Михаил Крупин

Дуэль на троих

©Крупин М.В., 2013

©ООО «Издательство «Вече», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие

Эти записки – в виде нескольких пожелтевших толстых конвертов – однажды занес в мой кабинет незнакомый человек.

Конверты были тиснуты синеватыми орлами и снабжены поломанными сургучовыми печатями с орлами же. Человек был в шортах и в пилотке с циркулем и глазом на значке. А едва он болезненно повел головой, мотнулась седая косичка.

От конвертов веяло… как из сырой черной пропасти – отнюдь не музейной стариной, а какой-то живой жуткой далью.

От незнакомца пахло чебуреком и коньячным спиртом.

Конверты были безукоризненно шершавы, а их содержимое в руках похрустывало тонким и нездешним хрустом.

Человек с седой косичкой явно молодился, да и в общем-то, по сравнению с конвертами ему было немного лет. Те, словно пришельцы из глубин космоса, абсолютно независимо расстилались на моем ответственном столе.

Незнакомец заискивающе заглядывал мне в глаза и рассуждал о своей принадлежности к старому боярскому роду, которую намеревался доказать с помощью дневников предков, якобы хранящихся в конвертах.

Я сказал, что он явился не совсем по адресу, и поручил секретарше выдать господину в шортах адрес Дворянского собрания Российской Федерации. Но незнакомец, отрекомендовавшийся наконец Постояловым Артемом Романовичем, в собрании, оказывается, уже побывал. И поскольку там чего-то не срослось, Артем Романович очень просит меня ознакомиться с содержанием записок.

– Но почему именно я?..

– Вы все поймете, – как заведенный повторял Постоялов, подвигая ко мне по столу конверты. Признаться, я был заинтригован. Тем более что прием бандеролей двухвековой давности меня ни к чему не обязывал. Ничто не мешало мне забросить конверты подальше – в бездну очередного забвения, и предаться неотложным государственным делам. А «болярина Артема в Думу больше не пущать».

Все же что-то удержало меня от чиновничьего жеста, какое-то время спустя я заглянул в первый конверт и… не смог оторваться.

Прочтя все до единого серые листы, исписанные то французским текстом с множеством неведомых мне слов (хотя французский я знаю прилично), то русской кириллицей с ятями и твердыми знаками (здесь незнакомых слов тоже хватало), я действительно начал догадываться о цели визита господина Постоялова. И о том, почему именно у меня, члена комиссии по культуре и массовым коммуникациям, а не у современных «дворян», Артем Романович искал поддержки в своем непростом, как видно, деле.

Что это за дело, я, кажется, тоже начал понимать. Да, никаких новоявленных князей и баронов Постоялову не следовало посвящать в туман своей проблемы. Там его прямые конкуренты – как бы не освистали, не слопали…

Артем Романович должен был явиться через несколько дней. У меня почему-то не оказалось номера его телефона, и я даже с некоторым нетерпением, несвойственным мне и в более важных делах, ожидал его визита, чтобы получить подтверждение, либо опровержение, своих догадок…

Но Постоялов больше не пришел. Ни в один из приемных дней в течение целого месяца он не явился, а я непроизвольно поминал его каждый Божий день, так как записки его предков, Бекле-младшего и старшего, и Анюты Трубецкой, мешали выдвигать второй ящик стола, упираясь в первый.

Или эти дневники, действительно, задели меня за живое?..

Мне уже ни с того, ни с сего представлялось, что по всем законам жанра кто-то движется по следу Артема Романовича, что некий преступный злодей воспрепятствовал второй нашей встрече. Кто-то не хочет, чтобы герой сообщил мне чудесную тайну… Я уже перебрал все возможные варианты, протянул логические ниточки от седого господина в шортах во все стороны темной опасной земли – до Питера, затем до Парижа и дальше. Я виртуально втягивался в какую-то явно детективную историю…

В странном раздражении, я решил наконец сам поискать Постоялова и сделал запрос. Ответ пришел в тот же день, ближе к вечеру – с этим у нас оперативно.

Полученная справка сообщала, что Постоялов Артем Романович, 14 июля (то есть через два дня после нашей встречи), утонул в Гребном канале в процессе празднования сорокапятилетия друга детства, Егора Георгиевича Одоевского. Присутствовали Юрий Дмитриевич Яровой (44 года), Денис Васильевич Куракин (47 лет), Снежана Баринова (21 год) и Ольга Радзивилл (23 года). Действенной же помощи утопающему не оказали по той простой причине, что Радзивилл сама вовсю тонула, юбиляр и Баринова «оказывали ей помощь в состоянии тяжелого алкогольного опьянения», а Куракин и Яровой давно спали.

Признаться, строчки этой казенной «информашки», сообщающие о типично-российской трагедии, вызвали у меня улыбку. Разумеется, печальную.

Эх!.. А я-то едва не узрел сквозь «магический кристалл» поспеловских записок хитросплетения древней интриги, длящейся по сей день, в которой мне предстояло стать участником!..

Хотя, как знать…

У Артема Романовича родственников не оказалось. Я, по крайней мере, задействовав свои информационные каналы, никого не нашел. Постоялов, как князь Мышкин, был последним отпрыском некогда высокого рода. Однофамильцы не в счет. Возвращать «записки предков» было некому.

Его собутыльникам, проморгавшим жизнь друга, отдавать весьма ценные документы эпохи (а я привык называть документом любое писаное слово) не было никакого желания.

Те сведения, которыми я теперь располагал, и от которых, быть может (чем черт не шутит!), намечался след к одной оживших тайн нашей древней столицы, проверять и использовать лично у меня – увы! – просто не было времени…

И вдруг один мой товарищ, издатель, услыхав эту историю, предложил издать «дневники Постоялова». Разумеется, несколько подредактировав их, приведя к современной орфографии и переложив все французские фрагменты на русский язык. Мой друг предложил скомбинировать записи предков Артема Романовича и нескольких их современников так, чтобы сложить из них единую историю наполеоновских времен (приурочить, так сказать, под 200-летний юбилей 1812 года). А логические нестыковки и временные пробелы в записках «замостить» своими комментариями.

Эта затея мне как-то сразу пришлась по душе. Действительно, чем раньше все секреты и загадки (в том числе и ложные) выходят на свет и становятся всеобщим достоянием, тем лучше, тем спокойнее. Не говоря уже о чисто исторической ценности и нравственной поучительности самих записок. Хоть историческая достоверность их, по мнению другого моего товарища – историка, весьма сомнительна, а духовно-нравственная составляющая, по мнению моего духовника, еще как хромает и чуть ли не душевреднее «дневника Печорина», все же я решил издать «орлёные» конверты. Больше с ними делать нечего.

Как знать, может быть, Артем Романович именно этого от меня и ожидал?..

Из дневников Жана Бекле

Наконец-то я могу продолжить свои записи. Появилось вдруг немного времени и самая малость желания. Мы вошли в Москву…

Что же до жестокого сражения около деревни – Бородино, кажется – едва пробую вернуться туда воспоминанием и запечатлеть в словах, меня почти выворачивает. Нет, это просто невозможно! Даже Люка, который со своим штыком таскался за императором по всей Европе и даже по Африке, уверяет, что ничего подобного этой дичайшей мясорубке не припомнит!

Парижский издатель, конечно, отсыплет за описание «самой кровопролитной битвы Бонапарта» кругленькую сумму, но плевать на это. Может быть, потом, позже…

А какой-нибудь Люка или Перен, намекни им, что есть и такой способ заработка, вмиг возьмутся за перо. Забавно было бы прочесть их творения. Тогда мы и впрямь поменяемся местами…

Скажи мне кто три года назад, что завсегдатай богемных кафе, страстный поклонник Руссо и Вольтера, сам пробующий силы на литературном поприще, апологет всечеловеческой гармонии начнет бруском шкрябать по сабле, прицельно палить по «любимым собратьям» под другими флагами, лечить натертое брюхо и сбитые копыта коня и собачиться за долю пороха с пехотным интендантом, я бы долго хохотал, крутя так и сяк сей нелепый перформанс.

Но теперь… Воистину мой пример – лучшее подтверждение тому, что человек – несмотря на все свои сугубо индивидуальные максимы и философии – самое стадное животное. Я и помыслить не мог, как легко с меня слетит в войсках весь пацифизм, все свои и чужие «великие мысли», вся святая Сорбонна, и Монтескье, и Парни – все мое «мировое гражданство». Конечно, я еще помню и при случае готов повторить все те же книжные слова, но при этом я буду испытывать только одно чувство – удивление! Удивление тем фактом, что из всей этой высокой поэзии на разбитой военной дороге выветрился вдруг весь смысл. «Упованье», «упоенье», «инфернальные» или «божественные сны», «порывы разума», «восторги сердца», «священная свобода»!.. Да-да, слова опустели, я честно морщу лоб, честно ищу и честно не нахожу в этих словах ни малейшего смысла!

Я всерьез живу жизнью полка, в рамках этой жизни – жизнью роты, а в роте жизнью нескольких своих закадычных друзей, за которых готов порвать глотку и русским, и лукавым союзникам – полякам, и верным союзникам – испанцам и немцам, и неуправляемым итальяшкам, и даже французам из чужих полков. И так живет у нас каждый!..

По диспозиции наша рота должна была въехать в Кремль второй. Но первую роту у западных ворот обстреляли несколько кретинов (едва ли это были военные, армия Кутузова давно ушла). Первая рота отступила на несколько минут за дома и покуда разбиралась с теми психопатами, мы объехали Кремль вдоль речонки, служившей когда-то рвом, с юга и подорвали другие ворота.

Так что мы – Люка, Пьер, Франсуа Перен и ваш покорный слуга, а вернее наши анатолийские жеребцы, прошагали первыми по звонкой брусчатке «святая святых» русской столицы!

Когда на повороте взметнулась вверх белая колокольня в золоченом шлеме, у меня вдруг захватило дух, и что-то странное произошло с моей рукой. Истинный Бог, она вдруг потянулась креститься! И именно по-русски – справа налево. Конечно, я не перекрестился, да и не сделал бы этого в виду своих товарищей, будь позыв вдвое сильней, но запомнил это странное незавершенное движение…

В тишине, неестественной для центра широкого города, нарушаемой лишь цоканьем подков, всплыло вокруг нас четыре исполинских храма-византийца. Ветерок шевелил и носил по брусчатке обрывки каких-то воззваний…

Мои товарищи настороженно крутили головами, и переговаривались сперва вполголоса, но с каждым поворотом звонкого пути все громче, с нарочитой беспечностью, как под огнем…

– Какая тишина… – начал как всегда Пьер.

– Неужели все население покинуло город? – поддержал Люка. – А кто рассказывал о тысячах девиц на выданье? Они тоже ушли вместе с армией?

– Видимо, они и впрямь прекрасны, если русское войско увезло их с собой, как стратегический запас страны!.. – попробовал развеселиться Пьер, но взгляд его остался напряженным.

– О, русские мне ответят за это! – захохотал безмятежно в ответ Люка.

Воистину благодарный собеседник!..

* * *

Полуденное осеннее солнце почти не создавало теней. Это подчеркивало легкий ужас от безлюдья…

– Да, от этой тишины – мурашки по коже! – Поль, даже поддерживая светскую беседу, оставался весь в себе. – Даже под Бородино, в этом пекле из свинца и сабель, я чувствовал себя спокойней…

Мы уже безвыходно кружили по широкой площади.

– Займись делом, и мурашки пройдут, – подбодрил его Люка. – Ты нашел конюшни?

– Да – за теми зданиями есть конюшня. Но ее не хватит даже разместить коней эскорта императора. Что же говорить о батальоне охраны?

Я спешился, достал из портупеи и развернул свою карту. Пьер первым заметил это. Подъехал. За ним – и Люка.

– О, Жан, у тебя есть карта?

Не следовало этого делать даже при лучших товарищах, но – каюсь! – не смог утерпеть.

– Это старая карта. Теперь все не так. – Я озирался, стремясь совместить в уме картинку времен Герберштейна (о, эти наивные штришочки теней на флагах, башнях и домиках!) с тем, что сейчас видел вокруг[1].

– Откуда она у тебя? – ожесточенно потер свой носище Люка.

– Это карта деда, – отозвался я тоном, призывающим умерить любопытство.

– Да, твои предки – из России! – хлопнул Люка себя по лбу, явно пропуская тон мимо ушей. – Я и забыл!

Этот верзила всегда умилял меня своей простотой. И я махнул перед его носом саблей в сторону северных ворот:

– Знаешь, как называется та башня?.. – Но, сличив реальность с геометрией Кремля на карте, быстро сменил направление своей «указки». – Нет, вот эта?

– Я видел похожую архитектуру в Италии, – абстрактно высказался Поль.

– Да-да – стиль, как во Флоренции! – вмешался Пьер. – Только здесь все выше и торжественнее.

– Это из-за тишины. Во Флоренции щебет чернявых красоток настраивал совсем на другой лад! – поддакнул Перен.

Эти французские философы когда-нибудь выведут меня из себя безмозглой трепотней!

– Заткнитесь, плебеи! Эта башня носит мое имя!

– Башня Бекле?! – вытаращился на меня Пьер.

– Бекле-Мишефф. Это имя моих славных предков, казненных русским царем.

Пьер, шут гороховый, тут же спрыгнув с коня, изобразил изысканный придворный поклон в мой адрес.

На площадь уже втянулась вся наша рота, наполнив пространство бряцаньем и гамом. Помалу, по одному отделению, в разных углах площади полк спешивался. Обследуя местность, гвардейцы бродили вдоль зданий с мистической восточной лепниной и дергали все двери подряд.

– Откуда же ты взялся на свет Божий, если предки были казнены? – искренне недоумевал Люка.

– Предков было много. И одна семья успела бежать за границу.

– Бекле Мишель?.. – Пьер с усилием пытался зафиксировать мое новое имя в сознании.

– Мишефф.

– Язык сломаешь! Варварское наречие. Твоим предкам не стоило дожидаться казней, чтобы понять, что это – страна варваров и отсюда надо делать ноги!

– Но-но!..

Люка первого утомила этнографическая тема, и он своим любимым гренадерским шагом отправился в прогал между славянскими церквями. По пути он вскидывал руку и барабанил ножнами по узким и высоким окнам (оговорюсь, высоким для любого из нас, кроме него).

* * *

Не найдя в занятой местности ни малейшей военной опасности, мы приступили к первичной «шинковке» – то есть разделению подножной территории на склады, квартиры и конюшни. Причем Люка попутно продолжал спорить с Пьером по поводу «варваров». Мне даже показалось, что он, нахваливая русских, хочет угодить мне.

– Ты не прав, Пьер, – бурчал Люка, сгибаясь в три погибели, чтобы заглянуть в какое-то окошко. – Эти варвары выбили у нас половину войска. Они сражались так, как в твоей цивилизованной Европе давно не умеют. Разве мы бы справились с ними под Бородино без полков немцев, поляков и испанцев?

– В общем-то, мы и не справились, – улыбнулся гений комментария Поль, проезжая мимо.

– Да?!.. Вспомни еще австрияков и итальяшек! – кричал в ответ из какого-то погреба Перен. – По-моему, они больше мешались под ногами. Если бы русские имели представление о том, какой разношерстный сброд мобилизован нашим императором, они атаковали бы, вместо того чтобы гибнуть под нашим обстрелом, и разогнали бы весь этот сброд первой же штыковой атакой!

* * *

Немного времени спустя Поль позвал Люка на подмогу – их денщики безуспешно пытались проникнуть внутрь церкви, – и наш бравый гренадер сам раскрыл, шкрябая по паперти, тяжеленные железные двери со сбитым замком.

– Эй, Жан, посмотри сколько места! И ты говоришь, негде держать лошадей императорской гвардии?

Мы вошли внутрь. В прохладном сумраке мои товарищи, притихнув, разглядывали древние фрески на стенах и круглых столбах, и огромные подсвечники с лесом огарков перед длинными иконами…

– Подожди, – вдруг сказал Поль. – По-моему, это их храм. Да, Бекле?

Интересно, что же вместо храма ожидал увидеть этот болван под куполом с крестом? Но я снова сдержал раздражение. Пожал плечами:

– Похоже…

Люка же не скрывал возмущения.

– Послушайте, здесь, куда не плюнь, попадешь в храм! Разве наши кони виноваты, что этот город приспособлен для мечтаний о небе больше, чем для жизни на земле?

В унисон ему, с улицы раздался еще более капризный рык нашего полковника. Люка, словно услыхав родного брата, бросился из собора на солнышко:

– Мой командир, мы всё нашли! Всё хозяйство может входить в те ворота!

– Уверен? – В светящемся проеме дверей показался плотный, прямой, лишенный шеи силуэт полковника де Кальде.

Пьер тут же поддержал выслуживающегося друга:

– Конечно! Здесь будут ясли, а в эти столбы вобьем штыри для поводьев. Смотрите, сколько места. Не вижу причин, почему не завести сюда наших коней?..

Волоча свой рюкзак, я злобно оттолкнул Пьера с дороги. Через несколько секунд он меня нагнал и хлопнул (сильнее положенного у друзей) по плечу.

– Неужто ты боишься, что Бог твоих предков рассердится?

Я сбросил с плеча его руку.

На площади уже было полно гомонящих солдат…

Пьер не отставал:

– Что же он не рассердился до сих пор?

Какой-то капитан изрек, проходя мимо:

– Я бы сказал, под Смоленском и особенно при Бородине он был весьма гневен!

В нашем полку это в порядке вещей – встрять в разговор и смотаться, не дожидаясь ответа.

– Вот и дадим ему шанс подобреть, – подошел бдительный Люка.

Он обнял нас – Пьера левой лапой, меня – правой. В этих дружеских клещах глупо было развивать ссору.

Пьер засмеялся с явным облегчением:

– Ага! И проверим, на что он способен. Если этот храм действительно святой, у наших коней здесь должны вырасти крылья, чтобы долететь до Петербурга и Сибири!

– Чур, мой отряд – в Петербург! – расхохотался Люка.

Я тоже усмехнулся. Откуда эта деревенщина знает, что Петербург больше пахнет Европой?

В воротах храма зацокали, закрутили головами наши расседланные кони. Они радовались долгожданному отдыху и прохладе…

И тут взвился дикий женский вопль. Кричала женщина, причем на чистейшем, практически литературном французском, словно в кафе на Монмартре, без малой примеси провинциального акцента.

Мы, как стая борзых, развернулись и сделали стойку в направлении этого вопля.

Площадь перебегала совсем юная монашка – в черной рясе до пяток и черном куколе с прорезом для ее разгневанного личика от подбородка до бровей. В дверях храма она ухватилась за поводья коней и буквально повисла на них.

При этом продолжала вопить:

– Что вы творите?! Немедленно выводите отсюда коней!

Она резко развернула от входа сразу двух жеребцов. Наши солдаты, кто бранясь, кто хохоча, вырывали у нее поводья и, как мне показалось, с немалыми усилиями, потащили от коней прочь. Но монашка вырвалась.

Я пробрался поближе.

Раскрасневшаяся от праведной ярости, девушка казалась совсем юной, чуть ли не ребенком.

– Вы посмотрите, здесь святые лики! – кричала она, апеллируя к фрескам. – Это священное прошлое России! Это сама история!..

– Да вы посмотрите, какие кони! – возразил я ей с самым серьезным видом. – Арабский аргамак! Венгерский подгусарник… Это настоящее и будущее Франции!

Мои товарищи, особенно Люка и Перен, так и покатились со смеху. Поль и Пьер деликатно прикрывали ухмыляющиеся рты ладонями.

Монашка развернулась ко мне всем корпусом.

– Послушайте, вы… Вы – мерзавец! Вы – шут гороховый!..

– А вы – серьезная! – пылко обличил я ее в ответ.

Солдаты ржали уже вовсю.

– Да вы, вы все… – Монашка беспомощно заозиралась.

Я тоже оглянулся на товарищей и развел руками:

– Вот, а я ведь вам говорил, что сюда нельзя!

Монашка вдруг, воспользовавшись нашим расслаблением, снова ухватились за поводья и вытянула двух «анатолийцев» на площадь.

– Уводите их, немедленно уводите!

Тут на площадь как раз въехал еще один небольшой конный отряд. Мундиры – того же покроя и цвета, как наши, а вот нашивки… Если не знать их, так и не бросятся в глаза. Но мы все их знали.

Впереди отряда – не к ночи будь помянут! – скакал сам месье Пикар. Вечно он является не вовремя, и не там, где надо. Видно уж, не вовремя родился!

Пикар мгновенно оценил ситуацию.

– Взять ее! – последовал хлесткий как выстрел приказ. Чего же еще можно было от него ожидать? – Судя по безумным глазам, она из тех сумасшедших, что обстреляли авангард перед Кремлем.

Несколько его подчиненных тут же соскочили с седел и бросились к нашей новой знакомой. А я почему-то (вечно лезу не в свое дело!) встал на их пути и обратился к Пикару снизу вверх как можно невинней и проще:

– Да нет, господин полковник. Она просто не любит коней. У нее на них нервический насморк начинается. – Для убедительности я даже чихнул. – Говорит, коров, гусей – пожалуйста, а лошадей – боже упаси!..

Однако Пикар только нахмурился.

– Не суйтесь не в свое дело!

Он спрыгнул, вернее, скатился как бурдюк, с коня и присел пару раз, разминая ноги.

– Найдите подходящие квартиры и расселите людей. – Эту фразу Пикар бросил, уже отвернувшись и уходя по мостовой в сторону утреннего русского солнышка.

Тогда я обогнал полковника и начал распинаться перед гадом на другой манер:

– Господин Пикар, у вас есть переводчик, а у нас нету. Здесь никто не говорит по-французски. Здесь вообще никто никак не говорит. Потому что нет никого. А девица может нам все рассказать и показать.

– Я слышал вашу перепалку. – Пикар устало приостановился. – У нее для вас есть только одно слово – «вон!» Сами во всем разберетесь!

Он зашагал дальше. И мордовороты из его ведомства уже поволокли куда-то по площади страстную девчонку в монашеском куколе.

Мной, как уже не раз в этом походе, овладела беспомощность. Я вдруг вспомнил, как в Смоленске умирал Фуке…

И, оставаясь на месте, я сказал Пикару вслед (именно не прокричал, а сказал, но так, что все услышали):

– Хотите хоть пару раз выстрелить на этой войне? – Я кивнул на удаляющуюся монашку. – Во время боя, понятно, вам это никак не удается, поскольку противник всегда слишком далеко и не смеет к вам приблизиться…

Развернувшись на каблуках, Пикар ухватился за рукоять шпаги. Я с любезной готовностью сделал шаг к нему. Но старый лис с усилием сдержался, скрипнув зубами и судорожно стиснув пальцами эфес.

– Я бы вызвал вас на дуэль, – изрек он, глядя мне в глаза и, видимо, мысленно раскладывая меня на своем изуверском станке, – если бы не военное время. Некстати!

– Зато вы можете арестовать меня и пристрелить в камере без всяких дуэльных сложностей, – не моргнув, подарил я ему здравую мысль.

Я почти видел, как кровь ударила в его пустую голову, и Пикар ринулся на меня, даже не обнажив шпаги. Своих передвижений я не помню. Помню только, что нас растаскивали с двух сторон. Холуи Пикара – с одной стороны, мои ребята – с другой. Видимо, это было не очень-то просто, так как могучий Люка, в конце концов, встал между нами, расставив руки.

И едва первый порыв стычки иссяк, Люка взял под руку полковника и легким движением (так, что это выглядело ничуть не насилием, а даже галантностью) переместил его в сторону и что-то нежно зашептал на ушко.

С омерзением представляю себе, что бы это могло быть: «Умоляю, простите его, месье Пикар. Он глаз положил на монашку, вот и кипятится. Хи-хи!..»…

Так или иначе, этот гад вдруг как-то весь обмяк. Затем послышалось его демонстративно раскатистое «ха-ха-ха!». Наконец родился его любимый небрежный жест…

– Русские девушки не слишком вас жалуют вниманием. То-то вы сражаетесь даже из-за монашки. Так бы сразу и сказали! – Пикар фамильярно хлопнул тыльной стороной ладони по груди Люка. – Отдаю ее вам! – Он сделал грациозный пасс обеими руками. – Попробуйте выиграть хотя бы эту битву, – при этом пикаровские мордовороты разом отцепились от монашки, и она чуть не брякнулась на мостовую, – или отступите на прежние позиции, как при Бородине?

Я открыл рот для достойного ответа, но Поль и Франсуа одновременно дернули меня за оба рукава.

Так что Пикар уже беспрепятственно уселся в седло и, приняв надменную осанку, скрылся за углом собора…

Мои друзья тут же мгновенно, но учтиво выпроводили юную скандалистку в монашеском куколе с площади от греха подальше. Видимо, сообразив, что дело для нее могло закончиться весьма плачевно, девица больше не шумела. Только издали дважды оглянулась на меня.

А я с силой развернул к себе Люка.

– Что ты наплел этой скотине Пикару?

– Надо же было как-то смягчить обстановку… – отвел он глаза.

– Я не нуждаюсь в защитниках! Становись тогда к барьеру вместо мерзавца!

– И это благодарность?!

– Что ты ему сказал?

– Сказал, что ты влюбился, вот и кипятишься…

– Дурак! Он ничего бы мне не сделал. Император ценит моего отца. Помнит, что он был дружен с Вольтером.

Теперь Люка сам пихнул меня в плечо.

– Так что ж ты с ним развел эти турусы? Пошел бы сразу к императору и сказал, что Пикар хватает девушек просто так!

Невинно вскинув брови, я смерил друга взглядом.

– Я не стукач в отличие от некоторых. – И, оставив озадаченного Люка переваривать этот ответ, побежал устраиваться на постой.

Эти тулузские тугодумы, вроде Люка, часто достигают двух целей сразу. Он спасал меня, а спас и эту патриотку.

И почему ее лицо и голосок мне кажутся такими знакомыми?..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Сентябрь 1812 года

…Догадалась! Буду снова писать, прилежно вести этот «дамский» журнал, иначе я сойду с ума!

Я не прикасалась к этим презренно-надушенным страничкам, прервала все записи с тех пор, как пришло сообщение о гибели Алеши под Смоленском. Потом, когда дала обет послушницы, эти записи, показалось, остались далеко – в погибшем для меня навеки низком светском мире…

Но ведь писаное слово, как говаривала матушка-игуменья, может быть не только развлечением, а исповедью души. Или я ищу в этой мысли оправдание для себя, чтобы развлечься?.. Не знаю, но если не уйду, не отвлекусь от ужасов, охвативших все любимые места (если еще не всю Россию!) – как бы ум мой вдруг не помешался.

Если раньше каялась в гордыне, в своем черном раздражении на вялость наших генералов, отдавших жестоким захватчикам столько земли и даже оставивших саму Москву, то теперь… Когда на улицах увидела, кроме французских, столько других европейских знамен – немецких, испанских, венгерских, италийских, польских, – услышала столько наречий (а я-то и не подозревала о столь изобильном составе нашествия), впервые меня поразил ледяной ужас – ужас ночного кошмара. Это как если бы Земля вдруг натолкнулась на Луну. Ведь это может быть и впрямь концом. Наша обширная, но малонаселенная страна может и не выстоять против орды древних западных племен, собравшихся вдруг воедино…

А эти лошади в Успенском и Архангельском соборах?! Варварство времен Аттилы!.. Бессмысленные галльские петухи!

И страшнее всего их, почти детский, смех…

* * *

Сегодня перед Чудовым монастырем рядком лежали четверо убитых мужчин в городских сюртуках и кафтанах.

Тут же выставлен был стол, за которым сидел офицер-дознаватель. А с ним – переводчик и писарь. Рядом стояли, опираясь на ружья, или сидели на травке человек двадцать французских солдат. Новая московская власть!..

Мы, нынешние русские обитатели Кремля (точнее, все, кто здесь остался после великого отъезда) были выстроены в линию по правую руку от стола. В основном, монахи и монахини.

Писарь вписывал в свою тетрадь имя, должность или звание каждого поочередно. Дознаватель в это время приглядывался к человеку и задавал свои внезапные и каверзные вопросы, которые в переводе на русский теряли изрядную долю своей каверзности и внезапности.

Примерно это выглядело так:

«Говорите ваше имя…»

«Софья Алексеевна Толстая. Монахиня Новоспасского монастыря…»

«Вы знаете этих людей? Есть среди них ваши родственники или знакомые?»

«Нет. Никого не знаю…»

Помалу дознаватель начинает закипать:

«В двух шагах от ваших окон эти мерзавцы обстреляли авангард нашей гвардии, а вы их даже не знаете?! И никто не знает?!..»

Обведя наш строй ясным взглядом, в котором впрямь искрились проницательность и сама мудрость, как у лучшего актера в роли Цезаря, дознаватель выходит из-за стола. И вдруг начинает бесноваться, как оскорбленный в лучших чувствах король Лир.

«Ведь это не солдаты! – Он даже сбивает ногой колпак с головы у одного из убитых. – Ваша армия оставила Москву! Это же ваши местные!.. Следующий!..»

Когда двое солдат подводят бородатого монаха из Чудова, француз снова заинтересованно садится.

«Имя?..»

«Прохор Петров сын Игнатьев».

«Вы знаете этих людей?»

Монах с тяжелым чувством смотрит на трупы четырех мещан. Отвечает неторопливо и задумчиво.

«Как не знать. Этот вот – Ондрейка Смирнов, с Никольской, в лавку к нам иконы с Палеха возил. Очень аккуратный и точный человек. Почему так мало ваших уложил – не понимаю…»

Дознаватель аж привстает и впивается в монаха хищным взглядом.

«Ты был с ним?»

Но Прохор только вздохает:

«Не ходил. Я же монах. Права нет у меня губить даже вас, быков бешеных. Нельзя, к сожалению…»

Дознаватель буквально взвивается с места.

«Взять подлеца! В подвал! Поговорим там с ним по-нашему! Еще не то расскажет!»

Монаха подхватывают под руки и уводят. Уже на ходу он сокрушается:

«Эх, сказал бы я вам! Да нельзя, к сожалению!..»

Несколько сестер моей обители вступаются за Прохора, кричат на французов. Дознавателю это быстро надоедает, он рявкает короткую команду, и солдаты вскидывают на нас ружья. Сестрицы пугливо примолкают.

«Следующий!..»

Подходит моя очередь. Я знала одного из убитых и уже приготовила ответ не менее достойный и гордый, чем ответ инока Прохора. Сердце в предчувствии опасности (как знать, может, и смерти) бьется сильно и часто.

«Имя?»

«Анна… – мой голос от волнения предательски дрожит и прерывается. – Анна Яковлева дочь Коврова». – И сама тут же перевожу слово «дочь» на французский, чтобы не слышать ломаного перевода.

Дознаватель вскидывает на меня удивленный взгляд. Вдруг глаза его еще более расширяются, губы тянутся в радостной улыбке.

«А-а!.. Да это же невеста нашего Бекле! – Он даже смеется. – Отпустите. – И делает великодушный жест рукой. – Пусть гуляют, пока молодые! Следующий!..»

Меня вывели из строя. Моё место заняла сестра, и вновь послышался вмиг ставший жестким голос дознавателя.

Я была совершенно обескуражена… По какой-то инерции самосохранения отходила я все дальше от своей шеренги, и от французского чиновного стола, как вдруг перехватила изумленно-вопросительный единый и горький взгляд сестер, оставшихся на линии. Сказать «укор» и «осуждение», – значит не сказать ничего об этом взгляде.

Из дневников Жана Бекле

…Мы славно отдыхаем на Москве. Только маниакально-чистоплотные питомцы Парижа (вроде меня) в первую очередь привели себя в порядок (я имею в виду мытье, бритье и амуницию), большинство же в том же зачумленном виде, как вошли с предместья, ринулись искать столичную добычу, едва командиры ослабили постромки своего внимания. Впрочем, многие, так и не выйдя из строя, отправились за трофеями под руководством самих командиров. За примером далеко ходить не надо, Поль Кампана по всем залам и закромам таскал свое отделение за собой, как гужевую силу, а Люка предпочитал управляться сам.

Иным удалось сочетать труд мародерства и отдых. В Архангельском храме было удивительно покойно и прохладно. Отдав Перену штопать свой мундир и развалившись на двух полураскатанных шинелях, я сквозь дрему наблюдал, как Пьер, взгромоздившись на садовую лестницу, отколупывает с помощью ножа и штыка золотое тиснение от иконостаса. Рядом его солдат снимал огромное серебряное паникадило с цепей…

В действительности, я и не думал дремать. Время от времени скашивал взгляд в свою карту, полуприкрытую вместе со мной буркой, так как впредь решил оберегать свое нездоровое любопытство к местной архитектуре и топографии от любопытства товарищей…

Именно в этот миг история с озлобленной монашкой получила продолжение.

Она вновь влетела в храм на этот раз без крика, но на лице ее читались не менее сильные чувства, пригнавшие ее к нам во второй раз.

Приметив девицу, Пьер вмиг перестал ковырять золотой узор и начал старательно протирать его от пыли рукавом.

Но монашка на него и не взглянула. Через ряды спящих или штопающих свои портки солдат, через пирамиды ружей и груды военного скарба, она – о Боже! – пробиралась именно ко мне и даже не оглядывалась на соленые шуточки и смешки солдат.

Наконец она достигла моей дислокации под решеткой стреловидного окна.

– Послушайте, вы!.. – только и сумела вымолвить запыхавшаяся девушка. Ее переполняли чувства, в ней бурлила жизнь! Я поймал себя на мысли, что мне это вполне импонирует – мне, так уставшему от лицемерия и виртуозной лживости холодных дочек западной цивилизации.

Под буркой я успел свернуть и сунуть карту в портупею. Монашка уже возвышалась надо мной:

– Я требую, чтобы вы сообщили вашей жандармерии, что я никакая не ваша невеста!

Франсуа, пришивавший мой эполет, хотел было заржать, но осекся под моим взглядом.

Я встал перед девицей с самым серьезным видом.

– И рад бы угодить. Но для развода нужны веские причины, а где ж их взять, если мы не успели даже узнать друг друга?

Я почувствовал, как у нее перехватило дыхание от негодования. Девушка бросилась обратной дорогой под дружный хохот солдатни. Но мне почему-то не хотелось, чтобы она уходила. Буквально час назад я услышал от кого-то о ее конфузе у дознавателя – кстати, славного парня, с лицом балаганного актера прошлого столетия, хотя и абсолютно неотесанного в смысле политеса.

– Удивительная страна! – провозгласил я ей вслед. – Человека отпускают, а он требует ареста!

Девушка вдруг резко вернулась.

– Какое ваше дело?! – крикнула мне в лицо. – Скажите им, что это не так!

– Поздно. – Я был по-прежнему невозмутим. – Если людей поженили под сводами церкви, – я обвел пространство рукой, – это уже навсегда.

Люка и Пьер, давно подкравшиеся к нам, беззвучно покатывались со смеху…

Юная монашка, кажется, хотела плюнуть мне в лицо. Но какая же женщина плюнет в того, кто признает себя ее законным мужем (даже в шутку).

Девушка вся зарделась, мгновение смотрела на меня округлившимися и синющими, оказывается, как андалузское небо, глазами, потом опрометью бросилась вон. Но так как сей решительный демарш повторялся уже не единожды, мои солдаты успели, даже не вставая, перегруппироваться в подобие лежачих боевых порядков и умело преградить ей путь. Они явно требовали «третьего акта».

Монашка металась по кругу в поисках выхода, а я продолжал издеваться:

– Куда вы так спешите? У меня масса достоинств!

Наконец девица нашла брешь в плотных пластунских рядах, распинала и прорвала оборону моих дуболомов.

Но я тут же принял трагический вид и метнул свой главный козырь – внезапно перешел на русский.

– Ладно, иди. Насильно мил не будешь!

Она замерла в дверях и удивленно обернулась.

– Вы так хорошо знаете русский?! – вырвалось у нее явно помимо воли.

Я весьма степенно (чтобы не вспугнуть!) подошел к ней.

– Видите, я вас не обманул, у меня действительно масса достоинств, – произнес я, теперь уже на безупречном йоркширском диалекте.

– Йес, ит из! – поддержал меня Поль на своем чудовищном английском.

Лучше бы он этого не делал! Девушка вдруг прыснула. В глазах ее метнулись такие хитрые и чудные чертята-обаяшки, что я малость обалдел…

Но тут Пьер блеснул знанием итальянского, продекламировав нашу полковую «кричалку», переделанную из первых строк «Божественной комедии» бессмертного Данте.

Земную жизнь пройдя до половины,

мы получили половину света!

И вдруг монашка ответила. И тоже на языке бессмертного Данте:

– Значит, скоро получите от второй половины! – И совсем по-мальчишески выставила перед нами свой маленький кулачок.

Мы все заорали «о-о-о!!!» (некоторые непроходимые провинциалы – «о-ля-ля!», хотя сей клич давно остался в прошлом веке) и зааплодировали. А наша монахиня с гордо поднятой головой проследовала по предоставленному ей «зеленому коридору».

Все еще провожая девицу глазами, ко мне подошел Поль.

– Бекле, тебе сдавались женщины всех стран Европы. Но с русскими явно не везет.

– Ха!.. Да-а, мои землячки не столь доступны. Но для меня нет невозможного. Дайте три дня – она станет моей и позабудет о своем монашестве!

– Пари? – гаркнул Поль, тут же выбросив в мою сторону руку. Видно, только этого и ждал, засранец. Его хлебом не корми, дай заключить пари.

– Пари!..

– На что? – тут же вылезли сбоку Люка с Пьером.

– На этот ботискаф! – указал я на серебряную гору на цепях. – Гордо именуемый «па-ни-ка-ди-ло!» Кстати, средний род.

– Оно и так мое! – самоуверенно заявил Поль.

– А ты допрыгнешь? – ехидно прищурился я.

– Ага?! – Поль радостно хлопнул себя ладонью по лбу. – Идет! Проигравший сиганет на это чудо с лестницы и вон там отцепит!.. А выигравший – забирает приз. Пьер! Люка! – свидетели?!

Оба с садистским удовольствием разбили наши руки. Скрипнув зубами, я невольно потер запястье, – и на том спасибо, что в руках у них не было сабель.

А ведь это дурацкое пари может оказаться вполне полезным в отцовском деле…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Я совсем уже не по-христиански разозлилась и просто обязана была исповедоваться матушке-игуменье.

Принимая послушание, думала – просто отсекаю душу от всего, столь дорогого прежде мира, а оказывается, это тяжелый труд. Мир осиротел без моего любимого братишки Николая, взятого смоленской битвой, и стал больше не нужен. Чем сильнее убеждали маменька и папа, что я отдала уже сверх меры «дань слезам и горю» и пора «смириться», «пожалеть себя», тем более я убеждалась, что забыть Колю (истинного русского героя, с чьим обликом так мало вязалось само понятие «герой», в этом-то и ужас!) и зажить прежней жизнью с балами, выездами и охотами, с ухаживаньем кавалеров и сплетнями подруг, с прежней милой опекой родных, – уже совершенно немыслимо, потому что стало бы предательством…

Отец, помогающий Ростопчину слагать его воззвания, вызывал во мне тихую ненависть. Вожди ополчения ежеминутно требовали у него оружия и выступления навстречу отступающей армии, а они с Ростопчиным только кивали покровительственно-одобрительно и отводили безотложное дело – назавтра, на послезавтра, на неделю! Писали государю и Кутузову, истово ждали ответной корреспонденции, когда каждый день и миг был дорог! Ведь отцу не было и пятидесяти, а среди московских ополченцев мелькали полностью седые бороды.

Когда мой духовник благословил меня на послушание, конечно же, в семье произошел переполох, но менее, чем я ждала. После поняла, что сравнительно с теми делами, которых опасались (от наложения на себя рук до побега в действующую армию для отмщения французам) эта мера показалась родным вполне либеральной. Признаться, я обдумывала и два первых варианта, но… «наложение рук» – с одной стороны, как-то по-книжному лживо, с другой – противно, да и совершенно против православия, на которое теперь наступает враг. К тому же, это совершенно бы убило маменьку и особенно бабку, на что я не имела никакого права… Что касается побега в армию в мужском платье «для мщения», это дело было не в пример заманчивее. Но, глянув на свою сформировавшуюся грудь и здраво оценив прочие бытовые трудности такого предприятия, которые влечет за собой совместное житье-бытье с мужчинами в казарме, я не без сожаления отвергла эту мысль.

Монашество меня пугало своей какой-то безвозвратной темнотой, но с другой стороны – это было и славно, в этом была необходимая жертва. В одночасье расквитаться с миром, оставшимся без Коли, – вот, что было сладко… А переполох в семье вмиг погасил отец Кирилл, объяснивший papa и mama, что послушание – еще не постриг, оно дается на год, как подготовка души к долгому восхождению на небо. И в дальнейший, невозвратный путь душа пойдет, во-первых, ежели через полгода сама твердо скажет, что это – ее путь, а во-вторых, ежели ее наставница по обители увидит, что «сестрица уготована».

Тут-то все мои и успокоились: мол, до срока эта блажь сто раз пройдет, и всполошились не на шутку только два дня назад, когда стало понятно, что Москва оставляется Наполеону, а монахи и монахини, любую напасть принимающие как Промысел Божий, (то есть, и я с ними) и не помышляют город покидать…

Слава богу, все заполошные крики родных уже в прошлом. Матушка-игуменья их как-то вдруг успокоила. И она, и отец Кирилл, истинно верующие и пресветлые, все-таки, несмотря на всю их отстраненность от мира, обладают для смертных каким-то гипнозом…

Но, видно, не для всех. Очевидно, существуют истинные бездари в духовной жизни. Вроде Анюты Ковровой. И сколько бы матушка Екатерина не вразумляла, не читала мне соответствующие отрывки из Евангелий и Жития святых, во мне буйным цветом цветет ярость на развеселых французов (особенно, на одного из них!) и на всю им подвластную Европу, притащившуюся за компанию, под знаменем корсиканского бандита.

Тщетно я призываю себя к кротости, стыжу и корю за полоумную гордыню. Молюсь о даровании даров (смиренномудрия и как еще их там?..). По углам реву тихонько. Но это (нечего обманываться!) вовсе не те светлые слезы, омывающие душу, о которых говорила матушка Екатерина. Это слезы немощи и мятежа…

В келье матушки-игуменьи не было. Но за окном, с улицы приближался ее голос…

Я села в темный уголок на лавку, накапливая слезы, дабы наглядно их продемонстрировать наставнице, выслушать ее безошибочный вердикт и получить спасительное строгое задание: сколько вычитать молитв и каких, сколько дров и ведер натаскать и откуда, спать на коленях, стоя, али как еще… Тонкая жестокая наука построения души.

Голос игуменьи за окном о чем-то спорил с голосом сестры Анастасии, пожилой монахини. Подвитая широкая решетка оконца пропускала в келью мало света. Мимо протопотали постылые французские кони…

И я как-то вдруг устала и прилегла на лавочку, покамест уняв свои жалкие слезки и всхлипыванья.

– Вон натащили сколько – и мундиров, и исподнего! Стирайте, бабы русские! – говорила сестра Анастасия. – Вот я швырну им все назад!

– Они тебе швырнут, – ответила игуменья. – И так еле обитель отстояла от полка их.

Сестра Анастасия явно была недовольна:

– Так что, благословишь – стирать?

Игуменья ответила совсем тихо. Я еле расслышала.

– С молитвой стирайте. Чтоб не грела ворогов одежда, а леденила.

– И чтоб вся изорвалась, – так же тихо сделала Анастасия дополнение к молитве.

В словах сестер была некая абсолютная убежденность, и в эту секунду я не усомнилась, что все именно так с платьем неприятеля и произойдет.

Тут левее от окна, осекаясь на необходимые по всей церковной деликатности поклоны, пошел мужской старческий голос. Это на чай к игуменье явился иеромонах Исидор из Чудова. Вскоре они и зашли в келью.

Я же почему-то только тише затаилась в своем уголке. Ужасно не хотелось вставать, объяснять, показывать свои глупые детские слезы. Хотелось покойно лежать и слушать дальше… вслушаться в обыкновенную жизнь этих таинственных в своей простоте, сильных людей, отнюдь не павших духом (в отличие от некоторых).

Но игуменья зажгла свечи, и меня все едино заметили.

– Ой, гляди-ка! Спит, – охнула матушка. – Поди, ночь не спала…

– Не буди княгинюшку, – поспешно отозвался Исидор.

– Все горюет, – шепотом сказала игуменья. – Мало того, что у нее брат и жених под Смоленском погибли, так теперь и сюда их убийц принесло.

– Да ты что?!

Игуменья укрыла меня большой шалью и отошла в закуток к самовару.

– А ты думал, с чего она у нас послушница? Княжна Коврова!.. – Наставница, почти не брякая, достала чашки, сахарницу.

– Нет, знал я, что у нас худое градоначальство, – посетовал монах. – Но чтоб до такой степени!.. Отступили впопыхах в два дня. Все в городе, в храмах оставили французу! Сердце кровью обливается. Ничего у них не было готово к етой… к эвакуации.

– Так надеялись же. Боялись и подумать, что Москву сдадут, – вздохнула матушка Екатерина.

– А ты бойся, но дело делай, – страстно зашептал Исидор.

Оказывается, у моих наставников сердце болело о том же…

– Да полно. Сам знаешь, лошадей, повозки – все войску отдали. На чем город вывозить-то?

Исидор повздыхал и, показалось, смирился:

– Ой, да злато-серебро-то ладно, наживем. А вот святыни!

– Намолим.

Иеромонах добрел к образам над свечами, осенился печально крестом…

– А вот что арсенал ему оставили – то смертный грех. Там же наш порох, ядра, пушки, хоть и старые – а на стены их поставят и по нашим же русским солдатикам станут палить.

– Господи! – Матушка Екатерина выдохнула с ужасом и шумно закрестилась…

– А я видал, как наши-то минировали арсенал! – вел дальше Исидор. – Все ждал – вот-вот взрыв будет, когда наши уходили. Так, видно, и забыли впопыхах. Или спутали приказы!.. Вон какая шла неразбериха!..

– Да ты что?

– Да, а теперь уж все – не подберешься. Французы часовых поставили. А как бы хорошо! Я все пазы знаю, где фитили протянуты в секрете. Так, чай, до сих пор там и лежат… Да теперь уж всё! – обреченно махнул рукой Исидор.

А я, словно подброшенная неведомой силой, села на лавке. Я вдруг… Нет, хоть и время прошло уж, не знаю, можно ли дальше писать?..

Из дневника Жана Бекле

…Я по знакомству переселился в Грановитую палату, на второй этаж. В сентябре в Московии уже довольно холодные ночи, а в Палате явно теплее, чем на плитах храма.

Из моего окна теперь видна почти вся площадь. Нет-нет, да пересечет ее мой соотечественник, нагруженный, как муравей. На одном из несунов высилось такое хитрое сооружение из канделябров, литых конских изваяний и кубков, что Пьер, сидевший на подоконнике, не выдержал:

– Стоять! Куда?!

Солдат вздрогнул и обронил на мостовую звонкий бронзовый кубок.

– Туда! – обиженно выкрикнул он, задрав к нам голову. – Ваша рота взяла все и из того дворца и их этого! А нам что?

– Будьте храбрее и окажетесь в следующий раз первыми.

– Ха! Вы же знаете, что мы входим в город согласно приказам. Так что делитесь!

– Мне что? Спрашивай разрешения у Бекле, – кивнул Пьер на меня. – Это он – русский боярин. У него все это отобрал сто лет назад русский царь. Так что он теперь хозяин.

– О-ля-ля! – присвистнул солдат.

– Да, да, – поддержал Пьера Поль, высунувшись в свое окно. – Мы сами берем всё с его разрешения.

Солдат, нагруженный трофеями, протиснулся в двери и, тяжело пыхтя, поднялся к нам по лестнице. Войдя в царскую Приемную палату – наверное, самую шикарную казарму на всем белом свете, он прямиком устремился ко мне.

– О, господин лейтенант, – заговорил он просительно, но весьма напористо, – не позволите ли взять это?.. Как законный трофей героя страшных битв за вашу родину?

Я старательно принимал вальяжный вид и даже бросил зашивать седло, держа важную паузу. Солдат не дышал. И я великодушно сжалился:

– Забирай. Но пришли взамен хорошего вина и табаку. Я знаю, в вашей роте он водится.

– Точно! – рявкнул Поль. – Они же заняли погреба в…

– Есть, господин лейтенант! – весело козырнул наш «муравей в мундире», и каким-то чудом даже побежал прочь, согнувшись под своим баулом.

Вскоре послышались восхищенные голоса с площади.

– Эй, Люсьен, где взял?

– Там!

– В том дворце?!.. А для нас что-нибудь осталось?!

– Если Бекле разрешит! Здесь теперь везде его наследство!..

Так с легкой руки Пьера ко мне началось настоящее паломничество. А мои друзья теперь, не прикладывая никаких усилий, катались, как сыр в масле.

Впрочем, все это могло закончиться весьма плачевно.

Буквально на другой день, полковник Пикар уже прогуливался передо мной по своему кабинету, а я в полной амуниции стоял навытяжку как круглый идиот (увы, друзья у меня вырвали клятву стоять именно так!).

– Лейтенант Бекле, что это значит? Солдаты от вашего имени набивают свои рюкзаки и баулы кремлевским убранством!

Невольно я ослабил стойку.

– Думаете, они не набивали бы и без моего разрешения?

– Откройте ваш ранец!

– Пожалуйста.

Я бухнул на пол ранец, распустил ремни и откинул крышку – там были одни безупречно-уставные вещи.

– Где вы прячете трофеи? – Полковник впился в меня взглядом.

– Я вполне доволен жалованьем императора.

Помощник Пикара сделал к шефу кроткий шажок и зашептал на ухо:

– Совершенно верно, господин Пикар. Я все проверил. Бекле раздает кремлевское имущество, но себе ничего не взял. Это свидетельствуют все его однополчане.

– Вы такой бессребреник, Бекле? – подозрительно прищурился Пикар.

– Просто иногда включаю голову, – сухо ответил я. – Не надо быть провидцем, дабы понять, что все кремлевское убранство будет объявлено собственностью французского государства. И что вы лично, господин полковник, осуществите ревизию по солдатским мешкам.

Брови Пикара пошли вверх:

– И вы, понимая это, все раздавали?

Я мило улыбнулся:

– Ну, это же такая шутка. Впрочем, весьма для вас полезная. Теперь вам не нужно рыться по закуткам, чтобы реквизировать в казну взятое солдатами. Они все хранят открыто.

Пикар недобро усмехнулся:

– Так вы еще и дальновидный государственный деятель?

Я снова вытянулся и, остекленив глаза, отрапортовал:

– Только в свободное от караульной службы время!

* * *

В тот же вечер мне передали, что Пикар после нашей аудиенции был очень зол и бормотал, кружками глуша русский сбитень: «Нет, Бекле, со мной так нельзя. Хоть ты и потомок фараонов, моя паутина тебя удавит!».

Ну и черт с ним! Избавьте меня от друзей, а с врагами я как-нибудь сам управлюсь. Но Поль и Пьер ежечасно бубнят о пари. С одной стороны, это полезно, а с другой… как же мне осточертели эти вояки!

«Бекле, что же ты не торопишься к своей красавице в сутане? Уже заканчивается первый день!..», «Всего-то три дня на пари!..»

– Ты же знаешь, Пьер, чем ближе к закату, тем ближе к любви. – И я заставляю себя улыбаться.

Впрочем, едва я увидал васильки на валу за дорогой, над самым рвом, тут же, рискуя сорваться, сползал к самой кромке вала и нарвал внушительный букет. Да что это со мной такое? Эти синие цветки пахнут детством. Только там была еще желтая рожь…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Сестра Анастасия внесла тогда новый ворох вонючих мундиров и панталон…

Я едва успела сунуть свой мешок под лавку. Сейчас – в ноябре 1812-го – я могу уже спокойно вспоминать об этом.

Вызвалась натаскать воды от водовзводной башни.

– Не надо, – махнула рукой сестра Анастасия, устало садясь. – Утром постираем их проклятые мундиры. Куда ты сейчас пойдешь? Всюду их солдатня… Господи, помилуй!

Кряхтя и охая, сестрица поднялась и еще раз двадцать успела прочитать свою любимую молитву («Господи, помилуй!»), пока шла до порога комнаты.

Сердце мое часто забилось. Я уже все подготовила, надо было решаться.

И тут… На подоконник около меня легли цветы. Необъятный букет васильков и ромашек!

Следом показалась голова того самого француза. Он, видимо, забрался на каменный фундамент под окошком.

– Мадемуазель, – с самым серьезным видом начал он по-русски, – я прошу извинения за себя и за своих товарищей, если невольно мы были грубы с вами. Но этот поход, эта война – увы! – не располагает к хорошим манерам…

Каюсь, я не удержалась, чтоб не сунуть нос в цветы с живым запахом детства… Но тут же спохватилась – отодвинула букет.

– Уберите, мне нельзя это…

– Как?! – удивился француз, но тут же понял, в чем дело. – Если вы хотите стать ближе к Богу, то и ко всей созданной им красоте. Почему бы не украсить вашу смиренную келью цветами? – Букет снова тихонько подвинулся ко мне. Ни дать, ни взять – змей-искуситель, только искренне кающийся и потому-то более опасный!

Я все-таки взяла цветы – еще не зная, для чего. Или поставить в кувшин, или хлестнуть ему букетом по физиономии?

– Где были эти ваши мысли, когда вы загоняли коней в храм? – резко спросила я.

– О, я пытался удержать командование от этой дикости, но… – Он говорил с неподдельно-тяжелым чувством. – Мы – солдаты, мы обязаны выполнить приказ. Иначе, – он обозначил движением петлю вокруг шеи, – фьють!

Очевидно, некоторые люди от рождения наделены даром возбуждать сочувствие, когда только захотят.

– Вы мобилизованы Наполеоном против воли?

Он совсем потупился. Ему явно было досадно признаться. Очевидно, это как-то ущемляло его мужскую или воинскую гордость.

– Как и многие мои несчастные друзья, – выдавил он все же из себя с тяжелым вздохом.

А я все-таки поставила цветы в глиняный некрашеный кувшин.

– Хотите, пройдемся?.. – дрогнувшим голосом вдруг спросил он. – Свежий воздух, я надеюсь, ваша религия не относит к скоромным излишествам?

Разумеется, это была уже невозможная наглость. Я тут же хотела об этом сказать и хлопнуть перед носом у нахала ставнями, как вдруг… одна мысль заставила меня мгновенно изменить решение.

– Хорошо. Только выйдем из калитки порознь…

Быстро наклонившись, я забрала мешочек из-под лавки.

Из дневников Жана Бекле

…Признаться, я не ожидал столь скорого успеха. Эта дурочка верила каждому моему слову. Даже становится как-то тоскливо и скучно. И тем не менее, как это ни странно и как бы это ни было некстати, я почти влюблен…

Сойдясь после монастырской калитки у больших зеленых облаков в форме деревьев, мы двинулись по тропинке в направлении кремлевских башен. Монашка не возражала. Сейчас даже не вспомнить, это направление я выбрал осознанно или оно как-то само задалось?..

Я вежливо забрал у девушки мешок, с которым она вышла. И монашка с благодарностью его отдала. Удивительно, как быстро она перестала дичиться и ненавидеть агрессора!

Впрочем, пока сзади виднелось небольшое здание ее монастыря, девушка шла быстро. Даже оглянулась пару раз. Но за поворотом она укротила шаг и даже первой затеяла светскую беседу.

– Как вам в Москве?

Хотя теперь мне кажется, она спросила это машинально – так поддерживают бросовый дорожный разговор.

– Великолепный город! – не стал я кривить душой. – Только несколько холодноват. Гостеприимства мало.

– О, еще бы! – улыбнулась монашка.

– Я ведь был здесь раньше, много лет назад.

– Поэтому вы так хорошо говорите по-русски? – кажется, она теперь интересовалась искренне. Я тоже оживился:

– Правда – хорошо? Мне почему-то это очень важно.

Тут перед нами прямо из поленницы, что твой призрак, вырос часовой. И я смекнул, что это уже территория не нашего полка.

Преградив нам путь примкнутым к ружьецу штыком, солдат спросил пароль.

Я сказал вполголоса:

– Шейлок в Венеции.

Часовой ответил, опуская ружье:

– Медичи в Лондоне.

Мы с монашкой проследовали дальше. И буквально еще через четыре поворота и два поста, девушка вдруг забрала у меня мешок.

– Извините, там, в Чудовом монастыре живет мой дедушка. Он иеромонах. Я это ему несу. – И встряхнула мешочек.

– Что-нибудь вкусненькое? – уточнил я с ехидцей.

– Да нет, рясу ему постирала. Вы уж, пожалуйста, дальше за мной не ходите. Неудобно. Спасибо, что проводили.

– Нет уж, давайте я здесь подожду.

– Так ведь я надолго, – заупрямилась монашка.

Впрочем, это вполне сочеталось и с моими планами.

– Ну-у… я все равно здесь, по округе похожу, Кремль посмотрю. Рядом с этими могучими башнями поразмышляю о вечном. Встреча здесь! – я глянул на часы одной из башен. – Ровно через час, идет?

– Право, не знаю… – она уже явно торопилась.

– Так вас же без меня обратно не пропустят. Видели караулы? – выложил я неопровержимый довод и выкатил страшно глаза. Но она только к моему удивлению, шаловливо засмеялась:

– А я теперь тоже пароль знаю.

– Ха-ха, все равно вас не пропустят, – кивнул я на ее рясу, – в русской форме. Прошу прощения.

– Ну, хорошо…

Сей довод, кажется, подействовал. Жаль, что я не успел нежно пожать ее руку…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…За углом, вот он этот кустарник, который я приметила издалека.

Бдительно прислушавшись и глянув по сторонам сквозь ветви, я выхватила из мешка нестиранный прусский мундир, кинула на веточку и одним махом сорвала с себя рясу. Знал бы этот Бекле, что он потерял, небось не отпустил бы так легко.

Впрочем, о чем это я? Слышал бы меня мой Коленька…

Неужели я, начав кокетничать с врагом поневоле (ради нашего победного дела!), так вошла во вкус, что… Уй! Стыдоба какая!..

Из дневника Жана Бекле

…Черт! Я едва не саданул себе кулаком в челюсть! Идиот, снова не спросил ее имя и сам не представился! Неужто я растряс весь политес в этом восточном походе?!

Но довольно романтических терзаний! Ни друзей, ни врагов рядом нет, причина оставления полка ясна как день. О пари знает сотня человек! Итак, я один и почти у цели…

Я влез на пригорок. Не высовываясь сильно, как дозорный перед дислокацией врага, сверился еще раз с отцовской картой, определился поточнее на местности и скатился на ближнюю тропку с пригорка.

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Хоть пруссак был явно недомерком, его мундир мне все же оказался кое-где велик. Но я предусмотрительно прихватила с десяток заколок и прямо на себе ужала мундир и панталоны, где следовало. Кстати, делала это первый раз в жизни. До этого только смотрела – как лихо с такими делами справляются горничные, белошвейки и портные.

Отстригла с кивера часть конской гривы и прилепила себе смешные юношеские «усики».

Из дневника Жана Бекле

По идее, я в этом каменном, шлифованном стальными веками колодце, вывернутом наизнанку в сухое пустынное небо, готовился уже ощутить что-то вроде зова предков, что ли? Но не ощутил. То ли болезнь иронии, давно сидящая во мне, то ли… сами обстоятельства и цели моего визита в родовую башню притупляли чувства.

…Поднимаясь вверх внутри башни, я отсчитывал ступеньки. Сбился и вернулся вниз, к колодцу. Начал считать еще раз.

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Французский капрал у дверей арсенала был так огорчен, что даже опустил оружие.

– Это что же, вас, немцев, тоже запустили в Кремль?

– А вы против? – рыкнула я с тем мужичьим хрипом, за который меня вызывали на «бис» во всех домашних спектаклях.

– Вы же стояли в Ямской слободе?.. Кстати, пароль! – рявкнул он, малость опомнившись.

– Медичи в Венеции!

– Балда! Шейлок в Венеции! А Медичи в Лондоне! – засмеялся он. – И вдруг смягчился. – Ладно, парень. Вы, пруссаки, не обязаны знать назубок историю еврейских капиталов! Хотя без них, я полагаю, наш поход не состоялся бы…

Он опустил ружье и явно настроился пофилософствовать.

– Мне дела нет, что вы там полагаете! – решительно заявила я, стараясь держать тон понахрапистей. – У меня приказ командования – осмотреть помещение, – кивнула на железную дверь. – Надо понять, хватит ли места для пороха и ядер немецкого войска!

Тут подошел второй часовой, поправляя свои панталоны. Я и предположить не могла, что для мужчин не существует азов этикета вне женского общества!

– Хе, они там с ума посходили?! – гаркнул он, глядя на меня весьма неодобрительно. – Неужели в Ямской слободе мало складов?

– Там всюду сырость. – Я старалась возражать максимально логически. – И предместье – не место для хранения огневого запаса. Русские могут сделать набег.

– Да они теперь, наверное, пятки смазали до Урала, – махнул рукой солдат, но все же отпер дверь и отвалил ее в сторону, скребя по разбитому камню: – Пожалуйста, смотрите. За смотр денег не берут. Но без бумаги за подписью полковника или самого императора не дам внести сюда ни ящика. Видите, – зашел он следом за мной в полумрак арсенала, – все почти до предела заставлено нашим запасом.

– А где русский запас? – покрутила я головой.

– Ха! Это сплетня, что русские все побросали. То ли не было тут ничего, то ли успели уволочь. Да и ладно, у нас своего полно! – Он по-хозяйски шлепнул ладонью по верхнему ящику.

Я только глазами хлопала. Ах, дедуня Исидор! Собирает что попало!

– Дружище, дай хоть померяю по месту, сколько может нашего сюда поместиться? – Я достала тесемочку-аршин. И, видно, размотала ее так заправски, что часовой аж зевнул, достал курительную трубку и отправился на воздух…

Из дневника Жана Бекле

Проверив еще раз количество пройденных ступеней, я начал отсчет тонких кирпичиков-плинф вдоль стены от проема бойницы…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Я отсчитывала шаги от поворота, попутно прикладывая к стенке свой аршин. Плевать было и на шаги, и на аршин: главное – описанная Исидором угловая ниша, где заложен фитиль, тайно протянутый к ящику…

Мельком сообразила: значит, наши все-таки успели все вывезти, потому и не взорвали склад! Зря ругался Исидор. Пожалели старинную башню!.. Но здесь лежит теперь не меньше – а, поди, много более! – французского добра. Вернее, зла. Лютого зла – современного и беспощадного: кремневые ружья, усовершенствованные пушки, зажигательные бомбы, смертоносные гранаты. Все то, что помогает корсиканцу во главе Европы подчинить мою Россию, побивать сотнями наших русских защитников – дворян и простых ополченцев, офицеров и солдат…

Право, вспоминаю теперь, что не было секунды, когда бы не хотелось броситься куда глаза глядят от этих ленивых (но до поры, до поры!) часовых, от темного нагромождения смерти в ящиках, от всей этой жуткой новизны безумия и риска! – умчаться без оглядки в смиренную и безопасную келью, где можно до утра молиться за Россию, за ее героев – и живых, и погибших. За Коленьку…

Но я понимала, что если сбегу, то искренно, всем сердцем молиться уже не смогу, а значит – и Бог не услышит.

Всем ли сердцем я с ними, с Колей и с Россией, выяснялось именно сейчас.

И сквозь ужас как будто с закрытыми глазами летела, летела… И тряслась, и трусила, но не могла теперь остановить свое движение.

Из дневника Жана Бекле

Нужная плинфа была заменена явно неродным стене, более красным и шершавым, чем надо, кирпичиком.

Я с трудом, но все же быстро выломал его своим кинжалом. Дальше стояла старинная плинфа.

Я начал пробовать ее лезвием по краю… Ни малейшей щелки! Итальянские кирпичики в древнем растворе лежали, как влитые! В сердцах я ударил рукояткой ножа в центр плинфы. И тут…

В стенной глубине что-то случилось! Я услышал короткий механический шорох, и… плинфа, как живая, выдвинулась на два ногтя мне навстречу, точно издавна ждала! Я очумело смотрел на нее несколько секунд, потом вскинул руки и с двух сторон, двумя лезвиями – кинжала и ножа – вытянул кирпичик далее и уже после рукой вынул совсем…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Вот он – запал!.. Обмазанный смолой жгутище (я сразу вымазала руку). Он уходит дальше в темноту, за поворот. Все правильно!

Проверять приводит ли он к пороху – нет времени. Часовые уже беспокоятся – советуются, правильно ли поступили, дозволив мне промерить арсенал? Не доложить ли командиру?

Не выдать бы им раньше времени тайник!..

Из дневника Жана Бекле

Я вытянул на свет увесистую серебристую (явно серебряную) трубку – какие со времен Египта отливают для важных бумаг. Хотел назвать «футляр», но так назвать сию древнюю вещицу с цветочно-звериным узором – ни язык, ни перо не поворачиваются.

С усилием свернул крышку. Из серебряной трубки застенчиво выглядывал краешек пергаментного свитка…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Слышу мерный шаг по ступенькам крыльца – один часовой начал ко мне подниматься. Все! Не успела!

Но вот второй его окликнул и начал что-то тихонько говорить. Тут я как сумасшедшая выхватила кремень и – о чудо! – обычно во всех играх с соседскими мальчишками такая неумеха, с одного удара высекла огонь!

Поджечь просмоленный жгут – было делом еще одной секунды. Лишь бы он шел куда надо, и не было обрыва на другом конце! Ведь я так и не видала порохового заряда. Вдруг его давно нашли французы?..

В следующую секунду часовой уже входил под тесный свод арсенала. А я бежала вон. Хватило же ума в последний миг замедлить шаг. А то бы меня попросту схватили за рукав.

– Герр лейтенант, – не в пример суровее, чем раньше, сказал капрал. – Никак не можем более вам предлагать свое гостеприимство. Пойдемте к командиру.

– Уже излишне, – как можно беззаботнее взмахнула я тесемочкой. – Здесь не поместится и малой доли нашего добра. Мне это помещение неинтересно!

Сходя с кирпичного крыльца, я деловито покручивала головой, словно взыскуя в округе новых подходящих зданий, и затылком чувствовала взгляды капрала и его солдата… Только не оборачиваться! Еще десять шагов и – поворот! Сказав себе это со всею решительностью… я вдруг побежала. Сзади тут же взмыли крики часовых…

Но в тот же миг ахнул такой гром небесный – словно июльская гроза клубилась точно над моею головой!.. Мимо угла домика, за который я успела повернуть, с визгом пронеслись обломки бревен, кирпичей, колес, веток… Не поручусь, но мне даже показалось, что в числе прочего свистели и ядра.

Из дневника Жана Бекле

…В этот миг мне показалось, что я опять в шеренгах при Бородине. Столь изрядная взрывная волна жахнула по моей башне, что четырехсотлетняя кладка дрогнула. Откуда-то сверху посыпался песок…

Невольно пригнувшись, я оступился, и бесценная трубка выскочила у меня из рук. Я поймал ее у самого пола, сунул за пазуху и запрыгал через три ступеньки вниз, на улицу – понять, что там стряслось?!..

Ноздри щекотал отвратительный букет из запахов сгоревшего пороха, селитры и кирпичной пыли… По улице туда-сюда сновали солдаты. Я некоторое время пытался отловить кого-нибудь за рукав, наконец, отчаявшись, гаркнул:

– Что это было?!.. Что?!

– Арсенал рвануло! – ответил один на бегу и махнул рукой в ту сторону, откуда в небо колонной поднимался густой черный дым.

Затрубили тревогу. А сверху еще падали какие-то ошметки, щепки и пепел…

Я цапнул за шкирку другого солдата:

– Кто? Диверсия?

– Ну не само же! – только отмахнулся тот. – Ясно – партизаны!

Через пару минут я уже подбегал к развороченному мощным взрывом зданию. По обломкам гуляло широкое, хотя почти прозрачное на ярком солнце, пламя. Несколько солдат, пригнувшись, спешно сбрасывали последние камни с двух безжизненных тел. Видимо, это были часовые.

Вокруг уже собиралась толпа. Один солдат был еще жив. Его пробовали расспросить: «Ты что-то знаешь, приятель? Что было?..»

Тот пытался ответить заплетающимся языком: «Пру… пру…». Видимо, бедняге уже грезилось, что он несется вскачь и хочет удержать лихого скакуна, безвозвратно несущего его в преисподнюю.

Я вдруг вспомнил о своей монашке и поспешил в направлении монастыря, где обретался ее балованный дедушка. Вернее, в поисках этого самого направления, так как события последних минут заметно пошатнули во мне все ориентиры по кремлевской географии.

Я на бегу спрашивал всякого встречного и поперечного: «К Чудову монастырю так попаду?», и получал в ответ что-то вроде «сейчас не до монастырей», в лучшем случае – «здесь где-то рядом», пока на очередном повороте едва не сбил с ног миниатюрного прусского офицерика, совсем юного. И мундир, и личико – все в копоти, со смешными, будто приклеенными усами…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Он выскочил из-за угла, как чертик из коробочки, чуть не сбил меня с ног.

– Герр лейтенант, вы не из Чудова монастыря?

Я с трудом перевела дух.

– Да, да, – ответила по-немецки, как он и спросил.

– Не видели там девушку?

– Хо, Чудов – мужской монастырь! – Я постаралась скабрезно улыбнуться. Уж не знаю, как вышло. Хотелось бы увидеть со стороны эту кривую рожу.

– Да, она пошла к своему деду! – впопыхах он, видно, не улавливал мимических нюансов.

– О! – хлопнула я себя по киверу. – Видел! Старик и молодая девушка! Оба напуганы и спрятались в погреб. Но у нее все хорошо, не беспокойтесь! А вас, наверно, ждут в полку?

Он застыл, будто пораженный Откровением небес. Ох уж эти французишки! И как они смогли завоевать полмира, не имея никакого навыка к военной дисциплине?!

Вражьи горны все сильнее заливались. К старым трубачам с разных сторон присоединялись новые. Даже мне, московской барышне, было известно, что они играли сбор.

Француз плюнул наконец, махнул рукой и помчался назад – видимо, в расположение полка.

Поистине диво, что он не заметил в моей руке знакомого ему мешка! Всё оттого, что на углу мы столкнулись нос к носу, и он не смотрел вниз.

В купине, куда я возвращалась за мешком с моей рясой, я уже не дерзнула переодеться. Всюду слышался солдатский топот, по самым немыслимым направлениям носился враг – точно осы потревоженного роя…

* * *

В своем монастыре я тоже застала жуткое оживление. С толкотней и бранью оккупанты расхватывали во дворе с веревок свои тяжелые и влажные еще прусские, баварские, австрийские мундиры и белой пенкой овевающее их белье. Многие тут же спешно одевались.

Невысокий немец с жаром требовал у настоятельницы свой пропавший мундир. Матушка Екатерина, кажется, была всерьез растеряна и отступала к поленнице перед наседающим берлинцем.

Я, пряча лицо от сестер, быстро обогнула дом и забежала с одного из черных входов. Сестра Анастасия что-то недовольно прокричала вслед. Уж так старалась крикнуть по-немецки – никакого смысла не было возможности понять.

– Куда вы, месье?! – ахнула в коридоре сестра Авдотья на родном, французском. – Здесь женские кельи!.. Эти баварцы с ума, что ли, посходили?!

* * *

Забежав в свою келью, я заперлась, метнула на пол кивер и кинулась к умывальнику…

Прусский лейтенант с площадной бранью рылся в грудах нестиранных еще мундиров, когда я, подкравшись сзади, успела сунуть его мундир, сапоги и кивер заодно в чан с мыльной пеной и даже притопить деревяшкой.

– Это что, очередная диверсия?! – гневался пруссак. – Я должен быть в строю по тревоге!

Он, ошалело моргая, начал еще раз пересматривать оставшееся на веревках.

– Герр офицер, а в чане вы смотрели? – подала я исполненный сочувствия голос.

Пруссак сделал стойку на мой чистый немецкий, как кот на ведро свежей рыбы.

– Я уже смотрел там, фройляйн!

– Посмотрите получше! Там, кажется, есть еще что-то на дне.

Берлинец сразу вытянул из мыльной пены мундир. И, видимо, вмиг опознал его по ярким нашивкам. Впервые я увидела у человека на лице одновременно умиление, радость и злобу. Но ничего, обошлось. Офицерик поахал, поохал и, воздав хвалы апостолам, отдал полоскать мундир…

А я, даже не взглянув матушке Екатерине в лицо, вернулась в свою келью и… упала на пол перед деисусом.

Я благодарила за чудесный успех моего предприятия, а слова не шли…

Я все доказала, я теперь была всей душой, всей жизнью своей с Родиной, а страшная тоска брала за сердце…

Я благодарила за свое чудесное спасение в этой адской кутерьме, а перед глазами хрипели два доверчивых французских часовых, раздавленных обломками каменной кладки…

Из записок полковника Пикара

Военачальники Великой Армии и хозяева русской столицы стояли строем перед нашим императором. Среди них в этот раз был и я.

По своему обыкновению, сначала император молча походил вдоль строя, и вдруг, развернувшись к моему начальнику, сказал:

– Каким образом был взорван гвардейский арсенал? Так и вашего императора взорвут – пуфф! – нервный взмах руками, – а вы только пожмете плечами?

Мой генерал, покосившись на меня, шагнул вперед. Я чуть заметно кивнул ему, еще раз подтверждая уверенность в своей информации и полную ответственность за все советы.

– Мой император! Все караульные доносят, что в Кремль в течение дня не входил ни один чужой – ни военный, ни гражданский.

– Так значит, это кто-то из своих? – начавший было вновь прохаживаться, Наполеон развернулся, нахмурил брови.

Генерал в ответ открыто и требовательно глянул на меня. Что же ему оставалось? Удивительно, но этот тугодум не ожидал такого поворота событий.

Я шагнул вперед и ответил преспокойно и истово – уже самому императору.

– Из бывшего населения в Кремле находятся только монахи и несколько смотрителей дворцов. Все они наперечет. Никто не приближался к арсеналу.

– Вы их всех допросили? – спросил Наполеон. Великий человек сразу ухватывал самую суть.

– Допрос продолжается в данное время, – не моргнув, солгал я. – Часовые возле арсенала могли бы пролить свет на это дело, но они погибли.

Наполеон прошелся вдоль шеренги.

– Ищите, господа. А на тебя особая надежда, мой хитроумный Пикар. – Он взял меня за плечи и выпрямил сильные руки. – Найди мне русского шпиона!

Хоть я и смотрел завороженно в очи Бонапарта, но почувствовал, как рядом побелел от злости мой сметливый генерал. Если так пойдет дальше, не за горами времена, когда я займу его место!

Затем обсуждались другие вопросы…

Наполеон вдруг стал принюхиваться к воздуху. Мы все тоже начали встревоженно водить носами. Император подошел к окну.

– А это что за дым? – Он опять хмуро повернулся к нам. – Еще что-то взорвали? Признавайтесь!

Мы стояли уже с полчаса и знали ровно столько же, сколь и Наполеон. Выручил дежурный офицер, недавно сменивший товарища.

– Ничего не взорвали, мой император! – отчетливо доложил этот мальчик. – Всюду усилены караулы!

– Откуда же несет этот дым? – недоумевал Наполеон. – Что-то ведь горит…

– Так точно!

– Что именно?

– Москва, мой император!

* * *

Спустя каких-то полчаса я уже вел допрос штатских, превращая собственное плутовство в святую истину. Встав из-за стола, прохаживался перед задержанными. И поймал себя на том, что нечаянно (истинный Бог, совершенно невольно!) копирую повадку Бонапарта.

Я постарался одним движением смахнуть с себя приставучую олимпийскую тень и вернуться к своему иронично-занудному стилю.

– Итак, на первом этапе расследования каждый из вас должен будет сказать, что он поделывал от семи до восьми часов пополудни. После этого он будет немедленно отпущен, если найдет свидетеля своим словам. Не обессудьте, но данный свидетель должен прибыть не из вашей среды, а из господ офицеров и солдат императора. В противном случае, вы остаетесь, и после отделения «зерен от плевел» мы начнем второй этап расследования.

Здесь я позволил себе милую улыбку с оттенком сожаления. Разумеется, сожаление было о том, что мои слушатели пока и не подозревали, что под «вторым этапом расследования» мною нежно подразумевается небольшой походный пыточный станок, собранный в соседней комнате.

В конце концов, все сделали оперативней и проще.

В зал заводили сразу по нескольку человек – офицеров и солдат близстоящих полков. Каждый смотрел на задержанных русских и вспоминал, кого из них и где он видел с семи до восьми вечера…

По очереди наши солдаты двигались вдоль строя и указывали на тех, кому могут обеспечить железное алиби.

– Да-да… Буквально за секунду до взрыва этот человек колол дрова…

– А они несли воду для стирки…

– А аббатиса сразу выглянула из окна. Я точно помню…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…В итоге отпустили матушку-игуменью, многих сестер, несколько мещан. Вокруг меня опустели уже оба стула у стенки. Французские солдаты все тянулись вереницей мимо. Они входили в одну дверь и, выполнив свой долг перед тайной полицией, выходили в другую.

Вот, кажется, прошли уже все. Взгляд французского начальника, сидящего за полированным овальным столом, все чаще останавливался на моем лице с выражением какого-то невинного сарказма.

И тут вошел Жан! Почему-то не козырнул дознавателю, как все его предшественники. Пошел вдоль ряда стульев. Дознаватель в тот миг не смотрел на меня, и я попыталась сделать Жану некий знак – глазами и вообще всем, ставшим на секунду самым бедствующим в этом скорбном мире существом. Жан нахмурился, силясь разгадать мой знак…

Но тут резко обернулся дознаватель, и я оставила попытку.

А Жан между тем, поравнявшись со мной, радостно обернулся к следователю:

– Ну, тут совсем просто, месье Пикар. Эта послушница как раз в означенное время ходила к своему дедушке-аббату в Чудов монастырь. Я сам ее сопровождал.

Полковник взял зловещую паузу. Мне показалось, что в его глазках-щелках замерцало что-то вовсе нехорошее… Но в следующую секунду дознаватель уже улыбался.

– Ну-с, давайте заодно отпустим и дедушку. – Как бы в предвкушении доброго дела потирая ладони, Пикар повернулся к оставшимся на стульях русским. – Где же он? Вы его видите? – с улыбкой обернулся он вновь к Жану Бекле.

Жан, косясь на меня, обводил взглядом задержанных. Уж совсем было остановился на одном благообразном старичке… Но старец сам отвел глаза.

– Право, дедушку я не запомнил, – со всем простодушием, какое только мог изобразить, признался Жан Пикару. – Да я его и видел как-то мельком. Мы сразу пошли назад.

Следователь встал из-за стола, тоже простодушно улыбаясь.

– Так может быть, он сам представится, – обернулся он к нашему ряду, – и мы его отпустим вместе с внучкой? Мадемуазель, здесь есть ваш родственник? – участливо спросил он у меня.

Вновь повисла пауза. «Видимо, вот оно, – просквозила мысль, – начало гибели!..»

– Здесь его нет, – ответила я.

Если бы следователь, приковал свое внимание ко мне одной и насел разом с простыми вопросами, он бы выиграл, а я погибла. Но, видимо, месье Пикар решил, что я уже придумала, как отпереться, и оставил меня еще на несколько секунд в покое. Он подошел к игумену Чудова монастыря, сидевшему под изразцами небольшой печурки.

– Ваше высокопреподобие, в вашей обители проживает родственник этой мадемуазель?

Игумен замялся, опустил глаза.

– Вы знаете, вполне возможно. Мы не… не всегда… помним родственные связи своей паствы.

– Но они должны быть зафиксированы в монастырских книгах, не так ли? – Пикар смотрел пронзительно-доброжелательно.

– Вполне возможно, – совсем насупился игумен.

Месье Пикар засмеялся.

Но тут Жан, видимо, успев что-то сообразить, быстро придвинулся к полковнику, почти взял за рукав.

– Господин Пикар, позвольте переговорить с вами без свидетелей?

Полковник глянул на него внимательно.

– Пожалуйста. – Он обернулся к остальным: – Выйдите все в другой зал.

Я выходила предпоследней. И на самом пороге не могла не обернуться, чтобы глянуть еще раз на месье Пикара и Жана Бекле.

Тут Жан самым невинным тоном возьми да и скажи:

– Аня, останься, пожалуйста.

Я даже вздрогнула.

Полковник недовольно напрягся. Едва ли ему пришлось по вкусу, что кто-то раскомандовался тут без спросу. Еще секунда – и он бы одернул нахала. Но Бекле уже вовсю тараторил, взяв дознавателя под руку:

– Видите ли, мы с вами французы и понимаем, что такое для француза честь женщины, тем паче, если эта честь – в его руках! Только поэтому я выдумал какого-то мифического дедушку! (Я слушала и смотрела на Поля с самой горячей благодарностью.) И не смог признаться, что мадемуазель никуда не пошла, а весь вечер, не отлучаясь, провела в моем обществе. Без иных свидетелей… (Я вся вспыхнула, но удержалась от комментариев.) Порукой тому – цветы, что стоят в ее келье, сорванные моей рукой. Право, цветы не имеют интереса лгать или преувеличивать.

Здесь Пикар резко обернулся ко мне и буквально впился своими рысьими щелками.

– Это так, госпожа?

В данной ситуации залиться краской для меня не составило труда. Обреченный вздох тоже вырвался сам по себе – абсолютно естественно.

– Так это или нет?! – неожиданно грубо повторил вопрос полковник, подойдя ко мне вплотную.

– Я надеюсь на ваше благородство, месье, – робко кивнула я. – Что вы не станете разглашать эту новость в кругу моих соотечественниц. Моя честь и так уже отчасти скомпрометирована.

– Мы очень вас просим, барон, – обронил доверительно Жан. Сама деликатность!

Пикар ушел от нас к противоположной стенке, постоял там, потом пожал плечами:

– Ну что ж, как истинный француз…

Жан сразу цапнул меня за руку.

– Ну, мы пошли! – И, не дав опомниться Пикару, выволок меня из комнаты.

Сзади успел звякнуть дежурный колокольчик. Но мы уже неслись по коридору. Длинный и узкий, он был снабжен множеством неясных поворотов. И мы, видно впопыхах, свернули не туда… Хорошо, что кто-то из полицейских чинов, словно выросший из ковра на одном из углов, засеменил впереди, указывая дорогу. «Сюда… Теперь сюда, пожалуйста…»

– Спасибо вам! – шепнула я Жану.

Он в ответ зашептал на ходу:

– Плевать мне на индюка Пикара, но я жду объяснений!..

– Каких?

– Если нет дедушки – значит, одно из двух. Либо у меня существует счастливый соперник, либо… вы – лихая партизанка, и этот взрыв – ваших рук дело!

– Я все вам объясню…

Коридор вдруг разветвился на два. Чин возвестил радостно: «Вам сюда!» и подправил движение Жана в дверь с золотым ободком.

– А вам сюда! – Второй полицейский, явившийся как из-под земли, утянул меня влево…

Из дневника Жана Бекле

– Месье Пикар просит вас еще на два слова, – сообщил этот чертов подручный, хотя и так было вполне очевидно, что за сервированным ломберным столом передо мной посиживает не кто иной, как незабвенный Пикар.

– Благодарю! – Я все же кивнул моему сопровождающему. – А то я чуть не принял этого месье за Людовика Шестнадцатого и не отрубил ему вторую голову.

Пикар усмехнулся.

– Я составлю вам компанию через минуту. – Я хотел выйти и догнать послушницу Анюту, назначить ей свидание (да, да, забыл напомнить сам себе, что еще до взрыва я выяснил, что Аня – не монашка, а всего-то навсего только послушница. Это сильно упрощало дело!), но… дубовая дверь за подручным полковника оказалась прочно заперта.

Я резко повернулся к Пикару, готовый его задушить.

А этот свинтус невозмутимо наполнил второй бокал и подвинул ко мне по столу. Этого я ожидал меньше всего. Одновременно уважительным и властным жестом месье Пикар приглашал меня присоединиться к нему.

В конце концов, я знал, где живет Анюта, а на столе стояло старое бургундское (где этот монстр достал его за тысячи верст от Парижа – уму непостижимо!).

Я подсел к столу и взял бокал. Рядом на тарелках порезаны были свежий ржаной хлеб и пармезанский, сухой и твердый, как кора березы, сыр. В плетеной корзинке клубились огромные русские яблоки. На отдельном блюдце – очищенные лесные орехи. Для обычной походной закуски не хватало только винограда, апельсинов и телятины.

– Поднимем по бокалу старого доброго бургундского, – Пикар взял свой бокал, – в честь нашего примирения!

Я позволил себе сначала нюхнуть из бокала, а после взять в руки и нагло осмотреть бутылку. Жест не выглядел бы оскорбительным разве между старыми друзьями или… в московском походе?

Только после этого ответил:

– Охотно, полковник. Как же вы умудрились сохранить его за всю компанию?

– Умеренность, мой юный друг. Во всем умеренность и воздержание…

Мы выпили. И чудесный вкус напитка перенес меня – хоть на одно мгновение! – в кафе на Монмартре: споры юных бакалавров, защита и опровержения Руссо, Вольтера и Монтескье, столкновения «антиков» (вплоть до дуэлей!), стихи остроумцев Парни и Шенье. Прямиком из Лиона сюда заезжал и кидал через зал на наш стол запыленную шляпу Альфонс Ламартин…

Голос Пикара, не прерывавшего свою нудную проповедь, мешал сосредоточиться на дорогих воспоминаниях.

– …живите скромнее в суровые будни, тогда вина хватит на праздник.

– Увы, я так не умею.

– Неужели? – Полковник добродушно рассмеялся, но что-то в этом смехе заставляло мгновенно собраться и сосредоточиться, как перед боем с безжалостной, гибкой и скользкой змеей. – А я думаю, вы вполне умеете. Более того, вы умеете слыть беспечным гулякой, даже транжирой, который щедро дарит громоздкие трофеи товарищам. А при этом медленно, но верно идет… к настоящему трофею. (Я внутренне вздрогнул.) К тому, ради которого вы и пошли на войну.

Пикар больше не смеялся. Уже совершенно отдельно от его «доброй» улыбки на меня из узких щелок его глаз смотрело по гремучей змее.

– Не понимаю… А! – Я заставил себя усмехнуться. – Вы имеете в виду маршальский жезл, который каждый солдат императорской армии носит в своем ранце?!

– Это прелестный афоризм Наполеона. Но я имею в виду нечто более вещественное.

– Что именно?

Пикар вновь засмеялся, выдерживая паузу. В это время все во мне переворачивалось. Что же разнюхал этот жирный боров? А может быть, всё?!..

Видимо, полковник насладился произведенным эффектом. Придвинулся ко мне, грудью втиснувшись в стол и смахнув на пол пару орехов своим белым жабо. Сказал доверительно:

– Ведь вы, хоть и провожали эту мадемуазель тем вечером, все же ненадолго разлучались, не так ли?

– Уф, а я думал здесь все уже решено! – Я невольно обмахнулся бахромой от скатерти. В узком кабинетике становилось нестерпимо душно.

– Не решено главное. – Пикар радушно улыбнулся сквозь бокал. – Кого из вас объявить русским шпионом?.. У меня достаточно поводов как для ареста мадемуазель, так и вашего – с вашим-то русским происхождением…

Он говорил нарочито обыденно, хотя и не сводил с меня взгляда. Посмеивался и пил вино!

– …и кому я отдам предпочтение – только в моей власти. Впрочем, отчасти и в вашей.

Я медленно, будто смакуя, тянул свой бокал. А мысль при этом лихорадочно работала.

– Что вы хотите? – задал я осторожный вопрос. Сознаюсь ли я «во всем», или ни в чем, или частично, такой вопрос уместен во всех случаях.

И тут Пикар грузно и как бы нехотя встал, подошел к узкому шкафчику в углу кабинета, отворил дверцу и… на свет явилась ТА САМАЯ трубка фамильного свитка!

Я даже вскочил. Стыдно об этом вспоминать, – попытался вырвать трубку из рук. Пикар насмешливо и ловко отдернул руку.

Я рванул из кобуры пистолет – и Пикар резко кинул мне трубку. Так неожиданно, что ловя ее, я пистолет уронил, и цапнул серебряный свиток неловко – обеими руками. Свернул круглую крышку – древний футляр был пуст.

Я вскинул глаза на Пикара – он спокойно и внимательно следил за мной.

Что-то заставило меня получше приглядеться к трубке… На ней был другой камень! Не кровавый гиацинт, а розовый топаз.

О Боже всемилостивый, это что же?..

Полковник невозмутимо, как лекарь душевнобольных, наблюдал все мои реакции. Уж не знаю – видно было это со стороны или нет, но я начинал кое-что понимать.

– Мне нужен первый свиток, – садясь, сказал Пикар.

Присел и я.

– Так вот кто копался в моем рюкзаке и переворошил всю постель! – Я улыбнулся через силу этой каналье.

Пикар уже снова разливал по бокалам вино.

– Мои извинения. Я недооценил вашу предусмотрительность. Кто ж станет хранить столь важный документ среди склонных к любопытству боевых товарищей. И я не стал бы.

– Вы следили за мной все это время. Почему?

Пикар пожал плечами, словно говорил: работа, мол, такая.

– Мы еще в Париже уделили должное внимание всем приближенным императора. А ваш батюшка был с ним даже дружен одно время. Накануне русской компании мы не могли не заинтересоваться пристальнее его родословной и связями.

Говоря это, Пикар осторожно забрал со стола трубку и принялся, точно в философической задумчивости, похлопывать ей о ладонь…

– Подумать только, шестнадцатый век! Великий князь и первый царь московский собирает русские земли. Причем пользуется самым надежным методом – рубит головы прежним князьям этих земель. В числе оных оказывается и ваш славный предок, сам когда-то обложивший данью весь Шелковый путь!..

Признаться, я был удивлен осведомленностью этого марсельского прощелыги в области русской истории.

– …Но боярин Беклемишев оказался весьма прозорлив. Предвидя свой арест, он решил сберечь родовые сокровища хотя бы для внуков. И вот, как пишется в романах, прошли годы…

– А сами-то не пробовали романы сочинять? – перебил я больше для собственного успокоения. – Из рыцарской жизни, например? У вас явные способности.

– К сожалению, я начисто лишен фантазии, – с притворным сожалением развел руками полковник. – Просто субретка вашей маман – мой агент. Она вовремя ухватила главное. Пацифист и друг Вольтера, Бекле-старший записывает сына, блестящего студента Сорбонны, – махнул он в мою сторону трубкой, – в ДЕЙСТВУЮЩУЮ АРМИЮ! – Тут Пикар выкатил будто от страха глаза. – И отправляет в московский поход! А сын почтительно и весело делает ать-два…

Я, хоть и смотрел на этого позорного филера и кривляку с ненавистью, держал себя в руках.

Наконец он откинулся в кресле, видимо, упиваясь произведенным эффектом, и отхлебнул вина.

– Да-а. Интересная у вас семейка!

– Хотите, чтобы мы вас усыновили?

Хоть я и держался, в голосе прозвенела злость.

– Да, я понимаю, сынок. Это твое наследство, – почти по-родственному ответил Пикар. – Отец во Франции погряз в долгах. Ему не выпутаться, если ты не возьмешь это…

– А вот это – не твои проблемы!

– …а ведь вашего фамильного клада, судя по описи, – не слушая, потряс он серебряной трубочкой, – хватит на тысячи парижских долгов!

Пусть говорит, змей, подольше. Мне бы выгадать хоть каплю времени на размышление…

Пикар уже прохаживался по комнате.

– Впрочем, теперь твоего отца – отца героя русской компании, – он похлопал меня сзади по плечу, – император вполне может освободить от всех долгов. Важно, как подать прошение! – Не церемонясь, полковник закинул голову и прополоскал вином горло. – Я сумел бы это сделать…

Из показаний сержанта гвардии Люка Превера

Сперва я обошел эту домину со всех сторон. Потом стал колотиться во все подряд ставни и двери.

На стук высунулся лейтенант, с этими филерскими нашивками. Как?.. Нет, нет, месье, я сказал: с чудесными нашивками, с самыми дивными нашивками в мире! Я никого не хотел оскорбить, месье. При виде этих ярчайших нашивок сразу вспоминается сам символ Франции – галльский петух. Ну, не уверен, как там насчет галльского, но петух вспоминается точно. В любой тюряге у людей спросите…

Хорошо, хорошо, я и хотел сразу к делу. Так вот, лейтенант мне сказал:

– Чего ломишься, деревенщина? Или не знаешь, чье это расположение?

Он, кстати, чего-то жевал, а время было не обеденное. Отметьте этот факт, пожалуйста… Спасибо.

Так вот, этот парень, воистину как боевой петушилло, попер на меня, будто оттереть хотел подальше от своего курятника… Ой, ну простите, это слово родилось от аллегории! Я имел в виду, от своего уважаемого заведения, где ему так здорово жуется.

Так вот:

– Не знаешь, что ль, чье это расположение? – спрашивает он.

А я только ответил:

– Как не признаешь по такой отрыжке ваше людоедство?

Лейтенант, видимо, попался глуховатый и стал переспрашивать меня – что да что? Да верно ли он меня понял?

Мне это, признаться, быстро надоело, и я перешел к своему делу.

– Где там у вас застрял Бекле? Ему уже в наряд заступать.

Тут он засмеялся, и говорит:

– Ха! Ничего не получится. Ищи ему замену, приятель. Он арестован.

Тут я разинул рот, а он, верный ваш служитель, даже подобрел и зашел обратно на свое крыльцо.

Из дневника Жана Бекле

Какой же я болван!!! Кинувшись на взрыв, а потом на поиски Анюты, я, не осмотрев еще как следует, до каждого темного угла вскрытый тайник, бросил его минимум на полчаса без присмотра!..

Кто ж мог знать, что за мной следят по приказанию этого питона!.. И без меня в мое дело, ради которого уже принесено столько жертв, перенесено страданий и лишений, оказался основательно просунут чужой хищный нос! И дело, спасительное не для одного меня, но для целого семейства, уже осваивается чужими.

Но следовало взять себя в руки и «жить и сражаться дальше в измененных обстоятельствах». Золотые слова порой говорит наш император.

– Ваши предложения?..

Пикар выдержал паузу, хоть и не особо большую, и твердо сказал:

– Половина. У вас же только половина свитка.

– Ну, это несерьезно! – Я сразу вскочил, как буржуа на торге, и даже ударил перчатками об стол. Начал демонстративно застегиваться.

Пикар даже не переменил положения. Разве что еще глубже откинулся на спинку кресла. Он заговорил, и я перестал шнуроваться, невольно слушая.

– У тебя нет другого выхода, сынок. Твой предок обеспечил свой тайник тройной защитой. Точные координаты клада, – полковник помотал перед собой серебряным футляром, – он спрятал в башне Кремля, под самым носом у царя Василия. Здесь царь не вздумал бы даже искать! – Пикар одобрительно засмеялся. – Наверняка, все перерыл у князя в тереме. Но князь не мог здесь спрятать и само сокровище.

Полковник встал и заходил по комнате. Неужто змеи тоже иногда волнуются?

– В свитке, который теперь у меня… – скрипел он на ходу. – Да! Я надеюсь, ты не сердишься, что на время нашей встречи он покинул свой уютный футляр? Согласись, было бы недальновидно дать тебе ознакомиться с его содержимым. Так вот. Во втором свитке, который сейчас у меня, – он глянул вдруг глазом учителя, проверяющего, бдителен ли ученик? – число шагов и поворотов. Очевидно, в твоем – само место. Но без этого свитка, – Пикар пощелкал ногтем по пустой трубке, – ты ничего не найдешь, сынок.

– Но и вы без моего – тоже! – злорадно вставил я.

– Тебе даже не выйти отсюда. – Полковник и ухом не повел. – Я буду спокойно пытать тебя как предателя нации. И до утра все узнаю. Не лучше ли договориться по-хорошему? Честно поделим, и все. Видишь, я по-русски щедр.

Тут усмехнулся я.

– А кто перевел вам свиток? Вы же ни бум-бум по-русски.

Пикар оскалился в ответ.

– Это когда же у меня были проблемы с переводчиками?

– Значит, делить на три части – и переводчику?

– О, не беспокойся! Он уже в мире ином. Перепил бургундского. – Полковник почти беззвучно и притом очень открыто смеялся. Но глаза его жили совсем отдельно от его компанейского смеха.

Я покрутил в руке только что осушенный бокальчик.

А может быть, мне как раз повезло, что взрыв вспугнул меня из башни, и что я начал метаться среди испуганных соотечественников, а то ведь прикололи бы меня в башне к старым итальянским кирпичам?

Видимо, в той дымной беготне и давке соглядатаи Пикара, скорей всего, меня и потеряли. Вот и не знает полковник теперь, куда я девал первый свиток! И ничего умнее не нашли, как перерыть рюкзаки и постель.

Тут я решил, что самое время перейти на «ты».

– А ты – редкая сволочь! По-твоему, я слабоумный, чтобы верить такой мрази?

Пикар сжал свой бокал так, что я подумал: ножка отскочит. Но через секунду он ослабил хватку.

– Не вижу для тебя другого выхода. – Он дернул шнур звонка. – Жерар! Взять лейтенанта, и в комнату номер три.

Я поднялся с усмешкой. Главное было показать, что я плюю с высокой колокольни на его костоломов. Кажется, по легкомыслию я действительно их не боялся.

– Грубый блеф, месье Пикар. Вы же знаете, что отец вам не простит и волоса с моей головы…

Пикар спокойно улыбался. Мне показалось, что разговор прервался раньше времени, полковник не успел сказать всего или придерживает что-то про запас.

…едва я увидел, что на пыточном станке разложена послушница… нет, не знаю, что тут со мной сотворилось…

Помню, я рванулся к ней, но тут же сам попал в железные тиски мордоворотов Пикара.

Полковник подошел к рычажкам своей адской машины. А я-то считал пустыми пересудами разговоры о том, что Пикар от самого Парижа волочет в разобранном и скрытом виде всю свою «механику» и собирает ее вновь по ходу приступов психоза (то в Варшаве, то в Смоленске). Вот вам и солдатские байки!

– Итак, месье Бекле, – повернулся ко мне этот поганец, – Бастилия разрушена, но, как видите, дело ее живет. Приступим к дознанию с пристрастием или… все-таки договоримся?

В клешнях пикаровских скотов я, видимо, выкрикивал что-то смешное и нечленораздельное, типа «вы не посмеете!», – до сих пор стыдно. Полковник просто терпеливо ждал, когда мои мысли и речь примут более связные формы.

– Это княжна Коврова! – выложил я последний козырь. – Вы ответите по всей строгости законов военного времени, как только Наполеон начнет переговоры с Александром!

– Едва ли их величества договорятся, – резонно заметил Пикар.

Он аккуратно пристроил руку на рычаг станка и медленно нажал…

Анюта в ужасе смотрела на вращающийся диск пилы, который приближается к ее…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Это было черт-те что! Нет, не могу писать! О чем изволите, но только не об этом!.. Я и молилась, и прокляла сам час своего рождения, и мелькнула предо мной вся жизнь… Вдруг почему-то остро и нелепо вспомнился тот миг, когда гувернантка мадам Синьяк доказывала мне, шестилетней, что французский язык и французскую историю необходимо учить всякой культурной девице. А я ревела и все хотела убежать в лес – по чернику с деревенскими девчушками. И только теперь со всей ясностью мне стало понятно, что в том детском споре я оказалась абсолютно права…

И выходит, что этот чудовищный вращающийся круг французской пилы приближался к моему de duvet touffe[2] все это время!.. чтоб разделить меня аккуратненько и ровненько на две половинки…

Жужжа и вращаясь, пила двигалась уже между пяток…

А дознаватель, торжествуя, смотрел и смотрел на побледневшего Жана. И сама не знаю почему, но именно в этом их перегляде мерещилась еще какая-то надежда…

– Ну что, ты по-прежнему равнодушен к нашим методам, мой мальчик? – обратился к Жану мерзкий палач.

По лицу Жана струился пот. Он словно не мог поверить, что этот зверь решится на такое зло.

Пила уже миновала мои колени… Я заплакала, зажмурилась, молилась только, чтобы испустить дух раньше, чем начнется ужасная пытка…

– Ваше решение? – рявкнул Пикар.

Но я видела, что Жан уже готов согласиться на что-то…

И тут за дверями, совсем рядом, раздался грохот!..

Из дневника Жана Бекле

…Грохот с каждой секундой приближался.

Все обернулись в сторону двери. Хватка пикаровских костоломов невольно ослабла. Сделав резкое движение, я вырвался, в один прыжок оказался возле станка и отклонил назад рычаг. Жуткий диск, проскрежетав еще секунду, встал.

Голова Анюты обессиленно откинулась на доски…

В тот же миг, уже непосредственно за дверью поднялся страшный крик, донеслись звуки ударов. А затем сама дверь с грохотом и визгом влетела в комнату, сорвавшись с петель.

Следом, в облаке пыли, в помещение шагнул Люка! Он был не на шутку разъярен и всклокочен. За ним с обнаженными клинками и взведенными пистолями теснились Пьер и Поль.

На них кинулись подручные Пикара. Но мои друзья быстро остановили их, приставив сабли к их шеям, а пистоли – ко лбам.

– Господа драгуны! – Побледневший адъютант полковника все же постарался сохранить видимость решимости. – Сюда вход запрещен! Господин Пикар сегодня не принимают…

– Прочь, штабной червяк! – Люка отшвырнул его с дороги, как котенка, хотя адъютант был на голову выше.

– Что? Да как вы смеете?! – зарычал тот в изумлении. – Я требую удовлетворения…

– На! – И Люка мощным ударом в челюсть отправил ретивого служаку через всю комнату – под самый станок.

Пикар опомнился и, отпрыгнув, выхватил свой пистолет.

– А ну, все назад!

В тот же миг Поль, зайдя слева, ловко выбил саблей пистолет из его руки.

– Жан, ты в порядке?

– Что за самоуправство?! – заорал полковник, прижимая ушибленную кисть к животу. – Я доложу императору, и все вы будете дослуживать в каменоломнях! Нет, все вы будете расстреляны! Во-он!..

Признаться, в тот момент его прогнозы показались мне вполне реалистичными.

Но Люка только подмигнул мне.

– Уже доложено! – И повернулся к Полю с Пьером. – Освободите-ка девицу, друзья!

Только тут я наконец вышел из столбняка и, живо отогнав приятелей, сам кинулся расстегивать, распутывать станочные ремни на монашке. При этом я, кажется, запутал их еще больше. На Анюте лица не было, она лишь невнятно лепетала: «Мерси, мерси…» Но как же славно облегала грубая ткань рясы, перетянутая натуго ремнями, все неровности этого волшебного тела!..

Впрочем, я отвлекся.

Люка по-прежнему держал пикаровских мордоворотов на мушке. Я поднял выбитый у одного из них клинок, чтобы просто разрезать ремни.

И тут Люка вдруг гаркнул:

– Сми-ирррно!!! Равнение направо!..

В ту же секунду все мужчины в комнате, в том числе и подручные Пикара, и сам полковник, невольно щелкнув каблуками, вытянулись и замерли, даже не уяснив, что к чему.

Во внезапно наступившей тишине раздались приближающиеся голоса.

– Да, сюда, ваше величество… Еще один поворот… Люка свернул сюда, судя по телам… О, да! Это здесь, ваше величество!..

В дверном проеме, сквозь еще не осевшую до конца пыль, показалась несравнимая ни с чьей иной, знаменитая черная шляпа с беспощадно загнутыми углами и светлый плащ без единого погона и ордена! О, к нам действительно прибыл император собственной персоной! Наполеон Бонапарт! Покоритель миров!..

Люка скомандовал:

– На караул!

Мы дружно втянули животы еще глубже и выпрямились так, что захрустели позвоночники. Наполеон со свитой вступил в комнату.

– Ах, вот это где!.. – Бонапарт брезгливо поморщился, окидывая комнату цепким взглядом. – Пикар, и как же все это понимать?

Полковник, заметно волнуясь, выступил вперед.

– Мой император, все эти люди, – он кивнул по очереди на меня, на Анюту и на моих друзей, – подозреваются в шпионаже и предательстве!

– Да полноте! – Наполеон иронично усмехнулся, разглядывая застывшую компанию.

Пикар тут уже унюхал, куда ветер дует.

– Мой император, как можно верить этим… – Он не нашел слов от возмущения при взгляде на моих товарищей.

Наполеон повернулся к троице и изобразил на лице удивление.

– Как можно верить Люка, который первым водрузил знамя на Шевардинском редуте?! Или юному Бекле?.. Разве вы, полковник, не знаете его отца – потомка царского боярина, но ярого противника русской тирании, друга Вольтера и моего личного друга?!..

– Ваше величество, – Пикар продолжал упрямо гнуть свое, хотя явно стушевался. – Позвольте довести дознание до конца и у меня будут доказательства!.. Но если вы мне более не доверяете, тогда примите мою отставку.

– Давно пора! – вполголоса ввернул Люка, хотя получилось изрядно раскатисто.

– Но-но! – Бонапарт успокаивающе потрепал храброго верзилу по плечу. И уже с другим, более мягким и миролюбивым выражением повернулся к остальным.

– Дети мои, – начал он, – разумеется, полковник Пикар виновен в том, что чересчур буквально понял мои гневные слова после взрыва арсенала. Но, видимо, я сам более всех виновен в этом инциденте. А месье Пикар просто переусердствовал. Отвяжите монашку…

– Это послушница, – коварно поправил полковник.

– О, то есть этот траур, возможно, и не навсегда? – оживился Бонапарт.

Я заметил, что император с аппетитом смотрит на обнаженную от щиколотки до колена Анютину ножку. Тогда я быстро, по два за раз, взрезал все ремни на Анюте, уже не пытаясь распутывать. И буквально чувствовал, как с каждым моим молодецким махом вздрагивал Пикар – бьюсь об заклад, этот мерзавец испытывал реальную боль при каждом новом повреждении любимого детища!

Освобождая девушку от последних пут, я обернулся к Бонапарту.

– Ваше величество, на самом деле послушница Анна – русская княжна Коврова. Вопреки воле родителей пожелала она остаться в Москве, чтобы лицезреть великого императора…

Хорошо, что Анюта еще не имела сил возражать!

Лицо Наполеона так и засветилось изнутри.

– О, мои глубочайшие извинения, княжна! – разулыбался Бонапарт, подал Анне руку и помог подняться.

– Позвольте мне загладить этот неприятный инцидент и пригласить вас на обед, от которого меня столь своевременно оторвал мой верный Люка. И если этот траур, – он указал небрежным жестом на темную рясу, – не обязателен для всех случаев жизни, я смиренно попросил бы вас прибыть на обед в светском платье.

– Мне нужно спросить разрешения у настоятельницы, – только и смогла выдохнуть ошеломленная девушка.

– Вас я тоже приглашаю, лейтенант Бекле, – шлепнул меня стеком по груди император. – Кстати, неплохой выбор! – Кивнул он вдруг на Анюту и подмигнул мне украдкой, направляясь к выходу.

Так вышло, что ловя его слова, на выходе из окаянного застенка я оказался рядом – то есть уже как бы сопровождал Бонапарта. Я готов был тут же отойти с поклоном, но заметил, что следом спешит Пикар, и не смог отказать себе в удовольствии оттереть его от высокой особы.

Так мы все вместе и вышли на солнышко…

– Что пишет ваш отец из Парижа? – спрашивал меня Наполеон на ходу. – Надеюсь, он в добром здравии? Я покидал его в столице, когда он мучился грудной жабой.

– Ваше величество, – бубнил сзади Пикар, – призываю вас к осторожности, вы хотите разделить трапезу с поджигателями арсенала!..

Я почувствовал, что этот ревностный служака начинает нервировать Наполеона. А точнее, Бонапарт начал тихо звереть. Он остановился и повернулся вполоборота к полковнику.

– Вы ничего не чувствуете в воздухе, Пикар? – осведомился император почти вежливо.

Наш мерзавец принялся усердно принюхиваться и озираться. Да и мы невольно стали вертеть головами.

Над городом густела сизая пелена. Отовсюду доносились команды и гневные выкрики…

– Это дым, – пояснил Бонапарт, наливаясь черной яростью. – Пока вы здесь девиц раскладываете да родословные верных солдат проверяете, в Москве загорелись уже сотни домов! Там действуют настоящие поджигатели и диверсанты! А вы, вместо того чтобы ловить их…

– Но, ваше величество…

– Пикар, хватит рассиживаться в кабинете! Марш на улицы, поближе к огню, и ловите, ловите бандитов!..

Поднявшись на ближний кремлевский холм, я увидел, как в низине за рекой закопченные солдаты, встав в цепочку, подают друг другу ведра и плещут воду на огонь.

То и дело кто-то выскакивал из огня или снова прыгал в него, скрываясь за похожими на античные колоннами седого дыма…

На самом берегу, как худые осинки на опушке, стояли русские женщины при каких-то мешках. С мешков норовили сигануть несколько детишек, но женщины с пугающим равнодушием и упорством возвращали их на место…

* * *

Меня несколько удивила относительная скудость императорского стола. Если Люка рассыпал возле нашего походного костра буквально весь ассортимент ресторанных закусок – от черной икры до арбузов и устриц, так что обзавидовался бы любой завсегдатай ресторана, то сюда, в высокие палаты императора, очевидно, уже мало что попадало, и напрашивался печальный вывод: Московия – беднейшая северная территория, да еще прибитая военным временем ниже всех критических отметок.

Впрочем, Бонапарт мог и намеренно трапезничать столь аскетично. Солдатская похлебка, хлеб, жюльен, телятина – простая, здоровая пища. Хотя я заметил и бутылку анжуйского, и пармезан.

Анюта, как лояльная москвичка, естественно, была усажена подле императора.

– Княжна, ваши манеры и великолепный французский в других обстоятельствах меня бы уверили, что вы истинная парижанка! – успевал ей делать комплименты Бонапарт, самолично нарезая телятину, – уверенно, будто карту Европы.

– Благодарю, ваше величество, – лепетала Анюта в ответ. – Но я русская и другого Отечества себе не желаю.

– О, достойный ответ завоевателю! – усмехнулся Наполеон.

Я легонько толкнул Аню ногой под столом (чтобы все-таки держала себя в рамках, не будила лиха, пока оно тихо), а сам склонился к императору:

– Ваше величество, княжна вопреки воле родителей осталась в Москве, чтобы лицезреть великого человека. – И тут же почувствовал жесткий ответный толчок под столом.

Наполеон с немного наигранным любопытством повернулся к девушке:

– Вы, правда, столь лестного мнения о моих скромных успехах?

Аня судорожно сглотнула, секунду поразмыслила, и выдала:

– Конечно. Как я могу не отдать должное гению полководца и государственного мужа… Мне особенно льстит, что ваша стратегия и тактика основаны на опыте русского гения, генералиссимуса Александра Васильевича Суворова – его победах над турками, поляками и… французскими войсками во время его италийского похода.

В зале повисла весьма напряженная пауза. Воздух уплотнился и застыл. Все мы – знатные и худородные, с орденами и без, честные и воры, гордецы и холуи – ждали реакции Наполеона.

А император вдруг захохотал. И тут же, еще без осознания причины, над столом прокатилась волна угодливого смеха.

– Боже мой, она еще и умна!.. – отсмеявшись, воскликнул властитель Европы и Африки. – Мои победы слишком велики, чтобы отказываться от предшественников!

Не ручаюсь за точность цитаты. Маршал Ней утверждал потом, что фраза дословно звучала так: «Победы Франции слишком велики, чтобы отказать кому-то в удовольствии быть нашими учителями!»

Но, так или иначе, смысл в общем тот же.

Все лизоблюды за столом немедля начали рукоплескать. Пара маршалов, ценящих свою репутацию, просто смотрели в немыслимые дали открывшегося им смысла, мудро улыбались и кивали в знак согласия, будто кони в яслях, завидевшие своего хозяина с седлом и сбруей.

Кто-то кому-то сказал:

– Великодушие – истинная добродетель великих людей!

А я против воли прислушивался, что там дальше у Наполеона с Анютой.

– Посему позвольте выразить надежду, что я смогу и впредь наслаждаться вашим обществом, – сказал император, отправляя в рот кусочек пармезана.

– Об этом надо спросить у моей настоятельницы, – скромно потупилась девица.

– Думаю, мы ее уговорим. А вас уговорим снять этот траур, – сказал Бонапарт, при этом изловчился и одним движением смахнул с головы послушницы ее темный полотняный капюшон. И тут же рассмеялся как мальчишка.

За столом вновь раздались восторженные возгласы и аплодисменты – на этот раз в адрес внешности «знатной монашки».

Пока же император радовался как ребенок своей дерзкой проделке, Анюта густо краснела. Я так и не понял, от чего? Наверно, все-таки от удовольствия…

А император продолжал развивать свой очередной маленький успех.

– Поверьте, ваша родина не погибла, – говорил он проникновенно. – Она вновь возродится…

– Я знаю… – тихо отвечала девушка.

– …под просвещенным протекторатом Французской империи, – уверенно завершил мысль Наполеон.

Я увидел, что Анюта снова собралась горячо возразить, и опять толкнул ее под скатертью ногой.

– Оставьте мои ноги в покое! – тут же воскликнула она и пихнула меня в грудь руками так, что едва не скинула со стула.

– Едва ли это возможно! – рассмеялся искушенный император. – Не только ноги, но и вся вы – как магнит для моего юного друга! Скажу вам по секрету, и не только для него!.. Право, я уже чувствую себя как в Париже! О, если бы не этот дым… Что там, Дюпон?

Генерал Дюпон, торжественно вступивший в этот момент в залу, печально улыбнулся. Он сделал несколько шагов по направлению к императору и четко доложил:

– Огонь подступил слишком близко к Кремлю, ваше величество. Оставаться здесь далее опасно!

– Что же пожарные команды? – Наполеон побагровел.

– Пожарная утварь полностью вывезена русскими из Москвы, – невозмутимо отвечал Дюпон. Он находил излишним выражение собственных эмоций по любому, даже самому весомому поводу. Он лишь констатировал факты.

Сорвав с шеи и швырнув перед собой салфетку, Бонапарт вскочил в негодовании. Словно забыв обо всех приглашенных к столу, начал расхаживать по залу.

Присутствующие в молчании провожали его взглядами, и головы в напудренных париках синхронно поворачивались то влево, то вправо.

Подойдя к окну и упершись локтем, как в ружейный приклад, в раму, Наполеон смотрел на далекие всполохи пламени… Потом раздался его глухой и низкий голос. Император говорил буквально себе под нос, но в тишине явственно слышалось каждое слово:

– Это не просто варвары, это безумцы! Как им не жаль своего города?! Они хотят войны на истребление?.. Они ее получат!..

– Пока возможно, – снова бесстрастно заговорил Дюпон, – лучше переселиться из Москвы!

– Я так долго шел сюда не для того, чтобы переселяться! – Бонапарт, зыркнув в сторону Анюты, стремительно зашагал из зала. – Куда переселяться?..

Он даже ни с кем не попрощался. Дюпон тенью проследовал за ним в соседнюю комнату. В дверях мелькнула карта на широкой стене… Дверь так и не прикрыли.

– Русские войска предположительно на юге, – твердо докладывал Дюпон. – Значит, безопаснее будет на севере.

– Я никуда не уйду! – кипел Наполеон. – Надо только найти место, где нет этого гадкого смога!

– Дым уже всюду.

– Армия, выросшая в пороховом дыму, перенесет и это.

– Разумеется, войска потушат огонь, – вздыхал Дюпон, – и затем займут квартиры в уцелевших домах. Но вам было бы целесообразно на время пожаров…

– Что вы предлагаете? Где карта?.. Что там, на севере?..

Я уже тактично топтался в дверях. До сих пор не понимаю, что меня дернуло за язык – уж точно не жажда угодить Наполеону и не благородное волнение за его высокую особу!

– Ваше величество, там есть Путевой Петровский замок. – Бонапарт и Дюпон одновременно обернулись ко мне. – Вам там будет удобно, – уверенно добавил я.

Не получив как приглашения, так и запрета, я бодро прошел к карте и пальцем ткнул верхнюю часть.

– Я однажды побывал там в детстве и наверняка вспомню дорогу.

– Вы уверены? – с надеждой спросил император.

– Неподалеку было родовое поместье отца, которое он продал пятнадцать лет назад, – пояснил я ситуацию. – Для этого отец и приезжал тогда в Россию. А я… был еще дитя.

Наполеон подошел ко мне и с пафосом, по своему обыкновению, взял меня обеими руками за плечи.

– Ведите же, мой первый верный россиянин!

– Ваше величество… Спасибо, только я давно француз.

– Не стесняйтесь своей родословной, – Наполеон снисходительно похлопал меня по плечу. – Именно она сейчас сослужит Франции важную службу. А вскоре все люди будут гражданами мира. Моего мира!..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Мимо бежали солдаты с мешками песка, с досками. Раздавались короткие злые команды. Один из подручных Пикара, выглядывая из-за столба коновязи, следил за нашим разговором.

Матушка-игуменья на каменном крыльце своей кельи скорбно возвышалась надо мной и Жаном. Я хотела бы встать с нею рядом – скорее «прибиться к своей», но игуменья всем своим видом показывала, что стоит по центру узкого крылечка столь монументально и прочно, что место рядом надо еще заслужить.

Жан старался излагать проблему весело и бойко, но я чувствовала его скрытое смущение:

– Матушка, дело в том, что император желает видеть княжну Коврову при дворе, а она без вашего благословения не может этого сделать.

Настоятельница отвечала весьма сухо:

– Император нынче далеко, в Санкт-Петербурге, дорога туда дальняя…

– Ну, вы же понимаете, я говорю о том императоре, который неизмеримо ближе…

– А-а, ты про супостата… – протянула, будто только сейчас поняла, игуменья и взглянула на меня в холодном изумлении. – И ты просишь моего благословения на это?!

Я так и вскинулась:

– Матушка, нет, конечно! Это он просит… И супостат их – тоже. Представляете?..

Игуменья сошла с крыльца и стала отбирать с холстины в таз хорошую сухую свеклу, репу и морковь.

Жан, видя, что разговор склонился не в ту сторону, принялся тараторить:

– Послушайте, при дворе Бонапарта Анне будет гораздо безопаснее, чем в этом дыму, среди мародеров всех мастей! Кстати, я только что едва вырвал ее из рук одного психопата! – оглядевшись по сторонам, Жан скроил такую мерзкую рожу соглядатаю Пикара, что я невольно прыснула, а филер, верно, сгорая от стыда, укрылся за столбом.

По лицу игуменьи пробежала тень сомнения. Жан, увидев это, начал настаивать еще горячее. Следом за матушкой Екатериной он теперь тоже забрасывал овощи в таз, который та держала. Причем, не глядя, Жан в основном кидал гнилую репу и морковь. А игуменья в раздражении выбрасывала плоды обратно…

– За французов я еще, допустим, поручусь, – тараторил Жан, – но тут всюду черт-те кто шляется, в этот поход мобилизовали отбросы всей Европы…

Игуменья вдруг, явно осененная некой тайной мыслью перевела глаза с меня на Жана и обратно.

– Матушка, а перебирайтесь-ка вы все в Петровский замок, – подлизывался Жан. – Вы ежели не сгорите тут, так угорите. Задохнетесь же, ей-богу!

Игуменья только вздохнула.

– Давайте, я пару телег вам подгоню да десяток драгун дам, чтоб упаковаться помогли, – гнул свое Жан.

Игуменья поставила таз на крылечко и выпрямилась.

– Ничего, Бог милостив, – решительно сказала она. – Генерал Раевский звал – мы не поехали, а с вашими нам тем более не по пути!

Жан даже опешил на секунду от такой великой непоколебимости. И ударил кивером о землю!

– Ну, я тоже тогда не поеду!.. Здесь моя рота! Пусть супостата его штабные размещают!

Я невольно прижалась к матушке Екатерине, когда Жан пришел в неистовство. А игуменья глянула еще раз на него, на меня и сказала:

– Вы подите-ка охолонитесь пока, сударь. Нам с сестрой Анютой побалакать надо…

Жан подобрал кивер и замахнулся им в сторону коновязи. Соглядатай Пикара отлип от столба и бесшумно ретировался…

* * *

Сидя в келье матушки Екатерины при свечах, мы тихонько разговаривали.

– А супостат что?.. – расспрашивала настоятельница.

Я все честно пересказывала:

– Ну, он про Суворова ничего даже не возразил. А сказал, мол, достойный ответ завоевателю… Вот. И что надеется и дальше наслаждаться моим обществом.

– Ох, надо бы тебе ехать, – вздохнула вдруг игуменья.

Я вытаращила глаза.

– Как?!..

– Здесь-то сейчас станет посвободнее, ежели антихрист перебазируется. И я весточку нашим передам через Фому-истопника. А потом – ты слушай! – я к тебе пошлю сестру Анфису, как бы навестить. Коли ты за одним столом со злодеем хоть изредка сидеть будешь, сведенья твои для войска нашего бесценными станут.

С меня вмиг слетело все хвастливое воодушевление. Оказывается, сестра Екатерина не столько обо мне печалилась, сколько о деле.

– А я смогу? – через минуту спросила я робко.

– Говорю же, сможешь. Поезжай. – Игуменья с неженской силою сжала мне руки. Первой встала, перекрестила меня, благословляя, и поцеловала в лоб.

Из дневника Жана Бекле

Еще раз убедившись, что филеров нет, я вытянул свиток из-под яшмовой плитки и аккуратно просунул под кожу седла…

Дверь казармы открывать пришлось коленом. И я едва не зацепил полковника тайного ведомства. Пикар хладнокровно уклонился от налетающей створки.

– О, Господи! – притворно ахнул я. – Ведь так до смерти можно напугать!..

– Уезжаете?

Я прошел к коню, надел седло.

– А вы еще сидите в своем кресле, Пикар? – затягивая подпругу, я обернулся к полковнику (воистину, лучше было не стоять к нему спиной!). – Что ж вы не тушите пожар? А, господин тайный дознаватель? Здесь уже попахивает предательством нации!

Я погрозил полковнику пальцем и продолжал седлать коня.

Пикар подошел ко мне вплотную.

– Знаете, я вам больше скажу. Предательством нации пахнет вообще все. И везде.

В его словах сквозила явно выстраданная философская нота.

– Да что вы говорите? – Я затянул вторую подпругу.

– Возвращайтесь быстрей из Петровского замка.

– Будете скучать?

– Вы – тоже.

Я, приостановившись, усмехнулся:

– А если я доложу императору все о родовом тайнике и о ваших проделках? Не поменяемся ли мы с вами местами в пыточной комнатке?

Пикар не отвел взгляда – пялился все так же насмешливо.

– Не доложите. Это можно было сделать либо сразу – и еще во Франции! – либо уже никогда. Заложив меня, тем самым вы признаете, что сами собирались утаить ваше сокровище от любимой империи, и весь героизм нашего великого похода для вас – просто пустой звук! Наполеон таких обид не забывает. Да и доказательств против меня у вас нет. Не говоря уже о втором футляре. В итоге, лишите себя сразу и всего – и карьеры, и богатства.

Что-что, а логику и даже психику противника этот прованский выскочка просчитывал на пять ходов вперед.

– Вы предлагаете довериться вам? – невинно улыбнулся я. – Разве после того, как мы обменяемся свитками, мне не насыплют крысиного яда в бургундское? Или вам проще пристрелить меня в затылок в первом же бою?

Пикар рассмеялся своим скрипучим, хотя и не лишенным обаяния, смехом и похлопал меня по плечу:

– Возвращайтесь, Бекле. Я вас научу, как защититься от меня. С этого дня, как ни странно, я тоже в этом заинтересован.

После этого он развернулся и пошел через пустынную площадь уверенным солдатским шагом.

Я вытер пот со лба. На другом конце площади Пикар, не оборачиваясь, щелкнул пальцами и к нему тут же присоединился соглядатай, вынырнув из-за куста.

Я задумчиво смотрел им вслед…

Через площадь промчались с какими-то баулами, видимо, «спасенными из огня», мои однополчане. И я вдруг только теперь смекнул, что мне напоминает вся эта их беготня с мешками, сумками и ящиками с момента нашего вступления в Москву…

Лет двадцать назад мирные крыши Парижа овевал ветер свободы, равенства и братства. А чуть ниже якобинцы в малиновых повязках и просто горожане в засаленных и драных сюртуках так же рыскали, что-то искали, выгребали из шкафов и сундуков, отламывали, заворачивали, волокли…

Я, как сейчас помню, трехлетний, сидел на горшке, когда раздался страшный треск ломаемых дверей, в столовой со звоном просыпались на пол ложки, вилки, хрусталь, а в мою спальню вбежал революционер-якобинец «с пылающим взором» и начал потрошить шкафы.

Я, не слезая с горшка, передвинулся в угол, за огромный комод. Оттуда в приоткрытую дверь была видна гостиная, где хозяйничали два других революционера, а мой отец, попыхивая длинной трубкой, покачивался в кресле-качалке с самым философским видом.

Якобинцы как раз опрокинули перед ним навзничь буфет, и отец запыхал трубкой чаще. Революционер, наведавшийся в мою комнату, добрался до комода, увидал меня, быстро щелкнул ногтем по горшку подо мной, сказал «фарфор» и, недолго думая, столкнул меня с горшка. А верней, выхватил его у меня из-под попы – да так резко, что я шмякнулся об пол.

Я подумал и даже не заплакал. Но, помню, крикнул в дверь гостиной с изумленным любопытством:

– Папа, а почему дядя такой злой? Почему он все отнимает, даже мою каку?

– Он не злой, сынок! – с пафосом крикнул отец в ответ. – Он в своем праве! Мы с тобой присутствуем на великом событии – праздновании торжества свободы, равенства и братства…

В это время кто-то грубо оттолкнул отца с дороги. При этом кресло его прокрутилось вокруг оси, и отец, как ни в чем не бывало, продолжил свои объяснения:

– Ну, конечно, не с феодалами братство, а между собой… – сказал он, как бы примиряя свои слова с грубостью непрошенного гостя.

В это время два якобинца начали яростно отбирать друг у друга соболью шубу, отрывая рукава и пиная друг друга.

– …и это – великий процесс, – вещал отец, – торжества свободной частной воли над предрассудками феодализма!

В этот миг, как воплощенное торжество частной воли над всеми предрассудками, из столовой вылетели грязные портки одного из «борцов за свободу», и тут же раздался крик мамы.

Тут стоическое спокойствие отца отчасти было поколеблено.

Вбежав в столовую, я увидел, как отец приставил пистолет к кудлатой башке дядьки, нависшего над мамой.

Тот, воздев руки и даже кланяясь и извиняясь, но с недоброй ухмылкой стал пятиться к дверям. И вдруг, уже у выхода, выхватил из рукава нож и метнул в отца.

Отец же с проворством, которого я меньше всего ждал от него, уклонился (нож воткнулся в картину в дюйме от его головы!) и выстрелил.

Якобинец рухнул, даже не пикнув.

Вместе с мамой отец быстро загрузил его в освобожденный другими грабителями шкаф. Так как во всем доме стоял грохот и треск падающих и ломаемых шкафов, дверей, комодов, на хлопок отцовского выстрела, видимо, никто не обратил внимания.

Но едва мои родители успели прикрыть дверцы шкафа, через гостиную промчались еще трое якобинцев.

Сидя на дверцах упавшего шкафа, отец и мать проводили их взглядами. Причем, у матери взгляд был полон ужаса, а у отца – восхищения.

– «Демократия приходит опоясанная бурей», говорит Карлейль! – воскликнул отец.

– Хорошо, но что мы будем есть? – спросила мама.

– Мы будем трудиться!

– Не смеши… Ты умеешь печь булки или тачать сапоги? По-моему, только делать долги – твоё основное уменье!

– Ну, на первое время, пока мы не научимся ремеслам… – отец поскреб растрепавшиеся букли и вдруг хлопнул себя по лбу. – У меня же в России осталось имение, под самой Москвой! Надо поехать и продать его!

– И как можно скорее! – подхватила мама. – Пока свобода и равенство не добрались туда раньше. Мы с Жаном, – она погладила меня по голове, – составим тебе чудную компанию. Знаешь, хотелось бы немного отдохнуть среди предрассудков феодализма!..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Когда мы с игуменьей вышли, Жан уже ждал, выбивая трубку на приступке. Рядом в поводу, подвязанном к ограде, стоял в полной сбруе его соловый конь. Раз конь был в единственном числе, стало быть, Жан не имел уже надежды забрать меня с собой и явился только попрощаться.

Впрочем, он и сам, казалось, призадумался: надобна ль ему эта поездка? Завидев нас, он тотчас заговорил:

– Все, я пишу записку нашему гениальному супостату, мол, должен отказаться от великой чести…

– Благословила я ее, – перебила игуменья. – На подвиг сей. Едет она.

Жан даже кивер сдвинул на затылок.

– Но и ты, парижанин, смотри – не давай ее в обиду!.. – строго добавила матушка.

– За это вы можете быть спокойны, – опомнился Жан.

– Клянись!

Тут принесло ветром откуда-то горящую паклю. И Жан, сметая ее пепел с рукава, поклялся так:

– Чтоб я сгорел!

Игуменья перекрестила его своим святым Распятием. Жан в почтительном поклоне поцеловал ей руку. Все-таки он мог быть очень милым, если только хотел. И еще в поклоне, поразмыслив малость, поцеловал в руках у матушки Екатерины православный крест.

* * *

Впереди, то исчезая, то являясь за деревьями, мелькала кавалькада наполеоновской охраны и свиты.

Моя буланая шла тихой рысью рядом с соловым жеребчиком Жана. Мы все время отставали, словно некие гуляки или, по крайней мере, наименее заинтересованные лица во всех исторических событиях, к которым так рвались те, что скакали впереди.

Жан уже около четверти часа глубоко молчал (чему я безмерно удивлялась), и вдруг с деланной усталостью сказал:

– Я с этими хлопотами совсем забыл о маленьком нюансе. Так все же это ты взорвала арсенал?

При этом он так неожиданно и просто перешел на «ты», что и я для себя неожиданно просто ответила:

– Да, я.

Но Жан, видно, и надеяться не мог на столь легкомысленное и дерзкое признание. Он резко осадил коня. Я придержала своего.

– Час от часу не легче! Так я тащу в штаб императора шпионку?!

– Не знаю, еще ни разу в жизни ни за кем не шпионила, – надулась я.

– Ага. Ваша специальность – диверсия? – спросил он вдруг с еврейским акцентом. Я не удержалась и прыснула. С первой встречи поражаюсь его дару в самые серьезные моменты всех смешить! Он тоже улыбнулся, и мы пустили коней шагом.

– Подумаешь, взорвала один склад, – заносчиво молвила я спустя некоторое время. – А вам что за дело? Наш склад был – не ваш же! Хочу – взрываю, хочу – нет! Какие претензии?

– Да. Я как-то не подумал… – Жан в замешательстве почесал затылок. – Скажите честно, Бонапарта убивать не будете?

– Да за кого вы меня принимаете?! – Я даже лошадь остановила. – Хоть он и враг, но он… в гости меня пригласил, за стол посадил, а я его… Хотя… – Тут я на секунду задумалась (причем, немного напоказ) и лукаво покосилась на Жана: – Его самого в гости не звали, и стол не его, и обед не его. Я еще подумаю об этом…

– Выходит, я вам внушил мысль о террористическом акте? – деланно ахнул Жан.

– Выходит, так, – презрительно дернула я плечиком. – Да вы не волнуйтесь, мне нельзя никого убивать, я ж послушница.

Жан снова начал озираться, привставая на стременах. Точь-в-точь как за несколько минут до разговора, когда он еще всё молчал.

– Э-эх, послушница… Ну что, арестовать вас, послушница, что ли, пока вы дел не натворили? – Он глядел на меня, а словно спрашивал больше себя. – Пока вас пикары всякие не загрызли, может, спрятать где-нибудь в лесу?..

Вдруг он ухватил под уздцы мою буланую и резко повернул с дороги – на темную сырую колею, неприметно петлявшую в чаще. Не успела я пискнуть, Жан пустил обеих лошадей в галоп. Тонкие ветки так и засвистали мимо, но ни одна не хлестнула меня. Жан скакал на полкорпуса впереди и так уверенно, будто по знакомой до кочки и буерака тропе.

– Что вы делаете?!.. Куда мы?!.. – обретя наконец дыхание, завопила я.

– Я отвечаю перед аббатисой за вашу безопасность! – отвечал он на скаку.

– Не смейте за меня решать!.. Я должна быть рядом с Бонапартом!

– Какая же рядом с ним безопасность, если он на вас уже глаз положил… Уж тут ни я вас не спасу, ни вся ваша шпионская сеть.

– Что-о?!..

– И вообще! – Жан вдруг окоротил коней, и я стукнулась подбородком о холку. А Жан приблизил свое лицо к моему и раздельно произнес: – Хватит уже лезть в мужские игры, Аня!

Я задохнулась от возмущения. А он взял в жесткие шенкеля своего коня, молча огрел мою буланую плетью, и мы вынеслись машистой рысью в поле…

Из показаний сержанта гвардии Люка Превера

Издали я видел, как мой боевой товарищ Жан Бекле с девушкой смотались в лесок. Ну и что, мне надо было бить тревогу? Вот вы часто головой качаете, месье дознаватель, а я тогда и головой не покачал. Потому что повидал гораздо больше вашего. Вот вы цокаете языком. А я ведь даже… Нет, вру, языком и я поцокал, глядя, как они скрываются в чащобе. Точно-точно – я тогда поцокал языком!

А потом я так и доехал со всеми до самого Петровского замка. Оглядывался часто, но сзади уже никого не приметил. Жан со своей послушницей уже нас не догнал.

Наш великий император, выйдя из кареты, нюхнул воздух и сказал:

– Право слово, святые угодники, как же здесь хорошо! Почти не несет гарью.

А потом глянул – Жана нету.

Ну, я тут, понятно, пошел врать, выгораживать друга.

– Едва он завидел крыши вашей новой резиденции, – говорю, – смекнул, что миссия его исполнена, и сразу объявил мне, что хочет вернуться в роту. Не хочет, чтобы товарищи подумали, что он пользуется случаем отдохнуть от службы.

– Вот настоящий офицер, – обратился ко всем наш император. – Если бы все офицеры в моей армии были такими!..

Ну и пошел было вверх по лестнице, в сам замок. Да тут его как молнией ударило, опять он оборачивается:

– А где ж княжна-послушница?

Все молчат. Снова мне отдуваться. Ну я и говорю:

– Она… остановилась помолиться.

Император тут поморщился в досаде:

– Тоже, – говорит, – излишнее усердие. Найдите-ка и пришлите ко мне и того, и другую…

Что же делать? Вытянулся я во фрунт и козыряю: будет, мол, исполнено!

* * *

Обратной дорогой я во все стороны головой крутил – где же эти чертята схоронились?

Один раз обрадовался – топот услыхал. Но тут же разобрал, что едут не два коня, а двадцать минимум. Спрятался я в лесок, гляжу: действительно скачут человек двадцать русских, у всех – наши сабли и ружья. Ну, думаю, наверно, едут в нашу армию вступать, не иначе. Император им же волю от помещиков и русского царя объявил. Конечно, им теперь самое время за него повоевать. За долгожданную свою свободу.

Хотел на радостях из чащи объявиться и принять их скопом в императорскую гвардию.

Да что-то в рожах их такое было… Ну, не знаю, как сказать. В общем, не стал я открываться. Пусть, думаю, едут с Богом.

А впереди, над русской столицей, тянулась лохматая смрадная туча. В такую Москву после вольного ветра полей заезжать не хотелось.

А как доехал я до полка, мне каптенармус выдал два ведра. Уже все, даже офицеры младшего звена, занаряжены были на борьбу с пожарами.

Пьер и Поль шатались от усталости, чумазые, как негры, сверкая сумасшедшими белками.

– Люка, ты возвращаешься один? – присвистнул Поль. – А Бекле что, поменял нас на эскорт Наполеона?

– Молчи, плебей! – прикрикнул на него Пьер. – Куда тебе до князей, чьими именами называют башни!

– Идиоты, – решил я примирить их, – все самое трудное походное время Жан был в строю и не кланялся пулям! Он же повез туда свою монашку! – Я скатился с седла и постучал Полю ведром по голове. – У Бекле остался один день, чтобы выиграть пари!

– А как мы узнаем?

– Если он вернется в православной рясе! – захохотал Пьер.

– Нет. Если княжна навсегда скинет рясу!

– Дудки!.. – без усилия перебил я обоих. – Победу засчитаем, если они вернутся в одном седле!

Мы ударили по рукам.

– А я думаю, он просто смотался от Пикара, который повадился рыться в его ранце, – предположил созерцательный Жерар.

Но тут подъехал наш бригадный генерал и заорал на каптенармуса, на нас, на закопченный храм с треснувшим куполом, на вялые цепочки гренадеров с мешками и драгунов с ведрами – на весь свет, прямо как при Бородино, когда ему прижало ногу отскочившим от лафета колесом:

– О, снова этот нескончаемый французский треп! Быстрее! Ведра взяли? Песок?.. А бочки погрузили?.. К пожару на Мясницкой бего-ом – арш!..

Мы и потопали вместе со всеми.

Вот тут я и услышал гармонику… Такая тихая гармоника, как в сладкие времена. На подобных пиликали лучшие наши музыканты, вечно притворяющиеся бродягами, на самой макушке Монмартра…

Она каждый раз наполняла меня необъяснимой тоской, потому что в мотиве ее и самом голосе было всегда поровну страсти и скуки, куража и уныния, счастья и горечи, радости и печали. А значит, – ничего нет. Все напрасно…

Я отстал от товарищей, видимо, ничего не услышавших за лязгом своих ведер, грохотом сапог и скрипом телег. За собственным трепом и хрипом команд.

А я почему-то услыхал и быстро нашел взглядом гармониста. В широкополой шляпе, за полями которой не видно лица, в светлом вытертом плаще, похожем на старинную шинель без погон, он сидел у небольшого костерка на краю площади и тихонько наигрывал… Кто это был? Не солдат – точно, и не офицер. Но едва ли местный…

Завороженный, я хотел подойти к гармонисту. Кажется, даже окликнул его. Но с другой стороны площади раздался пронзительный свист Поля, а Жерар и Франсуа, две самых больших бестолочи Европы, выкатившись на телеге, чуть не сбили меня с ног. И когда я снова оглянулся, никакого гармониста уже не было…

Из записок полковника Пикара

…В храме, где квартировал Бекле, мы с Басьеном перевернули буквально все. Едва последний солдатик убежал на борьбу с пожарами, мы вышли из притвора, заперли дверь на засов с коваными узорами и взялись за дело.

– Вот здесь – его место, здесь он спал, – сразу ткнул пальцем Басьен.

На всякий случай, мы обшарили постель с закатанными в две шинели жалкими драгунскими пожитками. Потом простукали под ней все яшмовые камни, хоть надежды было мало.

Затем начали простукивать маленькие саркофаги царевичей по периметру храма…

Басьену на нос капнул воск, и он вздрогнул, как испуганный котенок.

Я глянул вверх – на люстру на цепях. Почти все свечи в ней прогорели. Дрожало лишь четыре огня на толстенных свечах, явно не родственных люстре – так как в пазах они стояли наклонно. И только одна, пятая, свечка не была зажжена и стояла ровнехонько, хоть и была того же самого диаметра, что и остальные.

И указал Басьену вверх, и он помчался искать лестницу. Это оказалось не таким уж простым делом, поскольку практически всем лестницам окрест было присвоено звание пожарных, и все они были мобилизованы на тушение горящих кварталов.

Тогда Басьен перекинул через балку под куполом веревку, второй ее конец примотал к какой-то решетке, и как отяжелевшая от долгих лет жизни в городе обезьяна стал карабкался наверх.

Через три минуты он подал мне свечу, плотно обмотанную снизу – в той части, которая скрывалась в подсвечнике, старинным пергаментом.

Я даже засмеялся от счастья!

Мы быстро вышли из здания и пошагали через опустевшую задымленную площадь.

– Поскорее найди переводчика, – сказал я Басьену на ходу.

– Остались только монахи, – ответил он с понятным сомнением.

– Нежелательно. Они – чертовы патриоты, их трудно потом угостить…

– Поищу в самом городе, среди погорельцев.

– Валяй.

Басьен побежал к ближним башенным воротам.

И одновременно я услышал тихую гармонику. Она играла так намеренно покойно и притом тревожно, что я, завороженный этими звуками, замедлил шаг. По-особенному хриплая мелодия словно силилась напомнить мне что-то… Не просто Париж. Я никак не мог сообразить! Совсем остановившись, я начал крутить головой и практически сразу заметил на краю пустынной площади сидящую у костерка на бревнах одинокую фигуру в дореволюционной шинели и шляпе, прикрывающей полями лицо.

Я медленно пошел, как бы мимо, по мере приближения стараясь заглянуть под шляпу и рассмотреть лицо музыканта. Когда мне оставалось буквально три шага, он вдруг спросил по-русски, по-прежнему не поднимая головы:

– Я слыхал, вам нужен переводчик?

Я знал язык в размерах бытового разговорника и с готовностью ответил на русском:

– Да, мне не-об-гот-димо. Я за-плат-чу за услугу.

Тут я сделал попытку, наклонившись, рассмотреть старика – его голос показался мне странно знакомым! Но лицо русского до глаз было прикрыто мокрым газовым шарфом, что не мудрено при таком сильном задымлении вокруг.

– Не возражаю, – сказал гармонист, – только глаза плохо уже видят. Там крупный текст?

Пару секунд поразмыслив, я достал из манжеты пергамент и развернул перед его лицом.

А гармонист возьми и цапни свиток снизу свободной рукой.

– Пожалюйсто, толькоу с моих рук, – попросил я, потягивая осторожно свиток на себя.

Но гармонист не отпускал. Все это уже начинало весьма и весьма меня беспокоить. Басьен и все остальные подручные были сейчас далеко. Я тянул свой край на себя, а русский, словно издеваясь, к себе.

В панике я сунулся свободной рукой за пистолетом. Но гармонист опередил. Под гармоникой, оказывается, у него тоже был наготове пистолет. В ту же секунду его ствол уперся в мою щеку.

Только тут русский поднял голову (неплотно повязанный шарф остался на шее), и я ахнул… В дымном полумраке из-под широких полей боливара на меня смотрел сам отец окаянного Жана – Бекле-старший, чертов вольтерьянец и высокородный бродяга Анри. Густая сеть морщин его худющей обветренной рожи была напряжена, как сетка матадора, – со всей холодной решимостью и точностью расчета.

– Анри Бекле!.. – От изумления я даже выпустил пергамент. И Анри, не отводя ствола пистоля от моего носа, тотчас с удовольствием уставился в старинный шрифт.

– Да, этот достаточно крупный, – одобрительно кивнул он, точно разговор наш и не прерывался никаким эксцессом, и его глаза забегали по строчкам.

Анри то хмурился, то останавливал взгляд в недоумении на каком-то слове – как видно, древнерусский текст офранцузившемуся русаку давался далеко не без усилий.

Внезапно он начал хохотать, даже и не дочитав до конца. Словно забыв обо мне, Бекле ближе подвинулся к свету костра, а пистолет пихнул, как в кобуру, куда-то в клавиши гармоники. Он читал и хохотал, вытирая шарфом стариковские слезы.

– «Его подлейшеству, величайшему мерзавцу Европы, псу смердящему Франку Пикару, царь и великий князь всея Руси челом бьет!..»

Наконец Бекле снизошел и до того, чтобы перевести мне этот, в полной мере идиотский, несмотря на все свои премудрости, текст. И швырнул свиток мне за ненадобностью.

– Щенок! – невольно вырвалось у меня. Кулаки сжались сами. Я пнул со змеиным шорохом свернувшийся свиток. Но все же овладел собой. Подобрав пергамент, быстро потер истонченную кожу – так и есть! Строки смазались, моя ладонь стала синей!

– Да, сынок всегда знал русский язык лучше меня, – усмехнулся Анри, глядя на шевеление алых отсветов и полос над Замоскворечьем.

Распинав головешки костра в разные стороны, он закинул за спину гармонь и подобрал небольшой саквояж.

– Но ведь пергамент настоящий! – зачем-то выкрикнул я.

– Просто срезанное поле с настоящего свитка.

Сказавши так, Анри, уже не оборачиваясь, пошел через площадь.

Вот оно что!.. Так вы еще не виделись, голубчики! Ну, постойте у меня! Тут настал мой черед приосаниться.

– С одного из тех свитков, – ясно, но без крика запустил я ему вслед.

Анри тут же застыл, будто остановленный пулей. Даже затылок его выглядел ошеломленным. А гармошка за плечом явно напряглась.

Он обернулся и со всей аристократической злостью, на которую был способен, уставился на меня.

– Давно ли вы в Москве, месье Бекле? – осведомился я с самой изысканной вежливостью.

Анри в несколько шагов пересек пространство между нами и ухватил меня обеими руками за жабо и позументы ворота. Можно было бы сказать: как своего холопа, если б русские холопы носили что-либо подобное – жабо и позументы.

– Где мой сын?! – прорычал Бекле-старший.

– Как? Вам еще не сказали?! Он сопровождает императора в Петровский Путевой замок.

Но барон не унимался.

– Я проехал в Москву через Путевой дворец! Другие дороги кишат партизанами.

– Как же вы решились? В одиночестве, без слуг?..

– Ты идиот? Кто же едет за тысячу миль без слуг? Одного слугу убили, второго заарканили и уволокли в лес мужики под началом каких-то небритых гусар!.. – Он произнес это скороговоркой, чтоб поскорей вернуться к главному. – Не заговаривай мне зубы, Пикар! Где мой сын?

– Вы проезжали Путевой дворец?.. – продолжил я с издевкой. – Как же вы его там не приметили в обществе очаровательной княжны?

Анри прижал меня с силой к каким-то кадушкам.

– Жан выехал сюда еще вчера!

Я был настолько ошарашен этой новостью, что даже отбросил прочь его цепкие клешни.

– Черт!

Видимо, в моей реакции было столько неподдельной тревоги, что Бекле, проморгавшись, растерянно опустил руки…

Из дневника Жана Бекле

Наконец мы с Анютою вынеслись на берег Клязьмы!..

Из записок полковника Пикара

… – В обществе какой, ты говоришь, княжны?

Анри немного успокоился, вытащил трубку, кисет и развалился на бревнах.

– Ковровой, – пожал я плечами.

Бекле передернул плечами, точно от внезапного мороза, поднял одну головешку, отколол каблуком уголек и сунул в трубку под табак.

– И ты не знаешь, где его искать? – Теперь он глядел на меня явно насмешливо. И вообще как-то вдруг расслабился.

– Где же? – спросил я как можно более вкрадчиво.

Барон запыхал трубкой, как боцман. Вот она, деградация нашей аристократии!

– Как переводчик, если ты заметил, я – фанат своего дела, – сказал он наконец. – И, как я понимаю, в твоей библиотеке найдутся не менее любопытные экземпляры московских пергаментов.

– Разумеется, найдутся. Особенно для тех, кто осознает современные финансовые потребности библиотек, – понимающе кивнул я.

– Вероятно, они испытывают огромный дефицит средств?

Его трубка все-таки плохо курилась. Наверно, табак отсырел. Анри все выковырял вон и стал набивать трубку заново. Я держал наготове тлеющую головешку.

– Мы явно на пути к взаимопониманию. Пойдемте ко мне, барон, выпьем бургундского…

Он искоса взглянул на меня.

– Я предпочитаю анжуйское. – Бекле извлек из саквояжа оплетенную бутылку. – Причем на воздухе – среди солдат и дыма.

Эта семейка вся страдала паранойей – что сынок, что папа. Впрочем, в данном случае сей вид сумасшествия был весьма разумен.

Со смачным чмоком вырвав пробку, барон сделал огромный глоток из бутылки. Я скорчил осуждающую мину попротивнее.

Но Анри жестом, не допускавшим возражений, протянул бутыль и мне…

* * *

Уж не знаю, но если вся русская аристократия такова – то есть имеет чудесную способность находить выпивку в достойных объемах всюду, хоть на разоренной смоленской дороге, хоть в горящей Москве, – то воевать здесь нельзя. Дружить с ними тоже опасно. Лучше было бы выкупить Шелковый путь, как Берсени-Беклемишевы при ханах и великих князях, и бочком пройти по нему без соприкосновения с русским народом в золотой Индокитай.

Наше совещание с Анри импровизированно продолжалось и за перевернутой кадушкой, где по золе перекатывались бутылки, бутылищи, бочонки, штофы, полуштофы и так далее с анжуйским, шампанским, бургундским, пенным полугаром, малвазией, мадейрой, водкой анисовой, пшеничной и тому подобными напитками. Затем перекатывающийся и булькающий по бокалам, кубкам, кружкам и рожкам расклад продолжался у речки, потом у какой-то изумительно прохладной железной решетки, потом среди каких-то звонких ящиков и бочек в темном погребе, где барон поджег скатерть для освещения…

И что уж совсем поразительно, в этих тяжелейших условиях нам удалось выработать более-менее приемлемые условия для обоих.

– Итак!.. – говорил Анри, своей варяжской дланью вливая в меня последние капли из какой-то темной и квадратной емкости. – Я беру не более одного слуги. И ты не более! И только клинки, ни одного пистолета!..

Иногда мне удавалось отползти, спасаясь. Но Анри полз следом со своими кубками и штофами, ловя меня за панталоны…

– Как вы не поймете, – тяжело выдыхал я, валясь, – мне незачем вас убивать. Напротив! Мне важен ваш… ну… живой авторитет, чтобы ваш отпрыск… упрямый… Чтоб дошло уже до него наконец, что такое социальная справедливость… хотя бы…

Тут я, кажется, начал размахивать руками и орать. Одним словом, «социальная справедливость»! Барону пришлось меня утихомиривать, вновь используя как средство свои руки и мое горло.

– Ну все, тихо-тихо-тихо, – приговаривал он. – Тсс… И что это, по-твоему? Социальная вот эта справедливость?..

– А это просто… Вы мне отдаете половину и всё! Всё!..

Тут я подполз к нему лоб в лоб и горячим шепотом принялся втолковывать:

– И сразу обнародуете эту вашу… свою… счастливую находку. Как случайную! Император поморщится, но отберет не больше десятины.

Помню, я убедительно мотал головой…

– Во дурак! – изумлялся Анри. – Тебе же нельзя столько пить!.. Сосредоточься! Ну!.. Вот вспомни, про что я тебе щас говорил? Ну?.. Пока этот палерояль закрыт, как будет у нас с безопасностью? А, жандармерия?..

Он все встряхивал меня. А меня от этого тошнило. Или я смеялся?..

– У нас? С безопасностью? – помню, закатился я в ответ. – Хороший вопрос. То есть вы признаете, что мне тоже надо бояться?

– Еще бы, – твердо кивнул Бекле-старший. – Раз уж ты знаешь, что тебе верить нельзя, ну кому ты сам поверишь?

– Вот тут вы ошибаетесь. Вам я верю.

– А напрасно! Революция многому меня научила. Мечтатель и романтик, «гражданин мира», болтавшийся по всем Австралиям и Африкам…

Барон привалился спиной к влажной карте, разложенной на бочке. Угол карты, спускавшийся к полу, как раз загорелся от упавшей почему-то свечки, и Анри привычно плеснул на него из бочонка.

– В Париже я стал холодным прагматиком. Французские буржуа с ножами и мушкетами научили дурака-помещика, как надо драться за свое добро!

– Верю, – сказал я и решил его поцеловать.

Но барон остановил мой порыв.

– Одному еще не научился: врать вот так, – кажется, он показал на меня, – на голубом глазу…

Он поднялся, держась за бочку, и ткнул пальцем в карту России на пустом бочонке. И палец его провалился в пустоту.

– Вот! – победно воскликнул Бекле. – Он может быть только в поместье у Зубатовых! – Подошел к другой, еще полной бочке, чем-то умылся и в брызгах потряс головой. – Они купили у меня имение семнадцать лет назад. В тридцати верстах от Путевого замка. Деревня Кутеповка…

Я, с трудом придерживаясь курса, подтянулся по картам, по бочкам… Попутно мокрым манжетом, как медведь лапой, потушил карту там, где она изумительно красиво горела…

Совершив этот подвиг, я в изнеможении сел и стащил (кстати, весьма находчиво!) саму карту теперь к себе… Пошел кругами искать это чудище – Кутеповку и… Нашел и присвистнул, и посмотрел на Анри.

– Боюсь, без пистолетов туда прогуляться едва ли получится. Это зона влияния русских партизан…

Из дневника Жана Бекле

…– Куда вы?!.. Я не желаю с вами!.. Да вы вообще!.. – еще покрикивала иногда Анютка и снова пыталась вырвать повод своей гнедой. Но за поводом тянуться было далеко, и на скаку послушница, хоть и отчаянная девица, все же не рискнула это проделать. И в общем-то, правильно. – Что вы вытворяете?!

– Спасаю вас от верной виселицы!

Анюта, отказавшись от попыток завладеть поводом, с удовольствием принялась лупить меня своим тонким стеком. Теперь настала моя очередь вопить, уклоняясь от ее ударов:

– Ай, спасите! Помогите! Русиш партизанен!..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…На лесной развилке Жан уверенно повернул наших коней направо. И мы вынеслись на берег реки. Дальше дорога петляла вдоль залитой осенним солнцем поймы. Тут выстлались все мои детские дали: вспыхивали малые озера, золотились гребешки холмов, вилась и дышала речка, смеялся отороченный лесами горизонт…

– Мы что, повернули в Кутеповку? – прокричала я Жану сквозь ветер.

Он оглянулся на меня, не отвечая.

– Пустите! Я дальше поеду сама!..

Из дневника Жана Бекле

…У апаринских мостков купались малыши. Все уже умели плавать: кто уверенно мерил гребками узенькую речку от берега до берега, кто еще не удалялся особенно от мелководья. И только один мальчонка, смеясь сквозь плач, крепко жмурился, отфыркивался и неумело молотил ладошками воду около самых мостков.

Но вот другой мальчик начал ему помогать, ухватив сверху за мокрую рубашку. И берег огласили восхищенные крики:

– Француз!.. Ребя, француз наглотался!.. Смотри, француз сам плывет!..

Этим французом был я.

Оказывается, я все помнил. А речка еще лучше помнила – и ясными объятиями всех своих излучин рванулась мне навстречу.

А я-то думал, вода утекла!.. Никуда она не утекла. Это я весь вытек, а она осталась…

Видимо что-то случилось у меня с лицом, потому что Анюта, выехав справа, со стороны реки, уставилась на меня огромными глазами.

– Что с тобой?

Я, наверное, что-то шептал, не помню.

– …столько лет я не мог вспомнить… когда же я забыл?..

А может быть, и не шептал. А просто бросил коня с места в карьер.

* * *

Я ясно вспомнил, как первый раз переживал движение. Потому что настоящее движение – это только движение к счастью.

Дед Митя бежал по снегу, везя за собою большие плетеные сани. В санях веселился закутанный по самый нос розовощекий ребенок. Он задыхался от радости. Он был совершенно счастлив…

Неужели с тех пор все было мертвое – пролетающие мимо годы, ветра, города?..

Дед Митя бежал, взбрыкивая и кося глазами, как гордый породистый конь. Навстречу неслись одетые в иней березки… Впереди меня ждали бабушка Агаша, ее волшебные блины и героические сказки, дедушкины былины про богатырей… И песни, песни!.. Ждали мои верные друзья – и выдумщики старшие, и маленькие несмышленыши. Ждали лед на речке, снег под валенками и на лапах елей, весело слетающий и покрывающий нас с головой, если стукнуть палкой по стволу; ждали деревянные игрушки, санки, шахматы и одаренный кот Матюша; ждала маленькая Ася Трубецкая и книжки с картинками в отцовом кабинете, от которых веяло каким-то колдовским безмерным лесом, сосульки, чердаки, промерзшая веранда, где можно прятаться, а можно просто ждать лета…

В шарах и гномиках, снегурочках и дождиках наряженная елка, уводящая в свою неведомую и святую глубину…

Однажды навстречу саням деда Мити попалась упряжка отца. Он только вчера вернулся из Москвы и вновь куда-то уезжал…

Мать, еще молодая, вся искрясь в песцах и каких-то надеждах, в рваном ветре жизни, выглянула из возка и закричала что-то по-французски, а потом и по-русски, уже с легким французским акцентом:

– Осторожно, Митьюша, не вывали!..

Дед Митя (впрочем, какой он дед – ему тогда было не больше шестидесяти!), запыхавшись, остановился перед барскими санями. При этом я едва не улетел в сугроб.

– Да мы потихоньку!.. А вы далеко ли?

– Мы – в Петербург. За Жана головой мне отвечаешь.

Дед вытянулся во фрунт, выкатил грудь колесом и козырнул. Я, глядя на это, засмеялся. Вообще, я помню, всегда очень радовался, когда мать с отцом уезжали. Конечно – над головой расходились тучи строгости, и еще какая-то непонятная опасность, которую я не вполне сознавал.

– Есть, Андрей Филиппович! – рапортовал дед Митя. – А вы туда надолго ли?

Отец сделал неопределенный знак рукой.

– Пока тяжбу не выиграю и не продам тебя со всеми потрохами! – Он шутливо пихнул тростью в Митин живот.

Дед невольно рассмеялся, словно от щекотки, но тут же задумчиво смолк.

Отец крикнул кучеру «пошел!», и тот стегнул коней. Сани родителей сорвались с места.

Нестарый дед и веселый ребенок проводили их глазами…

А теперь, через двадцать лет, золотой русской осенью я стоял на той же самой горе и, как зачарованный, смотрел на речку.

Вдруг… В первую секунду я даже не сообразил, что произошло.

А это спешивавшаяся Анюта двумя руками ухватила меня за ногу и сдернула с седла. Падая, я сбил ее с ног, и мы покатились под горку…

И с нашим падением смешался детский хохот – семилетнего принца и шестилетней принцессы, катящихся по зеленому склону к воде…

– Ванечка!

Вскинувшись, я ухватил Анюту за плечи, чем остановил ее качение. И осторожно сжав в ладонях ее лицо, мигом всмотрелся в него, совмещая в уме все ее детские и нынешние черточки…

Ну, конечно! А ведь эта мысль пришла ко мне еще в день нашей первой встречи! Но тогда я отогнал ее, как заведомый абсурд!

– Тася?!

Она радостно и изумленно засмеялась в ответ.

– Ты же Анюта?

– Это я в послушницах Анна! – Она сидела и смеялась мне в лицо.

– Ты же была Трубецкая?

– Здесь же мамино поместье – Ковровых… Вот меня и звали все Коврова. Все забыл, балда! – Она ткнула меня кулачком в лоб.

– Как пятилетний ребенок может запомнить такое?

– Ну уезжал-то уже семилетний…

– Вы, сударыня, меня тоже не сразу узнали. Штрафной поцелуй!..

Аня-Тася, лежа на траве, прикрыла ладошками себе нос и рот, как заяц лапками, и только смотрела на меня огромными счастливыми глазами…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Ну конечно! Жан – это ведь «Ваня» по-французски. А волосы как потемнели – был-то светленький такой…

Качались в зарослях сирени на низких гибких ветках… Здесь было наше место. Все время о чем-то мечтали, что-то рассказывали друг другу…

Он представлял в лицах едва ли не все постановки парижских театров. Боже, что же мог он там понять в свои семь лет?.. Он не помнил названий и авторов – только волшебные, часто смешные сюжеты. Потом лишь я стала понимать, что мне пересказаны были и Мольер, и Шекспир, и Корнель… Трагедии Корнеля и Расина в его изложении были еще уморительней комедий. Мы с Коленькой едва не надорвали животики…

А в тот день мы как-то оказались в этой зацветающей сирени одни. А может, это он завел меня туда, заранее имея цель…

Какая я была счастливая в тот день и вечер! Как задирала и кружила непонятливую бабку. И знала, что никому и ни за что не выдам тайну…

Он вдруг причмокнул мне на щеку леденец… А я положила его в рот и закрыла в ужасном смущении лицо, как заяц лапками.

– Ты чего?..

Он прикрыл глаза и… будто шаг сделал с высоких мостков в воду:

– Я люблю тебя!

– Как это?! – вытаращила я глаза.

Тут и он заморгал, не умея объяснить:

– Наверно, по любви…

Мы помолчали, покачиваясь каждый на своей гибкой ветке.

– А ты пойдешь за меня замуж? – вдруг спросил он.

И я сразу ответила:

– Пойду…

Вот тут повисла огромная пауза. Хоть нам обоим, думаю, была ужасно легко.

– Давай поцелуемся, – сказал Ваня. Не думаю, чтоб ему этого так уж желалось. Наверно, к этому привела сама логика «взрослой беседы»?..

Мы почти официально и весьма крепко поцеловались. И теперь нас настигла более тяжелая пауза.

– А пойдем в ваш сад землянику рвать, – вдруг нашелся Ванечка.

– Пойдем.

И мы пошли, хоть земляника была еще невыносимо-зеленая… Я тогда постеснялась взять его за руку, а он не догадался.

– А ты в Париж со мной поедешь? – спросил Ваня, когда мы уже шли через луг.

– Не знаю… – Я почему-то испугалась.

– Ну, тогда я тоже не поеду, – тут же сказал он…

Из дневника Жана Бекле

Когда родители были в отъезде, а в отъезде они были в течение почти трех лет, смотритель усадьбы (из грамотных крепостных) дед Митя и его жена, бабка Агаша, были для меня все равно что родные бабка с дедом.

Мы втроем жили то в их просторной избе, то в старом и гулком помещичьем доме – в зависимости от того, где моему величеству вздумывалось.

Дед Митя вслух «с чувством, с толком, с расстановкой», смачно окая, читал по журналу «Отечественный календарь» все, что полагал достойным моего внимания.

Я что-то слушал вполуха, а что-то просил перечитывать десятки раз, играя рядом на полу в солдатики или ложкой таская малину из миски с молоком. Бабка Агаша тоже внимательно слушала, разжигая подтопок…

– «…Частица целой я вселенной, —

читал Митя, —

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей ты телесных,

Где начал ты духов небесных

И цепь существ связал всех мной…»

И удивленно повторил последнюю строку:

– «И цепь существ связал всех мной…»

Так повторил, что мысль стиха всем показалась вдруг величия невероятного, и задумался, глядя сквозь свечи перед собой…

В таких случаях я тоже смотрел туда, куда направлял свой взор дед Митя. Почти всегда это была «картина из древнегреческой жизни», изображавшая двух мчащихся кентавров…

* * *

Погоны я запихал в седельную сумку. Достав из рюкзака, накинул легкое пальтишко штатского покроя. Сизый цвет вошел в моду лет пять назад, когда император Наполеон Бонапарт утвердился в своем сегодняшнем наряде.

Я даже забыл помочь Тасе сойти с коня. Наверно, она съехала на землю сама, когда я уже забегал на крылечко.

Я забарабанил в дверь… И по слабым шагам за дверью вмиг определил бабку Агашу.

– Иду, иду…

Она открыла дверь (как постарела, бедная!), миг всматривалась и вдруг ахнула:

– Ванечка?!..

Она просто накинулась на меня, притянула сверху вниз, к себе, и изо всей силы прижала! Боже, сколько еще было в ней этих светлых и радостных сил!..

Каждый раз она так обнимала меня, когда мы с дедом Митей возвращались из Москвы с какого-нибудь праздника или ярмарки. Обнимала и тискала, как после столетней разлуки… А я только сейчас вспомнил это!

Воистину, странная вещь – память человеческая. Или это только у иных так: «с глаз долой – из сердца вон»? И у меня в том числе… Но тогда эти иные, к числу которых, видимо, я принадлежу, не достойны права жизни на земле!.. Мне скажут, мол, ты же был ребенком, потом – отрочество, обучение, взросление, сотни и тысячи событий… Но почему же в тот миг я так ясно почувствовал (и чувствую по сей день), что этих сотен и тысяч как будто и не было, что все они, вместе с «великим новым Просвещением», десятками пылких романов, моей завидной куртуазностью, острой риторикой и бронзовой имперской гордостью вдруг осыпались с меня шелухой от одного луча солнца, отразившегося в русской речке?..

– Накатался, Иван Андреевич? Озяб?.. – Агаша обметала с меня снег, и я бежал в избу. – Сейчас оладушки горячие поспеют!..

Она едва успевала стянуть с меня мокрую шубку…

– Я буду на печке! – кричал я, устремляясь по ступенькам деревянной лесенки, приставленной к горячим кирпичам.

А Агаша обходила печь с другого боку и вытягивала черный ароматный противень.

– А сказку доскажешь? – выглядывал и свешивался я из-за белой трубы, стараясь поймать ртом сухие гирлянды грибов и нарезанных кружочками яблок на ниточках. – Не забыла?

– На чем мы остановились?..

– На Сером волке…

– Ага! – начинала она, перекладывая пироги или оладьи с противня в тарелку. – Вот и поехал Иван-царевич на Сером волке через леса, через горы…

Часто летом по моему указу через угол между домом и двором дед Митя натягивал кулису «царского театра». И мы, местная мелюзга – я, благодарный ученик Мольера и Полишинеля, сын митиного свата Андрейка и Тася Трубецкая, дочь помещицы-соседки – стояли за кулисой на длинном столе и, воздевая над ней руки с насаженными на все пятерни тряпично-кленовыми Серым волком и Юлием Цезарем, Труффальдино и Василисой Премудрой, Кощеем, Тартюфом и Бабой Ягой, Пьеро, Несмеяной и Полишинелем-Петрушкой, давали для народа представления.

Перед сценой во дворе сидели на скамьях и стульях взрослые и дети – почти все население поместья. В первом ряду восседали бабушка Агаша и дед Митя. Они хохотали и яростно хлопали, изумлялись, ахали и охали, порою смахивая непонятную для нас слезу…

И вот теперь Агаша быстро, от волнения дрожащими руками собирала на тот самый стол.

Я, точно завороженный, гулял по избе и крутил головой, трогал подряд все знакомое… Аня-Тася была рядом. Она улыбалась, тоже узнавая тот или иной предмет – шкатулку с палехским рисунком, зеркальце в резной оправе или городецкую литую «цаплю»… Все наши куклы – и Несмеяна, и Цезарь, и все, все, все – стояли себе под божницей, на особой полке в «красном» избяном углу.

– А где новый помещик? – спросил я наконец.

– Так при войске – где же ему быть? – удивилась Агаша. Но засвистал самовар, и она кинулась его усмирять.

Подоспев, я принял у старушки сияющую русскую конструкцию и сам отнес на стол.

– А ты, Ванечка, в штатских? – вдруг озадачилась Агаша, еще раз озирая меня с головы до ног. – Ну и правильно. И нечего в эту драку двунадесяти языков лезть…

– А где дед Митя?

– Плох стал… Даже в партизаны не взяли. А уж он так рвался, пенек героический!

И, словно в ответ на ее слова, за окном послышался скрип калитки…

Я еще подумал: ждать, не ждать? или спрятаться за занавески?.. Но не выдержал и бросился в сени. И сразу увидал деда Митю (теперь уже, действительно, деда!) – внизу, в белом окоеме распахнутых дверей, с охапкой дров в руках…

Шестнадцать с половиной лет назад отец вошел сюда в дорожном сюртуке, неимоверно довольный, – прошелся по двум, сразу ставшими маленькими комнатам. Хотел погреть руки у печки, но тут же отдернул – горячо!

– Всё, купчая оформлена! – потер он тогда руку об руку. – Можно и в Париж. Как раз, Себастьян пишет, революция – тю-тю! Новый консул – корсиканец Бонапарт, мой добрый знакомый! Он положил конец всем беспорядкам, учредил новую крепкую полицию… Агафья, собирай Жана!

Дед Митя стоял меж печной занавеской и окном перед отцом.

– Может, чайку? – как-то совсем потерянно спросил он. – Агаша пирогов напекла…

– Даже не заикайся! Наконец я выберусь из этой допотопной дикости, всех этих икон с пирогами, – вновь потирал руки отец, – вздохну воздухом моей Европы… Жано, – крикнул мне, – тебе пять минут, чтобы собраться! – Он скользнул бодрым взглядом по стенам и вдруг нахмурился: – У вас здесь даже часов нет?.. Агафья! Здесь не иконы, а часы должны быть. Народ, который даже счета времени не знает, никогда не двинется на путь прогресса. Завтра я уже, Митя, тебе не хозяин, но сегодня велю, – отец хлопнул деда по плечу: – вместо иконы повесишь часы, чтобы время у тебя пошло, а не эта… как их…

Митя тихо подсказал:

– Вечность…

– Поговори еще у меня, клерикал! – изумился отец. – Аббат рязанского разлива!.. Агафья, где Жан? Почему до сих пор не одет?.. Вот вам за хлопоты о сыне… – Он отсчитал деньги – помню, несколько красивых больших ассигнаций – и протянул их деду.

И тут я, съежившийся в углу под наряженной мерцающей елкой, словно из-под ее защиты, выкрикнул отцу:

– Я не поеду!..

Он развернулся ко мне, как ужаленный:

– Это что еще за фокусы?!

Показалось, он хочет меня ударить. Отец сделал движение, чтоб выхватить меня из-под елки, но я увернулся, отбежал и спрятался за деда Митю. В глазах все вокруг вдруг поплыло от слез…

Отец скрипнул зубами, но, с трудом сдержавшись, отвернулся.

– Митя, давай его живо в коляску. Да возьми ты деньги, долго ли мне их держать?

– Не надо, – сказал вдруг дед.

– Что?!..

– Не надо. Он не хочет ехать.

– Что?!.. – отец вытаращился на Митю.

– Ну… не хочет малец к вам в Париж.

Дед мялся, отводил глаза, но отвечал чем тише, тем и тверже.

А у папани даже рот раскрылся…

Тут перед ним из кухни выскочила бабушка Агаша. Я чувствовал, она все время была рядом, за занавеской, словно ждала момента для отчаянной и дерзкой вылазки. И вот выскочила, комкая в руках передник, и пошла частить, не позволяя вставить никому ни слова:

– Да, барин милостивый! А что?.. Пусть еще поживет! Хоть немножко. Хоть до восьми годочков! А то застудится в дороге, не дай Бог, простынет… А здесь на всем готовом… Нам и денег никаких не надо, у нас все есть. А как возрастет, так и заберете. Он же вас пока обузит только там – в ваших-то важных делах! Просвещения там всякова и прочева…

Помню, меня бил озноб. Вцепившись в деда Митю, я снизу смотрел на отца в немом ужасе…

– Жан, ко мне! – крикнул он вдруг, разом перебив Агашу. Она только ахнула. Я зажмурился, вцепившись еще крепче в Митины портки.

– Ну, вы же видите, что с мальцом творится, – сказал дед, и в тихом голосе его мне почудились странные нотки, которых я не слыхал никогда. Я чувствовал, что он глядит отцу в глаза. – Не забирайте пока.

Папаня сделал шаг, чтоб обойти Митю и взять меня. А дед повернулся так, что заслонил меня снова.

– Ну-ка, отдай! – рявкнул отец.

– Не отдам.

И тут папаня будто бы даже успокоился. Он слазил за полу камзола, где по французской привычке держал пистолет, со звонким щелчком взвел курок и направил пистолет в лоб Мите.

Тогда я кинулся к отцу.

– Не надо, папочка, не надо!.. – Я обнимал и целовал его серебряные пуговицы на камзоле. – Я поеду, не стреляй, папа… – и для полной убедительности перешел на плачущий французский.

Отец, очевидно смягчаясь, положил мне на голову левую руку, опустил пистолет.

Я оглянулся на деда Митю. Но сквозь пелену слез видел только, что он стоит, опустив низко голову…

И вот теперь, через пятнадцать с половиной лет, сгорбившийся, высохший и облысевший, но тот же дед Митя стоял передо мной в светлой раме дверей на крыльце. Охапка дров валялась перед ним.

* * *

Когда мы вошли с дедом в комнату, Таси уже не было. На мой вопросительный взгляд Агаша вдруг подмигнула и таинственно кивнула на смежную комнату…

Агаша успела кинуть мне на тарелку первый, тончайший дымящийся блин, а Тася все не выходила.

Подойдя к дверям комнаты, я нежно поскребся, потом постучал, но так и не получил ответа. Тут уж я приоткрыл дверь…

Моя Анна-Таисия Трубецкая-Коврова безмятежно спала в кресле, плетенном из ивовых прутьев. На ней было светлое светское платье с оборками и легкими буфами, открывающее прелестные руки и приоткрывающее грудь (впрочем, будем честнее – ключицы над грудью). Дорожный сак Анюты стоял на полу рядом – из него выглядывал любимый капюшон послушницы. Или, кажется, его называют здесь «клобук»?.. Какая разница! Ни ко мне, ни к ней, надеюсь, это отношения уже не имеет.

Девушка ясно улыбалась в своем сне, и в этой улыбке мне настолько просквозила маленькая Тася, что я, признаться, даже испугался своих недавних воинских желаний…

Под руководством Агаши я осторожненько переложил спящую царевну на постель. Она только что-то пролепетала во сне – видимо, намаялась, моя красавица, а тут вдруг под защитой деда Мити и Агаши, и всего нашего близкого детства, вмиг расслабилась и успокоилась.

Потом мы с Митей и Агашей съели по блину. Агаша все плакала, да и у деда глаза были на мокром месте, однако через минуту мы с ним уже хохотали чему-то как полоумные…

Агаша многозначительно ткнула Мите под нос два подгнивших огурца и червивое битое яблоко, и ножом указала на дверь. Речь явно шла о приготовлении большого обеда.

Митя начал вставать, кряхтя, но я снова его усадил и отправился сам. Ведь я помнил, где здесь все росло и хранилось…

– Китайка-то за ледником живая? – спросил я про нашу любимую яблоньку.

– Чуть не померзла позапрошлый год! – засмеялся дед. – Ан выстояла!

– Мы же ствол-то утеплили! – пояснила бабушка…

Из неотправленного донесения командира лесных партизан А. Кондратьева полковнику Д.В. Давыдову:

«…А четвертого дня я отправил трех разведчиков в поместье Зубатовых – то старые беклемишевские угодья, – пополнить запасы провизии. (Три последние слова зачеркнуты, и сверху приписано: «На боевую разведку».)

На подъезде к избе управителя разведчики приметили двух оседланных коней. При осмотре оных были найдены в одной седельной сумке два французских погона, верхний мундир, рядом пистолет и сабля.

Другой конь был при дамском седле.

Обошедши дом, мои разведчики увидели в саду француза в штатском платье, обдирающего яблоню. По оному платью и находке при конях, мои мужики (зачеркнуто, сверху приписано «разведчики») уразумели, что перед ними весьма ценный шпион. Посему решили без смертоубийства воздействовать на голову оного цевьем топора сзади. По каковой причине оный человек был весьма легко лишен сознания и погружен в телегу, назначенную для провизии отряда (последние три слова зачеркнуты и приписано «для шпионов»).

Когда разведчики уносились от угодья, вслед им выбежал зубатовский смотритель дед Митя сын Громов с топором. Но ребята мои не остановились, чтоб не выдавать шпиона Мите на расправу раньше времени…

Из дневника Жана Бекле

…Я на какой-то миг выныривал из этой дурацкой радужной ямы – то ли от тележной тряски, то ли от солнца, бьющего прямо в глаза сквозь пролетающие ветки, но не мог удержаться и снова проваливался в забытье.

А там Анюта, смеющаяся, в деревенском сарафане, где-то лет пятнадцати-четырнадцати, какой я никогда ее не видел и уже не увижу, летала надо мною на качелях с длиннющими веревками, уходящими к мелькающему солнцу.

Потом я снова выныривал, видел двух кудлатых мужиков, едущих верхами сбоку от телеги, и снова проваливался в переливчатую зыбь…

Дед Митя, в круглых очках, держа близко к глазам журнал «Отечественный календарь», «с чувством, с толком, с расстановкой», отчаянно окая, читал нам с соседским Андрейкой:

«Львиного сердца, крыльев орлиных

Нет уже с нами – что воевать?..»

Такое он, действительно, читал нам в ту пору… А мы играли на полу в солдатики, и лишь иногда прерывали игру и вдруг, вскинув головы, как завороженные, вслушивались в особенно диковинные строчки.

«…Там, тьмою островов посеян, —

читал Митя, —

Реке подобен Океан;

Небесной синевой одеян,

Павлина посрамляет вран».

– А кто это – вран? – спросил тогда Андрейка. Про павлина, видно, он все знал.

– Вран – ворон значит, – отвечал дед Митя.

– А мраз – мороз! – кричал я, осененный догадкой. – Я понял теперь, как древнерусские слова делаются!..

Дед Митя продолжал читать.

«О вы, которых ожидает

Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовет от стран чужих…»

Но мы уже играли в солдатики. Эту строфу привожу лишь теперь, списывая с нового издания.

«О, ваши дни благословенны!

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать…»

– А кто такие невтоны? – снова вскинул я голову.

Дед почесал затылок, даже очки снял.

– Вот и я думаю. Остальное все почти дословно понимаю. А вот кто такие невтоны?..

Он встал из-за стола и двинулся к высокой полочке с резными уголками.

– Я, барин, вот так их представил…

Мы с Андрейкой сейчас только увидели, что на полке среди глиняных творений деда Мити – свистулек, медведей с молотками, львов и павлинов – стоят два новых существа.

Вскинув обе руки, он осторожно снял обе малые блестящие фигурки.

– Вот – еще не просохли…

Это были полурыбы-полузайцы. Внизу у них – рыбьи хвосты, на которых существа стояли. Вверху – заячьи уши. И скрещенные секиры в руках.

Мы зачарованно смотрели на «невтонов».

– А они смелые? – спросил Андрейка.

– Конечно, смелые. И умные!

– А ты их нам подаришь?

– Так для вас и делал. Подожди хватать, еще не высохли…

Помню, мы шли с Андреем по тропинке среди диких вишен и яблонь, но глядели не вверх как обычно, высматривая лучшие плоды, а крутили в руках так и эдак своих дивных зверей.

– Давай, эти невтоны будут нашим символом! – осенило вдруг меня.

Андрейка заморгал:

– Чего?!

– Символом нашей дружбы! Ну, это как герб…

Андрей разом все понял и горячо подхватил:

– Да! И если мы когда-нибудь раздружимся… невтоны нас расстреляют!

– Нет, зарубят, у них же топорики!

– Запросто!..

– Кстати, если это герб, надобно их поставить где-нибудь повыше!.. Чтобы все видели! – предложил я.

Андрей засмеялся, но вдруг снова нахмурился:

– Нет, если все будут видеть, их кто-нибудь да сопрет.

Пришлось согласиться.

– Ага. Или Марфуша будет прибираться и куда-нибудь засунет.

– Ну да. Как тех солдатиков!

– Тогда их надо спрятать от нее подальше…

– Куда-нибудь, где темно!.. Она как раз слепая!

Мы шли в зеленой кипени летних деревьев и хохотали. Впереди блеснула речка… Если мы не купались, речка всегда настраивала нас на философский лад.

– А где темно?..

– В шкафу!

– В погребе!

– Под землей!..

* * *

Я совсем очнулся, только когда меня сбросили с телеги на землю…

Сев на траве, замотал головой, изгоняя «огненных павлинов» из глаз. Еще качалась перед взором сельская дорога, три березы, растущие из одного корня…

Вокруг стояли сплошь молодые мужики – в армяках, в зипунах. С топорами, ружьями и пистолетами.

– Француз? Разведчик?.. – спросил злобно один партизан.

Я с трудом разлепил губы.

– Что, язык проглотил? – гаркнул на меня другой.

– Пока везли его, вроде по-русски лопотал, – вспомнил третий.

– Ну, разведчик, точно!

– Переслать его Сеславину?

– Да с кем? И так народу оружного мало.

После такой перемолвки один мужик взвел пистольный курок и направил ствол мне в лоб. Я невольно зажмурился, хотя почему-то особого страха не чувствовал.

Когда же снова приоткрыл глаза – пистолет был опущен; мужик, желавший меня пристрелить, уже стоял поодаль, а напротив меня переминались ноги чьей-то лошади.

– Что делал на усадьбе? – раздался сверху явно командирский голос.

– Он, яблоки, гад, воровал у деда Мити! – ответил за меня один пеший мужик, и партизаны дружно заржали.

– Не воровал я, – выдавилось из меня наконец.

– Ну да, он сам тебя потчевал! – ухохатывался тот же селянин.

– Ну, так што? Может, проще – в расход мусью? – спросил другой у всадника. Я не ошибся, тот, действительно, оказался партизанским командиром.

Повисла тяжелая пауза…

Я услышал осеннюю тишину, которую так любил в детстве – без пчел, без комарья, лишь с каким-то усталым остатком от птичьего гомона…

– Али креста на ём нет?.. – прошелестел кто-то сочувственно в рядах партизан. И ему прилетел тихий ответ:

– Денис Василич говорил, мол, поступайте с пленными по-христиански…

– По-христиански? – вдруг с каверзой, громко переспросил командир.

Я наконец поднял голову и взглянул на грозного всадника.

Синеглазый и широкоскулый, с русыми, чуть вьющимися волосами, он тоже пристально смотрел на меня. Я не отвел взгляда, хоть в его глазах светилась весьма многообещающая ненависть…

Наконец он отвернулся, чтоб нагнуться из седла к телеге, взял оттуда лопату, облепленную до черенка серой землей, и швырнул ее мне под ноги.

– Копай себе могилу! Прямо здесь.

Тот партизан, что целил в меня раньше, снова вскинул свой пистоль. Другой поднял гренадерское ружье на уровень моей груди:

– Ну!..

– Палки гну! – невольно окрысился я, взял лопату и начал копать.

– Не здесь! – сказал командир. Он отъехал несколько шагов и ткнул пальцем подле другой березы, помоложе: – Тут рой. Корней меньше.

Видимо, они умели ценить время… Командир даже спрыгнул с коня и каблуком сапога очертил, где копать.

Я снова принялся за дело. Как только я срезал верхний слой дерна, копать стало легче. Тупая лопата уходила в песчаную почву как в масло. Я даже пришел в трудовое неистовство и все быстрее и яростнее бросал землю вбок, норовя засыпать сапоги крестьянину с пистолем. Но тот будто не замечал моих нападок…

Все вокруг молча ждали. Усердно копая, я чувствовал пристальный взгляд командира…

Вдруг моя лопата тукнула о что-то твердое… Поддев это твердое снизу, я одним махом выбросил вверх жестяную коробку. В полете коробка раскрылась, и… из нее вылетели две блестящие и невероятно расчудесные фигурки.

– Невтоны! – так и вырвалось у меня.

Я похватал своих милых невтонов и… в изумлении глянул на командира лесных партизан.

Он уже снова сидел на коне, прибирая поводья, и смотрел на меня – синеглазый, широкоскулый, с вьющимися волосами… Да это же Андрейка!

Тут издали послышался дребезг другого партизанского «экипажа», крики и брань…

Из-за кустов боярышника выворачивала упряжка деда Мити. Сам он, привстав на передке, стегал кнутом сивую кобылку и, как несущийся на неприятеля петух крылами, трепыхал вожжами. Сзади деда колотила по спине кулаками Агаша. А позади бабки, вцепившись в агашину кацавейку, пристроилась Анюта – нарядная, как на королевском балу.

– Вот они, старый! – завопила, завидев нас, бабка Агаша. – Я ж говорила тебе, на Усановку они повернули!..

– Андрюшка! – вмиг перекрыл ее Митя ярым звенящим фальцетом. – Что ж ты творишь, окаянный?!.. Ведь это же Ванюша Беклемишев!..

Андрей спокойно повернул голову в сторону их заполошных криков…

(Здесь страница из дневника Жана Бекле утеряна.)

…набухивался самогон из огромной бутыли.

Одна кружка – Андрею. Другая – мне. Мы молча сидели за тесовым столом напротив друг друга. Между нами стояли «невтоны».

– Ну давай, за встречу, – сумрачно сказал Андрей и, закидывая голову, влил кружку в себя одним махом.

– За встречу, – сказал и я. И заглотал этот партизанский «огонь» тоже на одном дыхании, хотя и с нечеловеческим усилием…

Из дневника Таисии Трубецкой

(опубликовано в «Отечественных записках» за 1813 год)

…Я попыталась пройти в дверь. Но партизан с ружьем дальше сеней меня не пропустил…

– Барышня, не положено… – говорил он с великим почтением, но стоял твердо как истукан на своем бессмысленном посту.

Баба Агаша оттянула меня сзади за рукав. Мы вышли на крылечко.

– Идем-идем, Таисия Сергевна, ясно солнышко. Без нас разберутся, – приговаривала Агаша. – Пойдем-ка, со мной посиди, а я им покамест картошки нажарю…

И я следом за бабушкой так и сошла с крыльца. Я всего-то раза три была на этой глухой охотничьей заимке. Ее поставил еще прадед – страстный охотник и большой вельможа из елизаветинских времен, а дед мой уже почитал убиение зверья и дичи по лесам пещерной дикостью и, оставив на заимке одного лесничего – на страх самовольных порубок, сам не казал в лес носа, а более уважал скачки, покер, Жан-Жака Руссо и цыган…

Из дневника Жана Бекле

Всего я наверняка не вспомню. Но ясно помню все до той поры, когда на сковороде оставалась еще нажаренная Агашей картошка.

Мы с Андреем изрядно уже нагрузились. Наверное, партизаны, что сидели рядом с нами – тоже.

– Ну а чо, чо твой Банапар тут хочет… сделать?!.. – говорил мне с пьяным вызовом Андрей.

– Освободить Россию!.. – не пасовал и я. – Страну рабов сделать страной этих… свободных.

Тут Андрей вдруг обиделся:

– Это ты счас чо сказал?.. Я раб?!

Смутившись, я начал оправдываться:

– Ну как?.. Нет, конечно. Ну, отец же у тебя – на заимке – крепостной…

Андрей ударил тяжелым кулаком по столу. Подпрыгнули картошка, кружки и «невтоны».

– Да я, если хочешь знать, – навалился на стол грудью и приблизил лицо Андрей, – за пятьсот верст уходил в извоз с батькиными лошадями! Приезжаю, барину червонец откатил оброка и – свободен! Так барин – на словах только что барин. Сам уж два на раз занимал! Продуется в Москве в картишки и бежит занимать… Мы с батей уже давно могём выкупить у него вольную! – Андрейка вкусно захрустел малосольным огурцом.

– Так что ж не выкупите?..

– А чо деньги тратить на ерунду? Надо дело сызнова поднять…

Сбоку влез Степан – тот, что приложил меня по голове в саду.

– Андрейка, ты за всех не говори. Это ты с конями на оброке. А мы на барщине так и сидим.

– Так пить меньше надо, – немедля вскипел Андрей. – Договаривайтесь, будете и вы на оброке. В чем трудности? – он сделал оловянные глаза, как единственный здесь здравомыслящий, потому и начальник.

Тут с другой стороны влез еще один пьяный мужик – по-моему, Фрол.

– Так он всех и отпустил! – с гневным сарказмом, совсем как давеча на меня поднимал пистолет, сказал Фрол. – А кто его поле пахать будет?

Ему сразу подвинули на закусь картошки, но Фрол отпихул от себя сковороду, и самостийно захрустел каким-то грязным яблоком.

– Вот, вот, вот! – уже кричал я, обретя в полемике опору. – Я и говорю! А Наполеон всех отпускает!..

Но Фрол неожиданно озлился пуще прежнего.

– А кто он мне такой, чтоб отпускать?! – даже вскочил, горячась. – Ну кто он мне?!..

– Не, погодь, погодь, – приподнял огромную худую руку Степан так философически, что и Фрол с интересом уселся. – Мы читали его бумажки. Там сказано, конечно, мол, волю всем!.. А землю как? Отдадут нам, али она так и будет помещичья?.. Без земли выкинут, что ль, на волю с голым задом?

Признаться, в такие юридические тонкости я не вникал и только поскреб затылок, как неуспевающий школьник.

– Вот оно и видно, что человек в нашем житье ничего-то не понимает! – победительно гудел Степан. – А как он, ни пса не понимая, может нам добро сделать?

В тот момент я страшно любил всех этих подвыпивших святых партизан – не только Андрейку, но и Степана, и Фрола – едва не отправивших меня на тот свет на полянке. И серьезно захотел найти для них какой-то выход.

– Ну, тогда всем миром надо объяснить императору, составить чаяния… Я даже передать Бонапарту все это могу!

Андрей засмеялся. А Фрол по-прежнему серьезно заорал:

– А кто он мне?!.. Если б ты сказал, Кутузову али Ляксандру Палычу, ну тогда еще да. А Банапар мне кто?..

* * *

Не помню уж как, но из всех тех эпохальных размышлений вызрела банальная трактирная драка.

Сперва Андрей отбросил от меня клешни правоведа Степана.

– Не замай его, это мой друг… детства!..

– А кто его расстрелять-то хотел? – заржал стоик Фрол.

– Если чо, я его и сам расстреляю! – четко заверил Андрейка. – А не ты, понял? Отвали!

Оттолкнув Фрола, он уселся со мной рядом, обнял и привалил к своему плечу мою отяжелевшую голову.

– Ванька, Француз! Не бойся, я тебя… им не дам! Я сам тебя расстреляю. Помнишь нашу клятву?

– Помню!.. – Я уже вовсю разнюнился. – «Если раздружимся, пусть нас невтоны покарают!..»

– Я – за них! Ведь может собственных невтонов российская земля рождать!.. – Андрей саданул себя в грудь. – Ты не понимаешь, ты ведь не со мной раздружился, паскудник, ты – со всей Россией…

Он сжал меня до хруста.

– Не ругайся… А ну, сам не ругайся! – загомонил тогда Степан и стал выдирать меня из Андреевых тисков.

– Да! – крикнул Степе в поддержку и Фрол. – Не ругай его! По-моему, он вообще русский. Это ты у нас мордвин.

– Спасибо, – от души поблагодарил Андрейка.

– Мальчишки, не надо… – помню, откуда-то раздавался все время тихий и примирительный голос деда Мити. Стало быть, он все это время сидел с нами. Вот только пил или нет, не вспомню. Скорее всего, опрокинул кружечку-другую, но, конечно, не на ровнях с нами.

Но Андрей уже сцепился с Фролом.

– Чо?! Ты это мне говоришь, своему командиру?

– Да, вашсиятельство!.. – осклабился в ответ тот.

– Чо-о? Бунт на корабле? – приподнялся Андрей. – Ты! Пугачевец хренов! Смир-рно!

На что Фрол продемонстрировал ему смачную дулю.

– А вот хрен тебе!

Андрей ловко перехватил руку с дулей и вывернул так, что всадил Фрола щекой в сковородку. А выпустив, с другой руки заехал ему в челюсть.

Степан кинулся Фролу на выручку. Я ввязался разнимать, получил удары – по уху и в челюсть – с обеих сторон, сам обозлился и пошел махать направо и налево… Вокруг стояли лязг и треск – опрокидывались и разбивались бутыли и плошки, расщеплялись ружья, покатился с колокольным звоном самовар…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Сорвала один, другой, подосиновик за белым, так и углубилась в лес… Просто напал охотничий азарт! Прадедов! Если на прогулках за усадьбу даже служки надо мной посмеивались – шли сами с полными корзинками, я же, хоть убей, не видела ни одного гриба, то теперь… Тут теперь для меня было раздолье: не успеешь один сорвать, ан из-за другого дерева, из-под листочка, кажет яркую шляпку другой.

Корзинки не было. Я отстегнула один кисейный буф от рукава и складывала славные трофеи в мешочек из дорогущей парижской ткани…

Вдруг совсем рядом треснула ветка. Я так и присела – схватившись за сердце. Тут хрустнула другая… И спереди, чуть слева, стал надвигаться приглушенный шум и ропот множества идущих по лесу людей.

Я вовсе прикорнула за большим стволом.

И сразу из-за соседней сосны показался штык… Я вжалась в усыпанную хвоей и листвой канавку, прямо возле двух роскошных боровиков. И только когда поняла, что отряд проходит чуть левее, немного высунулась из убежища.

Французы с готовыми к бою ружьями, с приставленными к ним штыками, медленно крались к заимке. Каждый солдат старался огибать трескучие сухие ветви и валежник и хранил молчание. Но по неистребимой французской привычке всё же все неудержимо шептались, а иные едва ли не в голос бурмотали – как тетерева на току.

На них злобно цыкнул человек в шапке а ля Бонапарт, и я сразу узнала незабвенного полковника Пикара.

Рядом с ним – немного впереди – шагал человек в шинели и широкополой шляпе, показавшийся мне удивительно знакомым.

Когда французы прошли, я с колотящимся сердцем двинулась за ними. Совсем скоро забрезжил родной прогал перед заимкой. На жерди упавшей в лопухи околицы завиднелся лузгающий семечки силуэт – наш часовой, и два передовых французика, быстро свинтив с ружей штыки, с этими штыками, как флибустьеры с кинжалами, к нему покрались…

Тут я уже не раздумывала. Говорят, это совсем худо для девушки. Но уж какая есть. Кровь бьет в голову, и я просто перестаю бояться и соображать.

Прежде чем те двое добрались до часового, я как фурия напрыгнула сзади на ближнего солдата и рванула на себя его ружье. Он ахнул (возможно, получая разрыв сердца), но даже в падении ружье не отдал, вцепившись в него мертвой хваткой.

Все это произошло в одну секунду. Я повалилась вместе с ним на землю, уперлась коленом в его стянутый ремнями живот и, быстро перехватив по ружью рукой, нажала спусковой крюк.

Показалось, выстрел ахнул возле самого лица…

– Ребя!.. Франсы идут! – заорал опомнившийся часовой.

В этот момент меня ухватили с обеих сторон за руки и вырвали наконец ружье. Один француз замахнулся на меня штыком, другой – прикладом, я зажмурилась, но ни один так и не ударил, только выдохнули шумно, чертыхнулись, – вот что значит куртуазность, воспитание! А может быть, на мне платье было такое красивое?.. Впрочем, оно давно все было в земле и лесном соре, в сухих и прелых листьях, еловых иголках…

– Да бросьте вы ее! – где-то рядом просипел голос полковника. – Вы двое, остались! Остальные – в атаку!.. Помните, Жана Бекле брать живым! И вообще – побольше пленных!..

Из дневника Жана Бекле

Когда в нашу драку вмешались французы, я тоже не припомню. Да, думаю, и никто этого толком не понял.

Я только решил, что допился до горячки, когда передо мной вырос полковник Пикар. Тем не менее, я цапнул чей-то пистолет и уже навел на мерзкого засранца, когда чудом выбравшийся из-под какого-то завала Фрол разбил о мою слабую голову пустую бутылку…

Падая, я успел заметить, как Пикар и какой-то осанистый воин позади него (чертовски похожий на отца!) стреляют во Фрола.

Впрочем, мне показалось (а так и было, как прояснилось впоследствии), что обессилевший Фрол упал на меня сверху секундою раньше, чем просвистели французские пули.

* * *

Когда я разлепил глаза, за оконцем уже еле брезжило – то ли настал в лесу вечер, то ли уже новое утро. Сердце мое чуть жило, подергиваясь будто на невидимой ниточке, зато голова не то что не трещала, а даже радовала особенно покойной тишиной и ясностью. Вот что значит чистейший кутеповский первач!

Я приподнял голову, потом и сам уселся на устланной периной лавке, на которую, как видно, меня кто-то заботливо недавно (или давно?) уложил.

За столом теперь сидели мой отец и полковник Пикар. Более в комнате никого не было. Между самым родным мне и самым ненавистным из людей стояла чуть початая стеклянная бутыль с живительной мутной жидкостью.

Отец, увидев, что я очнулся, сразу наплескал в кружку из этой бутыли. Протянул мне.

– Давай, прими. Будет легче.

Другой рукой он потрепал меня за грязные вихры.

Я, хоть и не хотел похмеляться, сделал глоток – и сразу схватил ломоть хлеба, протянутый отцом. Сильно втянул носом свежий запах ржаного мякиша, и лишь потом откусил.

– Ты давно приехал, папа?

– Я почти нагнал вас еще под Смоленском, – отец уселся снова на место.

Полковник же, напротив, поднялся и, чему-то усмехаясь, стал прогуливаться по избе.

– Господин Пикар, не пойти ли вам вон? – задал я резонный вопрос. – Здесь семейный разговор.

– И это благодарность за спасение от местных бандитов? – принужденно засмеялся он в ответ.

– Вы имеете в виду партизан?

– Они же, насколько я знаю, собирались расстрелять вас? А эти… – Пикар поднял с пола пустую бутылку, – …особенности национального расстрела только несколько отсрочили казнь?

– Где они? – спросил я понятно о ком.

– Благодаря активности вашей любимой шпионки, – поделился информацией Пикар, – большинство скрылось. Но главарь банды Андрей Иконников и еще четверо сообщников – как раз те, что пировали с вами здесь, заперты в амбаре. Ваша лже-монашка – тоже. Уж теперь ей не удастся доказать, что она не шпионка!

Я сразу устал, хотя только начал слушать этого вампира.

– Послушайте, господин Пикар, – сказал я, – в Париже есть хорошие врачи, которые лечат сумасшедших. Как же они вас выпустили?.. Отец, я не советовал бы тебе возобновлять столь сомнительное знакомство. Кстати, этот господин, помимо всего прочего, упер второй свиток из тайника в нашей башне.

Я сказал это на всякий случай. Наверняка всё, в том или ином виде, уже было известно отцу. Если бы Пикар собирался все скрыть от Бекле-старшего, едва ли усадил бы нас за один стол.

Но отец был явно настроен примирительно:

– Не спер, Жан, а присвоил по праву воина, за которым осталось поле сражения.

– А! Господин Пикар, стало быть, – доблестный рыцарь?! Кажется, отец, ты всегда выступал противником феодальных нравов?

– Да, но и демократия не противоречит праву сильного, – развел руками папа.

– Как же вы спелись! – не веря своим ушам, я переводил взгляд с него на Пикара и обратно.

Отец принялся объяснять мне, как учитель на скучном уроке – нарочито-терпеливо и благожелательно.

– Сынок, как говорит Ларошфуко, наша необходимость существует, подведены к ней моральные устои или нет. Если мы хотим оставить в тайне нашу находку, с месье Пикаром надо поделиться. Отчасти это и лучше, ибо полковник Пикар обеспечит надежную доставку найденных сокровищ во Францию. С помощью своего ведомства.

Я вдруг понял, что два эти старых черта уже обо всем сговорились, и теперь бессмысленно взывать к рассудку батюшки либо, напротив, к благородству!..

Еще покочевряжившись для вида, я придал лицу унылое выражение смирившегося с вторжением французских пушек бедуина. Но сильно хотелось напоследок досадить Пикару. Я глубоко вздохнул и покачал головой:

– Что ж, жизнь диктует нам свои суровые законы. Только, на мой взгляд, половины для этого пройдохи многовато. Нас ведь трое!

Тролль в погонах тут же подскочил как ужаленный и выпучил на меня сверкающие, как два новеньких франка, глаза…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Едва рассвело, я снова принялась смотреть в щель между бревнами на волю. Вдоль стены амбара похаживал уже другой француз-часовой.

Признаться, я почему-то разволновалась до слез. Тем больше поражало ленивое спокойствие моих собратьев по несчастью. Дед Митя отсыпал жареных семечек в горсть Андрею, и тот, привалясь к стене, лузгал себе и поплевывал. Все мужчины сладко отоспались на струганных досках, только мы с Агашей так не сомкнули глаз. Она все причитала, хваталась за сердце, а я утешала ее как могла. А теперь вот бабушка задремала в уголке, и настал мой черед дрожать. Хоть все мы пребывали в неведении, что там с Ваней Беклемишевым, я была уверена, что визит Пикара не несет и ему никакого добра. Чтобы хоть как-то выговориться, я сообщила об этом Андрею и деду Мите.

– Да бросьте, барышня! – отозвался командир партизан с оттенком горечи. – Его свои не обидят.

– Да может быть, его уже пытают!

– Его?! – изумился Андрей.

– Ты этого их ведомства не знаешь. Там просто измываются…

– А ты Ваньку, что ль, не знаешь? – спросил вдруг он и сплюнул шелуху перед собой. – При любом раскладе этот хитрован сам измываться будет.

Все засмеялись. И я внезапно успокоилась. Пожалуй, Андрейка был прав.

Я присела на низенький чурбан и принялась чистить платье…

Из дневника Жана Бекле

…Папаша предложил поднять бокалы в честь нашего тройственного союза и славнейшей сделки. Я не отказался выпить мировую.

– Какие же вы у меня молодцы! – переводил я умиленный взгляд с отца на Пикара и обратно. – Что значит житейская мудрость!..

Те польщенно улыбнулись, а я развил свою мысль:

– Я начинаю верить, что вообще не существует проблем, которые нельзя разрешить полюбовно. Почему только Наполеон и Александр не договорились по-дружески?..

– Потому что еще молодежь! – рассмеялся отец. – Нашему даже нет и сорока.

Выпили за опыт…

Отец вместо огурца цапнул случайно моего «невтона» и тут же брезгливо катнул его прочь по столу (я едва успел поймать).

У папани была с собой гармоника, и я попросил его сыграть. Он взял мой любимый аккорд…

Потом мы спели «Марсельезу». Пикар тоже пел с удовольствием, у него оказался приятный баритональный дискант, только призывал нас – немыми жестами обеих рук – петь потише. После коронации Наполеона исполнять этот революционный гимн не то, чтобы стало нельзя, а… как-то весьма нежелательно, и если бы кто-нибудь из солдат донес об этом исполнении, полковник тайной службы схлопотал бы лихой нагоняй!

Дочка лесника, девушка лет семнадцати, которой велено было прислуживать нам, очень грубо, швырком, поставила на стол плошку с едой – по-моему, какую-то недопаренную репу.

– Qu'est-ce que c'est?![3] – возмутился Пикар. – Что это за муть? Как ты подаешь?

– Минутку, – я поднялся с места, заговорщицки подмигнув своим новым собутыльникам, – говорить с этим народом надо на его языке. Мадемуазель, – двинулся следом за девицей. – Сударыня…

Приобняв ее за приятной округлости плечики, я начал нежно ей шептать в самое ушко. Девчонка хотела сперва вырваться, но все же задержалась. И я дошептал ей все, что надо.

Она только пару раз хлопнула изумленно ресницами, глянув на меня, и помчалась за занавеску, на крохотную запечную «кухню», там нагнулась, ухватила за кольцо ворот и открыла подполье.

– Это называется «погреб»! – растолковал я Пикару. – В России там есть все!

– Что же ты ей нашептал? – захихикал полковник. – Какое заветное русское слово? Я тоже хочу его знать!

– Я открыл курсы обучения французским поцелуям. На это падки девицы всего мира!

Тут из погреба донесся звук падения и девичий вскрик.

– О! Кажется, мадемуазель нужно помочь.

Я снова встал и тут же повалился – как бы под грузом выпитого.

– О, эта молодежь! – фыркнул отец. – Где уж ей тягаться со старой гвардией!

Он сам поднялся и двинулся к погребу.

– Идем, идем, сразу все принесем…

Но Пикар его ловко опередил.

– Заодно глянем, что это за баснословные русские погреба, – оглянулся он на меня, осторожно пробуя ногой ступеньку лестницы.

– Отец, – попросил я совсем по-детски (хотя, сколько помню, в детстве его никогда ни о чем не просил). – Пожалуйста, не дай этому подлецу девочку в обиду.

Отец козырнул, мол, понял, будет сделано, сынок. И стал спускаться в погреб следом за Пикаром.

Когда из тьмы полетели взволнованные возгласы – «мадемуазель, где же вы?..», «ваши верные рыцари уже здесь!..», «ой, мля, я ногу подвернул!..», «Жано, давай нам свечи!..», – я еще медлил. Но как только услыхал, как с другой стороны – из-под сеней – скрипнул и захлопнулся второй ворот погреба, кинулся на кухню и обрушил первый ворот вниз. Чуть живот не надорвав, надвинул комод и два тяжеленных ларя сверху.

Изнутри раздались раздраженные, но весьма глухие выкрики.

Тут же в комнату с улицы влетела возбужденная девчонка.

– Заперла?

– Ага. Два засова накинула. И замочек еще!..

– Молодец!

– Жано, что за шутки?!.. Кто там?.. Почему так темно?.. – едва доносилось снизу.

Я быстро прилег на пол, приник к створке ворота губами:

– Папа, еще в Париже я устал тебя вытаскивать из дурных компаний в кабаках! Теперь ты там надолго!

– Если ты не выпустишь нас, – зарычал в ответ отец, – мы найдем здесь эту дурочку и изнасилуем!

Все же папочка умел, когда хотел, прикинуться редкой свиньей. Этаким холодным и безжалостным пиратом. Но не перед сыном же, который его знает как облупленного!..

– Если бы ты хоть чуть-чуть интересовался хозяйством своей бывшей усадьбы, – сказал я ему напоследок, – то знал бы, что у местных погребов бывает по два выхода.

Ответом мне был взрыв негодования. Но времени терять не следовало, и я вскочил на ноги.

Дочка лесника улыбалась мне задорно и почти влюбленно.

– Ой, барин, а я ведь думала – и вы пьяный!

– А кто сказал, что нет? – Я сгреб ее в охапку и расцеловал. Она и не пикнула. (Потом надо будет вымарать эту страницу, чтоб не прочитала Анюта!)

Я двинулся к выходу, а девчонка все еще стояла, прибалдевшая.

– Чего застыла, в лес беги! Тебя за такое партизанство не похвалят.

Она послушно кивала, а сама – ну, дура дурой! Да и говорит мне:

– Это и есть французский поцелуй?..

До амбара я дошел без приключений, если не считать, что сразу на углу палисадника и длинной поленницы нос к носу столкнулся с Басьеном, вернейшим оруженосцем Пикара с трепыхающейся курицей в руке.

– А! Это вы… Ой, – прислушался он вдруг. – А кто это там колотится?… Чьи голоса?

– Это пленные беснуются.

– А-а… Так ведь они же с другой стороны – вон в том сарайчике, – он указал мне направление к амбару, за что я был ему глубоко признателен.

– Там тоже. Они теперь всюду. – Я похлопал бестолкового Басьена по плечу и отобрал курицу. – А этих твой хозяин и мой отец допрашивают сами, как они любят, с пристрастием. Так что просили пока не мешать.

Басьен многозначительно кивнул и ретировался обратно за угол поленницы.

* * *

Сидя на колоде у дверей амбара, часовой точил от скуки штык и насвистывал какой-то немецкий мотивчик. С двух сторон амбара стенами светло-зеленого пламени стояли заросли чертополоха и крапивы.

Я с размаху запустил вперед курицу, и сам тут же побежал за ней. И так совершенно естественным порядком очутился у самых дверей амбара.

– Ах, чертовка! – я расстегнул мундир и опустился на бревно рядом с часовым. – Бегает не хуже партизан, никак не ухватишь.

– Да брось ты ее, – охотно поддержал разговор часовой. – Ребята кабанчика тут закололи. Скоро всем будет вкуснятины вдоволь.

– А, ну тогда ладно… – Я поднялся и похлопал по бревенчатой серой стене. – И сколько их там у тебя?

– Вместе с девкой, стариком и бабкой – семеро.

– А эти-то зачем с партизанами?

Часовой пожал плечами:

– Ну, девка понятно зачем. При любом подразделении не будет лишняя. А старик, наверное, ее папаша – для порядка: чтоб не сильно безобразничали…

Я припал глазом к щели в стене сарая. И сразу наткнулся на взгляд приникшей с другой стороны Анюты! Его сияние втекло в меня каким-то небесным бесстрашием и безмерной силой… От неожиданности я даже немного отпрянул и прикрыл глаза рукой.

– Что там? – с любопытством спросил часовой.

– Ух ты! – пройдя вдоль щели дальше, я подмигнул Андрею.

– Что? – часовой отложил штык и брусок.

– Что они там творят!.. Вот это да!.. Слушай, давай постами поменяемся?

Часовой наконец вскочил и, оставив ружье у колоды, шагнул к стене.

– Да где? Что?.. – пригнувшись, он азартно сунулся к той же щели.

Я тут же ахнул его березовым поленцем по балде.

Ключ от навесного ржавого замка нашелся у простака на ремне…

* * *

Мы с Андрейкой мигом затащили часового в амбар.

– Ох, Ванюшка, ох проказник! – радостно запричитал дед Митя.

Бабушка Агаша вцепилась в меня, но смотрела мужественно и внимательно.

А Аня-Тася… смотрела так, что я думал, кинется ко мне на шею. И я был готов шагнуть к ней, но между нами на полу как раз Степан и Фрол снимали подсумок и патронташ с часового. Андрей отстегивал с ремня клинок…

Часовой вдруг судорожно вздохнул и зашевелил губами.

– Слава богу, дышит!.. – присела над ним Тася.

Андрей тут же ляпнул его снова прикладом по голове. Анюта ахнула.

– Вот и хорошо, – кивнул Андрей. – Пусть дышит дальше.

Фрол и Степа осторожно выглянули в двери, выдвинулись – покрутили головами над бурьяном.

– Чего там? – спросил Андрейка. – Вдоль омшаников до рощи как?

– Чисто!

– Уйдем! – подтвердил вернувшийся Фрол.

– Пешими?

– Зачем?..

За кустами смородины и некошеным бурьяном, скрывающими нас от солдатского бивака, цепочкой мы прокрались к коновязи.

Мы с Фролом на четвереньках подползли и отвязали семь коней. А поводья почти всех остальных прикрутили к жердине морскими узлами. Вернее, я вязал морскими, а Фрол – каким-то гужевым, неведомым мне способом. Степан с Андреем в это время подрезали подпруги на седлах…

По завершению сей операции, за стогом сена мы с Андрейкой подсадили бабушку Агашу на самого мускулистого рысака, на котором уже сидел и принимал ее сверху дед Митя.

Решили больше не таиться. Каждая секунда промедления могла нас погубить. Кто-то мог хватиться часового у амбара и поднять тревогу, или толпа солдат приперлась бы к коновязи.

Андрейка рубанул ладонью – и все мы, попрыгав в седла, и, разом подняв страшный шум, пустили коней с места в карьер…

Сзади грянул взрыв солдатских криков, и скоро вслед нам затрещали ружейные выстрелы. В мелькающих прогалах между избенок и кустарников взлетали белые дымки…

Но мы дружно, не отставая уже поворачивали за Андреем на лесную сакму[4]…

Я ждал, что дед с бабкой будут ехать по определению медленно, но Митя, видно не желая никому быть обузой, разогнал коня так, что на сакме всех опередил. Агаша только ойкать успевала.

Тася же всегда была ладной наездницей. Правда, сейчас явно стеснялась развевающегося и обнажающего ноги бального платья.

Проскакав три рощи, при въезде в глухой ельник мы остановились на распутье. Погони можно было уже не опасаться. Подождали отставших…

– Куда ведет эта тропа? – спросил я Андрейку, кивнув на колею вдоль леса.

– Направо – на московскую дорогу в Тверь. Налево – на Опалиху.

Подоспел Степан, конь под ним был все-таки зацеплен пулей – вскользь по задней голени – и прихрамывал.

– Ну всё, ушли, – резюмировал наш командир. – Все целы?

Целы были все. Только Агаша все крестилась и, держась за бок, тихо охала.

– Деда Митя, езжайте теперь с бабушкой шагом, – четко отдавал распоряжения Андрюшка. – Степка, пересядешь к Фролу…

– Так теперь куда? – спросила Анечка.

– В лагерь Сеславина, – важно ответил Андрей.

Аня даже в ладони захлопала:

– Шарман!..

А я развернул коня направо – на колею вдоль ельника:

– Ну, счастливого пути.

Анюта резко обернулась, красивые губы вздрогнули:

– Как?!

Тишина упала такая, будто даже птицы перестали гомонить на ветках…

Андрей молча подъехал ко мне чуть не вплотную, тихо спросил:

– А ты?

– Я… не предатель, – ответил я тоже вполголоса.

Бабушка ахнула и зачем-то начала слезать с коня. Я встретился с тишайшим взглядом деда Мити и понял: дед все время ждал и боялся как раз этого моего решения.

– Ты дурак, нет?!.. – вдруг раскричался Андрейка. – Совсем там в Парижах свихнулся?

Я хлопнул его по плечу:

– Береги «невтонов»! – И обнял с седла. Крепко ударил по рукам Степана и Фрола.

Низко нагнувшись обнял плачущую бабушку Агашу, деда, подъехал к Анюте…

Мы целую долгую минуту смотрели друг другу в глаза. Я искал в Тасином взгляде понимание, сочувствие, но находил лишь тревожную тоску. Не выдержав, протянул руку и осторожно погладил чуть дрогнувшую атласную щечку девушки.

– Я не спросил, куда выехала из Москвы твоя матушка?..

– В Ярославль.

– Поезжай к ней…

– Нет, – ласково ответила Тася.

– Не женское это дело – политика…

– Какая политика? – улыбнулась она недоуменно.

Я поцеловал ей только пальцы, но ее рука сама нежно задержалась на моей давно не бритой щеке. Тогда я хлестнул коня и бросил его с места в красивый галоп. Но футов через сто опять остановился и глянул назад, подняв рысака на дыбы.

Мои друзья еще стояли на распутье – и смотрели на меня.

Дед Митя вышагнул вперед и как остекленел – то ли в непонятном раскаянии, то ли в ужасе.

Я вдруг ясно вспомнил, как семнадцать лет назад, зимой он опрокинул мои санки, когда провалился одним валенком в наст на заметенной сугробами кромке высокого берега.

Четырехлетний, я тогда вывалился и резво покатился к полынье под горку.

Именно такой у него был тогда взгляд…

Из записок полковника Пикара

Нас извлекли из погреба вскоре после того, как весь хутор огласился выстрелами. Только упустив всех пленных, эти бездельники хватились своих командиров.

Разобрав баррикаду младшего Бекле на люке «погреба», меня и Анри наконец-то подняли на свет Божий.

Надо отдать должное Анри, он был вполне невозмутим и только сетовал на ужасающее скифское вино, найденное им впотьмах подполья.

– Премного виноваты! – испуганно рапортовал вытащивший нас сержант. – Нас обманул этот чертенок Жан Бекле!

Тут Бекле-отец так ухватил этого сержанта за ворот, что тот от страха гулко выпустил воздух.

– Скажи спасибо, что мой чертенок даровал вам жизнь! – гаркнул ему в лицо барон. – А то черт может исправить свою оплошку! – И отшвырнул прочь сержанта.

Признаться, в этом погребном сидении был один плюс. После часа темноты я вдруг стал острее видеть, и едва не выбросил на радостях пенсне. Видимо, глаза прекрасно отдохнули! Я и не предполагал столько пользы в проклятых темницах!.. Впрочем, данный эффект обострения зрения вскоре исчез, но я успел поделиться своей радостью с Анри.

– А ты видишь наших коней? – спросил он в ответ…

Из дневника Жана Бекле

Изящно отбросив бумаги на стол, император пошел ко мне, раскинув объятия. Но не заключил меня в оные, а взяв за плечи, отодвинул – дабы полней охватить своим всепроникающим взором.

– О-о! Бекле-младший, как я рад тебя видеть! Что там у тебя приключилось в дороге? Задержался из-за этой русской? У вас уже все слажено? – тонко улыбнулся Бонапарт.

– Никак нет, мой император.

– Ну и правильно. – Наполеон задумчиво отошел к окну, где лежали на маленьком столике какие-то конверты с золотистыми амурами и вензелями. – Единственно возможная победа в любви – это бегство. – Он вернулся к большому столу и продолжал просматривать брошенные при моем появлении документы, порою что-то черкая в них. – Я рад тебе, мой друг, – продолжил он одновременно разговор, – твой природный оптимизм столь необходим в эти дни – когда русские, отдавшие свою древнюю столицу, так упорствуют…

Я хотел было его перебить. Но увидел, что император не слушает, весь погруженный в течение собственных мыслей. Может быть, ему необходимо было выговориться перед человеком, которому он верил?..

– …Александр не ответил ни на одно мое письмо! – Бонапарт вновь оторвался от бумаг и в раздражении начал ходить взад-вперед по кабинету. – Организовал какую-то разбойничью войну, что совершенно против всех правил военного искусства и политики!.. Ну ничего, я тоже начну действовать против правил!..

– Ваше величество, – все же вклинился я, – прошу вас не выдавать мне военных тайн.

Наполеон, осекшись, глянул на меня внимательнее. Потом стремительно шагнул ко мне.

– Почему же, мой верный Бекле?

Я понял, что не успел собраться с духом, но, быстро сглотнув, сказал:

– Вы же знаете, что во мне течет русская кровь…

Император с облегчением расхохотался:

– Какая чушь! Я тоже не француз, а корсиканец. Что не помешало мне создать великую французскую империю и увеличивать ее пространства по сей день! Но ты даже родился в Париже, ты с головы до кончиков ногтей – истинный парижанин!

– Я тоже так думал, монсеньор. Но я ошибался. Родился я здесь. Как это ни странно… – я развел руками, – россиянин, сносно говорящий на французском языке. Как и многие из русских. Я вам честно служил до этой минуты, ваше величество. Но сегодня выхожу в отставку, потому что не способен драться против своей родины. Не хочу, чтобы вы или кто-то еще посчитали меня изменником, поэтому открыто говорю вам о своем решении.

Повисла зловещая пауза.

Наполеон был изумлен. Он медленно обошел меня вокруг…

– О, мой честный Бекле!.. – сказал он наконец, и в его голосе зазвенела горькая ирония и злоба. – Другого времени, конечно, ты не мог найти для этого удара… – Он нервно расстегнул свой воротник.

– Вы тоже не спросили у России, готова ли она к удару.

– Даже так? – Император уже едва сдерживал гнев. – Даже так?.. – Он тяжело опустился за большой стол и постарался придать лицу официальное выражение (и только тут я увидел, как он измучен последними днями). – Вы поведали, юноша, что не намерены сражаться против своей родины. А за свою, так называемую, родину вы намерены сражаться?

Я молчал, в горле совсем пересохло. Но, очевидно, само мое смущение и дрогнувший взгляд сказали Бонапарту все.

Император, протянув руку, взял со стола один медный колокольчик из четырех и нервно позвонил.

В зал тут же вошли четверо рослых гвардейцев и остановились – двое сбоку от меня и двое за моей спиной.

Теперь Наполеон мог гневно резюмировать:

– В таком случае, юноша, вы обвиняетесь в измене, нарушении присяги императору, приравниваетесь к пособникам вражеской армии и будете повешены вместе с поджигателями и партизанами! Арестовать его!

* * *

Вот честно, неохота вспоминать об этом. Но уж назвался груздем, начал записки писать – хочешь не хочешь, а полезай пером в чернильницу.

Помню, в осеннем безоблачном небе металась огромная стая грачей… Я смотрел на ее бесконечное кружение, то ли чтоб уже заранее отвыкать от видов земных, то ли… Но едва стая птиц уходила левее и ниже, в мой кругозор попадала перекладина и толстая пеньковая петля на ней.

Уже во второй раз рассыпалась барабанная дробь. Я еще подумал: тут три раза, что ль, сигналят, как в театре?

Сидя на краю кособокого, состряпанного кое-как эшафота, я повторно набивал трубку. Солдатик из охранения трясущимися руками поднес мне огонь. Он, видно, боялся сильнее меня.

– Что, страшно? – сочувственно спросил я солдата.

– Ага, – признался он. – А… вам как?

Я пожал плечами:

– Да ничего, терпимо. Петля все-таки – что-то свое, родное. Я гильотину не люблю.

Снова сыпанули барабаны. Солдатик дрожащими руками убрал в карман свое отнюдь не волшебное огниво.

– Чего тянут-то, не понимаю… – сказал другой солдат.

– Ждут высочайшего повеления, – объяснил я всезнающе и все-таки глянул на окна дворца.

И точно сглазил. Тут мне все-таки связали сзади руки и надели на шею петлю…

Из воспоминаний адъютанта императора, Жерара Дюпона

…В тот час Наполеон, поглядывая иногда в окно, по своему обыкновению делал несколько дел кряду, пытался написать ответ Марии-Луизе и снова перечеркивал написанное.

Один раз у императора вырвалось:

– Какая поганая баба!..

(За точность выражения ручаюсь.)

– Госпожа не приедет в Москву? – наивно спросил арапчонок, работая своим опахалом.

– Никогда не вступай в брак, мой мальчик! – отвечал ему Наполеон.

– Слушаюсь, мой повелитель, – поклонился арапчонок.

Тогда император, вдруг развеселяясь, потрепал его по черным кудряшкам, встал и снова посмотрел в окно. Здесь я нашел уместным спросить императора:

– Ваше величество, так все-таки вешать Бекле или зачитать помилование?

– Я пока не решил, – помолчав, ответил Бонапарт. – Хочу еще раз взглянуть на него… Может быть, подарю этому олуху жизнь. Его отец дружит с Гёте, знал Вольтера… Дюпон, пусть не вешают без моего знака!

– Да, капитан предупрежден. По-прежнему, знак – взмах платка?

– Конечно. Вы же знаете… – Император последнее время все чаще и легче приходил в нервическое раздражение.

Он вдруг начал что-то искать по карманам, осматривать кресла и стол.

– Кстати, где хоть один платок?.. Их была дюжина!

Мы с арапчонком бросились на поиски платков, я звонком вызвал камердинера.

Я нашел один платок под бумагами, арапчонок вытянул другой из щели между сиденьем и спинкой дивана, и целую стопочку платков с собой захватил камердинер.

Выхватывая их у нас, император приходил во все большее негодование:

– Снова этот с вензелем «Ж» – Жозефина!.. Есть в этом доме хоть один платок без буквы «Ж»? – Император с размаха метнул в меня стопку платков.

И так случилось (и на то, конечно, воля Провидения!) что один платок вдруг выпорхнул в окно, чего не мог не увидеть бдительный капитан караульной команды, не отрывавший взгляд от окон кабинета императора…

Из дневника Жана Бекле

…Капитан махнул саблей, и у меня из-под ног вмиг вылетела табуретка.

Я повис в петле, мгновенно затянувшейся. Даже не успев набрать побольше воздуха, чтоб жить еще минуту…

И в тот же миг явилось чудо! Хлопнул пистолетный выстрел. Я услышал близкий посвист пули – прямо над головой! Веревка дернулась… и я рухнул вниз, ударившись коленями и боком об доски эшафота.

Хрипя и напрягая из всех сил мышцы шеи, я замотал головой, ослабляя смертельную хватку петли. Судорожно ловя ртом, стал будто сквозь каменный мешок заглатывать земной благословенный воздух.

Только раздышавшись, понял, что лежу, упираясь затылком в помост. Только так и получилось ослабить петлю! По площади бегали солдаты – кто ко мне, кто от меня, а еще дальше, в распахнутых воротах площади появились верхами отец и Пикар. Оба припыленные от долгой скачки, и отец опустил свою меткую руку с дымящимся пистолетом.

Из записок полковника Пикара

…Если бы меня не знал лично капитан охраны, нас с Бекле-старшим расстреляли бы тут же, на месте. А так, всего-навсего разоружив, повели к Наполеону на доклад.

Перед могучими изящными дверями в кабинет императора нас встретил его верный Дюпон.

– Его величество просит вас немного подождать, – объявил адъютант и указал нам на диванчики с золочеными спинками. – У него сейчас важный прием…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Я стояла перед поработителем моего Отечества и старательно делала вид, что буквально умираю от расстройства.

– Умоляю вас, ваше величество, сжальтесь! – тихо сказала, почти прошептала я, молитвенно сложив руки на груди и сжимая ладонями у горла рясу послушницы, в которую облачилась намеренно.

Бонапарт, сидя в своем кресле и надувая щеки от осознания собственного превосходства, выдержал долгую паузу и ответил с холодным равнодушием:

– Я все прекрасно понимаю. А теперь прошу услышать и меня, княжна. – Вдруг стремительно поднялся, встал передо мной в необычайно благородной позе и, глядя мне прямо в глаза, будто некий античный герой, продолжил: – Я мог бы исполнить прихоть очаровательной женщины, но пойти навстречу служителю чуждой религии, – он с иронией указывал на мою рясу, – не нахожу удовольствия.

Я невольно вспыхнула от такого нахальства, но все же смогла сдержаться и ответить со всей возможной кротостью, не выходя из образа:

– Хорошо, я сейчас сменю платье на светское, оно со мной, и… с удовольствием пообедаю с вами… Если позволите, ваше величество.

Наполеон медленно подошел ко мне вплотную и взял двумя пальцами за подбородок.

– Сегодня я отпустил камердинера, и поэтому сам помогу вам сменить платье.

От возмущения я задохнулась и уже набрала в грудь побольше воздуха для длинной и резкой отповеди этому узурпатору, как вдруг за дверью раздались чьи-то крики и брань. Наполеон недовольно сморщился, потом побагровел от злости.

– Мадемуазель, – начал он тем не менее вполне спокойным тоном, – соблаговолите подождать в той комнате, – махнул рукой на дверь в противоположном углу кабинета. – Я решу кое-какие вопросы, и мы продолжим нашу многообещающую богословскую беседу…

Из записок полковника Пикара

Мы оба, едва сдерживаясь и кипя, стояли перед императором. Анри, видно, по старой русской привычке, тут же брякнулся перед Наполеоном на колени. Император взялся его подымать, но с этим седым жилистым чертом не так просто было справиться.

Я же, пользуясь данной заминкой, говорил не прерываясь:

– Ваше величество, Бекле-младший – опасный лазутчик, обладающий неоценимыми сведениями о русской армии. Это подтверждает и его отец. – Коленом я дал знать Бекле-старшему, что здесь требуется и его оценка моих слов.

Старый мерин, спохватившись, горестно вздохнул, а я продолжил:

– Я нижайше прошу казнить Жана Бекле лишь после проведения дознания во вверенном мне ведомстве!

Тут Анри наконец поднял голову и скорбно воззрился на Бонапарта:

– Я с великой неохотой присоединюсь к прошению полковника… Но с одним условием!

Здесь я в испуге покосился на титулованного пьяницу, вздумавшего ставить условия самому Наполеону. Анри, хоть и стоял на коленях, ни смирения, ни кротости в нем ни на грош не чувствовалось.

– Я тоже попрошу, ваше величество, отсрочить сыну казнь, но лишь если вы сегодня же повесите меня! Именно я заслуживаю петли, вырастивши столь негодное орудие для ваших великих замыслов.

Наполеон со всей торжественностью наклонился, беря Анри за плечи, и снова бережно потянул его вверх:

– Немедленно встаньте, мой честный Бекле!

Тут уж хитрый боярин соизволил встать на ноги.

– Я всегда ценил глубину ваших чувств, – продолжил император. – Но можем ли мы знать все цели Провидения? Я никого не собираюсь казнить, ибо люблю всех вас, дети мои! Даже тех, кто наносит мне удары в спину. Поэтому меру виновности каждого в моей империи определяет закон! И если один из представителей закона, месье Пикар, утверждает, что этот случай требует особого доследования, мы обязаны подчиниться!..

И этот великий человек со всем изяществом развел перед нами манжетами.

Из дневника Жана Бекле

…В камере были довольно ровные земляные стены. Окажись у меня под рукой хотя бы чайная ложечка, я бы отсюда выкопался! На закате уютное солнышко появляется в маленьком квадратном окне под потолком. Мастерски сколоченный стол, хоть старый и серый, с подгнивающими снизу досками, но еще вполне пригодный к использованию по назначению. Довершали интерьер моего узилища две широченные лавки, по ножкам коих неспешно поднималась сказочной красоты плесень. Когда приходил отец, то опасливо садился на одну из них, а я разминался, вставая с другой.

Отец, конечно, приносил с собой согревающие напитки. Я поначалу не отказывался, а потом плюнул и на его водочку, и на свои разминки. Думал, авось простужусь, так переведут в какое-нибудь менее фантастическое место.

Отец каждый раз спрашивал, садясь напротив:

– Почему ты не хочешь хоть чуть-чуть поговорить со мной?

– Ты же не хочешь хоть чуть-чуть убивать месье Пикара? – отвечал я по-русски, подражая дилетантскому отцовскому прононсу.

– Ну, это же бред! Как тогда мы найдем второй свиток?!.. – заводился отец, но, глянув на меня из-под клокастых бровей, успокаивался. – Кстати, Жано, месье Пикар спас тебя от позорной смерти.

– Ну да?! Убедив императора, что я знатный лазутчик?.. И теперь я умру не на виселице, а на пыточном станке этого тролля! – усмехнувшись, я вновь укладывался на свою инфернальную лавку.

– Сам знаешь, что болтаешь глупости… – недовольно поджимал губы отец.

– Поживем-увидим, – ответствовал я и закрывал глаза.

Отец пересаживался ближе. Порой, убеждая все горячей, опускался передо мной на пол.

– Это не наша война, сынок! Мы же с тобой обсудили это еще по весне, в Париже! Что идем сюда только за нашим фамильным наследством!.. – Он загибал пальцы, напоминая главные задачи: – Забрать всё отсюда, выкарабкаться из долгов в Париже, поделиться с Пикаром… – вот, всё, что нам нужно. А Наполеон со своими амбициями, Кутузов, Москва, Петербург – да гори они огнем! Мы свободные люди свободной планеты!.. Жан, вспомни максимы Паскаля и сарказм Ларошфуко!..

– Это война моей родины, а значит – и моя война.

Так я сказал ему вчера и отвернулся к стенке, пахнущей дождевыми червями и чистой землей – той самой, из которой мы с Андрейкой в далеком детстве насыпали ратям Александра Македонского редуты и брустверы.

Отец вскочил и попытался заглянуть в мое лицо, словно проверяя – его ли это сын?

– Боже! – Он быстро заходил по малой камере. – И вот что сделали с тобой четыре года детства в этой земле?! Пока я улаживал судебные дела в Санкт-Петербурге и продавал имение… Идиот! – Он даже хлопнул себя по лбу ладонью. – Здесь что, все отравлено ядом патриотизма?! – теперь он саданул кулаком по мягкой стенке камеры. На ней осталась заметная вмятина, посыпался суглинок.

– Что-то вроде того… – улыбнулся я, не поворачиваясь и пожимая плечами.

– Ну хорошо! – Папаня остановился в центре камеры. – Оставайся где хочешь, хоть в Китае, хоть в Африке, хоть у черта на рогах! Я никогда не препятствовал твоим путешествиям, но… Отдай мне свиток. Пока я твой отец, свиток – мой!

Я все же перевернулся на спину и покосился на него.

– На первом листе было завещание…

– Что?! – Он весь так и скривился, почуяв неладное.

Я сел на лавке.

– Там было завещание нашего прадеда, боярина Беклемишева, казненного царем Василием Третьим. Сам понимаешь, сейчас я не могу дать его тебе почитать, но я помню наизусть. – Отец медленно присел на соседнюю лавку и насторожился. – Он пишет, – продолжил я, – ну, то есть пишет нам…

Истинный Бог, в этот момент на окно, за решеткой присел голубь!

А я цитировал по памяти:

– «…Об одном молю вас, дети, различать опалу царскую и саму Святую нашу Русь. Не бегите к полонезам да литвинам, не служите татям ласковым. На престол разбойник и глупец взойдет, да в ад провалится, а Русь пребудет вечно. Потому и грамоты сии, указующие путь к золотой мышце, запрячу в Кремле – дабы не далось мое богатство внуку моему нечаянному, по духу не родному, расточителю или предателю Руси. А в сердце державы, в Кремль, его едва ли пустят…»

– Ошибся здесь боярин, – усмехнулся прискорбно папаша.

А я продолжал:

– «…И в Писании сказано, где сокровище ваше – там и сердце ваше. И я говорю вам: если сердце ваше – на Руси, сокровища мои берите, а нет – отступитесь в пределы свои…»

Тут с визгом распахнулась железная дверь, и в камеру буквально впрыгнул Пикар. По его перекошенной роже было несложно понять, что этот черт тайной службы подслушал всё дословно.

– Он блефует! – заорал полковник чуть ли не в ухо отцу. – О-ля-ля, как красиво! Ты понял? Он намекает, что по завещанию перевозить в Европу ничего нельзя, и раз твое семейство в эмиграции – так значит, и свиток не твой!

– Он не намекает, он ясно это сказал, – грустно молвил отец.

Он посмотрел мне в глаза, и я не отвел взгляда.

Пикар лихорадочно метался по камере.

– Ха-ха! Он думает, что загнал нас в тупик! – Он подскочил ко мне, брызжа слюной: – Да ты сам – в тупике!

Полковник все же попробовал взять себя в руки, нервно похлопал отца по плечу.

– Пойдем, выпьем, старина Бекле! – И снова взвился на меня: – Сейчас я прикажу тебя пытать! – Он подмигнул отцу, думая, что делает это незаметно. – И ты мне выложишь все в лучшем виде!

Поднявшись, папаня утомленно повернул Пикара за плечи к выходу.

– Он одумается.

– Я знаю. У меня все быстро одумываются! – подтвердил полковник, плотоядно оглядываясь на меня. Но отец продолжал что-то шептать ему на ухо, приобняв за плечи.

– Попробуй, – вполголоса ответил Пикар. – А чтобы легче думалось, – опять крикнул он мне уже от порога, – ни бургундского, ни более патриотических напитков предлагать не буду! С провиантом у самих перебои, чтобы еще делиться с врагом.

Отцу он уже не подмигивал. А значит, вполне мог исполнить угрозу. Тут уж и папаня нахмурился, развернул к себе раздухарившегося полковника.

– Ребенок и так слабо соображает. А без пищи загнется совсем!

– Какое везение, – выпалил ему в глаза Пикар, – умереть на родимой земле! – И, отбросив руки Бекле-старшего, шагнул из камеры…

Из записок полковника Пикара

…Тем вечером, действительно, Басьен откупорил последнюю бутылку.

Еще не веря такому несчастью, я рылся во всех ларях, ящичках, закутках, пазах, нишах, гротах… иных темных углублениях спальни и кабинета (прежде эти поиски не подводили!), все тщетно!

– Сыр и масло тоже на исходе, – сказал Басьен, прибирая со стола тарелку с покривившимися желтыми кусочками.

Я отнял у него тарелку и перед Басьеном демонстративно прожевал последний сыр.

– Ты вот что… – сказал я ему, еще жуя. – Приготовь для старого Бекле «отдельный кабинет» с решетками на окнах. От греха подальше.

Басьен кивнул и вышел прочь.

Из записок адъютанта императора, Жерара Дюпона

В комнатах становилось все холоднее. И император кутался в две русские собольи шубы, даже сидя у камина.

Как-то стало вдруг рано темнеть за окном. И до полуночи, когда император укладывался спать, в залах и комнатах было весьма тускло и грустно также по другой причине. Мы теперь экономили свечи: вставляли тонкие огарки в зальные крупнокалиберные канделябры, тем самым сберегая порядочные восковые заряды для важных совещаний или празднеств.

На последнем закрытом совете, то есть в весьма узком кругу, император сказал:

– Я наслышан, что русская почта работает из рук вон плохо. Но не до такой же степени! – Он встал и принялся расхаживать вдоль круглого стола, где сидели его генералы. – Его величество русский император Александр до сих пор не ответил ни на одно мое письмо, а я отправил этих писем дюжину! И по сведениям Пикара, мои письма до государя доходят! – возвысил он голос.

Полковник Пикар, сидевший в странной задумчивости, вздрогнул, услышав свое имя.

– Удивительное хамство, – продолжал император, – учитывая европейское воспитание русского царя!

Генералы сидели пока молча, слушая его величество, и явно воздерживались от проявления мнений и чувств. Вероятно, старались понять – к чему именно склоняется сейчас их император.

– Русская армия растет и крепнет, – вещал меж тем его величество. – А наша – в весьма плачевном положении. Зимовать в Москве нельзя. Нет ни провианта, ни фуража, ни боезапаса. Русские разбойничьи шайки прервали всякую связь моего войска с Европой!

Император остановился и выполнил разворот на 180 градусов. Глаза его пылали страстно и даже болезненно.

– Я тоже начну действовать против правил. Оставляя Москву, я взорву им все башни Кремля и все их круглые дворцы с крестами!..

Из записок полковника Пикара

…Все было ясно. Странно, что генералы решили о чем-то еще посудачить…

Когда мы уже расходились, в приемной императора ко мне подбежал Басьен. По его лицу я еще издали понял, с какой вестью он спешит.

– Когда вы его потеряли? – лишь уточнил я вполголоса.

– Сегодня, с той самой минуты, как вы велели приготовить ему камеру, – растерянно пролепетал мой подручный. – Как сквозь землю провалился!

Ах, старый лис! Я недооценил его скифского чутья!..

– Найти до вечера! – приказал я Басьену, хоть у меня не теплилось ни искорки надежды.

А вот Басьен весьма уверенно ответил: «Слушаюсь!»

* * *

Одевшиеся в золото березки во дворе монастыря словно посмеивались надо мной: вот, мол, оно наше, а где твое золото?

Когда я ступил на монастырский двор, аббатиса самолично прокапывала от крылечка водосточную канаву.

Я подошел – она и головы не повернула, продолжая свои огородные хлопоты.

Наблюдая за ее спокойными и верными движениями, я постоял немного рядом. Но вот она решила отдохнуть, сдвинула свой серый капюшон со лба, и я заговорил:

– Как ярка осень в России! – окинул я окрестность взглядом живописца. – Это всегда так всё вспыхивает вдруг?

Аббатиса опять принялась ковырять лопатой. Верно, почитала празднословие смертным грехом. А может быть, подзабыла французский?.. Нет, едва ли, судя по досье, у нее вполне приличное образование.

– Мой лекарь тоже рекомендовал движение на свежем воздухе. Да все недосуг. Много работы. – Я не оставлял попыток вызвать женщину на разговор.

Она начала сгребать разноцветную палую листву в корзину.

– Мадам, я что-то давно не вижу вашу юную послушницу…

Аббатиса распрямилась и, обеими руками опершись на черенок лопатки, прямо посмотрела мне в глаза.

– Я – тоже. Как вы ее с собой увезли, так и всё…

– Так и всё… – повторил я задумчиво. – Я, признаться, соскучился. Да и с вами, глубокоуважаемая матрона, жалко расставаться.

Тут тетка совсем насторожилась.

– Расставаться?!..

– Да, почтеннейшая. Скоро мы вас покинем. Кстати, – подпустил я игривую нотку в наш печальный разговор, – мы таки усвоили иные русские традиции. Император сказал, что уходя, он здесь подожжет и взорвет всё к чертовой бабушке! Так что под главные дворцы и башни уже закладывают порох.

Монахиня, взявшись рукою под сердцем, от испуга перешла на русский:

– Батюшки!..

– Да! – спохватился я, потому что чуть не забыл сообщить еще кое-что интересное. – Послезавтра на рассвете будет расстрелян главный изменник и шпион – Иван Беклемишев. Из-за которого провалился весь русский поход нашей армии. Расстрел Беклемишева и послужит сигналом к взрыву башен Кремля.

– Господи!.. – снова ахнула аббатиса.

– Последнее время он называл себя русским, – теперь я трепался в свое удовольствие. – Так что помолитесь за него своему русскому Богу. Как там этого Бога зовут?

– Иисус Христос…

Я невольно изумился:

– Серьезно?! Нет, в самом деле?.. Забавно. Не ожидал…

– А вы думали, кто? – мрачно поинтересовалась монахиня.

– Да признаться, думал, кто-то более воинственный.

Вдруг в ясном осеннем воздухе где-то совсем рядом тоскливо разлилась гармоника, от которой у меня озноб побежал по спине… Я тут же вышел за ворота, пытаясь поскорей определить – в какой же стороне играют?.. Но ленивый перелив куда-то закатился и затих.

Я, все еще невольно озираясь по всем сторонам, пошел в свое присутствие.

Вечером, агент Басьена доложил, что аббатиса сразу после моего ухода долго шепталась со старушкой-странницей, пригретой в обители неделю назад. И что, едва стемнело, странница взяла свой посох и растворилась в осеннем пространстве.

Ну вот, хоть одна новость добрая!..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Александр Никитич (командир партизансого отряда, штабс-капитан А.Н. Сеславин. – Примечание издателя) отправил странницу прямо в Тарутино – в ставку. Ее сопровождал отряд Андрея и, конечно же, с ними вызвалась идти и я.

Доехали мы быстро – уже к вечеру были в Тарутино. Это огромное село было до того забито нашими войсками, что обок дорог не осталось травы, а по иным дорожкам меж заборами пройти-проехать было вовсе затруднительно… А говорили, что подкрепления еще прибывают.

А в самой штабной избе с толстенными стенными бревнами было совсем тихо. Доехали-то быстро, а вот здесь и засели…

Адъютант усадил нас сначала в холодных сенях, оборудованных как приемная, после – в первой теплой комнате, и денщик даже заварил нам британский чай.

Андрейка, выпивши три кружки чаю, уже нетерпеливо постукивал ножнами об пол, и то скидывал, то снова надевал свой тонкий армячок, вышитый его женою под гусарский ментик, в котором он хотел предстать перед фельдмаршалом Кутузовым.

Секлетея-странница тоже уже чай не пила, а только грела руки о металлическую кружку да потихоньку таскала из вазочки сахар, складывая в свой мешочек.

За столом у следующей двери, весь при многих орденах, уходящих вниз, на живот и вверх, под кисти эполетов, разбирал бумаги адъютант фельдмаршала. А я ходила перед ним по горнице и, наверно, в пятый раз объясняла свое дело:

– Вы не понимаете! Мне нужна группа – и я отведу эти взрывы. Уж если я подорвала арсенал, то фитили потушить как-то смогу…

– К сожалению, Таисия Васильевна, – отвечал с деловитой печалью майор, – без высшей инстанции решить ничего не могу.

– Ну так доложите Кутузову. Он же здесь! – Подойдя, я потянула адъютанта за руку, принуждая встать. – Ну же! Пойдемте к нему!

– Таисия Васильевна, так невозможно…

Но я уже вовсю толкала его в спину во внутренние комнаты…

Перед третьими дверями орденоносец уперся окончательно и, развернувшись ко мне лицом, ухватил под локти, зашептал горячим шепотом:

– Таисия Васильевна, я не могу! У него…

– Да что такое? – Я тоже невольно перешла на шепот. – Мы целый час уже сидим, – ткнула пальцем в часы с маятником. – У него ж нет никого, никто не заходил!..

Адъютант покосился в сторону Андрея, снова надевшего гусарский армячок, и странницы-старушки. Те демонстративно отвернулись, и тогда орденоносный майор прошептал мне в самое ухо:

– Я не могу. Он спит. Приказано не будить…

Прошел еще час. Из сеней выглядывали лица новых посетителей.

Мы все тоже потихоньку стали засыпать, но вот скрипнула дверь, и мы встрепенулись в надежде.

Но из дверей появился другой адъютант, в чине штабс-капитана, с кислой миной и помотал головой – мол, нет, еще спит.

Я, вздохнув, еще раз подошла к майору и с мольбою тронула его за рукав.

– Ну, я вам клянусь, я просто посижу, – шепнула кротко-кротко. – Тихонечко. Вдруг он проснется?..

И майор наконец растаял. Приложив указательный палец к губам, повел меня в светлицу. Пропустил первой, сам бесшумно скользнул следом.

Вдоль бревенчатых стен и большого дивана всюду были развешены пучки каких-то трав, на столе – очищенные резаные яблоки с коричневыми пятнами. На сложенной карте – стояли в тарелках блины, пироги и лекарские баночки с пилюлями. В глиняном кувшине – букет из засохших полевых цветов – васильки, ромашки, колокольчики… Через их стебельки и траву я увидала тучный корпус старого фельдмаршала – в расстегнутом мундире, мерно дышащий на потертом диване…

– Он может так проспать и двадцать часов кряду, – шепнул адъютант.

– Как?.. – изумилась я. – А если?..

Адъютант уверенно помотал головой:

– Не будить!

Я подобралась к самому лицу Кутузова. Адъютант – с благоговейным трепетом – следом…

– Как?.. – Я все-таки не понимала. – Наполеон в Москве, под боком, а он спокойно спит…

– Совершенно спокойно, – подтвердил адъютант.

– И… приказал не будить?! – прокричала я шепотом.

– Он слишком уверен в победе, – объяснил майор.

Я перевела дух, пытаясь совместить в своем сознании взаимоисключающие вещи.

– Ну зато, когда проснется, ух, наверно, как пойдет воевать?..

– Я же говорю, – терпеливо шепнул адъютант, – он слишком уверен в победе, чтобы воевать.

Я вовсе оторопела:

– И… и… к этому есть основания?

– Абсолютные. – Майор едва сдержал зевок.

Мы вышли из светлицы обратно. В приемной сидело уже несколько офицеров и генерал.

Адъютант, поручив свой пост не менее сияющему орденами сотоварищу, вывел меня на крылечко и тут заговорил в полный голос:

– Но я думаю, на свой страх и риск попробую помочь. Все-таки исторические памятники… Надо спасать.

– Да, и потом этот русский дворянин Беклемишев! – горячо подхватила я. – Его же расстреляют на рассвете. А он – герой.

За нами вышли и Андрейка с Фролом. И мы дружно за адъютантом спустились с крыльца.

– Эх, столько героев уже погибло на этой войне! – в тон мне посетовал он. – Только генералов четверо…

– Наполеон говорил, что у него при Бородино восемь генералов погибло. А девятый в Москве угорел.

Майор прямо расцвел:

– Да вы что? Обязательно доложу его светлости, когда проснется.

– В общем, – решила я не отвлекаться далеко от темы, – у меня есть план.

На улице быстро темнело. И в этой тьме проступило со всех сторон, будто упавшее звездное небо, мерцание солдатских костров.

– В общем, мне нужна группа солдат, говорящих по-французски.

Майор усмехнулся:

– Кто ж из солдат говорит по-французски?

– Можно по-итальянски, по-немецки… – пролепетала я с робкой надеждой.

Андрейка заржал.

– Уфф!.. – выдохнул майор. – Это только офицеры по-иностранному умеют. Могу дать двух офицеров.

– Отлично! У вас есть французские мундиры?

– Этого добра после Тарутинского боя много.

– Великолепно! Но после того, как мы просочимся в город, они должны опять переодеться и стать похожи на монахов и мещан!.. О! У них должны быть бороды.

– Тогда возьмите вон, из казаков.

Майор указал нам на ближние костры, вкруг которых размещались чубатые бородачи в синих портках и папахах.

– Но казаки… разве понимают французский? – спросила я с сомнением.

По-моему майор беззвучно выругался…

Из воспоминаний капрала Франсуа Пигаля

…С рассвета мы укладывали эти чертовы тюки на телеги. С неба летела мерзкая морось – не то снег, не то дождь.

Добрейший Поль все гладил исхудавших лошадей, которых сторожил уже неделю от проклятых конеедов. Мы дежурили вокруг своих коней по очереди.

А когда Люка и Пьер стали загружать сверху огромный тюк с торчащими серебряными рожками, Поля просто прорвало:

– Ребята, куда эти люстры еще?! Нашим доходягам и с места не сдвинуть такую тяжесть!

– Так что, разбирать?!.. – заорал в ответ Люка. – У нас коней осталось втрое меньше, чем телег!

Отчаянно махнув рукой, он уселся под навесом коновязи и достал кисет и трубку. Мы все к нему присоединились.

– Мне все больше не нравится этот поход, – закурив, сказал Люка. – То Москва сгорела… То Бекле арестовали…

– А чего мы сюда так ломились-то? – сказал я. – А?! Если сейчас уходим? Ты не понял, нет? Зачем уложили половину армии? Ну! Ты ведь у нас самый умный, скажи?..

– У меня только одно объяснение, – Люка затянулся.

– Какое же?

Сержант выдохнул дым и все нам объяснил одним словом:

– Политика.

Стон разочарования был ему ответом.

Через площадь перебежал вымокший до нитки дежурный, огляделся и сразу сунулся к нам под навес.

– Сержант! Вас у поста офицер спрашивает. Совсем молоденький!.. С ним два поляка…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Из всех друзей-однополчан Вани я знакома была только с Люка, так как он ехал с нами до Путевого Петровского замка. Его я и вызвала к посту.

Да, конечно, Люка притащил с собой и всю компанию. Как, оказалось, оно было и к лучшему.

Хлестал слепой октябрьский дождь. Я в мундире и горделивой шапочке польского офицера, с хорошо приклеенными пышными усами, Андрей и Фрол в солдатской польской форме, не говоря уже о всей явившейся к нам на свидание компании, никак не помещались в постовую будку. Что ж, два француза сбегали куда-то и приволокли палатку. Мы выставили ее прямо на сгоревшей площади.

Теперь стало гораздо уютнее: дождь над нами шумел по туго натянутому льняному полотну палатки, а Люка светил масляным фонарем на разложенную мной на досках карту еще целенькой Москвы.

– Дельно придумано! – сразу сказал он в ответ на мое предложение. – Возле самой тюрьмы мы переодеваемся в русских, – он хлопнул по мешку с русской одеждой, принесенному нами, – и освобождаем Жана, даже не повздорив с императором!

Один французик (Поль, кажется) сразу начал копаться в мешке.

– О! А ля партизан Давыдофф! – Он выгреб себе кафтан.

– Да уж, не хотелось бы пойти под трибунал, – покачал головой другой француз.

– Нет, я понимаю еще – за растрату казны, – рассмеялся третий, – но не как предатель.

– Хватит философствовать! – прикрикнул на друзей Люка. – Нам главное – спасти и спрятать где-нибудь товарища. Этого психа Пикара все равно рано или поздно сместят. Тогда и Жана оправдают.

– Да уж, – кивнул Пьер, кажется. – Тут главное, чтобы его не вздернули днем раньше.

– А вы откуда Жана знаете? – задал мне законный вопрос Поль. – Он не говорил, что у него есть друг в Войске польском!

– Это долгая история, – махнула я рукой. – Сдружились… можно сказать, в детстве!

– Ладно, – махнул рукой Люка, – вся лирика потом! Ваши польские товарищи не подведут? – указал он на Андрея и Фрола. – Вы в них уверены?

– А нас начальству не заложат? – уточнил Франсуа.

Но Андрей и Фрол сидели с таким тупым и отсутствующим видом (еще бы, они же не понимали ни слова!), что уже этим одним пробуждали доверие.

– Верю, как братьям, – поручилась я за них.

– А они что, по-французски вообще не понимают? – спросил Люка.

– Откуда? Это же крестьяне мобилизованные.

– О, матка боска! – посетовал на польском Франсуа.

– Вы тогда, – начал раздельно, чуть не по слогам, говорить Поль Андрею и Фролу, – держитесь ближе к своему начальнику, – он показал на меня, а они закивали как путные. – А то потеряетесь. Переведи, – для верности попросил меня Поль.

Пришлось на ходу придумывать «польские» слова:

– Вы тогда держижтесь ближно до менэ. Дабже нэ потэряжтэс.

– Чё? – наморщил лоб Фрол.

Хорошо, что Андрей вовремя толкнул его злобно под локоть. И сам явил невиданную для русского крестьянина эрудицию, сказав:

– Пся крев! Холера ясна!

– А, понял! – испуганно скосил глаза Фрол. – Так бы и сказал.

– Ух ты! – подивился Поль. – Как польский язык похож на русский. Им надо орать побольше, – показал он на Фрола с Андреем, – и нас реально примут всех за партизан.

Мы еще потолковали с полчаса, водя пальцами по устаревшей карте, и в общем утрясли все варианты.

* * *

Дождь то утихал, то припускал опять.

Возле памятного мне «ведомства» стояла тьма тьмущая. Все окна второго этажа, где днем кипела жизнь, и заседало начальство, были потушены. Под козырьком крыльца горел фонарь, но освещал разве что одну половину крыльца, да посверкивала звонкая струйка воды, слетая по желобу в переполненную пожарную бочку…

– Черт! – шепотом сказал Люка. – Обычно дверь у них открыта!

Наши тени скользнули вдоль стен до крыльца…

Люка опять наступил на подол своей рясы русского монаха и едва не убился. Ряса была единственной одеждой, что ему подошла по размеру. Зато другие заговорщики прекрасно себя чувствовали в крестьянских армяках и купеческих кафтанах.

– Скорее всего, караульные прямо за дверью – в карты дуются.

Мы перешли на ходу к плану «Б».

Люка прижался к стенке слева от косяка, а Франсуа беспардонно застучал кулаком в дверь.

– Эй, кого еще там несет? – сразу раздался голос караульного.

Франсуа старательно подделал хриплый низкий бас (никто из друзей Жана не имел права быть узнанным):

– Открывай давай!.. Ливень такой! Срочное дело…

– Франсуа, ты, что ли? – засмеялся караульный.

Франсуа в ужасе обернулся к нам. Никто не ожидал подобного поворота дела. На секунду мы все потеряли дар речи. Только Люка, шипя губами, толкнул друга снова к дверям.

– Нет! – крикнул тем же хриплым басом Франсуа. – Ты обознался, идиот!

– А кто? – удивился дежурный. – Говори тогда пароль!

Люка схватился руками за голову, Поль оскалил зубы, Франсуа сделал уже дезертирский шаг с крыльца…

– Шейлок в Венеции! – крикнула я, шагнув к дверям.

– Это войсковой! – рассердился за дверью дежурный. – И уже старый! Проваливайте! А то подниму тревогу!

Тут в дверях приоткрылось яркое окошечко. Я, резко отпрянув за крылечный столб, увидела, как дежурный, держа перед носом пистолет, вглядывается во тьму.

Еще мгновение – и весь наш план сорвется!

И тут Люка героически сунулся прямо к окошку:

– Это я,! Люка! Я пошутил, Рино!.. Вот, иду мимо под этим треклятым дождем! Сыпани мне табачку в окошко? Мой размок.

– А-а, Люка!.. – с облегчением вымолвил дежурный. – Иди сюда, разбойник! Так бы и сказали, шутники…

Отложивши пистолет, он развязал кисет и шире приоткрыл свое оконце. В этот самый миг Люка молниеносно сунув в окно руку, ухватил дежурного за ворот и ударил об дверь изнутри. Затем, протиснув руку в окно до плеча, нашарил засов…

– Панове, вперед и орите! – забегая в дом, напомнил Поль Андрею и Фролу. – Только никого не убивать!

Андрей и Фрол, переглянувшись, довольно сдержанно сказали «ура!» и… молча ринулись вперед. Наши союзники-французы шарфами получше замотали себе лица – и за ними… Я догадалась прикрыть дверь, опять закрыть оконце и накинуть на скобы засов. У меня под ногами простонал и пошевелился несчастный дежурный.

Я побежала следом за товарищами и на углу чуть не запнулась еще за двух оглушенных охранников… Судя по звукам, впереди то и дело вспыхивали короткие схватки. Оттуда долетали шлепки ударов и вперемешку французская и русская брань. Отряд моих «спасателей» рвался вперед, оставляя за собою оглушенных и связанных тюремщиков. Слава богу, их в караульной смене оказалось не так много!

Наконец первая часть «дела» была закончена, и мы ринулись в подвалы!..

Сметливый Пьер снял с ремня одного оглушенного охранника связку с ключами.

– Жан! Эй, где ты, Бекле?! – снова огласились криками подвалы. – Где камера Жана?..

Недолго думая, французы принялись открывать засовы и замки всех камер подряд. Распахивая очередную дверь, они кричали:

– Не подскажете, не здесь ли проживает Жан Бекле?.. Жано! Тебя здесь, правда, нет?.. Ну ладно! Все выходите! Сегодня амнистия!

Русские «поджигатели» и «диверсанты», дезертиры Великой армии всех мастей и племен – все несчастные сидельцы радостно выскакивали в коридор и сослепу метались, ища выхода…

– Жан! Мы идем! Ты где?!..

И вот из самого дальнего конца коридора пошел ответный грохот кулаков с той стороны двери и раздался Ванечкин, захлебывающийся от восторга голос:

– Я здесь! Друзья! Люка! Я здесь!..

Сердце мое чуть не выскочило из груди!..

– О, я слышу до боли знакомый голос! – закричал Поль и замахал нам руками.

Пьер начал тыкать в замочную скважину ключи со связки, один за другим; от волнения запутался – какими ключами уже открывал здесь камеры, какими еще нет, и все никак не мог определить необходимый.

– Кто вас сюда пустил, балбесы? – хохотал Ваня за дверью.

– Это все устроил твой польский друг, – ответил Пьер.

– Кто-о?!

– Сейчас узнаешь!

Помню, в предвкушении встречи я покачивалась перед дверью на каблуках. Помню, Люка и Пьер стали за рукав тянуть меня к дверям, а я все отворачивалась от них, так как почему-то уже сорвала потихоньку усы.

Дабы раньше времени не выдавать себя французам, я чуть ли не прилипла к самой двери и нагнула голову.

– Все закончится вашим расстрелом, болваны! – смеялся за дверями Ванечка. – Проваливайте, алкоголики, я не могу принять такой подарок.

– Какой подарок, это ты нам денег должен! – крикнул Пьер, гремя и шкрябая ключами. – Я из-под земли достану человека, проигравшего пари.

– Злопамятные однако у меня друзья!..

– Ведь ты не охмурил в три дня свою монашку! Отговорки, типа был занят, в тюрьме сидел – не принимаются! Теперь-то у тебя, надеюсь, будет время! Но пари ты проиграл!

В этот момент очередной ключ вдруг подошел. Раздался ржавый лязг, и дверь передо мной широко распахнулась.

Надо ли, говорить, как буквально за секунду до этой желанной встречи изменились мои чувства, как обрушилось что-то в душе, какой страшный камень опустил в подвалы мое сердце, каким острым льдом оказалась скована и остановлена кровь…

Ох же ты, наивная московская барышня! Да таких дур и лечить-то поздно! Только стрелять…

А Ваня, радостный и растерянный одновременно, стоял передо мной…

Из дневника Жана Бекле

…Моя Аня-Тася, такая прекрасная в польском мундире, стояла в дверях передо мной. А эти ослы… Уй, и я, идиот! Надо было тогда еще все рассказать ей…

Моя Аня с искаженным, горестным лицом, с размаху ударила меня по щеке. Так как я не уклонялся, а стоял твердо как столб, получилось весьма хлестко и звонко.

– Э! Панове, вы чего?! – ахнул Пьер.

– Он победил, – ответила Анюта.

И уже с каким-то мертвым равнодушием сняла со своей головы польскую шапку, и на эполет легли ее прекрасные льняные распустившиеся волосы. Мои французы дружно ахнули! Видимо, их понимание всей операции было отнюдь не полным! А Тася тихим призраком пошла себе назад по коридору… Мои друзья ошеломленно расступились перед нею.

– О ля-ля! – высказался первым Франсуа. – Вот так монашка…

Люка присвистнул.

А я вдруг, отмерев от места, бросился ей вслед:

– Аня, подожди… Ты не поняла!..

Тут кто-то ухватил меня за плечи и, развернув, прижал к стене.

– Врезать бы тебе как следует! – это был Андрейка (тоже в польской форме!). – Она жизнью рисковала за тебя!..

– Послушайте, пан Анжей, я же нечаянно. Я все ей сейчас объясню!..

Рядом с нами зафиксировалось удивленная физиономия Пьера.

– Жан, ты и польский язык знаешь?!

Ну, с ними всего не переговоришь! Я отбросил Андрейкины руки, чтобы бежать дальше… Но тут меня схватил за шиворот Люка. Эта клешня держала уже посерьезней.

– Возьми себя в руки! Тебе сейчас не амуры крутить надо. У меня есть надежное место, где тебе можно укрыться…

– Аня! – попытался я крикнуть девушке вслед. Но за темным поворотом, за которым она скрылась, уже и шаги затихли, и сгущалась все мертвей и глуше тишина…

Я сделал столь отчаянный рывок, что оставил у Люка в руках свою шинель, да с погоном мундира в придачу, и кинулся по коридорам на волю…

* * *

Я пробежал по полутемным коридорам один поворот, другой… Кое-где валялись караульные – кто со связанными сзади руками, кто так – с пыльным мешком на башке. Поднялся по лестнице наверх. В какой же стороне выход?.. Ни свечек тут уже, ни фонарей!

Я услыхал за спиной дверной скрип. Вернулся назад на два шага… В конце бокового коридора была настежь раскрыта дверь. За ней виднелась улица: там накрапывал дождик, с козырька крыльца точилась влага…

– Аня!..

Я подбежал к этой двери и вышел в ночь, на улицу.

В темноте как-то странно качался фонарь. Но ветра не было. Одна немая морось…

Из воспоминаний капрала Франсуа Пигаля

…Когда Жан вырвался и убежал, Люка даже ударил саблей по стене. Да и мы все были расстроены такой неблагодарностью.

Но пора была и о себе подумать.

– Этого мне еще не хватало! – Люка снова хватил по стенке, на сей раз кулаком. – Не оставлять здесь никаких следов. – Наклонившись, он подхватил с пола польский кивер монашки и гневно потряс им перед нашими носами.

– Все за собой проверьте и уходим!

Два поляка (хотя теперь уже черт знает, кто это были!) быстро собирали оружие и патроны у оглушенных нами вахтенных солдат.

Люка, проходя мимо, их похвалил:

– Ага, правильно. Молодцы! Если это налет «партизан», то они должны забрать трофеи.

Когда мы уже выходили, Люка присел перед первым дежурным (парня звали, кажется, Батист Рино), который узнал меня по голосу, а после и сержант был вынужден ему представиться. Теперь Люка сам привел в чувство дежурного – побрызгал ему на лицо дождевой водой, встряхнул, похлопал по щекам. Наконец тот приподнял голову.

– Батист, Батист, узнаешь меня? – воспрял сержант.

– Что ты творишь, Люка? – пролепетал дежурный.

– Это всё русские партизаны. – Люка заговорил проникновенно, с отцовской заботой. – Я очень опасаюсь за тебя, Батист. Ведь они завтра могут вернуться и подрезать язык тому дежурному, если он будет слишком болтлив. Ужас, да?

В глазах Батиста появилось наконец осмысленное выражение.

– Да, Люка, проклятые партизаны! – ответил он и даже постарался потолковее кивнуть.

– И не говори. – Сержант потрепал страдальца по щеке и встал.

Нам уже свистели Пьер с Полем, перебегая по вязкой грязи темную площадь. Я поглуше завернулся в шарф, Люка надвинул на самые брови свой монашеский колпак, и мы устремились за друзьями.

И вдруг послышался тоскливый перелив гармоники.

Мы резко обернулись. Под фонарем на окраине площади, на обломках сгоревшего дома сидел и наигрывал себе человек в длинном военном плаще. Лицо его скрывалось под полями шляпы, по которым скатывался дождь.

– Ты беги, – вдруг сказал мне Люка, – я сейчас догоню.

И, как завороженный, медленно пошел через площадь к гармонисту…

Из дневника Жана Бекле

…Тогда я снова тихонько позвал:

– Аня!..

Тут, словно отвечая мне, из-за угла хлынул дрожащий лунный свет и положил на площадь шевелящиеся тени. Точно зажгли одновременно несколько свечей за голубым стеклом…

Пройдя мимо качающегося фонаря, я глянул за угол. Там стояла большая, но изящная карета, с запряженной цугом четверкой отменных коней. От их спин и из ноздрей валил голубоватый пар – это горели маленькие фонари по четырем углам экипажа.

Я подошел к упряжке, к двери и решительно нажал на золотистую ручку – заперто?.. Мне почудилось внутри шевеление.

– Аня! – Я дернул ручку сильнее. И дверь поддалась!.. Причем, одновременно с этим движением несколько крепких рук сзади кинули меня вперед, и я влетел во тьму кареты…

С козел просвистел кнут, и наш лунный фаэтон сорвался с места. Я пытался выдраться из чьих-то цепких рук, но оказался зажат с двух сторон будто железными клещами.

– Да кто здесь?!

Был дан ответ и на этот вопрос: знакомая рука, унизанная дивными перстнями, зажгла спичку. От этой спички соответственно затеплился малый фонарик в углу.

Ну конечно, кому не пропасть! Напротив меня, словно в пляшущем свете геенны, восседал месье Пикар.

– Вы все-таки рехнулись, господин полковник. Мои искренние поздравления!

Лицо Пикара украсила улыбка превосходства:

– Как часто, обретая долгожданную свободу, мы понимаем, что только перебрались в более надежную тюрьму.

При этих словах он покрутил колесико под фонарем, и то ли пламя увеличилось, то ли ставень отъехал от стеклышка слева, но прежде темная, левая часть салона озарилась (не скажу, как днем, но как довольно ясным вечером) со всей кроваво-шелковой обивкой и со связанной Анютой на полу в углу. Ее рот был натуго затянут крепкой шелковой тканью, а левая рука Пикара, оказывается, все это время сжимала двуствольный пистолет, приставленный к Анютиной груди.

Полковник демонстративно, с противным хрустом взвел оба курка. Анюта нервно покосилась на него.

– Месье Пикар, я думал, что вы просто хорек, а вы еще и хорек-извращенец!..

Но вывести его из себя было не так-то просто.

– Поболтай, поболтай напоследок, – благодушествовал этот рекрут преисподней. – Но если не выложишь мне сей же час первого свитка… – И Пикар, красноречивым продолжением своих слов, направил пистолет теперь на голову Анюты, прижал к виску. Девушка невольно зажмурилась. – …то я подарю этой прелестной головке еще одно украшение. Из чистого свинца, – утвердил он свое редкое витийство словесно.

Меня сжимали с двух сторон его мордовороты. Неужели я, кретин, настолько отупел и отсырел в своем подвале, что дал этой змее себя обвить?..

– Стало быть, ты все это подстроил? Заманил ее сюда?.. – подытожил я.

– Как только я понял, что на свою жизнь, как и большинству русских, вам плевать, – Пикар все еще доброжелательно улыбался, – я просто спросил себя: чью жизнь вы оцените дороже?

– Отпусти ее, и мы договоримся.

Полковник иронически поцокал языком:

– Здесь мной предусмотрена иная последовательность. – Изящным жестом он проиллюстрировал свое желание: – Свиток! И в следующий миг – она свободна.

Он даже открыл ногой дверь с Анютиной стороны, и в карету с порывом сырого ветра ворвался грохот подков по булыжнику.

– Свиток уничтожен, – сказал я Пикару. – Я все запомнил дословно.

Полковник деликатно прикрыл дверь. В карете восстановился относительный уют.

Аня, видимо, силясь хоть что-то понять, переводила взгляд с меня на Пикара и обратно.

– Тогда мадемуазель придется сопроводить нас до места, – после паузы решил полковник.

Из воспоминаний капрала Франсуа Пигаля

…Мы все уже переоделись в нашей палатке в родные мундиры и рассовали по мешкам русские кафтаны, а Люка все не было. «Поляки», понятное дело, давно уже смылись.

– Может, Люка уже в роте? – предположил Поль. – У него там запасной мундир… А мы здесь его ждем?

– И поляки куда-то пропали, и Жан! – пнул в досаде русские мешки Пьер. – Даже «мерси» не сказал!.. Нет, не по мне все это!

Я поправил его эполет.

– Да пошла она подальше, эта партизанщина! – все больше раздражался Поль. – Все в мыле вертимся, стараемся, а чего навоевали – не поймешь!..

Из дневника Жана Бекле

…Выйдя из кареты следом за солдатами Пикара, я, признаться, с трудом понял, куда мы приехали. Но все-таки определился на местности, покрутив немного головой.

Ну да, это же часть древней стены Китай-города!.. Только закаленная в дни последнего пожара кирпичная кладка плавно кренилась под натиском времени.

– Так это здесь!.. – все-таки вырвался у меня невольный возглас.

– Вы видели это место во сне? – усмехнулся Пикар.

Он неспешно подошел к стене и даже любовно огладил ее старые, узкие кирпичики-плинфы.

– Таким стенам не страшны пожары. Итальянцы времен Возрождения строили на совесть. Аристотели, мать их… Только легкая волна по кладке – от ветра веков. – Он еще раз ласково провел рукой.

– Да вы поэт, полковник?! – не удержался я.

– В принципе, я победил эту слабость. Но иногда прорывается… Вы не возражаете? – кивнул он на солдата, который завязывал мне руки.

Из кареты вывели и поставили со мною рядом Аню.

Между тем подъехал и встал рядом второй фаэтон с бесподобной упряжкой.

– Двух карет мне хватит, как вы думаете? – спросил у меня деловито Пикар.

Мы поднялись по каменной пристенной лестнице в таком порядке: сперва солдат из ведомства Пикара с фонариком, потом сам полковник, потом еще солдат, потом Аня, потом я, и замыкали шествие еще два дебелых солдата.

Вышли на башню. Я окинул взглядом ночной город. Казалось, сотню раз он был уже обворован, разорен и сожжен, а все-таки и ночью жил. Всюду мерцали костерки, загорались какие-то новые огоньки – вроде факелов, белым дымом в ночном небе вились печные, каминные трубы спасенных домишек и зданий. Кремлевские башни грозно темнели вдали…

– Нет-нет. Нам налево. Вот сюда, – указал мне Пикар.

Мы вышли на древнюю стену.

– Вот, я досюда высчитал. – Он останавливается на стене, твердо расставив ноги, с видом человека, безупречно исполнившего свой долг, и с наслаждением втянул ночной октябрьский воздух. – Как раз и дождик кончился… И войска уже выходят из города. Нам никто не помешает. По-моему, я сторговался с Провидением наилучшим образом?

Он полез за пазуху, слегка помедлил, наслаждаясь моим чутким вниманием. Я плюнул и отвернулся от паяца. А когда снова глянул, он уже похлопывал об руку резным футляром со вторым свитком.

– Будете сверять или поверите на слово? – Издали Пикар как бы подавал мне футляр. – Третий угол стены Китай-города, Башня Жака Стратилата и пять саженей левее, если Покровский храм сзади. – Он повертел футляр еще, как бы в сомнении: давать не давать? – Вот и всё, но… кроме этой информации, там много совершенно лишних наставлений. Как жить, зачем жить. Боюсь, вы зачитаетесь, и это отнимет у нас массу времени. – Мерзавец вновь спрятал за пазуху трофей: – Я потом вам дам, а вы пока читайте наизусть свою часть завещания. И желательно тоже… без философских отступлений.

Из воспоминаний капрала Франсуа Пигаля

…Едва мы прибежали в роту, так рты и открыли! Повсюду танцевали факелы – уже вовсю шли спешные сборы войска в дальнюю дорогу. Слышались приглушенные команды. Солдаты запрягали и нагружали всякой всячиной своих лошадей, забрасывали себе на спины ранцы…

– Ну, наконец-то! Дождались! – летел отовсюду возбужденный ропот. – Нечего больше здесь делать!..

– Наш полк первым выступает, а они – как знают!.. Не хватало еще зимовать здесь, на Северном Полюсе!..

– И заметьте, еще только октябрь-месяц стоит!..

В общем, мы едва не опоздали к отступлению. Все бы ничего, да Поль в темноте запнулся о пакующегося на земле солдата, вышла свалка, и на шум присунулся, как на грех, ехавший мимо батальонный командир.

Он буквально выскочил на нас из темноты.

– Ага! Где вы шлялись, голубчики? С вечера сказано было всем сидеть в расположении и ждать команды!

– Мы… просто ходили… – начал выпутываться Поль, – …бросить монетки в Москва-реку! Чтоб поскорее вернуться!

– Вы приписаны к отряду минеров! – рявкнул в ответ батальонный. – И оставите этот любезный вам город последними!

Из рапорта бригадного генерала партизанских войск

Андрея Иконникова

«…Мы заняли позицию супротив башен в небольших развалинах и заступили в наблюдение.

Другая наша особая группа вся ушла в распоряжение штабс-капитана Фигнера, каковой переодет был в итальянского майора (по знанию им языка). На ту пору Таисии Васильевны Трубецкой мы скоко не искали, не нашли, и такая вещь ввела всю мою группу в сомнительное расположение. Поелику города Москвы и в приличном даже прежнем виде никто из нас особливо не знал, а в нынешнем, разметенном одна Тася могла разобраться и определиться.

Ночью мы все-таки, видимо чудом, соединились с другими моими пятью ребятами, которых привел дед Дмитрий сын Громов, управитель поместья Зубатовых, и мы тогда засели на позицию.

Поначалу французы-минеры таскали в башни и храм ящики и мешки с порохом. А через час стали разматывать и класть шнуры.

А что они там промеж себя курлыкали – у нас без Таисии никто не постиг.

И всю вину, что ее потеряли, и что Ваню-героя спасли и опять потеряли, беру на себя. А ежели докладывать вам будут, что у них амуры – к делу не касательно. И вообще, как бригадный генерал зубатовских партизанских полков, заявляю, что буду казнить или миловать людей своих сам!..»

Из дневника Жана Бекле

Костоломы Пикара (в каких алжирских болотах он их только вербовал?!) ломиками выворачивали кирпичи, как заведенные, и торчали уже по пояс в стене…

Полковник, едва сдерживая волнение, вышагивал вдоль стрельниц. Каждые две-три минуты он присаживался у раскопа и хищно смотрел в глубину. Потом морщился и вскидывал на меня подозрительный взгляд.

– Точно здесь?.. Да точно пять бойниц от башни?.. Именно двенадцать плиток вбок?..

– Вроде точно, – вяло хмурил я лоб, как кадет позабывший урок, и пожимал плечами.

Наконец полковник в ярости подскочил ко мне:

– Точно или вроде?!..

Тут его мордоворот еще раз махнул ломом, и с диким воплем улетел вниз. Пикар подбежал к краю, лег с фонариком на камни и свесился вниз головой в разлом.

Я тоже подошел и глянул: дальше была пустота до пола. Солдат еле встал на ноги и попросил ему кинуть сверху веревку.

– А что там дальше? – спросил его сверху Пикар, светя вниз фонарем.

– Дальше – все! – ответил бугай и в подтверждение ударил упавшим вместе с ним ломом в пол. – Дальше бутовый камень! Там ничего не может быть.

Полковник холодно кивнул солдатам на меня:

– Сюда его!

Меня подхватили и буквально перенесли в дальний угол, ближе к связанной Анюте.

– Ну, не помню, – бормотал я еще в пути. – Ну, память такая… Сам не ожидал.

– Все шутки шутим? Ты думаешь, я не умею шутить? – ощерился Пикар.

Тут он выдернул из ножен свой клинок и… отточенным выпадом упер его в щеку Анюты.

У меня даже в глазах помутилось. Черт! Видно, я, и правда, заигрался с нечистым!

– Думаешь, мало я перешутил народа в свое время? – продолжал Пикар. – Да шуток моих ровно столько, сколько в Европе могильных крестов!

На щеке у Таси возле кончика клинка вдруг выступила капля крови.

Я рванулся к ней, но не подвинулся и на сантиметр. Таковы были тиски державших меня монстров.

Анюта простонала что-то невнятное, и Пикар тут же шепнул ей извиняющимся тоном:

– Это не я. Это он!

А я все смотрел-смотрел на каплю самой дорогой мне в мире крови и… вдруг вокруг все меня покачнулось и пропало.

Из рапорта бригадного генерала партизанских войск

Андрея Иконникова

«…Когда командир ихних минеров достал, как барин, из кармана круглые часы, я почему-то почуял, что скоро начнут рвать.

Командир этот сказал еще солдату: «Моментум веритас». Я точно запомнил, потому что понял – это их пароль, чтобы взрывать. Командир достал свою курительную трубку, а у солдата в руке был уже бронзовый подсвечник, спертый явно в православной церкви, такой, что свечи – горкой, и он от этой горки и дал командиру прикурить.

Ну, командир немного подымил и как заорет: «Все в укрытие!». Я это понял, потому что все его солдаты отбежали сразу и от башни, и от храма и недалече от нас залегли.

А командир сам пошагал с подсвечником по разломам к фитилю. Думаю, не лишним будет доложить, что этот дружок шел, всяко глумясь и изображая нашего священника, и даже пел псалом. Хотя и на своем, конечно, языке.

А его товарищи все хохотали. Ну, мои ребята это видеть не могли, но я их успокоил, велел разобрать всех французов по башкам и кажному в своего целить. И ждать, чтобы стрельнуть всем за секунду до «моментум веритас». А сам встал и пошел один вперед.

Они же меня в тот момент до себя допустили спокойно. Во-первых, потому что на мне сидел польский мундир. А во-вторых, я шел к их командиру, как к священнику, всяко крестясь и кланяясь. Так что все вокруг ухохотались и подняли бошки из укрытия.

И свою бошку поднял наш бывший помощник Франсуа, который помог вызволять нам Ивана Беклемишева. И этот Франсуа очень удачно крикнул: это полек, мол, я знаю его, отличный парень!.. Я кроме «полек» слов, конечно, понимать не мог, но смысл был тот.

Так я и дошел до их командира вплоть. И пока он хохотал, я сказал: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!», выхватил саблю и прямо через подсвечник его заколол, как кабанчика, до рукоятки. А он все продолжал, гад, смеяться, только хохот его стал захлебываться и перешел в лай… (Последнее предложение зачеркнуто, очевидно, как не относящееся к делу. – Примечание издателя.)

А я, им прикрываясь, стал стрелять в солдат. И мои все дали залп по басурманским бошкам и многих побили. А потом уже с саблями бросились в бой…»

Из дневника Жана Бекле

…Первое, что я почувствовал, очнувшись, что Пикар хлещет меня по щекам.

Чтобы скорей прекратить эту мерзость, я поднял голову. Впрочем, вид у полковника теперь был несколько растерянный. Такого поворота дела он явно не ожидал.

– Наконец-то!.. Бон жур! – Он чуть ли не плевался своим ядом мне в лицо. – А я и забыл, что в этой войне вы не пролили ни капли вражеской крови! Ваши товарищи любезно это делали за вас. Ведь один вид человеческой крови повергает розовых студентиков Сорбонны в ужас!

– Не говорите никому, пожалуйста, – изобразил я жуткое смущение.

– Ну, уж если ваши приятели, Пьер и Люка, не проболтались, прикрывая вас в каждом бою, то майор тайной полиции… – почему-то решил обнадежить меня полковник.

– Спасибо…

Аня, кажется, дремала, прислонясь от кирпичного полка к бойнице.

Я невольно скосил глаз на клинок Пикара, пока отдыхающий в ножнах. Полковник тут же этот взгляд поймал.

– А! Нет, не беспокойтесь, крови больше не будет. Да и смысла не вижу.

Вдруг со стороны кремлевской площади защелкали ружейные выстрелы. И Анюта, и я, так и наструнились…

– Ага. Началось!.. – почему-то обрадовался и Пикар. – Этот шум весьма кстати! – Он достал из кобуры пистолет. – Понимаете, мне все казалось, что настоящая любовь обостряет чувства. Ну, и память тоже. Но я, видимо, ошибся в главном: вы ее не любите. – Кивнул он на Аню. – Что ж, уберем с пути лишний балласт.

Он деловито взвел курки и приставил ствол под сердце Анюты. Его палец медленно начал давить на спусковую скобу.

– Нет!!!.. Черт с вами!.. – рявкнул я, враз покрывшись потом.

Пикар быстро снял палец со скобы.

– Быстро, говори!

– Свиток зашит… в седло.

Пикар снова положил палец на спуск и крикнул злобно:

– Мы все твои вещи проверяли!..

– Он зашит в седло… Люка…

* * *

Полковник тут же заорал своим мордоворотам:

– Жерар! Ксавье! Быстро догнать третью роту на марше! Сержанта Люка Превера – сюда, ко мне!..

Солдаты побежали к лестнице. Спохватившись, Пикар крикнул им вслед:

– И вместе с конем!

Вскоре раздался удаляющийся цокот копыт…

Ухнул далекий взрыв, потом второй… Я слышал, что Наполеон собирался взорвать все кремлевские башни, колокольню Ивана Великого и много чего еще.

Аня замычала и забилась, с болью глядя в ту сторону, откуда прикатился гул. Наш «добрый» полковник подошел к ней и нагнулся, чтобы захохотать в лицо:

– О, какая музыка! Бог войны дует в русские башни, как в трубы!..

Хлопнул близкий выстрел, и с Пикара сбило его шляпу. Почти одномоментно грянули второй и третий выстрелы. Возле меня замертво рухнули двое подручных полковника.

А оставшийся на стене третий, выставив перед собой ружье и отчаянно вертя головой, начал жаться к хозяину – спина к спине, как дурака для другого учили.

Из-за бойниц второй башни (не ближней к нам, через которую вошли, а следующей) поднялся с двумя дымящимися пистолетами мой родной папаня.

– Отпусти детей, людоед, – сказал он властно.

В пяти метрах от отца поднялся Люка. Он быстро вскинул на врагов перезаряженный штуцер.

Отец же в это время отложил оба использованных пистолета и взял с бойницы два новых.

– Оружие на пол! Ну…

Солдат Пикара первым положил на кирпичи ружье, и начал расстегивать ремень, на котором болталась короткая сабля. Полковник нехотя последовал его примеру…

– Отец, наконец-то! – тут уж и я обрел бесценный дар речи. – Ты же всегда превосходно стрелял. Надо было взять чуть-чуть пониже.

– Сынок, этот черт нам еще нужен… Он защитит наши кареты на марше во Францию.

– Эх, папа, папа!..

Люка подбежал ко мне и быстро принялся развязывать казавшиеся каменными узлы.

Отец вытянул из-за своей бойницы и бросил на камни распоротое по шву лиловое седло Люка. Пикар аж вздрогнул.

Папаня шел к нему по стене, уже похлопывая по бедру вторым нашим свитком. Освобожденный первым, я сразу кинулся снимать тугой плотный шелк с лица Анюты.

– Все, Таисия Васильевна, – приговаривал я, – все кончилось…

Бухнул дальний взрыв. Левее от него все чаще хлопали ружейные выстрелы…

Раньше, чем сложенный вчетверо платок с углом, скомканным кляпом, был снят, Аня начала злобно отплевываться – мне показалось, не столько от платка, сколько от моих рук.

– Кончилось?! – крикнула она, едва смогла. – Ты не слышишь, что творят твои дружки? Теперь дел – край непочатый! – Она дергалась, пытаясь сама развязаться, а на деле только мешая мне. – А ну, развязывай быстрей!..

– По-моему, она не очень-то рада спасению, – сочувствующе улыбнулся мне Люка. – Русские настолько не ценят свою жизнь?

Наконец верхний узел подался.

– Вместо того, чтобы Москву спасать, – Тася так и кипела, – я тут с ними торчу из-за их темных делишек!

Между тем, мой отец и Пикар, быстро стреноженный сержантом Превером, уже изучали свиток.

Полковник, посиживая со связанными ногами спиною к парапету, считал бойницы и зубцы, зарисованные в свитке: «Ен, де, труа, катр, сенк, сис…» А отец измерял поперечные плинфы. Потом они запутались, и Бекле-старший отнял у полковника пергамент. Стал с усилием читать по-русски: «Пять камней ошуюю… две плинфы одесную пройди…»

Отец наморщил лоб и глянул на меня:

– Что за слова – «ошуюю», «одесную»?

– Направо и налево.

– Это по-каковски?

– По-русски, иностранец!

Едва я развязал последний узел, Аня бросилась к убитым слугам Пикара – стала деловито забирать их пистолеты и заряды, обвешиваться ими по своим ремням. Я ей машинально помогал…

Отец и семенящий за ним Пикар дошли уже с пергаментом до поворота и уперлись в маленькую, как солдатская палатка, звонницу.

– Видимо, звонарь был верным человеком Беклемишева, – хмыкнул полковник. – И помог разобрать ночью стену и устроить тайник…

– Подымай выше, папа! – крикнул я отцу. – Если бы ты внимательнее изучал родословную, знал бы, что боярин Беклемишев дружил с итальянцем Гвидчардини, одним из первых зодчих Китай-города.

Последний измерительный шаг и… они уже под крышей часовни.

Так же, как и хозяин, стреноженный последний подручный Пикара ломиком вывернул нужную плинфу.

– Здесь!

Вокруг нее уже руками вытащил подогнанные в стальные пазы еще три…

– Так… – Отец, подслеповато морщась, пробегал строки свитка под фонарем. – Теперь «змия надо попрать»!

– Что сделать? – переспросил Пикар.

– Ну… встать на него.

– А дальше?

Отец повертел еще так и сяк перед светом пергамент.

– Да я практически все дочитал… Далее нравственные наставления. Вроде цитат из «Домостроя»: «Мой истинный наследник жив, покуда поспешанию не служит. Не взойдет горе, пока злато течет…»

– Достаточно, – махнул рукой Пикар. – Ну-с, Шарль Луи, мой начинающий боярин…

Он подтолкнул вперед своего последнего солдата. Шарль занес ногу над углублением с формой, отлитой для человеческой ступни. В этой форме-ступне был вычеканен радостный дракончик.

Пикар пихнул солдата в бок, и Шарль поставил на дракона ногу. Потом встал в углубление весь.

В тишине раздался мерный скрип древнего механизма. Шарль плавно ушел по колено в стену. А зубцы перед ним поднялись… и запрокинулись.

Шарль и отец увеличили пламя в фонарях, подвинули их дальше. И открылся тайник!

Честно, не помню, в какой миг мы с Аней, как завороженные, приблизились к нашим старым гробокопателям, но увидеть это стоило!..

Без преувеличения «золотые горы» исключительно золотых (вот не было там ни одной серебряной!) монет тонкими змейками сыпались из полусгнивших мешков. Какие-то зубчики еще отгибались, лопасти с мешочками медленно вращались… Здоровенные рубины и шпинели вспыхнули впервые за три века в резьбе и литье своих обручей. Золоченые мечи и булавы в сапфирах и алмазах…

К сему сокровищу – от запрокинутых зубцов – вела теперь коричневая лестница из тонких итальянских кирпичей.

– Ну и предки у вас, сударь, – сказала мне Тася. – Со всей Руси в Москву тащили!

– А я тут причем?

– Яблочко от яблони… Только редкий скряга мог так написать: «Не взойдет горе, пока злато течет», – повторила она прочтенное отцом. – Фу!

– И не с Руси, а почитай, со всего мира, – ревниво поправил Анюту отец. – По легенде, Берсень Беклемишев контролировал весьма аппетитный отрезок Шелкового пути в прикаспийской степи…

– Точнее, грабил, – истины ради уточнил Пикар.

– И если бы Васко да Гама не открыл морской путь в Индию, – мечтательно продолжал папаша, – то, кто знает, как бы еще тут всё обернулось!

Грянул новый взрыв на Москве. Тася вздрогнула, будто от резкой боли. Плюнув на нас, развернулась и, такая маленькая и воинственная, в мужском польском наряде, вооруженная до зубов, побежала от нас по стене.

К стыду своему две секунды помедлив, я устремился за ней.

Люка дернулся было следом, но – не в силах оторваться от сокровищ – так и остался…

Он только крикнул мне вслед, как потерянный:

– Жан, я сейчас!.. я сейчас…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…Прыгая через три ступеньки, я выскочила по витой лестнице из башни и побежала в полутьме вдоль стены на набережную. Кажется, так было ближе всего обогнуть китайгородскую стену и добежать до выстрелов…

Я почему-то точно знала, что там борются мои друзья – Андрейка, дед Митя, Фрол, Степан…

Но еще не миновала надвратную башню, как впереди суматошно затопал какой-то отряд. Я вжалась в стену, нащупала в кобуре пистолет.

Мимо пробежали двое в польской форме – с блеснувшими под луной вензелями, за ними пробежали в армяках…

Я крикнула:

– Андрей!

Бегущий отряд резко затормозил. Все тени, как одна, развернулись и превратились в деда Митю, Фрола… Оттолкнув их, подскочил Андрейка. Осчастливленный, схватил меня за плечи:

– Таська! Да где тебя носит?!

– Потом… Что у вас-то?!

– Пять башен и Ивановскую звонницу спасли, а две не успели…

– А храм Усекновения?

– Да кто у нас знает эту Москву?! – сердито закричал Андрей. – Веди, давай, куда нам дальше!..

Тут на него с разбега налетел мой «дон Жуан» и сразу вцепился в андрюшкин польский ментик.

– Ты с ума сошел – ее под пули отправлять?!

– Слышь, француз, – отбросил Андрей его руки, – не мешал бы ты нам родину защищать!

Он оттолкнул Ваню. Тут я быстро взяла в темноте Андрея за руку, и мы помчались вперед.

Ваня прежде всех догнал нас, даже перегнал и, развернувшись, заступил путь, и сам толкнул прочь от меня Андрея:

– А ты не мешай мне защищать мою невесту!

И тут он гордо взял на прицел пистолета каких-то перебегающих нашу дорогу солдат. Прикрыв меня собой. Но я только расхохоталась (конечно, получилось как-то дико), рывком развернув этого ловеласа к себе.

– Хо! Невесту?! Чего захотел! Ищи себе невесту в Париже!

Я толкнула Ивана так, что если бы его не поймали Фрол с дедом Митей – он летел бы до Москвы-реки!.. Я сразу побежала дальше по своему безотложному делу спасения Отечества. Мои ополченцы, все время вынужденные стоять и наблюдать эту, впрочем, весьма поучительную сцену, устремились за мной следом.

Я только услышала, как Андрейка, убегая, крикнул Ване (наверно, разведя руками):

– Извиняйте, барин! Се ля ви!..

Из дневника Жана Бекле

…Я уже в каком-то отупении сел там же, где стоял, – на обгорелую паперть некой спасенной, наверное, месяц назад от пожара французами церковки.

Вдруг вспомнилось, как мальчик и девочка, Ваня и Тася, семи и шести лет, заходят в сельскую церковь. Идут, рассматривая волшебную утварь, светлые большие иконы и потемневшие фрески на стенах…

– Вот, здесь мы будем венчаться, – сказала Тася.

Ее жених, конечно, порадовался, но без особенной бури восторга – тогда я воспринял это, помнится, как нечто само собою разумеющееся. Меня больше тогда занимали надписи на фресках. Я ведь только-только начинал читать.

«И под-ня-ли Апос-толы глаза го́ре…» – читал я по стенам.

– Ванюша, – помню, поправил дед Митя, – здесь не го́ре, а горе́!

– А почему?

– Го́ре – значит, беда, тогда бессмыслица тут получается. А горе́ по-старому, по-славянски, значит «вверх», «в гору», понимаешь?..

Я вдруг вкинул голову и встал на обугленной паперти.

Ясно увидел перед собой отца, Люка, Пикара и Шарля на лестнице перед боярским кладом. Полусгнившие мешочки еще крутятся на механических миланских жерновах. Еще тонкими змейками сыплется и нежно звенит монетное золото…

Шевеля губами, я начал повторять то, что прочел отец, перед тем как свернуть свиток:

– «…мой наследник жив, покуда поспешанию не служит. Не взойдет горе́, пока злато течет…»

Я весь похолодел. И опрометью бросился назад – к тайнику, на чертову китай-стену…

…Отец, Пикар и Люка, видимо, как раз закончили собачиться и обсуждать, кому какая доля причитается, и в каком порядке произвести спуск сокровищ к каретам, и двинулись наверх.

Я как раз взлетел по витой лесенке. Кажется, уже светало…

Четыре человека, стоявшие под приоткрытым тайником в настенной малой часовне, пошли вверх. Над ними, под откинувшимися зубцами, еще стекало и звякало золото. Я вдруг понял, что тут дело не в сгнивших мешках, – это раскручивается гигантская пружина.

На очередной ступеньке нога каждого – Пикара, Шарля, Люка и отца – вдруг продавила кирпич как рояльную клавишу. И все четверо механически глянули вниз…

Я прошептал:

– Папа!..

И отец – каким-то немыслимым чудом – услышал и обернулся в тот самый миг, когда в тайнике, где-то на уровне пояса каждого, из темноты выползло несколько круглодульных арбалетов, похожих на нынешние маленькие китобойные пушечки, со стальными стрелами. В ту же секунду раздался ржавый визг – и вот уже стрелы торчат из груди Пикара, Шарля и Люка, отбросив их на пять футов и шмякнув о камни.

Так как в миг арбалетного залпа отец обернулся ко мне, две предназначенные ему стрелы свистнули мимо, а третья ударила сзади в плечо.

Он тоже повалился от удара, но остался жив.

Я побежал к нему. Отец пытался встать на колени. Его лицо дрожало, покрытое мелкими каплями пота…

Рядом, с тремя стрелами в груди, лежал навзничь Люка и смотрел остекленевшими глазами в рассветное русское небо.

Чуть дальше корчился в агонии Шарль…

Течение камней и золота остановилось. И теперь эти мертвенные груды мерцали подобно надгробию.

А Пикар вдруг чудесным образом начал пыхтеть и ворочаться с двумя стрелами в животе и одной в сердце. Через секунду он сел, выдернул и выбросил поразившие его стрелы…

Посмеиваясь, полковник расстегнул камзол – под ним тускло блеснуло промятое зерцало старинного панциря. Уперев подбородок в ключицы, полковник оценил глубокие ямки в металле от укусов стрел, и начал с трудом подниматься на ноги.

– Вы, русские бояре, – большие хитрецы, – пыхтя и хихикая, грозил он толстым пальцем. – Не можете вы попросту, без этих засадных полков, без треснувшего льда на озере!..

Вдруг полковник выхватил два пистолета из-за ремней Люка и, еще в движении взведя курки, навел на нас с отцом.

Я замер, лихорадочно соображая, что делать.

– …но в остальном, Анри, дружище, – не переставал молоть свое этот сатир, – если закрыть глаза на все маленькие неудобства, это была честная игра. Ты был достойным соперником…

Этот мерзавец не сомневался, что справится с двумя противниками (тем более, когда один из них ранен!) И отец еще собирался о чем-то договориться с таким скотом?!..

Едва я протяну руку к своей кобуре, Пикар, конечно же, выстрелит…

– Ну хватит!.. – отец попытался встать, но снова оперся на стену, не в силах сдержать мучительного стона.

– Действительно, мне хватит, – кивнул на тайник полковник. – Ведь победителю достается все. Иначе в чем же смысл победы?

– Да пошел ты!..

– О! – На секунду Пикар воздел руки с пистолями к небу и непринужденно вернул в прежнее положение. – Сколько изящества и благородства а ля рюс! Как мне будет его не хватать.

И тут нас выручил прадед. В тайнике вдруг звякнула последняя случайная монетка. И психопат-полковник резко развернул свои стволы туда…

За две секунды достать пистолет, взвести курки, прицелиться и метко выстрелить найдется десяток умельцев в любом полку, но – увы! – я не из их числа. Зато я всегда любил в переменках между лекциями подраться на палках.

В тот же миг, цапнув ближайшее оружие, что было под рукой – железный лом копателей, – я в броске ахнул Пикара по рукам.

Один пистолет у него все же успел выстрелить. Пуля оцарапала мне руку.

Обезоруженный полковник отскочил и нервно засмеялся. Я надвигался на него с самым бандитским оружием в мире, прикидывая куда бить. Вот вечно я долго думаю там, где не надо!..

И Пикар успел, сбежав от меня, по широкой дуге сделать полукруг и подобрать чью-то валявшуюся саблю. А ведь матушка часто говорила отцу, что беспорядок в кабинете – не к добру!

Теперь Пикар уже не бегал от юнца с дурацким ломом, который я попробовал использовать как пику, а легко перешел в наступление.

– Бакалавр Сорбонны пришел на урок фехтования! – Он злорадно захихикал. – Первый и последний в его жизни…

Краем глаза я видел, что отец, скрипя зубами, ползет к валяющимся возле убитых пистолетам, но полковник тоже видел это. И вот, сделав фланговый маневр, отшвырнул ногой пистолеты в бойницу.

Надо признать, Пикар владел оружием изящно и уверенно. А я защищался и нападал довольно неумело.

Папа, морщась, полз теперь к часовенке.

– Да, юноша, это вам не шпильки втыкать штабным олухам, – похохатывал Пикар.

– Как самокритично!

– Чего не скажешь о вас! – Здесь он все-таки полоснул по моей руке и выбил импровизированную «пику». – Ха-ха! Русский медвежонок всерьез полагает, что овладел искусством фехтования?.. Ха-ха!..

Он даже великодушно позволил мне поднять другой клинок – настолько был уверен в победе и упивался своим мастерством.

– За полгода войны ты так и не усвоил правильно ни одного приема! Как же думаешь побеждать противника?

– Неправильно! – прорычал я, исхитрился, сделал ложный замах справа и в миг, когда полковник его отбивал, шарахнул ему сапогом между ног.

Пикар взвыл и попятился, быстро семеня со сжатыми ногами. С этой минуты начался его разгром…

Отец, вскарабкавшись по плитчатым ступенькам, ударил в малый колокол часовни. В рассветной мгле над полуживым городом поплыл осиплый звон…

Пикар, бросив меня, побежал к часовне. Я метнулся следом, испугавшись, что поганец зарубит отца. Но, видимо, не решаясь меня оставить в тылу, полковник только быстрым взмахом сабли срезал малое бильце с веревки. Колокольчик пал прямо в монетную россыпь, черпнув ее будто песок.

Пикар тут же развернулся ко мне. В его глазах я прочитал твердое решение покончить со мной одним-двумя ударами.

И впрямь первым ударом он легко выбил, черканув мне по пальцам возле эфеса, клинок. А вторым… Вторым был удар барона Бекле. Я сразу понял, что папаша заманил полковника к часовне именно для этого.

Со скрежетом зубовным и ужасным стоном, отец обрушил сзади на треклятую полковничью башку, что бы вы думали?.. Золотую булаву, унизанную вместо боевых шипов алмазами и гиацинтами! Бесценную реликвию из дедовой коллекции! С персидским зернистым узором!

Пикар секунду еще продержался на ватных ногах. А потом, как сноп, шмякнулся – сперва на колени, а потом немного вбок – проломленной башкой на кирпичи. И вокруг него посыпались рубины, алмазы, рубины, алмазы…

Сам золотой шар тоже упал рядом с безжизненной головой полковника. Прокатился чуть-чуть и замедлился.

Я подошел к отцу.

– Как ты, папа? – Осторожно взялся за стрелу, торчащую в его плече.

– Куда? Грязными руками!.. – взмолился он со стоном.

* * *

Я отыскал в ранце мертвого Люка фляжку водки и бинты. Промыл водкой руки, потом поплескал и на раневой вход стрелы. Отец недовольно отнял у меня фляжку и, как говорится в таких случаях, жадно приник к ней. Затем сам начал руководить операцией по удалению из тела археологической ценности XVI века…

Уже бинтуя его рану, я заметил, как тихо стало вдруг в городе. Было уже совсем светло…

Внизу раздался цокот дюжины-другой подков. Я подошел к краю бойницы. По дорожке вдоль стены ехало несколько конных казаков. Видимо, это были передовые разъезды русской армии. Я свистнул в два пальца и махнул им рукой…

Трое из них тут же перевели из-за плеч вперед ружья.

– Донцы! – крикнул я, как генерал на смотру, вытянулся, взял под козырек и с нарастанием заблажил: – Поздравляю вас с освобождением древней столицы Отчизны – города Ма-а-а-сквы!

Странно, но никто не ответил мне молодецким троекратным «ура!»

Разумные русские воины смотрели на меня снизу как на буйнопомешанного идиота.

– Ты кто? – спросил один. – Наш али не наш будешь?

– Да иди ты в баню, – сказал я ему.

– Во! Теперь понял! – засмеялся казак и спрыгнул с седла. Еще трое его друзей спешились и вошли в башню. Брякая по ступенькам сабельками, взбежали ко мне наверх.

– Чего тут у тебя? – спросил первый казак, выйдя на стену. И присвистнул, увидав пять трупов. Перевел кудлатую папаху на затылок.

– Да вот, – говорю, – шалят.

– Кто ж это покосил их?

– Боевые действия…

– А ты чей? – спросил он забинтованного и уже закурившего на воздухе трубку отца.

Папаня поглубже затянулся и сощурился. Я знал, что такие философские вопросы, особенно вовремя заданные, погружали его в глубочайшую задумчивость.

Но казак уже конкретизировал:

– Чего молчишь?.. Я спрашиваю: русский или нет?

Отец глянул вокруг – на меня, на мертвых Люка и Пикара, на казаков.

– Ну… – сказал он наконец. – Если у меня русский сын, наверное, я тоже русский.

– Есть у вас лекари? – спросил я казаков.

– Не сумлевайся! В авангарде Платова да лекарю не быть? Всякий казак сызмальства все на свете умееть!

– Ишь ты, накрутил! – другой донец уже начал перебинтовывать отца. Причем, размотав мои веревки, он сперва помазал его рану каким-то дымящимся знахарским снадобьем. Бекле-старший куксился, но терпел.

– А это што? – в крайнем изумлении пролепетал донец, добравшийся до кладовой часовни. Его товарищи медленно двинулись к сокровищнице.

– Што это, а?

Я посмотрел на отца. Он на меня… и, махнув рукой, сказал:

– Это ваши новые дворцы и башни.

* * *

…Пошла пальба откуда-то со стороны Новодевичьего.

А я вдруг понял, что дальше тут и без меня управятся. И давно пора вспомнить об укрощении строптивой невесты.

– Батюшка, я скоро! – крикнул отцу, подбирая себе сабельку, пару свободных пистолетов и набирая к ним зарядов.

– Жано, ты куда?!

– Ну уж нет! Называй меня теперь Иван Андреевич!..

* * *

Все было очень просто. Минеров осталось очень мало, но они должны были доложить императору лично, догнав на марше великую (когда-то!) армию, о выполнении приказа. Поэтому дрались они с Анютой отчаянно. Буквально за каждый фитиль…

Я нагнал ее в монастыре – где саперы, отступая, успели поджечь фитили. Уже была подорвана и обвалилась одна башня. Только высилась ломаной белой скалой над воротами часть башни с иконой Богородицы, оставшаяся невредимой.

Заскочив в эти ворота, я сразу увидел чумазого, как кочегар, польского офицерика, бегущего подворьем во главе русских крестьян к уцелевшим башням.

Я догнал полоумного поляка только около пороховых мешков…

– Что, соскучился?! – крикнула Тася.

– Это в Париже-то? Думай, что говоришь!

Она черпала обеими руками жирную грязюку и пыталась залепить ею огонек шнура, который, тем не менее, скользил все ближе к каверзным мешкам.

Какое-то время я с интересом наблюдал за ее геройскими усилиями. Но, в конце концов, надо же было нам продолжить разговор. Достав саблю, я с маха отрубил горящий кончик с запасом дюйма в три и выпнул его на улицу в лужу.

Тася же после этого воззрилась на меня так гневно, что я пожалел о содеянном.

– Смотри, не отстань от своих! – Она демонстративно развернулась и широкими шагами пошла на воздух.

– Я и не отстаю.

А там дед Митя и Фрол уже таскали от колодца, расплескивая направо и налево, ведра и выливали их на все подряд опасные мешки и ящики. И целая груда оных претендентов на купание уже свалена была непосредственно возле колодца.

– Ванька! – с веселой одышкой крикнул мне дед Митя. – Помогай!

От дальнего вала долетал Андрейкин командирский голос. Там шла оживленная перестрелка с минерами.

Анюта подбежала к запыхавшемуся Мите, перехватила у него одно ведро и с размаху вылила его на ящики и на меня одновременно. Я даже поперхнулся.

– Между прочим, кто-то присягал Наполеону, – напомнила мне эта боевая красавица.

– Какой-нибудь слабоумный, – пожал я плечами. – А я обязан оберечь свою невесту.

– Заключили новое пари? – фыркнула она насмешливо и зло. И пошла назад, отмахивая опустошенным ведром, которое, явно в поддержку хозяйки, яростно заскрежетало.

– Между прочим, – отобрал я у надменной панночки столь немузыкальный инструмент, – кто-то еще семнадцать лет назад отдал мне руку и сердце!

Тася приостановилась.

– Какое свинство – напоминать мне о моем возрасте!

Я сам вдруг начал злиться:

– Ах простите, всё это было как вчера! Годы пронеслись как один день!

– Правда?

Я вдруг увидел, что Анюта принимает мою ироническую куртуазность и злую пародию на политес всерьез…

Она сделала ко мне робкий шаг и, глядя снизу мне в глаза своими огромными озерами, тихо переспросила:

– Правда, да?

– Правда, – ответил я так же тихо. – Просто… этот серый день тянулся целую вечность…

Аня вдруг грустно усмехнулась, отворачиваясь. А я в ответ встряхнул ее и быстро договорил:

– …которую я уже не помню!

Наши лица неотвратимо сближались…

Фитили вокруг нас тлели…

Все огни на свете зловеще стремились к своим ящикам с порохом…

Фрол и дед Митя проливали спьяну свои ведра мимо взрывчатых веществ…

Пули свистели по неимоверным кривым, как свихнувшиеся императоры…

А мы целовались, да и всё.

И в небесах гремел гром, и обрушивался на уставшую от войны землю божественный ливень. И в мгновение ока гасил все фитили и запалы.

Чтобы нам уже когда-нибудь поцеловаться.

Затянутая пеленой живительного дождика по окоему догорала ярко-желтой и малиновой, и красной опадающей листвой сгоревшая Москва.

В город, втекая с юга во все улицы, вступали русские войска.

И, сказать по чести, мне было уже неважно, что там приключилось с баснословным кладом прадеда, разыграли ли его в орлянку или просто растащили по своим станицам казаки…

Важнее было, что едва ли теперь моего милого отца обеспокоят страшные парижские долги.

А еще важнее то, что аккуратно забинтованный и выпивший немного водочки папаня сидит теперь спиной к бойнице под моросящим дождиком, и отовсюду слышна нам с Тасей его самая тоскливая в мире гармоника и самый грустный голос, напевающий: «Среди долины ровныя, на гладкой высоте…»

Примечания

1

Барон Сигизмунд фон Герберштейн (1486–1566) – австрийский дипломат, уроженец современной Словении (владел местными диалектами, что помогло ему в России), писатель и историк. Наибольшую известность как в России, так и за её пределами, приобрёл за свои обширные труды о географии, истории и внутреннем устройстве Московского Великого княжества и царства.

2

Буквально: «пушистая прядка» (фр.); здесь – женское интимное место.

3

Что это такое?! (фр.)

4

Сакма – проторенная, хорошо известная дорога.

Content

Михаил Крупин
Дуэль на троих

Предисловие

Примечания