пробегает упитанный заяц. Бени с облегчением заметила, что интерес к Патрику совершенно отвлек Вивьяна от бонсайки. Она перестала существовать.

— Патрик, — торжественно произнесла Бени, — представляю вас моему кузену Вивьяну де Карноэ. Это мой лучший друг.

Потом, повернувшись к Вивьяну:

— Патрик, мой жених, — заявила она.

Предупрежденный Патрик не дрогнул. Сообщник шутки воспользовался ситуацией и, напустив на себя жениховский вид, властной рукой обнял Бени за плечи.

— А свадьба скоро? — с сомнением спросил смущенный Вивьян.

Бени и Патрик весело смотрели друг на друга. И, не сводя с нее глаз, Патрик ответил:

— Дату мы еще не назначили, но это не заставит себя долго ждать.

Вот так, с вызова, с игры, началось приключение Патрика и Бени.

Глава 18

Это и вправду не заставило себя долго ждать. Эта комедия, результатов и деталей которой он не знал, очень подходила Патрику Сомбревейру, и у него возникло желание превратить розыгрыш в реальность.

Менее недели прошло, а он уже был влюблен в эту высокую девушку, которая явилась ему такой растерянной в толпе в Роуз-Хилл. Ему даже не понадобилось время, чтобы воспылать чувствами к Бенедикте де Карноэ — пусть будет Бени! — чья спокойная и величавая красота на ходу обрывала свист хулиганов и вселяла мечтательность в мужчин всех сортов и возрастов. Он восхищался каждым ее движением и жестом; сидя в кабинете посольства, он с трудом концентрировался на работе, его преследовал образ молодой светловолосой богини, с прямыми плечами и маленькой грудью, такое удивительное сочетание хрупкости и силы. Он закрывал глаза и видел прекрасное лицо с высокими кельтскими скулами, унаследованными от предков из далекой Бретани, тонкую кожу, едва тронутую загаром цвета розового шиповника, несколько веснушек на маленьком прямом носике, глаза — от серого цвета до голубого и зеленого, в зависимости от настроения и освещения, твердо очерченную челюсть — свидетельство того, что временами девушка может быть властной, ее губы, полные в середине, как у гурманов, и тонкие в уголках, как у хитрецов, и изящные ушки с ровным краем и мясистой мочкой, что говорило о нетерпимости и гневе. А эта надменная манера возвращать на место рывком головы буйные волосы, в которых солнце играло золотыми красками, волосы густые и шелковистые — результат достатка, ухоженности и хорошего питания.

Эта красота вскружила ему голову, только время или смерть могли уничтожить ее. Но и в этом уверенности нет, так как останется скелет; как он успел заметить, сложена Бени пропорционально.

И еще были ум, воображение, любознательность и чувство юмора, составляющие очарование этой девушки. Даже ее недостатки казались Патрику привлекательными: ее безрассудная чувствительность, ее неудержимая гордость и даже причудливые перепады настроения — от ледяного пренебрежения до нежности и трепетного теплого внимания. Циклические скачки от дикой радости к внезапным приступам печали, которая замораживала ее, делала глухой, немой, далекой и недоступной; когда она выходила из этого состояния, то напоминала человека после долгого путешествия — он удивляется, что видит знакомое убранство, которое, казалось, позабыл.

С ней было нелегко, но такое создание, как она, делало бесцветными всех девушек, которые волновали его раньше — с тех пор как он достиг возраста, когда девушки начинают волновать. За одну неделю она стерла из его памяти всех женщин, честно говоря, не столь уж многочисленных. Он был занят учебой, экзаменами и конкурсами, и на продолжительные связи и романтические авантюры времени не оставалось.

Разве парню двадцати или двадцати пяти лет, привлекательной наружности и с приветливым характером, так уж необходимо увиваться за девчонками? Очень быстро Патрик Сомбревейр понял, что нет. Спрос с их стороны был такой большой, что чаще всего ему оставалось только выбирать. Удивительно, но у них будто шило в заднице сидело, у всех — от маленьких вульгарных блудниц, которые завлекали его насмешками в поезде до Жуи-ан-Жозас, до модниц из окрестностей Сьянс-По, которые носили килты и ленты и душились смесью ежевики и мускуса, этим составом, изобретенным парфюмером с улицы Гренелль и ставшим любимым запахом пригорода Сен-Жермен.

Этим блудницам или этим, пахнущим ежевикой с мускусом, Патрик время от времени позволял себя соблазнять, но при этом никогда не связывался с истеричками, прилипалами и помешанными на браке — даже не подозревая, что все они были именно такими, от самых бесстыдных до самых, казалось, далеких от этого.

Кроме Софии, которая лишила его девственности в семнадцать лет и была значительно старше его, Софии, которую он иногда навещал в отсутствие ее мужа. Патрик в основном вел вполне целомудренный образ жизни, это удивило бы многих его друзей, которые без конца хвастались своими победами.

Что до брака, то слово, конечно, привлекательное, но отягощенное обязательствами и принуждениями; он старался об этом не думать, а если и думал, то как о неизбежном сроке платежа, пока еще далеком. Когда закончится его учеба и ситуация станет стабильной, у него будет много времени подумать об этом.

Чем была вызвана перемена: удалением от родины, обаянием этой Бени, такой непохожей на других, или тем, что недавно ему исполнилось двадцать семь лет, — но Патрик Сомбревейр впервые в жизни нашел нормальным и даже приятным, что его засунули в шкуру жениха. Более того, он готов им стать на самом деле. Да, Бени была именно той женщиной, которую он хотел видеть матерью своих детей. Она была тайным включением в его планы на будущее.

Примерно так он торжественно объявил как-то вечером в маленькой ажурной беседке, которая возвышалась над пляжем перед ее домом и куда она привела его, чтобы показать закат солнца. К его огромной радости, она ответила согласием. Дальше все развивалось стремительно. Прилежный ученик Высшей экономической школы, он умел распознать верное дело и действовать быстро. Они обручились. Они даже любовью занимались как-то ночью в спальне Бени, куда он пробрался на цыпочках, когда все окна в доме погасли. Никто этого не заметил, или же все сделали вид, что не заметили.

Планы на будущее выглядели прекрасно. В конце августа Бени вернется во Францию и будет работать над диссертацией по Аполлинеру. А когда выдержит конкурс на должность, то станет преподавателем. Патрик не возражал против женской занятости и поддерживал ее стремление учиться. Срок его службы в посольстве закончится в октябре, и он приедет в Париж, чтобы вступить в должность директора UTA, которую ему обещали, это позволит им совершать путешествия со значительной скидкой. В декабре она вернется на Маврикий, проведет праздники, как обычно, с семьей и пробудет там до февраля, готовясь к свадьбе в Ривьер-Нуаре: так захотела Бени, для которой свадьба могла быть красивой и радостной только на Маврикии. Кузен будет ее свидетелем. А свидетелем жениха будет его брат Жан-Франсуа, он, пользуясь случаем, проведет со своей женой отпуск на Маврикии. Еще он решил пригласить своих родителей, которые после собственного свадебного путешествия практически не покидали свою аптеку в Орлеане. Жизнь и вправду обещала быть прекрасной.

Глава 19

Вивьян же так вовсе не считал. Сначала его позабавила шутка Бени, но потом он счел ее затянувшейся. Теперь весь остров гудел о предстоящей свадьбе Бени де Карноэ с молодым «альтернативщиком». Тереза, его матушка, оскорбилась, что Патрик Сомбревейр не остановил свой выбор на одной из ее дочерей, и даже устроила по этому поводу обед. Она открыто жалела бедного мальчика, который взваливает на себя эту Бени, эту кучу гнилого манго, которая по дешевке всучена на рынке Порт-Луи. В конце концов Вивьян разозлился.

— Но, мама, этот брак просто шутка. Вы же знаете Бени. Иногда она не знает, что изобрести, лишь бы заставить говорить о себе.

— В самом деле шутка? — завелась Тереза. — Ну и ну! Тогда зачем она знакомила этого парня с бабушкой, та теперь без умолку только о нем и говорит. Она так рада, что избавилась от своей Бени — и, между прочим, я ее понимаю, — что его без конца приглашают в «Гермиону» и угощают самыми изысканными блюдами. Если это и шутка, то весьма сомнительная, сам понимаешь.

Вивьян не стал продолжать спор с матерью, прекрасно зная, до каких всплесков она может дойти, но его это сильно задело. Он знал, что Бени на все способна из лихачества, и, когда она зашла к нему в мастерскую, он решил выяснить все до конца.

— Ты не должна была вовлекать в эту грубую шутку бабушку, — твердо заявил он. — Она не любит, когда шутят такими вещами. Ей не до юмора. Она тебе поверила. Она радуется. Она готовится к празднику. Это нехорошо. Она уже в возрасте. Она слабая.

Он сидел за рабочим столом и, не прерывая речи, продолжал чертить, стирать что-то резинкой, сдувать крошки, и все это, не глядя на Бени.

— Ты о чем мне тут поешь? — возразила Бени. — Я вовсе не насмехаюсь над ней. Я ей не сказки рассказываю. Мы с Патриком пришли к ней и сказали, что собираемся пожениться. А кому мне об этом говорить? Это она меня воспитала, моей матери наплевать, а отца тут вообще нет. Мне кажется это абсолютно нормальным. Она очень рада. Патрик ей нравится. Видел бы ты, как она наряжается, когда он приходит обедать, как будто это она невеста. Уверяю тебя, для нее это не драма, а совсем наоборот. Теперь она только и думает о празднике, который мы устроим в «Гермионе», совсем как раньше. Наконец-то она сможет достать свой хрусталь и скатерти, которые уже особо никому не нужны. Она составляет списки гостей. Она на двадцать лет помолодела… Уверяю тебя, стоит выйти замуж уже для того, чтобы доставить ей удовольствие.

На этот раз Вивьян поднял голову; опираясь локтями на стол и обхватив подбородок, он смотрел Бени прямо в лицо.

— Прекрати, — строго сказал он. — Прекрати свои глупости!

— Ты что, мне не веришь? Ты не веришь, что я выхожу замуж за Патрика?

— Нет, — отрезал Вивьян. — Я тебе не верю.

— Ну так ты не прав, — заверила Бени. — И это глупо, я как раз и пришла просить тебя быть моим свидетелем. Ты слышишь меня? Я ВЫХОЖУ ЗАМУЖ.

— Это невозможно!

— Как это невозможно? Я что, страшилка, чтобы на мне не хотели жениться? Ты это хочешь сказать?

Он растерялся, стал ерошить волосы.

— Ладно. Допустим, что это правда, — сдался он. — Но зачем? Ты что, любишь его?

— Я не знаю, — задумчиво произнесла Бени. — Мне с ним спокойно. Я старая, знаешь ли, мне двадцать четыре года…

— Не пойдет! — завопил Вивьян. — Что с тобой происходит? Ты старая? Ты страшная? Ты чокнулась, бедная моя девочка, вот это точно.

— Не донимай меня, — спокойно попросила Бени. — Я не мешаю тебе жить своей жизнью.

Она и вправду не мешала ему так жить, во всяком случае почти. Разве она злилась, когда Вивьян влюбился в парня? Когда никому, кроме нее, он не мог довериться и рассказывал ей о своих порывах, удовольствиях, печалях и о своих любовях? А, Бог тому свидетель, Вивьян влюблялся каждые три дня. Разве не она терпеливо и дружелюбно утешала его, когда отплывал молодой русский моряк, которого он встретил в Порт-Луи? По меньшей мере две недели она стойко выслушивала откровения о прелестях этого исчезнувшего Бориса. Так неужели она просила слишком много — просто понять, что она пытается скрасить свою жизнь? Однако ревность Вивьяна, честно говоря, была ей приятна. Как же все это запутанно!

Она встала и прижалась лбом к оконному стеклу. Большое окно постройки открывало контрастный пейзаж с отвесными скалами, бесцветными засохшими эвкалиптами и кричаще-зелеными померанцевыми деревьями. Лес спускался с вершины горы и заканчивался здесь, между домами, старые хвойные деревья смешивались с молодыми посадками. Кокосовые пальмы колыхались на ветру. Желтая сера, усеянная цветами аламанды, сияла на фоне серой растительности. Двуцветный кустарник взбирался по остову железного дерева, уже давно мертвого, превращая его в бело-розового попугая, откуда торчали темные когти обнаженного дерева. Внизу дом Лоика де Карноэ окружала английская лужайка, аккуратно подстриженная, хорошо политая, зеленая, отливающая сталью, она создавала контраст с каменистой грубой почвой. Две женщины, следящие за садом, перьевой метлой вяло выметали веточки с лужайки на лопату с длинной ручкой. На солнце сверкал лазоревый прямоугольник бассейна, обсаженного терминалиями с блестящими листьями. На горизонте огромная темно-голубая скала лежала на бледно-зеленой лагуне. В нескольких шагах от дома неожиданно появился молодой олень, из-под его копыт катились камешки, он искал пастбище, которое гора ему больше не могла дать. Он стоял прямо, настороженно подняв голову, принюхиваясь к воздуху. Было видно, как вздымается его грудь. Вдруг он грациозно подпрыгнул, перемахнул через кустарник и исчез. И от этого легкого прыжка, неясно почему, сердце Бени сжалось.

— Я не хочу оставлять все это, — произнесла она, не оборачиваясь. — Но я сыта по горло жизнью, которую я веду, парнями, которых я встречаю то здесь, то там, нигде я не останавливаюсь надолго, я не привязана ни к чему и ни к кому. Может, настало время рожать детей и сгодиться хоть на что-то. Я пытаюсь жить, чтобы мне не было так плохо, ты понимаешь? Я готова к этому, ты мне веришь? Я хочу идти прямой дорогой, стать простой женщиной, понятной, без приключений, и Патрик идеален для этого. Он не сумасброд. Он не изобретательный, как мы, но он точно знает, куда идет. Он уже спланировал свою жизнь до самой смерти, это надежно. И потом, он любит меня.

— А ты?

— Ты мне надоел. Я не верю в браки по любви. Ты сам видел, что выходит из этих браков по любви. Посмотри на них на всех — жалкие, усталые, озлобленные или же ставшие равнодушными после нескольких лет, каждый обманывает другого, желает его смерти или, как минимум, его отсутствия. Эта красивая страсть утихает. С Патриком я могу согреться. Может быть, со временем, когда пройдут годы, однажды я пойму, что тоже люблю его. Не страсть, а любовь на медленном огне, бессмертная любовь.

— Все это кажется мне слишком мрачным, — заметил Вивьян. — Ты не боишься, что взвоешь от этого разумного?

— Когда-то давно я читала письма Стендаля к его сестре Полине, она была в том же возрасте, что и я сейчас. Он советовал ей выйти замуж, потому что нужен «…чтобы жить, драгуну — конь, а девушке — муж». Но выйти замуж нужно не абы как. Тем более не по страсти. Он писал, я наизусть помню: «Как, черт побери, в союзе мужчины и женщины найти необходимые условия, чтобы возникла и поддерживалась страсть? Нет ни одного. Это теория дала такой результат, но некоторые браки, как мы видим, опровергают его, это оттого, что тот из супругов, у кого больше ума, играет комедию для другого, а оба для общества». Еще он пишет Полине: «Поэтому я думаю, что счастье надо искать в хорошем муже. Мы договариваемся с ним об отношениях с той долей приветливости, какую от всей души испытываем к людям, которые делают нам добро. Муж делает вас матерью детей, которых вы обожаете, наполняя вашу жизнь не романтическими эмоциями, они невозможны физически (по природе нервов, которые не могут быть долго натянутыми до одинаковой степени, и потому, что всякое повторяющееся впечатление становится более легким и менее ощутительным), но разумным довольством». Вот то, чего я хочу. Патрик будет именно таким мужем. Без особой фантазии, но приветливым и спокойным, как оазис.

Вивьян положил карандаш, подошел к ней и осторожно, нежно, положив руки ей на плечи, прижался виском к виску.

— Ты самая сумасшедшая из всех сумасшедших, — вздохнул он, — но такой я тебя и люблю. Я никогда не расстанусь с тобой, я такого даже вообразить себе не могу.

Глава 20

Когда надо было выбирать тему для диссертации, университетский преподаватель, ее руководитель, предложил Бени тему «Любовная экспрессия в творчестве Гийома Аполлинера». Это предложение не было случайностью. Феликс Роме специализировался по литературе XX века, в частности, по Аполлинеру, он тогда работал над монографией об этом поэте с перевязанным лбом, которая должна была принести ему славу. Расписание, перегруженное занятиями и конференциями, не позволяло ему проводить все необходимые исследования в этом направлении. Эта маленькая Карноэ, похоже, работяга. Он снабдил ее минимальными сведениями, необходимыми для написания главы. Феликс Роме не в первый раз использовал студентов как юнг на своем университетском корабле, капитаном которого он считал себя.

С творчеством Аполлинера Бени была мало знакома, она помнила только кое-какие длинные отрывки из школьной программы, которые они там подробно разбирали. Какие-то смутные воспоминания о ядовитом безвременнике, о коровах в осеннюю пору и о бродячих акробатах с барабанами и золочеными обручами. («Объясните, почему плодовые деревья склонялись в поклоне, когда эти акробаты издали делали им знак? Почему склонялись?»)

Или еще какая-то непонятная история о зеленых елках в острых колпаках где-то на берегу Рейна, с горой, которая рожает, на этом месте весь класс начинал хихикать.

Пролить свет на эти тени, вводящие в заблуждение, могли только сноски внизу страницы, а это разрушало музыку стиха и гасило искры. Что до автора, с его странным именем, с согласными-ловушками — п, лл, н, — он оставался незнакомым. Учителя третьего класса редко углублялись в жизнь поэтов, этих странных существ, которые переворачивают все с ног на голову, как всем прекрасно известно. Имя «Аполлинер» написано прописными буквами в конце стихотворения, он был Автор. Точка. Знаменитый и мертвый, без возраста, брат других мертвых лириков, Альберов, Саменов, Хозе-Марий де Эредиа и Франсиса Жамма; это все дети дьявольской пары — Лагарда и Мишара.

Для диссертации Бени очень быстро заполнила эти пробелы. За несколько недель она прочла всего Аполлинера: стихи, прозу, хроники, театральные пьесы, очень и не очень хорошие, и даже его эротические романы. Но все время возвращалась к поэмам, восхищаясь и удивляясь, как раньше она могла не знать такого изящества душераздирающих или насмешливых жалоб. Слова того, кого она отныне фамильярно называла Гийомом, постоянно вертелись у нее на языке:

От старого ты так устала мира,

О, Эйфелева башня, о пастушка,

Стада мостов так блеют этим утром…

или

Как возвратиться в океаны детства? —

Пройтись в июне помосту Искусств

В сиреневом туманном свете утра…

О, как я не хочу тебя забыть,

Мою голубку, гавань, Дезираду…

Через бессмертную силу этих слов посмертное очарование Гийома захватило ее. Она терпеливо, страница за страницей, воскрешала его, будоража библиотеки и букинистов. Действуя, как детектив, она по кусочкам восстанавливала его жизнь, по свидетельствам тех, кто его знал, друзей и умерших любовниц, к которым она испытывала ревность. И абстрактный неясный автор из школьных учебников уступал место молодому эмигранту, полуполяку-полуитальянцу, но совершенному французу, незаконнорожденному отпрыску благородного семейства, умершему в тридцать восемь лет от жестокого гриппа, за два дня до перемирия 1918 года.

Теперь он обрел имя, и даже много имен: Вильгельм Аполлинер де Костровицкий, он же Гийом и Ги для дам, которые в изобилии присутствовали в сердце и в постели этого толстого парня, такого некрасивого, но такого очаровательного, вечно влюбленного и всегда разочарованного. Они не могли устоять перед вниманием, которое он им оказывал, перед его пылом и его улыбкой. Возраст и темперамент тех женщин, в которых влюблялся Гийом, совпадали с возрастом и темпераментом Бени, и, сраженная, она попала в плен его чар, как муха в паутину.

Той весной молодому человеку, умершему более шестидесяти лет назад, она уделяла куда больше внимания, чем живым любовникам или сверстникам, которые вертелись вокруг нее. Она всегда ценила красивых, ангелоподобных мужчин с изящными чертами, она таяла перед элегантным изяществом тонкого и длинного, а тут вдруг ее взволновала тяжелая массивная фигура поэта, любившего хорошо покушать, с заплывшим, как будто вылепленным из жира лицом, с широкими бровями ревнивца, сросшимися на переносице хищного носа.

И он даже не пытался бороться с этой тучностью. Гийом носил поношенную одежду, мешковатые, слишком длинные пиджаки и возлагал на затылок своего большого черепа маленькие смешные клоунские шляпы. Под воротниками его белых рубашек галстуки были завязаны поспешно и криво, а его бабочки били крыльями наискось.

Но Бени тронуло это полное отсутствие кокетства. Она с умилением рассматривала его бесформенные, слишком короткие брюки, плохо державшиеся на животе, которые открывали толстые лодыжки и огромные ступни деревенского почтальона.

Фотографиями Гийома, которые ей удалось раздобыть во время поисков, она обвешала свою комнату. На одной из них его широкое лицо было озарено улыбкой — фейерверком хитрости, ума и детского удовольствия, Бени почти слышала носовой смех, который, должно быть, брызнул за несколько секунд до того, как сделали снимок. Этот заразительный смех Гийома остался в памяти его друзей, они долго помнили, уже после его смерти, этот глубокий смех, от которого он сотрясался в приступах радости и, пытаясь унять, двумя пальцами зажимал себе нос. Или на другой фотографии, где он сидел со скрещенными руками, как бы размышляя, — этот жест ожидания и отдыха, перенятый от коллег-кюре, когда он еще ходил шеренгой в часовню или на занятия. Жест благопристойной скуки на мессе, жест, изображающий внимание и позволяющий ввести в заблуждение докучливого профессора, жест зародыша, защищающего свое сердце.

У камина, рядом с зеркалом, она прицепила другого Гийома, светского, в безупречном галстуке, пытливо смотрящего на нее. И другого, тридцатилетнего, вожделенно лежащего на диване в окружении книг, и над всем этим плавал запах опиума.

Рядом с кроватью Бени повесила фотографию, которая нравилась ей больше всех остальных, на ней он сидел в артиллерийской форме, с перевязанным после ранения лбом и свисающей со спинки стула рукой. С потемневшей от двухдневной щетины щекой, — а ведь он так любил бриться! — усталый, но воинственный, он смотрел на Бени вполоборота, с вымученной улыбкой на губах. Эта фотография не была неподвижной, изображение говорило и даже шевелилось. Менялось выражение лица. Просыпаясь, Бени замечала, что иногда взгляд Гийома загорался от ее наготы, и это беспокоило ее. Он напоминал о дикой чувственности, постоянной сексуальной одержимости, о которой Бени знала из его творчества; все его галлюцинации были выражены в его эротических романах и откровенных письмах. И тогда этот Гийом, остервенелый, нюхающий, лижущий, сосущий, педераст и отец Фуэттар, сходивший с ума от женских задниц, заставлял ее вздрагивать и натягивать простыню до подбородка, укрываясь от его взгляда. Но все было напрасно, она не могла скрыться от него. Она чувствовала, как он отделяется от стены, обретает форму — и какую форму! — и приближается к ней. А она, свернувшись клубочком под простыней, возбужденная, испуганная и в то же время радостная, бунтарка и рабыня, готовая на все, чтобы доставить ему удовольствие, желающая и нежелающая, мятежница и покорная пленница. А иногда совсем наоборот: улыбка Гийома застывала, утончалась, и его бумажный взгляд становился почти испуганным, умоляющим, как взгляд обычного молодого человека, который хочет видеть и видит приближение смерти и зовет на помощь ее, Бени.

Она перестала выходить, разговаривать, отказывалась видеться с друзьями, не подходила к телефону, она была в полной власти этих Гийомов, которые, стоило ей переступить порог комнаты, соединялись в единственного, за которым она как тень следовала по Парижу. Он увлекал ее на набережную Сены, на остров Сен-Луи, по улицам Отея, пропахшим платанами, карамелью и кошачьей мочой. То же самое происходило на Монмартре и на бульваре Сен-Жермен, в двух шагах от ее жилища, и в квартире под крышей, над Бизутом — этим маленьким бистро, где она всегда завтракала и даже не замечала дощечку, которая указывала, что Гийом жил и умер в этом доме. Он тут, а она на улице Бон, они были за одной стеной с разницей в полстолетия. Бени, которая никогда не была набожной, стала посещать церковь Святого Фомы Аквинского, зажатую уродливыми строениями начала века, в глубине крошечной улицы, где Гийом венчался с маленькой рыжей женщиной и где 13 ноября 1918 года его друзья прощались с ним.

Неодолимая сила влекла ее туда, подталкивала в спину, часто против ее воли заставляла делать крюк, чтобы подняться по ступенькам, войти туда и обойти церковь в полумраке. В такие моменты тень Гийома оставляла ее, боясь помешать ее сосредоточенности. Никакая другая церковь не притягивала ее так, она это проверила.

Иногда, в неурочные часы, она натыкалась на закрытые двери и от этого испытывала настоящее отчаяние. Как можно закрывать двери перед тоской, которая пришла сюда укрыться? Кюре, которому она задала этот вопрос, подозрительно посмотрел на девушку, которая ничуть не походила на обычных овечек. Он объяснил ей, что необходимо соблюдать меры безопасности, как трудно следить за порядком, о работе по расписанию. Ответ музейного служащего.

Как-то утром на паперти храма Святого Фомы Аквинского Бени впервые испытала одну из феноменальных галлюцинаций, которые впоследствии будут продолжаться в других ситуациях.

Полдень. Прекрасный майский день. Погода была мягкая, а воздух теплый, когда она входила в церковь. Через несколько минут, когда она вышла, неожиданно стало очень холодно. Перед церковью на бульваре Сен-Жермен деревья выглядели не по-весеннему. Ледяной ветер срывал с их голых веток последние мертвые листья. Легко одетая Бени задрожала. Ее очень удивила толпа, стекавшаяся на маленькую площадь, которая за несколько мгновений до этого была безлюдна. Люди были одеты в старомодные костюмы, как для съемок фильма. На женщинах — их было большинство — черные платья и пальто по щиколотку. Муфты и широкие шляпы с вуалетками, собранными под подбородком. Мужчины, в темных рединготах и жестких воротничках, не переставая, снимали и надевали высокие шляпы, приветствуя новоприбывших. Многие с усами и короткими бородками. Среди молодых многие были в военной форме. Раненные, изувеченные, с наградами на груди, они медленно приближались к церкви, опираясь на палки, подпрыгивая на костылях, в сопровождении молодых женщин, готовых помочь этим выжившим, с изуродованными лицами и картонными носами, которые придавали им клоунский вид.

Толпа продолжала прибывать на маленькую площадь, поднимаясь к паперти церкви, где стояла Бени, окаменевшая от холода и потрясения. Она ничего не узнавала на этих знакомых улицах, по которым она каждый день ходила. Дома вокруг нее уменьшились, почернели и изменили фасады. Исчезли бутики, все стало неузнаваемым. Кафе напротив церкви, куда Бени часто ходила забавляться на игральном автомате, сузилось, окна с темными деревянными рамами вытянулись, а внутри виднелись занавески в цветочек. Дорога перед церковью теперь была вымощена деревянными плитами, они поскрипывали под копытами лошадей, убранных черными султанами и впряженных в катафалк с большими колесами. Бени показалось, что звуки города и даже воздух стали другими. Издали был слышен гул толпы.

Желая вернуться в реальность, Бени поискала взглядом съемочную группу фильма, камеру, машины, осветительные приборы. Но она не увидела ни оператора, ни осветителей, ничего и никого, способного дать объяснение этому необычайному собранию.

Она как вкопанная стояла на ступенях в нелепых джинсах и белой футболке среди элегантно одетых людей из другой эпохи. Удивительно, но никто не замечал девушку, которая дрожала на паперти. Взгляды на ней не останавливались. Она была невидима.

Толпа приближалась к широко распахнутым дверям церкви. Поверх траурных одежд Бени видела флаги. Сквозь перезвон колоколов были слышны военные сигналы, зовы, крики, а через открытые двери церкви раздавались звуки органа. В воздухе стоял запах лошадиного навоза, пота и шипра.

Бени была оглушена, у нее закружилась голова. В ушах зазвенело, возникла головная боль. Она закрыла глаза. Когда она их снова открыла, все исчезло. Никакой толпы. Никакого шума. Площадь с модными бутиками и уродливыми строениями приняла свой обычный вид. Вернувшееся солнце ласкало ее руки. На деревьях была листва. Контролеры с автомобильной стоянки поднимали таблички с номерами машин, припаркованных с нарушением правил. Набитые автобусы ехали к Сене по улице Дю-Бак.

Дрожащая Бени опустилась на нижнюю ступеньку паперти и закурила сигарету. Позади нее высокие двери церкви были закрыты. На бульваре и на прилегающих улицах обычное движение машин. Город шумел, как всегда, а Бени с наслаждением вдыхала отягощенный углекислым газом воздух. Вокруг нее все стало привычным, и от этого она испытывала огромную радость; это была радость космонавта, ступившего на родную почву после долгого и опасного путешествия. По своим часам она определила, что с тех пор, как она вышла из церкви, прошло несколько секунд. Наверно, от сильной усталости она на мгновение заснула и то, что она видела, просто приснилось ей: такое объяснение вполне устраивало ее. Все это от усталости. Ее исследования о Гийоме Аполлинере выходили далеко за рамки университетского задания. Но тема, предложенная Феликсом Роме, давила на нее, она довольно быстро заметила это. Сам Гийом интересовал ее больше, чем кропотливый анализ стиля его любовных творений.

Среди женщин, которых он любил, больше всего ее интересовала Луиза де Колиньи-Шатийон, он звал ее Лу или Лулу в зависимости от настроения; он сгорал от любви к ней почти шесть месяцев, писал ей пылкие письма и красивые стихи. Все мертвые дамы, которые волновали дорогого Гийома, вызывали у Бени ревность, эти Мари, Мадлен и Жаклин, не считая тех, чьи имена не запомнились. Но интересовала Бени только Лу, самая безумная и мимолетная, а раз мимолетная, значит, самая любимая. Короткая история пламенной любви толстого Гийома и молодой соблазнительной женщины, которая в Ницце вела вольный образ жизни. Контраст между мирным и фривольным Лазурным Берегом 1914 года и Западным фронтом; страстные объятия артиллериста Гийома де Костровицкого со своенравной Лу, восторженность кратких обещаний и опиумные наваждения; и все эти болезненные недоразумения между его любовью к ней и ее любовью к путешествиям. Чувственные письма со словами нежности, гнева или ревности, написанные Гийомом в отблеске снарядов Мормелона, которые Лу едва читала, забвение разлученных любовников — вот что интересовало Бени гораздо больше, чем тропы Гийома Аполлинера, вот о чем она хотела написать. Эта история любви, короткая, неистовая и печальная, переворачивала ее, она находила в ней отношения, которые не совсем понимала.

Она поделилась этим с Феликсом Роме, который, проверяя ее работу, остался очень недоволен. Он не понимал, как одаренная ученица, обеспеченная блестящим университетским будущим, могла так попасть впросак. Он попытался убедить ее в том, что она заблуждается, что идет по неверной дорожке, уделяя чрезмерное внимание этому эпизоду, этой ничего не значащей связи с графиней де Колиньи, которая вдохновила его на красивые стихи, но далеко не на самые лучшие. Нет, эта Лулу не представляет никакого интереса. По его мнению, по мнению Феликса Роме, эта маленькая рыжая тварь, которая любила порки, была всего лишь вульгарной женщиной, а ее влияние на жизнь и творчество Аполлинера куда меньше, чем мясистой англичанки Анны Плейден, в которую он влюбился на берегах Рейна в двадцатилетнем возрасте. Меньше даже, чем влияние художницы Мари Лоренсен, с которой он прожил долгие годы. В доказательство он приводил отсутствие интереса у биографов Аполлинера, которые лишь вскользь упоминали ее имя.

Бени защищалась.

— А Ницца? А опиум? А война?

Роме, раздраженный этой настойчивостью — он и не знал о настойчивости этой Карноэ, — в итоге взорвался.

— Ну и что — опиум, Ницца, война, что вы будете делать со всем этим хламом?

— Я еще не знаю, — мечтательно ответила Бени. — Может быть, книга или фильм…

У Роме задергалось лицо. Эта девчонка просто идиотка! Книга! Мало того, кино.

— Вы вообразили себе, что сделаете бестселлер из этой жалкой истории? Но если до вас никто этого не сделал — подразумевается: если я, Роме, большой, бесспорный специалист по Аполлинеру и т. д., — значит, это того не стоит. Поэтому возвращайтесь к вашей теме и не выходите за ее рамки. Бросаясь в подобные фантазии, вы можете положить конец своей карьере. Звание преподавателя — это не кино.

— Я думаю, вы правы, — задумчиво произнесла Бени. — Моя университетская карьера обещает быть плохой. Я никогда не стану преподавать. Зато, я думаю, я начну развлекаться.

Глава 21

— Останови, — потребовала Бени. — Останови машину. Повтори, что ты сейчас сказал.

Вивьян послушно припарковал «пежо» на земляной площадке со стороны моря и заглушил двигатель. Он прекрасно понимал — такую важную новость трудно осознать на ходу.

— «Гермиона» принадлежит тебе, — повторил он, чеканя слова. — Бабушка подарила ее тебе. Это черным по белому написано в завещании. «Гермиона» вместе с обстановкой, прилежащими землями и даже солеварнями. Все от моря до дороги — твое. Дома только об этом и говорят. Моя мать просто в ярости. Она сама мечтала стать хозяйкой «Гермионы». Мало того, ею стала ты. Что до отца, он злорадствует. Уверен, он не в восторге, что не получил этот дом, все-таки там прошло его детство, но видеть, как жена бесится, — это бальзам на сердце.

— Но почему я? — допытывалась Бени. — Почему дом она подарила мне, а не кому-нибудь из своих детей?

— Ты за них не волнуйся. Они не забыты и не ущемлены. Насколько мне известно, «Гермиону» бабушка собиралась оставить Иву. Но она так и не смирилась с его бегством и тем более с его молчанием. Тогда она подарила дом дочери Ива, тебе. Мы, то есть мой отец, наследует земли Ривьер-Нуара. Шарлотта, Эрван и остальные разделят сахарные заводы, базальты, солеварни, чайные плантации в Шамареле, охотничьи угодья, фабрику, здание в Керпипе, дом в Мока, офис, ресторан в Порт-Луи, пакет акций, теперь мы главные в «Симпсоне», а от него зависят гостиницы и туристические клубы. И еще счета в Швейцарии, кстати солидные, это дедушка открыл их давным-давно, никто о них и не знал. Он был осторожен, это на всякий случай, если придется вдруг покинуть Маврикий, вот он в Европе соломки и подстелил. Предусмотрительность эмигранта. Так что тебе нечего комплексовать по поводу «Гермионы». Это наследство скорее сентиментальное, думаю, поэтому бабушка и оставила тебе ее. Она знала, как ты привязана к дому.

— Но ты тоже любишь его, этот дом…

— Но мой отец не удирал, — усмехнулся Вивьян. — Я вообще не фигурирую в завещании. Но ведь мы с тобой одно и то же, и я рад, что «Гермиона» твоя. Если ты решишь затеять ремонт, я тебе помогу. Там есть что делать. Например, надо крышу чинить. Некоторые балки подточены червями, их надо заменить. Солома старая, местами сорвана. Ее птицы исклевали. Следующего урагана она не выдержит.

Вивьян остановил машину перед Бэ-дю-Кап, а не на том берегу, где они обычно купались, празднуя возвращение Бени. На этот раз им обоим было не до ритуального купания; это возвращение было совсем другим. Вивьян развивал свою идею по поводу крыши «Гермионы», предлагал сменить солому на дранку, прибить и покрасить бледно-зеленым цветом, она очень красиво смотрится на старых колониальных домах и лучше сохраняется под ветрами и водяной пылью; а Бени, слушая его, вновь почувствовала безмятежное могущество исключительной красоты этих мест. Закатное солнце освещало темную массивную гору Морн и придавало ей легкую нежность. Мягкий морской прибой был здесь почти не слышен, длинные тихие волны шли откуда-то из-за горизонта, следуя друг за другом до песчаного берега, без пены на волнистой зыби, такие мирные, что даже не нарушали равновесия рыбака в пироге, забрасывающего сеть. И такая гармония исходила от этого мирного моря, спокойного света, мягкого воздуха, от лодки с рыбаком и от Вивьяна, уверявшего, что знает в Порт-Луи китайца, который делает дранку для реставрации старых крыш, что Бени чувствовала, как тает усталость от долгого путешествия, а ужасная тревога, раздиравшая ее от самого Парижа, покидает ее.

Она боялась этого возвращения из-за бабушки, которой больше уже никогда не будет, боялась большого дома, опустевшего с ее смертью; а теперь появилась надежда, что, может, все это будет не так ужасно, как ей казалось.

И больше, чем от красоты моря, — это умиротворение, исходящее от Вивьяна. Лучезарность Вивьяна вселяла в нее бодрость. Столько раз она испытывала это на себе со времен своего детства. Он был источником благодати. И даже новость о том, что она получила дом, была озвучена голосом Вивьяна. Она благословляла его за то, что разговор шел о починке крыши, о зеленой дранке, которая выдержит ураган, и не обсуждалась смерть бабушки, хотя она прекрасно знала, каким ударом для него это было. Как хорошо, что сегодня он приехал встречать ее и что он был один. Даже если они больше не хотели заниматься любовью, все равно между ними существует нежная и нерушимая связь.

Глубокое чувство охватило ее. Она повернулась к кузену, и ей захотелось сказать, как она рада, что он рядом, но, устыдившись или оробев, она только и смогла, что обронить немного светскую фразу:

— Спасибо, что приехал.

Вивьян обернулся. Глаза его заблестели.

— Это доставило мне огромное удовольствие, — отозвался он тем же тоном, что и она.

Он притянул ее за шею, их лица сблизились, и, прижавшись лбами, они потерлись носами в эскимосском поцелуе, как делали когда-то в хижине. Затем он резко тронул с места, как это делают все молодые французы на Маврикии, демонстрируя количество лошадиных сил своих роскошных «пежо».

— И все же странно, — продолжила Бени, — бабушка никогда не говорила, что готовит мне такой подарок.

— Меня это не удивляет, — сказал Вивьян, — она никогда не высказывала всего, что думает. Она была доброй женщиной, но со странностями, и мне жаль, что мы никогда так и не узнаем, кем она была на самом деле.

— С чего ты вдруг развеселился? — удивилась Бени, уловив в его лице промелькнувшую радость, хотя повода для нее вроде бы не было никакого.

— Да просто, — признался Вивьян, — за несколько часов до смерти она все же высказала все, что думает. Я не знаю, стоит ли говорить об этом.

— То есть как? Как это? А ну, рассказывай!

Теперь Вивьян захохотал.

— Ты знала бабушку как даму приличную и набожную, на вид она такой и была…

— Да, ну и что?

— А то, что она умерла вовсе не как набожная, и даже не совсем прилично.

— То есть как это? Отчего она умерла?

— Сначала у нее поднялась температура. Никто не волновался, она ведь никогда не болела. Но на этот раз она слегла в постель. А на следующий день у нее произошло что-то вроде кровоизлияния, и тут она начала молоть вздор, я не буду тебе всего пересказывать. Но она бредила на всю катушку. Несла невообразимые сальности. Бесконечные похабные истории. Такие неприличные, что родители запретили нам, детям, подходить к ней…

— А откуда же ты знаешь, что она выдавала похабщину, если ты не приближался?

— От Лоренсии, — уточнил Вивьян. — Она мне рассказала все. Ну или почти все. Она не отходила от нее до самого конца. Она была при ней день и ночь. От слов мадам у нее глаза вылезали из орбит. Если бы она не была такой черной, то стала бы совсем красной. Она была в шоке и ничего не хотела мне говорить. Но я ее достал, ты меня знаешь. Я так настаивал, что в итоге Лоренсия раскололась: «Ах, Боже правый! Мадам помешалась! Я не могу тебе сказать!» — «Скажи мне! Скажи, что она говорила?» — «Кучу грубостей!» Она юлила, отнекивалась, нервно смеялась, но я не отступал: «Но что именно?» Она прикрывала рот, словно сама боялась того, что оттуда вылетит, потом созналась: «Она говорила о каких-то членах, о влагалищах, о жопе… От злых духов у нее протухли мозги! Никогда не слышала, чтобы мадам говорила такое».

— И это еще не все, — продолжил Вивьян. — Там непристойности звучали на креольском, на французском и даже на английском языках. Даже на английском, ты представляешь! Она распевала такие песенки, что оставалось только гадать, где она выучила их. Бедная няня выходила из ее комнаты вся в слезах, затыкая уши, считая, что это дьявол вселился в бабушку и управлял ею.

— Ты уверен, что это не выдумка?

— Я клянусь тебе, — заверил Вивьян. — Спроси у Лоренсии, если мне не веришь. Да я и сам сначала не верил. Я подумал, что Лоренсия от горя еще больше очумела. Но почему родители запретили входить в ее комнату? Почему запретили видеться с ней? Я не верил в их объяснения, что можно заразиться. Они просто боялись, как кто-нибудь услышит, что за чепуху несет бабушка. Им самим стыдно было слушать, как бабушка посылает всех в жопу. Вот она, правда. Я как-то подошел к двери ее комнаты и кое-что слышал собственными ушами. Она говорила не с Лоренсией, я слышал, как та шмыгала носом. Разговор был с кем-то невидимым. Она сказала: «Вот и прекрасно, я буду плясать на площади Армии в День святого Людовика. И хорошенько запомните, меня никто не остановит!» Потом визгливо запела странную песенку:

У меня тут завелся по дури

Филиппинец с пером в куафюре…

Дальше я не помню, но конец был отменный. Я сильно переживал и в то же время, стоя за дверью, хохотал. Странно, что мы можем переживать несчастье и одновременно смеяться. С тобой ведь тоже такое случается?

— Да постоянно, — сказала Бени. — Я не бываю совершенно счастливой или совершенно несчастной. В самом тяжелом горе меня одолевает дикий смех, а когда ко мне приходит большая радость, мне всегда немного хочется плакать. Интересно, а у других тоже так, как и у нас?

— Не думаю, — задумчиво протянул Вивьян. — Посмотри на людей: если они смеются, то смеются, а если плачут, то плачут. Наверно, мы не совсем нормальные.

— В любом случае, — подытожила Бени, — если люди умирают не так, как живут, а совсем наоборот, то мы с тобой сдохнем, распевая церковные гимны.

Глава 22

В «Гермионе» на первый взгляд все было нормально. Море мягко бьется о берег внизу лужайки, как обычно, ссорятся зимородки в ветвях корявого зифуса, затенившего террасу. После похорон Лоренсия все привела в порядок, и, наверное, оттого, что Бени не была на похоронах, войдя в дом, она не испытала дурноты, которой ожидала, и не ощутила тревожной перестановки, которая возникает в доме, где недавно кто-то умер.

Она даже не была особо взволнована, как бывает после смерти любимого человека, когда находишь принадлежавшие ему вещи, которых раньше не замечал, а сейчас они вдруг наделяются невыносимой силой воспоминания. Те, что остались нетронутыми Лоренсией, — очки в очечнике, оставленные на столе в голубой гостиной, маленький серебряный карандаш со вставным грифелем, с которым мадам де Карноэ разгадывала кроссворды, кресло-качалка под варангом, откуда она любила смотреть на закат солнца, — все это пока еще не стало воспоминанием. У Бени не создавалось ощущения, что бабушка мертва, ее просто нет, но скоро она увидит, как та возвращается с покупками из Катр-Борна или из Керпипа и начинает медленно подниматься по каменным ступеням, как неловкий малыш, приставляя одну ногу к другой, опираясь на руку Линдси. Она бранит толпу в магазинах, выхлопы грузовиков на дорогах, трудности с поиском тени для парковки машины, опасность от лихачей, которые гоняют на бешеной скорости; она раздражена, что в «Присунике» нет импортного камамбера, злится на эту Люси Дампьер, которую встретила, а та не поздоровалась с ней, а между тем они учились вместе в школе Сестер Лоретты, хоть это и было не вчера, но они и замуж вышли в один год, а теперь за кого же она себя принимает?.. Подъем по каменной лестнице всегда вызывал у Франсуазы де Карноэ скверное ворчливое настроение. На каждой ступеньке цена ее жизни набирала обороты. Шкала поднималась. Две ступени, и она с раздражением отмечала, что Фифина поливала цветы под палящим солнцем. Еще ступенька, и она сетовала, что вынуждена по такой жаре тащиться в город, в то время как в Ривьер-Нуаре так хорошо, и вообще, это единственное место на Маврикии, где еще можно жить.

Неужели в «Гермионе» на самом деле все так нормально? Бени улавливает в атмосфере дома что-то необычное, в самом месте, в каждой вещи — какое-то особенное напряжение. Временами она четко ощущает вибрацию, как будто волны растекаются по комнатам. Словно дом стал живым существом, а его капризы и настроения обнаруживались мелкими странностями, на которые она сначала не обращала внимания, но они повторялись, и это заинтриговало. Хлопающая дверь в абсолютно безветренную погоду, скрипящий от шагов паркет в пустой комнате, плотно зажатая в книжном ряду книга, которая вдруг вываливается и, раскрываясь, падает на пол.

Чаще всего это происходит по вечерам, когда служанки возвращаются в свои хижины у дороги и Бени остается в доме одна. Последней уходит Лоренсия, но в ее присутствии никогда ничего не происходит. Дом как будто ждет, чтобы остаться наедине с девушкой, и, уже ничего не стесняясь, начинает жить своей жизнью.

Но все старые, изъеденные червями дома скрипят и стонут, а падающие с этажерок книги не обязательно отправляются в полет при помощи злобных сил. Если раньше она не замечала ничего подобного, то просто потому, что не обращала внимания. Но с тех пор как дом стал принадлежать ей, все пошло по-другому.

Вступление во владение произошло не сразу. «Гермиона» всегда была для нее «домом», то есть собственностью семьи, где она была одним из членов, и понадобилось не менее двух недель, чтобы она осознала, что этот дом теперь ее собственность и она вправе решать его судьбу: отремонтировать или оставить его разрушаться, продать или перестроить по собственному усмотрению. Перед таким неожиданным подарком она оробела.

Первые дни она чувствовала себя здесь чужой, едва осмеливаясь передвигаться по дому, все еще подчиняясь детским запретам, обходя комнату Бенедикты, утонувшей в двадцатилетнем возрасте, именем которой она была названа. Там девушка провела свою последнюю ночь, и с тех пор там больше никто не спал. Мадам де Карноэ благоговейно навела порядок, задернула шторы, закрыла ставни, и больше тридцати лет никто ни к чему здесь не прикасался. Об этой горестной комнате никто даже не упоминал. И только десятилетняя Бени, которая любила везде совать свой нос, как-то заглянула к Бенедикте. В полумраке она увидела узкую постель с посеревшей от пыли москитной сеткой, старомодный туалетный столик, уставленный флаконами, и приоткрытый шкаф с платьями, которые напомнили ей тела задушенных жен Синей Бороды, обнаруженные его последней любопытной супругой. Тогда она не осмелилась даже переступить порог этой комнаты.

На этот раз осмелилась. Солнце наполнило комнату Бенедикты, когда Бени раздвинула занавески и широко распахнула окна, она решила навести порядок и устроить здесь гостевую комнату для своих друзей. Не реагируя на недовольство Лоренсии, она вошла в комнату мадам де Карноэ, где с порога в ноздри бил странный запах рыбы и плесени. Там она тоже подняла занавески, и в открытые окна ворвались потоки света. На комоде перед фотографией бабушки стоял букет делониксов, а на маленьком блюдечке лежали кусочки соленой рыбы и манго. Запах исходил оттуда. За ее спиной Лоренсия молча покусывала пальцы.

— Это что за грязь здесь воняет?

Лоренсия пробормотала, что это она поставила сюда рыбу и манго, чтобы покормить Большую Мадам. Потому что в течение сорока дней надо оставлять пишу перед фотографиями умерших, иначе по ночам они будут щипать вас за пятки, требуя еды, если проголодаются. А делониксы, которые мадам так любила, она добавила от собственных щедрот. И еще она не поленилась постелить постель, как обычно делала это при жизни Большой Мадам, и положить для нее ночную рубашку.

— Ты что, на самом деле думаешь, — зарычала Бени, — что ночью она придет есть твою грязь и напялит ночную рубашку, чтоб поспать в своей постели?

Лоренсия посмотрела на Бени с укоризной, но промолчала. Она может не знать таких вещей, поскольку в ее жизни не было умерших, но Лоренсии следовало бы доверять, уж она-то знает все, что касается отношений с покойниками.

Бени все это раздражало.

— Ладно. А что, после сорока дней она уже не захочет есть? И спать тоже?

Улыбка прорезала лицо Лоренсии от уха до уха.

— После сорока дней — все кончено, — заверила она. — Ни голода, ни сна! Они покоятся в мире.

И она сотворила крестное знамение.

Бени отказалась обсуждать суеверия Лоренсии, но все-таки велела выбросить содержимое блюдечка и оставить окна открытыми.

— Это лучшая в доме комната, — решила она, — теперь здесь буду спать я. А если бабушка придет ночью и попросит поесть, не беспокойся, бутерброд я ей сделаю.

Одно за другим рушатся старые чары. Перебарывая детские страхи, Бени даже заставила себя войти к драконам, в китайскую курильню, музыкальный пол в которой в детских кошмарах представлялся ей покрытым сотней птиц.

Желая раз и навсегда покончить с этим, она попирала ногами этих соловьев, прыгая на одной ножке, ползая на четвереньках. Вдоль и поперек она топтала этих соловьев, а красная гостиная шумела, как вольера на рассвете, от тихого пения до громкого, покрытого перьями хохота. Драконы на стенах и потолке застыли. Они так и остались с отвисшими языками, вылупленными глазами, с потухшим в ноздрях огнем и втянутыми когтями, их оскорбляло, что они больше не вселяют страх. А безумные хризантемы выгибали венчики, чтобы лучше разглядеть, что творится на полу, и порадоваться такому обращению с этими соловьями, которые всю жизнь отбивали у них славу, оставляя им незавидную роль служить вульгарным кормом для драконов.

Пока она живет здесь, Бени решила пользоваться пресловутой ванной комнатой, о которой было столько разговоров в городе: ее построил в 1936 году ее дедушка (самый рафинированный из всех Карноэ) исключительно для личного пользования. Ни жена, ни дети не имели права заходить туда без риска вызвать гневные громы и молнии, поскольку Жан-Луи полагал, что сорокалетний мужчина, который из кожи вон лез, — а он именно это и делал, воспитывая семерых детей и обеспечивая им золотое будущее, — имел право плескаться в ванне, сколько пожелает, и не вскакивать с унитаза выходя из себя, в то время когда ему хочется наслаждаться «Тремя мушкетерами». Жан-Луи де Карноэ питал страсть к ванным комнатам и к Александру Дюма, он терпеть не мог свою детвору находя ее слишком многочисленной и шумной. В доме нельзя было шагу ступить, чтобы не наткнуться на надсмотрщика. А когда он, Жан-Луи, намеревался спокойно поваляться в ванне, всегда находился тот, кто именно в этот момент уже плескался в общей ванной комнате. Вот почему в один прекрасный день он решил оборудовать в «Гермионе» три ванных комнаты. Две скромные, для жены и детей, а третью для себя лично.

Эта ванная была его роскошью, его гордостью, его безумием. Он сам ездил в Париж и выбирал для нее оборудование: современный умывальник размером с бассейн, с подстольем, маскирующим трубы, и двумя медными никелированными кранами, а над всем этим овальное зеркало. Ослепительно белая ванна фирмы «Экоссэз» с эмалированным дном и компактный водонагреватель, работающий и на дровах, и на угле. У «Фарга» он выбрал керамическую плитку ручной росписи с изображением голубых и зеленых павлинов в райском саду. Угол просторной комнаты занимала душевая кабина со смесителем, отгороженная стеклянными панелями, окантованными никелированной медью. Пол выложен базальтовыми плитами: отполированные, они блестели, как темный мрамор. В нише дверного проема за белой занавеской стоял мягкий диван со спинкой и подлокотниками, предназначенный для отдохновения тела, утомленного омовениями. Но шедевром этой ванной комнаты был инкрустированный унитаз, отделанный черным деревом и вмонтированный в кресло, скорее трон из натурального красного дерева. Высокая спинка поддерживала не только спину, но и шею, обеспечивая полное удобство. Все это сооружение возвышалось на высоте двух ступеней, выполненных также из красного дерева, с двумя сундучками по бокам: на одном из них красовался медный шар, в который было вмонтировано устройство для слива воды, а на другом сундучке покоилась книга «Три мушкетера». Именно здесь Жан-Луи де Карноэ в помпезной роскоши и тишине принимал все ответственные решения или же мечтал о белых руках миледи. Именно эту ванную комнату и выбрала для себя Бени.

Здесь даже стены излучали какую-то особую энергию, спокойную и живую. Невидимая преграда отсекала у дверей неприятности, суету, нетерпимость. Время останавливалось здесь и теряло свое измерение. Удивительно и то, что эта ванная комната имела свой норов, сюда не могли безнаказанно проникнуть все желающие, как будто из мира иного проявлялась воля того, кто ее задумал. К примеру, никто из детей Жан-Луи де Карноэ не был туда допущен. Ив, пытаясь принять душ, ошпарился. Лоик вышел оттуда с исполосованной щекой, когда захотел перед зеркалом умывальника просто побриться. И даже нежной, невинной Шарлотте, когда она однажды устремилась туда с приступом поноса, непонятным образом прищемило задницу узором инкрустации. Бени помнила о супружеской паре парижских друзей, которые как-то летом гостили в «Гермионе». Эту ванную комнату отдали им в пользование, но, как только муж запирался там, система выходила из строя. Отказывался функционировать слив воды, засорялся сток ванны и унитаза. А когда молодая женщина шла в ванную, ничего подобного не случалось. Еще это место само выбирало себе служанок Раз и навсегда оно изгнало Лоренсию, запустив ей в лицо прямо с порога огромную осу, непонятно откуда взявшуюся, которая сразу ужалила ее. Но оно прекрасно ладило с индианкой Вивной, которая без проблем извивалась своим прелестным телом, закутанным в оранжевое сари, начищая базальтовые плиты, придавив голой ногой половинку кокосового ореха в качестве щетки. Вот почему никто не осмеливался осквернять святейшее место уединения Жан-Луи де Карноэ. Даже его жена, когда ей говорили, что в ванной комнате водятся привидения, пожимала плечами, но заходить туда опасалась.

Как и все, кроме Бени, новой хозяйки «Гермионы». Она туда была допущена. Казалось даже, что дедушкины маны одобряли это вторжение. Они даже не шелохнулись, когда она расставила там коробочки с косметикой, духи и прочий арсенал молодой кокетливой женщины. И душ для нее исправно работал, и крышка унитаза не обижала ее. Они даже позволили ей пользоваться английскими бритвами, по одной на каждый день недели, чтобы брить ноги или лобок; эта упаковка с картинкой усатого мужчины и дамы с пучком, где она, обращаясь к нему, с глупым видом воркует: «О, друг мой, сегодня у вас нежная борода». Ей дозволялось даже пользоваться маникюрным набором, отделанным серебром, с инициалами Жан-Луи, а также красивыми полотенцами из узорчатого льна. Мало того, из гостиной Бени перевесила в ванную комнату портрет дедушки, которого никогда не знала, но слышала о его любви к горе и к этой комнате.

И теперь, когда она нежится в ванне, а в большое окно светит солнце, то Жан-Луи де Карноэ в раме из черного дерева совсем не выглядит таким недовольным, как в гостиной. Его взгляд, выполненный в особой технике, добродушно следует с портрета по всей комнате, а павлины на стенах продолжают распускать хвосты в честь этих двух Карноэ, объединенных каким-то неведомым сговором.

Глава 23

Визит к семейному нотариусу в Порт-Луи был очень скучным. Бени должна была подписать там документы, поскольку не присутствовала при оглашении завещания, ведь тогда никто и не подозревал, что она будет в числе наследников. Здесь были почти все дети Франсуазы де Карноэ: толстый Эрван приехал из Родезии; приехали двойняшки — нежная Шарлотта и Эрве, невинный священник с Реюньона, он упорно продолжал носить старую сутану, несмотря на новый вид облачения, утвержденный Ватиканом. Не хватало Эды, но из своего монастыря в Питивьере она прислала доверенность, и, конечно же, Ива, отца Бени.

Все взрослые смотрели на Бени, как на ребенка, которому только что достался подарок не по возрасту, кроме, может быть, двойняшек, но они, как всегда, блуждали в умственном тумане. Сам мэтр Торфу временами поглядывал на эту молодую Бенедикту, как на нечто неуместное в своей конторе. Он зачитал завещание, и тогда Бени узнала, что «Гермиона» — не единственное ее наследство: также ей принадлежала часть акций «Симпсона», президентом которого был дядя Лоик, и это, как оказалось, составляло существенный капитал.

Мэтра Торфу смущало очень короткое платье девушки. Краснея, он объяснял, что у нее есть выбор: она может продать акции, желательно кому-нибудь из Карноэ, чтобы они не потеряли своего большинства в холдинге, или же, «осмелюсь заметить» (он то и дело произносил эту фразу), оставить акции в деле, что и делают другие члены семьи, под мудрым руководством дяди-президента (поклон в его сторону), тогда это будет приносить ей солидные дивиденды. Он осмелится дать ей такой совет — это было бы хорошо для всех. Конечно же, при условии, что мадемуазель де Карноэ полностью доверяет этому достойнейшему из бизнесменов (опять кивок в сторону Лоика).

Сидя среди этих старых раков, которые представляли руководителей «Симпсона», Бени из всей чепухи уловила только два слова: «солидные дивиденды» — и сразу согласилась отдать свои акции в управление Лоику, что явно разрядило атмосферу.

— Позвольте вас поздравить, — заключил мэтр Торфу.

Она не могла отвертеться от ужина, данного в тот же вечер Лоиком и Терезой для всех Карноэ. Присутствие Вивьяна компенсировало общение с тетей. Морин тоже была приглашена — по-другому поступить не могли, — но она прислала извинения.

Дарственная на «Гермиону», оставленная мадам де Карноэ своей внучке, удивила всю семью, а Терезу де Карноэ совершенно вывела из себя, и хотя ей отводилась роль «смежной комнаты», о чем ей непрестанно напоминал муж, она злилась, чувствуя себя обделенной, ее огнем жгла воля свекрови. И поскольку она ничего не могла с этим поделать, она решила идти в обход. У нее созрел план. Ее племянница жила больше во Франции, чем на Маврикии, и была такой беззаботной, почти безмозглой, что, может быть, вовсе и не собиралась держаться за «Гермиону»: ведь, чтобы ее поддерживать, Бени необходимо постоянно жить здесь. Таким образом, у Терезы появляется шанс заполучить эту прибрежную зону, которой она всегда хотела владеть. Расположение этого исторического оплота семьи Карноэ напоминало замок на острове, и жить в нем было более престижно, чем в доме на склоне горы, построенном Лоиком. Конечно, вершиной шика было бы жить в элитном пригороде Керпипа, в одном из уютных домов Флореаля, но Лоик никогда не исполнит этого ее сокровенного желания; а раз уж она обречена жить на Ривьер-Нуаре, где нет ни колледжей, ни «Присуника», то лучше пусть это будет «Гермиона». Бени уже проявила удивительное согласие и позволила Лоику управлять ее акциями, может, и «Гермионой» она тоже поручит ему заниматься. Теперь оставалось только убедить Лоика переехать туда, вложить средства и привести в полный порядок старый дом. Не самая простая задача, но при желании она его достанет. А пока надо устранить первое препятствие, эту маленькую бестию.

Между камаронами и тушеной олениной она пошла в наступление.

— Итак, деточка, вот ты и хозяйка…

Обращение «деточка» Бени сразу насторожило, в устах ее тетки это прозвучало так неуместно, что она сразу навострила ушки. Медоточивым, проникновенным, почти задушевным тоном та продолжала:

— И что ты будешь делать с этим огромным бараком?

— Еще не решила, тетушка, — осторожно отозвалась Бени. — Скорее всего, жить там.

— Жить там? Но ты же собиралась продолжать учебу после замужества…

— Учеба моя пошла не в ту сторону — ответила Бени. — В любом случае я должна переговорить об этом с Патриком. Я еще ничего окончательно не решила, но все чаще стала задумываться: может, здесь и есть моя жизнь.

— Ну, если ты решила жить в «Гермионе», то я рада, что это ты, а не я. Этот дом стоит на отшибе, а вокруг вечно бродят какие-то индусы… Я, конечно, не верю, но, говорят, там водятся привидения…

— Так говорят?

— Эти креолы говорят что ни попадя. Нет, гораздо опаснее состояние этого дома. Бедная бабушка, ей было не до того, чтобы заниматься домом. Ты обратила внимание на крышу? Заметила, в каком состоянии оконные рамы? А трещина на стене в кухне? Надо менять всю электропроводку, водопровод… А о саде я вообще помолчу — лужайка выглядит, как старый половик, а эта живая изгородь — опунции лет десять не стригли. Кроме того, надо найти замену Лоренсии и Линдси, они совсем старые и уже не могут вести хозяйство. Лоренсия вообще считает себя хозяйкой «Гермионы», служанок распустила, делают что хотят; а Линдси чаще пьет в Труа-Бра, чем занимается садом, да и водитель он паршивый.

Она говорила, а Бени разглядывала маленькое жесткое лицо; издали оно могло сойти за девичье, но вблизи проступала маска прожженной и жадной старухи. Узкие, как лезвие ножа, губы превращали ее рот в незалеченную рану, маленький вздернутый нос, который когда-то придавал ей задорный вид, теперь своими оголенными ноздрями делал ее похожей на старуху, повернутую лицом к ветру именно этот маленький нос давным-давно Бени имела удовольствие раздавить карающим кулаком. Она рассматривала эту недоразвитую фигуру недокормленной мартышки, с выпирающей грудной клеткой, но без груди, измотанную непосильными пробежками, на которые она обрекла себя, следуя за мужем, думая таким образом помешать ему бегать за креолками. На ее руках уже проступили пигментные климактерические пятна, суставы высохли, слишком длинные ногти были покрыты бледно-розовым лаком, который продавщица сочла верхом элегантности, нервные пальцы сексуально неудовлетворенной женщины унизаны кольцами, а на старческих запястьях позвякивали поддельные цепочки от Картье в исполнении индусского ювелира из Порт-Луи. Как Вивьян мог вырваться целым и невредимым из этой поганой утробы? Как эти жалкие потроха могли явить миру ангела?

Когти изысканно розового цвета мелькали перед ее носом, а тон по-прежнему оставался сладчайшим, хотя Тереза уже начинала понимать, что Бени не собирается уступать ей дом. Ее охватила ярость, но она не сдавалась. Чтоб она сгорела, эта «Гермиона», если она не ей достанется.

— Бени, деточка, будь я на твоем месте, я бы сделала так я бы продала дом с подсобными помещениями правительству за хорошую цену, какой он ни есть, там можно разместить даже детский лагерь, можно даже больницу оборудовать. Потом я бы попросила дядю Лоика оказать любезность и уступить мне участок по ту сторону дороги и построила бы красивый новый дом, прочный, современный, оборудованный резервуаром для воды, электрогенератором и даже микроволновой печью. А еще из «Гермионы» можно сделать отель класса люкс, ведь туризм сейчас быстро развивается. Это, конечно, потребует переделки, но тут мы могли бы тебе помочь. Даже пойти на кое-какие затраты, ведь надо будет углубить лагуну, чтоб в ней плавать или лодки швартовать можно было. Внизу лужайки перед рощей филао нужно выкопать бассейн. В старом пороховом складе устроим лодочные ангары, а в беседке для влюбленных будет прекрасный бар на свежем воздухе. Участок возле моря идеально подойдет для пикников, тем более что вокруг полно хвороста. Ты понимаешь, что я имею в виду: мы устроим что-то вроде Средиземноморского клуба в миниатюре, но более утонченного, с катамаранами, парусными досками, понтонами для ловли крупной рыбы, короче, клуб-отель для изысканного отдыха. Клуб «Гермиона», звучит внушительно, разве нет? Я уверена, он быстро начнет приносить неплохой доход. Вложенные деньги быстро окупятся. Вот что бы я сделала, если бы была на твоем месте. А что ты об этом думаешь?

— Что я об этом думаю… — медленно произнесла Бени. — Вы на своем, а не на моем месте, тетушка.

Лоику показалась, что Тереза сейчас лопнет, но трусливая мужская осторожность не позволила ему вмешаться в спор враждующих самок. В глубине души он был на стороне Бени, он даже мысли не допускал превратить «Гермиону», дом, в котором он вырос, в туристический клуб.

Дом и всю обстановку «Гермионы» унаследовала Бени, но содержимое сейфа, в котором лежали драгоценности, было распределено между всеми детьми мадам де Карноэ, согласно ее воле. Это был болезненный для Бени момент, в свое время она была единственная, кто был допущен к сокровищам этого сундука. Она любила сопровождать туда свою бабушку, когда была еще ребенком, всякий раз визит к сейфу был особо торжественно обставлен, и при ней бабушка выбирала украшение, которое собиралась надеть. Это было как проникновение в пещеру Али-Бабы, к заколдованным сокровищам волшебных сказок.

Вдвоем они входили в кабинет мадам де Карноэ, подходили к черному массивному несгораемому шкафу, занимавшему там весь угол. Дверь кабинета закрывалась на ключ, занавески задергивались, и никто не мог их побеспокоить. К шкафу придвигали два кресла. Девочка с замиранием сердца следила за каждым движением, которое приближало их к сокровищам; короткий круглый ключ по очереди вставлялся в четыре замка, слышны были тихие щелчки шифра, известного только бабушке: потом из завещания стало известно, что это «1896» — год рождения Жан-Луи де Карноэ. Потом массивная дверь с шумом насоса поворачивалась на петлях, и Бени дрожала от волнения перед темной бездной, где луч карманного фонарика высвечивал ворох коробочек, стопки бумаг, конвертов, перевязанных резинками, и всевозможной формы футляры, которые мадам де Карноэ доставала из этой темноты. Опираясь на ее плечо и устроившись поудобнее, Бени разглядывала собранные многими поколениями драгоценности, извлеченные из бархата и кожи.

Мадам де Карноэ носила их редко. Но любила приходить к ним, как на свидание, любоваться ими, прикасаться к ним, возвращая каждому свою сентиментальную ценность в счастливых воспоминаниях праздников и дней рождения. Каждое украшение делало ее моложе на десять, двадцать, пятьдесят лет. Говорила она, обращаясь к Бени, но это были скорее мысли вслух. «…Смотри, это траурный убор моей бабушки. Черные жемчужины в белом золоте. С горем тогда не шутили. В течение года вдова должна была носить только черное…» Из этих браслетов, ожерелий и колец, как призраки, возникали из небытия тонкие запястья, изящные шеи, хрупкие пальцы. «Смотри, эти ушные подвески из черного жемчуга принадлежали Жанне, моей матери… А это часы твоего дедушки Отрива, послушай, как они звонят… Боже мой, свое обручальное кольцо я могу надеть теперь только на мизинец, представляешь! А это колье с сапфирами и бриллиантами твой дедушка де Карноэ привез мне однажды из Южной Африки, он ездил туда по делам и задержался дольше, чем следовало. Такой дорогой и настолько безумный подарок, что я тут же задалась вопросом, какие угрызения совести толкнули его на это… Твой дедушка деньги на ветер не бросал. Не скаредный, нет, но экономный. Он не имел привычки делать такие шикарные подарки без достаточного основания. Никогда не забуду, как он протянул мне этот футляр, с видом собаки, которая стащила окорок. Тсс! Я почти не носила это колье. Я не очень его люблю… Видишь кольцо-кастет, в 1940 году была мода на большие тяжелые перстни с печаткой. Жан-Луи заказал мне это в Порт-Луи. Я носила его на правой руке, и можешь себе представить, однажды чуть не искалечила твоего дядю Лоика, за то, что он несносно вел себя. Шлепок получился сам собой. Я забыла о перстне, а бедный ребенок получил удар в висок, он едва уцелел, синяк держался не меньше недели. Ты представляешь, в каком отчаянии я была! Мало того, этот невыносимый мальчишка на вопросы, что с его лбом, с жалобным и торжествующим видом отвечал: ничего, это мама меня била. Мне было невыносимо стыдно! Больше я никогда не шлепала мальчиков, даже если они вели себя отвратительно. Не было необходимости. Я просто снимала кольцо, и они понимали, что обстановка накалилась. Внимание, мама сняла кольцо! И в тот же миг воцарялось спокойствие… Посмотри, три продолговатых рубина на перстне в наборе с браслетом, это тонкая шутка моей матери. В молодости я была очень вспыльчивой и однажды, в гневе, разбила вдребезги китайскую фарфоровую вазу. Мать ничего не сказала мне, но вскоре на день рождения подарила мне эти рубины, которые, как говорят, утихомиривают вспыльчивых… А этот маленький солитер, это на мое тридцатилетие. Он совсем небольшой, но я всегда любила его и носила часто, смотри, по нему видно, что его часто надевали… Нет, Бени, я не могу тебе подарить его. Девушки не носят бриллианты. Но запомни, когда ты перестанешь грызть ногти, я подарю тебе вот это — куда же она запропастилась? А, вот она — эту прелестную жемчужину мне подарили на бал моего восемнадцатилетия. На мне было белое платье из органди с синим бархатным поясом, а в длинную косу были вплетены маленькие искусственные розочки. Это было восхитительно».

И что же? Вместе с мадам де Карноэ исчезло волшебство украшений. Они были свалены на столе, что-то оставалось в футлярах, что-то рассортировано по маленьким кучкам: здесь более дорогие, там — подешевле. Бездушные пустые украшения, они казались голыми и дрожащими от холода. С ними больше не общались, их просто оценивали и взвешивали. Эрван де Карноэ, вставив в глаз увеличительное стекло, разглядывал пробу. В этой куче ювелирных изделий Бени не узнавала тех сверкающих сокровищ, которые так завораживали ее в детстве. Ей захотелось собрать эту кучу и у всех на глазах спрятать в черное забвение несгораемого шкафа. Что бы тут началось!

Дележ начался. В завещании четко указывалось: каждому из детей Карноэ предназначалось то украшение, которое традиционно Жан-Луи дарил своей жене за его рождение.

И на этот раз Тереза отвратительно повела себя. Кулон от Лалика, завещанный ее мужу, она запихнула в свою сумку с такой поспешностью, что это всех покоробило. Она осмелилась вслух выразить неодобрение, что мадам де Карноэ оставила Бени брошь голубой эмали с бриллиантом в обрамлении жемчужин, в виде пронзенного стрелой сердца, это маленькое чудо XVIII века, мало того, еще ей достались часы работы Фаберже, украшенные рубинами, они должны были отойти Бенедикте, старшей из Карноэ, той, что утонула. По справедливости, говорила она, часы должны были достаться Лоику Карноэ, стало быть, ей. Но это было невозможно, мадам де Карноэ очень четко распорядилась, что часы предназначаются Бени. Терезу душила злоба, она заметила, что, воспользовавшись тем, что всеобщее внимание приковано к драгоценностям, Бени, нагло насмехаясь над ней, водила указательным пальцем под подбородком.

При распределении каждой вещи, нервно постукивая кончиками пальцев, Тереза все оценивала: вес золотого этрусского браслета со скарабеем из сердолика, который теперь будет носить жена Эрвана, жемчуг, который достался двойняшкам, большой бриллиант в форме капли воды, оправленный в платину, для Эды. Ну и что добрая сестричка будет с ним делать?

Она впала в истерику, когда из серого кожаного футляра вынули колье с сапфирами и бриллиантами, которое мадам де Карноэ не без хитрости завещала отдать кому-нибудь одному, кого они сами выберут, с условием, что он выплатит остальным их долю стоимости после оценки колье.

Алчная рука Терезы накрыла колье. Она впала в транс, глаза загорелись, губы пересохли, щеки внезапно окрасились нездоровым розовым румянцем. Она берет себе это колье, она позаботится о его оценке, ведь никто не имеет ничего против. Каждому она выплатит за него долю, не так ли, Лоик?

Спрятать его в сумку она не успела. На ее запястье легла стальная рука Марджори де Карноэ, урожденной Даймонд, жены Эрвана, голоса которой до сих пор никто не слышал. Упрямая Марджори тоже хотела получить это колье. На ломаном французском она объявила, что ее отец — эксперт по драгоценностям в Йоханнесбурге и у нее не будет проблем с оценкой, она выплатит компенсацию всем, ведь правда, Эрван? Она так сильно придавила руку Терезы, что у той занемели пальцы; не контролируя себя, Тереза стала звать мужа на помощь.

Лоик встретился взглядом с братом и понял, что Эрван решил во что бы то ни стало дать Марджори то, что она так хотела. Прекрасно понимая, что по части раздела ценностей Эрван остался обделенным, Лоик сделал одобрительный жест, жест биржевика, чья подпись однозначна: о'кей, это твое.

— Отдай колье Марджори, — сухо приказал он Терезе.

Та с негодованием отшвырнула украшение, торжествующая Марджори уложила его в футляр, и тут Бени заметила, что, прислонившись к двери, ведущей на варанг, стоит бабушка и сотрясается от смеха. Она показывала пальцем на Терезу и смеялась до слез.

Этот смех был так заразителен, что в ответ Бени тоже расхохоталась, глядя в сторону дверного проема; все присутствующие повернули головы в ту сторону, желая увидеть, что же могло вызвать этот безудержный хохот. Но никому, кроме Бени, не дано было видеть бабушку, которая корчилась от смеха. Бени попала в окружение осуждающих взглядов, и это еще больше рассмешило ее. Только Шарлотта де Карноэ добродушно поглядывала на племянницу. Может, она тоже увидела смеющуюся в дверях бабушку. С Шарлоттой все было возможно.

Глава 24

Из «Гермионы» Бени выехала рано утром, собираясь съездить в Керпип за овощами и бакалейными товарами. Самые свежие овощи продавались на рынке Порт-Луи, но таскаться на ужасающей жаре по этой толкучке, нюхая базарную вонь, у нее не было сил. Бывают дни, когда Порт-Луи просто невыносим. В Керпипе, по крайней мере, прохладно.

На своем стареньком «Рено 4L», куда так удобно складывать продукты, она мчится по дороге Катр-Борн, не обращая внимания в это утро на красоту Труа-Мамель в прозрачном небе, на краски бугенвиллеи и цветы кассии по краям дороги. Не бросила ни единого взгляда на бархатный камыш, растущий по колено в воде на излучине реки Рампар.

Бени в плохом настроении. Бени встала не с той ноги, ее раздражают грузовики и автобусы, которые еле ползут по склону на узкой дороге: нет чтобы обогнать мастодонтов, вот она и тащится за ними по пятам, не видя дороги из-за черных выхлопов и, несмотря на жару, с закрытыми окнами, чтобы не задохнуться и не умереть прямо здесь. Она ворчит на автобусы за их внезапные остановки без предупреждающих сигналов, на выбоины дороги без парапетов, на скопление людей в городах и на тысячу опасных неожиданностей, растянувшихся на двадцать километров этого утомительного пути.

Особенно она ворчит из-за приближения Рождества, без малейшего удовольствия она представляет себе массовое потребление перемороженных индеек. Эти индейки, привезенные из Франции, являются ежегодным пищевым кошмаром, от которого трудно скрыться в малочисленном обществе французов. Как только самолет приземляется на Маврикии, каждая семья считает своим долгом приготовить на рождественскую неделю ностальгический французский ужин, утверждая таким способом свои корни и имея лишний повод собраться вместе. В каждом доме меню одно и то же: запеченная сердцевина пальмы, единственное индийское наследие, индейка и пирог с каштанами. В Керпипе отдел замороженных продуктов «Присуника» превращается в морг домашней птицы с кучами гигантских индеек, у которых от гормонального питания ляжки становились, как у двухлетнего ребенка из суперразвитой страны. В кондитерских на тридцатиградусной жаре едва держатся жирные лубочные картины на рождественских тортах. Несмотря на кондиционеры, листья остролиста из миндального теста тонут в розовых завитушках английского крема.

Рождество. Даже в самых мелких лавчонках на стеклах витрин белые надписи «С Рождеством!», их скоро сменят надписи «С Новым годом!», а клочки ваты изображают снег. Большинство маврикийцев не видели никогда этот мифический снег, его заменяет химический состав для обрызгивания несчастных сосен филао, которые заменяют европейские елки и нещадно истребляются для этого случая. Даже индусские дети и маленькие китайцы отрывают от филао ветки больше себя и волоком тащат их по горячему песку, собираясь где-нибудь устроить себе Рождество.

Целую неделю остров кишит как потревоженный муравейник в стремительном напоре подарков и жратвы. Из громкоговорителей магазинов раздаются оглушительные рождественские песни, которые, хрипя, выплескиваются на лотки с игрушками и петардами, расставленные на тротуарах. В шикарных бутиках все утопает в праздничных упаковках: ленточках, бантиках, цветной бумаге. На остров падает дождь блесток и разноцветных шаров.

Центр этого нервного потребления — Керпип. Город, расположенный на горе, наполненное прохладой место обитания белых, увенчанный облаками, утопающий в зелени, торговый городок с банками, магазинами модных аксессуаров и сувениров, нашедшими себе пристанище под аркадами от вечного дождя.

Частые циклоны разрушали красивые старинные дома, им на смену возводились многоэтажные бетонные глыбы. Первые этажи этих катастрофических построек занимали бутики, нередко они размещались всего лишь в переделанных под магазин ангарах и представляли собой склад товаров, сваленных в кучу, с огромными железными решетками, которые защищали от воров. Между домами образовались свалки мусора, а на месте снесенных домов возникала дикая буйная растительность. Такое впечатление, что здания возводились по мере надобности, кое-как, без всякого плана, и от этого казалось, что город превращается в руины.

В центре бурга, напротив развалин когда-то красивой ратуши в колониальном стиле, чокнутый архитектор возвел вместо старого рынка бетонную бородавку; она ощетинилась вентиляционными трубами и пестрела разноцветными плакатами, рекламирующими марки красок Грязные и ухабистые базальтовые тротуары неравной высоты со сточными канавами по бокам и открытыми водостоками были очень опасны.

Скопищу бетона все же не удалось полностью уничтожить очарование Керпипа, этого большого азиатского базара. Между жуткими многоэтажками выжили деревянные домики, крытые соломой или толем, прижатым огромными камнями. Рядом с новыми конструкциями этот анахронизм, даже будучи ветхим, сохраняет свое изящество. Чаще всего в них ютятся целые семьи китайских торговцев, крошечные лавчонки, до отказа забитые одеждой, побрякушками, самыми разными предметами, наваленными на полки, витрины или же подвешенными к потолку, — и все это пропахло специями, брильянтином, ладаном и особым запахом джутового полотна.

Нафталин и камфара пропитали воздух в более просторных магазинах индийских тканей, расположенных на первых этажах бетонных зданий; здесь выстроились в ряд разноцветные шелковые полотна, затканные золотом или серебром, с машинной вышивкой, с блестками, и все это для пошива сари.

Керпип — это фестиваль запахов. На подступах к рынку сладковатый запах фруктов перебивают кориандр, индусский котомили и уксус. В полдень запахи карри, желтого шафрана и куркумы разносятся повсюду сильными порывами ветра, поднимаясь над маленькими тележками уличных поваров, продавцов горячих пирожков с перцем, уложенных в газетные кулечки, китайских супов или дол пури, этих вкусных индийских блинов, приготовленных из желтой чечевичной муки и фаршированных перчеными овощами, которые в качестве обеда постоянные покупатели стоя глотают, обжигая пальцы. Поодаль другие лоточники выставляют на тротуаре пирамиды личи, продавая их поштучно, мигом отрывая прямо с ветки, рядом стоят корзины с манго, папайей и ананасами, очищенными бритвой от кожуры.

И в этом квадрате, покрытом белой штукатуркой, расположился храм потребления, пещера Али-Бабы с товарами из Лондона, Парижа, Сиднея или Йоханнесбурга; это и есть излюбленное место встреч всего европейского населения Маврикия, рассадник сплетен и пересудов, эпицентр хвастовства и нескромности, последняя-гостиная-где-беседуют, — «Присуник», где камамбер продается по цене икры, где сардины, привезенные из Дуарненеза или Конкарно, вызывают ностальгию и заставляют трепетать сердца бретонцев с Индийского океана.

Но этим декабрьским утром Бени встала так рано и теперь мучается в потоке машин, медленно ползущих по берегу Флореаля, не ради того, чтобы купить сардины из Конкарно. И не ради покупки овощей, их полно и в Ривьер-Нуаре; так откуда взялась эта мысль отправиться накануне Рождества за бакалейными товарами, ведь в «Гермионе» полно продуктов, купленных еще мадам де Карноэ, да и Бени до этого никогда не занималась хозяйством. Вивьян сказал бы, что она строит из себя молодую хозяйку. А теперь она растерялась. С таким трудом она добралась почти до Керпипа, а теперь у нее только одно желание: сбежать от этого шума, пыли, дыма, от этой машины без кондиционера. Сейчас она развернется и отправится назад, в «Гермиону», и пусть хуже будет овощам и фруктам. Но стоило ей принять такое решение, как все вокруг будто сговорились против нее. Она оказывается в плотном окружении машин, и поток уносит ее к Керпипу как по приказу. С первыми проблесками рассвета она почувствовала, что Керпип тянет ее, как магнит иголку. Едва она открыла глаза, когда солнечные лучи заскользили по поверхности моря, первой мыслью был Керпип. И, когда Лоренсия подала ей на завтрак большую чашку сушонга, растущее желание превратилось в решение.

Это было тем более странно, что на это утро у нее была назначена встреча с Вивьяном и Стефаном Гийото, они собирались вместе порыбачить в открытом море и устроить пикник на острове Бенитье. Она очень любит эти выходы в море со Стефаном и Вивьяном. Стефан — фанатик моря, один из лучших ныряльщиков на острове и умелый рыбак Он посвятил жизнь изобретению и усовершенствованию якорей и рыболовных снастей. Во Флик-ан-Флаке он в одиночку построил большую пирогу с парусом и теперь рыбачит на ней. Часто ради удовольствия она приходила и просто любовалась, как он возится с досками, находя в его жестах сходство с Ивом, ее отцом: та же манера проводить ладонью по дереву, проверяя полировку, та же манера напевать во время работы, зажав во рту гвозди. Стефан как никто знает дно у Маврикия: излучины, многочисленные залежи обломков кораблей, налетевших на коралловый пояс острова. Стефан добывает свой хлеб насущный из океана и знает его, как свой собственный сад. Он учит нырять туристов из большого отеля по соседству, а в свободное время ловит редких рыб для аквариумов европейских коллекционеров. Вивьяна он тоже научил нырять и заразил его своей подводной страстью.

Бени страдает клаустрофобией, несмотря на свое любопытство, она всегда отказывалась нырять или следовать за ними в глубину; она сопровождает их на поверхности, помогает надевать резиновые комбинезоны, кислородные баллоны и ожидает их в лодке, стоящей на якоре, следит за пузырьками на поверхности воды и волнуется, если их отсутствие затягивается. Инстинктивно она повторяет жест своих бретонских предков, стоявших на краю мола с рукой козырьком над глазами и с молитвой на губах, вглядываясь в туман, ожидая появления корабля.

Когда Вивьян и Стефан поднимаются на борт, она с жадностью слушает их рассказы о том, чего она не видела, а они видели: высокий и сводчатый, как собор, грот, с колониями лангустов на карнизах, морские цветы диковинных красок, багряные гаргонии и радужные актинии, эти полуживотные-полурастения. На поверхности Стефан замкнутый, а под водой становится экспансивным. У него теплые отношения с совершенно непредсказуемыми подводными существами. Вивьян утверждал, что собственными глазами видел, как тот танцевал с крылаткой, что золотистые макрели, рыбы-парусники, кузовки и даже меч-рыбы торопятся ему навстречу. Даже старая тигровая акула поднимается из морских глубин, переваливаясь с боку на бок от удовольствия, как только завидит его, и берет прямо изо рта Стефана рыбу, которую тот обещал ей накануне. Этот номер он исполняет для развлечения туристов.

В открытом море Флик-ан-Флака у него только два личных врага под водой: некая зеленая мурена по кличке Стерва, которая однажды содрала кожу с его руки, и коварная, мрачная бородавчатка, она маскируется под обыкновенный камень и стремится лишь к одному — еще раз вогнать ему в ноги свои тринадцать ядовитых шипов. Стефан с большим вниманием относится к своим злопыхателям и при каждом погружении никогда не забывает подразнить их.

После подъема оба совершенно по-разному рассказывают о том, что видели. Они снимают с себя резиновую кожу, кладут баллоны на дно лодки и, пока лодка с натянутыми бредневыми лесками скользит к острову Бенитье, открывают бутылки с пивом, а Бени в это время лежит на рубке, подставляя плечи и спину под жестокое солнце, и слушает, как ныряльщики описывают ей заросшие пушки, которые два века тому назад были сорваны с какого-то английского фрегата, а теперь покоятся на глубине тридцати метров.

В полдень, когда голод дает о себе знать, Стефан вглядывается в море, ориентируясь по ему одному известным загадочным приметам, затем бросает якорь и заявляет, что идет «на рынок»: он надевает свинцовый пояс, баллоны, ласты и погружается в море, а через мгновение вдруг появляется с тремя контрабандными лангустами, которых они потом жарят на странной вулканической скале в форме гриба, возникшей в лагуне неведомо когда, в специально сделанном углублении. Вот оно, счастье.

И Бени непонятно, что же сегодня заставило ее пожертвовать этим счастьем и пропустить встречу во Флик-ан-Флаке. Она об этом просто забыла. Остановившись у первого светофора в Керпипе, она с сожалением думает о парнях, которые в это самое время ждут ее там, на пляже. Она представляет, как раздраженный Вивьян всматривается в ту сторону, откуда она должна прийти, а Стефан стоит по пояс в воде и при помощи швартова держит на поводке лодку, а та при каждой волне вздрагивает от нетерпения. Такое свинство совсем не похоже на Бени, тем более когда речь идет об удовольствии, и раздражение Вивьяна перерастает в беспокойство. Он сидит на песке, курит и взглядом спрашивает Стефана: «Что делать? Ждать ее?» И они ее ждут.

Трижды объехав вокруг рынка, Бени наконец находит место на стоянке рядом с «Присуником». Она ловко ускользает от бомжа-охранника, который делает вид, что приглядывает за машинами, а сам, похоже, является наводчиком воров. Он изображает легавого, регулирует движение и с готовностью помогает загружать провизию в багажник; затем сует в карман чаевые, даже не сказав спасибо, и возвращается в тенек, где, прислонившись спиной к стене, соскребает с себя блох.

Стефан с Вивьяном уже устали ждать, они оттолкнули лодку в волны, завели мотор и направляются в открытое море.

Бени смотрит на часы. То, что они ее больше не ждут, успокаивает ее совесть. Она знает, что через пять минут эти двое будут проверять баллоны, закидывать снасти, стягивать кливер и напрочь забудут о ней.

Внутри «Присуника» Рождество неистово атакует. Большой щит из блестящих гирлянд и разноцветных пластиковых шариков по диагонали пересекает потолок. Треск кассовых аппаратов сливается с перебранками и рождественскими песенками, звуки которых искажены заигранными кассетами и добавляются к гулу толпы, образуя оглушительный шум. Дети визжат, топают ногами, требуя игрушек и сладостей, а матери одергивают их. В перерывах между песнями динамик с ревом объявляет, что из Франции прибыла гусиная печенка для «РАждества». Толпа теснится между рядами, загораживая проходы тележками, и нервные очереди наплывают на кассы. Через ряды лифчиков или зубных щеток идет перекличка: «Хелло, Гледис! Хелло, Жан-Марк! Встретимся дома?»

Бени натыкается на Вирджинию де Люнерец и ее мать, которых сопровождает служанка; она толкает впереди себя тележку, до отказа набитую французскими консервами, замороженными продуктами, бутылками вина и сладостями всех сортов, венчает все это изобилие большое количество туалетной бумаги с ароматом фиалки.

Встреча с Люнерецами, матерью или дочками, всегда толкает Бени на провокацию. Их скудоумие, снобизм и стремление к хорошему тону всегда вызывает у Бени желание быть вульгарной в общении с ними. И на этот раз она пялится на рулоны туалетной бумаги и восклицает:

— Похоже, ваши кишки добросовестно трудятся, поздравляю! А эти консервы, что, для праздника?

Вирджиния хихикает и оглядывается, не слышал ли кто этих слов. Мадам Люнерец терпеть не может Бени, она пожимает плечами и направляется к кассе, делая знак дочери, которую называет Чупита, следовать за собой.

Но Бени вызывала у Чупиты интерес еще со школьных времен, она задерживается.

— Ты едешь сегодня вечером в Вакоа, к моим кузенам Дюранам де Сен-Промт? Там будет потрясающий оркестр и самые продвинутые французы, Вивиана познакомилась с ними в Париже. Ты приглашение получила?

Бени прикинулась глухой:

— Куда?

Тысячу раз она объясняла этой идиотке, что ее кузены Дюраны вовсе не «де» Сен-Промт, как и ее служанка Лоренсия вовсе не «де», а «из» Ривьер-Нуара. Хотя и это сравнение не самое удачное, поскольку девичья фамилия Лоренсии Рен-де-Картаж, а это куда благозвучнее, чем Дюран и Сен-Промт в одной фамилии. По мужу Лоренсия Ранжит, но стоит послушать, как она с гордостью говорит, что она урожденная Рен-де-Картаж, что ее отец, Огюст Рен-де-Картаж, родом из Каз-Нойаля, в конце двадцатых годов сочетался законным браком с девицей Зорой Раджабалли из Маэбура. И если Лоренсия имеет лишь смутное представление, где именно находится этот средиземноморский город (имеется в виду Карфаген), зато, хвастаясь отцовскими предками, она напускает на себя вид царицы Дидоны, ведь аристократизм не исчезает даже в правнучках рабов, они тоже в состоянии отличить тряпки от салфеток.

К своей старой толстой маме, которая проводит время, проветриваясь и рыгая перед своей хижиной в Тамарене, Лоренсия относится весьма сдержанно, считая, что той посчастливилось выйти замуж за Рен-Картажа, представителя уважаемой и известной на Западе семьи метисов-католиков, ведь она всего лишь Раджабалли, а это вообще ничто. И когда она произносит «ничто», ее пренебрежительная гримаса уточняет: это еще меньше, чем просто ничто. Эти, мать их, Раджабалли! Все недоделанные. А вот у Рен-де-Картажей все дети сделаны хорошо[17]. И то, что из всех своих многочисленных братьев и сестер Лоренсия, со своим смоляным лицом и курчавыми волосами, самая недоделанная, то этим она обязана именно этим Раджабалли, этому скопищу малабарских индусов и малагасийцев. Ведь Рен-де-Картажи так смешались с «белыми крысами»[18], что у некоторых даже светлые и прямые волосы. И даже голубые глаза, вот так-то!

А что до Дюранов, то, «де» они или «из» Сен-Промта, Бени не пойдет компрометировать себя к этим людям и непременно сообщит об этом Чупите.

— Я их не выношу, можешь себе представить. Нет больших снобов и глупцов, чем Вивиана и Диди Дюран. Разве что их детки, они еще хуже родителей! Не понимаю, что интересного ты в них нашла.

— Они мои кузены, — немного обиженно говорит Чупита.

— Мне жаль, — посочувствовала Бени, — по ты в этом не виновата…

Обиженный вид девицы радует ее, а поскольку мозгов у этой Чупиты не больше, чем у индюшки, ей можно скормить любую чушь, и лукавая Бени не может упустить такой шанс. Она съеживается и напускает на себя многозначительный скорбный вид.

— Видишь ли, — вещает она, — я так любила свою бабушку…

— Знаю, — соглашается Чупита, — но при чем здесь…

— В последнюю нашу встречу она заставила меня поклясться, что я никогда не буду ходить к Дюранам.

— Но почему?

— Ты что, не знаешь?

— Чего не знаю?

— Ты не знаешь, откуда они, эти Дюраны? Родители тебе что, никогда не говорили?

— Нет.

— А впрочем, правильно. Не следует молодым девушкам рассказывать такие вещи. Если бы я сама про это не узнала, моя бабушка тоже мне не сказала бы ничего, ведь правда?

— Но о чем? — пищит Чупита, сгорая от любопытства.

— Ну так вот, старушка, — произносит Бени, взвешивая слова. — Первый Дюран, который прибыл сюда, был родом из Лиона; сойдя с корабля, он женился на шлюхе из Кимпера. А это означает, что все Дюраны и их потомки являются шлюхиными детьми. Ты меня поняла?

— Не очень, — откликается Чупита, озадаченная серьезностью, с которой Бени подает ей эту грязную историю.

— Они все внуки шлюхи, правнуки шлюхи, праправнуки шлюхи и так далее до Диди Дюрана. Если к ним приглядеться хорошенько, то нетрудно определить, что в них во всех есть что-то от шлюхи, этот неестественно застывший вид, это стремление выглядеть благовоспитанными…

— Ты выдумываешь…

— Я выдумываю? Да это черным по белому написано в тетради старого Карноэ, она у нас дома. Они же прибыли на одном корабле, этот Карноэ и он. Сколько месяцев ушло на это путешествие, у них поневоле было время хорошенько познакомиться. Прибыв сюда, он все видел своими глазами, точно говорю тебе, и эту шлюху с берега, утыканную перьями и в черных чулках…

— С перьями, в черных чулках?

— Конечно. Перья и черные чулки. И обесцвеченные волосы. И вся перекрашена, как угнанная машина.

— Ты в самом деле думаешь, что в те времена шлюхи выглядели так?

— Они всегда выглядят так, — категорично заявляет Бени.

Но Чупита не сдавалась.

— И как же ее звали?

— Погоди, сейчас вспомню, — удивляется Бени и пытается срочно придумать подходящее для шлюхи имя.

— А, вот… Жослин. Жослин… как ее там… Вот: Жослин Петар, жена Бернабе Дюрана, кузнеца этого состояния. Этот кузнец быстро сколотил себе состояние, он ковал везде, где только можно было наковать по всему Порт-Луи. А когда разбогател, то добавил к Дюрану еще и Сен-Промт, чтобы звучало поблагороднее.

— И что, все это действительно написано в той тетради?

— Конечно, я же говорю тебе. Вот поэтому, если я пойду к Дюранам, моя бабушка в гробу перевернется. А ты представь: мертвая пожилая дама, которая не шутит с условностями… Кроме того, я не могу сегодня вечером, — сказала она, — я приглашена на большой ужин к Рен-де-Картажам.

Глава 25

Между отделами колбасных изделий и сыров, куда стекаются только избранные клиенты, царила атмосфера святилища светских встреч. Заодно этот междусобойчик был поводом прибрести к праздничному столу сырокопченую мортаделлу. Объятия, поздравления, над ящиками замороженных продуктов звенит оживленный смех. Бени обходит со стороны стойки с йогуртами это высокое собрание, где издалека узнала кузенов и одноклассниц: ей не нужны ни соболезнования, ни вопросы, с которыми они непременно обратятся к ней: «Ну, Бени, как «Гермиона»? А как твой жених? А твоя учеба? А как твоя жизнь?»

И тут стало ясно, что она забыла дома список покупок Список! Эта мысль пришла в голову Патрику; в тот день, едва они вошли в магазин, он спросил ее: «Что именно тебе надо купить? Ты список составила?» Бени оторопело посмотрела на него. Только мужчина мог такое сказать. Разве женщина, входя в магазин, может точно знать, чего она там захочет? Она попыталась объяснить ему, что в магазине получаешь удовольствие и оно не имеет ничего общего с покупками по надобности, что подвергаться искушениям, соблазняться той или иной вещью, удовлетворять свои пусть скромные, но капризы, продиктованные формой предмета или его цветом, — это удовольствие. Это не имеет ничего общего с заранее составленным списком, откуда вычеркиваешь то, что купил. Это полет фантазии, он призван унять смятение и развеять печали.

Бени со своим изменчивым настроением, способная в течение часа от состояния бодрости духа перейти к самому мрачному отчаянию без видимой причины, Бени, привыкшая рассчитывать только на себя, чтобы держаться на плаву, всегда успокаивалась в этих одиноких прогулках по магазинам. Наверное, это отголосок ее детства, когда однажды просмотренный фильм произвел на нее сильное впечатление. Там был Шарло, запертый на ночь в большом магазине, наедине со своей фантазией. Когда она, будучи маленькой девочкой, представляла своего будущего мужа, он выглядел в ее воображении прекрасным принцем и обязательно владельцем огромного магазина, в котором будет все на свете, от полезных вещей до безделушек. В особенности безделушек. И поскольку она, Бени, станет его принцессой, то будет полной хозяйкой всего этого богатства. В день свадьбы принц торжественно передаст ей ключ (непременно золотой), и она, как Шарло, сможет ходить ночью по магазину. Не для того, чтобы выбрать что-то и унести с собой, но для того, чтобы владеть всем этим на месте, в другой, необычайно интересной жизни.

Конечно, «Присуник» в Керпипе не так велик, как фантасмагорический магазин из ее детства, но время от времени и тут можно получить утешение. А для Бени сейчас как раз такой день, когда утешение необходимо.

При входе она не взяла тележку и теперь неловко держит в руках то, против чего не смогла устоять: упаковку йогуртов с синильной кислотой, то есть с горьким миндалем, пластмассовые сандалии ядовито-голубого цвета, зеленый лак для ногтей, который высохнет раньше, чем будет использован, специи, яйца, желтую футболку, которая только покойнику к лицу, и красный малиновый джем, привезенный из Англии, в порыве внезапной ностальгии по обжигающему чаю, который согревает в мрачном туманном октябре. Проходя мимо отдела игрушек, она добавила к своей поклаже куклу с приданым, упаковку шариков и воздушного змея для внуков Лоренсии, они часто играют на пляже перед «Гермионой».

Теперь довольно. Руки заняты, и Бени придавливает подбородком куклу на верхушке этой кучи покупок, прокладывая себе дорогу к кассе, и вдруг — черт, черт, черт! — выскальзывает коробка с яйцами. Она пытается поймать ее, но шарики и йогурты падают на пол в разбитые яйца возле больших ног, обутых в белые кеды марки «Весенний спорт». Бени наклоняется, чтобы подобрать хотя бы йогурты и шарики. Белые ноги не сдвинулись с места, и взгляд Бени скользит вверх по бежевым холщовым брюкам, белой рубашке, широкой улыбке и дальше до прямых и влажных темных волос, будто только что вымытых в душе. Молодой человек. Незнакомый, она никогда его не видела, а он, кажется, смеется над неуклюжей девушкой, ползающей возле его ног. Он смеется, и от этого смеха досада Бени улетучивается. Так и надо этим разбитым яйцам. Ей вдруг захотелось сесть прямо на пол, а не балансировать на каблуках, и смеяться вместе с парнем, который глаз с нее не сводит.

— Подождите, — говорит он, — я привезу вам тележку.

Пружинистым шагом он удаляется и исчезает в толпе. Бени встала и ждет, надеясь, что он вернется. Она отдала бы за это всю свою жизнь. И вовсе не потому, что ей надо помочь отвезти эту ерунду, просто она хочет снова увидеть улыбку белой рубашки и влажные волосы этого незнакомого молодого человека, ведь ради этой встречи, теперь она уверена в этом, она рано встала и поехала в Керпип, позабыв о прогулке с Вивьяном и Стефаном. У нее не получилось вернуться с полдороги, она выстояла в рождественской толпе и даже потратила время на эту Чупиту де Люнерец, потому что на назначенное свидание с белой рубашкой пришла раньше на целую вечность.

— Вот, — сказал он.

Она даже не успела повернуться. Он уже перекладывает пакеты на тележку, подбирает йогурты, задвигает ногой под прилавок остатки разбитых яиц. Потом решительно направляется к кассам, а Бени следует за ним. Машинально она оплачивает покупки, хотя динамик сообщает, что цены будут снижены, и передает хор ангелов: «…глоооооория…»

Бени толкает тележку и идет за белой рубашкой, как никогда и ни за кем еще не шла, и не удивляется этому. Она идет, как заколдованные дети из немецкой сказки шли за флейтистом, который вел их к смерти. Она отдает себе отчет, что готова идти за этим незнакомцем через весь город, через деревни, тростниковые поля и дальше, пока последняя волна не смоет их. Бени даже не идет, а летит, она едва касается земли, как в балете Петипа в сопровождении хора ангелов. И вдруг ее охватывает непреодолимое желание снова увидеть лицо человека, который, не оборачиваясь, так уверенно влечет ее за собой. Она хочет увидеть это лицо. Она хочет увидеть его глаза и его рот, который уже не помнит. Он уже почти у дверей, но по дороге толпа разъединяет их, Бени боится, что потеряет его, что он внезапно исчезнет, а она не перенесет этого, и, обезумев, она кричит «Подождите! Мне надо купить хлеба!» Хлеб ей совершенно не нужен, но она ухватилась за первый попавшийся предлог, навеянный хлебным прилавком у дверей «Присуника».

Парень тут же остановился и подошел к ней. И тут Бени видит то, что она хотела увидеть: его глаза, она сразу заметила, что один зеленоватый, а другой голубой, открытую улыбку, ослепительно белые зубы и маленький шрам на щеке.

Эти глаза, эта улыбка и запах хлеба стерли зловещий образ флейтиста. Бени возвращается в реальность, указывает продавщице на батон, но парень еще раз вмешивается.

— Не этот, — поправляет он. — Домашний хлеб вкуснее.

Бени соглашается. Она покупает пять маленьких круглых булочек. Он прав. Маврикийские булочки лучше, чем местное подобие французского хлеба, у которого слишком мягкий и тяжелый мякиш. Она забыла об этом.

Но кто же он, этот турист (ни малейшего маврикийского акцента), который, похоже, лучше нее знает, что хорошо на ее родине? Кто он такой, кого четверть часа назад она вообще не знала и кто сейчас по-хозяйски несет продукты, как молодой муж сопровождающий жену за рождественскими покупками, и дает ей советы относительно хлеба, как будто собирается разделить его с ней? Самое странное, что на возникающие вопросы она даже не хотела искать ответы. Он здесь, и это хорошо.

Вот неприятность… Лора Маньер, она только что возникла неизвестно откуда и надвигается на нее, как злой персонаж трагедии Шекспира. Лора Маньер со своими слюнявыми губами, большим острым носом и жидкими волосами, которые она постоянно прихватывает темными очками в качестве ободка. Правая рука висит на повязке под прямым углом. Лора Маньер (семейство Маньер из Риш-ан-О, папа — владелец сахарного завода, мама — базальт, очень крепкая спина, как сказала бы Лоренсия), Лора Маньер — девушка за тридцать. Среди братьев и сестер она единственная, кто не состоит в браке, и это так заботит ее, что она на задних лапках подпрыгивает перед каждым, кто носит брюки, пытаясь сделать его мужем. Ее родители, в особенности мать, кричат на весь свет о размере приданого, которое из года в год увеличивается, ее таскают с балов на охоту, с ужинов на танцульки, в надежде избавиться наконец от содержания этой доченьки. Не помогает ничего, от нее все бегут, стоит ей появиться где-то; в клубе Гран-Бэ, на вечеринках и даже на каждом балу Додо она подпирает стену, несмотря на дорогие французские платья, которые покупают ей по этому случаю. Маньеры закрывают глаза на тайные походы Лоры в Средиземноморский клуб, где, как рассказывают, она ведет себя не-слы-хан-но. Но и там она остается ни с чем, и это просто невероятно, если учесть число потенциальных женихов, которые там бывают. Даже младший сын Робино (Робино из Сен-Феликса), это всем известно, сорвался с крючка и удрал; оно и понятно, хотя когда этот парень говорит, кажется, будто его рот набит жидкой кокосовой кашей. Ее мать, Мари-Поль Маньер, это приводит в отчаяние. Она даже выражает согласие на то, что ее зять может быть не из той социальной среды, что они. Конечно, не метис, — Боже сохрани! — но должен же быть среди франкомаврикийцев не из их круга порядочный молодой человек или вдовец, почему бы и нет, который согласился бы связать себя с их дочерью и унять ее буйный темперамент. Дважды Лору тайно отправляли на Реюньон, где благодаря Жискару д'Эстену разрешены аборты. Честная христианская семья Маньеров очень далека от того, чтобы принять мать-одиночку или внука-бастарда. Между тем если кто-то и несет тяжкий крест в этой семье, так это она, Мари-Поль. В одиночку. Раулю на все наплевать. Он целыми днями просиживает в своем офисе в Порт-Луи. Оно и понятно, его интересует только курс мировых цен на сахар. Всякий раз, когда она заводит разговор о Лоре, он увиливает, пожимает плечами, раздражается, а то и вовсе приходит в ярость. Однажды он даже осмелился сказать, что если бы она лучше ее воспитывала, то Лора уже давно была бы замужем. Такой упрек — жестокая несправедливость. Кто так предан душой и телом своим детям? Она так старательно выбирала нянек, так внимательно следила за всем: за правильным питанием, за учебой, за их манерами, за уроками танцев и даже за их общением с друзьями! И доказательство — трое старших, все вовремя и лучшим образом пристроены: Шанталь вышла замуж за молодого барона Буссинго, Жюли теперь мадам Тангон де Бленвилле, а Жан-Мари женат на Изабелле Максон, отец которой большой человек в компании «Колониальная и заморская торговля». Значит, нет причины упрекать ее по поводу этой несчастной Лоры, она получила такое же образование и такое же воспитание, как и они. Правда в том, что Лора, хотя и не глупее остальных, берется за все как идиотка. Она чересчур прямолинейна. И никогда не скрывает своей цели. Стоит ей познакомиться с молодым человеком, как она сразу заводит разговор о доме, в котором они будут жить, о детях, которых нарожают. Сто раз она просила ее помалкивать, заставить желать себя, а не вести себя с молодыми людьми, как мурена в косяке губанов.

При этом мадам Маньер не понимает или не хочет понять, что одиночество дочери происходит не от неуклюжего способа ловли жениха, а от того, что она несет в себе страшную разрушительную силу. Об этом знают все, и тому есть множество примеров: она приносит несчастье. От ее прикосновения ломается самая новая машина, стоит ей ступить на самый прочный корабль, как он опрокидывается. Где бы ни появлялась Лора Маньер, там случаются несчастья, драмы и распри. Это человек-порча, даже ремень безопасности ее душит, огнетушитель в ее руках загорается, лекарства покрывают ее прыщами, а противозачаточные таблетки дают тройню. Но жертва этого сглаза не только она, брызги летят и в тех, кто к ней приближается. Вот поэтому если она склоняется над колыбелью младенца, то он ревет. От нее воют овцы, а белые голуби становятся хищниками. При общении с ней люди с насморком заболевают пневмонией, а пребывающие в легкой грусти совершают самоубийство. Бени помнит тот день, когда в самолете, на котором она летела во Францию, произошла разгерметизация: на три кресла впереди нее сидела Лора. И еще тот день, когда в отеле Роуз-Хилл с потолка рухнула большая люстра; просто под ней прошла мадемуазель Маньер.

Она — антипод четырехлистного клевера, и тут ничего не поделаешь. Поэтому от нее и бегут. Поэтому ей дали кличку Мамордика[19]. Поэтому Бени сейчас отступила и скрестила средний палец с указательным, верный жест оберега, унаследованный от Лоренсии, а уж та знает, как избавляться от злых чар. «Боже мой, Боже мой, сделай так, чтобы она не приближалась ко мне, не касалась меня, только не сегодня!» Поздно. Мамордика уже повисла на ней и целует — чмок, чмок — в обе щеки.

— Я много думала о тебе, — сказала она, — когда твоя бабушка…

Это меня не удивляет, думает Бени, уводит разговор в другую сторону и, указывая пальцем на повязку, ждет объяснений.

И Мамордика поведала, что в тот день лагуна была спокойной, как никогда, и что неизвестно откуда взялась волна, как она отнесла парусную доску на отмель, где она упала и разбила локоть о кораллы.

— Наверно — говорит она, — из-за траура ты не придешь на бал Додо в этом году?

— Ты когда-нибудь видела меня на балу Додо? Я ни-ког-да не хожу на бал Додо! Бал Додо меня бесит! — уже почти вопит Бени.

Парень в белой рубашке стоит рядом и тихо смеется. Бени наблюдает, как он, воспользовавшись толкучкой, проскользнул за спину Мамордики и тут же вернулся на место. Мамордика издает что-то вроде ика, потом поворачивается и начинает орать на высокого угреватого типа в шортах, стоящего позади:

— В чем дело? Тебе что, в морду дать?

Прыщавый растерялся, покраснел, явно не понимая, чем вызван этот гнев. Он смешно вскинул руки и обернулся, чтобы посмотреть, кому адресовано это безумие. Любопытная толпа стала собираться вокруг типа в шортах и Мамордики, которая своим визгливым голосом перекрывала динамики.

— Грязная свинья! Только посмей еще раз, ты у меня получишь!

Прыщавый продолжает краснеть и уже выглядит, как настоящий виновник, толпа угрожающе смотрит на него. Прозвучало слово «извращенец», и какая-то женщина предложила вызвать полицию. Воспользовавшись неразберихой, парень в белой рубашке за руку потянул Бени к выходу.

На улице он не сразу отпустил ее руку.

— И вы даже не хотите поблагодарить меня! — с упреком говорит он.

— За что? — не понимает Бени. — За то, что вы помогли мне собрать покупки?

— Разумеется, нет, это естественно. За то, что я освободил вас от этой отравы.

— Почему вы говорите: «отравы»? Вы что, ее знаете?

— Вовсе нет. Но она нечистая. Я сразу это почувствовал. Да и вам совсем не хотелось с ней разговаривать.

— А что вы сделали?

— Вы не видели? Я ущипнул ее за зад. А она решила, что это сделал тот тип, что стоял сзади. А где ваша машина?

— Там, — ответила Бени, кивая на старенькую 4L возле стены. — Теперь я сама справлюсь. Благодарю вас за помощь.

Но он, казалось, не понял, что его отсылают. Он открывает багажник и ставит туда коробку. И, пока она возится с дверцей, он неподвижно стоит по ту сторону машины, опираясь локтями на крышу. С улыбкой он смотрит на нее.

На этот раз Бени пребывает в совершенном замешательстве. Чего он хочет?

— Что тут смешного? — не выдержала она. — Почему вы смеетесь?

— Да так, — сказал он. — Мне хорошо, вот и все. Мне нравится на вас смотреть. Вы не самая облезлая из всех, кого я встречал.

— Спасибо, — отвечает Бени. — А как вас зовут?

Изо рта вылетает нечто схожее с перекатыванием камешков.

— Извините, я не поняла…

— И неудивительно. Невозможное имя. Меня зовут Бриек, есть такой святой и такой город. Вы знаете Сен-Бриек во Франции, по-моему, в Бретони? Бриек К.Е. Понимаю, это имя не такое красивое, как ваше.

— Вам известно мое имя?

— Конечно, — уверил он. — Кому оно здесь не известно? Вас зовут Бенедикта де Карноэ, а называют вас Бени. И вы живете в симпатичном доме за соляными заводами Ривьер-Нуара.

— Браво, — растерялась Бени. — И это все, что вам известно?

— Все, — заверил Бриек. — Ну или почти все.

— А вы, — осмелела она, — где вы живете?

Он засмеялся и махнул рукой.

— Я? — переспросил он, — и здесь и там, но чаще все же здесь, — показывая пальцем на одно из самых обшарпанных бетонных сооружений Керпипа, гостиницу «Гонконг», которая торчит напротив «Присуника» и сверкает девятью окнами с грязными занавесками и красно-белой вывеской между двумя щитами рекламы пепси-колы, с уродливыми бутиками на первом этаже и потайной дверью. Этот «Гонконг» она не удостоила бы даже взглядом, если бы Вивьян однажды не сообщил ей, что этот отель не что иное, как проходной двор, а это уже было любопытно.

Она даже не успела узнать у этого красивого Бриека, что он делает в таком месте, как за ней пристроилась машина и стала скапливаться пробка. Загудели сигналы, и из окна маленькой машины появился тощий торс тети Терезы, она желчно спрашивает, скоро ли Бени тронется, она трижды объехала вокруг и не нашла места для парковки, она торопится, у нее нет времени просто так болтаться.

— Ki mani'er?[20] — спрашивает Бени, зная, что ничто так не раздражает тетку, как обращение на креольском языке, особенно перед посторонними людьми.

Чупита де Люнерец, плюс Мамордика, плюс тетя Тереза в своем «остине», бьющая копытом и бросающая желчные взгляды, — для одного дня это слишком. Да, она уедет. Да, она освободит место для этой гниды. Да, она прервет странную беседу со странным Бриеком, которому, кажется, все известно о ней, вот только о нем она ничего не знает.

— Mo alle'. Kile', tantin![21]

Она садится в машину и начинает маневрировать, выбираясь со стоянки. Продвигается спокойно, не торопясь переключает скорости и оглядывается, левая рука лежит на спинке соседнего сиденья, чтобы было удобнее видеть, куда ехать, и заодно позлить тетку медлительностью, а главное, чтобы дать время Бриеку прыгнуть в машину и поехать с ней. Она до смерти хочет этого. Она не может расстаться с ним, так и не узнав. Не узнав чего? Он тоже не хочет, чтобы они так быстро расстались, она в этом уверена, сейчас он откроет дверцу и сядет рядом с ней. Она уверена в этом, потому что она так хочет, а желание Бени — это приказ Небесам.

Она выбралась из ряда припаркованных елочкой машин, проехала несколько метров и остановилась, давая ему возможность догнать ее. И вот он приближается. Она видит его в зеркало заднего вида. Но небо на этот раз остается глухим, как тетеря. Бриек не стал открывать дверь. Он наклоняется, говорит: «Мы еще увидимся», — и удаляется. В таких ситуациях есть два варианта, как сохранить достоинство: промолчать или рвануть с места на машине. Бени молча срывается с места, а с ее стареньким 4L — это особая задача.

Глава 26

Дети большие специалисты по обыскам, они очень изобретательны, трудно удовлетворить их любопытство. Они умны. Как только они поднимаются на маленькие задние лапки, они начинают везде шарить, они уверены, что от них прячут кучу интересных вещей, и они не успокоятся, пока не найдут их. Они хотят все видеть и все знать. Их привлекает все, что закрыто и спрятано. Когда все думают, что они спят, они роются в ящиках стола, обшаривают закоулки шкафа, вынюхивая тайны, но процесс поиска для них важнее находки. Удовлетворяя свое ненасытное любопытство, они становятся акробатами, ныряльщиками, миниатюристами. У них развивается нюх детектива, упорство спелеолога, терпение кружевницы. У них пальцы — детекторы, а глаза — лупы. Позже, сутулясь, они продолжают свои изыскания под светом зеленых ламп Национальной библиотеки, или в тишине лабораторий изучают половой акт микробов, или же ползают на пузе в узких проходах пирамиды, а может, с рассеянным видом разбирают архив, покрываясь книжной пылью. Их страсть — это подвалы и пещеры. Пауки не жалят их, считая своими добрыми знакомыми, и плетут паутину в другом углу. Их любимое поле деятельности — это прошлое. Рыцари заднего хода, они бегут от непонятного настоящего к архаичной уверенности. Их тревожит повседневная жизнь, и они впрыскивают себе наркотик прошлых столетий и воскрешают мертвецов. Они умеют общаться с ними.

Бени и Вивьян были такими детьми-исследователями. Бени усложнила себе жизнь, найдя в семь лет в шкафу за стопкой простыней коробку с жемчужиной и кукольный домик, который потом она обнаружила под рождественской елкой в своем праздничном башмаке. Так она узнала, что нет никакого Деда Мороза, и это ее успокоило, потому что старый бородач в домашнем халате, который все знает о ее хороших и плохих поступках, пугал ее. Но еще четыре года она притворялась, что верит в него, чтобы не огорчать бабушку и не обнаружить своей нескромности. И в течение четырех лет пожилая дама старалась, чтобы внучка верила в Деда Мороза, а та старалась заставить бабушку поверить, что она в это верит.

Потом у матери она нашла и прочла письма отца. А Вивьян в глубине отцовского ящика в неприметном конверте нашел фотографии молодой черноволосой, очень симпатичной женщины, сфотографированной в Шамареле, Тамарене, Суйаке и на улицах Порт-Луи. В другом конверте были совсем другие фотографии, сделанные «полароидом», на них была та же молодая женщина, но голая и в таких позах, которые не оставляли ни малейшего сомнения по поводу их отношений с Лоиком де Карноэ. Они были потрясены. Ни Вивьян, ни Бени не знали эту красивую и бесстыжую особу. Единственная информация — это имя и дата на оборотной стороне «приличных» фотографий: «Лора, июль 1965».

— Он сошел с ума, если хранит это! — воскликнул Вивьян. — Ты представляешь, что было бы, если б моя мать на это наткнулась?

— А ты представляешь, — ответила Бени, — какое у нее было бы лицо, если бы она узнала, что на это наткнулись мы?

Вивьян положил фотографии на дно ящика.

А теперь в их распоряжении был целый дом, можно было изучать даже святилище, кабинет деда, Жан-Луи де Карноэ; в этом убежище, одинокий в своем многочисленном семействе, он хранил семейные архивы и секреты.

В подростковом возрасте они делали туда несколько набегов и заглядывали в черную тетрадь предка. Дневник Эрве был не такой интересный, и у них не было времени, чтобы исследовать его как следует. Бабушка почти все время была дома, и Лоренсия могла бы их застукать. Кабинет, лишившись хозяина, защищался сам. Невидимая преграда мешала доступу туда, и это объяснялось не только запретом для детей входить туда.

Эта комната производила сильное впечатление. Бени и Вивьян почувствовали еще сильнее, чем в роскошной ванной комнате, физическое присутствие дедушки. Жан-Луи де Карноэ оставался там даже после тридцати пяти лет отсутствия. В воздухе едва ощутимый запах померанца, его одеколона и остывшего табака, обкуренная трубка лежит в пепельнице, пресс-папье покачивается, промокашка на нем сохранила зеркальное отражение почерка, а кожаное кресло возле стола — оттиск пары крепких ягодиц.

Этот так давно умерший дедушка проявлял свое присутствие в комнате мелкими деталями, которые могли обнаружить только опытные сыщики. Возле окна стояло кресло плантатора с подставкой для ног, оно так и осталось повернутым таким образом, чтобы, сидя в нем, можно было любоваться Морном, его излюбленным пейзажем. У стены — стойка для ружей с пустым гнездом, наверно, там стояло ружье, из которого вылетела пуля, убившая его на охоте. Самоубийство или неосторожность? Официально была названа неосторожность, но трудно поверить, что пятидесятичетырехлетний мужчина, для которого охота была страстью, о чем свидетельствует коллекция оружия и трофеев: оленьи рога, слоновьи бивни и отрезанная голова африканского бородавочника, набитая соломой, — и что такой охотник не умел держать ружье и случайно пустил себе пулю в сонную артерию. «Если только, — предположил Вивьян, найдя в палисандровом шкафчике бутылки старого арманьяка и изысканного виски, — если только он не был пьян!»

На стене над кожаным диваном висели старинные гравюры, виды Порт-Луи, маврикийской сельской местности XVIII века, сцены охоты или рыбалки и вымпелы английских университетов — память о молодости. Внимание привлекала старая увеличенная и потемневшая фотография замка с массивными башенками XVI века с надписью, сделанной от руки: «Старинный замок семьи Карноэ (Кот-дю-Нор). Фотография сделана моим отцом в 1903 году во время поездки во Францию». На переднем плане перед замком, который не принадлежал Карноэ со времен Революции, во весь рост стояла молодая женщина в широкополой шляпе и улыбалась фотографу. Эта фотография в хорошей рамке была бережно помещена на почетное место между окнами, это говорило о сентиментальной ценности, которую хозяин дома ей придавал. Сфотографированный во времена английской оккупации Маврикия, этот неказистый замок, затерянный на краю света, стал для семьи Карноэ с Индийского океана трогательным и бесспорным доказательством их принадлежности к Франции.

Только через много дней Бени и Вивьян осмелились к чему-нибудь притронуться в этой комнате, охраняемой тенями. Их особенно привлекала большая библиотека за стеклянными дверцами, с бежевыми шелковыми занавесками внутри, с полками, на которых в основном были книги по экономике, агрономии, бухгалтерии, а также подшивка, по меньшей мере за сто лет, газеты «Ле Сернеен», издаваемой с 1832 года Адрианом д'Эпинеем[22], который был другом предка Эрве де Карноэ.

Бени листает первую подборку «Ле Сернеен» за 1832 год, первый номер за вторник, 14 февраля. Девиз газеты «Свобода без разрешения» задает тон четырем страницам по две колонки, которые будут приходить к подписчикам по вторникам и пятницам по цене три пиастра за квартал с предоплатой. Перед глазами мелькают полтора столетия. И вот она уже не Бени в мини-юбке, которая два раза в год перескакивает из Европы в Индийский океан, а девушка прежних времен, одетая в муслин и оберегающая свою кожу от солнечных лучей под зонтиком. Здесь загорелые лица, мягко говоря, неуместны, никто не может появиться на балу с индюшачьими пуками на носу. Под варангом своего дома в Морн-Брабане, построенного ее прадедом Франсуа-Мари («Гермиона» еще не была построена), она сидит и листает страницы дневника, который повествует о неведомом ей мире. Миллионы волн отделяют ее от родины, от Лондона и Парижа, которые сверкают в ее воображении, особенно Париж, поэтому она так любит бывать в Порт-Луи, когда прибывают большие французские корабли, бриги, корветы, фрегаты, их высокие рангоуты качаются вдали, из переполненных шлюпок высаживаются пассажиры, выгружаются товары и даже коровы с лошадьми, измученные долгим путешествием. …Французский бриг «Нинон» на ремонте… Капитан «Гармонии» Лулье прибыл с Мадагаскара расстроенным, в Воэмаре ему отказались выдать разрешение на погрузку быков… Назначен аукцион слегка подпорченной партии бенгальского риса с корабля «Бетси». 7-го числа будут продавать свежий шпик из Ирландии, вино из Монферрана — блан-де-грав, шабли в бочках и фронтиньян в бутылках, а также седла, сбруи, прозрачные свечи, белье для негров и матросов, батистовые платочки и хорошие огородные семена нового урожая, прибывшие из Нанта… Остается 3 или 4 каюты на борту роскошного корабля «Каролина» (построен из тикового дерева, 500 тонн водоизмещения, капитан Фьюсон), который 20-го числа отправится в Лондон, с остановкой на мысе Доброй Надежды. Для пассажиров созданы идеальные условия.

Бени перелистывает страницы частных объявлений…Мсье Дюфо извещает общество, что дает уроки игры на скрипке, пения и аккомпанемента… В дом 13 по улице Кордери требуются хороший повар с рекомендацией от уважаемого человека и хорошая кормилица к двухмесячному ребенку. Продается… фаэтон с откидным сиденьем для кучера, хорошая корова из Англии с шестимесячным теленком, только что прибывшие на «Каролине». Раб стоимостью 1000 пиастров… 24 декабря в 11 часов утра вдова мадам Женой при посредничестве мсье Боннефена будет продавать с аукциона 14 рабов. Самому старшему 49 лет, самому младшему 7 лет. 6 женского пола и 8 мужского[23].

В том же 1832 году на Маврикии, который уже двадцать два года находится под властью Великобритании, поднимается бунт против правительства в Лондоне, которое направило к ним чиновника из Общества против рабства. Этот уполномоченный Джон Джереми за свою непреклонность уже был изгнан с Антильских островов колонистами из Сент-Люси. Его прибытие на Маврикий 3 июня 1832 года вызывает всеобщую забастовку, которая парализует остров на сорок дней и ночей, пока английский губернатор сэр Чарльз Колвил не распорядился отправить Джереми назад в Лондон, чтобы восстановить порядок.

Земледельцы не были против уничтожения рабства, они требовали компенсацию, которая избавит их от краха. В итоге они ее получат.

«Ле Сернеен», орган сопротивления лондонским решениям, только об этом и писала. Номер от 27 марта, обведенный черной траурной рамкой, заявляет: «Наша газета объявила траур не по королю или принцу, а по колонии, которая погибнет, если приказ, только что прибывший из Лондона, будет исполнен!!!» Эрве де Карноэ имеет всего пятнадцать рабов, он аплодирует. Он никогда не был жестоким хозяином, это не о таких, как он, Джереми писал доклады в Лондон. И его не волновал закон от прошлого года, запретивший держать рабов на плантациях в кандалах, а также наказывать провинившихся предметами, причиняющими телесные повреждения: для этого вполне хватит многохвостой плетки. В семье Карноэ все гуманны. Рабов не хлещут даже многохвостой плеткой. Их вполне прилично кормят. Вот поэтому они не убегают. Вот поэтому после отмены рабства они просят оставить их на поселении.

Вот почему Эрве де Карноэ, пятый предок Бени, подписался на «Ле Сернеен» и разделяет ее гнев. Этот граф де Карноэ, внук того самого молодого бретонского аристократа, который первым приехал на Маврикий, очень хорошо помнил, что в 93-м пятерых членов его далекой семьи жестоко гильотинировали, и они могли бы подписаться под письмом, которое только что опубликовал его друг Сальг, проживающий в Саванне: «Я в восторге от тех, кто призывает обращаться с неграми как со своими соотечественниками и при этом обращаются со своими соотечественниками, как не обращаются даже с неграми. Если бы я не слышал, как любовь к неграм проповедуют среди эшафотов, на которых текла кровь белых, я бы еще верил в филантропию».

И конечно же, рукой Эрве были обведены карандашом две колонки в газете: одна то ли с настоящим, то ли с фальшивым письмом, которое явно его рассмешило, а вторая — это отдел происшествий.

Письмо, написанное рабом, было адресовано мистеру Томасу Фовеллу Бакстону, члену парламента, который проживает в Англии.

Ривьер-дю-Рампар, 27мая 1832 года

Мсье,

Я слышал, что вы являетесь большим другом чернокожих рабов и желаете им только добра. Это придает мне смелости изложить вам мою ситуацию и просить вашего участия, чтобы ее улучшить.

Мне 110 лет. Уже 40 лет я не работаю, но я ем и много пью. Мой хозяин каждый день выдает мне порцию риса и мой привычный стакан арака. По его приказу для меня выстроили небольшую хижину рядом с сахарным заводом. Мне дозволено брать в сарае у плотников обрезки дерева и стружку, благодаря которым я развожу огонь и готовлю себе еду. Вот так целыми днями я сижу рядом с огнем, весь в дыму, и распеваю мозамбикские мелодии, сам себе аккомпанируя на бобре.

В 1826 году, во время переписи населения, у меня было два друга, которым тоже было за 100 лет. Но теперь они уже умерли, а с молодежью я общаюсь мало. У меня здоровые ноги, глаза и желудок и, кроме согнутой годами спины, нет других недугов. Но вы понимаете, что я не такой счастливый, как ваши крестьяне в Англии, ведь они пользуются полной свободой. Если бы вы на ферме Вашей Светлости смогли обеспечить мне маленькое теплое местечко, где ничего не надо было бы делать и где я жил бы не хуже, чем здесь, то есть с крышей над головой, накормлен, одет и подогрет на мой вкус, то с вашей стороны это был бы красивый акт филантропии.

Ожидаю ответа, мсье Бакстон, ваш покорный слуга.

Педро, раб М.М. Пито.

Раздел происшествий рассказывает историю рабыни Вирджинии, которую молодая хозяйка, выйдя замуж за англичанина, отпустила на волю. Прежде чем уехать в Англию с мужем, из любви к своей Вирджинии, она подарила ей свободу. Но Вирджиния умоляет хозяйку взять ее с собой в Англию. Она плачет. Капитан ее берет. Но через двадцать месяцев она возвращается на родину на «Арабе» (капитан Беннет), утверждая, что лучше жить рабыней на Маврикии, чем быть свободной в Англии!

Бени в восторге от этого образца и никак не может оторваться от газеты. Листая страницы, она как будто слышит отголоски той эпохи. Вот во Франции палата депутатов постановила, что пэрство больше не будет ни передаваться по наследству, ни оплачиваться. Бельгия заключила мир с Голландией, а в Греции президент — граф Капо д'Истриас, — направляясь в церковь на воскресную мессу, был убит выстрелом в голову и ударом ятагана в живот. В Пруссии просто ужас: среди тридцати тысяч польских беженцев, сбежавших от русской власти, — эпидемия холеры. Следует заметить, что русские самым недостойным образом злоупотребляют победой над поляками; самые мягкие наказания — это кнут и ссылка в Сибирь. В Алжире спокойнее. Герцог де Ровиго, который только что назначен главнокомандующим этой колонией, отметил, что землевладельцы заняты мирными сельскохозяйственными заботами. В это же время на Маврикии английские дамы выходят из себя, завидуя элегантности француженок. На всех больших балах, проводимых с июня по сентябрь, они дразнят друг друга одеждой и украшениями. Случаются неожиданные выпады, французские и английские представители власти ищут ссор, в театрах, на выходе из церкви или на прогулках по Марсову полю разгораются инциденты. Дерутся на дуэлях. Славный Французский остров, который англичане переименовали в Маврикий, стал лагерем жестокости. Ходят слухи о возвращении на остров отвратительного Джереми, и от страха среди землевладельцев начинается психоз. Мсье Жамен саблей зарубил жену и двух сыновей и на их трупах нанес себе смертельные раны. Почему? Потому что он хотел избавить свою семью и себя самого от грядущих ужасов, которые грозят колонии.

Напряжение нарастает, и англичане затрачивают немало денег, возводя форт на невысокой горе над Порт-Луи, намереваясь расположить там гарнизон, способный немедленно подавить любой мятеж населения. Множатся обыски. Ищут оружие, арестовывают подозреваемых в заговоре.

В апреле 1833 года с двумя полками возвращается Джереми. В августе он будет отстранен от должности, к великой радости землевладельцев, которые официально благодарят за это короля Англии.

Страх перед жестокостью голодных беглых рабов, которые рыщут в лесах и нападают на прохожих. Больше никто не осмеливается ходить по улицам ночью без серьезного, вооруженного до зубов эскорта. Рассказываются ужасные истории. Четыре года тому назад маленького ребенка мсье Гренье в Ривьер-дю-Рампар три раба загрызли и съели. Они устраивают поджоги на плантациях.

Три чудовищных урагана уничтожили плантации кофе и гвоздики, и землевладельцев охватило увлечение сахаром. Тростник выдерживает бури. Под ветром он сгибается, но не ломается. Тогда посадим тростник и произведем тонны сахара, ведь он так хорошо продается не только в Лондоне, но и во всем мире. Эрве де Карноэ собственноручно выкапывает продовольственные культуры, чтобы заменить их тростником.

Отныне думают только о сахаре и живут только им. Воду, быков и человеческие руки мало-помалу заменяет пар, чтобы вращать мельницы и дробить тростник. Банк предоставляет огромные кредиты сахаропромышленникам, и это позволяет им импортировать индийскую рабочую силу. Остров покрывается тростником и зимой, в июле, выглядит высоким лесом из розовых перьев. Торговцы и сами принимаются за дело — они бросают торговлю, чтобы сажать; сколачиваются очень сладкие капиталы.

В 1832 году Эрве де Карноэ все еще живет в доме, где родился, в доме, который его дед Франсуа-Мари нашел однажды в 1784 году, пешком обследуя леса юго-западной части острова, на пустынном мысе Морн-Брабан, где укрываются беглые негры. Франсуа-Мари, уже дважды вдовец и отец пятерых детей, только что женился третьим браком и ищет жилище попросторнее, чем его дом в Памплемуссе, собираясь поселить там свою многочисленную семью. Бретонца поразила красота Морна, зеленое море и маленький дом, оставленный под присмотр негра, на прогалине, рядом с прозрачным источником, который сбегает с горы и струится к побережью. В этом доме жили белые, но отец семейства умер. Его вдова переехала в Порт-Луи, и Франсуа-Мари купил у нее дом, который представлял собой всего лишь длинный деревянный барак, покрытый листьями латании. Он укрепил его, расширил хозяйственными пристройками и жилищами для слуг. Из его черной тетради следовало, что к 1820 году он владеет тридцатью черными рабами, которые обрабатывают землю и охраняют его собственность; у него три лошади, двадцать пять быков, пятьдесят коз, двадцать баранов и много разной домашней птицы. Его старший сын Ян, рожденный от первого брака с Гильометтой Руссо, примет это владение.

В 1837 году его внук Эрве де Карноэ переедет из дома на мысе Морн в красивую «Гермиону», которую по его заказу выстроили в Ривьер-Нуаре на обломках старого форта. Внук бедного морского плотника, прибывшего из Лорьена в 1768 году, стал процветающим буржуа. Отныне он будет жить в «Гермионе» со своей женой Клотильдой Сорнэ, которая подарит ему десятерых детей и все прилегающие земли. В 1865 году он станет одним из вкладчиков коммандитного товарищества «Императорская почта», чьи корабли курсировали между Аданом, Сейшелами и Маскаренскими островами, а потом до Австралии и Таити.

Но богатым быть недостаточно. Нужен престиж, нужно, чтобы это было известно, чтобы это было видно. Погреба Эрве будут ломиться от вин, привезенных из Франции, от мадеры и хереса, за огромные деньги заказанных в Европе (накладные приложены), — для блистательных торжественных ужинов, которые он будет давать в «Гермионе». Клотильда будет утопать в бархате, как парижские дамы, и ездить в Порт-Луи в коляске, доставленной тоже из Франции. Что же касается англичан, то с тех пор, как они здесь, дорог стало больше и они стали лучше.

Но этому Эрве, закованному в пиджак из толстого сукна, этому буржуа-выскочке, Бени и Вивьян предпочитают Франсуа-Мари, его деда, моряка, чью тетрадь они теперь имеют право открыто читать всю до конца. Он был искателем приключений, он бросал вызов смерти, такой возможной за время долгого плавания, он подставил свою жизнь ветру и оказался на краю света; а вот его внук, рожденный на Маврикии, будет довольствоваться только стяжательством. Франсуа-Мари, которому на первых страницах тетради столько же лет, сколько им сейчас, близок им. У них много общего, они дети четного столетия, то есть бурного и вольномыслящего, а вот Эрве — представитель нечетного столетия, то есть тихого и пуританского. В рассказах Франсуа-Мари ощущается легкий и ироничный налет той эпохи. Это аристократ-анархист, добровольный изгнанник Ему присуща наивность своего времени: он верит в природную доброту человека, в Счастье, Прогресс, Просвещение, Природу. Он немного схоласт. Другой, Эрве, уже ставший представителем крупной буржуазии, — спокойный, невозмутимый домосед, для которого выгода и почитание условностей — это ключ к могуществу и счастью. Рассказы Франсуа-Мари, более образованного, чем его будущий внук, написаны лучше, лиричнее и живее. Он, в отличие от Эрве, не останавливается на подробностях сельскохозяйственных опытов и этапов роста своего состояния, а только на порывах своей души, на чувствах и на сердце. Франсуа-Мари, любознательный, чувствительный, сентиментальный и сладострастный, почти распутный. Он любит танцы, женщин, хорошую еду и свободу. Этот самый далекий предок Бени и Вивьяна остается самым молодым из всех семейных призраков.

Они обнаруживают его смятение по прибытии в 1768 году в Порт-Луи, который так жестоко отличался от того Эльдорадо, которое юноша представлял себе из рассказов путешественников. Эта новая родина, ради которой он бросил Бретань, этот индийский Порт-Луи, о котором грезили все двадцатилетние парни, желающие сколотить там себе состояние, представлялся им в тысячу раз прекраснее, богаче и пленительней, чем Лорьен, — на самом деле он оказался зародышем города, маленьким вонючим бургом, раздавленным жарой, упрятанным в расщелину между облезлыми горами, с грязью и зловонными канавами. Маленькие, торопливо построенные деревянные домишки, они плохо сколочены и расставлены в беспорядке; это лишь временное прибежище, без стекол и занавесок на окнах, где кишат блохи, москиты, сороконожки, муравьи и другие летучие и нелетучие твари, не говоря о жирных крысах, которые устраивают шабаш среди отбросов и доводят маленькую Гильометту до грани обморока. И жара. Боже правый! Жара на едва обозначенных улочках без единого дерева, где ноги спотыкаются о землю, усеянную камнями, развороченную канавами, в которых скапливаются помои, гниющие под солнцем. Горькое разочарование Франсуа-Мари усугубляет его уныние.

Но со своей профессией Франсуа-Мари не остается в Порт-Луи без работы, здесь плотников, столяров и кузнецов рвут на части: необходимо чинить корабли, строить пакгаузы и жилье. Он построит хижину, где и будет жить с Гильометтой, на небольшой высоте, подальше от нечистот. Маленький домик, прислонившийся к горе. Он сам изготовит мебель и предметы первой необходимости: стол, стулья, кровать с матрасом из сухих листьев, и подвесит шкафчик для провизии в недоступном для крыс месте. Ему придется очень стараться: дерево, с которым ему приходится работать, тверже, чем европейские породы. Инструменты достать трудно, и они очень дороги.

В порту трудно причалить, фарватер забит тиной и остовами кораблей, потопленных циклонами; каждый день прибывают корабли, их имена передаются из уст в уста. Фрегаты, «флейты», корветы полными шлюпками перевозили на берег войска и сгружали товары. Смеются, плачут, кричат, свистят, оскорбляют друг друга или обнимаются. К выстрелам пушки, которая приветствует прибывших по высшему разряду, примешивается мычание коров, поросячий визг и кудахтанье кур, упакованных по корзинам. Гора отражает доносящееся от моря смешанное эхо дудок, флейт, барабанов и волынок. Бурная радость уцелевших, наконец ступивших на землю, перекрывает на границе суши и моря прощальное бормотание священников, которые соборуют умирающих, вынутых из шлюпок, и по ошибке благословляют умерших, а толпа осторожно отодвигается: чума? дизентерия? оспа?

Вновь прибывшие — растерянные, грязные и вонючие. Многие больны и еле тащатся. Все пошатываются, ноги неловкие и болят после долгих месяцев, проведенных в море. Пьяные солдаты хохочут и пристают к визжащим женщинам, а рядом липкие от пота рабы перекатывают бочки или несут грузы, превышающие собственный вес.

Гильометта никогда не ходит в порт, она боится давки. В ее округлившемся животе ребенок, который родится весной. Она дожидается Франсуа-Мари, сидя под варангом маленького дома, закутанная в большую индийскую шаль, и, несмотря на жару, мерзнет. Вечером, еще до того, как она увидит его, она слышит рев его мула, и от этого звука камешки скатываются с горы. Пора зажигать свечи и накрывать на стол поздний ужин, совсем как в Кимперле. Он рад ее видеть. Нежно обнимая ее, он доволен, что, несмотря на легкий кашель, который временами мучает ее, она порозовела и ее глаза обрели блеск. Она немного похудела, но это потому, что ребенок ест ее изнутри. Он рассказывает. Она слушает. Он говорит ей обо всем, что видел днем, о суете порта, о кораблях. При выходе из порта корабль «Час пастуха» увяз в тине. Мадам Пуавр только что родила. Губернатор нанес визит интенданту и поздравил его. Весь порт лихорадит из-за «Бродяги», на котором тайно привезли рабов из Мозамбика. Сегодня утром губернатор провел смотр национальной гвардии.

Как-то ноябрьским утром он пришел и взволнованно рассказывает Гильометте, что только что мадам де Бугенвиль прибыла в порт на фрегате «Ворчунья», за которым следует сопровождающая «Звезда», на ее борту прибыли мсье де Коммерсон, ботаник, и астроном мсье Верон. «Ворчунья» отчалила из Нанта год назад, чтобы пройти вокруг света и выбрать остров для короля. Этой ночью фрегат прибыл, но в три часа утра рядом с заливом Гробниц по вине портового чиновника из-за неправильного маневра произошла авария, и сорок пять футов фальшкиля снесло. Через несколько часов прибыла «Звезда». Франсуа-Мари был вызван туда для устранения последствий аварии. Он обезумел от радости, что может прикоснуться к этому кораблю, который идет из Нанта. Из Нанта, Гильометта! Красавец-корабль эта «Ворчунья». Сто двадцать футов в длину и возвышается над водой по меньшей мере на пятнадцать футов. И двадцать шесть пушек. И лев на носу. Часть рангоутов придется сменить. Все рабочие порта и матросы со «Звезды» там работают. «Я, как тебя, видел мсье Бугенвиля с дикарем, которого он везет с маленького острова Цитеры, затерянного между Патагонией и Новой Голландией[24]. Всем в порту было любопытно посмотреть на этого дикаря, хотя он не выглядит таким уж злым. Не слишком высокий, с кудрявыми волосами и серьгами. Он смотрел на всех и улыбался. Мсье Бугенвиль разыграл целый спектакль, чтобы протащить его на борт, он повезет его во Францию. Разумеется, для того, чтобы доказать, что он был на Цитере! Его зовут Аотуру Потавери. Мсье Пуавр за ручку отвел его к себе. И ты представляешь, что самое удивительное, Гильометта? На «Звезде» юнгой была переодетая женщина! Это служанка Коммерсона, вдобавок она его добрая подружка. Чтобы проникнуть на борт, она переоделась в мужскую одежду, она так похожа на мужчину, что мошенничество обнаружили только через несколько месяцев! А лейтенант мсье дю Бушаж ужасно страдает от тяжелого поноса, который подхватил в Батавии. Его уже отчаиваются спасти».

Гильометта де Карноэ с удовольствием слушает истории, которые ей рассказывает муж, ей совсем не хочется спускаться в порт, это не самое подходящее место для молодой замужней дамы. За исключением тех, кто прибывает на кораблях, женщины в порту встречаются редко. В основном корабли везут войска в Индию. В Порт-Луи живет очень мало семейных пар. Большая часть устроилась со своими семьями во Флаке или Памплемуссе. Порт-Луи — город холостяков, здесь все скоротечно. В Порт-Луи любовь мимолетна, а женщины, с которыми моряки и солдаты встречаются в кабаре, не являются образцами добродетели. Мужчины после долгих месяцев, проведенных в море, без разбора бросаются на все, что носит юбку. Прогуливаться в одиночку по Порт-Луи, если ты молодая женщина, означает подставлять себя под удар.

Жены землевладельцев появляются в городе, чтобы причаститься на Страстной неделе или посетить бал в приличных домах. Они почти лишены развлечений, поэтому танцы — это их страсть. Часами они наряжаются и отправляются в Порт-Луи в паланкинах, которые несут четверо рабов, четверо других идут следом, чтобы сменить их. Коляски не в состоянии проехать по разбитым дорогам, и это единственный способ добраться до города, не забрызгав грязью муслиновые платья. Если мужчины сопровождают их, то едут рядом верхом на лошади. Мужьям не по нраву эти поездки, которые требуют по восемь рабов на паланкин, это наносит ущерб работе на плантациях.

В Порт-Луи они прохаживаются по площади, приветствуют друг друга и поигрывают то зонтиком и веером, то глазками и турнюром. Разглядывают, завидуют. Иногда между двумя красавицами завязывается драка, в горячке они забывают недавно привитые слащавые манеры и вспоминают бранную лексику своих корней. Случается это не так часто, как драки между мужчинами, которые от климата и от этой ссылки становятся нетерпимыми. Много тут бывших моряков Ост-Индской компании, которые устроились здесь на свои деньги, а теперь разочарованы тем, что Французский остров не оправдал их надежд, от этого они стали желчными и мстительными. Каждый претендует на почет и уважение, возникают целые кварталы благородных господ, происхождение которых навеяно волнами во время путешествия. К простонародному имени добавляют частицу названия местности, сами себе создают гербы и, изобретая титулованных предков, именуют себя графами, маркизами или баронами и рассчитывают на привилегии.

Не каждый, кто сошел с корабля, так же наивен, как Франсуа-Мари. Баснословные прибыли компании породили мираж диковинного острова, и туда потянулась космополитическая шваль. Сомнительные финансисты, беглые преступники, разорившиеся распутники и злоумышленники всех мастей, высланные из Европы и Азии. Они смешиваются с молодыми честолюбцами, получившими посты по протекции Парижа или Версаля, и надеются в колонии быстро разбогатеть. И все друг за другом шпионят, ненавидят друг друга, обкрадывают или замышляют козни, сводят счеты и по малейшему поводу выпускают друг другу кишки.

Жители порта очень любят матросов за их нездешний вид и расточительность, они легко расстаются с деньгами, заработанными в плавании, но офицеры благородного происхождения ненавидят таких матросов и презирают их. А вот торговцев, которые всем заправляют и признают только выгоду, ненавидят все.

В самом порту есть рынок слуг и рабов, их нанимают или продают. Малабарские индусы из Пондишери пользуются большим спросом как рабочие, плотники или каменщики. Они серьезны, бережливы, ловки, но медлительны. Они кокетливо носят тюрбаны, украшения и одежды из муслина. На земле они работать отказываются, но охотно нанимаются на службу пехотинцев[25] в богатые дома.

Португальцы торгуют лучшими рабами для сельскохозяйственных работ — это мозамбикцы, они крещеные и носят на шее четки. Они сильные, крупные, терпеливые и не устраивают побегов. Они выгодны. Они счастливы, если их хорошо кормят, но если нет ничего другого, то едят пресмыкающихся. Мозамбикца можно приобрести за бочонок пороха, за ружье или за кусок полотна. Самый дорогой стоит не больше пятидесяти экю.

Самые дорогостоящие — это негры-йолофы, привезенные из Гвинеи. Высокие, крепкие, мужественные и гордые, они не выносят оскорблений и охотно командуют другими рабами, которых презирают. Это начальники. Верхушка корзины. Они любят музыку, танцы и играют на бобре. Некоторые из них стоят 1200 ливров, но на Гоа можно найти и подешевле — контрабандных.

Еще бывают китайцы из Батавии, с пепельным цветом лица и светлыми волосами, под их меланхоличным видом скрыты жестокость и страсть, их побаиваются. Мимо проходят симпатичные молоденькие рабыни с крутыми попками, которыми они лукаво вертят перед носом у мужчин. Для жен землевладельцев это сущее наказание, мужчинам трудно устоять перед маленькими сладострастными негритянками.

Гильометта так никогда и не потанцует в Порт-Луи, в апреле 1768 года, истощенная, она умрет после рождения сына Ян-Мари. Об этой печальной кончине Франсуа-Мари не оставит никаких подробностей в своей тетради, он упомянет об этом только стыдливо и мимоходом. Позже он не будет распространяться и по поводу смерти некоторых своих детей. Всего несколько слов: «Сегодня наш маленький Луи умер от дурной лихорадки». Детей много. Они часто умирают. Смерть — обычное дело.

На следующий год он женится во второй раз — на Анне Кеттеу, дочери купца из Порт-Луи. Крепкое создание двадцати двух лет от роду являлось полной противоположностью Гильометте. Она даст ему пятерых дочерей, прежде чем умрет от оспы в 1782 году. Третья жена, Катрин, с которой он будет жить на Морн-Брабане, родит ему близнецов и переживет его на десять лет.

Листая страницы черной тетради, Бени вызывает к жизни остров, который развивался стремительными темпами. Проносятся ураганы, тонут корабли, сгорают дома, но все восстанавливается и крепнет. Рынок перенесли на другое место. Кладбище рядом с садом компании, где покоится Гильометта, закрывают в 1772 году, на западе Фор-Блана открывают новое. Улицы Порт-Луи выравнивают. Франсуа-Мари было двадцать четыре года, когда впервые он смотрел в театре «Мизантропа» и «Урок женам».

Расстояние обесценивает события, информация запаздывает. Радуются поздно, плачут некстати из-за газет и новостей, которые доходят сюда с опозданием на несколько месяцев. Только в 1776 году, через два года после восшествия на престол нового правителя Людовика XVI, Французский остров и Бурбон отпразднуют это событие. Виват, месса, слава богу, балы. В 1793 году Франция в Индийском океане все еще будет продолжать кричать: «Да здравствует король!» — в то время как этому королю давно позорно отрубили голову.

В 1776 году Франсуа-Мари де Карноэ двадцать семь лет. Он живет со своей семьей в небольшом домике в Памплемуссе, принадлежащем его тестю, купцу Кеттеу, который в Порт-Луи владеет тремя пакгаузами. Франсуа-Мари не слишком одарен по части торговли, но тестя заинтересовал его плотницкий талант, и он помог ему организовать в Тру-Фанфароне судоремонтное производство; и молва о нем дошла до Сен-Мало и Лорьена, до Бордо и Марселя. Для кораблей, которые пережили аварии, были покорежены на своем опасном пути в Индию — Бог свидетель, их было немало, — имя де Карноэ означало спасение. Известно, что мачты и кили, сделанные де Карноэ с Французского острова, отличаются прочностью, ему настойчиво советуют заняться постройкой кораблей. Но у Франсуа-Мари пока еще нет оборудования для этого. Он довольствуется тем, что собирает корпуса кораблей для недалекого плавания, это не так ответственно, как строить большие корабли. Кроме плотницких работ, на его верфи выполняют плавку и сушку, печь для которой была привезена из Голландии, а также смолят канаты и такелаж.

Он прилично зарабатывает и выглядит как вельможа. В церкви Сен-Луи у него своя скамья, он является членом Высшего совета. Его приглашают в лучшие дома и ценят его задор и жизнелюбие.

Женщин Франсуа-Мари любит до безумия. Он любит их формы, цвет кожи, их наряды, их болтовню. И конечно же, он им тоже нравится, а это приводит к некоторым сложностям со стороны его бдительной и ревнивой жены. Франсуа-Мари старается сохранять спокойствие и не ссориться с семьей жены, которая все больше и больше принимает участие в его делах.

Сам будучи на коротком поводке, он живо интересуется флиртами и любовными историями других, их распутством и скандалами, которые из этого нередко вытекают. Чем пикантнее история, тем она интереснее для него. Ни одна подобная история не проходит мимо него. Остров конца столетия со своим смешанным населением, с балансированием на грани войны с Индией, эти праздные, нередко одинокие молодые женщины, переложившие на многочисленных слуг заботу о доме и детях, да еще этот климат Французского острова, горячивший кровь, — все это не способствовало процветанию нравственности. Дошло до того, что строгий и предусмотрительный Сюфрен не захотел, чтобы его войска задерживались на острове надолго, из-за того что мужчинам там настолько хорошо, что они уже не хотят идти воевать[26].

Порт-Луи хорошеет день ото дня. Тысячи саженцев, которые когда-то высадили здесь, уже выросли и затеняют улицы. По вечерам, как только наступает прохлада, все, даже дамы, прогуливаются по бульвару Марсова поля. Мужчины пьют пиво, обсуждают подписание мира с Англией или аэростатический шар, выпущенный из дома Отривов.

Похоже, что жизнь Франсуа-Мари особенно приятной была как раз перед Французской революцией. Старик, который в 1820 году будет писать эти воспоминания, уделит много внимания описанию своей молодости — и зрелости, когда ему было под сорок, — как будто эти два периода были самыми важными и незабываемыми в его жизни.

В 1787 году он буквально разрывается между обработкой земель в Морне и судоремонтным предприятием в Тру-Фанфароне. С переменным успехом он выращивает кофе, маниоку, хлопок и индиго, но ураганы часто наносят ущерб урожаям. Тростник доставляет ему куда меньше неприятностей, а через своего тестя он еще экспортирует черное дерево, добытое в горных лесах.

Из Морна в Порт-Луи он добирается на лодке, которую построил для своего личного пользования; это странная лодка, оснащенная прямым парусом, в ней есть что-то от пироги и от быстроходного рыбачьего трехмачтового баркаса. Путь по морю удобнее и быстрее, чем по земле, дороги настолько плохи, что лошади расковываются, а то и вовсе ломают ноги.

Франсуа-Мари частенько подолгу задерживается в Порт-Луи. Он ночует у друзей или в крайнем случае в своей хижине на верфи, оставаясь без пристального присмотра супруги. Таким образом, он ведет двойную жизнь: холостяка и отца семейства. Его легкий характер, веселый нрав и обаяние делают его желанным гостем для офицеров, которые останавливаются по пути в Индию и чьи корабли он ремонтирует. Многие из них поселили свои семьи на острове.

Приходят и уходят корабли, и каждый день приносит новые лица или уносит старые знакомства. По роду деятельности он постоянно общается со старшинским составом кораблей, поэтому Франсуа-Мари всегда у истоков новостей, сплетен и всего, что происходит в Лорьене или Сен-Мало, в Капе, Бурбоне и даже в Пондишери.

Уже двадцать лет, как он сослан на этот остров, ставший его родиной, и вполне счастлив в семейной жизни, но бывают дни, когда тоска по Франции одолевает его. Ему физически ее не хватает. Ему невыносимо хочется настоящей зимы со снегом на полях, мерзлой земли и лошадей, у которых пар идет из ноздрей. Ему хочется деревьев без листвы. Он умирает оттого, что больше не слышит сладкого майского запаха боярышника на изгородях Аргоата. Он мечтает о самой простой рыбе из Франции, в которой вкуса больше, чем в здешней. У него возникает жгучая потребность в гречневых лепешках, потрохах с сидром и в этих зайцах по-королевски, замаринованных в бургундском вине, которых так хорошо готовила его мать. Он даже тоскует о том, что когда-то казалось ему тягостным: мелкий, коварный, моросящий, промозглый дождь, который просачивался сквозь драповые куртки, низкое ноябрьское небо над оголенными дубами усадьбы Карноэ или невыносимый запах жижи, бурлящей летом в сточных канавах, нечищенных из-за отсутствия денег. Ему не хватает всего этого, и временами он погружается в приступы ностальгии, от которой слезы выступают на глазах. Его Анна — женщина решительная, она раз и навсегда перечеркнула ту далекую страну, о которой у нее остались лишь неясные воспоминания. Она пожимает плечами. Его собственные дети из вежливости слушают эти рассказы о тумане и снеге, об этой Бретани, которую расстояние делает сказочной, но они никогда так и не узнают той Бретани, что будоражит их отца, как приступ хронической лихорадки.

Малейший пустяк может вызвать кризис. Слово, имя, песня его детства, «Рядом с моей светловолосой» или «Три юных барабанщика», которую напевает матрос. Тогда Франция, которую он, без сомнения, никогда больше не увидит, подкатывала и брала его за горло.

Поэтому он так любит и ищет всех, кто оттуда вернулся, всех капитанов, офицеров, матросов, которые в складках своей одежды приносят запах той страны. Поэтому Франсуа-Мари берется лечить их израненные корабли и радуется мысли, что эти кили, форштевни и ахтерштевни, которые он налаживает, скоро омоются водами его детства. Это как будто и его возвращение.

Но удовольствия острова быстро прогоняют горечь ссылки. Вновь прибывшие хотят только веселиться и ликовать. Во время стоянок все приглашают офицеров в гости. Все знают, что на борту пища неважная. А сами они иногда арендуют дом на земле и перевозят туда посуду с кораблей, чтобы тоже в свою очередь принять гостей. И вся эта молодежь, после многомесячного плавания, как только оказывается на земле, дает выход энергии, просто на зависть.

Франсуа-Мари вспоминает о веселых ужинах у губернатора Франсуа де Суйака, который так и не избавился от сарлатского акцента; у Антуана де Мену (семья Мену из Нанта), который когда-то был гардемарином и с тех пор сохранил непоседливость и вкус к мистификациям; у Шулеров, у Отривов, которые производят кирпичи на Длинной Горе, у Лежаков из Памплемусса. Везде музыка, танцы. Очень веселые вечера у Керсозонов из Гоасмелькены, молодая хозяйка дома (урожденная Тробриан), одна из самых красивых и умных женщин колонии, как поговаривают, флиртует с лейтенантом, прибывшим на судне из Энана, который настойчиво ухаживает за ней, когда рядом нет мужа. Это не помешает всей колонии сочувствовать ее горю, когда Керсозон умрет от чумы, подхваченной в эпидемии на борту «Необходимости». Молодая, недавно родившая вдова с младенцем на руках выглядела очень трогательно. Она хочет последовать в могилу за своим супругом. Она за ним не последует, и Франсуа-Мари цитирует по этому поводу ехидного мсье де Лафонтена:

Уход супруга не проходит даром:

Так много слез и вздохов, но потом

Печаль и траур покидают дом,

И снова хвастает она своим товаром.

Если девушки острова кажутся немного глупыми, то молодые женщины Французского острова «гораздо интереснее», стыдливо утверждает Франсуа-Мари. Мадам Десрулетт очаровательная, живая и восхитительно танцует, мадам Дестур — прелестная и веселая вдова, мадам де Шермон такая утонченная, она страдает от тупости и жестокости ревнивого мужа.

Его память сохранила и некоторых персонажей, которые были большими оригиналами, как, например, граф д'Арамбюр, разорившийся мот, он постоянно занимал деньги и никогда не возвращал долг. В Порт-Луи квартирная хозяйка, у которой он снимал дом и не платил ей полгода, была вынуждена разобрать крышу дома, чтобы он убрался вон. Любопытная личность — мадам Робийар, она носит мужское платье и обожает драться на дуэлях. Она первостатейная дуэлянтка, ее боятся. Говорят также, что она ищет ссор только с симпатичными парнями. Или еще один феномен, который живет рядом с Ривьер-Нуаром, его зовут граф Сен-Реми де Валуа (брат графини де ла Мотт, укравшей ожерелье у королевы). Этот Валуа из Ривьер-Нуара, бедный как Иов, выдает себя за особу королевской крови от незаконнорожденного сына Генриха II и утверждает, что Людовик XVI узурпировал его корону. Он вам все уши прожужжит своей генеалогией и цветет от радости, когда его одаривают «Вашим Высочеством».

Франсуа-Мари очень любит Антуана д'Антрекасто, родственника Сюфрена, который недавно прибыл на «Решительном» из Индии, чтобы сменить на посту Франсуа де Суйака. Семейная драма омрачила жизнь Антуана. Его брат, председатель парламента в Эксе, убил жену, чтобы жениться на любовнице, некой Кастеллан, которая отравила своего мужа, судью, чтобы избавиться от него. После скандала, вызванного этим двойным убийством, Антуан решил уволиться из морского флота, но король, ценивший этого офицера, не принял его отставки, полагая, что тот не в ответе за действия своего брата. И назначил его капитаном «Решительного». Совершив опасное кругосветное плавание, он был назначен губернатором острова.

Есть еще Антуан д'Унинвиль, пока он не такой серьезный человек, каким потом станет[27]. Женщины острова с ума сходят по этому красивому двадцатитрехлетнему флотскому лейтенанту и рвут его друг у друга из рук, зазывая на приемы, поскольку он еще и выдающийся музыкант. Своей игрой на скрипке и на флейте он очаровывает всех. Он сочиняет песни, оперы, восхитительно танцует и может один оживить целую вечеринку.

Но самыми близкими друзьями Франсуа-Мари были его земляки, два бретонца. Одного зовут Мотэ де Нарбонн, другого — Шарль Магон.

Мотэ, недавно назначенный генеральным комиссаром и временно исполняющим обязанности интенданта Французского острова и Бурбона, родился в Эннебоне, близ Лорьена. Его семья поселилась на Бурбоне, и когда он приезжал на Французский остров, то чувствовал себя холостяком. Это самый веселый и заводной приятель, всегда готовый принять участие в пирушке, охоте, рыбалке. Временами, когда он напивался, его трудно было выносить; маленького роста и круглый, как колесо кареты, он был невероятно обидчив и задирист и вызывал на дуэль всякого, кто, по его мнению, косо на него посмотрел. Миролюбивый Франсуа-Мари не переносит эту этиловую агрессивность Мотэ, ведь ему как другу часто приходилось вставать на его сторону и драться рядом с ним.

Другой друг Шарль Магон (Магон из Сен-Мало) — сын Магона из Вильбага, бывшего губернатора двух островов. На флот Шарль поступил в четырнадцать лет. В двадцать три года он командует габарой «Амфитрита». Он женат на интересной женщине старше себя, замечательной арфистке с удивительно красивым голосом. Недостаток Магона — его необузданный аппетит на женщин. Он думает только о них, бесконечно влюбляясь и кого-нибудь соблазняя, на острове он получил прозвище Самец. Даже в этом довольно свободном обществе его похождения вызывают скандал, который будет ему стоить жены: устав от неисправимого донжуана, она бросит его несколько лет спустя.

Карноэ, Магон и Мотэ неразлучны. Кто видит одного, видит двух других. Мотэ страстный рыболов, он увлекает своих друзей от берега Ривьер-Нуар в бухту Тамарена, чтобы ловить жирных тазаров, которые иногда поднимаются до реки, или же больших морских черепах, их мягкое мясо можно спутать с говядиной.

Или они втроем идут на рассвете в горы стрелять оленей и кабанов, куропаток или розовых горлиц. На обратном пути вдоль дюн они охотятся на куликов, которые роются в тине, а как только ухватят моллюска, взлетают, издавая победоносный клич «кикикикикики…».

Возвращение с охоты или рыбалки — славный повод для знатного ужина. И пока рабы поджаривают на углях рыбу или дичь, настраиваются инструменты для следующего за этим концерта.

Остров без ума от музыки. В каждом доме имеются музыканты-любители, некоторые из них просто великолепны. По вечерам на улицах Порт-Луи звучат скрипки, гитары, кларнеты и флейты. Магон играет на фортепиано и рожке. Карноэ на скрипке исполняет отрывки, которым его обучили в детстве. Играет он не так хорошо, как красавец д'Унинвиль, но свою партию выводит вполне достойно, для танцев этого достаточно.

Не всегда экспедиции трех приятелей заканчиваются в приличном доме, иногда пиво, вино и матапаны[28] берут верх над благоразумием: Магон тащит друзей к Кам-Маладар, где по ночам бродят маленькие притягательные негритянки с круглыми попками. Удивительно, но тут память Карноэ изменяет ему. Как будто он надеялся, что нескромные потомки, которые сунут нос в его тетрадь, поверят, что вольному поведению предавались только одержимые бесом Магон и Мотэ.

Только в конце 1790 года стало известно, что в Париже со взятия Бастилии началась революция. На Маврикии Французская революция не повлечет за собой тех мрачных событий, которые произойдут в метрополии. Климат не располагает, да и жители миролюбивые. Только несколько фанатиков объявят себя якобинцами и попытаются скопировать то, что происходит в далекой Франции. Речи. Формальности.

В 1793 году на Марсовом поле посадят Дерево свободы, увенчанное хирургическим колпаком, потом установят нелепую статую, которая тоже будет символизировать свободу. Будут праздники санкюлотов, «богини разума», но этот триумф не будет восприниматься всерьез. Карнавалы.

Бедняки и немногочисленные священники живут на острове спокойно, им никто не завидует, и они никого не ущемляют. Для проформы они ограничатся собиранием своих скудных ценностей, священников вынудят оставить свое священническое облачение.

На Французском острове террора не будет. Виселицу на Марсовом поле заменят гильотиной и, чтобы проверить, как она работает, отрубят голову козе; позже аппарат разберут, больше им так и не воспользовавшись.

Вот почему Франсуа-Мари будет в ужасе, когда узнает, что произошло во Франции: казнь короля и королевы, убийства в Вандее, Лионе, Париже, кровавая резня в Нанте. Каждый корабль, приходящий из Франции, будет приносить невероятно жестокие новости. Франсуа-Мари узнает, что два его брата гильотинированы, а третьему удалось эмигрировать и спастись и что небольшой замок семьи Карноэ продан вместе с землями.

На Французском острове смена режима выразится в основном в словесных перебранках и мелких дрязгах. В церквах вместо «Боже, храни короля!» будут петь «Боже, храни народ!». Упразднят знаки отличия и символы королевской власти. Предпишут носить кокарды. Изменят названия улиц. Порт-Луи на некоторое время переименуют в Порт-и-город-у-горы, Бурбон станет Реюньоном, а Маэбур — Портом Братства. Республиканский календарь, сложный и неудобный, будет непопулярен и лишь ненадолго заменит традиционный календарь.

Помимо неразберихи и горя, которое испытают жители колонии, узнав о смерти многочисленных родственников и друзей во Франции, события революционного периода будут ничуть не ощутимы на Французском острове, здесь землевладельцы больше заботятся о местных переустройствах: об установлении налога на прибыль, об утверждении закона об ограничении употребления крепких спиртных напитков и об обязательной воинской службе для мужчин от пятнадцати до сорока пяти лет. Спокойно будет воспринят и запрет на торговлю рабами. Во всяком случае, спокойней, чем освобождение рабов, которое будет предложено позже.

Затерянная в том далеком времени, Бени с трудом возвращается в свой век. От всех этих Карноэ, которые сменялись один за другим на Маврикии со времен Франсуа-Мари, голова кругом идет. И что самое удивительное — кроме как о Франсуа-Мари и его внуке Эрве, которые оставили письменные свидетельства своей жизни, они никогда и ничего не узнают о других Карноэ вплоть до своего деда. Только даты рождения, женитьбы и смерти. Не говоря обо всех предыдущих Карноэ из Франции, сгинувших в тумане забвения. Как будто все эти люди, которые, тем не менее, жили в течение какого-то количества лет, существовали только для того, чтобы воспроизводить себе подобных. Что за человек был Ян, сын Франсуа-Мари? А Жан-Луи, умерший в 1829 году? А Эрван-Луи? А ее прадед, еще один Ян, только живший в 1870–1905 годах?

А со стороны женщин Карноэ еще большая темнота. Кроме Гильометты и Анны, упомянутых в черной тетради, остальные канули в бездну. Женщины не вели записей, от них осталось разве что несколько писем. Интересно, а читать они умели? Большая часть из них были для мужчин своего времени всего лишь утробой да приданым. Но как получилось, что среди всех этих матерей-моих-детей ни единая Карноэ из пучины XIX века не оставила никакого воспоминания о своем характере, о своей любви, о капризах?

В шкафу, в самом низу, стоит большая коробка, там полно фотографий, есть совсем старые, наклеенные на картон, они относятся, наверное, к 1850 году. Там целых полтора века жизни Карноэ: мужчин, женщин, детей, стариков, там пары и группы, но их имена и даты никто не позаботился проставить. Бени это огорчает: никогда и никто больше не сможет сказать ей, кто были эти безымянные люди, от которых она происходит и кого смерть растворила уже давно. Ни кто они были, ни чем занимались в жизни. Осталась только внушительная коллекция суровых дородных мамаш, застывших перед аппаратом, запечатлевшим их изображение. Ни улыбки. Ни свободного жеста. Они сидят неестественно прямо, сдавленные до самого подбородка корсажем из китового уса, с короткими пухлыми ручками, сложенными на плотно сдвинутых коленях. Или же стоят, опираясь на плечо сидящего мужчины, закинувшего ногу на ногу, с торчащей из разреза редингота цепочкой от кошелька. Есть учащиеся колледжей в форме и несколько флотских офицеров с выпяченной грудью.

Большинство мужчин с бородой и усами, и у всех тоскливый вид. У младенцев и детишек постарше — кружевные наряды, так что невозможно отличить девочек от мальчиков, все они похожи на нелепых кукол, выряженных в суконные перочистки. Некоторые вообще выглядят полными идиотами. Наверняка в этом ящике находится немало изображений одного и того же человека в разном возрасте, только невозможно разобраться, где он и каким стал.

Любительские фотографии XX века менее качественные, но зато более естественные. На них встречаются молодые женщины с короткими стрижками, в теннисных платьицах, и безбородые мужчины в светлых брюках. На лицах появляются улыбки, фотоаппарат уже не пугает, да и снимает кто-то из знакомых. Снимаются в стандартных позах. Вверх поднимается рука с ракеткой или только что пойманной рыбой, демонстрируют одежду или поворачиваются к камере в профиль. Появляются ретушированные художественные фотографии, на них молодые женщины с удивительно чистыми лицами, все дефекты затушевал фотограф из Порт-Луи. Они сняты в студии на фоне драпировок или на фоне разжиженного тумана. На голых шеях жемчужные ожерелья, некоторые кокетливо выглядывают поверх приподнятого плечика. В будущем из них выйдут хорошие жены, а сейчас идут на траты и везут их в Порт-Луи, чтобы запечатлеть убедительную и идеальную картинку. Но как их звали? Кто из них утонувшая Бенедикта? Кто Франсуаза де Карноэ, урожденная Отрив?

Все эти забытые лица напоминают о разговоре с Морин, когда Бени было лет пятнадцать. Они поссорились, как это случается между матерью и дочерью, то ли из-за отказа в покупке платья, то ли запрета на какую-то вечеринку, и сердитая Бени бросила ей в лицо упрек, что не просила рожать себя. Глупая фраза, которую из поколения в поколение произносят все бунтующие подростки в свое оправдание за то, что они не такие, как родителям хотелось бы.

Морин рассмеялась и спокойно объяснила, что как раз наоборот, она очень хотела, чтобы ее родили. Более того. Она рассказала, как маленький головастик, каким она и была, невидимый невооруженным глазом, бился и боролся в течение нескольких часов, чтобы наконец пробиться в то гнездо, которое сделает из него живого человека. Да, она требовала жизни, и еще как! Она не единственная, кто боролся, чтобы добраться до этого гнезда. Миллионы маленьких головастиков хотели того же, чего и она. По меньшей мере пять миллионов, а избранный только один. Была бешеная гонка с коварными препятствиями, ядовитыми озерами, с изнурительными подъемами на холмы, со смертельными опасностями. И Морин не поленилась нарисовать и разукрасить Бени эти озера, холмы и пропасти с монстрами-микробами, которые подстерегали головастиков в органических зарослях. Четыре миллиона девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять братьев и сестер, неслыханно жестоких, во время этой адской гонки пытались шкуру содрать с маленького головастика, которого назовут Бени де Карноэ, желая занять его место в уютном гнездышке, где она будет превращаться в младенца. «И ты не хотела, чтобы тебя родили? Однако выиграла именно ты, Бени. Ты оказалась самая сильная, самая ловкая, самая быстрая, самая умелая и самая жестокая. У тебя не было ни малейшей жалости к соперникам. Вытянув свою головку в форме виноградной косточки, ты неслась к гнезду, одержимая желанием выиграть жизнь, и пусть девочка или мальчик посмеют перейти тебе дорогу. Ударом маленького вибрирующего хвостика ты сметала их на своем пути, шлеп — на скалы, шлеп — в ямы с водой. Тысячу раз ты могла утонуть, раствориться, разбиться вдребезги, попасть в ловушки, тысячу раз, сбившись с пути, ты снова неслась к жизни с упрямством, которое до сих пор сидит в тебе. Поэтому, please, больше никогда не говори, что ты не просилась на белый свет! И никогда не говори, что тебе не везет, потому что в тот раз ты выиграла самую необыкновенную и самую опасную гонку, какая только бывает!»

Демонстрация Морин убедила Бени, и она больше никогда не произносила этой идиотской фразы. Но эта история взволновала ее: получается, что все люди, так же как и она, достигли гнезда жизни и тоже были победителями этой необыкновенной гонки. Даже те, чья жизнь потом была недолгой, бесцветной или даже несчастной. Она не совсем понимала, ради чего они так старались. Зачем нужна эта победа. Это было бесполезно и абсурдно. Она думала обо всех торжествующих головастиках, которых знала, и задавала себе вопросы. Для некоторых это было естественно: они сохранили свой первоначальный триумф как нечто исключительное. В том, что Гийом Аполлинер и даже кузен Вивьян были торжествующими головастиками, не было ничего удивительного. Но эта бедняга тетя Шарлотта и ее брат-близнец? А сын Гуффьон-Шеври из Мока, хромой с остекленевшим взглядом, в шестнадцать лет он ходил, свесив язык, шаря рукой в штанах, а вместо речи раздавался поросячий визг. А тетя Тереза, глупа, хоть сено жуй, а Люнерецы, трудно представить, что они тоже торжествующие головастики. А все умершие Карноэ, чьи фотографии свалены в коробке, это что, тоже торжествующие головастики, о которых никто не сохранил ни имен, ни памяти, зачем они восторжествовали? Может, для того, чтобы произвести на свет других торжествующих головастиков и этим оправдать первоначальное усилие.

И Бени убирает коробку, которую вообще не следовало открывать. Все эти мертвые взгляды заразили ее, испортили настроение. Она стала думать, что она сама — это старый торжествующий головастик на пути в никуда. Правда и то, что приближается Рождество, что жара усиливается и что барометр опускается в свободном падении.

Единственную женскую историю она найдет в личных вещах бабушки. В маленьком блокноте с тонкими листиками в кожаной обложке с тяжелым растительным орнаментом, на которой золотыми буквами написано «Дневник». Страницы испещрены мелкими, немного наклонными буквами, писала молодая девушка в 1886 году. На обложке имя — Жанна де Керанси, это мать ее бабушки де Карноэ.

Бени читает.

4 июля 1886 года

Ужин у В. Там был необыкновенный молодой человек. Его зовут Поль. Это сын Т. из Суйака. Он приехал с юга Франции, он там родился. Он очень высокий, светловолосый, со слегка рыжеватыми усами. Белокожий. Красивый. Ему девятнадцать лет. Он очень ироничный и, конечно, робкий. Моя сестра Валентина уверена, что сильно нравится ему. Валентина раздражает меня, когда думает, что весь мир не сводит с нее глаз.

5 августа

Поль Т. приходил к нам вчера вечером с Клемано Шару и Джеймсом ле Меером. Папа оставил их ужинать. Вечер был веселый. После ужина играли в жмурки. Повязка была на Поле. Он поймал меня и не хотел отпускать. Он вовсе не робкий. Валентина потом сказала мне, что я нарочно поддалась, что все это заметили и что это не произвело никакого эффекта. Мама уже легла спать, но, надеюсь, она ей ничего не расскажет. Поль со своими друзьями остался ночевать в гостевом домике.

Сегодня утром я рано встала и пошла прогуляться по пляжу. Поль был там с рассвета, так он мне сказал. Ему очень нравится Саванна. Он говорит, что это самое красивое на Маврикии место. Он находит, что краски моря, неба, филао и тростника похожи на роспись китайской тарелки. Мне это в голову никогда бы не пришло, а ведь он прав.

У меня ощущение, что он гораздо старше меня, однако у нас разница всего два года.

Когда мы наедине, он намного любезнее, чем когда вокруг другие. Нежнее и не такой насмешливый. Мы долго разговаривали. Он родился во Франции, его мать умерла вскоре после родов. Он ее даже не знал, но часто думает о ней. Мама говорит, что это очень грустная история. Они были подругами с матерью Поля, ее звали Эмма, и она была очень привлекательной. Поль говорит, что она, как и я, была черноволосой. Интересно, а меня он считает красивой?

Во Франции его воспитывали молодые тетушки. Его отец вернулся на Маврикий, чтобы заняться общим делом со своей старшей дочерью Джейн. Поль хорошо ладит с Джейн. Восемь лет назад его отец во второй раз женился на племяннице своей покойной жены, она всего на восемь лет старше Поля. Он говорит, что забавно иметь такую молодую мачеху. Мама считает, что она слишком молода. У него есть сводные братья, он их любит. Он их не знал до приезда на Маврикий. А прошлой весной его младший брат Стефан умер. Ему было четыре года, и Поль говорит, что очень огорчился из-за этого. Его похоронили на кладбище Суйака.

Поль много читает, он подсмеивается надо мной из-за того, что я ничего не читаю, кроме «Поля и Виргинии», да и то время от времени. Он говорит, что если мы не читаем, то мозг покрывается ржавчиной. И добавляет, что для женщин, у которых мозг маленький и не окисляется, это не имеет особого значения. Он просит, чтобы я говорила с ним по-креольски, его это забавляет. Он зовет меня Флориза. Говорит, что это имя подходит мне больше, чем Жанна. Валентине я не сказала, что мы разговаривали с ним на пляже.

25 августа

Мы встретились с Полем на Марсовом поле на скачках в честь сэра Джона и леди Поуп Ханесси. На мне было новое розовое платье, а Валентина была в небесно-голубом. Поль сделал мне комплимент и погладил меня по руке, когда мы входили в нашу ложу. Он стоял позади меня, а я была так взволнована, что ничего не видела на этих скачках.

Я не осмеливаюсь пригласить его к нам в Саванну. Боже, что сделать, чтобы он приехал? Я все время думаю о нем.

Он сказал, что совершает с друзьями прогулки по всему острову. Его всюду приглашают. Он собирается на охоту в Гран-Бэ. Он живет в Керпипе в отеле «Салаффа», а иногда в Суйаке у отца. Но в Порт-Луи он тоже часто ездит. Он едет на поезде до Моэбура. Мама не одобряет поездки на поездах. Она опасается крушения. Только бы Поль не попал в крушение! Я бы очень, очень страдала из-за этого. У меня новый капор с голубыми ленточками.

28 сентября

Вчера мы возили Поля на праздник Ямзе в Шамуни. Он ни разу не видел индийского праздника и был в восторге от акробатов, борцов и от тех, кто крутил огонь.

Возвращались мы в коляске поздно ночью. Он пел и шутил с Ивом и Пьером, они сидели на сиденье, но его руки нескромно вели себя! Он хочет, чтобы мы научили его танцевать сегу. Но кто из нас, Валентина или я? Лошадь шарахнулась в сторону и чуть не опрокинула нас в расщелину. Поль обхватил нас руками, чтобы не дать нам упасть. Ночь была очень красивая. Падали звезды, и я хотела остаться с ним наедине. В темноте Поль читал отрывки из «Гамлета», прихлопывая москитов, которые слетелись, чтобы его кусать. Он берет уроки английского языка у Луи Желе Ферре. Его произношение почти идеальное. Но он слишком много пьет. Валентина сказала мне, что он, как старые малабарцы, курит ганжу. Откуда она знает это?

Четверг

Мы повели Поля в сад Памплемусс. Он очень хотел побывать там из-за поэта Бодлера, он его очень любит. Он разочаровался. Он считает, что наш сад, с этими мемориальными досками и сторожами, ужасно скучный.

На этот раз я возразила ему, но он был в таком дурном настроении, что даже пальма талипот, цветущая один раз в столетие, даже красивые нимфы в бассейне не снискали в его глазах одобрения. Он считает, что леса Беарна в тысячу раз красивей. По аллеям он шел очень быстро, так быстро, что я с трудом за ним поспевала. Думаю, он делал это нарочно. Он выглядел рассерженным и в то же время грустным. Это избалованный ребенок Молодые тетушки, заменившие ему мать, конечно же, перестарались, окружая его вниманием и исполняя капризы. Он не терпит возражений, все должно быть, как он хочет.

На обратном пути мы поссорились из-за этого сада. Поль был холоден и обращался со мной, как с глупой. Потом, непонятно почему, он принялся за Бернардена де Сен-Пьера. Он сказал, что тот подражает Руссо, что он идиот, двуличный лицемер, который восставал против рабства, а сам был жестоким рабовладельцем. Он говорит, что его роман «Поль и Виргиния» — чахлый цветочек, глупость, которую мы любим потому, что нашему самолюбию льстит, что действие происходит на Маврикии. И добавил, что прекрасно понимает, почему прекрасная мадам Пуавр не заинтересовалась этим тупицей, который так настойчиво ухаживал за ней. И чтобы сделать мне побольней, заявил: «Вот такую умную женщину я мечтал бы здесь встретить! Потрясающее создание!»

Он что, думает, что я буду ревновать его к этой Пуавр, уже сто лет как съеденной червями? Ну что ж, я действительно ревную.

Я разозлилась и наговорила ему много обидного. «А, наконец-то вы оживились! — засмеялся он. — Гнев вам к лицу».

Потом почерк Жанны становится прыгающим, неровным. Перо рвет бумагу.

12 мая, 1888 года

Валентина мне лжет. Если Поль в самом деле поцеловал ее, как она говорит, то я не хочу его больше видеть. Я так несчастна, я хочу умереть.

Вчера вечером пошла на встречу с П. На пляж, как он меня просил. Мне пришлось дожидаться, пока в доме все уснут. Я очень боялась проходить через сад, но собаки не залаяли.

Мы поссорились из-за Валентины. Он поцеловал ее, но, как он сказал, это не имеет никакого значения и глупо твердить об этом. Я заплакала. Он меня обнял, о Боже! Я даже не осмеливаюсь продолжить писать! Если бы мама узнала, она бы умерла! Вернулась я до рассвета. Теперь я УВЕРЕНА, что он меня любит! Ни слова Валентине.

Поль хочет стать консулом. Он собирается уехать в Алжир, там климат мягче и больше подойдет для его слабых легких. На Маврикии он оставаться не собирается, он не желает работать на винокуренном заводе, как предлагает его отец. Он хочет путешествовать. А как же я?

…

Я не видела его три недели!

Ужин у В. в Моке. Там был Поль. Он бледный, худой и кашляет. Эта жаркая погода вредна для него. Никакой возможности остаться наедине и поговорить. Когда я собралась уходить, он сказал, что будет ждать меня в воскресенье вечером на пляже. Какое счастье! Я так молила Деву Марию помочь мне встретиться с ним, а сегодня поставила восковую свечу, чтобы отблагодарить ее. Я уверена, она не сердится на меня за то, что мы делали на пляже. Она защищает нашу любовь.

24 октября 1888 года

Я весь день плакала. Вчера, 23 октября 1888 года, Поль уехал от нас. Он сел на «Пейхо». У меня не хватило сил проводить его. Я не хотела видеть, как корабль удаляется. В этот момент он, должно быть, где-то возле Реюньона. Он прожил на Маврикии всего 34 месяца, и теперь я умираю от тоски.

За два дня до его отъезда мы почти всю ночь провели вместе. Он сказал, что однажды он надеется вернуться и что, если это будет возможно, он всегда будет вспоминать меня. И еще сказал: «Ах, Флориза, что меня больше всего печалит, так это мысль, что однажды вы выйдете замуж и станете толстой дамой, окруженной детьми!» Я поклялась ему, что не выйду замуж. Ни за кого другого, кроме него. И что я никогда не стану толстой дамой.

Вчера вечером я все рассказала Валентине, она была так внимательна ко мне. Моя дорогая сестричка, моя самая близкая подруга. С кем бы, кроме нее, я могла поговорить О НЕМ?

12 ноября

Я больше не хочу ни есть, ни пить, я не хочу гулять, играть на пианино, не хочу танцевать и даже смотреть на море, похожее на китайскую тарелку. И ходить на мессу я тоже больше не хочу. Святая Дева предала меня. Все места, где мы ходили с Полем, теперь отравлены для меня. Слезы все время наворачиваются мне на глаза. Даже собаку, которую он гладил, я не могу видеть.

17 декабря 1888 года

Жизнь моя становится все тяжелее и тяжелее. Каждое утро, когда я просыпаюсь, меня тошнит. Валентина очень добра. Она делает все, что может, пытаясь вытащить меня из этого оцепенения. Она говорит, что Поль не стоит таких страданий. От брата Матильды она узнала, что Поль во время пребывания на Маврикии распутничал с актрисами из театра в Порт-Луи.

20 декабря

Мама вызывала врача. То, что происходит со мной, просто ужасно! Я не могу поверить этому! Дом превратился в ад. Мама плачет и ругает меня: «Как ты могла такое допустить?» Она говорит, что папе пока не надо об этом знать. Она ищет выход.

И потом, на последней странице:

22 января 1889 года

Мама все устроила. Вчера я стала женой Жан-Франсуа Отрива. Ему тридцать лет, а мне двадцать с половиной. Он не выглядит злым. Жить мы будем в Сен-Обене на земле, которую подарил нам мой отец. Я нарушила клятву, данную Полю, — никогда не выходить замуж ни за кого, кроме него. Но любой ценой надо было предотвратить скандал. С тех пор как он уехал, он не писал мне. Я думаю, что больше никогда не увижу его.

Вот так в июне 1889 года родился маленький Поль Отрив, конечно же, недоношенным, но, конечно же, вполне жизнеспособным, он будет старшим братом мадам де Карноэ. Жанна де Керанси, прабабушка Бени, родила потом еще четырех дочерей и, рожая последнюю, умерла от эклампсии в тридцать два года.

Между тем второе обещание, данное своему сбежавшему любовнику, она тоже нарушила: чрезмерное поедание сладостей, с помощью которых она пыталась заглушить воспоминания и угрызения совести, привело к тому, что Жанна, она же Флориза, стала очень толстой дамой, фотография тому доказательством.

Когда мадам де Карноэ рассказывала Бени о своем детстве и о брате Поле, она часто произносила: «Он так мало походил на нас». Светловолосый и тщедушный ребенок и в самом деле сильно отличался от крепких Отривов. После смерти матери он много лет провел в санатории в Швейцарии. Вылечившись, он вернулся жить на Маврикий. Но, в отличие от всех Отривов, он оставил о себе воспоминание как о богемном, проказливом ловеласе. У него было отличное чувство юмора, но он изъяснялся только на креольском языке, что невообразимо раздражало местных буржуа. Франсуаза де Карноэ обожала своего старшего брата-маргинала, который был другом Мальколма де Шазаля и маврикийского поэта Роберта Эдварда Харта.

Глава 27

Бени открывает глаза, ее разбудили птицы и пристальный взгляд, которым Лоренсия уставилась на нее, стоя под варангом рядом с матрасом. Этим утром Лоренсия — черная статуя Порицания. Она молчит, но по ее взгляду Бени понимает, что та никогда не смирится с тем, что мамзель спит вот так, на земле, под одной простыней, которая даже задницу ей не прикрывает.

— Ну и что тут такого, — ворчит Бени, — мне в комнате слишком жарко! Перестань делать такое лицо! Лучше пойди налей мне кофе. У меня башка болит.

Лоренсия торжествует. Ничего удивительного, что голова болит, если спать снаружи и не прятаться от луны, особенно опасной, когда она светит на спящих людей. И если бы еще луна была единственной опасностью! Есть еще бродяги. Да кто угодно может подойти к дому через лес или по пляжу. Дом без запоров открыт для любого прохожего. Доказательство: внизу лужайки часто видят людей, которые без стеснения приходят посмотреть на закат солнца. Линдси даже прогонял тех, кто устроил пикник прямо в беседке. Видели и туристов, которые фотографировались рядом со старыми пушками.

Но это при свете дня. Их видно. А вот чего Лоренсия боится больше всего, так это ночей, когда наружу выходит дьявольская злоба. Как только опускается темнота, она запирает двери своей хижины, на пороге укладывает спать собак, и даже за тысячу рупий ее не выманить из убежища. Она не умеет читать, но ее сын Арман обучался в школе, он понемногу просвещает ее, и из газет она знает про женщин, которых насилуют и убивают, об отрезанной ноге, которую нашли на тростниковом поле близ Роз-Бэль, а тела рядом не было, или об этом мяснике с Реюньона, которого задушили в собственной постели в Тру-д'О-Дус. Если Бени хочет, чтобы ей перерезали горло от уха до уха — указательным пальцем Лоренсия проводит под подбородком, — то ей только и остается, что продолжать спать, выставив на луну свою задницу.

Бени положила голову на подушку, завернулась в простыню и покорно слушает нянины ужасы. Она знает, что ничто не может заставить ее замолчать, когда ее так несет. Она слушает ее еще и потому, что истории Лоренсии забавляют ее удивительными словечками, манерой, с которой она изображает то, о чем рассказывает, вращая глаза, жестикулируя, строя сотню выразительных гримас. Она слушает, а голос Лоренсии возвращает ее в детство, ведь с тех пор, как умерла бабушка, эта старая чернокожая женщина, может быть, и есть ее настоящая семья, единственный на Маврикии человек, которого она любит, кроме, конечно, Вивьяна и Морин. Но эти двое все больше и больше отдаляются и живут своей жизнью, а Лоренсия до сих пор сохранила над ней согревающую материнскую власть. Даже если она иногда и раздражает, Бени уверена, что для Лоренсии она как родная дочь. А именно в этот момент Бени необходимо быть чьей-то дочерью.

Лоренсию удивило внимание Бени и ее молчание; в надежде, что в конце концов сумеет внушить ей спасительный страх, она усаживается на землю возле изголовья. Теперь она объясняет, что существуют не только злые люди, но и люди, как ты и я, но которые стали плохими, и их надо опасаться, потому что они не ведают, что творят. У них «малагасийский язык». На них навели порчу. Во Флик-ан-Флаке она знавала человека, который рвал зубами траву во время приступа. Другие высовывают язык, кладут на него кусочек горящей камфары, и она там сгорает, не оставляя никакого следа от ожога. У некоторых безумие разыгрывается за четверть часа, и они с дикой скоростью начинают говорить на никому не понятном африканском языке.

Давным-давно в ее собственной семье была странная история. С сестрой матери, когда Лоренсия была маленькая. Она рассказывает, что ее тетя, когда была молодая, славилась своей красотой и «совсем светлой кожей». Один тип из деревни влюбился в нее, а она презирала его, он был очень черный. Он шпионил за ней и без конца к ней присматривался. Как-то она с матерью шла по деревне, и он услышал обрывок фразы, сказанной дочерью: «Ночью все кошки серы». Мужчина принял эту фразу за проявление внимания к себе, так как одевался обычно в одежду серого цвета. С этого дня она начала серьезно болеть, и длилось это не один месяц. Как-то вечером, в самом сильном припадке болезни, она встала, собрала свои вещи и ушла прямо в халате среди ночи. Она шла по деревне и будила индусов-рабочих, которым шила одежду в кредит; она требовала, чтобы они вернули долг. Потом она нашла какого-то старика с повозкой, погрузила на нее свои вещи. В деревне все ее любили и очень удивлялись, видя, как она уходит: «Ты куда идешь?» Но она ничего не говорила в ответ, а только шла за тележкой, стариком и быком. Она ушла к этому типу в сером и прожила у него целых три года! Когда мать приходила к ней туда, она на все вопросы отвечала абсолютно бессвязно. Потом вмешалась полиция, но никто не мог уничтожить ту власть, которую он над ней имел. Однажды он умер, утонул, и в тот же вечер девушка вернулась к матери. Потом она вышла замуж за маклера. Позже, состарившись, она призналась, что три года, проведенные с этим типом, прошли как в тумане; она ничего не видела и ничего не помнила, «это был дурной сон». Только смерть колдуна освободила ее. Мать Лоренсии говорила, что он навел на нее порчу. Лоренсия начала задумываться: а у этой Бени, которую она подтирала, когда та была маленькой, которая росла у нее на глазах, все ли у нее в порядке с головой, может, она тоже стала жертвой порчи. Она не узнавала ее. Не только потому, что та спала под варангом. Это она всегда проделывала, несмотря на запреты Большой Мадам и родственников. Но с тех пор, как она вернулась и стала хозяйкой большого дома, вся жизнь здесь перевернулась. Во-первых, она отменила обеды и ужины, чего никогда не было на памяти Лоренсии. Никакой скатерти, ни накрытого стола, ни цветов! С тех пор как она вернулась, на кухне не пахнет едой. Только завтраки, и все! Когда мамзель ест? Загадка! Она приказала, чтобы ей всегда оставляли в холодильнике продукты. Но каждое утро Лоренсия отмечает, что она нечасто прикасается к провизии. Лоренсия регулярно выбрасывает увядшие листья салата, сгнившее манго и залежавшиеся яйца. А спит она когда? У Лоренсии часто бывает бессонница, и из своего дома она видит, как сквозь деревья до трех утра светятся огни «Гермионы».

Боже, как она изменилась с тех пор, когда ее легко удавалось запугать, если она не хотела идти спать. Тогда достаточно было сказать: «Осторожно! Сейчас придет волк или дикая кошка и тебя съест!» — чтобы она забилась под простыни и смирно лежала.

Сегодня она больше не боится ни волка, ни дикой кошки, ни бродяг. Она больше ничего не боится, она стала как тетушка, когда та шагала, слепая и глухая, за тележкой, к серому человеку.

Однако Лоренсия еще не сказала своего последнего слова. Раз уж Большой Мадам здесь больше нет, присматривать за малышкой надо ей. В следующий раз, когда она увидит, как та уезжает на машине, она воспользуется этим и по всему дому нажжет камфары, чтобы прогнать злых духов. Осмотрительность еще никому не повредила. И раз уж сейчас она ее слушает, надо воспользоваться и втолковать, чем она рискует.

Сидя, Лоренсия придвигается к матрасу Бени и разъясняет, что есть еще то, что будет похуже злых людей, сумасшедших, убийц и порченых, которые повсюду рыщут. Эти хоть живые, их можно поймать и ударить, чтобы урезонить при необходимости. А другие? Те, у которых нет ни тела, ни формы, те, кто всего лишь тень в тени и дуновение в ветре, бессонные из иного мира, грешные души, неприкаянные, воющие духи, уж сколько месс отслужили, а они все не утихомирятся. Лоренсия опять понизила голос и пуще прежнего стращает ночными призраками: эти недоступные взору, но очень деятельные призраки с пронзительными взглядами и прозрачными руками наполняют ночь своим хохотом, их слова стелятся по земле или обрушиваются с потолка и от них шерсть встает дыбом у собак, которым дано видеть то, что недоступно человеку.

Теперь ее голос упал до шепота, она дрожит, и Бени замечает, что кожа на голых высохших руках покрывается мурашками. Когда она вспоминает о ночных тенях, ее захлестывает страх, а он становится заразительным. Бени тоже задрожала. Но не из-за этих скучных до зевоты историй, которые ей впаривает нянька: это происходит после тревожного вчерашнего личного опыта.

Вчера Бени весь день провела в доме одна, роясь в семейных архивах; уже темнело, и она проголодалась. Она пошла на маленькую кухню пожарить себе яичницу, эту кухню по распоряжению бабушки переделали из маленькой кладовки между гостиной и столовой специально для приготовления легких завтраков. Когда готовилась яичница, через открытую дверь гостиной Бени вдруг услышала из комнаты странные потрескивания. Она никогда не обращала на это особого внимания, она привыкла к звукам старого дома, где от малейшего перепада температуры или влажности воздуха поскрипывало дерево перегородок или скрипел паркет. В соломенной крыше гнездились птицы, на перекладинах не раз видели мышек и крысят, да и насекомые издавали разные звуки, которые давно стали привычными. Но на этот раз скрип был четкий и такой громкий, что Бени зажгла свет в гостиной, чтобы выяснить, в чем дело.

Она вошла в комнату, и звуки смолкли, но, когда Бени собиралась вернуться на кухню, скрип повторился с новой силой. Он исходил от круглого столика Ост-Индской компании, массивного, из темного дерева, с ажурно вырезанной по кругу столешницей, опирающейся на центральную резную ножку, которая книзу расходилась на четыре резные львиные лапы.

Дневной свет хорошо падал на него из окна, а по вечерам на столе зажигали большую китайскую фарфоровую лампу, которую поставила мадам де Карноэ, чтобы было удобно вышивать или писать письма. В то утро Бени, перенимая привычки своей бабушки, положила на стол пачку писчей бумаги, собираясь ответить на длинное и нежное письмо Патрика Сомбревейра, полученное три дня назад.

Сомнений не было, это скрипел стол. Ее это скорее заинтриговало, чем испугало. Бени включила в гостиной все лампы, в том числе и китайскую, чтобы повнимательнее разглядеть, что происходит. Скрип, казалось, раздавался из самого центра стола. Она приложила к столешнице ладони и почувствовала, что стол слегка дрожит: так в Париже дрожат до самых верхних этажей дома, которые стоят на подземной линии метро. Но здесь дрожь стола, которую Бени ощущала ладонями, ничем не объяснялась. Однако скрип прекратился.

Сначала она подумала, что этот феномен вызывают ее руки, и, чтобы убедиться в этом, она сходила на кухню, принесла стакан воды и поставила на стол. Поверхность воды сначала была неподвижна, но потом начала вдруг бурлить, как будто закипела, и несколько капель выплеснулось из стакана. Потом все прекратилось; приложив руки к столу, Бени убедилась, что он неподвижен. Этот феномен не напугал, а скорее заинтересовал ее, она хотела побыстрей съесть яичницу и снова вернуться в гостиную. Она ела свой ужин прямо со сковороды и в открытую дверь наблюдала за столом, ей не терпелось поскорей вернуться к нему, он ее притягивал. Поглощая еду, она не сводила со стола глаз, и на мгновение ей показалось, что две ножки слегка поднялись, но это было, разумеется, плодом ее фантазии, так как от этого движения китайская лампа должна была опрокинуться, а она даже не шелохнулась.

Бени охватило странное возбуждение. Она плотно закрыла дверь комнаты и ту, что открывалась на варанг, как будто готовилась к интимному разговору.

Теперь стол оставался молчаливым и неподвижным, и несколько разочарованная Бени стала его провоцировать, гладить ладонями столешницу, приговаривая: «Ну и что? Что? Что ж ты больше не шевелишься?» Она представила физиономию Вивьяна, если бы он увидел, как она говорит со столом, и засмеялась. Она распласталась на столе, обхватив его раскинутыми руками, приложила ухо к гладкому дереву и прислушалась. Но стол по-прежнему был неподвижен. От досады Бени даже пнула его ногой, но реакции не последовало.

Раз уж стол обиделся на нее, она решила использовать его по назначению и наконец написать ответ Патрику, она уже сорок восемь часов собиралась сделать это.

В поисках вдохновения она принялась перечитывать все пять листов его письма, исписанных с обеих сторон мелким почерком, пропитанных нежностью и надеждой на будущее. Ей стало стыдно за недостойное отношение к эпистолярным порывам молодого человека, за которого она собиралась выйти замуж, однако следует считаться с реальностью: Патрик Сомбревейр был из тех, кого расстояние стирает, о которых забывают, стоит им исчезнуть, чье отсутствие не ощущается. Она была вынуждена признаться себе, что этот очаровательный молодой человек, безусловно, будет удобным мужем, он достаточно серьезно влюблен, чтобы защитить ее в жизни, и достаточно занят работой, чтобы не посягать на ее свободу; но этот идеальный жених при взгляде издалека был ей скучен. Вивьян оказался прав, предостерегая ее, зря она его не послушала.

Теперь она понимала, что попала в западню, и не знала, как из нее выбраться, чтобы не причинить ему боли: эта мысль была ей неприятна. Лучше бы вместо этого очаровательного письма она получила короткую записку с признанием, что он ошибся и любит другую. Какое облегчение испытала бы она, поздравив его и забыв о нем.

В то же время она убеждала себя, что раз она решила выйти замуж не по любви, то отсутствие восторженности нормально и что это часть ее разумного предприятия. Все молодые женщины, которые так же, как и она, решили выйти замуж по расчету, наверняка тоже испытывали недостаток энтузиазма, пойдя на этот шаг. Ее волновало воспоминание о романтичной глупенькой Бени, которая когда-то мечтала об идеале, как Белоснежка, которая, вскидывая руки, распевала: «Однажды мой принц придет…» — или же как Изольда, опьяненная магическим напитком, выпитым по недосмотру, — и все это из-за желания женщин продлить до бесконечности экстаз, который вовсе и не экстаз, а время зарницы. Но, поскольку у Бени хватило ума сделать ставку на время, а не на зарницу, сейчас еще не наступил момент, чтобы послать все к чертям. Тем хуже для восторга. Патрик восторгался за двоих, о чем свидетельствовало его бесконечно длинное письмо, которое было у нее перед глазами и на которое она сегодня должна непременно ответить, чтобы, по крайней мере, не чувствовать себя последней дрянью. Она сделает усилие.

Теребя шариковую ручку, она придумывает начало, чтобы оказаться на высоте своей нежности, подыскивая слова, которые понравятся ему, те, которых ждала его простая душа, но, несмотря на усилия доброй воли, на ум ничего не приходило. Это напомнило ей письмо с соболезнованиями, которое ей пришлось писать несколько лет назад своей крестной, похоронившей мужа. Не зная, что писать, она позвала на помощь бабушку, которая раздраженно ответила: «Но это так просто, Бени! Пусть заговорит твое сердце!» Легко сказать. И на этот раз ее сердце, обязанное заговорить, упорно молчало или нашептывало телеграфное послание: «Все в порядке — точка — люблю тебя — точка — привет!» — для Патрика это было бы обидно.

Подыскивая слова, она машинально водила ручкой, оставляя каракули и непонятные рисунки, которые так любят бродячие духи, но вдруг ее рука дернулась и сама начала выписывать какие-то волнистые линии. Сила, которую она не контролировала, подталкивала ее руку и увлекала шариковую ручку по бумаге слева направо, приподнимаясь в конце строки и возвращаясь к началу новой строчки, как будто бы рука больше не принадлежала ей. Рука скользила по листу, и Бени вновь почувствовала, что стол задрожал под ее кулаком.

Она выдохлась и отложила ручку, потом стала внимательно разглядывать то, что написала ее рука. Первые строчки прочесть было невозможно, они превратились в слегка волнистые горизонтальные линии, с едва уловимым контуром букв, как у детей, которые изображают, что умеют писать. Дальше буквы вырисовывались четче, и появлялись слова, без пробелов, соединенные между собой, и Бени поняла, что, когда она писала, ее рука была такая тяжелая, что она не могла ее поднять. Последние строки можно было понять, и Бени сумела разобрать странную фразу: ХВАТИТ ЗАНИМАТЬСЯ ЕРУНДОЙ!

Она отложила исчирканную страницу, взяла в руку карандаш, опустила на чистую страницу и стала ждать.

— Почему ерундой?

Рука снова забегала по бумаге, и она прочла:

— ЭТОТ МУЖЧИНА ПОДХОДИТ ТЕБЕ.

— Какой мужчина? — спросила она.

— ПАТРИК, — написала рука.

После этого последовал бредовый диалог, состоящий из вопросов, поставленных Бени, и ответов, написанных ее же рукой, некоторые из которых были написаны на чистом французском языке, другие с примесью креольских выражений.

— Кто вы такой?

— Поль.

— Какой Поль?

— Твой двоюродный дедушка.

— Поль Отрив?

— Отрив… если угодно. Это фамилия, которую мне дали.

— Вы знаете меня?

— Да. Но ты меня не знаешь. Ты родилась намного позже того времени, когда я покинул этот мир.

— Вы брат моей бабушки?

— Да. Я брат Франсуазы.

— Где вы?

Молчание. Рука осталась неподвижной.

— Где вы? — переспросила она.

— И там и здесь. Я путешествую.

— Вы… мертвый?

— Раздувшийся, как ты это называешь!

— Вы похоронены в Памплемуссе?

— Я бы предпочел находиться в Гетари.

— А это где?

— Во Франции. Я иногда бываю там.

— Почему вы заговорили со мной?

— Потому что ты меня забавляешь. Потому что у тебя красивая грудь и отличная задница. В Гетари мы это любим.

— Что вы хотите сказать?

— Хватит заниматься ерундой!

— И это все?

— Нет. Передай этой индюшке Шарлотте, что она ошибается. В яме ничего нет.

— Что за яма?

— Яма в Суйаке. Пусть встанет спиной к морю. От ямы, которую она копает, надо отсчитать десять лаг, там она найдет.

— Что найдет?

— Сундуки Бертрана Жоффруа, капитана «Насмешницы», он со своим другом Жозефом де Лабордом спрятал их там. Анатоль Равон тебе поможет. Мы говорили ей, какой надо взять ориентир, но она все делает по-своему. Зря она нас не слушает.

— Кого это нас?

— Тех, кто со мной рядом. Моих друзей.

— А кто они?

— Александра, мать Бетти Тайгер, Бертран и Жозеф; они решили подарить ей содержимое сундуков, а взяли они их с английского брига с риском для жизни.

— Когда они спрятали эти сундуки в Суйаке?

— В 1746 году. Позже они собирались вернуться за ними с эскортом. Но южнее Мадагаскара потерпели крушение, и Бертран погиб там.

— А Жозеф тоже?

— Нет. Его подобрала шлюпка. Он вернулся во Францию, в замок Моревиль. Умер он потом. Его в 1794 году гильотинировали.

— А на «Насмешнице» он что делал, матросом был?

— Нет. С Бертраном он отправился в поисках редких сортов деревьев, он хотел высадить их в парке своего замка. Я его очень люблю. Мы прекрасно понимаем друг друга.

— Но ведь вы жили с ним в разные эпохи, так ведь?

— Да. Но времени не существует, а у мертвых нет возраста. Здесь нас объединяет дружба.

— Где это?

— Ты слишком любопытна. Передай Шарлотте, пусть прекратит заказывать по мне мессы. Это меня тревожит. Пусть лучше купит сигару и раскурит ее, я просто умираю от желания. Я так любил сигары… А теперь… прощай, я… я… устал…

Бени очнулась в изнеможении. Она заснула за столом, опустив голову на ворох исписанных листов. Близился рассвет. Она не заметила, как пролетело время.

Глава 28

Так, значит, все, что говорили тетя Шарлотта и ее подружки, было правдой. Вот уже три года все судачили о Бетти Тайгер, Шанталь Корруж и Шарлотте де Карноэ, которым крутящийся столик якобы открыл тайну сокровища, спрятанного корсарами XVIII века позади кладбища в Суйаке.

С помощью кладоискателя Анатоля Равона и Кристиана Фраде, еще одного одержимого, который выискивал рабочих и добывал инструменты для этого предприятия, три старые девы принялись за раскопки на мысе Сент-Мари под руководством потустороннего мира.

Все острова — это тайники пиратов, и Маврикий не исключение. С тех пор как остров заселился, ведется постоянный поиск сокровищ, и даже самые недоверчивые признают, что зарытые клады — это не только досужие вымыслы. Несмотря на нападения корсаров, с молчаливого одобрения короля Франции множество кораблей продолжали курсировать по Индийскому океану. Некоторые корсары стали разбойничать для личной наживы. Они прятали добычу в местах, только им известных, помечая их особыми знаками и метками в виде подковы или высекая на скалах черепашьи головы, чтобы возвратиться и опустошить тайники. Но море коварно, многие погибли, так и не успев вернуться за богатствами; на Реюньоне, Мадагаскаре, Сейшелах, Родригесе и Маврикии эти сокрытые ценности продолжали будоражить воображение и разжигать алчность, время от времени подтверждая свое существование некоторыми находками. В Бель-Омбр крестьянин, обрабатывая поле, обнаружил тайник, опустошенный в начале века, судя по шляпе той эпохи, найденной на дне ямы. В Риш-ан-О или в Нью-Гроуве тоже находили клады, и это не считая тех счастливчиков, кто не хвастался этим, не желая делиться с правительством по закону[29].

Перешептывались, что у Анатоля Равона раньше не было ни единого су, но он провел много раскопок и уж, конечно, припрятал что-нибудь стоящее, именно это и позволяет ему продолжать поиски. Иногда акционеры объединялись и финансировали исследования.

Морин Оуквуд наведывалась к столику Риамбеля; Морин Оуквуд, которую не отпугивала никакая экстравагантность, — и та стала выражать беспокойство и делилась с Бени тем, что повседневной жизнью этих старых дев в итоге стали управлять духи.

Дух покойной мамаши мисс Тайгер мог заставить вздрагивать свою дочь окриком «Сядь прямо!», хотя известно, что этому чаду уже под семьдесят; но мало того, он еще и указывал, как надо устроить тот вечер, когда духи слетались в бунгало. В такие вечера стол подготавливали для семерых: Бетти, Шанталь и Шарлотта церемонно обращались к четырем пустым стульям. Духи капризничали: «Мадам, бросьте розу в море». Или же: «Включите телевизор, нас надо развлекать».

С тех пор как столик начал разговаривать, в Риамбеле стали случаться из ряда вон выходящие казусы. Поль Отрив шкодил при жизни, не изменился он и после смерти, продолжая подшучивать над служанкой: стали исчезать кое-какие вещи, а потом их находили в тех местах, на которые он указывал. Цветы, поставленные перед фотографией мадам Тайгер, не вяли по три недели. Или же Жозеф Лаборд, этот любитель растений, объяснял, если какой-то кустик в саду засыхал, что причиной этого является корень соседнего дерева. Кустик выкапывали, находили этот злополучный корень, и пересаженная в другое место турнефортия снова цвела.

Иногда в выходные дни Бени отправлялась на раскопки, организованные ее тетей Шарлоттой. Место поисков было окружено колючей проволокой, стояли две палатки: одна защищала от дождя электрогенератор и служила укрытием от любопытных глаз, на случай, если найденные сокровища придется поднимать, а вторая предназначалась для рабочих, которые спали там, приезжая в пятницу вечером, а на рассвете следующего дня были уже на ногах. Бени забавляло волнение тети Шарлотты, которая сменила свои вышедшие из моды юбки на холщовые штаны, а кружева на рабочую рубашку, более подходящую для такого рода деятельности. Отныне она постигала науку торговли скобяными товарами и спорила с рабочими об отбойном молотке «Кобра», о кирке и о компрессоре «Брумвид». По краю кладбищенских могил, со стороны моря, были расставлены зонтики, под ними были бутерброды и прохладительные напитки для подкрепления сил добровольных землекопов, а Шанталь Карруж, писарь круглого столика, перебегала от одной группы к другой с кипой бумаг в руках, с компасом на шее и раздавала указания. Она походила на режиссера на съемочной площадке. Мисс Тайгер, сидя на складном стуле, «держалась прямо», она наблюдала за всей этой суетой, пряча от солнца лицо под соломенной шляпой.

Уже три года прошло, как начали копать на мысе Сент-Мари. На глубине восьми футов нашли галерею и старый морской гвоздь, а на пятнадцатифутовой глубине обнаружили следы пушечного пороха и прямоугольный запал. Но не сокровища. Когда дошли до уровня моря, пришлось подключать насосы и откачивать воду из ямы. Именно тогда дух Поля Отрива посоветовал копать дальше, но одному Богу известно, почему Шарлотта де Карноэ отказалась от этого.

Очевидное объяснение поразило Бени: поиск сокровищ интересовал кладоискателей гораздо больше, чем сами сокровища.

А когда она предложила взорвать динамитом мыс, на котором, как предполагалось, находится клад, на нее с ужасом посмотрели, будто она произнесла что-то богохульное. Даже с точки зрения логики, даже с точки зрения быстроты и речи быть не могло о том, чтобы взорвать мечту динамитом. Своим жестоким предложением она шокировала этих людей, для которых тщетно копать до самой смерти было лучше, чем за мгновение убедиться, что они гонялись за химерой. Из этого Бени заключила, что указания круглого столика, должно быть, тоже были лишь посланиями химерных духов.

А вот теперь Поль Отрив обращался именно к ней, к Бени.

Телефон в очередной отключке. Где-то на линии обрыв, и «Гермиона», и без того затерянная на краю мыса, стала островом на острове. Нет возможности позвонить тете Шарлотте и передать сообщение, которое поймала ее рука. А главное, нет возможности позвонить Морин в Блу-Бей. В крошечном почтовом отделении Ривьер-Нуара служащие ничего не могут сделать и явно забавляются, глядя, как девушка топает ногами. Когда наладится связь? Они разводят руками. Такая плохая связь! Надо ждать. Позади маленького деревянного домика, в котором разместилась почта, видны неухоженные могилы на кладбище. Стадо коз, принадлежащее сторожу, пасется здесь же, прямо на захоронениях. Птица фаэтон стремительно спускается и усаживается на крест, разглядывая козлов.

Ждать — чего? Если есть то, чего Бени терпеть не может, так это ждать. Она возвратилась в машину и погнала на юг. Телефон отказал ей в возможности услышать голос матери, и теперь она хочет только одного: поговорить с Морин, которую, как это ни странно, она так мало знает. Нет сомнений, что все это из-за Рождества. Может быть, все бывшие младенцы на Рождество хотят свернуться клубочком на руках матерей. Только эти слова — свернуться клубочком — заставляют ее оттаять. Уже давным-давно она нигде не сворачивалась клубочком. Может, всем матерям на Рождество следует прижать к себе своих детей? С утра Морин призывает ее, Бени это чувствует и, до упора выжимая педаль газа, несется, даже не глядя на дорогу, которую знает до мелочей. Она правит машинально, тормозит, проезжая деревни, объезжает крестьян, сидящих по обочинам, и рытвины, выбитые дождями на этой проселочной дороге, которую правительство находит излишним ремонтировать.

Лицо Морин, ее голос, смех, жесты преследуют ее так, что впервые в жизни она равнодушно воспринимает все, что обычно радует ее на этой дороге: делониксы на побережье Морна, которые на фоне асфальта создают цветочный ковер, роскошный морской горизонт и томительное спокойствие рыбацкой деревни. Не отдавая себе отчета, она проскочила королевское шоссе, которое пересекает сахарный завод Бель-Омбра и загадочные заросли Суйака. Она гонит по узким мостикам через бурлящие потоки в небольших ущельях, окутанных непробудными снами. Она проскакивает сквозь черные облака от грузовиков и автобусов, которые еле тащатся на подъемах. Только бы с ней ничего не случилось! Только бы она тоже не умерла! Она гонит от себя эту пагубную мысль, представляет себе Морин живой, непобедимой. Она босая под варангом, задумчивый взгляд красивых фиолетовых глаз теряется в неопределенности, а тонкие пальцы бегают по струнам гитары. Раньше, когда она была маленькая, в Лондоне, укладывая ее спать, Морин садилась в ногах кровати и, едва касаясь струн цитры, ждала, пока глаза Бени не слипались. И сегодня Бени видится, как за стеклом машины проносится не Плен-Маньен, не гористый горизонт на раскаленном небе, а окно Портобелло, за которым падают хлопья снега. В оконном своде, как и во всех окнах Лондона, мигает рождественская елка. Четырехлетняя Бени слышит цитру Морин и перебирает в руке прядь ее длинных шелковистых волос, проводя ею по самому чувствительному месту — между верхней губой и носом. Волосы Морин пахнут вереском и пачули. Позади ее отец, Ив, сидит поперек кресла, свесив ноги с подлокотника. Он смотрит, как взрослая укладывает спать маленькую, курит длинную сигарету, пахнущую медом, а снега становится все больше, и он уже окутывает квадраты окон. Морин — фея, это по ее велению падает снег, из ее пальцев выходит музыка, она позволяет прикасаться к своим волосам, чтобы ощущение полного счастья погрузило ее дочь в сон. Ив смотрит на них и размышляет, кого он больше любит: маленькую или большую.

Машина Бени проезжает мимо аэропорта, устремляется по старой взлетной полосе, которая используется не по назначению и ведет в сторону «Зеленой лагуны». Дорога пролегла среди полей сахарного тростника, пересекает необработанные земли, заваленные огромными базальтовыми блоками, упавшими не иначе как с луны. Эта бесконечная дорога имеет тупики, которые должны были служить стоянками для самолетов, и Бени признается себе, что, в самом деле, только ради феи можно катиться по взлетной полосе на машине 4L, чтобы достичь ее приюта.

С его гигантскими терминалиями, плюмериями и газонами, прямыми, как стрела, парк отеля «Зеленая лагуна» — свежий и тенистый оазис после пустыни, которая окружает дорогу. Проехав под покровом деревьев, Бени останавливается в тени и замечает, что красный «меари» Морин припаркован, а это означает, что она дома.

Когда-то тут стоял хорошенький низенький дом под соломенной крышей, густо заросший бугенвиллеями. Но его сломали, теперь на этом месте воздвигнут туристический отель из бетона и дерева в стиле летних лагерей, по последнему крику моды. У входа сверкает бассейн в форме фасолины, рядом бар и эстрада, где оркестр каждый вечер мощным натиском децибелов разгоняет меланхолию заходящего солнца.

«Зеленая лагуна» входит в сеть отелей, которыми управляет дядя Лоик. Это стало предметом дурных семейных споров. Вивьян не мог согласиться с тем, что старый дом будет разрушен и его заменит тяжеловесная архитектура, скопированная с крупных отелей побережья, и с тем, что вырубают старый парк, которому более ста лет, чтобы на этом месте построить новые бунгало. Но Лоик де Карноэ оставался непреклонным, а аргументы сына считал старомодными и глупыми. Отель по соседству с аэропортом должен быть вместительным и из года в год принимать все большее количество туристов, что особенно ценно в такой близости от места прилета и отлета. Едва сойдя с самолета, отдыхающие получали там все, о чем мечтали: теплая вода, пляжный матрасик на белом песке, комната с кондиционером, вечно томная европейская музыка, звучащая даже в туалете из невидимых динамиков. Эта музыка, по мнению специалистов по организации отдыха, создавала интимность, сглаживала щемящее чувство оторванности от дома и заглушала непривычный шум прибоя и завывания ветра в ветвях филао. По вечерам вместо томной музыки звучали бодрые всплески оркестра, который начинал грохотать с часа аперитива, заглушая звяканье посуды, нудные беседы и стрекотание тропической ночи.

Тот же дух современного комфорта и радостной общительности вытеснил прежний ресторанчик, который сочли слишком торжественным с его порционным меню и персоналом, выбегающим навстречу клиенту, чтобы его заполучить (поймать на живца, говорил Лоик, используя жаргон профессионалов). На самом деле клиенты предпочитали длинные стойки, уставленные разнообразными блюдами; не переодевая купальников, отдыхающие накладывали на тарелки по своему усмотрению овощи, фрукты, мясо или пирожные. От этой системы самообслуживания между людьми устанавливалась дружеская фамильярность, которая быстро упрощала отношения туристов между собой. Доказательство: через два дня только единицы не позволяли обращаться к себе на «ты». Не считая экономии на рабочих местах и на продуктах. Ведь только в первый день своего пребывания туристы набрасывались на блюда, предложенные в неограниченном количестве, — некоторые даже запасались впрок, уносили с собой в номера, — но они быстро наедались, и в последующие дни потребление продуктов снижалось. Дядя Лоик был доволен: эта новая форма гостиничного обслуживания успешно работала. «Зеленая лагуна», в которой раньше лишь изредка останавливались экипажи с аэродрома или редкие влюбленные парочки, теперь ломилась от немецких и итальянских туристов, направляемых сюда турагентствами. Заказывать номера надо было заранее. Людям даже приходилось отказывать, и гостиница приносила стабильный доход. Успех крепнет день ото дня, с довольным видом утверждал Лоик. Новые клиенты были в восторге и рекомендовали гостиницу своим знакомым. Секрет такого успеха был прост: избавить клиента от необходимости принимать утомительные решения, освободить его от малейшего усилия, даже нянчиться с ним и развлекать. По утрам из кровати он попадал в бассейн, где мог поплавать в полной безопасности. Только самые отважные бороздили лагуну на досках с парусом или на водных лыжах. На вечер нанимали затейника, он создавал обстановку веселья и организовывал развлечения. Проводились конкурсы красоты, бег в мешках, лотереи и даже вечера любительского театра, которые позволяли туристам дать волю своей фантазии, переодеваясь и изображая героев, которыми они не являлись. Блаженство для одиноких и уставших семейных пар. Все соглашались с тем, что затейник с Реюньона был душой компании и свою зарплату он не крал. Достаточно было взглянуть, как в иные дни он потел у своего микрофона. Стоило появиться тому, кого все фамильярно звали Гербертом, и лица сразу оживлялись. Этот красивый метис имел обыкновение похлопывать по животу мужчин и ласковой рукой поглаживать по шейке женщин, к которым он обращался «мой цыпленочек», невзирая на возраст, и это сразу приводило их в прекрасное настроение. И, поскольку он никогда не волочился за женщинами, мужья относились к нему благосклонно.

О чем еще можно было мечтать в течение одной-двух недель, проведенных на острове? Отдыхающим даже обеспечивали успокоение туристической совести, устраивая экскурсии по острову для тех, кто того желал. Автобусы с кондиционерами катали их по местам, пригодным для туристов. Большой рынок Порт-Луи, с его резкими запахами и неизменным и загадочным торговцем травами, у которого запасались настойками от запоров и бессонницы или же возбуждающим зельем. В саду Памплемусса они восторгались веерными пальмами, любовались цветной почвой Шамареля, в Казелле им показывали животных в вольерах и тигров в клетках. Автобус останавливался даже на «смотровых площадках», чтобы они сфотографировались там. Некоторые осмелевшие туристы требовали, чтобы автобус остановили возле магазина сувениров. Это было предусмотрено, и шофер послушно останавливался перед любым указанным магазином, как правило китайским, где можно было купить в наборе скатерти с дюжиной салфеток, вышитых вручную, или же салфетки, вязанные крючком, по вполне доступным ценам.

Но большинство отдыхающих довольствовались магазинами в отеле, где находили все для счастья: причудливые раковины, обработанные кислотой до перламутра, выловленные ныряльщиками из самых глубин моря, куски от кораллового рифа и ночники, сделанные из оленьих рогов, различное тряпье с эмблемами «Поль-и-Виргиния» и все виды додо: из дерева, бронзы, плюша и даже изображенные на кожаных или пластиковых кошельках. Они могли также найти там коллекцию открыток, в основном с видами пляжей, окруженных кокосовыми пальмами, где туристы нежились под соломенными зонтиками, — отели их сети, таким образом, делали себе дополнительную рекламу. Также были виды бассейнов при ночном освещении, в окружении кокосовых пальм, напоминающих китайские тени, с изображением красоток, плавающих в воде или пьющих разноцветные коктейли в декольтированных платьях с разрезами по бокам. Им влюбленно улыбались загорелые мужчины, под пиджаками которых угадывалось безупречное сложение, улыбки демонстрировали ослепительную белизну зубов. Картина воплощенного счастья.

Годами из обращения изымались открытки, которые могли усложнить маршрут прогулок, наводя туристов на мысль о независимости и вызывая у них желание самостоятельно отправиться в затерянные уголки острова, где их пребывание не приносило отелям никакой прибыли. Дикий или бродячий туризм не предусмотрен в программе их компьютеров. Только темные деревенские китайские лавки сохранили на своих витринах устаревшие открытки, старые снимки солеварен, Порт-Луи, обширных полей сахарного тростника, пагод или телег с быками, подгоняемыми туземцами. Все эти открытки были покороблены и засижены мухами. Вивьян коллекционировал их с отчаянным рвением, которое сильно раздражало его отца. Тот считал его снобом и обвинял в том, что он не хочет идти в ногу со временем. Вивьян был подавлен. «Вас что, совсем не волнует, — спрашивал он, — что наши пляжи захвачены, что они попраны этими рядами отелей, что в этой куче будут процветать шум, вульгарность и грязь?» На что Лоик заметил, что его поведение говорит о недостатке реализма и что это очень печально. Туристы и их деньги были в некотором смысле нефтью Маврикия, и для развития экономики страны выгодно привлекать их и предлагать им все, что они желают здесь найти. И не его вина в том, что главный колодец этой нефти — Европа. А как насчет того, что Европа не только демократизировалась, но и постарела? Лоик опытный бизнесмен, он не зацикливается на пустой ностальгии. Он идет на шаг впереди, он планирует будущее. (Речи старого идиота, читала Бени в выразительном взгляде своего кузена, только старые идиоты утверждают, что идут на шаг впереди!) Эти туристы кажутся тебе жалкими, продолжал Лоик, но это просто подарок по сравнению с теми, кого мы получим через десять лет. По статистическим прогнозам, которыми мы располагаем, это будут те же туристы, только постаревшие. Люди «третьего возраста», пенсионеры, и нам потребуется полностью изменить инфраструктуру. Но эту нефть можно сделать еще более доходной, чем сегодня: она будет заполнять наши отели круглый год.

И тогда он начал описывать остров Маврикий, заполненный стариками более или менее здоровыми, обеспеченными необходимым медицинским обслуживанием. Водные лыжи и доски для виндсерфинга будут заменены катамаранами на педалях и тримаранами со стеклянным дном и крышей. Оркестр будет исполнять танго, будут организованы игры в слова и партии в бридж, будут диетические буфеты, медпункт с центром реанимации. Усилят массажную терапию. Откроют аптеку. Архитекторы уже проектируют будущие здания, планируя на склонах пандусы для инвалидных колясок. Авиакомпании заключат контракты с международными похоронными агентствами, чтобы обеспечить доставку на родину тел усопших ночными рейсами, чтобы не травмировать живых.

Бени пересекает холл «Зеленой лагуны», где служащие подвешивают к потолку электрогирлянды и связки разноцветных резиновых шариков, некоторые из них в форме непристойных сосисок, прижатых друг к другу мерцающими волосками гирлянды. Как только стемнеет, Рождество будет наводить ужас.

В этот утренний час все лодки вышли в море, кроме лодки Марко. Сидя на корточках в своей пироге, он перебирает рыболовные снасти, и Бени заранее знает, что он ей скажет, как только заметит ее. Одна и та же шутка в течение стольких лет. Она снимает сандалии, входит в воду и приближается к лодке.

— Здравствуйте, как дела, Марко?

Старик поднимает голову, и лицо его расплывается от удовольствия.

— Поедешь к матери на парусной доске? Не страшно?

— Нет уж, спасибо, — говорит Бени. — Ты меня перевезешь?

Она садится в пирогу, а Марко складывает удочки, тянет стартер, и мотор заводится.

Ей было двенадцать лет, когда Марко ни больше ни меньше как спас ей жизнь. Она поехала к матери на выходные, и шофер из «Гермионы» оставил ее в «Зеленой лагуне», где на пляже она ждала, пока шофер Морин приедет за ней на лодке. На песке рядом с лодочной станцией лежали доски для виндсерфинга, и Бени решила на одной из них пересечь узкий рукав моря, отделяющий пляж «Зеленой лагуны» от островка Два Кокоса, где находится дом Морин. В виндсерфинге Бени была очень сильна, она даже выигрывала соревнования, которые на Маврикии устраивали для детей. На моторной лодке можно было меньше чем за десять минут добраться до островка, который с пляжа отеля выглядел, как зеленый куст, растущий на море. Бени была уверена, что на доске приплывет еще быстрее, Морин обрадуется и Бени наградят аплодисментами.

Она сняла платье, завернула в него сандалии и обмотала все это вокруг пояса, оставшись в купальнике. Потом толкнула на воду одну из досок и уверенно заскользила к островку. Для своего возраста Бени была высокой, и никто из отдыхающих на пляже не удивился, увидев подростка, выходящего в открытое море. Хороший легкий бриз надувал парус, но довольно скоро она попала в сильное течение бухты и, вместо того чтобы плыть прямо к Двум Кокосам, ее понесло на риф. До этого она плавала только по спокойной лагуне Морна и не знала о коварных течениях Блу-Бей. Пытаясь изменить направление, она крутила доску, но все было бесполезно. Ее несло все дальше и дальше. При неудачном маневре она соскользнула с доски, и та оглушила ее ударом по голове. Вскарабкавшись назад, обессиленная, своими маленькими ручками она пыталась поднять тяжелый мокрый парус, а течение продолжало тащить ее прямо к месту, где давным-давно во время урагана барка «Дельбер» потерпела крушение, и это ее совсем не утешало. Это и еще акулы, которые иногда пересекали буруны, чтобы прогуляться с этой стороны рифа.

Бени выбилась из сил. Лежа на животе, вцепившись в доску, она начала паниковать, ее голова перестала соображать, а парус так и тащился по воде. Особенно пугали акулы. Ей вспоминались все истории, которые она слышала про них. Стефан утверждал, что даже если бы акулы были безобидными и могли играть с пловцами, которые встречались им под водой, то все равно они с огромным удовольствием отгрызали бы ноги, которые свешивались с лодок. А ноги Бени как раз тащились по воде. И никого вокруг: ни водных лыжников в пределах видимости, ни катамарана, ни рыбаков. А течение продолжало подталкивать доску, и только парус, опущенный в воду, слегка замедлял движение. Бени стучала зубами. Она даже не могла вспомнить слова молитвы от всех напастей, которую бабушка заставляла ее читать каждый вечер в детстве. «Вспомните меня…» Страх помутил ее память. По-прежнему лежа на животе, поднимая ноги как можно выше из страха перед акулами, она бормотала: «Вспомните меня, о милосердная Дева Мария… что никогда не слышали…» Провал. Слышали что? Ах, да… «что никто из тех, кто прибег к вашей мощной защите…» Мощной или милостивой? Или просто защите? Она не знала, нервничала, пальцы сжимали доску так, что отпечатались на ней. Если не произносить истинных молитв, которые являются заклинаниями, то они не имеют силы. И она снова начинала: «Вспомните-вы-о-очень-милосердная…» с горячим желанием, очень быстро, пытаясь отыскать точные слова, которые еще вчера, она была в этом уверена, знала наизусть, но снова спотыкалась на «мощной и милостивой защите», злилась и, не выдержав, закричала в отчаянии: «Черт, черт, черт! Святая Дева!.. Я тону, именем Бога! Я умру, и мне попадет от бабушки!.. Мне попадет из-за этой пропавшей доски!.. Помогите мне! Уберите хотя бы этих мерзких акул!»

И Другой, для кого эта горячая молитва прозвучала неожиданно, должно быть, рассмеялся и тут же направил из бездны одного из своих ангелов-спасителей к этой симпатичной грубиянке, чтобы спасти ее от акул. Ангел схватил Бени за шкирку, оторвал ее от доски и положил в сухую, пропахшую рыбой пирогу. Этого черного ангела звали Марко Пийе. Он возвращался с рыбалки и издали заметил ребенка в беде.

И на этот раз к матери ее снова везет ангел Марко. Стоя, зажав ногами руль, он плавно трогается, не сводя глаз с девушки, которая сидит на носу пироги, он доволен, что спасенная им девочка стала такой большой и красивой.

Остров приближается. Между деревьями появляется крыша дома. Только бы Морин была одна! Надо было позвонить ей из «Зеленой лагуны» и предупредить о своем приезде. Она не подумала об этом, и теперь, когда пора выходить, ее визит вдруг кажется ей неловким. О Морин Оуквуд люди такое говорят!

Бени приближается к дому под нежной прохладой филао. Она слышит, как уплывает лодка Марко. Она не захотела, чтобы он ее ждал, сторож Морин проводит ее. И она вовсе не торопится возвращаться в «Гермиону» в этот праздничный день. Если она чего и хочет, на что-то надеется, так это на то, что Морин оставит ее здесь, в тишине, пока не утихнет Рождество. Тут нет шариков-сосисок, безумных туристов и этих замороженных индеек.

Двери дома открыты. Бени проходит через гостиную, столовую, где от прежних владельцев осталось подвешенное к потолку чучело акулы, набитое соломой. Она проходит во внутренний, почти целиком затененный большой терминалией дворик. Она слышит, как нетерпеливый голос матери требует у служанки рубашку, которую та давно уже должна была закончить гладить. Через дверь комнаты Бени замечает на кровати большой открытый чемодан с одеждой.

Остальной багаж на полу, уже упакованный. На туалетном столике дамская сумочка и паспорт, откуда торчит билет на самолет.

Кто-то возник в светящемся проеме, открытом на море. Силуэт женщины, которая останавливается при виде Бени и тут же устремляется к ней.

— Ты? Моя дорогая! Я так рада видеть тебя!

Приближается Морин, которая и не Морин вовсе, а та, которая на нее похожа. Никакого сари, ни вызывающего декольте, ни дикого шиньона. Эта Морин — элегантная дама в белом чесучовом костюме с юбкой «приличной длины», как говорят в бутиках Керпипа, а высокие каблуки делают ее ноги еще стройней. Красиво уложенное каре делает ее моложе. Живой взгляд, свежий цвет лица, едва обозначенные морщинки у глаз, там, где более нежная кожа отмечает возраст женщин. От нее приятно пахнет. Она холеная, нежная, изящная, цивилизованная. Она обнимает Бени, она веселая и словоохотливая. Она говорит, что пыталась дозвониться до нее сегодня утром и сообщить о своем отъезде, но на этом чертовом острове телефон никогда не работает, но она пообещала себе, поклялась, что напишет ей письмо, как только приедет в Сидней. Она бросает взгляд на часы, жестом приглашает Бени присесть на кровать, подходит к ней, берет ее за руки.

— Прямо сейчас я уезжаю в Сидней, — говорит она.

Бени оторопело смотрит на эту женщину, на свою мать. Сколько же ей лет? Сорок четыре? Сорок пять? Она никогда не замечала, до чего необычны ее фиолетовые глаза.

То, что она сообщает о своем отъезде в Сидней, вообще-то неудивительно, Морин всегда была непоседой. Что действительно удивительно, так это ее изменившаяся внешность, эта метаморфоза, это счастливое возбуждение, от которого сияет ее кожа. Бени никогда не видела ее такой, и от этого она совсем смутилась. Этот отъезд в Австралию должен иметь более весомый мотив, чем привычный вкус Морин к бродяжничеству.

— Почему в Сидней, мам?

Морин мнется, немного краснеет, опускает глаза. Она все еще держит руки дочери.

— Ты уже взрослая, — говорит она, — ты тоже женщина…

— Да, — соглашается Бени, — но почему Сидней?

Фиолетовые восхитительные глаза Морин Оуквуд снова загорелись.

— Мужчина, — выдыхает она. — Замечательный мужчина.

Она тряхнула короткими волосами, и в потоке франкоанглийского языка, который на нее обрушился, Бени слышит поразительные вещи. Морин говорит, что едет в Сидней к мужчине, которого любит, — Алану Акери. Австралийский животновод, она повстречала его месяц назад в банке Маэбура. Невероятная любовь с первого взгляда! Они больше не расставались. Алан задержался здесь на две недели, хотя дела требовали его отъезда. Большая ферма в Мандураме, примерно в пяти милях от Сиднея. Он экспортирует быков. Он немного моложе ее. Ну, ему тридцать один год. Он не может без нее, плачет по телефону, и она, Морин, не может спать спокойно с тех пор, как Алан уехал. К несчастью, он не может остаться здесь из-за своего бизнеса. Это очень занятой мужчина, большой, очень большой — говорит она, но о мужчине или о бизнесе? — и такой внимательный, такой нежный!.. Она знает, ехать к нему таким образом — это безумие. Но, пожалуйста, Бени, не говори мне этого! Я знаю, знаю!.. Но жизнь коротка, дорогая моя, очень коротка, не забывай об этом никогда! Жизнь женщины очень короткая, и надо совершить все безумства, прежде чем состаришься, прежде чем сделаешься глубокой старухой, прежде чем сдохнешь, ты понимаешь, о чем я? Боже, который час? А Сассита все никак не закончит гладить вещи! Из-за этой тупой коровы она опоздает на самолет! Когда она вернется? Честно говоря, она сама не знает. Разве в любви можно хоть что-нибудь знать наверняка? Может, она навсегда там останется, но Бени в этом случае приедет к ней и ее мужу… А как Патрик?.. А может, она вернется через неделю… Сторожа останутся жить в доме, но она оставит Бени ключ, чтобы время от времени она приходила посмотреть, если это ей нетрудно. Бени хочет проводить ее в аэропорт? Пора ехать.

Решад, муж Сасситы, настоял на том, чтобы сначала перевезти пять огромных чемоданов, а потом вернуться за Морин и Бени, иначе можно перегрузить пирогу.

Они одни на пляже, и Бени, которой столько надо всего сказать Морин, молчит, притихшая. Морин кажется ей такой далекой, такой уже «уехавшей». Она поглядывает на часы, топчется по песку в изящных босоножках, наблюдает за пирогой Решада, приложив козырьком руку к глазам. Ясно, что все ее мысли только о самолете, на который она должна успеть, и о торговце быками, с которым ей предстоит встретиться.

Но все равно Бени не отпустит ее, не задав ей по крайней мере один вопрос. Она знает, что Морин увлечена всем, что не имеет объяснения, и иногда ходит к тете Шарлотте вертеть столы. Она помнит, что еще давно она видела, как качается маятник над фотографиями или как на ее вопросы отвечал невидимка при помощи маленькой дощечки на колесиках, которая передвигалась по алфавиту. С кем еще она могла поговорить о «Гермионе», о дрожащих столах, о дверях, которые хлопают сами по себе, без малейшего движения воздуха, о предметах, которые передвигаются, хотя их никто не трогал, об этой непонятной шелковой шали, которую однажды нашли на спинке кресла и которую до этого никто и никогда в доме не видел? А эти настенные часы в столовой, купленные дедом Карноэ задолго до ее рождения на аукционе, в свое время они бесили мадам де Карноэ из-за того, что к ним не было ключа и завести их было невозможно. Покойный муж дорожил этим предметом, и она, даже после его смерти, может, из уважения к его памяти или же из суеверия, не убрала их на чердак; для нее эти часы стали символом абсурда. Непонятно, как можно дорожить предметом, который не выполняет своей функции, и тем более повесить его над центральной консолью. И уж совсем непонятно, как можно было купить часы без ключа? На них она срывала свое плохое настроение. Пребывая в раздражении, она всегда пожимала плечами, проходя мимо немого предмета, и ворчала: «И эти еще не работают!» И вот три дня назад Бени вдруг отчетливо услышала приглушенный бой. Часы отзвонили половину седьмого, и стрелки оживились. Ясно, что никто их не заводил. Лоренсия клялась, что не дотрагивалась до них, она их боится, а теперь она даже пыль на консоли вытирать отказывается.

Она не могла отпустить мать, не рассказав ей про то, что иногда под варангом ей слышатся голоса, шепот и даже обрывки каких-то ссор, из которых не удается разобрать ни одного четкого слова, и они не прекращаются даже тогда, когда она пытается отыскать место, откуда исходят эти звуки. Это как звуки, принесенные ветром: они раздаются то близко, то далеко, но всегда неуловимо. Вивьян при этом ничего подобного не слышал, он поднимал ее на смех, подозревая, что она выкурила косяк и не сознается в этом. От ганжи можно слышать любые голоса, это всем известно. Должно быть, она выросла на полях Домреми.

Но особенно ее встревожил вчерашний случай с пишущей рукой. Кому, кроме Морин, она могла рассказать, как ее правая рука стала писать сама по себе? Уж, конечно, не Лоренсии, которой нельзя доверяться в таких вещах, иначе придется выслушать лавину смертельно скучных историй.

— Мам!

— Да? — откликнулась Морин, продолжая при этом внимательно всматриваться в море, с нетерпением ожидая возвращения лодки Решада.

— Выслушай меня хотя бы несколько секунд, — с мольбой обратилась Бени, — прошу тебя!

Морин, удивленная настойчивым и умоляющим тоном дочери, отвела руку от глаз.

— Я тебя слушаю, — откликнулась она, — что ты хочешь?

— Со мной случается то, что я не в состоянии объяснить…

Торопливо, поскольку она понимает, что на счету каждое мгновение, она выкладывает все: о предметах, которые двигаются, о двери и голосах, о часах и руке. Она рассказывает о том, что случалось много раз, об этой потере реального времени и о возникновении картин из прошлого, о звуках и запахах, которых не существует. Она рассказывает о странной толпе на паперти храма Фомы Аквинского, потом о другом случае на Маврикии, когда в Порт-Луи она оставила машину на площади Войак и все привычное вдруг исчезло, и вместо многоэтажек возникли деревянные домики, по-старинному одетые люди: женщины в длинных платьях под зонтиками, мужчины в рединготах, китайцы в шароварах, с длинными косичками, и парусные корабли там, на неожиданно сузившемся рейде.

На этот раз Морин внимательно слушает ее. Положив руки на плечи дочери, с легкой улыбкой в уголках губ, она качает головой после каждой фразы Бени. Она не выглядит слишком удивленной.

— Мам, может, я больная, может, у меня с головой что-то не так?

— Нет, ты не больна. Ты, моя дорогая, медиум, — совершенно спокойно заключает Морин, как будто утверждает очевидное: так произносят слово «близорукость», когда вы плохо видите вдалеке, или «левша», когда у кого-то неловкая правая рука.

— Это не болезнь, это наследственность. Ты медиум, как моя мать, как и я. Твоя бабушка Оуквуд в Мидхерсте часто видела неосязаемых людей, которые ходили по дому и разговаривали. Я — другое дело: у меня в руках столы вертятся, если я за них берусь. Спроси у Шарлотты де Карноэ. В Риамбеле я заставила ее столик разговаривать с Бетти Тайгер и с Шанталь Карруж. А вот у тебя рука пишет.

— Но ты никогда не говорила мне об этом!

— Я не хотела влиять на тебя, — призналась Морин, — и тем более тревожить тебя этими историями. Это все не для детей. Это не игрушки. Иногда это бывает очень опасно.

— Почему опасно-то?

— Потому что это дар, а не шутка. Да и объяснять нет времени. Вон лодка уже приплыла!

По дороге в аэропорт она сама возобновила этот разговор, говоря шепотом, чтобы не слышал шофер Решад.

— По поводу сокровищ в Суйаке ты должна сходить к Шарлотте. Скажи ей, что передал Поль Отрив насчет ямы. Моя мать говорила то же самое через стол. Шарлотта не хочет верить. Может быть, Поль, ее дядя, убедит ее. Шарлотта очень упрямия.

— Надо говорить упрямАя, а не упрямИя. А что, ты разговаривала с помощью стола с бабушкой Оуквуд?

— Да, дорогая. Я часто таким образом разговариваю с ней. Она сказала, что Австралия для меня — это хорошо.

Бени проводила Морин до самого терминала Кантас, где регистрируют багаж. Они обнимаются, и, пока полицейский визирует ее паспорт, Бени не сводит с нее глаз. Она не уйдет, пока Морин не исчезнет. Она видит, как та направляется в кабину личного досмотра, и ком подступает к горлу; Бени чувствует, говорит себе, что сейчас она исчезнет навсегда, что эта картина — Морин со спины, с сумкой через плечо и наброшенной черной шалью, — будет последним видением ее странной матери. Такой безумной и такой прекрасной, узнать которую у нее уже не будет времени. Она гонит от себя эту отчаянную мысль. Она провожает взглядом Морин, которая вот-вот исчезнет за шторой кабинки, и нестерпимое желание еще раз увидеть ее лицо возникло с такой силой, что даже издалека Морин почувствовала это: она оборачивается и, найдя глазами Бени, возвращается и подзывает ее к себе:

— Я хотела тебе сказать… Если Ив… если твой отец вдруг вернется… скажи ему… скажи ему… А впрочем, ничего. Ничего ему не говори.

Сидя в машине рядом с Решадом, который везет ее в «Зеленую лагуну», Бени не может отвлечься от мыслей о Морин. Она, должно быть, меряет шагами аэропорт в ожидании посадки на самолет, который умчит ее к торговцу быками. Ее последняя фраза про Ива была ошеломляющей. Прошло ровно одиннадцать лет с тех пор, как за несколько дней до Рождества Ив смотал удочки, — гляди-ка, вот она, причина, по которой она терпеть не может Рождество, она никогда и не задумывалась об этом! — одиннадцать лет прошло, а Бени помнит все, будто это случилось вчера. Переполох в «Гермионе», шушуканье родных, перешептывания, заплаканные глаза бабушки и довольный вид стервятницы Терезы. Она помнит, как обрывались вдруг разговоры, стоило ей появиться в комнате. Она помнит молчание Морин. Морин не плакала, хотя как никто имела на это право. На протяжении всех этих лет она ни разу не произнесла имени своего мужа, она не высказывала никаких сожалений и ни на что не жаловалась. Это молчание обернулось против нее. Говорили, что она холодная, бессердечная и что для честной жены она слишком быстро утешилась. Сама Бени была встревожена поведением матери. Она злилась на нее за то, что та не выражала своего горя, которое она охотно разделила бы с ней, и это хоть как-то могло бы создать иллюзию присутствия Ива. Не раз, находясь вместе с ней, Бени пыталась вызвать ее на откровенность, наверное, она делала это слишком робко, из боязни причинить боль. Ей очень хотелось поговорить с Морин о счастливых годах, проведенных в Лондоне, когда Ив и она так любили друг друга, когда они трое были настоящей семьей, хотелось бы спокойно и радостно вспоминать того, кого любили, ведь когда время уничтожает горестную плоть, то остается скелет общего счастья и радости. Однако все годы после бегства Ива Морин молчала, и это молчание уничтожило Ива больше, чем это могла бы сделать смерть.

А теперь, когда меньше всего этого можно было ожидать, когда она уходила к другому мужчине, эти слова повисли в воздухе, и обнаружилось, что та, которую всегда считали равнодушной и легкомысленной, ни на миг не переставала надеяться на возвращение беглеца и верить в то, что это возможно. «Если случайно…»

Решад высадил ее под терминалиями «Зеленой лагуны», где была припаркована ее машина, но Бени не хочется сразу же возвращаться в «Гермиону». Она так растерялась из-за отъезда Морин, что не очень хорошо понимает, куда себя деть. Солнце клонится к закату, и везде Рождество. Ее же не ждет никто и нигде. Она так громко заявляла, что хочет быть одна, и вот ее поймали на слове. Вивьян уехал на праздники к друзьям на Реюньон, правда, ее приглашал Лоик, но она уже предупредила, чтобы ее не ждали.

Отель наэлектризован в предвкушении праздника. Бегают, накрывают столы, налаживают освещение. Филао, обвешанное гирляндами, цветными фонариками и надувными шарами, уже мигает в холле. Отдыхающие, изжаренные до крайности, покидают пляжи и смывают с себя соль перед ночным парадом. В парикмахерской, устроенной в галерее между витринами сувениров и пляжных платьев, поспешно делают холодные укладки и подкручивают кончики волос. На эстраде для оркестра устанавливают звуковые колонки, регулируют аппаратуру, которая разрывается от пронзительного или слишком низкого звука, эти ультразвуковые удары взвинчивают нервы, а из громкоговорителей продолжает литься слащаво-тошнотворная обычная фоновая музыка. Только что из аэропорта автобусом приехали немцы и тут же облепили регистрационную конторку. Банда возбужденной итальянской ребятни с поросячьим визгом плюхается животами в бассейн. Они горланят, дерутся и, цепляясь за огромный черный спасательный круг, сталкивают друг друга в воду, окатывая окружающих брызгами, и снова падают в воду, куда сами же писают, плюют, сморкаются, дергают друг друга или бессовестно щиплют маленьких визжащих девочек. Это орава неутомимых, сорвавшихся с цепи голдораков, которых родители на несколько часов оставили мариноваться в хлорной воде и радуются, что избавились от них. И только когда становится темно, их вытаскивают из бассейна — «Джованни, Паоло, быстро сюда…», — вылавливая из маринада, дрожащих, орущих, с негнущимися, как у утопленников, конечностями, их набивают макаронами и, обессиленных, отправляют спать. На долю Бени тоже достались брызги из бассейна, и она исподтишка призывает на этих деток понос, круп и ветряную оспу. Она торопится мимо теперь уже опустевшего, оборудованного и безнадежного пляжа, где служащие убирают матрасы под соломенные зонтики, подбирают брошенные флаконы с маслом для загара и ананасовую кожуру. В пустом баре лодочной станции непьющая Бени заказывает себе огромную порцию виски, надеясь с его помощью прогнать это невыносимое желание расплакаться, которое так сильно сжимает ее горло. Но от проглоченного алкоголя ей становится еще хуже, она успевает нацепить на нос темные очки, чтобы бармен не заметил поток, который стекает по щекам. Опираясь локтями на барную стойку, она с невинным видом утирает слезы, как будто поглаживает свои щеки кончиками пальцев, в то время как слабый и дрожащий ностальгический голос Джейн Биркин вытекает из динамика над бутылками спиртного и советует «бежать от счастья из страха, что оно не вечно…» Бени опьянела, и на голос Джейн Биркин накладывается детская считалочка Морин: «Почему меня не любит кучка этих дураков…» Ей грустно, она и в самом деле поедает червяков, а эти пакостные слезы, которые невозможно сдержать, превращают ее очки в иллюминатор, и она вынуждена непрестанно вытирать их.

Она совершенно напрасно беспокоилась из-за бармена. Он ничего не заметил. Его внимание приковано к ватаге детей, которые с криками несутся по лужайке. Размахивая руками, они бегут к берегу, и бармен, который сам почти ребенок, выбегает из своего закутка и, присоединившись к ним, смотрит, как по морю скользит затейник Герберт в костюме Деда Мороза, в красном кафтане, с развевающейся по ветру бородой и с корзиной за спиной. Он скользит на водных лыжах, вытянутой рукой держась за трос, прикрепленный к лодке, а другой рукой размахивает факелом, который сеет искры на его пути. Позади остров Два Кокоса постепенно погружается в темноту и сливается с водой, а самолет, уносящий Морин, взлетает с ближней взлетной полосы. Бени видит, как он поднимается, набирая высоту, затем быстро исчезает, окутанный желе из красной смородины, которое шестичасовое вечернее солнце намазало на облака.

Глава 30

Жара. Шкала барометра падает вниз. Девятый час, а духота еще не спала, и спертый воздух китайского магазина воняет подмышками, нафталином и сухой рыбой.

Склонившись над деревянным прилавком, хозяйка выписывает колонки цифр в счете клиентки, которая укладывает купленное в коробку, а один из маленьких китайцев готов отнести ее к багажнику машины.

Чем длиннее растягивается колонка цифр, тем больше радости у китаянки. Надеясь на большее, каждую запись она сопровождает жадным: «Что еще?»

— Все, мадам Соланж.

Но мадам Соланж знает свое дело, она настаивает, яростно почесывая левой рукой задницу, отчего под ее нейлоновым платьем в цветочек проступает целлюлит.

— Не хотите шампанского? Виски? Водки? Рикар?

— Нет, спасибо.

— А на случай урагана? Свечи? Консервы? Галеты-каюты[30]?

— Какого еще урагана, мадам Соланж?

— По радио, Маврикий и Реюньон… угроза циклона…

— Уже предупреждение?

— Нет, пока еще прогноз. Но, возможно, сегодня ночью или завтра…

Ураган для нее всегда кстати. Каждый ураган обогащает ее. В предшествующие урагану часы цены на ее товар взлетают до ураганных. Даже если и бывает незначительный ущерб магазину, она не внакладе. Что куплено, то уже куплено, а деньги не улетают. Ну и пусть ветры обрушат старые доски, сорвут листы с крыши и потоки грязевого дождя ворвутся в магазин, невзирая на подсунутые под дверь тряпки, она знает, что в задней комнате, в ее пещере, стоит несокрушимый, как Бог, большой сейф, он не промокает под дождями и не боится ветров. Он устоял даже под шквалами «Клодетты»[31]. Весь магазин тогда рухнул, как карточный домик, но среди руин сейф остался целым и невредимым, и пачки рупий внутри остались абсолютно сухими.

Сейф — это центр ее вселенной. Именно здесь, каждый вечер, открывая толстую дверь и складывая пачки денег в кучу, она испытывает истинное наслаждение. Один раз в месяц она запихивает засаленные купюры в такую же засаленную джутовую сумку, чтобы не привлекать внимания воров, и отвозит их в банк Порт-Луи в сопровождении старшего сына, который не только доставляет ее до самого банковского окошка, но и охраняет ее, вооруженный ножом с выкидным лезвием, на всякий случай. Однако мадам Соланж своей собственной силе доверяет куда больше, чем ножику Чана. Ее маленькие толстенькие ручки так цепко держат сумку, что вырвать ее можно только после ее смерти.

В этот поздний час рождественского вечера мадам Соланж все еще держит магазин открытым, но не для того, чтобы обеспечить покупателям празднование Рождества младенца Иисуса, хотя она и католичка, а только ради увеличения прибыли. Французы, занявшие на праздники стойбища на побережье, — настоящая удача для нее; продуктов они поедают гораздо больше, чем местная деревенщина, которая покупает у нее сущую ерунду, да и то в кредит. Дамы из красивых бунгало и туристы, проживающие по соседству, не такие дотошные. Всегда можно завысить цену на одну-две рупии за пачку сливочного масла, а они даже не заметят. Кроме того, они покупают очень дорогие спиртные напитки, привезенные из Франции, и банки импортных консервов. Не считая вин из Южной Африки, которые они берут ящиками, или минеральной воды для особо привередливых. Вот поэтому, стоит мадам Соланж увидеть, как в магазин входят светлые волосы, улыбка сразу падает на ее лицо, как ночь на гору Рампар; совсем другое дело, когда она обслуживает темных местных жителей: брезгливый вид, каменное лицо и фильтрующий взгляд через вытянутые петлицы, которые служат ей веками.

Кроме сейфа, мадам Соланж не любит никого. Ни своего полуслепого свекра, сидящего в углу магазина, подпирая мешки с рисом, — она с интересом следит за его прогрессирующей дряхлостью, — ни своего низкорослого хиленького мужа, чья крысиная мордочка мелькает между рядами консервов, ни свою собственную детвору, которую при любом удобном случае она колотит старым стоптанным башмаком. Но больше всего на свете она ненавидит эту тварь, этого сукина сына, эту бродячую утробу, этого Гаэтана Шейлада, который опошляет окрестности ее магазина своим вонючим и шумным пребыванием. Что плохого она сделала Богу, что он наслал на нее эту падаль? Каждый божий день он припирается и усаживается прямо перед ее витриной на бетонное основание фонарного столба и торчит тут, ковыряя свои зловонные язвы, над которыми роятся мухи, и пьет вино, которое из чистой злобы покупает в другом магазине специально, чтобы унизить ее. Он сволочь, и поэтому у нее ничего не покупает. Он покупает все в другом, новом магазине, по дороге на пляж. В начале месяца он получает от семьи ренту и предусмотрительно делает запас консервов на четыре недели, чтобы не сдохнуть с голоду. Потом он напивается до посинения, просаживая то, что осталось от денег. Когда ничего не остается, этот говнюк продает свои консервы, чтобы купить себе пойло. Он их даже не продает, он их загоняет по дешевке! И этот рынок он устраивает перед ее магазином! Мало того, эта наглая тварь попрошайничает. Он останавливает ее клиентов, ее будущих клиентов, он перехватывает клиентов мадам Соланж до того, как они входят в магазин. Случается, что те, кто его не знает, иностранцы или путешественники, дают ему по пять, десять и даже по двадцать рупий, а это ей прямой убыток. Это то, что не попадет в ее сейф. И если бы он делал это тихо. Так нет же. Это нахальный побирушка. Он не просит, он требует с бесцеремонностью налогового сборщика. Тем, кто ему подает, он даже спасибо не говорит, а тех, кто ему отказывает, он грязно обзывает. Когда он распаляется, он орет во всю глотку, он приподнимает задницу и с оглушительным грохотом выпускает газы как последний хам, он рыгает людям прямо под нос и унижает их. Соланж получает бесконечные апоплексические удары из-за этой гниющей туши. Когда у нее лопается терпение, она откидывает крышку прилавка и, вооруженная метлой, которой обычно воспитывает своих детей, гонит его, приговаривая, куда ему следует идти и тащить свои язвы, своих блох и свои ругательства. Ее просто бесит, что ни ее муж, этот слизняк, ни ее сыновья не хотят заниматься выпроваживанием пьянчуги. Можно подумать, что на ее драки с Гаэтаном им наплевать или же что они его боятся. Даже в тот день, когда он обозвал ее «шлюхой Чан Кайши», они сделали вид, что ничего не слышали. Интересно, откуда он знает, что у нее в бунгало есть портрет Чан Кайши? Давным-давно ее отец привез этот портрет из Формозы, он висит в гостиной рядом с фотографиями предков, над телевизором и букетиком пластмассовых цветов. Да ведь он, этот Гаэтан, никогда у нее не был, тогда откуда он это знает? Она никогда не была знакома с Чан Кайши! Что до «шлюхи», то подло с его стороны ворошить старые истории. Разве нельзя побыть чуточку шлюхой, когда тебе восемнадцать лет, и скопить на приданое без того, чтобы через тридцать пять лет кто-то еще имел наглость попрекать тебя этим! И откуда это барсучье отродье могло узнать, что в молодости она была шлюхой? Он никогда не был ее клиентом. Уж такого борова она бы запомнила. В то время он был респектабельный Гаэтан, не из тех, кто пойдет со своими шалостями в маленькие кварталы Чайна-тауна. Тогда откуда он это знает? И тут она догадалась, что это китаянка Мари-Жозе из конкурирующего магазина проболталась, чтобы напакостить ей. Эта Мари-Жозе зазналась, в ее магазине, видишь ли, неон и новый холодильник для замороженных продуктов. Ай-ай-ай, мамаша! Однажды она спустит шкуру с этой твари!

Остановившись перед бутиком на земляной площадке возле автобусной остановки, Бени тут же увидела, что дядя Гаэтан переживает не лучшие времена. Он сидел на бетонном основании, рука со вздутыми венами сжимала бутылку; запрокинув голову, он пил прямо из горлышка: судя по всему, он уже давно начал праздновать Рождество и плохо соображал, красное вино стекало за шиворот и заливало то, что служило ему рубашкой. От такой неловкости и от раздражения он топает здоровой ногой. Над ним хихикают дети, а нарядно одетые в честь праздника крестьяне делают вид, что не замечают его.

Бени вошла в магазин и от запаха инстинктивно задержала дыхание. Жирный метис набивает корзину, сзади ее тащит его дочь, с ощетинившейся от розовых бигуди головой, пытаясь таким образом к празднику распрямить волосы. Следуя за ними, Бени купила сигареты и тут же вышла. Она уже взялась за дверцу своего 4L, собираясь открыть ее, но тут Гаэтан Шейлад — не повезло! — заметил ее.

— Привет, гордячка! Как поживаешь?

— Все хорошо, дядя.

Она хотела этим и ограничиться, но тут увидела, как на той стороне улицы из машины выходит ее кузина Летиция де Карноэ, одна из сестер Вивьяна, и видит, как Бени разговаривает с пьянчужкой; у нее так вытянулась физиономия, что Бени решилась на провокацию и вплотную подошла к Гаэтану. Тот разочарованно качает головой. Вид Бени на фоне ее старой машины огорчает его.

— Эх, Марлен, — прохрипел он, — и ты катаешься на этом! Ты!

— Дядя, меня зовут не Марлен…

— Должны так звать! С такой внешностью и такими глазами тебя следует звать Марлен!

Он сердито бьет кулаком по бетонному столбу, злобно озираясь.

— А я говорю, что ты Марлен, и я никогда больше не буду называть тебя по-другому, моя чертова племянница! И никто не запретит мне утверждать, что тебе надо ездить на «мерседесе». Да, на «мерседесе», поняла? И с шофером! А не на этой прогнившей развалюхе, она не годится даже для китайской шлюхи вроде Соланж! Такую жопу, как у тебя, Марлен, надо возить только на «мерседесе»…

Идиотский смех вырывается вдруг из его беззубого рта. Он понижает голос. Отблеск оживления проскользнул в его покрасневших глазах.

— Ты знаешь, стерва, что у тебя отличная задница? Лучше, чем у твоей стервы матери, которая тоже очень симпатичная стерва, понятно!

В двух шагах от них Легация де Карноэ оцепенела от ужаса. Любопытные собирались вокруг Бени и Гаэтана.

— Я прошу вас разговаривать со мной вежливо, дядюшка, — сухо обронила Бени. — Я ведь вежливо разговариваю с вами.

— Тогда это… это совсем другое дело! — воскликнул Гаэтан и, пошатываясь, привстал, опираясь на костыль. — Ты, значит, рассердилась… — Он поднял руку в трагическом жесте и продекламировал:

Когда она сердита, с ней беда.

Она была и в школе сущей ведьмой…

Потом, повернувшись к публике, которая покатывалась со смеху, с поклоном объявляет:

— «Сон в летнюю ночь», дегенераты.

Бени не в состоянии сдержать смех. Охваченная внезапным азартом и желая окончательно добить кузину, она говорит:

— Я пришла, дядя, чтобы пригласить вас на ужин. В «Гермиону». В четверг вечером. Надеюсь, вы не заняты?

Гаэтан вдруг тяжело осел на свой столб. То, что он только что услышал, с трудом доходит до его пьяного сознания.

— На ужин? — переспрашивает он. — В четверг вечером? В «Гермиону»?

— Да, — говорит Бени. — Со мной.

Смех умолк. Повисает тишина. Безумный петух в соседнем саду прокукарекал рассвет. У Летиции де Карноэ глаза на лоб полезли и рот открылся. На пороге своего магазина застыла мадам Соланж. Поток насмешливого взаимопонимания возник между красными глазами дяди и голубыми глазами племянницы. Раздался ужасающий пьяный хохот. Он хохочет до слез, брызгает слюной, хлопает себя по бокам. Он озирается на собравшихся и повторяет: «На ужин! В «Гермиону»!» Потом с трудом поднимается, опираясь на костыль, делает шаг в сторону девушки, кладет руку на ее плечо, как будто собирается торжественно посвятить ее в рыцари, и на этот раз хоть и с затуманенным взором, но вполне серьезно пытается воскресить в потрясенном сознании давно забытые манеры.

— Ну что же, — говорит он, — можешь на меня рассчитывать. Я приду. Но при одном условии…

— Что за условие?

— Пусть мне приготовят блюдо, которое я люблю…

— Охотно, дядюшка. Что надо приготовить?

— Рагу из летучих мышей! Попроси Лоренсию. Она знает, она знает, что я люблю. Когда-то она мне ни в чем не отказывала!

Вокруг раздается смех, и Бени задумалась, почему это: то ли из-за летучих мышей, то ли из-за намека на Лоренсию.

— Вы его получите, — обещает она, — ваше любимое рагу. Итак, в четверг, в восемь вечера, в «Гермионе». Хотите, я приеду за вами?

— Я что, парализованный? Да я ужинал в этой «Гермионе», когда тебя не было даже в мошонке твоего отца, дочурка!

По дороге домой Бени не перестает смеяться. Вот так она сгладит отъезд Морин и грусть этого Рождества, которое ей придется провести в одиночестве. Она представляет, как Легация торопится домой, чтобы рассказать то, что она лично видела и слышала возле китайского магазина. Жаль, что там не будет Вивьяна.

Глава 31

Невозможно приблизиться к хижине Лоренсии, чтобы за двести метров о твоем приходе не возвестил гам зверинца: три голодные шавки захлебываются от злости, попугай в клетке начинает гнусавить: «Внимание! Ты сломаешь ее!» — и особенно Бернар, противная мелкая рыжая обезьяна, которую Лоренсия выкармливала из соски, но потом была вынуждена посадить в клетку, так как осталась единственной, кого обезьяна не покусала. Когда у Линдси она чуть не оторвала палец, ее судьба была решена: «Или я, или она». Но Лоренсия так горько плакала, что Линдси отложил ружье и в конце концов пошел на уступку, разрешив запереть ее в клетку. С тех пор Бернар обезумел от ненависти и, как только видит Линдси, начинает мастурбировать с омерзительной ухмылкой, как будто понимает, что именно ему он обязан потерей свободы. А стоит появиться гостю, он яростно трясет прутья клетки и издает душераздирающие вопли.

Оповещенная зверинцем, Лоренсия появляется на пороге хижины, раздвинув разноцветные пластиковые ленты, которые преграждают мухам путь в дом.

Она всматривается в темноту и замечает идущую по дорожке Бени.

— Я тебе нужна?

— Нет, — отвечает Бени. — Не сейчас.

— Я собираюсь идти на мессу, — объявила Лоренсия. — Линдси с детьми уже ушел.

— Понятно, — продолжила Бени. — Ты красивая сегодня.

Красивая — не совсем точно сказано. В маленькой зеленой соломенной шляпе с искусственной маргариткой, нахлобученной на голову, в розовом платье с рукавами фонариком, откуда торчат ее высохшие черные руки, в белых перчатках и огромных башмаках, Лоренсия в этот вечер больше похожа на Мини, жену Микки, а не на Оливию, жену Помпея. Но комплимент Бени ей приятен. Она поворачивается и дает возможность полюбоваться своим туалетом.

— Это для Господа Бога, — хвастается она. — Ты идешь на полуночную мессу?

— Нет, — отнекивается Бени. — Не хочется.

— Если бы Большая Мадам…

— Оставь в покое Большую Мадам, пожалуйста! Я пораньше лягу. Я устала. Я пришла к тебе с просьбой.

— Заходи, дочка.

Хижина Лоренсии, которую по распоряжению мадам де Карноэ построили после того, как ураган «Клодетта» обрушил ее старый домик, — эта хижина представляла собой музей ужасов, которым Лоренсия невообразимо гордится. В главной комнате, которая служит гостиной и супружеской спальней, на высоких ножках стоит сосновая кровать, покрытая темно-красным атласным покрывалом, простеганным волнистыми стежками, которые по виду напоминают вывалившиеся кишки. Три рыночные куклы с платиновыми волосами и застывшими глазами сидят на подушках в балетных пачках, разложенных, как купол парашюта. Над изголовьем кровати на стене распятие соседствует с литографией английской королевской семьи в полном составе; правее, в рамке из желтых помпонов, леди Диана и принц Чарльз держатся за руки и глупо улыбаются. На правой стене висит большой цветной ковер с Элвисом Пресли, здесь он выше, чем в жизни. Сакре-Кер, отец Лаваль и Непорочное зачатие — воспоминания об улице Бак, собранные на деревянном лакированном комоде между двумя цветочными вазами с пластмассовыми гладиолусами.

Напротив кровати над телевизором в рамке висит свадебная фотография улыбающейся Лоренсии и усатого Линдси. Неузнаваемая, почти миловидная Лоренсия, со всеми зубами и изящными лодыжками из-под белого платья.

В центре — люстра из оленьих рогов, утыканных лампочками в виде свечей, она сочетается с ночником, сделанным тоже из оленьих рогов. Рядом с дверью часы с кукушкой, которые Лоренсия упросила Бени привезти из Европы, с двумя черными, как помет, сосновыми шишками, подвешенными на разные цепочки. Это гордость Лоренсии; она не устает любоваться на то, как выскакивает горластая кукушка и сообщает время.

Обеденный стол упирается в стену и покрыт нейлоновой клеенкой с рисунком под английскую вышивку. Над ним на тряпке дикого цвета, прикрепленной кнопками к стене, напечатан рецепт бургундского фондю. Для южной жары это блюдо настолько тошнотворно, что Бени вспоминает причину своего визита.

— Я кое-кого пригласила на ужин в четверг вечером, — объявила она. — Друга… (она не произносит имя Гаэтана Шейлада) одного друга, который хотел бы отведать рагу из летучих мышей, но я не знаю, где их купить.

— Их не покупают, — заявляет Лоренсия. — Их находят.

— Ты можешь их найти?

— Я приготовлю камаронов, — продолжала Лоренсия, — или потушу оленину, или приготовлю вендей с рыбой, с пальмовой сердцевиной со сливками, это для ужина больше подойдет.

У Лоренсии забегали глазки, так всегда бывает, когда ей что-то не по душе, но она не решается высказаться. Бени догадывается, что ей не нравится это креольское кушанье, подавать рагу из летучих мышей к ужину в большом доме недостойно белых людей. На памяти Лоренсии в «Гермионе» никто и никогда не ел летучих мышей. Бени сошла с ума. А может, ей еще обезьяньего карри захочется?

— Нет, — возразила Бени. — Я хочу рагу из летучих мышей! Я никогда его не ела. Кажется, ты умеешь его хорошо готовить?

— Кто тебе такое сказал?

Бени сделала неопределенный жест.

— …наверно, меня обманули. Ты не умеешь его делать. Или забыла рецепт.

Лоренсия мгновенно попадает в ловушку, даже маргаритка на ее шляпе задрожала:

— Это я-то не умею делать рагу из летучих мышей? И даже если я и не умею читать, рецепты я никогда не забываю. Рагу из летучих мышей вот здесь (она указывает на лоб) и навсегда! Хотя я его давным-давно не делала. Забыть рецепт! Так ты разозлишь меня перед мессой! Нужны крыланы, они лучше всего подходят, они питаются фруктами. Их надо ловить днем, когда они спят, они на лавках висят. Линдси сходит. Одна-две на человека, это зависит от размера. Сдираешь шкуру, потрошишь, отрезаешь крылья, голову, хорошенько промываешь, нарезаешь и шесть часов замачиваешь в маринаде. Потом берешь сковороду и на открытом огне…

— Я вижу, что ты помнишь, — перебила Бени. — Тогда приготовь это в четверг, пожалуйста. С картофелем и салатом. Привлеки Фифину. А я позабочусь о десерте.

Резкий свет луны усиливает тень от крыши в углах варанга до черноты, и Бени замечает подвижную точку света, похожую на горящую сигарету, которая качается в темноте. Потом замечает более светлое пятно. В темном углу варанга кто-то есть. На последней ступеньке лестницы Бени замирает с пересохшим горлом, гулом в ушах и бешено колотящимся сердцем. Хорошо знакомый запах набальзамированного тела бьет в ноздри. Там кто-то есть. Кто-то сидит, покачиваясь в кресле-качалке, и слышится поскрипывание дерева, трущегося о камень. Кто-то курит, качаясь в темноте. Кто-то, на ком белая рубашка.

Бени страшно, но она храбрится. Повелительным тоном, который выдает неуверенность, она спрашивает:

— Кто здесь?

В тени раздается легкий смешок.

— А кого бы тебе хотелось здесь видеть? Разумеется, Дед Мороз!

Она узнает голос из «Присуника», и сердцебиение утихает.

— Я испугалась, — оправдывается она.

— Я здесь гулял, — отвечает Бриек. — В доме не горел свет. Я подумал, что ты приглашена куда-нибудь на ужин, и мне захотелось посидеть здесь немного. Ты не сердишься?

— Нет, — заверила Бени. — Мне приятно. Просто сегодня вечером я никого не хотела видеть.

— И на том спасибо!

— Я не это хотела сказать. Я не хотела видеть никого из знакомых. А тебя я совсем не знаю.

— Тебе не слишком весело.

— Весело — не то слово. Я ненавижу Рождество.

Она опустилась на один из постоянно лежащих под варангом матрасов, а Бриек сел рядом с ней.

— Это мы исправим, — пообещал он и протянул ей ароматную сигарету, которая очень быстро сделала ее спокойной, легкой, смешливой и словоохотливой.

Она принесла свечи и расплавленным воском приклеила их прямо на каменный пол, а Бриек, сидя по-турецки, скручивал сигареты, разминая траву и отделяя семена. Пальцами часовщика он вертел тонкую бумагу, вставлял туда скрученный картон для фильтра, слюнявил палец, увлажняя сигарету, чтобы замедлить сгорание, и протягивал ее Бени. Они лежали рядом, луна висела у их ног, они передавали друг другу сигарету, и между ними текла беседа из странных и удивительных слов, которые принимали неизвестное доселе значение, они растягивались, увеличивались, распухали. Слова светились в их головах, как неоновые рекламы ночных городов. Слово из пяти букв БРИЕК показалось вдруг Бени чрезвычайно редким набором.

— А почему БРИЕК? — интересуется она.

— Так решил мой отец, — признался Бриек. — Кто не знает моего отца, тот не поймет, почему я ношу это труднопроизносимое имя (оно обозначает лежать снаружи)… Замечу, кстати, что мы лежим снаружи, и это прекрасное подтверждение тому, что меня зовут Бриек…

Дикий смех.

— …Доктор Жак Керруэ, пятьдесят семь лет, сын крестьянина из Аббареца, вблизи Нанта. Эти огородники приложили столько сил, чтобы выучить его медицине, что это было равносильно кровопусканию. Он был самый умный. Остальные идиоты, тупые, как грабли. Результат — благовоспитанный гастроэнтеролог, мой папа. Лучший специалист в Нанте. Вдобавок проктолог…

— Кто?..

— Прок-то-лог. Доктор для дырки в заднице, если угодно. Во всем департаменте Луар-Атлантик нет ни одного геморроя, который сбежал бы от него. Приезжают даже из Кот-дю-Нор и из Финистера, чтобы папаша Керруэ привел в порядок их живот. Победитель! За ужином он каждый вечер рассказывал нам о своих рабочих трофеях. От азарта у него руки чесались перед трещинами, свищами, тромбозами, петушиными гребешками и вспучиваниями, от которых едва не разрывается анус! Но больше всего его забавляли предметы, которые он доставал из заднего прохода у психов, которые их туда запихивали. Когда видишь таких приличных жителей Нанта на мессе в половине двенадцатого, трудно себе представить, что они настолько изобретательны, что могут проглотить или запихнуть в себя такие штуковины, как бутылки, электрические лампочки, приборы для салата или батарейки. Однажды к нему привели сконфуженного мужчину, который обеими руками держался за живот. Мой отец ставит его на четвереньки, это необходимая поза, засовывает в него ректоскоп — и что же он видит в глубине его задницы? Гора Мон-Сен-Мишель во время снегопада! Мой старикан решил, что это галлюцинации от перегрузки или усталости. Снова посмотрел: сомнений нет, в глубине задницы на горе Мон-Сен-Мишель шел снег. Вся больница приходила любоваться. Этот тип запихнул себе туда сувенирный пластиковый снежок. Представь себе такое кино, гора Мон-Сен-Мишель в глубокой заднице?

— Остановись, — умоляет Бени, корчась от хохота. — Остановись!

— Клянусь тебе, это правда, — заверяет Бриек, — хоть в это и трудно поверить. Заметь, между прочим, что ни в романах, ни в фильмах никогда не говорят об этой неблагодарной, но такой необходимой работе проктолога. Герои всех историй — журналисты, певцы, ковбои или субпрефекты, без которых мы вполне могли бы обойтись, но разве мы можем обойтись без дырки в заднице? Кто может отрицать, что судьба человечества зависит от хорошей работы дырок в задницах? Один хорошо воспаленный геморрой, и самый спокойный, самый острожный глава государства может занервничать и развязать атомную войну, а Папа — переделать все буллы, поезда могут сойти с рельсов, и самолеты могут упасть. Так что очень несправедливо презирать проктолога, который держит человечество на кончике своего ректоскопа, хотя такое занятие не прибавляет радости состоянию его души. О скромной и славной миссии человека, который жизнь посвятил установлению мира в мире, как-то не принято говорить, к нему ходят тайком и из-под полы передают друг другу его адрес. Тебе известен хоть один памятник проктологу? Моя мать презирала профессию мужа, она брезгливо относилась к его историям, особенно рассказанным за столом… Армель, моя мать, совсем другой породы. Насколько мой отец напоминает квадрат, настолько моя мать заостренная. Равнобедренный треугольник, понимаешь, что я имею в виду… Ха! Ха! Я родился от квадрата и равнобедренного треугольника!..

Он катается от смеха и сворачивается клубочком на матрасе, икая, плача, прерывисто дыша, под действием ганжи и этой геометрии, от которой он произошел.

— …Моя мать, — говорит он, — дама добропорядочная. Урожденная Жибо-Мустье, из старинного дворянского рода нантских коммерсантов, которые еще до революции начали делать состояние на специях, цитрусовых и на неграх. «Черное дерево» — так они их называли. Потом они поменяли профиль и стали заниматься ликером и вафлями. Семья моей матери имела солидный капитал! Крупные дела! Склады на улице Кервеган. Жибо-Мустье не крестьяне и не такие голодранцы, как родственники со стороны отца. И хоть мой отец деревенский выскочка, а не буржуа, он придерживается традиций и всегда следует установленному порядку, он сто раз прав, а вот мама, та не права. Да, она верит в прогресс, в просвещение, в суверенность наций, в справедливость, в равенство, верит в то, что нужно делиться с ближним, верит в женскую эмансипацию, во всякую психоерунду, в творение рук человеческих… Ах! Ах! В творение рук человеческих и в кюре в рабочей робе. Она, как в наркотическом опьянении, борется за все модные течения. Менопаузу она заглушает дикой активностью. Она и на нас обрушивается. Десять лет тому назад она всех нас привлекла к работе в отделе планирования нашей семейной фирмы. А сама бегает на демонстрации, заседания, подписывает манифесты за аборты и против смертной казни. Оказывает поддержку малолетним матерям и битым женам… Но все это для показухи! «Товарищ» с тремя норковыми манто, виллой в Ла-Боле и с драгоценностями от «Булгари». Отца все это просто бесит. Во время Алжирской войны дома была полная конфронтация. Семья Жибо-Мустье была на стороне де Голля, они считали, что Франция должна уйти из Алжира с наибольшей выгодой для себя; а Керруэ настаивали, что Алжир должен остаться французским. Результат: Квадрат и Равнобедренный Треугольник козыряли своими уважаемыми семьями и, оскорбляя друг друга, углублялись на несколько поколений в прошлое. «Если родился в семье, которая торговала негритянской кожей, надо помалкивать, — кричал Квадрат, — а не читать другим мораль!» — «А ты фашист! Франкмасон! Петенист!» — вопил Равнобедренный Треугольник, путая от злости все на свете. Они сходились только на нас, на детях. Тут они были единодушны, что мы должны получить хорошее образование, непременно католическое, что было довольно странно, как со стороны матери, так и со стороны отца, они никогда не посещали мессу, разве только во время семейных церемоний… Подожди, я поймаю нить, я что-то хотел сказать тебе… Если меня зовут Бриек, то это только из-за Квадрата. Бретонец, говорящий по-бретонски, всем своим пятерым детям, а я старший из них, он дал бретонские имена. Мало, Серван, Геноле и Жуан. Мы всегда гадали, хватит ли у него решимости продолжить эту серию именами Броладр, Люнэр или Жакю.

— А ты живешь в Нанте?

— Жил, — ответил Бриек очень мрачно. — Теперь я путешествую… А в Нанте я жил… Камбронн… на солнечной стороне… солнце во второй половине дня…

Его голос вдруг изменился, он взял руку Бени и медленно, один за другим, начал поглаживать ее пальцы. Он лежит на спине с закрытыми глазами, как памятник, очень бледный, очень красивый. Танцующее пламя свечи освещает его профиль.

— Мы учились в «Экстернате для нантских детей» (больничная практика для студентов-медиков), — продолжал он. — Квадрат хотел, чтобы я стал врачом, он хотел передать мне своих пациентов. Я начал изучать медицину, но потом бросил. Мне не хотелось закончить свою жизнь в задних проходах. Ты хорошо знаешь Нант?

— Нет.

— Это самый красивый на земле город. В Нанте я был очень счастлив… Но еще больше Нанта я любил речку возле дома моего дедушки Керруэ, меня отправляли к нему на каникулы, а еще по четвергам, потому что моя мать уставала от меня и теряла терпение. Река, Бени, река…

Они больше не смеются. Состояние томительной истомы и волнующей радости обволакивает их, проникая внутрь. Бесконечная нежность рождается в соединении рук, правая рука Бриека, левая рука Бени, удивительная гибкость пальцев. Странный трепет перетекает от одного к другому через руки, смешивает их, рождает общность. То, о чем рассказывает Бриек, Бени испытывает во всей полноте ощущений. Слово РЕКА, произнесенное шепотом, превращает ее в реку. И она течет среди тополей, ивы, затеняющие берега, заставляют ее вздрагивать от своей растительной ласки. Она — тень, в которой укрываются рыбы, она — зеленые водоросли, и ее волнующуюся шевелюру приглаживает течение. Бени — неподвижный карп между кувшинок, уклейка у поверхности, голавль, хватающий на лету насекомое, упавшее с дерева. Она становится Бриеком. Ей семь лет, и дедушка, чтобы научить ее плавать, сбрасывает ее с мостика. Вода поглощает ее. Она отбивается, поднимается на поверхность, и сильная рука подхватывает ее. Она — семилетний Бриек, она тот, кто держит сейчас ее руку и уводит в свой сон наяву. Она ныряет и, задержав дыхание, долго плывет под водой. Она до мелочей знает дно. Она проникает в пещеру, наполненную лежащими бок о бок огромными усачами. Одного из них она поглаживает, а потом не может устоять от искушения, хотя и знает, что это запрещено, и хватает его за хвост и за жабры, отталкивается и поднимается с ним на поверхность. Она горда своим поступком. Теперь она браконьер. Она знает, как перехитрить сторожей. В новолуние, когда дует южный или западный ветер, она скользит по реке или по прудам Вьоро. Ночью она становится демонической, пробегает по берегам реки в холщовых туфлях, едва дыша, неслышная, как индеец сиу, она тень в тени, невесомая, не ломая ни одной веточки, не приминая травы, не потревожив ни единой рыбки. Она проверяет расставленные ловушки, донные удочки и верши, размещенные в протоках, где проходят щуки, она в свете фонарика раскидывает сеть, которая расправляется со свистом. С восходом солнца она снова становится невинной. Течение уносит барку, а она, лежа на животе, наблюдает за пузырями, за движением водорослей и анофелесов, которых у поверхности воды поджидают карпы, за тем, как окуни гоняются за уклейками, а ужи в желтых ошейниках, извиваясь, рассекают воду. Запахи, звуки и речные пейзажи накладываются один на другой; легкий трепет, шелест, плеск воды, голубая молния зимородка, летящего с криками, горячая примятая трава, трели дрозда, благоухающий цветок рогульника среди колючек и кудахтанье водяной курочки, невидимой в зарослях тростника.

С терпением кружевницы она расставляет приманки, нанизывает червяков и луговую саранчу, скрепляет леску, откусывая кончики зубами. Она рассыпает жареную пшеницу. Так же как и выдра, ее соперница и сестра по хитрости и смелости, Бени, загнанная в ловушку, способна отгрызть себе лапу, чтобы вырваться на свободу.

Ею движет не ненависть, а жажда удовольствия. Она убийственно нежна; она спаивает угрей и усыпляет лягушек водкой, она любит ожидание, игру преследования и случайности, загадочную связь между ловушкой и жертвой, резкий рывок пойманной щуки, и сражение с ней, и завоевание.

— Да, — шепчет Бриек, возникший то ли из сна, то ли из яви, — да, так оно и есть. Но откуда ты это знаешь? Ты полностью проникла в мою голову. Ты только что поимела меня!

Приглушенный смех сотрясает его до кончиков пальцев, которые еще сжимают руку Бени.

— Раз уж ты все знаешь, ты не прочь узнать, что такое бретонец, у которого стоит, как у осла? Взгляни…

Он поднимает руку Бени, эта рука кружевницы в руке зверолова не сопротивляется, он кладет ее на свой член, который и вправду…

Глава 32

Чайки ссорились под варангом из-за хлебных крошек, они и разбудили Бени поздно утром. Она открыла глаза, и первое, что она увидела, — это банка скумбрии в белом винном соусе, туча мух уже допивала остатки жижи. Матрас рядом с ней пуст.

Бени вытягивается, переворачивается на живот и морщится. У нее болит голова, а также плечи, спина и вообще все. Солнце уже высоко, оно светит прямо на пол террасы и припекает задницу; заметив, что она совершенно голая, она заворачивается в скомканную простыню, чтобы не шокировать Лоренсию, Фифину или Линдси, которые могут с минуты на минуту появиться здесь.

Под варангом опустошение. В кресле-качалке пусто. Рядом переполненная окурками и жжеными спичками пепельница, банка из-под варенья закатилась под стул, на полу растекся и застыл воск истаявших свечей. Дверь в гостиную открыта; там горит забытый свет. Везде тишина. Бриек ушел, пока она спала.

Усаживаясь по-турецки на матрасе, Бени ерошит волосы, пытаясь восстановить события этой бурной ночи, от которой у нее впечатление, как от беспорядочных кадров фильма, в котором все перемешалось, а диалоги не соответствуют кадрам. Так бывает, когда, оправляясь от тяжелого сна, мы пытаемся найти путеводную нить. Бени извлекает из памяти фрагменты, способные восстановить то, что произошло с того момента, как она начала курить, и до пробуждения на залитой солнцем террасе. Они с Бриеком долго занимались любовью, в этом она уверена. Они продолжали заниматься любовью, даже когда едва касались друг друга только кончиками пальцев. Даже когда они вообще не касались друг друга. Они занимались любовью вблизи и вдали в течение коротких часов и бесконечных минут. Они не переставая занимались любовью даже во сне, почти не замечая этого, разговаривая и смеясь. И плача? Да, даже плача. Она помнит, как по щеке Бриека скатилась слеза, а она ее выпила. Он плакал из-за старой армейской истории, когда в двадцать лет его зачислили в Иностранный легион в Кальви. Высадившись в Марселе, он получил увольнительную и решил автостопом добраться до Нанта. Желание увидеть семью, немного покрасоваться перед братьями, ощутить нежность Камбронна. Он думал, что у него достаточно времени, чтобы съездить и вернуться на отплывающий корабль. Но он опоздал и собирался на следующий день отплыть другим кораблем, не особо беспокоясь из-за двадцатичетырехчасового опоздания и недели гауптвахты, которая ему за это грозила. Он был на хорошем счету, все обойдется. На следующий день он услышал по радио, что его полк направлен в Катангу и только что осадил Кольвеси. Без него! Позор! Он не должен был пропустить этот бой! Никогда он не сможет смотреть в глаза своим товарищам. Через восемь лет он все еще оплакивал это. Он больше никогда не возвращался в Кальви. Он сбежал, и тут начались настоящие безумства. Даже если он пропустил Кольвеси, он всем покажет, что это не от страха, он не был трусливым дезертиром. То, что он устроит, будет похлеще Кольвеси. За ним по пятам шли легавые. Он хотел затаиться и подождать, но это оказалось нелегко; побег дорого обходится и не способствует поискам работы. Вначале он с игрушечным пистолетом грабил провинциальные супермаркеты и набил на этом руку. Получалось совсем неплохо. К несчастью, легавые, которые разыскивали его из-за Кальви, однажды настигли его в доме у девушки, с которой он жил, и обнаружили его снаряжение. Из первой тюрьмы он сбежал, перемахнув через стену. Он был ловкий и сильный. Он продолжил налеты, но вел себя уже осторожнее. Он быстро совершенствовался. Приключения, вызов, подвиг, хитрость интересовали его больше, чем деньги. Чем сложнее и опаснее, тем больше это волновало его. Каждый раз он устраивал свой Кольвеси, понемногу восполняя пропущенный. На хвосте у него висела целая свора собак, становилось все труднее и труднее, но он был осторожен. Он не входил ни в одну банду. Действовал в одиночку или с одним и тем же напарником. Бывший ученик медицинского экстерната не был убийцей. Напротив, он опасался жестокости. На свои вылазки он отправлялся с двумя холостыми патронами в револьвере. В случае неприятности можно было напугать, никого не убивая при этом.

Неприятности были, но всякий раз, когда его брали, ему удавалось бежать. Однажды в поезде, во время перевозки, от двух жандармов. В другой раз, взяв в заложники окружного инспектора; одной рукой он управлял машиной, а в другой держал гранату с выдернутой чекой. Полицейский был молод и испуган. Бриек позволил себе роскошь утешить его, говорил с ним приветливо, советуя дышать глубже и расслабиться: «Не волнуйтесь, милейший, это всего лишь неприятный эпизод в вашей жизни!» В какой-то деревне он его отпустил, и тот, удаляясь, сердечно его благодарил.

Играть с огнем — вот что ему нравилось. Узнать, как далеко можно зайти в провокации. Когда он был в бегах, ему даже доводилось работать. Какое-то время он был сторожем на фабрике. Под чужим именем он сумел получить в военной школе диплом пилота вертолета. У него были документы на три или четыре имени. Время от времени он вновь превращался в светского человека и даже появлялся в модных ночных клубах Парижа. Прекрасное образование, жизнерадостность притягивали к нему влиятельных людей, чье положение он мог бы использовать, но это его не интересовало. Он очаровывал и быстро исчезал, улетучивался.

Ему случалось читать рассказы о своих подвигах в газетах. Он обнаруживал там ошибки и пропуски, и его это забавляло. Но он не переносил, когда ему приписывали злодеяния, которых он не совершал. Однажды, когда пресса обвиняла его в убийстве управляющего большим отелем, он из телефонной будки позвонил жене убитого, назвавшись своим настоящим именем, которым пестрели газетные заголовки, и сказал ей, что не убивал ее мужа. Изредка он звонил в Нант своей матери, потому что любил ее и хотел успокоить. Но при первом же всхлипывании Армель он вешал трубку.

Через два года после Кольвеси Бриек решил заниматься только крупными ограблениями и специализироваться только на самых роскошных драгоценностях. Ему нравилась мягкая обивка футляров для шикарных украшений. С детства его завораживала атмосфера дорогих ювелирных магазинов на улице Крейбийон, куда пускали клиентов, имеющих благонадежный вид. Толстые ковры, дорогая обивка на стенах, большие деревянные столы, мягкое освещение бархатных витрин и эти дарохранительницы, где покоятся драгоценности, эти божественные, хрупкие создания, о которых говорят приглушенным голосом, и, конечно же, утонченные ароматы, плавающие в воздухе, — все это напоминало гостиную его матери в Камбронне.

Бриек любил драгоценности не за их коммерческую стоимость, а за магическую силу, любил их названия и все, что имело к ним отношение: блеск, чистоту, огранку, пробу, характеристики камней. Любил сапфир, дающий силу; рубин, усмиряющий гнев; любил пьянящий изумруд и чувственный жемчуг и, конечно, бриллиант — эту горделивую слезу вулкана, способную разрезать все на свете, и только огонь способен разрезать его самого, бриллиант чистой воды, который своим блеском создает неповторимую игру. Всякий раз, когда он, торопясь, перекладывал футляры с витрины в свою сумку, от этого блеска камней и запаха золота кровь стремительно бежала по его венам и приливала к лицу, скрытому маской с прорезями для глаз. Разве можно сравнить это с пачками вонючих банкнот, которые он крал из сейфов или из касс на автозаправках!

Бриек был очень осторожен и разрабатывал планы налетов только сам, определяя входы, выходы, камеры наблюдений, которые надо убрать, рассчитывал время пробега, расстояния и все необходимое для операции.

Он имел респектабельный вид, и это помогало ему. Он требовательно относился к своей одежде и к одежде своего сообщника. Серая фланель, хороший твид, безупречные рубашки с галстуком, начищенная до блеска обувь и качественные кейсы. При их виде самые осторожные и недоверчивые продавцы медом растекались — и оказывались на полу со связанными руками и ногами, так и не успев понять, что с ними произошло. Открытый взгляд и приветливые улыбки этих респектабельных молодых людей никак не вязались с представлением о преступниках.

Его последний налет на Лазурном Берегу был шедевром: тридцать миллионов среди бела дня за четыре минуты взяли эти двое, одетые, как обычные отдыхающие, в рубашки от «Лакоста», с теннисными ракетками в сумках и наброшенными на плечи свитерами.

С четырьмя миллиардами и почти всеми легавыми Франции и Наварры на хвосте, Бриек решил на некоторое время покинуть родину и немного передохнуть.

В Монпелье двумя годами раньше его сокамерник, молодой маврикиец, дал ему адреса в Порт-Луи, где можно сплавить драгоценности через китайцев, которые имели связи с Южной Африкой и Австралией. Самолет был быстрее, но опаснее. Бриек решил добраться до Маврикия морем. По фальшивым документам он нанялся грузчиком на грузовое судно компании морских перевозок, которое следовало через Джибути, Дурбан и Реюньон, прежде чем пристать к Маврикию. В октябре он сошел на землю, и никому и в голову не пришло, что молодой человек, который растворился в портовой толпе, нес хорошенькое состояние в сумке цвета хаки, висящей у него на плече.

Бени навела под варангом порядок. Она сложила матрасы стопкой, выбросила в мусорное ведро окурки, банки из-под варенья и консервов. Потом пошла в ванную и там в зеркале увидела свое лицо. Это я? Заплывшие глаза, пересохшие распухшие губы и огромный красно-желто-голубой след от засоса у основания шеи, который не скоро сойдет; если она не хочет выслушивать насмешки, то ей придется носить шейный платок по этой жаре. Как назло! Она, видимо, долго терлась головой о матрас, волосы спутались и свалялись так, что даже пятерню в них просунуть невозможно, а уж расческу и подавно.

Стоя перед зеркалом, Бени замечает синяки и царапины на руках и на спине. Она разбитая, измочаленная, уставшая. Открыв краны до упора, она присела на низкий стульчик и стала смотреть, как струи наполняют ванну. От горячего пара усиливается запах на голой коже, между сведенными руками она снова вдыхает запах безрассудства, спермы, кисловатые остатки запаха удовольствия. Она проводит руками между ног и вдыхает аромат, оставленный на ней Бриеком, затем раздумывает, стоит ли очистить свое тело, погрузив его в мыльную воду, или сохранить эти запахи, чтобы насладиться ароматом любви, который заставляет ее вздрагивать.

Она резко обернулась: на нее давит тяжелый и лукавый взгляд с портрета деда Жан-Луи, он глядит на бесстыдную задницу своей внучки и на полосатый узор, оставленный базальтом варанга. Хохотнув, Бени подмигнула портрету и погрузилась в животворящую влагу, которая укрывает ее до подбородка.

Но почему Бриек так внезапно ушел?

Бриек воспользовался тем, что она заснула, и ушел. Никакого послания, никакой, даже самой маленькой нацарапанной записочки; этот уход похож на бегство, и это отвратительно. Он что, не понял, что ему нечего бояться, что ее гордость слишком велика, чтобы позволить себе предаваться неуместным умилениям и предъявлять требования, что сентиментальные утренние женские попрошайничества не для нее? Как он не понял, что Бени скорее умрет от любопытства, чем будет приставать к нему с вопросами — один ли он живет на Маврикии или когда они снова увидятся?

Не может быть, чтобы Бриек боялся этого. Бриек ничего не боится, даже женщин по утрам. Она помнит, как он смеялся, когда после того, как он рассказал ей о своих налетах и о прибытии на Маврикий, Бени удивилась, что он доверяет ей такое, и спросила его:

— А ты не боишься говорить мне об этом? Тебе не кажется, что это неосторожно? Ведь ты не знаешь меня. А вдруг я выдам тебя властям, с чего ты решил, что я не сделаю этого?

При этих словах Бриек просто пополам согнулся. Всхлипывая, он безумно хохотал.

— Ха! Ха! Выдать меня! Это было бы очень забавно… Ну нет, моя дорогая малышка, выдать меня ты НЕ МОЖЕШЬ! Ха! Ха! Выдать меня!.. Я полностью доверяю тебе, слышишь? Пол-но-стью! В доказательство я кое-что открою тебе, чтобы ты в этом убедилась. Это в подарок. Я укажу тебе место, где находится сокровище, гораздо большее, чем то, до которого тетя Шарлотта упрямо докапывается в Суйаке. Но при этом настоятельно рекомендую тебе не дотрагиваться до него по меньшей мере лет десять, чтобы все истории, связанные с ним, позабылись. Итак, по дороге, ведущей в Керпип, на перекрестке с улицей Бо-Сонж, приблизительно в двухстах метрах от него, посреди тростникового поля на правой стороне дороги растет единственное дерево. Метрах в двух от дерева есть вход в естественную подземную пещеру, в ней от непогоды иногда укрываются рубщики тростника. Когда ты проникнешь в эту яму, то сделаешь десять шагов от входа и слева на земле увидишь плоский камень. Чтобы сдвинуть его с места, тебе понадобится лом, руками ты не сможешь это сделать. Под ним есть яма, я зацементировал ее. В ней лежит сумка, я дарю тебе ее. Если цунами не поглотит Маврикий или землетрясение не провалит дно пещеры, то все, что лежит под этим камнем, пусть принадлежит тебе. Но не раньше, чем через десять лет, Бени, не раньше.

Эта история про сокровище сейчас кажется ей такой неправдоподобной, что она сомневается, слышала ли она ее вообще, и это сомнение рождает и другое: а происходило ли что-либо под варангом? Может, она покурила в одиночестве, как с ней изредка случается, хотя Вивьян всегда твердит, что конопля безобидна, только когда ее курят в компании. А она имела неосторожность и покурила одна, вот от ганжи и родился мираж, который принял форму Бриека Керруэ, встреченного в «Присунике», должно быть, он вертелся в ее подсознании, как желанный персонаж. Но даже у девушек с пылким воображением миражи обычно не оставляют засосов. И это бессилие, которое не объясняется одним только тонким матрасом, положенным на каменный пол. И она вовсе не придумала это малиновое желе, пустую баночку из-под которого она обнаружила. Она прекрасно помнит, как они с Бриеком ели его ложкой, наслаждаясь его исключительным запахом, рубиновым цветом и совершенным сочетанием сахара с кисловатой ягодой. И не ей, а ему, Бриеку, это варенье напомнило «золотую соломку» — лакомство его детства. Она никогда не пробовала «золотую соломку», а Бриек рассказал ей, что это такие нежные вафельки, с прослойкой из красного варенья. Он даже дал определение счастья: погрузиться в это варенье и есть его без всяких вафель.

И разве не они на рассвете ели скумбрию в белом вине, и не скелет ли от этой рыбки она только что выбросила? Когда их внезапно охватило чувство острого голода, голода людей, потерпевших кораблекрушение, и они вместе рылись в кухонных шкафах, пока не обнаружили хлеб и эту консервную банку, которая заставила их истекать слюной. Кряхтя, Бриек открыл ее старым и ржавым консервным ножом. Под варангом они разделили содержимое этой банки. Они стояли на коленях и руками вылавливали куски рыбы из банки, изголодавшиеся, они испытывали такую радость от еды, какую, наверное, испытывал экипаж капитана Кука, которого они вспомнили добрым словом, а в это время солнце уже готовилось выскочить из глубины моря.

А акулу она тоже во сне видела? Маленький черный треугольник плавника, который под серебристой лунной поверхностью моря заметил Бриек? Они спустились к пляжу и наблюдали, как плавник приближался прямо к ним. Это был акуленок, он пересек буруны и пришел охотиться на край лагуны, привлеченный рыбьими потрохами, которые сбрасывали в воду из Центра рыбного промысла, а течение относило их к Морну. Бриек вошел в воду и пошел ему навстречу, Бени ни за что не решилась бы на такое. Он остановился и стоял по колено в воде, пока плавник приближался к нему, Бени видела, как его рука поглаживала рыбу по спине, а та вновь и вновь возвращалась и подставляла спину под ласку, затем в искрящихся брызгах уплыла в открытое море.

Глава 33

К семи вечера появилась Лоренсия, с миской, в которой было рагу из летучих мышей, приготовленное у нее дома на открытом огне, а не на электрической плите в «Гермионе».

На спинку стула она повесила белый крахмальный фартук и такой же маленький чепчик, как в свое время требовала Большая Мадам, когда подавался ужин. Она наденет их в последний момент, чтобы они не потеряли свежего вида. А пока она орудует в обычном переднике. Давит вилкой помидоры и слушает по хрипящему транзистору о проделках урагана. Прошло уже двадцать четыре часа с того момента, когда мощный тропический циклон, как виновато сообщает радио, пересек 85-ю параллель и приближается к метеорологической области Маврикия. В полдень, когда ураган был в 325 милях от берега, прозвучало предупреждение № 2, это удивило всех, поскольку солнце светило в абсолютно чистом небе.

Но после обеда стали собираться огромные темные облака и постепенно закрыли голубизну неба, растягивая над островом грязно-желтую ватную перину, поднялся ветер. Лоренсия предупредила Линдси, что не сможет одновременно подавать ужин и заниматься приготовлениями к урагану, она поручила ему плотно завернуть завесы варанга, чтобы ветер не сорвал их, и унести в укрытие те растения Большой Мадам, которые можно будет поднять.

От всего происходящего нервная Лоренсия была похожа на потревоженную в глубине вод рыбу кузовку. Белую скатерть она постелила по просьбе Бени не на большой обеденный стол на восемнадцать персон в столовой, а на маленький круглый столик в гостиной, более уютный для ужина на двоих.

Бени покрывает лаком ногти на ногах и через открытую дверь слышит, как Лоренсия говорит сама с собой, переставляя тарелки. Накрывать ужин не в столовой, а в гостиной — это нарушение всех правил. Но она подчиняется приказам Бени и за кулисами вовсю старается, выражая свое неодобрение.

— …Этот стол никуда не годится, совсем никуда не годится, совсем! Скатерть скользит, а для него у меня нет мольтона, чтобы подложить!.. Как можно подавать ужин, если на столе даже места нет, чтобы поставить блюдо с десертом?

И поскольку эти замечания, сделанные громким голосом, не вызывают никакой ответной реакции со стороны варанга, Лоренсия время от времени подходит к Бени, вовлекая ее в свои приготовления.

— Цветы на стол ставить?

— Да, — отзывается Бени, — делай как хочешь.

— А я, я вообще ничего не хочу, — огрызается Лоренсия. — Я накрываю на стол, только и всего. Я делаю то, что мне велят. Так какие цветы поставить?

— Поставь делониксы, — рассеянно говорит Бени.

— Делониксов нет! — с радостью возражает Лоренсия. — Отцвели делониксы.

— Ну, тогда поставь что хочешь, аламанды, кассии или миндаль, что найдешь. Но поторопись, дождь надвигается.

— Никакого миндаля, — упрямо отвечает Лоренсия. — Миндаль — это кладбищенские цветы.

Больше всего Лоренсию бесит то, что она до сих пор не знает, кого Бени пригласила на сегодняшний вечер. Прямо спросить она не решается и начинает вычислять гостя методом исключения.

— Мистер Вивьян придет?

— Нет, не Вивьян, — откликается Бени. — Он на Реюньоне.

— Мистер Патрик?

— Ты прекрасно знаешь, что он во Франции! Слушай, не гадай, я пригласила своего дядю Гаэтана.

— Гаэтана? Не знаю такого.

— Ты не знаешь моего дядю Гаэтана Шейлада?

При этом имени Лоренсию едва паралич не хватил. Из рук выпадает тряпка, глаза вылезают из орбит, локоны встают дыбом, руки не гнутся, а рот открывается и закрывается, как у рыбы на дне пироги. Теперь она не похожа ни на жену Помпея, ни на жену Микки, она становится маленькой разъяренной статуэткой вуду пронзенной самыми злыми течениями Большого и Маленького Альбера.

— В чем дело? — встревожилась Бени. — Тебе что, плохо?

К Лоренсии вернулся дар речи, и на Бени обрушивается лавина.

— Ой, мамзель! Вы не должны пускать этого человека в дом! Он каждый день пьяный! Он говорит жуткие гадости! Он чокнутый! Он ведет себя как скотина! У него черти в башке! Он воняет! Разве не позор сажать его за стол? Ваша бабушка зарыдает на небесах, если увидит его в своем доме! Когда она встречала его у бакалейной лавки, она с ним даже не здоровалась! Ой, я не буду служить ему за столом, мамзель!

Ровно в восемь Гаэтан Шейлад вышел из лесу, волоча ногу, и Бени не сразу узнала его. Он потрудился, чтобы предстать в подобающем виде, отправляясь на ужин к племяннице. В фетровой шляпе, холщовом пиджаке, в брюках с отрезанной штаниной, чтобы ткань не терлась о его незаживающую рану, и, ради торжественного случая, с почти чистой повязкой на ноге. На нем были даже рубашка и клубный галстук — воспоминание о былой жизни, — бордовые и синие полосы еще просматривались на шелке, несмотря на потертость и грязь.

Опираясь на костыль под правым плечом, он ковылял в сторону лестницы, когда порывом ветра с его головы сорвало шляпу, которая покатилась к пляжу. Бени отчетливо слышала насмешки Лоренсии. Она спустилась по лестнице и догнала шляпу, которую только что прибило к стволу филао. Это была не шляпа, а скорее жирная емкость, и девушке стоило немалых усилий держать ее нормально, преодолевая отвращение, так, будто она была элегантным головным убором, который Гаэтан Шейлад когда-то, очень давно, купил у лучшего шляпника в Лондоне, о чем свидетельствовал ярлык, пришитый к невообразимой подкладке.

Может, он и выпил для уверенности перед визитом. Точно сказать было трудно, его шаткая походка могла объясняться и больной ногой. Отказавшись от помощи, предложенной Бени, он карабкался и подпрыгивал по ступенькам лестницы до самого варанга, помогая себе костылем. Бени была немало этим удивлена, она видела его только сидящим на бетонном основании фонарного столба. Он и ходить может. И не так уж стар, как казалось. Однако Лоренсия была не так уж не права: этот человек вонял как черт. Они только сели за стол, а Бени уже задыхалась от жуткого запаха, исходящего от его персоны, и стала сомневаться, сумеет ли она продержаться весь ужин. Он, казалось, был в восторге, что оказался в этом доме, где не был уже многие годы.

Лоренсия с трудом согласилась подавать ужин, но без всякого белого фартука и чепца, в знак протеста против присутствия бродяги. Сама черная, да еще в черном платье, с плотно сжатыми губами и высоко задранным носом, она была похожа на сердитого муравья.

Из подвала Бени принесла две бутылки шато-шалона, которые когда-то давно ее дед заказал из Франции. Эти бутылки она выбрала наугад, из-за того что они покрыты пылью и закупорены печатью из настоящего воска. Она впервые пила это сухое бархатистое вино, с запахом сливы и леса, оно оказалось очень крепким, и она быстро опьянела. Она угадала: это вино юрского периода прекрасно сочеталось с мясом летучих мышей, Гаэтан одарил ее комплиментами. Он один выдул две бутылки, уверяя Бени, что бросил пить и собирается поехать в Южную Африку к своей жене Изабель и двум дочерям, которых не видел уже семнадцать лет. Послушать его, так получается, что Изабель ушла от него из каприза. Она женщина утонченная, но нервная и даже раздражительная. И при этом с удивительно прочной головой; во время небольшой ссоры он как-то запустил в ее голову китайскую вазу, так та разлетелась на тысячу осколков…Говорю я тебе! Она на все способна! Из-за этого маленького грешка она продала дом в Мока, который принадлежал их семье, и с двумя дочками уехала в Грейтаун, теперь она там работает адвокатом. Честно говоря, то, что о ее голову разбили китайскую вазу, было всего лишь поводом; она уехала, потому что не смогла перенести, что он бросил работу, стал жить своей жизнью и из богача, каким он был, превратился в бедняка. Женщина привязана к деньгам. Они не в разводе, но она даже знать о себе не давала. Он от случайных людей узнал, что она уже лет десять живет в Грейтауне.

Каждый раз, когда его бокал оказывался пустым, он все больше и больше распалялся, тряс им и, тыкая пальцем в стол, требовал наполнить бокал. Он хвалил племянницу за хороший выбор вина, это последнее вино, которое он выпьет в своей жизни, потому что решил стать другим человеком, простить Изабель и ее бегство, он хочет сделать ей сюрприз и приехать к ней в Грейтаун. Он чувствует, что она несчастна оттого, что не видится с ним, пора вернуться и заняться воспитанием малышек.

— А сколько им лет, вашим малышкам? — поинтересовалась Бени.

Вопрос смутил Гаэтана.

— Подожди, — пробормотал он. — …Изабель ушла семнадцать лет назад. Каролине тогда было двенадцать, а Диане десять лет. Получается, получается…

— Получается, что одной двадцать девять, а другой двадцать семь лет, — сообщила Бени.

Туманный взор; похоже, Гаэтан не понимал.

— Двадцать девять лет? Что ты такое несешь?

— Посчитайте, дядюшка: двенадцать плюс семнадцать…

— Но тогда они старухи! — скривился он.

Мысль, что его малышки стали старыми, показалась ему настолько смешной, что он расхохотался и в порыве благодушия похлопал по заднице Лоренсию, которая убирала со стола грязную тарелку. Та отпрыгнула, как коза, и в ярости завопила:

— Ну уж нет, Гаэтан!

— Раньше ты так не говорила! — устало проворчал он, но руку убрал.

Во второй раз Гаэтан намекал на прошлое с Лоренсией, а поскольку шато-шалон способствовал хорошему настроению, Бени нашла потешной мысль, что этот отталкивающий дядя мог когда-то кувыркаться с няней в постели. Вот это парочка! Но ведь Гаэтан не всегда был бродягой, да и Лоренсия, возможно, была аппетитной в свои двадцать лет, когда еще не походила на жену Помпея и болезнь не сделала ужасной ее ногу, которую она с таким трудом волочит. Ведь она же вышла замуж и родила девятерых детей, а это доказывает, что она не была лишена плотских утех. Как и Линдси, ее муж который теперь высохший и глухой, как тетерев, но в молодости, должно быть, был красивым, хорошо сложенным парнем и ему не составляло труда найти себе девушек.

Бени попыталась представить Лоренсию со сногсшибательным телом, танцующую отвязные сеги в полнолуние, с соблазнительной вихляющей походкой, влюбленной в Линдси или Гаэтана или в того и другого сразу, кто знает?

Лоренсия не рассказывала о своем муже, она говорила о мужчинах вообще: «Мужчины — юбочники, мужчины пьют, мужчины деспоты…» — возможно, в этих нескольких словах и была вся ее жизнь: Линдси много трахал ее, часто изменял, а потом, с возрастом, начал много пить и стал ей неприятен. Однажды Лоренсия сказала ей любопытную вещь: «Иногда я думаю, что если бы добрый Бог, по несчастью (тут она торопливо осенила себя крестным знамением и, молитвенно сложив ладошки, подняла глаза к небу), если бы добрый Бог призвал к себе Линдси, для меня это было бы большим, очень большим горем, это точно! Но надо признаться, что мне будет немного легче, я смогу делать то, что захочу, и никто не будет мною командовать. Я могла бы ходить в супермаркет в Катр-Борн, ездить на автобусе, когда мне захочется, и даже доехать до самого Маэбура и навестить моих кузин, которых не видела уже четыре года. Мне не пришлось бы ругать его по ночам за то, что он храпит. Может, даже кто-нибудь из сыновей свозил бы меня во Францию. Линдси, он не любит путешествовать, его это не интересует. Он говорит, что ему и здесь хорошо, а другие страны ничуть не лучше. И что вполне достаточно просто посмотреть открытки. Возможно, он и прав, но справедливо было бы самой это увидеть, ты понимаешь? А если бы Линдси был там, высоко, рядом с добрым Богом, то я смогла бы отправиться и сама вблизи посмотреть то, что на этих почтовых открытках, Сакре-Кер в Париже, и Лурд, и Сен-Мало… Но эти мысли, они нехорошие, когда они приходят ко мне, я на мгновение забываю, что он еще не умер, а когда он возникает передо мной, я пугаюсь его, как будто он уже призрак, который явился, чтобы упрекать меня, что без него я живу слишком спокойно».

К одиннадцати вечера Гаэтан ушел, упрямо отказываясь от предложения Бени отвезти его на машине в Тамарен. Она заметила ему, что на улице идет дождь, а ветер становится все сильнее и сильнее. Но Гаэтан сухо ответил, что его машина с шофером ожидает на дороге и что ему не нужна ее развалившаяся колымага.

Хромая, он удалялся, а Лоренсия сверлила его пронзительным взглядом до тех пор, пока он не скрылся в ночи.

И тут по радио прозвучало объявление, что ураган надвигается под предупреждением № 4 и что порывы ветра на плоскогорьях достигают уже 45 миль в час.

Глава 34

Патрик Сомбревейр получит огромный счет за этот получасовой телефонный разговор между Парижем и Маврикием, но Бени была искренне рада слышать его приветливый голос, который, несмотря на расстояние, подействовал на нее успокаивающе. Она не понимала, как она, пусть даже на мгновение, могла желать, чтобы он исчез из ее жизни; теперь она хотела только одного — чтобы он всегда был рядом и больше никуда не уходил. Именно это она ему и сказала: «Я люблю тебя и не могу без тебя жить. Без тебя со мной происходят одни только ужасы».

В трубке послышался легкий смех польщенного мужчины. Но она говорила совсем не для того, чтобы польстить ему. Именно так она и думала. И пусть она не сумела написать такие же нежные слова, какие он писал ей, но она в нем нуждалась. Патрик был здравомыслящий, жизнерадостный и без всяких тайн. В его власти отодвинуть тени, решить самые сложные проблемы, найти выход из самой запутанной ситуации. Он именно тот мужчина, который ей нужен, чтобы не позволить ей плодить кошмары. Он для нее как киль для судна, ее основа, ее опора, ее хребет. Без него она жалкая байдарка, и понадобилось две недели безумия и изматывающих чар Маврикия, чтобы она осознала это.

Он беспокоился, что не получил ответа на письмо, беспокоился из-за урагана, пронесшегося над Маврикием, из-за того, что не мог в Париже получить точную информацию о разрушениях, поскольку во Франции, передавая новости, говорили только о Реюньоне, как будто всего остального мира просто не существовало. В течение трех дней Патрик Сомбревейр из-за повреждения телефонных линий не мог до нее дозвониться.

Когда его наконец соединили с «Гермионой», он застал Бени в странной растерянности и «серьезной тропической депрессии». Ее слова, вперемежку со всхлипываниями, звучали то замедленно и угрюмо, то лихорадочно и возбужденно, то едва различимо, это был непрерывный монолог, длинная жалоба из старых горестей и новых бед, она говорила, что ураган почти полностью обрушил крышу «Гермионы», об исчезновении ее отца на Таити, о разрушенных подпорках варанга, о Морин, которая уехала в Австралию к торговцу быками, о вырванных с корнем филао и о бабушке, которая теперь лежит на кладбище Ривьер-Нуара, о том, что она, Бени, одна, совсем одна в полуразрушенном доме, и о том, что китаянка из Тамарена, хитро щуря глазки, рассказала, что утром нашли тело ее дяди Гаэтана, утонувшего в паводке на песчаном берегу реки, потому что он не сумел перебраться на ту сторону из-за бурного течения или же из-за выпитого в «Гермионе» шато-шалона, а может быть, и из-за порчи, наведенной Лоренсией, она на это способна, поверь мне, Патрик. «Когда я без тебя, Патрик, моя рука начинает писать сама по себе, каждый вечер ко мне приплывает акула, а портрет моего деда следит за мной. Патрик, когда тебя тут нет, в моей жизни наступают разруха и печали всего мира и Дед Мороз на лыжах плавает по лагуне, ты меня понимаешь?.. Если бы ты знал, как я от всего устала! Я устала от этих странностей, которые я вижу, от того, что я, как говорит моя мать, медиум. Я хочу быть просто твоей женой, Патрик. Женщиной. Обыкновенной женщиной. Женщиной, для которой два плюс два — всегда четыре. Уравновешенной — вам ведь нравятся такие, — без слащавости и без избыточной любознательности, женщиной, которая любит покупать очищенный салат в пластиковых упаковках, которая читает Гонкура, ходит на родительские собрания, занимается аэробикой, катается на лыжах. Хочу быть женщиной, которая смажет твои плечи жиром, чтобы ты не получил солнечного ожога, женщиной, которая говорит «мой муж» или просто «мой», когда рассказывает о себе. Я сделаю все, что ты захочешь, испеку торт татен, буду заниматься йогой, рожать детей. Буду играть в гольф. Я отказываюсь быть демонической Бени де Карноэ, я буду «маленькой милой мадам Сомбревейр». Помоги мне, Патрик, и я стану такой, какую ты хочешь: я буду простой и нормальной».

У нее есть Патрик, и у нее есть Вивьян. И своему двойнику Вивьяну она рассказала то, что не могла рассказать своему будущему мужу Патрику. Эту историю про Бриека Керруэ.

Когда Вивьян вернулся с Реюньона, в один из вечеров она пришла к нему в мастерскую; они лежали на диване, как когда-то в хижине. Тут она и рассказала ему о встрече с Бриеком в «Присунике», и о той ночи, которую они провели в «Гермионе», и о том, что этот парень исчез и с тех пор не давал о себе знать. Затем она вынула из кармана помятую газету и тщательно расправила ее.

— Три дня тому назад я поехала в «Пирамиду» забрать босоножки, которые мне делали на заказ, китаец завернул их в эту страницу «Экспресса». Когда дома я развернула сверток, мне в глаза бросилась фотография Бриека. Вот, посмотри.

Под заголовком «СМЕРТЬ ОПАСНОГО ГАНГСТЕРА» были фотография коротко стриженного темноволосого молодого человека с милой улыбкой и текст заметки:

Некоторое время назад наша служба безопасности напала на след Франсуа Оверне, настоящее имя — Бриек Керруэ, 28 лет, гражданин Франции. Он разыскивался Интерполом и, по нашим сведениям, несколько месяцев назад прибыл на Маврикий. Во Франции этот опасный гангстер был признан виновным в десятке дерзких налетов, в основном на дорогие ювелирные магазины Парижа и Лазурного Берега. На его счету много побегов из различных тюрем, и, несмотря на ориентировку, которая была разослана на все пограничные посты и во все аэропорты, полиция потеряла его след. Но вчера вечером он был замечен в Порт-Луи, а к 11.30 после напряженной погони по Базару ему удалось оторваться от преследования. Он воспользовался машиной, водитель которой по неосторожности оставил ключи в замке зажигания. В 12.05 полиция настигла его на высоте Буа-Маршон по дороге в Памплемусс. Полицейские открыли по машине огонь. Раненному в руку бандиту все же удалось выбраться из машины и укрыться на тростниковом поле. Погоня продолжалась.

Необходимые предупреждения остались без ответа, и офицер полиции Анеруд Сибалук открыл огонь, целясь преступнику в ноги, но в момент выстрела тот неожиданно нагнулся, и пуля из смит-вессона попала ему в спину, причинив тяжелое ранение. По дороге в больницу гангстер умер.

— Это очень печально, — произнес Вивьян. — Я понимаю, ты…

— Да, — ответила Бени, — это действительно печально. Это больше чем просто печально. Но ты не заметил ничего особенного?

— Он был красивый, — отметил Вивьян.

— Нет, — перебила Бени, — я не об этом. Дата. Ты обратил внимание на дату в газете?

— Да, 12 октября…

— А сегодня конец декабря, Вивьян! Я провела с Бриеком ночь на 25 декабря! Через два с лишним месяца после его смерти!

Вивьян снова склонился над газетой.

— Это невозможно. Ты просто ошиблась, — заключил он.

Он взял кузину за руки и заговорил с ней мягко и терпеливо, как с дефективным ребенком, которому пытаются объяснить, что печенье следует класть в рот, а не запихивать в ухо.

— Хорошо, дорогая, просто ты прочла эту газету, тебя поразило лицо этого парня, все это произвело на тебя сильное впечатление. Потом тебе во сне привиделось, что ты провела с ним ночь…

— А это что, — воскликнула Бени, срывая с шеи платок, — это тоже привиделось мне? Ты видишь, что это?

— Да, — растерялся Вивьян.

— Это засос, вернее, то, что от него осталось. Не хочешь ли ты сказать, что я сама поставила себе засос на шее? Сегодня 31 декабря, Вивьян. Прошла всего неделя! Я клянусь, что это правда, и клянусь, я не сошла с ума! Эта история покоя мне не дает, уже два дня я пытаюсь понять, что же произошло. Я даже расследование провела: два человека должны были видеть меня с ним в «Присунике» — Лора Маньер, с ней я говорила, когда Бриек стоял рядом со мной, и твоя мать, она ждала, чтобы припарковаться на моем месте, когда я разговаривала с Бриеком. Я позвонила Лоре, но она уверяет, что никогда его не видела. А твоя мать послала меня ко всем чертям и сказала, что не обязана следить за моим поведением на улице и что нет, она не видела в тот день рядом со мной парня в белой рубашке. Но есть еще одна вещь, — таинственно произнесла она, — пещера!

Вивьян начал нервничать.

— Пещера Бриека, — продолжала она. — Я рассказала ему историю о кладе Шарлотты в Суйаке, а он в подарок рассказал мне о сокровище в пещере, которое дарит мне, при условии, что десять лет я не прикоснусь к нему, теперь я понимаю, почему он настаивал на этом! Ты знаешь эту пещеру в тростниках, на дороге Бо-Сонж?

— Нет, — ответил Вивьян, — но мы можем съездить туда, если ты хочешь.

— Прямо сейчас?

— Поехали.

Эта история захватила его, превращаясь в какую-то игру.

— Хорошо, что сейчас темно, — решила Бени, — нас никто не увидит. Следует быть осторожными. Надо взять электрический фонарик и лом.

— А лом зачем?

— Бриек замуровал сокровище под большим и тяжелым камнем, его руками не сдвинешь. Инструмент мы возьмем в мастерской отца, в «Гермионе», там их полно.

— Но, — предостерег Вивьян, — ты же не можешь трогать его раньше, чем через десять лет…

— А мы и не будем ничего трогать, — заверила Бени. — Я только взгляну, есть ли под камнем бетон.

Хотя было темно и дорога в этот час была почти пустая, из осторожности они оставили машину, не доезжая перекрестка, и дальше отправились пешком. Посреди поля действительно росло единственное дерево. В свете фонарика они продирались сквозь тростник по неровностям раскисшей после урагана почвы. Вход в пещеру оказался широким. Вивьян первый скользнул туда и помог спуститься Бени. Большая и глубокая пещера, с трехметровым сводом, была загромождена грязными камнями. Влажные стены блестели в луче фонарика. Метрах в тридцати в лунном свете был заметен еще один выход. Влажная земля чавкала под ногами, местами растекаясь жидкой грязью.

Бени вернулась к входу, через который они проникли в пещеру, отсчитала десять шагов, как говорил Бриек, и увидела большой плоский камень. Они разгребли камешки и землю вокруг него, и Вивьян подсунул под камень железный лом, пытаясь сдвинуть его с места, он поддавался с трудом. Больше часа они давили и скреблись, чтобы заложить клин под камень, который с таким трудом, но все-таки поддавался. Когда с одного бока камень был поднят сантиметров на десять, Бени встала на колени и направила под него луч фонаря.

— Смотри, Вивьян!

Вивьян наклонился и увидел свежезацементированную яму, в точности, как описывал Бриек.

— Теперь ты мне веришь?

— Я верю тебе.

Они поставили камень на место, вокруг накидали землю.

— Остается подождать десять лет. Эти драгоценности принадлежат нам. Мы их поделим. Если я умру, прошу тебя, не забудь прийти и забрать их.

— Я есть хочу, — признался Вивьян. — У тебя в «Гермионе» есть какая-нибудь еда?

— Пойдем, разумеется, Лоренсия что-нибудь приготовила.

Дом был изуродован, полусорванную крышу накрыли брезентом, пока не заменят балки и не покроют ее дранкой. Растерзанный варанг выглядел мрачно, в лунном свете громоздились тени рухнувших столбов. На лужайке свалили в кучу сломанные балки, а от прогнившей соломы ветиверии исходил запах шафрана.

— А ты в это время в доме была? — спросил Вивьян.

— Да, — сказала Бени, — я очень испугалась, когда разбивались окна в гостиной. Я отказалась идти с Лоренсией к ней домой. А когда захотела выйти во время «глаза бури», то не смогла открыть дверь. Крыша варанга обрушилась и завалила все выходы. Было жутко смотреть. К счастью, Линдси и Лоренсия пришли утром и вытащили меня.

— Вот увидишь, с дранкой будет очень красиво.

— Это будет уже не то, — жалобно протянула Бени. — Больше не будет птиц в соломе.

Они поджарили и съели омлет. Бени вдруг взглянула на часы.

— Время, — произнесла она. — Она сейчас придет.

— Кто?

— Акула. Ночью мы с Бриеком заметили акулу, она доплыла до края лагуны. Бриек погладил ее, и она уплыла. С тех пор она каждую ночь возвращается в это время, ты сейчас ее увидишь. Я каждый вечер даю ей рыбу, Лоренсия оставляет мне ее. Она думает, что это я ее съедаю.

Вивьян пошел вслед за Бени на пляж. Когда появился плавник, Бени зашла в воду, держа за жабры рыбку. Вивьян видел, как приближается акула. Осторожно Бени опустила рыбку в воду, в водовороте что-то скользнуло под ее рукой, один, два, три раза, и акула уплыла в открытое море.

Они поднялись на пляж. Вивьян подошел к ней, и Бени опустила голову ему на плечо. Расчищенное ураганными ветрами небо было усеяно звездами. Он вдруг отодвинулся и рассмеялся.

— Ты знаешь, что в этот момент происходит в Керпипе? — спросил он.

— Нет, — ответила Бени.

— Бал Додо, — ответил Вивьян.

— А я забыла, — говорит Бени. — 31 декабря, бал Додо! А ты знаешь, что я выхожу замуж?

— Да, — ответил Вивьян. — Знаю.

— И это все, что ты мне скажешь?

— Да, — ответил Вивьян. — Потому что по крайней мере есть две вещи, в которых я уверен: первая — что ни я, ни ты никогда не пойдем на бал Додо; а вторая — что ты и я никогда не расстанемся.

Париж, 7 февраля, 1989

1

Отец Жак Дезире Лаваль, французский миссионер XIX века, канонизированный и почитаемый на Маврикии.

2

На Маврикии торговец бакалейными товарами.

3

Официальное предупреждение метеорологических служб: класс 1, 2, 3, 4 и т. д.

4

Пространство в самом центре тропического циклона с ясным небом и без ветра. Облака со всех сторон окружают глаз бури в виде громадного амфитеатра. Глаз бури связан с нисходящим движением воздуха в центре тропического циклона.

5

Павильоны, предназначенные для выходных дней.

6

Говядина и телятина ввозятся из Южной Африки или Австралии.

7

В 350 км к западу от Маврикия.

8

Самая высокая гора на Маврикии.

9

Я хочу… Я хочу к морю! Ты обещала!.. Я хочу!.. Сейчас!.. Ты сказала… (англ.).

10

Не сейчас, Бени. Потом… Пожалуйста!

11

Мамочка, мамочка… она теплая… Это здорово!..

12

Привет, бабуля!

13

Бабушка, бабушка, подойди, пожалуйста! Я сломала ногу!

14

В 1810 году при Маэбур. Единственное морское сражение, которое французы выиграли у англичан при Наполеоне, написано на Триумфальной арке в Париже!

15

В 1715 году после голландцев остров перешел под власть Франции, а в 1721-м Ост-Индской компании. Дени Деньон, инженер из Пондишери, подполковник, был провозглашен губернатором Маврикия. На борту «Атланты» он отплыл из Франции 29 июня 1721 года и прибыл на Маврикий б апреля 1722 года, чтобы навести порядок в северо-западном порту, впоследствии названном Порт-Луи. «Атланта» и «Диана» привезли на остров Маврикий первых колонистов.

16

Пест — голубой, педераст.

17

В разговорном языке на Маврикии те метисы, чья кожа относительно светлая, называются хорошо «сделанными», в отличие от метисов с темной кожей, которых называют «недоделанными».

18

Так метисы называют белых.

19

Неудача. Производное от названия горького плода бешеного огурца.

20

Здравствуйте, как дела?

21

Я отъезжаю. Посторонитесь, тетушка!

22

Креольский плантатор и адвокат. В 1827 году основал Колониальную комиссию по «примирению интересов правительства Его Величества с интересами колонии». От правительства Англии получил гарантии свободы слова, создания банка и обещание, что не произойдет отмены рабства без компенсации рабовладельцам. За этот проект в 1833 году проголосовала первая свободная газета «Ле Сернеен», которая в 1982 году закроется за недостатком средств.

23

В 1802 году Бонапарт принял решение сохранить рабство во французских колониях, чтобы не разрушить их экономику. Рабство на Маврикии будет отменено в 1835 году.

24

Таити.

25

Рассыльный.

26

В своем дневнике он напишет: «Эта страна расслабляет; образ жизни и количество красивых женщин очень приятны. Надеюсь, сложится так, что мы сюда больше не вернемся; этот остров похож на Калипсо, отсюда надо бежать. Я служу, чтобы воевать, а не ухаживать за женщинами с Французского острова».

27

Мэр Саванны после 1793 г., депутат, председатель колониального собрания. Друг Декаена, с 1819 г., лишившись всех должностей, в течение трех лет зарабатывал на жизнь, давая уроки игры на скрипке. Позже, будучи назначен на должность архивариуса острова, написал «Статистику острова Маврикий», изданную в Париже после его смерти.

28

Дьяволы.

29

Поиск сокровищ на Маврикии столь распространен, что был принят закон, по которому кладоискатель должен просить разрешение в Министерстве земель и жилищ и заплатить налог.

30

Маленькие твердые галеты, которые в плавании заменяют морякам хлеб.

31

Ужасающей силы ураган, который прошел над Маврикием в декабре 1979 года.

Content

Женевьева Дорманн
Бал Додо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

1