Нгуен Минь Тяу

Выжженный край

ЧАСТЬ I

Неожиданные встречи на берегу моря

Глава I

В открытом окне показалась протянутая рука.

— Хьен, возьми!

Хьен, притулившийся тут же, у подоконника, машинально взял то, что ему предлагали. На ощупь оно казалось твердым как камень.

— Поешь. — В голосе Малыша Тханга слышалась ласковая просьба, словно он уговаривал ребенка. — Ты же со вчерашнего дня ничего не ел. Ты сам-то хоть помнишь об этом?

— Угу…

— А потом постарайся уснуть, ведь только передадим сектор, как снова выступать. — Голос Тханга стал совсем умоляющим. — Ранен, а ни минутки полежать не хочешь!

Хьен рассеянно слушал. Полежать? Да разве тут полежишь! Предстоящая боевая задача, операция по внедрению в глубь расположения противника, проведенная вчера во второй половине дня, и осложнения, возникшие в последний момент, — мысли обо всем этом теснились в голове, опережая одна другую. Хьен только что вернулся с обхода взятого сектора. Успокаиваться пока было рано: вдоль лагуны да и вообще по всему берегу разбрелись и попрятались солдаты разбитых марионеточных частей. Территория базы была огромной, а на сегодняшнюю ночь Хьен мог выделить для охраны базы и пленных только один взвод — два других продолжали прочесывать окрестности в поисках разбегавшихся марионеточных солдат. Этот же взвод должен был заняться убитыми и ранеными.

Гарнизон и военно-морская база, относящиеся к ним строения были погружены во мрак и тишину, изредка нарушаемую доносящимися с юга разрывами снарядов сто тридцатимиллиметровок. Гул разрывов только подстегивал нетерпение Хьена. Там, вдоль берега океана, в поселках и городах разворачивалась ожесточенная схватка с врагом, а он застрял на этом пятачке и топтался здесь, как ему казалось, бог знает сколько времени.

На самом деле его подразделение только сегодня в девять ноль пять уничтожило укрепления у моста, находившегося еще вне пределов этой провинции — Куангчи. После того как политрук Хонг вкратце обрисовал задачу, Хьен и ротный Нгиа, собрав бойцов, совершили марш-бросок, и уже в шестнадцать тридцать пять первая ударная десятка, из тех, кто бегал быстрее других, преодолела тридцатикилометровый участок песчаного берега и прибыла к месту сбора на опушке рощи. Нгиа и Хьен, едва успев перевести дух и утереть заливавший лица пот, прямо отсюда подняли солдат в атаку.

К тому времени вся лежавшая впереди огромная военная зона вместе с гражданскими постройками лишь отдаленно напоминала оборонительные укрепления: теперь она скорое была похожа на гигантский постоялый двор. Командный состав и часть расквартированных на базе солдат, побросав все, несколько дней назад погрузились на корабли и ушли в море, прихватив с собой семьи.

Гарнизон, портовая и складская зоны, клуб, семейные казармы, офицерские коттеджи — все это теперь было забито офицерами и солдатами, стекавшимися сюда со всех концов Читхиепа — море, только оно оставляло возможность побега.

— Наша задача в том, чтобы зажать их здесь в клещи, не дать им улизнуть, — сказал Хьен.

Они обсудили план операции, по которому рота, рассредоточившись вдоль опушки, должна была совершить обход с юга и ударить в тыл сразу с двух направлений. На сопротивление неприятеля, довольно серьезное, натолкнулись, только когда уже была занята добрая половина базы, — теперь каждую постройку надо было брать с боем. К наступлению сумерек, однако, все было закопчено.

И вот в тог момент, когда на широком дворе базы толпилось несколько сотен пленных, а Нгиа и Хьен, стоя на крыльце, готовили донесение на командный пункт, со второго этажа одного из домов раздалась автоматная очередь…

— Почему К-2 нет? Пора передавать им сектор и пленных. Который час? — нетерпеливо спросил Хьен.

Малыш Тхаиг фонариком посветил на часы:

— Ноль пятнадцать.

— Выходит, рано еще. А где мальчишка?

— Кто?

— Мальчишка, говорю!

— А, это отродье! Да там он.

На этот раз луч карманного фонарика скользнул через окно внутрь помещения, прошелся наискосок по окрашенной светло-зеленой масляной краской стене и спустился вниз, к полу. На красных как кровь кафельных плитках пола валялись груды брошенного обмундирования, кипы бумаг, пулеметные ленты, открытки с улыбающимися кинозвездами, клубки и обрывки магнитофонных лепт. У степы стоял низкий стул с плетеным пластиковым сиденьем. Увидев, что стул пуст, Тханг рявкнул:

— Ты где, чертово отродье?!

— Я зде-есь!.. — отозвался дрожащий детский голосок. Из темного угла возле дверей, ведущих в соседнюю комнату, навстречу поплыла гимнастерка. Казалось, она передвигается сама по себе, рукава едва заметно подрагивали, полы волочились по раскиданным на полу бумагам и одежде. Маленький мальчик в одежде с плеча взрослого неуверенно пробирался среди царящего вокруг хаоса, вот он вышел из темноты в круг, высвечиваемый карманным фонариком, и робко присел на стул.

— Сказано было сидеть здесь, значит, сиди! — прикрикнул Тханг. — Где велено, там и должен оставаться, понял или нет?

Мальчик, не выдержав слепящего света фонарика, низко, точно изобличенный преступник, наклонил голову.

— Тебе говорю! Ты что, ответить не можешь? — снова раздался строгий голос Тханга.

— Могу…

Тханг резким щелчком погасил фонарик. Комната — раньше здесь помещалось гарнизонное управление — снова погрузилась в темноту. Хьен почувствовал колющую боль в раненой руке и в груди. В здоровой руке он сжимал что-то твердое; с трудом вспомнил, что это сухой паек, который только что дал ему Малыш Тханг. «А ведь мальчишка наверняка голоден», — подумал Хьен. Он обогнул веранду и вошел в комнату. Но, взглянув на пухлое, холеное лицо мальчишки, невольно почувствовал к нему неприязнь. Сколько радости, родительской заботы и ласки, всего того, чего были лишены сейчас другие дети, выпало на долю этого ребенка. И, борясь с самим собой, немного помедлив, Хьен позвал, постаравшись хоть немного смягчить свой голос:

— Мальчик!

— Что?

— Ты, наверное, совсем не спал?

— Нет, не спал…

— Может, тебе холодно? — Хьен поднял с пола еще одну гимнастерку. — Надень-ка и эту, согреешься!

— Я… я боюсь… — Мальчик, уловив теплоту в его голосе, сделался чуточку смелее.

Хьен здоровой рукой погладил его по голове — в волосах застряли комья земли, песок — и нащупал большую шишку у виска.

— Не надо бояться. Разве тебя кто-нибудь обидел, что ты так трусишь?

— А где мои папа и мама? — спросил мальчик, поднимая полные слез глаза.

«Твои папа и мама! Убийцы подлые, вот они кто!» — Хьен сразу вскипел, однако постарался сдержать себя.

— Завтра я их найду. Ты есть, поди, хочешь?

— Хочу.

— Вот возьми… — Хьен вынул из кармана сухой паек и протянул мальчику, но тут же взял обратно и здоровой рукой разорвал полиэтиленовый пакетик. Мальчик, трясущийся от страха, голодный, был похож на бездомного щенка. Жадно жуя, он с любопытством поглядывал на незнакомца — как много здесь сразу появилось чужих людей, — на его негнущуюся как палка руку, перевязанную белеющим в темноте бинтом и подвешенную на груди.

Хьен тоже следил за каждым движением мальчика, думая о том, как трудно будет отучить этого ребенка бояться. А тот все бросал исподлобья испуганные, недоверчивые взгляды на Хьена и Тханга и тут же быстро опускал голову.

— Ты бы хоть немного поспал, Хьен, — снова заговорил Малыш Тханг: как-никак он санинструктор и в конце концов имеет право настоять на своем. — Ты что, сухой паек ему отдал?

— Да я не хочу есть… — тихо начал было Хьен.

— Кажется, из К-2 приехали! — неожиданно перебил его Тханг.

Хьен поспешно повернулся и выглянул наружу.

Лучи фар выхватили из темноты кусок дороги, арку перед въездом в гарнизон, от этого словно пожаром загорелись проволочные заграждения, протянувшиеся на многие сотни метров вокруг базы.

На территорию базы, подпрыгивая, влетел джип и замер возле пагоды в углу двора. Хьен выбежал из дома и бросился к машине:

— Товарищ командир!

— Это ты, Хьен? — раздался из джипа обрадованный голос политрука Хонга.

— А мы думали, это из К-2 прибыли, принимать сектор!

— Что, уже не терпится?

Хонг спрыгнул с сиденья и улыбнулся — на память ему пришла фраза командующего, которую он вчера утром передал Хьену и Нгиа, и сейчас он спова повторил ее:

— Верно, теперь останавливаться преступно!

— Так чего же тогда мы здесь целых шесть часов торчим?

— Мне и самому не терпится. — Хонг похлопал Хьена по плечу, — Но вот ведь какие дела — не только тебе, парень, мне тоже придется задержаться. К-2 не прибудет, и вы пока останетесь здесь, до нового распоряжения. А вот тебе кое-что из сводки: сегодня во второй половине дня паши освободили Хюэ и отрезали порты Тхуанан и Тыхьен…

— Вот здорово! Наши вошли в Хюэ! Это точно?

— Тебе это кажется таким невероятным?

Они сжали друг друга в крепком объятии. Радость, настоящая, от которой захватывало дух, пришла после долгих и трудных лет схватки с врагом. И казалось, все вокруг — и земля, и небо — изменило цвет, стало ярче, шире, просторней. Хонг вынул сигареты и протянул Хьену. Оба с удовольствием закурили.

Вместе с политруком приехал штабист. Выйдя из машины, он тут же направился в глубь двора, внимательно осматриваясь по сторонам. На обратном пути задержался на мостике через протоку — по ту сторону ее стояли ряды двухэтажных коттеджей, прятавшихся за высокими деревьями.

Нгиа, пожалуй, уже по выкарабкаться… — помолчав, грустно сказал Хонг.

— Когда вы его навещали, он был в сознании?

— Бредил. Сейчас, наверное, оперируют.

— В той стороне офицерские коттеджи и клуб. Так? — спросил вернувшийся штабист.

«Ну вот, — мелькнуло у Хьена, — сейчас-то все и начнется».

— Да, а там, — он махнул рукой в сторону свободного пространства между двумя строениями из ребристого железа, — там авторемонтные мастерские.

В небе над морем заблестели редкие капельки звезд. На той стороне протоки, сразу за мостиком и совсем рядом с заграждениями из колючей проволоки, был хорошо видеп двухэтажный офицерский коттедж с красивым балконом, идущим вдоль всего второго этажа. Остальные дома, чуть подальше, уже окунулись в темноту и безмолвие, не нарушаемые ни единым бликом света, ни единым звуком.

— В тот момент, — начал рассказывать Хьен, — мы с Нгиа стояли на крыльце. Лам сидел рядом, над передатчиком, настраивался на волну…

— Похоже, стреляли из окна второго этажа? — прервал его оглядывающийся по сторонам Хонг.

— Так точно, со второго этажа, из одного из центральных окоп. Сзади этот балкон вплотную примыкает к проволочным заграждениям.

— Ничего не скажешь, место выбрали удобное! Выходит, что вы с Нгиа выпустили из виду ту часть зоны, что за протокой? Или, может быть, проверяли, но все же недостаточно тщательно? — продолжал расспрашивать Хонг.

— Так ведь сами посудите, — чистосердечно признался Хьен, — уже начинало смеркаться, а у нас была всего одна рота, для такой территории это капля в море. Кроме того, та сторона относится уже не к нам, а к К-3.

Политрук и штабист согласно кивнули.

— А твоя радиограмма точная, вы действительно видели двоих, мужчину и женщину? — спросил штабист.

— Да, и еще пацаненка.

— В котором часу это было?

— Ровно в восемь сорок три. Уже почти стемнело. Мы уничтожили все огневые точки на этой стороне. По всей зоне прекратили огонь. Этот сброд уже выходил сдаваться на середину двора. В основном те, кто драпанул сюда. Причем не только офицеры, но и многие солдаты прибыли с «прицепом» — потащили за собой жен и детей. Мы с Нгиа обсуждали, как доложить обстановку, и тут… тут это и случилось.

А случилось все так: затаившийся и стрелявший из укрытия офицер выпустил по ним, когда они с Нгиа стояли на крыльце, длинную очередь. Радист Лам погиб, Нгиа и Хьен были ранены. Среди пленных тоже оказалось около десятка убитых и раненых.

За минуту до этого Малыш Тханг — он вместе с бойцами санитарного дозора проверял колодец у мостика — заметил мужчину и женщину, забежавших в коттедж и по наружной лестнице слева поднявшихся на второй этаж. Он успел разглядеть их только мельком, они быстро проскочили в самый конец балкона.

Хьен тут же поднял целый взвод прочесать офицерские коттеджи и примыкающую к ним площадку, где стояли ожидавшие ремонта машины. Однако тех двоих нигде не нашли. Нашли только мальчика.

— Как же все-таки им удалось проскользнуть? — задал вопрос Хонг.

— Взвод потом обнаружил траншею, соединяющую офицерские коттеджи с авторемонтной площадкой. Мы думаем, что те двое и воспользовались этой траншеей. Раньше их не обнаружили потому, что санитарный дозор осматривал только террасы и комнаты первого этажа.

— Весьма вероятно, — кивнул штабист.

— Но где бы они сейчас ни прятались, — продолжал Хьен, — им далеко не уйти.

— Итак, вчерашнюю операцию вы пропели лихо, однако на последнем этапе им все же удалось вас куснуть, — подытожил Хонг. — Ну, а что же этот мальчишка, которого вы поймали, где он?

— Здесь, в доме, — ответил Хьен. — Хотите на него взглянуть?

— Да нет, зачем. Сколько ему?

— Совсем пацан, года три-четыре, не больше!

— Ну и как вы думаете с ним поступить?

— Не знаем еще, — ответил Хьен. — Пока что я поручил Тхангу, нашему санинструктору, присмотреть за ним.

Глава II

Горы, шоссе, город, разрушенные селения, военная база — все здесь сейчас, в Первой тактической зоне на этой земле, раскинувшейся под мартовским небом тысяча девятьсот семьдесят пятого года, носило следы поспешного отступления, бегства марионеточной армии. Словно массовая эпидемия, распространялись паника и хаос, захлестывая и горные джунгли, и город, и окрестности. Вьетнамцы, кто вынужденно, кто сознательно пошедшие когда-то за американцами, измотанные этими проведенными под ружьем годами, шли теперь к своему последнему прибежищу.

Десятки километров песчаного берега у порта Тхуанан и Тыхьен были забиты беспрестанно прибывающими сюда беженцами: штатскими — тут были люди абсолютно всех сословий, сгибавшиеся под тяжестью разнокалиберного багажа, и военными, разных званий и родов войск, во всем пестром разнообразии воинской амуниции. Генерал ли, солдат ли, богач ли, бедняк — они сейчас были уравнены в одном: каждый шагал на своих двоих, ибо все машины и другие средства передвижения пришлось бросить по ту сторону лагуны.

У самой кромки берега собралась толпа дочерна загорелых, провонявших потом солдат. Одни были по пояс голы, без всякого оружия, только в руках крепко зажаты кошельки. Другие — еще при оружии и в гимнастерках, превратившихся в грязные, измазанные глиной лохмотья. Изможденные лица, глубоко ввалившиеся, мутные, почти безумные глаза, взлохмаченные, в песке и пыли волосы — так выглядела эта толпа, сборище побежденных. Площадная брань, грубые крики, вопли, дикий, безумный смех, выстрелы, поднятые вверх кулаки, с угрозой машущие в сторону моря, еще дымящиеся стволы карабинов, и головы — все как одна повернуты в сторону моря…

— …Мать вашу! Если через пять минут не причалите, отправим прямиком в преисподнюю!

— …Эй вы! Территориальные! Слезайте! Оставайтесь в своем сучьем Читхиене!..

— Давай причаливай! Слышишь?! Мы резину тянуть больше не намерены!

— Открывай огонь! Отправить их к чертям собачьим!

Корабль темно-серой гигантской цветочной корзиной высился над водой — его помещения и палубы снизу доверху были до отказа забиты людьми: мужчинами в военной форме, женщинами, детьми. Многим не хватало даже места, чтобы стать как следует. Руки судорожно цеплялись за любой выступ, за что только можно было кое-как ухватиться. Леера были облеплены гроздьями людей. Время от времени со стороны открытого моря набегала большая волна, и корабль вместе со всей этой кишащей на нем толпой слегка покачивался и, казалось, оседал все глубже и глубже.

Большинство тех, кто находился сейчас на нем, были солдатами Первой дивизии или беженцами из города — сюда допустили только самых богатых. Толпа на корабле безжалостно теснила, давила, топтала друг друга. Тут было то же, что на берегу: раздирающие душу крики, грубая брань, кого-то грабили, кого-то едва не душили. На нижней палубе в дальнем углу уже завязалась драка. Полуголые солдаты, размахивая кулаками, набросились на женщину. Похоже было, здесь сводили какие-то личные счеты. Женщина лет тридцати, очень красивая, одетая в дорогое платье, была, как и муж, стоявший ранее рядом, измазана глиной и грязью. Она сопротивлялась изо всех сил: отталкивала наседавшую солдатню, яростно отбивалась, уворачивалась, царапалась, причем в глазах ее, гневно сверкавших под густо накрашенными ресницами, не было ни тени страха. Солдат же только подстегивал столь решительный отпор. Теперь уж они непременно свернут шею «птичке феникс», кричали одни, другие предлагали вышвырнуть ее прямо в море, третьи надрывали в хохоте глотки, скалились, орали, хлопали себя по заду, приплясывали, а потом все вместе бросились на женщину, стали выкручивать ей руки, щипать. В конце концов славные вояки одержали победу: женщине скрутили руки и, безжалостно содрав одежду, оставили в чем мать родила.

На муже ее — даже беглый взгляд сразу признал бы в нем офицера — была солдатская форма. Длинный серый шарф обматывал его шею поверх незастегнутой старой пятнистой гимнастерки, концы шарфа были схвачены узлом на голой груди. Еще несколько минут назад он стоял и тихо разговаривал с женой. На лице его застыло выражение разочарования и раздражения, тонкие губы под маленькими усиками то и дело сжимались в горькую усмешку. Теперь он походил на разъяренного тигра. Со злобным, помутневшим от гнева взглядом, взлохмаченный, скрипя зубами, он бросался на глухую стену голых, обожженных солнцем, вонючих и мокрых от нота спин, молотил кулаками по этой солдатне, посмевшей надругаться над его драгоценной половиной.

И вдруг, в самый разгар побоища, все палубы огласились дикими воплями и визгом.

Морские пехотинцы, остававшиеся на берегу, открыли огонь из автоматов и пулеметов прямо по кораблю. До этого они лишь предупреждающе постреливали в воздух.

Какой-то солдат с тощим вещмешком за голой спиной, ухватившийся с внешней стороны борта за леер, был ранен и полетел головой вниз в воду, подняв фонтан брызг. С корабля было видно, как мелькнули во взметнувшейся волне его багровая спина и зад, туго обтянутый зелеными форменными брюками, затем волны сомкнулись над ним навсегда.

Следующей жертвой стала женщина с большим свертком в руках. Она падала вниз, а меж ее раскинутых рук и длинных, летящих по ветру волос падал раскрывшийся сверток — цветастое одеяло, из него выскользнуло голенькое белое тельце ребенка. Оно летело вниз в море вслед за матерью без единого звука, казалось, младенец парит в воздухе.

Затем за борт сорвался целый клубок тел — их было трое или четверо, этих людей, сцепившись вместе, они крепко держались друг за друга так, целой гроздью, упали в воду.

«Цветочной корзине» пришлось пришвартоваться к берегу. Одни возносили молитвы господу, другие на чем свет поносили американцев и Тхиеу[1], многие просто обезумели от страха.

То, что случилось потом, могло привидеться только в самом кошмарном сне: на корабль ворвались сотни «бешеных буйволов»[2] — солдат в пятнистой форме, как стая голодных волков бродивших по берегу. Тут-то и началась расправа со всеми, кто, попав на корабль, собирался вот-вот убраться подальше от этих мест.

…Мужчина с шарфом стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, он уже был без гимнастерки, весь в поту. Высокий и крепкий, он старался заслонить собой жену, сидевшую на корточках за бухтой каната и грудой сваленных железных стульев. Гимнастерка, которую он набросил ей на плечи, не могла прикрыть наготы.

Едва возле них появились морские пехотинцы, один, длинноволосый, в разодранных снизу и развевающихся как знамена брюках, двинулся прямо на мужчину. За ним шли остальные. Длинноволосый, явно издеваясь, церемонным жестом простер свою длань и указующим перстом ткнул в сторону берега:

— Слазь!

Мужчина с шарфом не шелохнулся, только легким движением головы откинул со лба волосы. Воцарилось зловещее молчание. Первым не выдержал мужчина и визгливым голосом, в котором слышались и мольба и возмущение одновременно, крикнул:

— Я… я в частях особого назначения! Мне необходимо уехать!

Один из солдат, в черной рубахе — его шея и руки были не светлее, — задрал рубаху и, почесывая бледное незагоревшее брюхо, с явной издевкой спросил:

— Сам-то откуда будешь?

Мужчина растерянно схватился за конец шарфа, словно боясь, как бы шарф этот арканом не затянули на его шее.

— Я из….

— Ну, отвечай, откуда?

— Из города…

— Из Хюэ, значит? Солдат или штатский? — допрашивал тот, что был в черной рубахе.

— Я офицер, и вы не имеете права…

Длинноволосому только это и нужно было, в ту же секунду он подскочил к мужчине с шарфом.

— Офицерская крыса! — завопил он. — Вперед солдат прошмыгнуть хочешь?! Что же ты не сражаешься «до последней капли крови»? Небось солдат своих к этому призывал?!

— Всыпь ему как следует!

— Так, чтоб от него только мокрое место осталось!

— Вышвырни ты ого отсюда!

Морские пехотинцы вдруг окружили ого плотным кольцом. Наконец-то представился подходящий случай палить давнюю ненависть и к офицерству и к этой земле, с которой начиналась Первая тактическая зона, к этому выжженному мертвому краю, скудным каменистым и коварным землям, местам схваток, краю, где даже столь искушенные в воинском деле десантники и морские пехотинцы вот уже столько лот безрезультатно проливали свою кровь и откуда сейчас никак не могли унести ноги.

«Бешеные буйволы» бросились на мужчину, схватили за руки и за ноги. Длинноволосый ухватился за шарф. Их жертва яростно отбивалась, но сопротивляться озверевшей солдатне было бесполезно. Когда мужчину уже подтащили к самому борту, «бешеные буйволы» вдруг разразились оглушительным хохотом: на них бесстрашно кинулась голая женщина о искаженным от злобы лицом, одной рукой она придерживала на груди пятнистую гимнастерку, другой колотила по солдатским спинам.

Они хохотали до икоты и, захлебываясь от смеха, подняли мужчину с шарфом, раскачали и швырнули в воду. Он успел только услышать истошный вопль жены и новый взрыв хохота.

Прибрежные воды приняли его, опустили на дно, потом подняли и осторожно подтолкнули к берегу.

Оп долго лежал лицом вниз, уткнувшись в мокрый песок. Море раз за разом накрывало его белыми пенными гребешками. Постепенно он начал приходить в себя. Вот он уже смог сесть. Откинул со лба волосы, чтобы соленая вода не заливала глаза. Горечь и злоба переполняли его. Он закрыл лицо шарфом и зарыдал. Соленые слезы смешивались с соленой и горькой морской водой.

* * *

Солдат и офицеров марионеточной армии — взятых в плои во время боов и тех, что бродили в песках побережья к северу от Тхуанана и сдались позже, — собрали вместе, до отказа забив ими здания начальной школы и таможни.

Для бывших старших офицеров отвели классные комнаты, где от прежней мебели осталось всего несколько парт. Всюду прямо на цементном полу были грудами навалены вещи беженцев, которые останавливались здесь раньше. В одном из классов на стене висела черная доска, и на ней мелом изящным женским почерком было выведено: «2 марта 1975 года. Естествознание». Внизу были нарисованы огромные, занявшие половину доски человеческие легкие.

Мужчина с шарфом, тот самый, кого «бешеные буйволы» бросили в воду, вошел в класс, еле передвигая тяжелые, точно к ним гири подвесили, ноги. Огляделся и сразу же, прикрыв глаза, понурил голову. Столь внушительный и осанистый там, на корабле, сейчас он выглядел потерянным, придавленным горем. Перед тем как явиться в народно-революционный комитет на регистрацию бывших офицеров — оттуда он и попал сюда, — он своими руками похоронил два безобразно распухших от многодневного пребывания в воде трупа — двух своих дочерей. Это были его дети от первой жены, обе девочки еще ходили в школу. Они бежали из города, и лодка, на которой они пересекали лагуну, опрокинулась и затонула.

Он никогда не узнал бы о том, что его девочки погибли, если бы не случайная встреча. Вчера — было ото сразу после полудня, — когда, запитый мыслями о том, как ему вернуться домой, он сидел на траве у обочины шоссе, ведущего в город, он вдруг увидел, что к нему, сильно хромая, направляется какой-то парень.

— Привет, майор, — сказал, подойдя, этот парень, быстрым движением поднял брошенный кем-то из беженцев у дороги пластмассовый стул и протянул его мужчине. — Присаживайтесь, прошу!

— Спасибо, мне и так хорошо.

— Брюки испортите, майор!

Мужчина с шарфом опасливо скользнул взглядом по красной нарукавной повязке незнакомца, неведомо откуда знавшего его чин. Чутье подсказало, что разговор будет не из приятных. Парень, несомненно, горожанин, может быть даже из студентов, тех, кто учился в этих многочисленных колледжах, его худощавое загорелое лицо можно было бы даже назвать красивым. Он стоял перед мужчиной, засунув одну руку в карман брюк, а другой нервно похлопывая по больной ноге, чуть отставленной в сторону.

— Простите… — начал было мужчина.

— Простите?! Разве вы сами когда-либо кого-нибудь прощали? — Парень, хотя и прервал его, говорил пока что учтиво. — Но не станем сейчас об этом. Мне только хотелось бы вместе с вами немного вспомнить прошлое. Вы, видимо, меня забыли?

— Признаться честно, действительно но помню…

— Вот так всегда, майор! Мы стараемся изгнать из своей памяти тех, кому мы доставили страдания, кого убили. Однако они, те, кто страдал но нашей вине, нас помнят. Об убитых помнят их отцы, матери, жены, наконец, дети. Я служил в роте, что была у вас под началом, тогда вы были еще лейтенантом. Первая штрафная рота, припоминаете?

— Ну, так только говорилось — рота, на самом деле там было солдат чуть не на целый батальон, так что простите, моя забывчивость извинительна…

— Заткнись! — зло оборвал его парень. — Небось «птицу феникс», шлюху и шпионку, нынешнюю твою жену, не забыл! Помнишь, как ты перед ней красовался: выхватил пистолет и прострелил ногу одному из штрафников! Как же, ведь тот осмелился утверждать, что он человек! Да, это я, тот самый наголо обритый солдат с намалеванными на спине «ш» и «р»! Ты сейчас очень вежлив: «Моя забывчивость извинительна»! Так вот я, которого ты сделал тогда инвалидом, тебя не прощаю!

Мужчина побледнел.

— Я страшно виноват перед вами…

— Ах. что вы, майор, какие пустяки! Мне просто захотелось кое-что вспомнить. Но бойтесь, я ничего вам не сделаю. У меня теперь дела поважнее. — Парень показал на свою красную повязку. — Да и вам сейчас будет чем заняться: нанимайте-ка лодку и поезжайте вдоль этого берега лагуны в сторону моря, метров семьсот-восемьсот отсюда. Там весь берег в трупах, но их вы можете оставить без внимания. Но вот когда увидите дерево почти у самой воды, а рядом целую груду трупов, один на другом, — подгребайте. Там ваши дочери, да-да, обе. Сегодня утром мне сказал об этом один мой приятель, он их знал в лицо, они каждый день ходили в школу мимо ого дома. Да, нечаянная у нас с вами получилась встреча, майор. Ну же, двигайтесь! Если нет денег на лодку, ничего не поделаешь, придется топать пешком, по бережку. Правда, достанется вам — там ведь сплошные болота, да и путь неблизкий…

* * *

Терзающая душу боль и физическая усталость, накопившаяся за эти дни, сломила майора. Другие пленные не отходили от забора, надеясь увидеть своих близких или друзей, а он, едва ему указали на его место, сразу лег и уснул, проспав целый день и еще целую ночь.

Первое, что он увидел, когда проснулся, было чье-то свирепого вида лицо, настоящая пиратская рожа — огромная голова и шея, наверное, весили не менее пятидесяти килограммов. Человек с устрашающей внешностью заговорщицки улыбнулся майору, кивнул по-дружески и отвернулся.

И эта улыбка, и последовавшее за ней молчание собрата но плену многое сказали майору. Одного только он не мог понять — как попал сюда этот человек? Он был в форме офицера десантных войск, в Читхиен, насколько майору было известно, десантников последнее время не присылали. Что-то по давало майору покоя, толкало спросить, но раскрывать рта не хотелось. Внезапно он вспомнил: летом семьдесят второго батальон, которым он командовал, был придан на усиление 2-му десантному батальону, чтобы пробить брешь в линии фронта на юго-западе от крепостных сооружений Куангчи. Тогда-то он и встретился с этим «пиратом», попав в его объятия в развалинах какого-то дома среди дыма, клубящегося над разрушенными улицами. Знакомство, которым при других обстоятельствах можно было бы гордиться, сейчас оборачивалось издевкой.

Как двум волкам, оказавшимся в одной клетке, им нечего было сказать друг другу, ситуация говорила сама за себя. Да и лучше пока состорожничать, притаиться. «Вот оно, главное правило, которого мне в новой жизни предстоит придерживаться, — подумалось майору. — Самое лучшее сейчас — затаиться». Все, что он раньше делал, всех, с кем был знаком и встречался, все, что когда-то говорил и о чем думал, теперь предстояло спрятать глубоко в себе.

Целый день эти двое пролежали бок о бок и за все время обменялись лишь несколькими фразами — о дебоше, учиненном морскими пехотинцами. Первым заговорил десантник. Потом он же молча вынул из грязного вещмешка, сейчас служившего ему подушкой, кожаную куртку вишневого цвета и протянул майору.

После памятного купания в море майору приходилось рядиться в тряпье, во все, что попадалось под руку, вернее, валялось брошенное беженцами на шоссе, по которому он шел.

В кожаной куртке он почувствовал себя куда увереннее, она словно надежно упрятала от посторонних взглядов по только его тело, но и душу. Так, в куртке, «цивильный» вид которой соответствовал шарфу, он вместе со своим приятелем-десантником в первый раз вышел на прогулку по школьному двору. Десантник озадаченно размышлял, у кого бы стрельнуть сигарету. Солдатня курила «Джоб» — самые дешевые, на редкость вонючие сигареты. Офицеры всегда только брезгливо морщились от этого духа, но теперь, раздобыв по сигарете, оба с наслаждением затянулись.

— Скоро нас отсюда увезут. — Десантник обычно заговаривал первым. — На перевоспитание, так они это называют.

— Слышал. Тех, кто сидел в таможенном управлении, еще вчера увезли в Куангчи.

— Ну, а нас это ждет завтра или послезавтра. Уже и харч на дорогу привезли — сушеный рис. Что ж, надо подготовить копыта. Как ваши ботинки, ничего? Ботинки ваши, говорю, до Куангчи выдержат? — повторил десантник и, не услышав ответа, взглянул на своего спутника. Внезапная бледность лица, остановившийся взгляд и дрожь, охватившая майора, поразили его.

— Что с вами?!

— Ничего… Тяжесть какая-то вдруг навалилась…

— Давайте я провожу вас в дом!

— Нет-нет, не надо, дойду один. Не говорите никому, что я… заболел, скажите — просто слабость.

«Шинь! Шинь!» — тихонько постанывал он, возвращаясь к себе, в отведенный для них класс. Он не ошибся — только что он видел именно его, своего мальчика. Все в тех же чернильного цвета суконных бриджах и зеленой рубашке, в той самой одежде, в которой он был, когда майор нес его на себе. Лицо мальчика было таким же — пухлым и розовым, но вот в глазах появилось что-то новое, что-то еще кроме обычной детской наивности, решительность, что ли. Майору вспомнилось, как он мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, как, споткнувшись, упал и уронил сына. Прямо над головой, на верхнем пролете лестницы, уже раздавался топот преследователей, и времени оставалось только на то, чтобы кубарем скатиться со ступенек и раствориться в темноте.

По как его сын оказался здесь? Прогуливаясь только что вместе с десантником по двору, майор увидел, как в ворота школы вошел маленького роста вьетконг[3] в старой ношеной форме, с автоматом и санитарной сумкой через плечо. За руку он держал Шипя. Они направились прямо к небольшому строению со стеклянными степами, в котором раньше была школьная канцелярия, а теперь помещалась комендатура. Спустя минуту Шинь выбежал на крыльцо один и принялся играть среди стоявших по бокам ваз, в которых цвели «тигриные язычки».

По-видимому, вьетконг, который привел сюда мальчика, оказался в комендатуре не случайно. Сомнений быть не могло: разбирательство дела началось, и теперь вьетконги разыскивают виновного.

Однако тревожное чувство, вызванное нависшей над ним угрозой разоблачения, не могло отогнать мыслей о сыне. С первой минуты своего появления на свет Шиш. стал нежно любимым ребенком. Его единственное сокровище, его жемчужинка, его радость — сын! Майору вспомнилось, как четыре года назад он примчался на джинс в больницу. Знакомый врач встретил его, как встречают счастливейшего из смертных. Его подразделение принимало участие в операции возле Асо[4], когда он получил радиограмму о том, что жена родила сына. Не сменив одежды, небритый и грязный, он помчался в город. И такой, весь в грязи и пыли, рывком толкнул створку белоснежной двери и бросился к жене. Он так напугал ее, что она чуть не потеряла сознание. Такой привлекательной, такой красивой она еще никогда ему не казалась. На сына ему позволили взглянуть лишь издали, метров за пять, а потом жена прогнала его. Боялась инфекции.

И вот его сокровище, которое было навсегда утрачено, теперь здесь, едва ли не на расстоянии вытянутой руки. Шинь, его сын, сейчас прыгает на крыльце перед комендатурой, и стоит только майору встать и сделать каких-нибудь несколько шагов, как он окажется рядом. После всех утрат, унижений и мук захотелось протянуть к сыну руки, обнять его, прижать к себе тепленькое душистое тельце, или хотя бы взять за руку, повести рядом, осторожно пригладить шелковистые блестящие волосы и сказать что-нибудь ласковое.

Но обо всем этом теперь можно было только мечтать. Нет, выдавать себя нельзя ни в коем случае. Он попытался не думать о мальчике. И все же — что он сейчас там делает? Майор глянул в окно. Играет? Подбирает сухие листья? Почему он не уходит? Майор почувствовал, что больше не в силах оставаться в помещении. Он вскочил и вышел во двор, направившись прямо к колючей проволоке — скорее затеряться среди толпившихся там пленных, тех, чьи тоскливые взгляды пытались проникнуть за густую зелень деревьев, окружающих школу, в безуспешной надежде отыскать лица родных и близких. Это было бегство, позорное бегство от собственного сына.

* * *

Именно там, у колючей проволоки, он вдруг понял, что решение добровольно явиться на регистрационный пункт было страшной ошибкой. Надо было что-то немедленно предпринимать.

На следующий день, рано утром, пленным приказали выйти во двор и построиться — предстоял переход в Куангчи. И тут майор снова увидел Шипя. На этот раз рядом с мальчиком, кроме вчерашнего низкорослого парня с санитарной сумкой, стоял еще один вьетконг, высокий, с перебинтованной рукой и с пистолетом на боку. «Не я ли тогда его ранил? — подумал майор. — Во всяком случае, нужно быть начеку, сейчас может погубить малейшая оплошность».

Спрятавшись за широкую спину десантника, он не слушал, что говорил комендант, разъяснявший порядок перехода, и лихорадочно думал только об одном: если Шинь подойдет поближе и узнает его — все пропало.

И до чего же этот малыш стал непоседлив! Так и носится по двору, шныряет среди пленных. Похоже, он что-то ищет. «А может, он ищет меня? — мелькнула у майора мысль. Но тут он увидел, как мальчик наклонился и подобрал что-то с земли, задорная мордашка его была очень довольной. Сердце майора, только что сжимавшееся от страха, забилось ровнее — ребенок, видимо, подбирал упавшие на землю листья.

Вдруг мальчик, вытянув шею, стал во что-то пристал), но всматриваться. Майору показалось, что сын смотрит как раз туда, где стоят они с десантником, и он поспешно отвернулся. «Все пропало! Он увидел меня. Сейчас он закричит «папа», подбежит и схватит меня за руку!» А мальчик, раскрасневшийся от беготни, уже пробрался через два первых ряда пленных, нерешительно потоптался секунду и, будто что-то подстегнуло его, подскочил к десантнику — тот стоял перед майором, всего в двух шагах, — засунул палец в рот и задрав голову молча уставился на его зверского вида лицо.

— Дядя, отдай! — видимо, собрав всю свою храбрость, наконец попросил он.

— Что? — Десантник недоуменно разглядывал невесть как очутившегося здесь малыша.

— Вот это!

Майор глянул десантнику под ноги — пуля, трассирующая пуля с красной головкой! «Пуля», — пробормотал он машинально. Его обдало жаром, и из груди вырвался облегченный вздох: «Так вот почему он бегал — собирал пули!»

Глава III

— Мы проверили все списки, — сказал политрук подразделения, принимавшего пленных, болезненно бледный, как человек, видевший мало солнца: видимо, ему долгое время пришлось провести в джунглях, — Мы проверили все списки, но тот, кого вы ищете, в них не значится.

— Уверен, что в любом случае он назвался вымышленным именем, был ли он арестован или пришел с повинной, — заметил Хьен.

— А я думаю, он еще в бегах. Такие легко не сдаются.

— И все же не исключено, что он здесь. Поэтому к вам просьба: присмотритесь повнимательнее.

— Да, конечно, мы обязательно займемся расследованием. Если этот тип здесь, докопаться будет не так-то уж сложно. Нам предстоит перевести в другое место свыше тысячи пленных. Как только с этим закончим, заставим всех еще раз написать подробные автобиографии. Сейчас у нас появилась возможность проверить данные.

Хьен пожал политруку руку и вместе с Малышом Тхангом вышел. Спускаясь с крыльца, он успел заметить, как Шинь подобрал что-то с земли прямо из-под ног одного из пленных, толпившихся во дворе.

— Шинь! — Малыш Тханг оглядывался по сторонам, ища, куда тот запропастился. Шинь с видимой неохотой подбежал к нему, успев спрятать в карман найденную пулю.

Хьен задержался с минуту на крыльце, где в вазах цвели «тигриные язычки», окинул беглым взглядом группы пленных — серые лица, грязная, припорошенная серой пылью одежда — и невольно подумал: перед ним пепелище, остатки большого пожара, но где-то в глубине все еще тлеет, прячется огонь. Он взял за руку мальчика и пошел, не глядя, мимо этих серых шеренг, досадуя на то, что ему словно приходится выставлять напоказ свою раненую руку. Он чувствовал на себе многочисленные любопытные взгляды. А что, если среди этих людей сейчас и тот? Может быть, он пристально следит за каждым движением, каждым жестом его, Хьена, и идущего рядом с ним ребенка! И если он действительно здесь, то какие его одолевают мысли, какие планы мести он вынашивает?

За воротами, над которыми еще сохранилась выкрашенная серой масляной краской вывеска «Начальная школа», Хьен обернулся, чтобы бросить последний взгляд на это живое пепелище, которое, как знать, возможно хранило ответ на все вопросы. В этот момент со стороны растущих перед школой деревьев наперерез ему бросились две женщины. Одна из них, совсем седая, с приятным открытым лицом, подчеркнуто вежливо спросила:

— Скажите, уважаемый, верно ли, что пленных собираются сегодня перевести в другое место?

— Да, собираются. У вас здесь кто-нибудь из близких?

— Зять, он хоть и офицер, но вот спросите, уважаемый, его жену, — пожилая женщина смотрела на Хьена полным мольбы взглядом и показывала на стоящую за ней дочь, — он учительствовал и в армию попал по мобилизации, офицером связи. Все время в канцелярии сидел, в тылу, ни разу в боях участия не принял!

Молодая женщина в лиловом аозай[5] и белой короткой вязаной разлетайке, едва прикрывавшей огромный живот, держала на руках крошечную, годиков двух девочку, за спиной у нее толпилось еще пятеро ребятишек мал мала меньше, удивительно похожих друг на друга длинными носиками и острыми подбородками.

— Да, да, — торопливо подхватила молодая женщина, — защитил диплом инженера и сразу стал преподавать. А потом его призвали. Поверьте, господин, он только и знал, что читать книги да учить детей. Одно название, что офицер, ведь он был так далек от всего этого, в жизни оружия в руки не брал.

Жестом пианиста, прикасающегося к клавиатуре, она поочередно прикладывала руку к головкам детей:

— Спросите старших, они знают. Дети, скажите, правда, что ваш папа — офицер связи?

— Да!

— Да, господин, наш папа правда офицер связи!

«Ей бы еще спросить эту малышку, что на руках, и того, что скоро появится на свет!» Еще немного, и Хьен, не сдержавшись, расхохотался бы. Наверняка сговорились между собой, что говорить в подобных случаях.

— У нас на севере есть пословица: про дорогу узнаешь у старого, а про дом — у малого. — Хьен погладил по голове самого маленького из ребятишек и сказал женщинам: — Что ж, устами младенца глаголет истина!

— Это святая правда, мы не посмели бы обманывать. — Старая женщина смотрела на него умоляюще. — Сможем ли мы его увидеть?

— В том случае, если он здесь, то есть если он попал в плен или сам пришел с повинной.

— Сам ли пришел, ваши ли его взяли, какая разница, лишь бы живой остался. Бога молю, чтоб он тут оказался! — Молодая женщина чуть не плакала. — Дом мародеры разграбили, да только сейчас не до этого, лишь бы муж отыскался…

— Подождите здесь, скоро всех начнут выводить, — посоветовал Хьен, — Если он здесь, вы его увидите.

— Да, да, мы будем ждать. — Пожилая в порыве благодарности прижала руки к груди. — Нижайшее вам спасибо!

— Брехня все это, — решил Малыш Тханг, когда они отошли. — Всяк теперь сделался врачом да связистом!

— Ну, может быть, эти как раз и не обманывали.

— С чего бы им тогда твердить все с таким заученным видом?

* * *

Назавтра Хьену предстояло покинуть лагуну. Рота получила приказ вернуться в расположение батальона, принявшего на себя управление городом. Накануне Хьен уже ознакомился с переданным им районом. Сегодня они с Малышом Тхангом вышли пораньше, чуть не на рассвете: Хьен хотел проверить теперь большой участок широкого песчаного берега к югу от сектора, отбитого ими несколько дней назад. Собирались еще заскочить в военно-полевой госпиталь на другом берегу лагуны. Нгиа оперировали, но состояние его было по-прежнему тяжелым, пока что везти его глубже в тыл было нельзя.

Ведя за собой мальчика, они вышли на берег. Песок был еще сырой от обильной росы, слипшийся. Вокруг, словно после пронесшегося урагана, пустынно и стыло. Крупные с сероватым отливом капли росы длинными гирляндами поблескивали на росших вдоль пляжа деревьях, за которыми стояли лачуги рыбаков, сколоченные из листового железа. В поселке было безлюдно. Рыбаки всегда держали наготове свои лодки и, спасаясь от грабежей, чинимых марионеточными солдатами, в первые жн дни наступления «эвакуировались» в море. И посейчас еще, верно, их плавучие дома носились где-то по волнам.

У росы был свой запах, острый и горьковатый, чем-то напоминающий дымок от плиты. Этот запах многое вызывал в памяти. Хьен снова подумал о Нгиа и огляделся, ища яму с пресной водой среди песков, откуда они с Нгиа, рискуя жизнью, прямо под носом у «черных орлов» [6] не раз брали воду. Было это в семьдесят втором, в самый разгар большого наступления, когда одно из наших воинских подразделений форсировало реку Тхатьхан и заняло город Куангчи. Хьен и Нгиа вместе с разведгруппой этого подразделения получили задание разведать район второго этапа операции: перехода водного рубежа Митянь и нанесения удара по Тхыатхиену и Хюэ. Разведчикам, действовавшим в тылу врага, днем приходилось зарываться в горячий песок, наружу выбирались только ночью. Бывало, туманными утрами Хьен и Нгиа, хорошо знавшие местность, оставались следить за действиями противника. В те дни — почти четыре года миновало с той поры — они стали свидетелями и разложения, начавшегося в батальонах госбезопасности и первой пехотной марионеточной дивизии, отступивших сюда из Куангчи, и попытки остановить волну поражения, хлынувшую в эти края с берегов Тхатьхана. Вылавливали и бросали в лагеря дезертиров — тех, кто пытался затеряться в потоке беженцев; денно и нощно трубили во все громкоговорители, увещевая заблудших и грозя трибуналом тем, кто не вернется добровольно.

Только пережив такие дни, дни колоссального напряжения всех сил, когда десантные батальоны, морская пехота, самолеты Б-52, канонерки, тапки и с фронта и с тыла вели одну контратаку за другой, чтобы вернуть утраченные позиции, когда и люди и ищейки перерывали песок, вынюхивая и выслеживая «вьетконгов», только пережив все это, можно было во всей полноте ощутить, что такое победа. В роте Хьена вот уже несколько дней никто и минуты не мог прожить без транзистора, люди даже спать перестали: чем бы они ни были заняты, транзистор непременно стоял рядом, и все, затаив дыхание, слушали сводки — куда отступил враг, какие провинции, какие города и порты он оставил. Еще совсем недавно невероятным казалось взятие города Куангчи, хотя Куангчи, который в семьдесят втором дважды переходил из рук в руки и теперь лежал в руинах — от него оставались лишь траншеи в тростниковых зарослях, — в те дни казался незначительным населенным пунктом и не шел ни в какое сравнение с Хюэ. Но вот настал черед Хюэ, и теперь с каждым днем все более и более, казалось, умалялась значимость и этого города, о красоте и поэтичности которого было сложено немало легенд. Бойцы, вконец теряя терпение, настаивали, чтобы Хьен обратился к командованию с просьбой дать роте возможность принять участие в боевых операциях, идущих в южных провинциях.

Кусочек земли, на котором они сейчас стояли, еще недавно — место постоянных боев, теперь оказался отодвинутым далеко вглубь.

Несправедливо, чтобы Нгиа погиб именно теперь. Хьену казалось, что земля эта до сих пор пропитана пролитой здесь кровью. Тогда почти половина разведчиков погибла, из местных товарищей, помогавших им, один попал в плен, другого выследили с собаками. Ничего не вырвав из него пытками, «черные орлы» порубили его на куски и выбросили на песок. А в ночь перед этим Хьен вместе с ним ходил в разведку, и казалось, до сих пор еще в ушах стоит его мягкий говорок уроженца Тхыатхиена. Хьен слышал, что этот парень вернулся сюда в шестьдесят восьмом, а раньше, когда жил на Севере, работал бригадиром в одном из госхозов, осваивающих солончаки Намдиня; семья его — жена, два сына, родители — жила здесь, но он с ними так и не успел повидаться, остерегаясь появляться в родном селе.

Хьен перебрал в памяти своих однополчан. Из тех, кто пришел в армию одновременно с ним, все, кроме нескольких человек, погибли до семьдесят третьего. Оставшиеся в живых теперь тоже в комсоставе и служат в разных частях. Нынешняя победа стала явью благодаря усилиям стольких поколений павших и оставшихся жить.

Еще в прошлом году Хьен не поверил бы, если бы ему сказали, что удастся не только заставить сто тысяч солдат и офицеров марионеточной армии, сосредоточенных на тесной земле Читхиена, сложить оружие, но и более того — обратить их в бегство. И вот, по странному стечению обстоятельств, над этими песками, то есть именно там, где он стал свидетелем всей мощи противника, вложенной в контрнаступление семьдесят второго, над этими песками нынче — после того как была перерезана дорога номер один — пронесся вихрь окончательного, всеразрушающего урагана, превратив их в мертвые земли.

* * *

Хьену приходилось идти медленно, чтобы успевал мальчик. Позади, шагах в пяти, держа наготове автомат, шел Малыш Тханг, за плечами у него болтался вещмешок и санитарная сумка. Даже сегодня в песках все еще попадались невесть куда бредущие солдаты марионеточной армии. Многие уже успели переодеться в гражданское, но Хьену и Тхангу достаточно было и беглого взгляда, чтобы безошибочно определить, кто это такие.

Мальчик поглядывал попеременно то на идущих вместе с ним бойцов, то на тех, кто брел им навстречу. Ему очень хотелось удрать. Чутье подсказало ему, что он под стражей. И родители куда-то подевались — сразу же после того, как он упал и больно ушибся. Он не знал еще слова «смерть» и был уверен, что псе на свете вечно. Конечно, что-то может сломаться или потеряться, но ведь потерянное можно найти. Сейчас он зорко вглядывался в бредущих навстречу людей — они тоже были какие-то странные, не такие, как всегда, может, у них тоже что-то сломалось? И все же, наверное, если пойти с ними, он увидит пану и маму, сестренок, найдет свой дом, у него снова будет и вкусное фо[7], и мороженое, и еще можно будет не прячась, открыто собирать рассыпанные по песку пули.

Он нарочно начал замедлять шаг. Хьен и Тханг остановились, поджидая его. Хьен помахал ему рукой.

— Чертово отродье, — сердито, точно споря с Хьеном, ругнулся Тханг. — Я же говорил, отдать его первому, кто попросит!

Оп повесил автомат на плечо и с грозным видом обернулся. Мальчик сразу же вприпрыжку помчался к пим.

— Иди нормально, нечего скакать! — прикрикнул Тханг.

Теперь Тханг шагал за спиной у мальчика. Дуло автомата покачивалось прямо над разлетавшимися под ветром короткими волосенками. «Неровен час, толкнет сзади какой-нибудь бандюга, прямо в голову мальчишке попаду», — подумал Тханг и поспешно перетянул ремень автомата, чтобы дуло оказалось значительно выше.

— Да что ты спотыкаешься точно хромой, ноги перебило, что ли! — прикрикнул он на мальчика. — Ну-ка полезай сюда, отродье!

Тханг посадил мальчика на плечи и побежал. Догоняя Хьена, он увидел, что прямо навстречу им идут три марионеточных солдата. Впереди шагал бледный лохматый вояка в темно-зеленой форме, на другом от всего обмундирования остались одни только брюки и судорожно зажатый в руке кошелек, третий, очкарик, чем-то напоминал студента. Двое последних были босы, а тот, что шел впереди, щеголял в одетых на босу ногу, просивших каши ботинках без шнурков, к каблукам пристали красные комья глины, почва джунглей.

— Стой! — крикнул Тханг, опуская мальчика на песок.

Солдаты не только остановились, но и сразу подняли руки. Полуголый, вспомнив о кошельке, разжал пальцы. Кошелек упал на песок, из него вылетели деньги и маленькая, четыре на шесть, фотография.

— Куда вы идете? — спросил Хьен.

— Уважаемый боец армии Освобождения, — чрезвычайно вежливо начал очкарик, не опуская поднятых рук, — мы хотим сдаться в плен.

Хьен несколько растерялся, слишком все это было неожиданно. Он велел им опустить руки и поочередно придирчиво оглядел их. На миг ему показалось, что всех их он где-то видел. В каждом словно было что-то неуловимо знакомое. Вот этого очкастого он, помнится, углядел через большую круглую дыру в толстой, почти двухметровой, заросшей лишайником крепостной стене. Это случилось в последние дни обороны крепости в Куангчи, после того как наши отошли из песков Тхыатхиена, чтобы отразить контрнаступление противника. Хьена послали в разведку, тогда он и нашел этого типа, прятавшегося под грудой битой черепицы. Нет, не может быть, потом начался минометный обстрел, и очкастый был убит. Конечно, он не мог ожить а парень скорее похож на их школьного физика, Тхыонга. Тхыонг был хорошим учителем, ребята его любили и прощали даже его заиканье. В тот день, когда Хьен уходил в армию, Тхыонг, не застав его дома, помчался на своем велосипеде к Травяному Ряду[8], оставил велосипед без присмотра у стены, даже не запер его на замок, бросился на перрон и стал носиться от вагона к вагону вдоль всего длиннющего эшелона, разыскивая своего любимого ученика, а когда наконец, весь в поту, так что очки заливало, разыскал, то только и успел, что, поднявшись на цыпочки, ухватить за руку и пробормотать: «Будь здоров, удачи тебе…»

Этот случай почти десятилетней давности неожиданно пришел на память Хьену, пока он разговаривал с тем, кто стоял ближе других, — солдатом в темно-зеленой форме.

— Офицер, солдат?

— Ефрейтор, имя — Тхуан, второй штурмовой полк.

Хьену и спрашивать больше было не нужно, слишком многое сказали ему эти слова — «второй штурмовой полк».

— В шестьдесят девятом был в Кокаве[9]?

— Да, был.

— Пересохший Ручей знаешь?

— Знаю, невеселое местечко. Мое отделение прочесывало этот участок…

— В сентябре?

— Так точно.

«Интересно, почему он не запирается?» — Хьен ледяным взором посмотрел на солдата. Совсем иные воспоминания, темные, как лужа запекшейся крови, всплыли сейчас в его памяти, встали между ними. «Но почему же, почему он ни от чего не отказывается? Бросает вызов?» Хьен не забыл 2-й штурмовой полк. Если и не этот солдат, то другой такой же вырезал печень у девушки-санитарки и смаковал ее с баночным пивом. Перед глазами Хьена снова возникла разрушенная база. Пусть война, карательная операция, но закидывать гранатами подземелье, где лежат больные малярией, насиловать санитарок и сестер?! Неизвестно, как обошелся бы Хьен с этим солдатом, если бы Тханг в этот момент не положил ему на ладонь поднятое с песка фото. С маленькой фотокарточки смотрела девушка в черной крестьянской блузке — удлиненный овал лица, большие глаза, красивый прямой нос и слегка приоткрытый рот, словно впервые села перед фотоаппаратом.

Кук! Хьен, глянув на фото, едва удержался, чтобы не вскрикнуть. Но как ее фотография могла оказаться здесь? Хьен пристально оглядел полуголого солдата и спросил у Тханга:

— Неужели брат Кук?

— Ну нет, Линя я помню в лицо, и потом мы с ним ровесники!

Хьен протянул солдату фотографию. Конечно, он никак не мог быть Линем, младшим братом Кук, но виду ему было далеко за тридцать, кожа морщинистая, темная, грудь впалая, сутулые, в татуировке плечи — диковинные чудища и непристойные слова.

Стараясь скрыть свою заинтересованность, Хьен выжал из себя улыбку и спросил:

— Жена?

— Да нет. — Солдат тоже заулыбался, показывая золотые коронки. — Это не мое, кошелек я нашел.

— Нашел? Где?

— Да ребята из Первой дивизии все побросали, даже форму бросили, там чего только не было.

Чтобы все это не стало походить на допрос, Хьен признался:

— Слушай, солдат, девушка на этом фото — из наших. А ее брат у вас.

— Да-да, — солдат принялся лихорадочно совать кошелек в руки Хьену, — возьмите.

— Не надо, — сказал Хьен. — Мы только посмотрим.

— Неужели Линь сам пошел в солдаты? — в который раз повторил Тханг, торопливо шаря но отделениям кошелька-портмоне. От кожаного портмоне разило дешевым одеколоном и потом, и он невольно поморщился. 13 наружном кармашке лежали какие-то листочки и аттестат на оружие. Во внутреннем отделении оказалась солдатская карточка в топкой целлофановой обертке, даже не вынимая се, легко можно было прочитать буквы, четко выведенные черной тушью: Чан Ань Линь, и рядом — длинный ряд цифр. В нравом углу была приклеена фотография юного наголо остриженного солдата. У Тханга вырвался похожий на вздох возглас:

— Вон еще когда забрили, оказывается!

У обоих мелькнула одна и та же мысль: жив ли тот, кому принадлежит это портмоне, Линь, младший брат Кук? Она заменила ему мать почти со дня его рождения. Это было время, когда начал быстро разрастаться длинный ряд построек под железными крышами — тюрьма в Куангчи. Освобождая тюрьму от прежних заключенных — деятелей оппозиционных партий и группировок, — на их место бросили в десятки, сотни раз больше людей, тех, кого Нго Динь Зьем назвал «вьетконгами», тех, кто участвовал в демонстрациях протеста против закрытия параллели[10], кто требовал проведения всеобщих выборов, кто вообще ничего не сделал, но когда-то был участником антифранцузского сопротивления, тех, у кого мужья, братья, дети были сейчас на Севере.

«Значит, Линя просто-напросто забрали в армию и силон заставили сражаться на их стороне, — думал Хьен. — Может статься, его уже нет в живых. Неужели из всей семьи осталась одна Кук?»

* * *

— Шинь! Шинь!..

Раздраженный голос Тханга раздавался где-то у самой воды. В ответ слышался только далекий рев моря да мерный, похожий на гул дальнобойных орудий рокот накатывающихся на песок волн.

За дюной мелькнула коротко остриженная голова. Хьен увидел недовольное лицо своего санинструктора.

— Вот ведь, только на секунду отвлекся, а его уже нигде нет!

Тханг был очень расстроен.

— Заигрался где-нибудь, сейчас вернется, — успокоил его Хьен.

— Нет, он удрал, точно знаю. Подожди немного, я сбегаю поищу. Я его из-под земли достану!

— Да, постарайся найти, — сказал Хьен.

Хьен посмотрел вслед убегавшему Тхангу и обвел взглядом широкую полосу песчаного берега. Солнце уже поднялось. Круглое и бледное, еще не отбрасывающее лучей, оно тихонько плыло под мерный рокот волн среди серого однообразия дремлющего небосвода. Земля выглядела пустынно и мрачно, по всему берегу, от кромки воды до деревьев, валялись брошенные винтовки, пулеметные ленты, солдатское обмундирование, башмаки и всякая вся-чипа — расчески, зеркала, потерянные модные дамские танкетки, игрушки, поролоновые цветы… Беженцы прямо здесь, на пляже, готовили еду, разбирали и перекладывали свой нехитрый багаж, снова готовились в путь — теперь уже обратно, в освобожденный город или село. От беженцев, давно уже обосновавшихся здесь, легко было отличить тех, кого только что привели сюда поиски близких, пропавших по дороге; повсюду были видны молчаливые скорбные фигуры, бредущие у самой воды — эти люди пытались опознать своих близких среди прибитых к берегу трупов…

Тощий, как цапля, сгорбленный старик с седым венчиком волос и аскетичным лицом древнего мудреца, одетый в кремовое кимоно, стоял спиной к морю, обеими руками тяжело опираясь на палку. Рядом с ним была девушка лет восемнадцати в лиловых джинсах и ярко-желтой маечке. Ласковым, нежным движением девушка коснулась рукава кимоно:

— Отец, послушайтесь меня, пойдемте обратно в город.

— Рано или поздно, я так или иначе туда вернусь! Ты же знаешь, дитя мое, что я принял твердое решение остаться в этом городе, невзирая на то, что друзья наши, увы, все как один нас покинули.

— Но вы так упорствуете, так хотите стоять здесь, под открытым небом, что непременно получите простуду и захвораете.

— Благодарю тебя, дитя мое, но я чувствую в этом острую необходимость, мне непременно надо лично присутствовать при всем, что здесь происходит!

Хьен вдруг заметил маленького мальчика в зеленой рубашке, издали очень похожего на их беглеца, — мальчик вертелся возле людей, окруживших походную печурку, тина солдатских походных кухонь, от нее над пляжем тянулся голубоватый дымок.

— Шинь!

Мальчик в золеной рубашке не оглянулся на его зов, зато старик в кимоно встрепенулся и поднял голову. Девушка тоже посмотрела на Хьена, но тут же смутилась и поспешила отвернуться.

Старик не отводил взгляда от Хьена и после некоторого колебания, решительно опершись на свой посох, двинулся ому навстречу.

— Приветствую вас!

— Здравствуйте, уважаемый, — вежливо ответил Хьен.

— Вы позволите мне переговорить с вами?

«О чем?» — недоуменно спросил себя Хьен, он никак не ожидал быть вовлеченным в беседу с этим человеком.

— Отчего же, — сказал он вслух, — только прошу меня заранее извинить, времени у меня в обрез.

— Да-да, конечно, я понимаю, вы очень заняты, сейчас много неотложных дел.

Хьена разбирало любопытство — о чем собирается говорить с ним этот такой далекий, чужой ему человек?

— Не помню точно, в который раз мне доводится встречаться с вашими, я хотел сказать — с коммунистами. Не обессудьте, что не зову вас так, как теперь принято — бойцы Освобождения.

Девушка, в начале их разговора остававшаяся на прежнем месте, подошла к старику и попыталась тихонько окликнуть его, однако он не обратил на нее никакого внимания.

— Поверьте, — продолжал старик, — здесь на этих песках, где сейчас так много народу, вы единственный, с кем мне хочется говорить. Не будь вас, я предпочел бы беседовать сам с собой. Кстати, со вчерашнего утра, то есть вот уже целый день и целую ночь, я только это и делаю. — Старик ударил палкой о землю. — И вот к чему я пришел: только вам, коммунистам, дано заняться переустройством этого общества, взять на себя управление всем в этой стране, ибо любая другая группировка или отдельная личность обнаружили бы здесь свое полное бессилие и только ввергли бы страну в еще большую неразбериху…

— Уважаемый, — заметил Хьен, — справедливости ради следует напомпить, что вот уже много лет, как в Южном Вьетнаме существует Временное революционное правительство. Скажите, каков род ваших занятий и какой политической платформы вы придерживаетесь?

— Коммунисты, работавшие в нашем городе нелегально, называли таких, как я, «третьей силой». Существую я тем, что пишу статьи, кроме того, от случая к случаю занимаюсь другой деятельностью, а именно сижу в тюрьме, преподаю, поскольку в пашем городе равно наличествуют как институты, так и тюрьмы. Короче говоря, если позволено будет так выразиться, я занимаюсь медитацией, делом воистину бесполезным, однако, не будь его, никогда не было бы и человека — ни вас, к примеру, ни меня — и на земле нашей царило бы сплошное скотство. Кстати, это мое утверждение вовсе не бездоказательно. А доказательство ему можно было наблюдать воочию, здесь, — старик снова постучал палкой по песку, — причем всего каких-нибудь пару дней назад. Стадо скотов, сбесившееся зверье — иного слова для этих людей не подберешь…

Старик ощупью отыскал руку Хьена и пожал ее, аскетичное лицо его сейчас выражало страдание и муку.

— На этом месте, где мы с вами стоим, — продолжал он, — разыгрывались чудовищные сцены. Люди разве что не ели друг друга. Слышал, в Дананге было еще ужасней, и войди ваши в Дананг на пару дней позже, как знать, может быть, там и до этого бы дошло. — Старик поднял голос. — Человек, доведенный до безумия, потерявший самое лицо человеческое, кто он, как не дикий зверь? Спасибо вам, вот вы стоите рядом, и я уже чувствую себя не так одиноко. Однако признайтесь, не создается ли у вас впечатление, что я всего-навсего болтливый, с сумасшедшинкой старик?

— Нет, — искренне ответил Хьен, порывисто сжав его худую руку, — я понимаю вас.

— Понимаете? Значит, я рассуждаю здраво?

Девушка снова осторожно прикоснулась к рукаву его кимоно:

— Отец!

— Что, Тху Лан? Моя дочь опасается, — старик снова повернулся к Хьену, — что я допущу какую-нибудь оплошность в разговоре с вами. Она мало знает о вас и многое воспринимает неверно. Бытует, знаете ли, такое мнение, будто коммунисты всецело поглощены своей идеей, а все человеческое им чуждо. Но разве это так? У коммунизма есть две грани — Насилие и Гуманизм. Именно это и принесло вам победу…

— Пока об этом говорить несколько преждевременно, — сказал Хьен.

— Ну нет, вы и сами хорошо это знаете, да и положение дел на фронте подсказывает. Я не политик, я всего лишь один из тех, кто относится к истинным патриотам. Я, разумеется, не коммунист, однако уверен твердо, что не сегодня завтра коммунисты должны будут взять на себя переустройство пашей страны, родного для нас с вами уголка земли, который через край полон взаимной вражды и трагедий. А голод, отсталость и разруха, которые принесла война! Но они-то как раз на виду, и оттого справиться с ними несравненно легче, чем с тем глубинным, что выросло, притаилось в человеке за долгие годы раздора. Пролито немало крови. И раны будут еще долго болеть, и ненависть еще долго не иссякнет. Так позвольте же полюбопытствовать, что собираетесь предпринять вы, коммунисты? Какие меры, неординарные, продиктованные великодушием, могут быть здесь приемлемы, как распутать этот клубок? Ведь в нем столько крови и слез.

— Это огромная работа, — ответил Хьен, беседа казалась ему все интересней. — Но, раз уж вы завели разговор, видимо, у вас есть на этот счет какие-то соображения?

— Нет, таковых пока не имею. Хотелось поделиться с вами своими опасениями. Не знаю, может, я в чем-то неправ?

Хьен чувствовал, что за волнением старика скрывается еще что-то, в чем тому, видимо, трудно признаться, и счел нужным ответить прямо.

— Все, что вы сказали, — задумчиво сказал он, — очень верно. Ваша тревога, ваши опасения… Хотелось бы напомнить только об одном, — Хьен пристально посмотрел на старика, словно раздумывая, говорить или нет. — Действительно, многие по-прежнему думают, что мы, те, кого здесь привыкли называть «вьетконгом», обделены чувством сострадания, снисхождения к людям, а то и вовсе лишены его. нас выставляют бессердечными людьми, которым ведома только ненависть, кое-кто считает, что «вьетконги» только потому и идут от победы к победе, что умело подогревают слепую ненависть масс.

— Ну, это всего лишь доктрина военных психологов, — отмахнулся старик, — к чему говорить о ней!

— Нет, простите, это не совсем так! К сожалению, термином «гуманизм» здесь на Юге сейчас усиленно пользуются не только военные психологи и заядлые антикоммунисты, но и очень многие образованные и прогрессивные люди. Мне пришлось пробыть какое-то время, нелегально, конечно, в оккупированной зоне, и, думаю, я могу судить более или менее объективно. Американцы и верхушка этого государства, которое сейчас трещит по всем швам, весьма изобретательны, чего они только не придумали — и национальное собрание, и конституцию, и законы, все чин-чипом. Но за пределами Сайгона да и других крупных городов их режим освобождался от этого камуфляжа и представал в своем подлинном обличье — карателя и палача! Нет, вы не правы, не в этом безумном исходе разбитой армии потеряно было человеческое лицо. Превращение в скотов свершилось намного раньше. В любой деревне простые люди, которые, кстати, и слыхом не слыхивали, кто такие коммунисты, расскажут и о карателях, и о «коммандос», о «черных орлах» и «бешеных буйволах»… Попробуйте задаться вопросом: можем ли мы быть к ним снисходительными? И могли ли мы не поднимать людей на борьбу с ними? Извините, но в том, что ненависть к убийцам и угнетателям никак нельзя считать чем-то «зверским» или «негуманным», я абсолютно тверд.

— Да, прежний режим порождал зло, это так, — поспешно согласился старик.

— Я не знаю пока всего, что нам предстоит предпринять, чтобы вернуть этих людей к жизни среди пас. Но попробуем представить себе, что в этой войне победили не мы, а их режим, что тогда сделали бы эти палачи и каратели?

— Это было бы бедствие, весь ужас которого трудно даже себе вообразить. Они уничтожали бы всех и вся в слепой ярости.

— Ну так вот, сейчас это ни в коем случае не произойдет! — с расстановкой произнес Хьен.

— Безусловно, — ответил старик, — скорбные сцепы, которые разыгрываются на наших глазах, — трудное наследство. Поймите только, что тревога, которой я с вами поделился, — это тревога о дне грядущем, ведь он начнет переустройство нашего общества.

Глава IV

Какой, однако, непростительной глупостью было явиться по собственному почину на регистрацию, думал майор. Как можно было поступить так наивно, решив, что это наилучший способ избегнуть уготованной кары. В том, что двое военных привели Шиня прямо в лагерь, майор увидел перст судьбы. Сейчас каждую минуту нужно было быть начеку, тучи сгущались.

Выдержка изменила ему, он не мог далее притворяться спокойным и равнодушным. Он подозревал, что десантник давно уже раскусил его. Майор был из тех людей, кто умеет предвидеть последствия. Он бы предпочел не давать пищи для подозрений, но у десантника, человека, оказавшегося с ним в одной лодке, они наверняка должны были зародиться. В таком случае, решил майор, не лучше ли будет открыться, ведь не чужие они теперь, напротив, оба в руках у вьетконгов и оба все равно что в клетке.

И вот, когда их в очередной раз вывели на работу — убирать территорию, — он, предварительно взяв с десант-пика клятву молчать, рискнул кое-что ему доверить.

— Если я так и буду сидеть здесь, — добавил он полным затаенной злобы голосом, — они про все дознаются. Не желаю принимать смерть из их рук!

— По ведь вы не назвали свое настоящее имя… — Десантник хорошо понимал, что ситуация, в которую попал этот майор «коммандос», сродни той, в коей находится рыба, лежащая на кухонной доске, но говорить об этом прямо в лицо ему не хотелось.

— А что я от этого выиграл? — Майор оторопел от такой наивности.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил десантник.

— Есть только два пути…

— Вы мне доверяете?

Майор ничего не ответил, а потом сам задал вопрос:

— А как вы оцениваете ситуацию? Что нас ждет?

— Полный провал.

— Ну нет, я настроен более оптимистично. Вы что, собираетесь смириться со своим положением?

— А что вы — можете предложить иное?

— Я вижу два выхода. Один — это самому распорядиться своей жизнью.

— Даже так?

— Да, если ничего другого не останется…

— Ну, а второй?

— Второй…

Майор сжал кулаки, глаза его блеснули, он весь подобрался, почувствовав в себе то возбуждение, ту жажду действия и мщения, которые обуревали его, когда он лежал с автоматом в руках, а рядом были сын и жена, подававшая патроны, и он нажимал на гашетку, пока автомат не захлебнулся.

— Нет! — тихонько воскликнул он. — Я ни за что со всем этим не примирюсь! Я верю, что паше дело не будет проиграно так бездарно, да еще кому — этим невеждам и тупицам!

— И никакого иного выхода вы не видите? — хладнокровно спросил десантник.

— Иного? — Майор пристально посмотрел на пего, начиная догадываться, куда он клонит.

— Я считаю, что мы вынуждены примириться с историей.

— Ах, вот что! — воскликнул майор, едва сдерживаясь, чтобы не ударить своего собеседника. — Вот, значит, как вы собой распорядились! И вы сознательно избираете этот путь?

— Сознательно, я много и давно об этом думаю… Это, кстати, путь и для вас и для многих других…

— И это говорите вы, офицер авиадесанта… — горько сказал майор.

— А я последнее время там не служил. Я лишился доверия, и меня перевели в другую часть.

— Почему?

— Потому что… Словом, я сам во всем виноват. Потерял вкус к драке! Баста, достаточно я им послужил. Кстати, не слышали последних сводок? Думайте обо мне, что хотите, но такие, как вы, потерпят фиаско. Нечего и пытаться раздувать потухший огонь.

— Значит, по-вашему, я должен пойти с повинной? Да вы смеетесь надо мной!

— Вовсе пет. Этим вы в какой-то мере смягчите свою вину.

Они замолчали. Молчание было тяжелым, напряженным.

— Нет! — наконец решительно сказал майор. — Нет! Ни за что!

— Подумайте хорошенько.

— Нет, я никогда на это не пойду.

— Ну хорошо, может быть, вы думали ужо и о том, какому из названных вами выходов отдать предпочтение?

— Я все продумал. Отчасти и сами обстоятельства меня к этому вынуждают. — Майор внимательно наблюдал за пиратской физиономией бывшего десантника, точно просил хоть немного сочувствия, поддержки. — Ваше мнение мне тоже небезынтересно узнать.

— Считаю, что выбор — это ваше право. Как говорится, право последнего поступка. Только вы один можете принять окончательное решение.

— Поймите же меня, не могу я больше этого выносить!

— Ну, тогда я вам так отвечу: чувство мести может завести далеко, очень легко наделать непоправимых ошибок.

— Выходит, вы предпочли бы, если бы я покончил с собой?!

— Я всего лишь хочу предостеречь вас. Крови и так уже пролито более чем достаточно.

— Пойдете на меня доносить? — побагровел майор.

— Я все сказал, — тихо ответил бывший десантник, — а там — как сами рассудите.

* * *

— Мальчишку в зеленой рубашке, простоволосого, не видели, не пробегал здесь? — Малыш Тханг остановился возле группы беженцев.

— Столько детей беспризорных развелось, и когда только все это кончится… — удрученно вздохнул мужчина, склонившийся над раскрытым чемоданом из искусственной кожи «под крокодила». Подняв взгляд и увидев перед собой военного, он поспешно вскочил и радушно заулыбался.

Тханг переходил от группы к группе. Мужчины, женщины, дети с изможденными, страдальческими лицами, пережившие самые тяжелые испытания, какие только могут выпасть на долю человека, вновь собираясь в дорогу, возились со своим нехитрым скарбом. Тут было все, начиная от прессованных досок и кончая пластмассовыми фруктами. Неподалеку, заносчиво задрав к небу орудийный ствол, стоял танк с разорванной гусеницей, на боку его висела табличка из картона, где неровными буквами было выведено: «Это тело похоронят близкие, просим не трогать». Мертвеца, однако, не было — видимо, уже успели похоронить. Беженцы, завидев подходившего к ним Тханга, бросались навстречу, протягивали сигареты, фрукты, расспрашивали о последних сводках.

Тханг снова спросил о мальчике.

— Был такой, — сказала одна женщина. — В зеленой рубашечке. Как же, я его заприметила, проходил здесь с каким-то солдатом.

— Да-да, у того солдата жена и двое детишек утонули, — добавил мужчина.

— А кто он вам, этот мальчик? — полюбопытствовала женщина.

— Он… — начал было Тханг, но женщина торопливо перебила его:

— Вам бы лучше поторопиться, тот солдат, похоже, совсем от горя умом тронулся.

* * *

Шинь успел заделаться заправским маленьким бродягой, хотя с того момента, как он удрал, прошло не так уж много времени. Расстегнутая, перемазанная грязью рубашка вылезала из штанишек. На чумазой на дутой мордочке застыло упрямое выражение. Вся его робость и боязливость бесследно исчезли. Шел он быстро, стараясь шагать как можно шире, чтобы Тханг его не догнал. Правда, скоро он понял, что это бесполезно, и решил переменить тактику. Теперь, наоборот, он старался идти как можно медленнее и едва переставлял ноги.

— Да что ты ползешь как улитка! Давай быстрее! — Тхангу то и дело приходилось останавливаться и подгонять его.

У Тханга словно гора с плеч свалилась, когда ему удалось наконец разыскать мальчика. Да и Хьен облегченно вздохнул, увидев, что «отродье» отыскалось. Но вот куда им девать малыша, когда, переправившись через лагуну, они зайдут в госпиталь проведать Нгиа? И вообще, как быть с ним дальше? Хьену не хотелось оставлять его в роте. Лучше всего было бы найти какую-нибудь подходящую семью и оставить мальчика там, ничего не рассказывая о нем, а может, даже просто отдать его в детский дом. Уже несколько дней он размышлял над этим, решение избавиться от мальчика, казалось, было твердым — ему не хотелось, чтобы ребенок оставался среди них как живое напоминание о происшедшем.

— Где ты его разыскал? — спросил он у Тханга, оглядев мальчика.

— Чтоб ему пусто было, чертенку этому! Увязался за тем спятившим солдатом.

— И далеко он ушел?

— Порядочно…

— Ты почему удрал? — повернулся Хьен к мальчику.

— Просто так…

— Тебе что, с нами не правится?

— Не правится…

— Почему?

— Не правится, и все!

— Ну, а те дяди тебе правятся?

— Какие дяди?

— У которых много карманов и форма в пестрых пятнах? — Хьен рукой отогнал сигаретный дым.

— Ага, правятся!

— Неужели такой малец уже может нас ненавидеть? — спросил Хьен у Тханга.

— Меня-то уж наверняка больше всех! — констатировал Тханг.

— Ума не приложу, куда его девать, не вести же к Нгиа! — задумчиво сказал Хьен.

— Ну, на время-то куда хочешь пристроим. Только вот потом что, снова его в часть тащить? По мне, — продолжал Тханг, — так кому бы ни отдать, лишь бы с рук сбыть!

— Да кто же теперь возьмет ребенка? — сказал Хьен. — Сейчас всем трудно!

— Как сказать. Вот есть одна…

— Кто есть?

— Да одна женщина есть, говорю…

— Выходит, ты… ты уже искал, кому его отдать, и даже нашел?

— Да нет, случайно с ней встретились…

— Так что же, она сама, что ли, предложила?

— Ну да, попросила. Ты как на это дело смотришь?

Хьен обернулся, ища взглядом мальчика; тот стоял на песке, засунув руки в карманы, и пристально смотрел куда-то в море. Мальчик никогда не видел такого красного, похожего на мяч солнца. А вдруг люди выстрелят в солнце, и этот красный мяч упадет вниз? «У всех есть винтовки, но никто не стреляет в солнце, потому что, если оно упадет, все сгорит и наступит кромешная тьма и отовсюду поползут черти» — это сказал солдат, за которым он увязался…

— Где же эта женщина? — спросил Хьен у Тханга.

— Во-оп в той стороне. Видишь, где гора одежды навалена, это морские пехотинцы все с себя сбросили, когда драпали. Она беженка, возвращается на родину. Можем мальчишку насовсем отдать, а хочешь, договоримся, что потом заберем.

— Ладно, вошли, поговорим с ней, — решил Хьен.

— Шинь! — окликнул Тханг.

Мальчик обернулся. На лице его был написан страх. Красный шар солнца, так похожий на мяч, прямо на глазах сделался из багрового медным, а затем исчез, зато теперь весь край неба слепил глаза ярким огнем! Тысячи трепещущих огненных лучей упали на море и песок, на серые рыбачьи хибары из старого листового железа, на темно-зеленые верхушки деревьев, с которых ушел туман, и земля сразу стала светлее и шире. Но чем выше поднималось солнце, тем громче становился голос волн. Жестокая ссора, разыгравшаяся в океане между водой и ветром, уже достигала материка, но лазурь неба все еще навевала ощущение безмятежности и покоя.

Шинь то и дело оглядывался на яркое небо вдали, потом наконец не выдержал и спросил:

— А вы меня домой… сейчас отведете?

— Да, — ответил Тханг.

— А то солнце скоро совсем сгорит. И черти поползут…

— Что ты болтаешь? — удивился Тханг.

— Кто тебе это сказал? — спросил Хьен.

— Дядя солдат…

— Чушь какая-то! — воскликнул Хьен, и только тут, вдруг спохватившись, впервые со всей ясностью понял, что перед ним всего-навсего малое дитя.

Тханг вел их вдоль моря, по самой кромке песка. Хьен ощущал, как в нем нарастает какое-то внутреннее недовольство самим собой. «А что, если и Тханг чувствует то же самое? — подумал он. — Почему мы с ним так торопимся сбыть мальчишку с рук, точно спешим избавиться от чего-то, что колет глаза?»

Они продолжали свой путь. Посреди пустынного светлого пляжа выделялись темными пятнами груды брошенной одежды: брюки, гимнастерки, башмаки, даже носки. Нетрудно было догадаться, что здесь останавливалось ненадолго целое подразделение, здесь, в последней точке своего тупика, солдаты скинули с себя форму, побросав все прямо себе под ноги. Вдруг Хьен заметил, как мальчик, подойдя к одной из груд, чуть не упал, зацепившись за что-то сначала одной, а потом и другой йогой, и затем окончательно запутался в ворохах этого никому больше не нужного тряпья. Глядя на его маленькую беспомощную фигурку, Хьен вдруг ощутил какое-то беспокойство, даже тревогу. Словно сама прежняя жизнь, еще недавно так ловко нокаутировавшая этих солдат, чье ненужное теперь обмундирование валялось здесь, сейчас, приподнявшись, тянула свои щупальца, пытаясь завладеть мальчиком. «А ведь он вот-вот упадет», — подумалось Хьену. И тут же мальчик в самом деле растянулся, споткнувшись о большой башмак, но затем ему удалось подняться, и он снова двинулся вперед, то и дело цепляясь то за одно, то за другое…

Хьен, точно какая-то сила подтолкнула его, бросился к ребенку, подхватил его, будто вырвал из мира тьмы, посадил на здоровую руку и, осторожно придерживая другой, раненной, прижал к груди.

— Пошли обратно, — сказал он Тхангу. — Давай быстрее к лагуне!

— Ты что?!

— Кончено с этим. Никому мальчишку не отдадим, сами вырастим.

У Хьена, когда он взял мальчика на руки, словно тяжелый груз с души сняли. Он почувствовал, как переполняет его тихая радость. «С чего это я? — спросил он себя. — Что изменилось? Ведь нее осталось, как было, — я солнце, и песок, и я, и Малыш Тханг, и мальчик…»

Сейчас все, казалось, было простым и попятным, хотя и оставалась какая-то горчинка. Но ведь ему еще придется немало повоевать с самим собой, чтобы не думать так, как раньше: мальчик у него на руках — сын врага. Нельзя взваливать на плечи четырехлетнего ребенка грехи его отца. Как бы то ни было, это ребенок. И он безвинен.

* * *

Солнце поднялось высоко.

На восточном берегу лагуны Тамзянг народу собралось великое множество — поджидали лодки. Здесь были и бойцы находящихся на марше подразделений, и беженцы, возвращавшиеся домой, и группа военнопленных, которых из распределителя переводили в лагеря в Куангчи; эти люди сейчас заполняли прибрежную полосу лагуны, за которой шумели деревеньки, мало-помалу возвращавшиеся к нормальной жизни.

Три реки вливаются в воды лагуны Тамзянг, и так же, как эти разные реки, сошлись на се берегу совершенно разные люди: одни — вчерашние противники, другие — только вчера еще просто чужие друг другу и далекие. Кого только нельзя было встретить сегодняшним утром на этой пристани, и все ждали, готовились в дорогу. А пока, в ожидании лодок, знакомились, обменивались репликами, даже шутками, тянулись друг к другу или, наоборот, сторонились, и взгляды, которые эти люди бросали друг на друга, тоже были самые разные — веселые, растроганные, полные сочувствия, поддержки или же, наоборот, недоверчивые, подозрительные, а то и просто мрачные.

Майор и бывший десантник с пиратской физиономией тоже были здесь. Майор смотрел в сторону города. В памяти одна за другой возникали его улицы, старые крепостные степы, и все абсурдней казалось свершившееся отступление. Вчера ночью десантнику удалось раздобыть для него крохотный пакетик — снотворное. Но нет, он не пойдет на то, чтобы подобным образом покончить счеты с жизнью. Майор сидел, сжимая в обеих руках кульки с сушеным рисом, что каждому полагался на дорогу, и, полуприкрыв глаза, делал вид, что дремлет. Спутанные волосы его падали на лоб.

Через полчаса Хьен, Тханг и Шинь уже сидели в длинной моторной лодке. Большой винт оставлял на волнах, в загрязненной у берега воде, дорожку взбаламученной пены, полной мусора и песка. Хьен увидел, как мелькнуло в воде что-то черное, поднявшись снизу, из глубины, как его закрутило, понесло и в то же мгновение толкнуло вниз, и оно исчезло из глаз.

Один из карманов у Шиня сильно оттопыривался, словно набитый острыми камешками. Тханг заметил это.

— Что у тебя в кармане? — спросил он.

— Ничего…

Мальчик растерялся, покраснел и поспешил ладошками прикрыть карман.

— Ну-ка, дай я посмотрю! — велел Хьен.

Шинь начал было отнекиваться, но потом покорно протянул вынутые из кармана бесценные игрушки, подобранные на песчаном берегу. Увидев на ладони ребенка пули, Хьен сердито рявкнул:

— Сейчас же выбрось!

И Шинь послушно выбросил все в воду.

Маленькая рыбачья лодчонка, мягко рокоча мотором, стрелой промчалась мимо них, оставив за собой голубоватый дымный хвост. На корме, наклонившись вперед, стояла высокая некрасивая женщина, а прямо на дне лодки сидел мужчина, выбрасывавший на воду сети.

Над лагуной стоял рев моторов. Волны, поднятые шнырявшими вокруг моторками, ударяли о борта. Лодка, где сидели Хьен с Тхангом и мальчиком, раскачивалась, словно пьяная. Они были на самой середине лагуны. Хьену вспомнилась старинная песня лодочников: «Люблю тебя, мне хочется скорей к тебе прийти…» Берег отдалился и почти скрылся из виду, а с противоположной стороны доносились летевшие над широкой гладью лагуны глухие удары и скрежет железа.

— Ну вот, — обрадованно сказал лодочник, — значит, на той стороне бойцы уже чинят дорогу!

Мальчик машинально оперся спиной о раненую руку Хьена и не мигая смотрел вперед: золотое, слепящее глаза блюдо повисло в небе, отбрасывая вниз на землю множество ярких, огненных лучей.

ЧАСТЬ II

Родные края

Глава V

Кук торопливо вошла в помещение волостного комитета. Поздоровавшись — с кем кивком головы, а с кем приветливой улыбкой, — она опустила на стол сумку, которую держала в руках, и сразу оказалась в плотном кольце обступивших ее людей. Помещение волостного комитета и двор перед ним были заполнены до отказа — теперь так бывало каждый день: сюда шли предъявить свои документы возвращавшиеся беженцы. Народу здесь всегда было словно на митинге, а шум стоял не хуже, чем в кузнице. Сейчас он усугублялся еще и непрерывным грохотом и скрежетом, доносившимся с крыши. На крыше трудилась целая бригада добровольцев: и сами члены волосткома, и местные ополченцы, помогавшие им. Волостной комитет только-только перевели сюда из старого дома, ставшего по нынешним временам чересчур тесным. Новый дом обещал быть не в пример просторней прежнего — в нем пять комнат. Оставалось подвести его под крышу, что сейчас и делали.

— Рассаживайтесь, пожалуйста, придется немного подождать!

Кук проворно сбегала в угол двора, к брезентовой палатке, принесла пару скамеек и поставила их у перегородки, разделявшей комнаты.

Зи, староста Срединной деревни, рослый мужчина лет пятидесяти, размахивая пустым рукавом ношеной-переношеной крестьянской коричневой рубахи — у него не было одной руки, — помог Кук восстановить тишину и рассадил собравшихся на скамьях.

— По одному подходите, иначе работать нельзя! — разъяснил он, засовывая пустой рукав в карман рубахи. — Наша председательша сама всех по очереди вызовет!

Кук, не оборачиваясь, притянула к себе стоявший позади стул, внимательно разглядывая лица и одежду новичков, которые становились теперь гражданами Чьеуфу и с которыми ей впредь предстояло работать. Внимание се привлек мужчина с маленькими тонкими усиками, одетый во все белое. На голове у него была нейлоновая панама. В том, как он держался, было что-то подобострастное, боязливое. Кук этого человека видела впервые. Затем взгляд ее остановился на двух мужчинах в гимнастерках марионеточных солдат — долговязом и коротышке, оба были местными, из Чьеуфу, оба хлебнули лиха в Буонметхуоте. Были здесь и три богато одетые женщины, даже отдаленно не похожие на крестьянок. Кук знала только одну из этой троицы — жену полковника, у них была богатая усадьба неподалеку от Нижней деревни. Остальные — одни сидели на скамейках, другие толпились у входа или во дворе — были бывшими солдатами или служащими марионеточно-го режима. Много и таких, кто бежал на Юг после семьдесят второго. Среди ожидавших во дворе людей Кук заметила юношу в синих нейлоновых брюках и трикотажной рубашке, ей показалось, что это Линь, ее младший брат. Но тут юноша повернулся, и Кук с горечью убедилась, что ошиблась. Рядом с ним стояла какая-то женщина, наверное, его мать. Кук пригляделась и узнала ее — худая, бледная и слабая, женщина эта была похожа на увядший лист. Кук вспомнила, как в позапрошлом году, после того как половина волости стала свободной зоной, сюда приезжал муж этой женщины; он добирался издалека — работал на какой-то стройке в Баккане. Вспомнила, каким она тогда увидела его — окаменев, стоял он у руин, которые когда-то были его домом. Жена его вместе с сыном бежала на Юг…

— Прежде всего мне нужны вы! — быстро сказала Кук старосте Срединной деревни Зи и, усевшись наконец, вынула из сумки авторучку и тетрадь для записей в красном переплете.

Зи, смастерив себе самокрутку, поднес зажигалку, пару раз затянулся, перебросил самокрутку из одного угла рта в другой и, прищурив усталые глаза, через клубы дыма пристально разглядывал Кук. Женщина лет двадцати пяти — тридцати, что сидела сейчас перед ним, ничем не напоминала прежнюю Кук, чье свежее миловидное личико покоряло когда-то столько сердец. В последние дни Кук заметно осунулась, стала бледной, под глазами появились темные круги. Бедняга, подумал Зи, никак не может оправиться после смерти Нгиа. Правда, сейчас и дел навалилось на нее много, но прежней Кук все шло на пользу, она и от дел-то расцветала.

— Дядюшка Зи, как у вас дела, что успели? — спросила Кук.

— Трудились помаленьку… Не так быстро, как хотелось бы.

— Как с жильем?

— С жильем вроде бы ничего, на сегодня готовы двадцать два дома, в том числе и дом общих собрании.

Кук, склонившись над тетрадью, записывала.

— А как с полем?

— Пять гектаров закончили. Скосили траву, из воронок выбрали водоросли, вычерпали воду и заровняли.

— Всего пять гектаров?

— Да, всего пять гектаров.

— Больные есть? Сколько?

— Пока по-прежнему: цифры не растут, но и не убавляются.

Кук помолчала, пристально глядя на неровные доски стола, потом, отшвырнув ручку, с досадой воскликнула:

— Но ведь так все с голода перемрем, дядюшка Зи! Народу-то вон сколько понаехало, из какой только дали не возвращаются! Если земли и дальше такими темпами поднимать станем, нам всех не обеспечить!

Зи молчал, попыхивая самокруткой. «А ведь ей еще кое-что сказать придется, и тут уж не просто о голодухе речь. Да, дела, время мирное, а люди продолжают погибать», — думал он. Как ни жаль Кук, скрывать случившееся нельзя.

— Вот что, — решился он. — Вчера ночью совсем было бежать к тебе собрался…

— А меня вчера все равно не было, всю ночь в уезде прозаседали, — перебила его Кук. — Случилось что?

Зи внимательно посмотрел на Кук, на ее полное тревоги лицо, беспокойно нахмуренные брови, и тихонько сказал:

— У Нгиетов ребенок на мине подорвался…

— Когда? — Кук от волнения привстала.

— Вчера ночью…

— Но я сегодня утром там была, почему ничего не сказали? Что за мина, не знаете?

— Почем мне знать, громыхнуло как следует…

— Значит, противопехотная, М-16…

— Наши парни тоже так думают. Дырка в земле здоровенная осталась, с большое блюдо…

— А ребенок? Кто это?

— Да четвертая их, Тху.

— Тху?! — У Кук на глаза невольно навернулись слезы. — Бедняжечка! Я ее совсем малышкой помню, еще до того, как они на Юг уехали. Все за мной бегала, за блузку уцепится, бывало, и зовет «тетя Лук, тетя Лук!» Как опа?

— Боюсь, не выкарабкается. Отнесли в медпункт, а оттуда отправили в уездную больницу.

— Как же это случилось, где она бегала?

— Да нигде и не бегала, сразу за домом мина была. По нужде ночью во двор вышла.

Некоторое время оба сидели молча. Только потом Кук нашла в себе силы спросить:

— А люди, как они после такого несчастья реагировали?

— Вообще-то паники особой нет, хотя некоторые порядком напуганы.

— Поскорее возвращайтесь туда и постарайтесь, насколько возможно, успокоить людей…

Зи поднялся:

— Ну, я пошел?

— Сделайте пока что-нибудь, — умоляюще сказала Кук, — Нельзя, чтобы люди паниковали. Пусть продолжают ставить дома, поднимать поле, что угодно придумайте, лишь бы работа не стояла. Накажите, чтоб осторожно ходили — только там, где уже проложены тропы. Сразу после обеда я приеду.

* * *

«Чем же я смогу помочь этим людям, зачем мне ехать туда? — спрашивала себя Кук. — В войну я обезвреживала мины и сейчас могу это делать. Но откуда теперь взять время, чтобы самой заниматься этим? И дел невпроворот, и Чьеуфу большое — за целый день не обойдешь, так где уж тут по-быстрому с минами управиться!» От беспрерывного грохота на крыше разламывалась голова. Настилали последние листы. В щель между ними прорвался солнечный зайчик, золотистой пылью осевший на столе перед Кук. Перекрывая шум, раздавался голос Ваша, заместителя Кук, он учил, как класть встык железные листы: «Повыше, повыше, обеими руками беритесь! — командовал он. — Так, а теперь спокойно, не спеша опускайте!»

Кук продолжила прием посетителей. Солдаты из Буонметхуота подскочили к столу, подобострастно протягивая Кук выданные комендатурой разрешения на возвращение к постоянному месту жительства. Оба они были из Западной деревни. Их судьбой Кук распорядилась быстро. У одного здесь дом, жена и дети, и ему разрешили к ним вернуться. Другой солдат был холост, родители числились беженцами и находились неизвестно где, оставалась одна сестра, у которой Кук и предложила ему устроиться.

Следующим оказался мужчина в белом. Он разительно отличался от всех присутствовавших, похоже было, что ожидание момента, когда он предстанет перед лицом повой власти, для него — большое испытание. Униженно сутулясь, смяв в руках панаму, он подошел к столу и отвесил Кук низкий поклон.

— Уважаемая представительница революционного комитета, мое имя — Кунг.

«Так вот это кто!» Кук вздрогнула, успев подавить едва не вырвавшийся возглас гнева. Вчера вечером, когда опа, нажимая на педали своего велосипеда, торопилась на собрание в уезд, в воротах ей повстречалась летевшая на полном ходу коричневая «хонда»[11] Банга. Он и сообщил новость: в Восточную деревню вместе с другими переселенцами вернулся Кунг, бывший каратель. Возвращение его было вынужденным — собирался дать деру в Сайгон, но его опознали и силком заставили вернуться. Тем, кто вез его, прибавил Банг, пришлось хлебнуть немало хлопот.

«А ведь это он в пятьдесят седьмом, — вспомнила Кук, — привел целый взвод полицаев и устроил засаду в банановых зарослях, чтобы выследить и убить моего отца. Сколько еще смертей, какие чудовищные пытки на его совести… Когда-то он громогласно заявил, что «не станет делить одно небо с вьетконгом».

И вот теперь он стоял перед ней, униженный, ссутулившийся. Не будь она волостным председателем, она оттолкнула бы стол и бросилась на этого негодяя. Но сейчас не оставалось ничего другого, как позвать девушку-ополченку, чтобы отвести его в управление госбезопасности. Когда они были уже у порога, Кук, повинуясь безотчетному чувству, окликнула его. Однако тут же овладела собой, лишь та резкость, с которой она говорила, выдавала ее:

— Кунг! — резко сказала она, едва сдерживаясь, чтоб не кричать. — Ты понимаешь, почему тебя заставили вернуться в Чьеуфу?

— Да, уважаемая представительница революционного комитета, понимаю. Чтобы я осознал свою вицу…

— Посмотри вниз, себе под ноги, на чем ты стоишь?

— На земле…

— Нет, не на земле — ты стоишь на крови! Здешняя земля полита кровью людской, и это по твоей вине. Слышишь?!

— Да, слышу…

— Запомни — не земля у тебя под ногами! — Голос Кук взлетел до самой высокой поты. — Взгляни, что над твоей головой? Помнишь, ты заявил, что не станешь делить одно небо с вьетконгом?

— Нет, не помню…

— Ну, ладно. Тогда постарайся сейчас хорошенько запомнить: вьетконг не жаждет твоей крови, революция не хочет мстить. В управлении госбезопасности тебе предстоит рассказать все: кого пытал, кого убивал. Потом тебя снова отправят к нам, и все наши люди из Чьеуфу внесут добавления в покаянный лист, что тебе придется написать о себе. Здесь с тобой свои счеты. Ступай!

* * *

Дед маленькой Тху, старик лет семидесяти, худой жилистой рукой в крупных лиловатых венах поддержал опускающуюся сверху бамбуковую дверь-плетенку, выпуская гостью из дома, и проводил ее до калитки, не переставая жалобно причитать:

— Беда какая, урок мне, старому дураку, до седых волос дожил, а ума, видать, совсем не нажил! На мне вина. Лучше бы мне помереть! Внученька моя бедная!

— Что теперь говорить, ничем уже не поможешь. Да и чем вы-то виноваты, не вы же эти мины здесь оставили! — сказала Кук.

— Оно верно, только построже надо было внучатам наказать, чтоб никуда не ходили! Тху, внученька моя дорогая!.. — снова запричитал он.

На бамбуковой лежанке валялось вышитое нейлоновое платьице, все в пятнах крови. Глядя на это платьице, Кук подумала, что маленькая Тху, такая, какой она ее помнила, за эти годы уже выросла и наверное стала совсем взрослой… Кук но видела ее после возвращения Нгиетов с Юга. Кук с состраданием смотрела на горестное лицо старого Нгиета. Известный балагур и весельчак, байки которого славились но всей округе, он сейчас был совершенно убит горем. Залитое слезами лицо его, прорезанное где глубокими бороздами, а где мелкими гусиными лапками морщин, сейчас было землисто-серого цвета.

Оп без устали корил себя за то, что дом, как ему казалось, был еще не закончен только по его старческой нерасторопности. И свидетельство этому было прямо перед глазами: дверь-плетенка, временная, недоделанная, которую надо было придерживать обеими руками, чтоб выйти. Будь все готово, упрямо твердил старик, внучке не надо было бы и выходить из дома за малой нуждой.

Кук была очень расстроена. Никакая сила не могла сейчас остановить этот непрестанный, сразу же после первых дней освобождения волости обрушившийся людской поток — люди возвращались в родные края, не думая о том, что некогда родной им клочок земли, последние несколько десятилетий служивший плацдармом для врага, где превратился в настоящие дикие джунгли, а где все еще был густо нашпигован минами и колючей проволокой. Никто не хотел принимать этого в расчет, а волостному комитету не под силу было помочь всем сразу с устройством жилищ и обзаведением хозяйством.

Нгиеты несколько лет жили на две семьи. Старик с тремя старшими внуками ушел в Виньлинь, на север. После того как подписали соглашение о прекращении огня[12], он сразу же вернулся в Куангчи и временно осел в Чьеухыонге — волости, где жили один католики, в четырех километрах от Чьеуфу. Только совсем недавно, примерно полмесяца назад, когда из Куангчи окончательно выбили врага, вернулся сюда и его сын с невесткой, а с ними и четверо младших внуков. Привез их всех маленький рейсовый автобус, до отказа забитый нехитрым скарбом — столами, стульями, шкафами, кроватями и десятком перепачканных сажей, затянутых паутиной листов железа. Все семейство вместе с пожитками выгрузилось из автобуса на грунтовую дорогу у берега реки. От дороги протянулась выложенная кирпичом тропка к собору. Молодой Нгиет — к этому времени он уже три года как сбросил солдатскую форму и сейчас был в клетчатых брюках и трикотажной, плотно облегающей рубашке — едва успел расплатиться с хозяином автобуса, как услышал знакомое глухое покашливание и оглянулся: им навстречу спешил старый Нгиет. Взглянув на сына, он сердито насупился. Молодой Нгиет, бросившийся было к отцу, замер на месте. Доги — трое старших, гуськом шагавших вслед за дедом, и младшие, приехавшие с отцом и матерью, — недоуменно и даже враждебно уставились друг на друга. Проблема, с которой на первых порах столкнулась эта семья, была не из простых: в Чьеухыонге жили одни только католики, свободного места там но было, короче говоря, это была чужая земля, и без того слишком густо заселенная — домишки здесь так и лепились один к одному. И потому буквально на следующий день, пока другие жители деревни всем миром отправились глазеть на только что оставленный врагом гарнизон — глянуть, как жилось марионеточным солдатам на казенном коште, — оба Нгиета, отец и сын, разобрали хибару из бамбука и соломенных циновок, прилепившихся к остаткам разбомбленного дома; в ней старик с тремя внучатами прожил с середины семьдесят третьего.

Старому Нгиету удалось нанять двухвесельную лодку. Туда все и сгрузили: и скарб, привезенный стариком три года назад из Виньлиня, — кувшины, бутыли, алюминиевые гильзы от осветительных ракет, что служили вместо ведер, бамбуковые стропила, балки, соломенные циновки, служившие до сих пор стенами; и вещи, которые молодые Нгиет с женой привезли с собой из эвакуации, — доски, кровельное железо, всякая пластмассовая ерунда, столы, стулья, кровати… Лодка направилась вниз по реке и достигла излучины, где раньше проходила граница. Здесь старый Нгиет велел остановиться и выгружать вещи на берег. Сам он выбрался раньше других, поднялся на пригорок и, приставив ладонь к вылезшим бровям — от них каких-нибудь две волосины, рыжих, как на кукурузном початке, осталось, — принялся обозревать окрестности. В прошлые годы он сотни раз бывал здесь и, стоя на этой половине разделенного села, смотрел в ту сторону, на другую половину. Всякий раз взгляд натыкался на привычный ориентир — наполовину обгоревшие столбы, гордо высившиеся посреди этого холмистого края.

Молодой Нгиет вместе с женой, тонкой и гибкой, как тростинка, переносили на берег циновки. Старик нетерпеливо окрикнул их.

— Тебе это нужно знать, — торжественно начал старик, обращаясь к сыну, и простер руки в сторону столбов между двумя рядами колючей проволоки: это было все, что осталось от их старого дома, — Вот он, дом, в котором ты появился на свет! Слушаешь меня? Паш сад к тем отходил. Однако мы с односельчанами сложа руки не сидели, мы несколько лот своего добивались, и пришлось марионеткам свой флаг, а они его как раз на нашем доме повесили, спять и метров на сто с гаком отодвинуть. Вон видишь, до колючей проволоки, по ней граница шла.

Старый Нгиет не отводил пристального взгляда от родного пепелища. Теперь предстояло ставить новый дом. Старик, достав из-за пазухи сложенный красный флаг с золотой звездой, не теряя времени отправился к обгоревшим столбам и приладил ого к одному из них. Некоторое время он стоял молча, любуясь полотнищем, которое полоскал ветер, потом огляделся кругом. Посмотрел на высокое небо, на раскинувшиеся вокруг земли и вдруг полез в карман брюк, как фокусник извлек из него флягу с треснутым горлом, пластмассовый стаканчик. Над зарослями тростника, грудами битого кирпича и черепицы разнесся крепкий спиртной дух, унылое запустение отступило, сразу повеяло чем-то домашним, вспомнилось о праздниках, когда собирались вместе всей семьей. А старик, пригубив вина, ощупывал и гладил столбы, тихонечко приговаривая: «Ишь до чего крепкие, стоят как ни в чем не бывало». Несколько дней затем никому, даже сыну, не разрешал и близко подойти к пепелищу. Взял заступ и, бережно перебрав сперва обломки кирпича, прошелся по каждому клочку земли. Сколько лет здесь его род прожил, сколько поколений на этом месте родилось и выросло, а теперь от всего остался один пустырь, сплошь заросший сорными травами. На уборку обломков кирпича и черепицы, всего, что осталось от старого дома, ушло несколько дней. Затем старик принялся выпалывать бурно разросшийся здесь тростник и сорняки. Под одним из кустов, меж обломков обвалившейся стены, он наткнулся на солдатский вещмешок и пайку риса — то и другое под руками рассыпалось в прах. Старик не умел обезвреживать мины и придумал свой собственный способ: делался подкоп так, чтобы верхний слой земли осел, и мины сами себя обнаруживали. На том месте, где стоял дом, была передняя линия обороны, земля эта много раз переходила из рук в руки, особенно в семьдесят втором, когда здесь сражались за каждую пядь, и потому все было нашпиговано железом.

Затем старик пометил безопасное место, откуда он выбрал мины, и проложил к нему тропку. Можно было считать, что расчистка площадки хоть и временно, но все же закончена. И старик наконец позволил себе передохнуть и, вытирая руки, все в кровоточащих ранках и ссадинах, думал о том, какое же это великое счастье — всей семьей снова собраться под одной крышей, в своем доме и на своей земле, от дедов и прадедов унаследованной.

* * *

По деревне печальная весть разнеслась мгновенно, от дома к дому, быстро узнали ее и те, кто был в поле: маленькая Тху, подорвавшаяся на мине, умерла в уездной больнице.

— Слыхали, малышка-то у Нгиетов умерла!

— Ой, а я ее только вчера видала, она рыбу ловить шла!

— Бедная девочка, когда мы вместе в эвакуации были, она к нам каждый день забегала, все братишку своего на руках таскала, нянчила…

— А какая красавица! Выросла — уж точно артисткой бы стала!

— Да, симпатичная девчушка, и умница, и послушная!..

— Ох, а паши-то сорванцы так и носятся очертя голову! Еще, чего доброго, тоже на мину напорются…

Вечером на большаке, идущем к деревне, показалась небольшая процессия с носилками, на которых лежало хрупкое тельце девочки, покрытое красным одеялом. Рядом нетвердым шагом ступала жена молодого Нгиета, простоволосая, растрепанная, с застывшей на лице горестно-недоуменной гримасой. Опа безудержно голосила, не в силах отвести обезумевшего взгляда от носилок.

— Доченька моя дорогая, да что же я, дура, наделала-то, ругала тебя, что платьице перепачкала, когда за рыбой ходила! А рыба-то до сих пор на кухне лежит, а тебя нет уже, маленькая моя! Доченька моя, ненаглядная, на кого ты ты нас покинула!.. Госпо-оди!

Молодому Нгиету — он держал на плечах передние ручки носилок — казалось, что эта боль, этот крик рвется прямо из его сердца, но все же, едва они миновали околицу, он повернулся и тихонько напомнил жене:

— Дома-то не плачь так громко, не надо, слышишь?

Он боялся, что дома и жена, и дети поднимут такой плач, что будет слышно на всю округу. Мертвым слезами но поможешь, плач слышен только живым, и не хотелось молодому Нгиету особенно будоражить людей, ни к чему это было, да и отца надо пожалеть, он и без того весь извелся. Много старому досталось, столько лет не видались, и виноват перед ним молодой — сам ведь в солдаты ушел, в марионеточную армию, до сих пор он эту вину перед отцом искупить не может. Конечно, не поспеши так старик с этим домом, Тху сейчас была бы жива. Но теперь что поделаешь, остается только боль поглубже в сердце упрятать.

Вечером старый Нгиет сам выкопал в саду небольшую, но глубокую могилу. Жена молодого Нгиета, забившись в угол, сидела на полу и время от времени впадала в забытье, но крепилась, не плакала. Только старшие дети, те трое, что вместе с дедом уходили в Виньлинь, плакали в голос и никак не могли остановиться.

* * *

Кук тревожно глянула в сторону Восточной деревни. На фоне подрумяненного закатными лучами небосвода виднелась высокая гора, сейчас испещренная золотыми и багряными полосами, а рядом стояли горы пониже, и на них перламутровой инкрустацией ложились лучи заходящего солнца.

И почти в ту же минуту оттуда снова донеслись какие-то крики и шум. Неужели опять кто-то подорвался на мине? По ведь тогда, наверное, был бы слышен взрыв?.. Может, пожар? Однако ни дыма, ни огня в той стороне не было. А может, приехала новая группа беженцев? Но беженцы первым делом явились бы сюда. Кук не знала, что и подумать. Опа проводила урок: объясняла взводу партизан — этот в большинстве своем состоял из вчерашних школьников, которые сейчас строили волостком, — как обезвреживать мины. У Кук давно родилась такая мысль: научить всех без исключения обезвреживать мины, ведь расчистить такую огромную территорию, не привлекая к этому население, было немыслимо. Кук поддержали, она с головой ушла в эту работу и вот уже вторую неделю каждый вечер проводила занятия. Перед ней на столе в качестве наглядного пособия были разложены самые разные мины.

Между тем шум, доносившийся со стороны Восточной деревин, нарастал и уже начинал мешать уроку. В ворота волосткома вбежала, запыхавшись, молодая девушка со стопкой книг, учительница из местной школы.

— Кук! — закричала она, — Бегите скорее в Восточную!

— Что там стряслось, Зап? Что за шум?

— Да они там убивать собрались!..

— Убивать?! Кого?

— Карателя одного, он только что вернулся…

— Кунга, что ли?

— Не знаю, как его зовут, только слышала, что он не один, прячет целую банду!

— Да ты что! — расхохоталась Кук. — Я его сегодня утром видела, одна только его панамка ему и помощник!

— Я только что на дороге встретила одну женщину из Срединной деревни, она несла колбасу, показала мне ее и говорит: «На поминки по этому типу!»

— Кто знает, где Банг? — спросила Кук, повернувшись к своему классу.

— Уехал еще утром в Кыавьет, просить железо, — ответили ей.

В этот момент со стороны деревни донесся громкий крик. Кук задумалась.

«Может, пойти туда, вмешаться? — думала она. — Нет! По ведь не допускать же, чтобы свершился самосуд! Хотя пусть, пусть люди сами с этим типом «поговорят», я, в конце концов, занята и не могу все здесь бросить!» — решила наконец она.

И хотя она продолжала урок, но собраться с мыслями теперь уже не удавалось. «А вдруг люди так распалятся, что и в самом деле забьют его до смерти? Хотя кто-кто, а он это сполна заслужил. Пет, что я такое думаю, мы имеем право судить, отправить в тюрьму, даже вынести смертный приговор, но ведь это не значит, что мы можем учинить самосуд, позволить без суда и следствия расправиться с человеком? Разве революция мстит?»

В памяти Кук всплыли знакомые лица односельчан — седых стариков, молодых парней, женщин, тех, с кем она вместе была в партизанском отряде, с кем вынесла столько лишений, перенесла столько утрат и горя за долгие годы войны. Так неужто нынче черный ураган ненависти может охватить этих людей, напомнив им обо всем сразу — и о кровавых ранах на теле, и о боли, запрятанной глубоко в сердце?

Нет, она должна непременно вмешаться, сделать это немедленно, остановить людей! Она объявила урок законченным, бросилась к своему велосипеду и торопясь, изо всех сил нажимая на педали, поехала в сторону Восточной деревни…

Глава VI

Матушка Эм бросила принесенную охапку водорослей, с которых еще канала вода, на выложенный узорчатой плиткой пол веранды.

— То, маленькая, где ты? — певуче позвала она и, не услышав ответа, заглянула в дом, — Кхой, куда вы все запропастились? — Ответа и на сей раз не последовало, одни только комары звенели; и вдруг в сгустившихся уже сумерках Эм уловила неясное движение. Она пригляделась: какие-то люди, трое или четверо. Кто такие, откуда взя-лпсь?

Может, гости какие? Только с чего бы гостям — теперь она их получше разглядела — сидеть вот так на земле, да еще и в углу? По всему видно: спрятаться хотят.

— Эй, вы кто такие? — окликнула она и бросилась зажигать лампу. В кухне, уже с лампой в руках, шаря в потемках в поисках спичек, она наткнулась еще на одного: у входа сидел человек, уронив голову на руки. Услышав шаги, он с мольбой в голосе произнес:

— К ногам припадаю, не гоните!

Эм поднесла лампу: ну вот, теперь все попятно — сытая, лупоглазая рожа. Так вот кто это!

Она выскочила на веранду, стала посреди нее подбоченясь и тут уже, позабыв о страхе, заорала на них:

— Мерзавцы! Твари! Скольких на тот свет отправили! Как диких зверей травили, выслеживали, вынюхивали! И хватило же наглости именно сюда заявиться!

— Землю готовы есть, не гоните только, — умоляюще сказал один, и все остальные испуганно сжались, — нынче нам по домам оставаться нельзя, верная погибель. Вон ведь Кунга забили…

— За шкуру свою испугались! Соображаете, значит, что к чему! Как до вас дело дошло, так сразу сообразили, что такое жизнь человечья!

— Не губите! — бросился в ноги другой. — У нас семьи, дети…

— Семья, дети… Ишь о чем вспомнил!.. А чужих детей ты щадил?

Эм развязала пояс — веревку из бамбукового лыка, мокрую и пропахшую гнилью и тиной, затем стащила с себя робу, которую она смастерила из двух полотнищ зеленой синтетической мешковины, распоров мешок с песком, какие в военном деле используются для укреплений. Непромокаемая роба хороша была и для поля, на которое выходили ни свет ни заря, и для заболоченных прудов, где собирали водоросли.

— Убирайтесь. — Эм сказала, как приказ отдала. — Убирайтесь и возвращайтесь по домам, ничего с вами не стрясется. Кук, наша председательша, всех оповестила об указании волосткома. И теперь это указание никто больше не нарушит. Ненавидеть будут, а тронуть никто не тронет. Власти с вами сами разберутся. Так что ступайте-ка отсюда!

Сгорбившиеся и притихшие, бормоча слова благодарности, бывшие полицаи один за другим вышли со двора.

Эм сняла с веревки развешанную на просушку одежду Кук — темно-голубую поплиновую блузку и шелковые брюки. Бережно сложив, отнесла в дом и положила в изголовье кровати под подушку. Рядом с кроватью стоял ящик из-под снарядов, который Кук приспособила для хранения разных мелочей, на нем лежали два армейских вещмешка — их когда-то оставили ей на хранение Нгиа и Хьен.

Во двор с опаской, как растревоженная наседка, — тз-за ее спины выглядывали головки внучат, — вошла хозяйка дома, Кхой. Услышав шаги в доме, она решила, что это давешние полицаи, и уже собралась ретироваться.

— Долго ты еще вокруг да около слоняться собираешься? — окликнула ее Эм.

— Ох, это ты… А я-то думала, что эти…

— Какие такие «эти»?

— Да ну их, гадов, говорить не хочется! Противно эти гнусные рожи видеть. Слушай, — вспомнила она, — а тебя ведь одна женщина спрашивала. Готовь угощенье, попозже зайти обещалась!

— Куда То убежала, не знаешь?

— Да разве она после уроков домой заглядывает? Небось, как всегда, увязалась за взрослыми, пошла рыбу ловить.

— Что за неслух эта девчонка! Сколько раз ей говорилось!..

И то ли браня, то ли жалуясь на свою приемную внучку, которая самовольно куда-то удрала, и вот уже ночь на дворе, а она все еще носится невесть где, Эм с горящей лампой в руках прошла в комнату, зажгла пучок благовонных палочек, разделила его на две части и поставила — в две вазочки — одну пристроила прямо на корнях срубленного недавно кустарника тетау, у тропинки, ведущей к дому, другую на пороге кухни. Только потом она принялась за приготовление ужина.

В этом доме, владении матушки Кхой, последние два года размещался волостной комитет Чьеуфу. Дом был совсем новый, по-новому же и выстроенный: с плоской крышей, высоким фундаментом, он смотрелся этаким каменным кубом, в окнах красовались декоративные решетки. Настоящей владелицей его была дочка Кхой. Дом окружал большой сад, где росли плодовые деревья. Урожай с них снимали круглый год. К дому вела дорожка, обсаженная двумя рядами ровно подстриженного кустарника, кроме того, тут росло еще с десяток абрикосовых деревцев. Прежде в канун Нового года, когда ветви абрикосов сбрасывали с себя листву и сплошь покрывались бледно желтыми цветами, мать и дочь срезали их и несли на рынок в Куангчи, выручая за каждую ветку по тысяче пиастров.

Все это богатство было создано руками дочери Кхой, она оказалась на редкость предприимчивой особой. Муж ее, молодой и здоровый мужчина, весьма охочий до женского пола, был всего лишь сержантом в марионеточной армии, его часть стояла в здешнем уезде. Дочери Кхой пришла в голову мысль открыть неподалеку от села, прямо у шоссе, идущего к порту Кыавьет, бар, где продавались бы «солдатская радость», оранжад «Вирелей», пиво «Тигр» и ряд других столь же замечательных и высококачественных прохладительных: напитков. Но главным ее занятием была перепродажа американских товаров, скупленных но дешевке у солдатни. Вещи, доставшиеся ей буквально за гроши, предприимчивая особа переправляла солдатам региональных частей, расквартированных неподалеку.

И вот при таком-то доме, при таком процветании пришлось бросить все, продать, утирая горькие слезы, почти за бесценок кафе-бар, так удачно пристроившееся у реки, по которой текли деньги, и уехать в район, сняв там убогую комнатенку.

Ей хорошо были известны повадки мужа — он слыл заправским сердцеедом, и не без оснований — возле него вечно крутились какие-нибудь бабенки. Конечно, если убьют мужа на войне — тут уж другое дело, ничем не по можешь, но чтобы из-за поганой коммерции, пропади она пропадом, у тебя его из-под носа какая-нибудь бабенка пошустрее уволокла, нет уж, увольте, этому не бывать. Под бдительным оком супруги, контролировавшей не только каждый его шаг, но и каждый брошенный им взгляд, бравый сержант сделался неузнаваемым — без жепы он теперь и шагу не делал, а той только того и надо было. Потому-то так и случилось, наверно, что домой она за целый год всего каких-нибудь пару раз наведалась, да и то чтобы прихватить с собой что-нибудь поценнее — теперь на новом месте надо было свое дело открывать… Но вот подошло лето семьдесят второго, и, теперь уже окончательно бросив детей на попечение матери и даже не простившись, не повидав их напоследок, супруги, ничтоже сумняшеся, дали стрекача в провинции, что лежали намного южнее.

Ну, а дом как был, так и остался стоять; и хотя всю» округу несколько месяцев подряд беспрерывно бомбили Б-52 и все здесь было в куски искрошено, сровнено с землей, он каким-то чудом остался цел и невредим. И когда Пришло мирное время, тетушка Кхой охотно пустила в этот постылый ей дом весь волостном — пусть работают, — а сама с внучатами переселилась в дальнюю, рядом с кухней комнатенку — этот угол дома только и пострадал от бомбежек, степа в нескольких местах дала трещины, штукатурка осыпалась, черепица с крыши была сорвана взрывом… В остальных комнатах, там, где разместился волостном, все оставалось в полном порядке.

После семьдесят второго в Чьеуфу оказалось много одиноких людей, чьи близкие либо погибли, либо временно отсутствовали, либо удрали на Юг. В числе таких одиночек оказались и матушка Эм, и Кук — председательша волосткома, подселенками жившие в доме тетушки Кхой.

Дом матушки Эм прежде стоял в Срединной деревне, находившейся южнее обозначенной линии. У нее было много заслуг перед революцией, и не раз ее награждали медалями и нагрудными, знаками. Всю жизнь она отдала революции, мужья ее — она четыре раза замужем побывала, так уж получалось — один за другим погибали на войне, в сопротивлении, и из семерых детей в живых сейчас остались Нгиа — ротный К-1 и семнадцатилетняя Оу, потерявшаяся в семьдесят втором и до сей поры еще не объявившаяся.

Последнее время Эм терзало тяжелое предчувствие — почему-то, она и сама не могла понять почему, она была почти уверена в том, что Нгиа погиб. О том, что это случилось на самом деле, в их волости, кроме Кук, знали лишь немногие — Зи, Ванг, да еще несколько человек из волостного парткома. Печальное известие это тщательно скрывалось, всем было до боли жаль Эм и хотелось, чтобы она как можно позже об этом узнала. Но она, стоило Зи пару раз ни с того ни с сего ее навестить, сразу что-то заподозрила, почувствовала, правда, ее подозрения касались пока Оу. Об Оу она последнее время думала неотступно — прошло два года с тех пор, как девочка потерялась, и самое время было бы ей возвращаться домой, возвращались же другие беженцы. А вот за Нгиа матушка Эм была спокойна — через столько боев прошел, неужто теперь, под самый конец. может с ним что-нибудь приключиться. Правда, слышала она, что в Читхиене было несколько серьезных боев, но особого значения этому не придала.

Однако вслед за Зи, всего через несколько дней, пришел Банг — обрадовать, что отыскалась Оу и не сегодня завтра собирается домой из Дананга, где она эти два года служила в пошивочной мастерской. Тут-то, не успев обрадоваться как следует, и задалась матушка Эм вопросом — с чего это стало к ней в последнее время так внимательно волостное начальство? То один словно невзначай нагрянет, то другой. А потом вдруг неожиданно все поняла: ведь видела же она, что Кук как потерянная целый месяц ходит, только сразу в толк взять не могла — отчего, а случилось это сразу после возвращения Кук из Хюэ, куда она уезжала на несколько дней. Эм ее тогда спросила, не встретила ли она там Нгиа или кого-нибудь из его роты, но Кук сметалась и не ответила, промолчала. Кук стала как будто еще более внимательной к ней, чем раньше, но Эм заметила, что теперь она избегает оставаться с ней наедине. Заметила и ужаснулась, потому что сразу догадалась, почему так переменилась ее будущая невестка. Несколько раз пыталась она расспросить Кук или хотя бы поделиться терзавшими ее мыслями, но сдерживала себя. Что ж, если Кук терпит, то и она вытерпит. Кук любила Нгиа не меньше ее самой, она хорошо это знала. И теперь ночами ей то ли снился, то ли мерещился сын, в зеленой форме бойца армии Освобождения, она пыталась расспросить его о нем самом, о его друзьях, но он молчал, только улыбался, а потом исчезал, точно таял — то ли в дыму, то ли в каком-то мареве…

Ночами на поле жгли срезанный тростник, и дым тоненькой высокой струйкой тянулся высоко вверх…

Глава VII

Маленькая То во весь дух неслась по дороге, крепко зажав под мышкой бамбуковую плетенку с мелкой рыбой. У зарослей ананаса, росших тут же, у обочины, она остановилась и, сунув руку в самую гущу, вытащила припрятанную там школьную сумку. В ней вместо книжек лежал кусок черного картона и крохотный, как шарик от бомбы, огрызок мела.

Повесив сумку на руку, так, как это делали со своими авоськами взрослые по дороге с рынка, девочка зашагала дальше, задрав голову кверху и разглядывая ставшее темным небо. Маленький рогатый месяц, повисший над рекой, напомнил ей о рыбе, которая сейчас, тоже изогнувшись, лежала в плетенке. Она тихонько окликнула пой манную рыбку: попросила, как заклинание сказала, спасти от порки, которую, То понимала, она сегодня вполне заслужила. Ведь матушка Эм много раз ей наказывала из школы идти прямо домой, а по болтаться в поле, где в любую минуту можно нарваться на мину. Девочка с еще большей прытью припустилась домой, закрыв поплотнее школьной сумкой отверстие плетенки, чтоб не потерять рыбку.

У старой пагоды она чуть не наскочила на Кук. Кук устало тащила за собой велосипед — дорога была сплошь в рытвинах, тут и там ее перерезали следы старых траншей и окопов, в такой темноте ехать по ней было нельзя.

Кук сразу увидела То.

— Ты что это несешься как угорелая, гонится кто за тобой?

— Ой, да я опять! Опять за рыбой ходила и теперь поздно домой попаду…

То решила, что уж лучше выложить все начистоту.

Кук улыбнулась, зная, что в темноте ее улыбка по видна, и строгим голосом сказала:

— Имей в виду, следующий раз и разговаривать с то бой не стану. Ты мне что обещала?

— Я больше не буду…

То хотелось под прикрытием Кук незаметно пробраться в дом, и она попыталась схитрить:

— А вас тоже, наверное, давно ищут, бабушка ждет и не ужинает…

— Ну нет, — разгадала ее маневр Кук, — придется тебе все же первой пойти и сказать, что я задерживаюсь. Все поняла, повторять не надо?

— Поняла…

И девочка снова вприпрыжку помчалась вперед, а Кук медленно продолжала свой путь. В ушах стояли крики, и перед глазами мелькали разъяренные лица, взметнувшиеся кулаки, маленький, истоптанный клочок земли и яркое белое пятно на нем — бывший каратель едва держался на ногах, прикрывая руками голову от сыпавшихся со всех сторон ударов. Залитое кровью лицо и плотное кольцо людей, щетинившееся палками, дубинками, кольями, угрожающе занесенными заступами…

В этой разгневанной толпе особенно запомнилась ей одна женщина. Старая, сгорбленная, она, занеся мотыгу, сорвала другой рукой с наголо обритой головы повязку и, размахивая ею, расталкивая других и пробираясь сквозь толпу, кричала: «Пропустите меня, пропустите, я хочу у него спросить, где мой сын! Где мой сын, отвечай!» Прорвавшись вперед, она крикнула ему прямо в лицо: «Отвечай, гадина, где мой сын?!» И тут же, метя в голову, обрушила на него свое оружие — острую мотыгу, но промахнулась и только добавила ему еще одну рану, на плече. Он упал, скорее от испуга, чем от боли.

* * *

«Господи, отдохнуть бы, хоть минуточку!» — вздохнула Кук. После сегодняшнего она чувствовала себя совсем разбитой. Но оставалось еще одно дело — в волости сейчас работала экспедиция экологов, они занимались изучением территории Срединной деревни. Деревня протянулась почти на два километра, уже три года это были брошенные, пустовавшие земли, прежде здесь проходила линия фронта. Поговаривали, что солдаты марионеточных частей, стоявших в Чьеуфу, никогда не выходили за проволочные заграждения, которыми были обнесены небольшие участки, и не только потому, что вокруг были мины: территория была заражена. Это и стало причиной того, что в Чьеуфу появилась экологическая экспедиция.

Кук подъехала к маленькой лавчонке, торговавшей разной мелочью. Лавчонка, от стен до крыши из рифленого железа, совсем недавно была поставлена прямо у дороги. Пламя керосиновой лампы тускло высвечивало заросшую травой землю и валявшиеся на ней остатки колючей проволоки. Возле лавчонки стояли человек пять-шесть крепких, коренастых мужчин. Хозяйка, довольно кокетливая сорокалетняя женщина, длинным шестом стучала по крыше, так что шаталась вся постройка. Рядом девушка в узких блестящих брюках со смехом наблюдала за тем, как с крыши упорно не желали спускаться петух и курица, которых давно уже напрасно ждал курятник. Они не обращали ровно никакого внимания на новые и новые настойчивые атаки хозяйки и оглушительно кудахтали, точно внизу шныряло полчище лисиц.

Но тут стоявшие у дома и с интересом наблюдавшие эту сцену мужчины — врачи и санитары из экологической экспедиции — увидели Кук, и облава на кур закончилась сама собой. Вошли в лавку. Хозяйка подтолкнула дочь к Кук:

— Поздоровайся!

— Как тебя зовут? Льен? — спросила Кук. Лавка носила имя хозяек, на вывеске так и значилось «Льен Лан», и Кук до сих пор не знала, кто из них кто.

— Нет, я Лан… — застенчиво ответила девушка.

— Кук, говорят, теперь здесь водятся вепри. — Хозяйка привела в порядок прическу и уже возилась с чем-то под прилавком. Настоящий прилавок, она привезла его с собой сюда из Нью-Куангчи[13]. — Вот эти парни говорят, что видели следы, а мне что-то не верится. Лисиц тут и правда хоть отбавляй. Прошлой ночью чуть наших кур не унесли. Сегодня, если удастся их наконец с крыши согнать, запру в доме. Правда, змеи повадились, но у меня против них одно верное средство есть. Ох, Кук, мы когда вернулись сюда, я просто в панике была — кругом джунгли, все заросло, ничего похожего на нашу прежнюю деревню!..

Она продолжала без умолку болтать, а руки ее так и сновали, расставляя на подносе прозрачные, разрисованные цветами бокалы и наполняя их оранжадом. Ловко подняв полный поднос одной рукой, хозяйка поставила его на круглый столик, за который сели Кук и экологи.

— Я неплатежеспособная! — сказала Кук.

— Для моего заведения твой визит — большая честь! Это от меня.

Кук расставила бокалы с золотистым напитком и повернулась к начальнику экспедиции, он был в военной форме.

— Можем начинать?

Начальник экспедиции мною хорошего слышал о Кук в уезде и сейчас, глядя на нее, не переставал удивляться — до чего молода, а уже столько сделала.

— После того, что сегодня случилось в Восточной деревне, я боялся, что вам будет но до нас и вы не придете, — сказал он.

— Раз я обещала, значит, приду, — ответила Кук. — К тому же меня, естественно, очень заботит здоровье наших людей. Если человек хотя бы на два-три дня выйдет из строя — это для нас уже ощутимо. А что будет потом, когда дома строить начнем…

— Ну что ж, приступим, — сказал начальник экспедиции. — С первого дня мы занимались малярией, особенностями ее проявления здесь и поисками источников этого заболевания в ваших местах. Сейчас в медпункте двадцать пять больных. Поначалу действительно было похоже на малярию, но введение обычных, применяемых при этой болезни лекарств приступов не снимало. Клиническое наблюдение и лабораторные исследования, которым мы подвергли больных, показали, что малярийного вируса у них нет.

— Да, я слышала, у них просто жар, без озноба, причем жар держится долго, на малярийный приступ это никак не похоже, — сказала Кук.

— Верно. Итак, наши исследования показали, что в этих краях присутствует особый вирус, вызывающий заболевание, которое мы называем вялотекущей лихорадкой. Методы ее лечения нам известны. Мы проверяли их на здешних больных — оказалось, удачно. Но лекарство кончается. Мы сообщили в уезд о результатах исследований и запросили тысячу ампул.

— А профилактика какая-нибудь существует? — спросила Кук.

— Вот именно об этом в первую очередь стоит позаботиться. Кстати, это главное, о чем я собирался с вами говорить.

Начальник экспедиции перечислил все, что, по его мнению, следовало бы предпринять незамедлительно, и Кук сразу с ним согласилась. Конечно, то, что он предлагает, думала она, совершенно необходимо сделать как можно быстрее, только вот где взять столько людей, чтоб и вскопать землю вокруг домов, и поднять огороды, и вырыть новые колодцы, засыпав старые, проложить новую дорогу, хорошенько расчистить тропинки, перезахоронить трупы, которые из-за обильных ливней оказались почти на поверхности земли.

И все же Кук еще раз твердо пообещала как можно скорее начать необходимые работы, и прежде всего — в Срединной деревне, на Первом хуторе, где ситуация была наиболее опасной.

У людей, возвращавшихся на родные пепелища, была одна главная забота: поскорее обзавестись кровом, пусть временным, но кровом, который мог бы укрыть от дождя и зноя, а потом сразу же поднять поля. Но какими бы неотложными ни были полевые работы, Кук прекрасно понимала, что сейчас в первую очередь нужно искоренить источники болезней.

— Вот еще что… — Кук смущенно улыбнулась, прихлебывая оранжад. — Как вы относитесь ко всем этим разговорам о «блуждающих призраках»?

Экологи от души расхохотались. В последнее время распространились нелепые слухи о том, что но окрестным полям бродят души убитых здесь и не погребенных жарким летом семьдесят второго марионеточных солдат и морских пехотинцев, будто они насылают на местных жителей чих и простуду, чтоб те пореже выходили на поля, не тревожили их останки. Случаев таких заболеваний и вправду было много — с поля зачастую возвращались с насморком, распухшим горлом, кашлем, слезящимися глазами. Суеверные старики начали поговаривать о том, как бы в подходящий день устроить прямо на поле жертвоприношение этим неприкаянным душам, дабы хоть как-то умилостивить их.

— Мы, конечно, прислушались к подобным рассказам и попытались попять, в чем тут дело, — сказал начальник экспедиции, — Взяли на анализ глину, пыль, солому и скошенный тростник. Первые же исследования немало нас удивили — оказалось, что на отдельных участках обнаруживаются ядовитые газы. Потом как-то раз мы натолкнулись в поле на большую груду снарядных гильз, оставшуюся на том месте, где некогда стояла батарея противника. Я человек военный, да и еще кое-кто из пашей экспедиции был в действующей армии, так что опыт у пас, конечно, имеется. И потому вот что нам сдается: в семьдесят втором во время массированного наступления враг вынужден был часто менять расположение своих батарей, потому что наши солдаты, партизаны и ополченцы оказались у него в тылу и каждую ночь совершали на падения на командные пункты, склады, места скопления боевой силы и особенно — на огневые позиции. Защищаясь от этих нападений, противник усилил охрану, устроил немало новых проволочных заграждений, минные поля и тому подобное. Среди всех этих средств защиты было еще одно, вот такое, посмотрите-ка сюда…

Он взял лампу и вывел Кук из помещения. Неподалеку от лавчонок было несколько свежевырытых ям, на дне одной из них Кук увидела довольно красивый пластмассовый сосуд.

Они вернулись в лавочку, и начальник экспедиции продолжил:

— Принимая против нас меры предосторожности, они закапывали вокруг батарей и других военных объектов вот такие штуки со слезоточивым газом. Этот газ моментально вызывает кашель, насморк и тем самым помогает обнаружить противника. Вот что такое ваши «призраки»! Вчера мы на пробу сделали несколько попыток в разных местах вокруг бывшей батареи и вытащили из земли около десятка таких «вазонов». Их уже нет, оставили один пустой, как наглядное пособие, его вы только что и видели.

— Кстати, вчера я разговаривал с одним бывшим солдатом марионеточной армии, — продолжил он, немного помолчав. — Он сказал, что крышки с этих штук разрешалось снимать только по особому приказу. Иногда о захороненных «вазонах» забывали, меняли позиции, а они так и оставались лежать, где лежали, с закрытыми крышками. Шло время, были и бомбежки и орудийные обстрелы, «вазоны» раскололись, но все же были присыпаны землей, а потом их закрыли еще дикие травы и тростник. «Вазонам» бы этим положено весь вредный дух из себя выпустить, три года прошло, но он и посейчас, как видно, сохранился, и все потому, что оказался упрятанным в землю. А в земле — все равно что под крышкой. Пройдешь мимо, не тронешь — все в порядке, но стоит, к примеру, траву скосить или тростник, или землю распахать — ядовитый газ тут как тут. Сдается мне, что «вазоны» остались еще и на поле, которое вы называете «Подножье облачков», и в самом селе.

— Ну, а про мины вы что-нибудь слышали? — спросила Кук.

— Нет, ничего такого…

— Тогда следующий раз, прежде чем начать любые раскопки, Непременно сообщите мне. Это мое условие. Договорились?

* * *

Немало испытаний выпало на долю этого края, великое множество людей пролило свою кровь за то, чтобы стал он свободным, но и сейчас земля под ногами победителей далеко не была устлана розами. На старом поле боя вновь развернулась битва — битва трудная и затяжная. Да и как одним махом хотя бы охватить все проблемы, трудности, возникшие сейчас, легко ли сразу осознать: чтобы окончательно выйти из войны, понадобится много сил, старания, может быть, даже столько же, сколько требовалось в военное время.

Кук шла домой пешком. Велосипед пришлось оставить в лавчонке. Было темно, луна скрылась за облаками. Кук шагала по кромке ноля, где стоял рис. Скоро он созреет. А каких-нибудь полтора месяца назад здесь были позиции бойцов К-1. Кук узнавала старые окопы, траншею. Вспомнилась высокая фигура Нгиа…

Вот и еще один день промелькнул, полный хлопот и волнений. Кук вдруг почувствовала, как она голодна. Матушка Эм ее совсем заждалась, небось в который уж раз разогревает рис, а лучинка, что втыкают прямо в густые заросли кустарника у поворота к их дому, чтобы осветить дорогу, наверное, давно уж догорела.

…Перед глазами появился другой огонек — пламя свечи рядом с суровым и мужественным даже в смерти лицом любимого в небольшом строении на берегу лагуны Там-зяпг. Бойцы из К-1 послали за Кук, чтоб она могла проводить Нгиа в последний путь. Кук не помнила, как совершила весь этот длинный путь. В памяти не осталось ничего, кроме того, что сидела на заднем сиденье чьей-то «хонды»… Забыла даже поблагодарить того, кто ее вез, не спросила его имени. Потухшими глазами глянула она на Хьена, он стоял у гроба, и, вся дрожа, склонилась над бесконечно дорогим, теперь таким неподвижным, застывшим лицом, отчаянно вглядываясь в него. Ей почудилось, что Нгиа спит, так спокойно было это лицо, — спит, усталый после боя. Знакомые четко очерченные губы, густые, заостряющиеся к вискам брови, только прическа другая — волосы смочены и аккуратно зачесаны набок, кто-то только что прошелся по ним гребенкой.

Свеча догорела и наклонилась, подожгла бумажную тарелку, на которой стояла, и пламя, как маленький факел, странным образом осветило лицо, сделав его таким чужим, что Кук заплакала навзрыд. Хьен подскочил, загасил огонь и поставил в обгоревшую с краю тарелку новую свечу…

Кук медленно шла вдоль старой траншеи и вспоминала, как мучительно хотелось ей почему-то растрепать эту чужую, аккуратную, застывшую прическу, сделать лицо любимого таким, как всегда…

Шесть лет длилось их знакомство с Нгиа, шесть быстро пробежавших лет. Кук тогда была совсем юной, она проходу не давала Нгиа, упрашивая, чтоб ей позволили стать связной. Нгиа, и сам юный — в тот год ему едва сравнялось девятнадцать, — казалось, всецело был поглощен своим делом и не обращал никакого внимания на надоедливую девчонку. Но пришла пора уходить из родного села — близилось наступление, — и Нгиа, которому вроде бы радоваться надо, неожиданно для себя загрустил. То и дело всплывало у него перед глазами хорошенькое озорное личико, он вспоминал, как Кук хватала его за руку или дергала за рукав, пытаясь привлечь к себе внимание, как бегала всюду за ним хвостиком, лишь бы по ее вышло, лишь бы связной сделали, и как он всегда гнал ее от себя.

В конце шестьдесят девятого Нгиа уже командовал отделением. Тогда же здесь появился из Ханоя и Хьен, оба они получили особое задание. В то время враг загнал наших в глухие джунгли. Хьен и Нгиа много ночей провели прямо в море, от морской воды кожа их стала нездоровой, бледной, животы подводило от того, что питались од-пой сырой рыбой и пили соленую воду. В одну из ночей они вышли на пустынные дюны за Восточной деревней, где недавно разместились бронетанковая бригада и рота морских пехотинцев. Самые, можно сказать, трудные тогда были времена. Всех жителей, подозреваемых в причастности к «беспорядкам шестьдесят восьмого года», загнали в концлагеря, а оставшихся собрали в две деревни — Срединную и Восточную. Лишь немногим удалось спастись, и то чудом: убежали в города — Куангчи, а то и дальше, в Хюэ и Дананг. Не прекращались бомбежки, превратившие округу в «белую зону» — голую пустыню. Нужно было много выдержки, терпения, мужества, чтобы остаться здесь. Но Кук осталась. Она ходила в грязном рубище, вымазав лицо, шею и тело сажей и глиной, нечесаные выгоревшие космы падали на лицо, закрывая его. Кук назвалась майоршей, женой какого-то несуществующего Куп — такое она взяла имя. Опа искусно притворялась помешанной и целыми днями беспрепятственно бродила взад и вперед по селу, по песчаному берегу, что-то нечленораздельное бормоча себе под нос, иногда дико вскрикивая, иногда разражаясь визгливым хохотом.

Нгиа и Хьен сразу приметили безумную девушку. И уже на вторую ночь, вылезая из песчаной норы, в которую они закапывались на день, Нгиа решил, что все пропало, они обнаружены: из-за его спины, точно поджидая его здесь, неожиданно выросло это безумное, грязное и оборванное существо.

В прозрачном ночном воздухе, разлитом над белизной песков, Кук узнала Нгиа. Она тихонько вскрикнула — радость и боль были одновременно в ее крике, похожем на крик подбитой птицы. Уронила на песок рисовую лепешку и флягу с водой, которые прятала в своих лохмотьях.

— Кук, малышка! — Нгиа тоже узнал ее и тихонько окликнул, но Кук знаком велела ему молчать. Тут появился и Хьен. Кук поманила их за собой и вела долго, обходя стороной позиции неприятеля. Наконец через седловину, пролегшую между двумя высокими дюнами, они ползком пробрались на маленький заброшенный хуторок. Тишина здесь стояла, как на кладбище.

Тут-то и было убежище Кук, которое она вырыла под землей. Забравшись в него, Хьен до дна жадно выпил всю флягу. Нгиа сделал всего один глоток и долго сидел молча — держал половинку рисовой лепешки и никак не мог откусить, спазмы сжали горло. Уму непостижимо, где Кук раздобыла лепешку и воду. Нгиа не выдержал и первый раз в жизпи заплакал, прижав к груди взлохмаченную, в золе и песке голову девушки.

* * *

Над недавно подстриженной, пахнущей свежестью живой изгородью из кустарника тетау весело мигала гирлянда электрических лампочек. Из дома доносились взрывы смеха, и раскатистый мужской голос говорил:

— Это надо видеть! Вам, уважаемые женщины, просто необходимо посмотреть эти места. И не только Хюэ, но и Дананг, и Сайгон тоже…

Значит, в гости заглянул знакомый журналист Суан Тхюи, корреспондент газеты, которая издавалась в их провинции.

В открытую дверь Кук увидела Эм, маленькую То и Суана Тхюи, устроившихся вокруг подноса с едой прямо на низком, едва возвышавшемся над полом деревянном топчане. Они ужинали. За спиной у То пристроилась тетушка Кхой.

— Ли вправду, — наставительно сказала она, тыча пальцем в спину матушки Эм, — не мешало бы тебе Хюэ поглядеть, пусть бы наши власти тебя свозили. Ты целую жизнь на них, почитай, положила, вот и сделали бы тебе добро!

В саду мелькали яркие светящиеся точки — светлячки. Кук ступила на выложенную цветной плиткой веранду, постаралась придать лицу радостное и оживленное выражение и прямо с порога стала кричать, что ужасно проголодалась и сейчас от всего этого пиршества ни крошки не оставит.

— Есть хочу! Хочу есть! — кричала опа, швыряя сумку за полог, отделявший ее кровать. Суан Тхюи бросился ей навстречу, протянул обе руки и крепко сжал ее руки в своих.

— А вы, Суан Тхюи, — сказала Кук, — сами наверняка уже успели побывать и в Хюэ, и в Дананге. Думаю, немало вам довелось там повидать. Да что там говорить, так интересно — большой город, который только-только освободили! Надеюсь, вы нам хоть что-нибудь расскажете? — И она повернулась к Эм: — Матушка, вы сегодня опять на поле ходили?

Эм кивнула.

— Очень проголодалась? — спросила она. — Подумала бы, как с едой наладиться, работы у тебя вон сколько, так и захворать недолго. Все хлопочешь да бегаешь!

— Хорошо, хорошо, налажусь…

— Тебе сколько раз уж говорено. И этой вот накажи, — Эм кивнула в сторону То, — чтоб со школы сразу домой шла. Ей теперь во вторую смену, так нечего в тем-поте шастать…

Маленькая То отложила в сторону палочки для еды, подняла керосиновую лампу и, покачав ею из стороны в сторону — проверить, достаточно ли там еще керосина, — выкрутила фитиль поярче и снопа поставила на топчан. Покончив с этим, она взяла пиалу Кук и принялась старательно наполнять ее кусочками жареной рыбы. Кук невольно рассмеялась, а про себя подумала, что лукавства и хитрости этой малышке не занимать — побаивается взбучки и решила подлизаться.

— Так и быть, на этот раз съем то, что ты мне положила, — насмешливо сказала Кук, — но в следующий раз и не думай ко мне соваться, ничего у тебя не выйдет! Поняла?

— Ага, поняла! — согласно кивнула То.

В этом доме, кроме, конечно, матушки Эм, То уважала и побаивалась еще Кук, вернее сказать, относила ее к разряду взрослых. Взрослые, по ее разумению, должны были быть совсем не похожи на детей, а раз так — не воспринимать же всерьез тетушку Кхой, хозяйку. Какая из нее взрослая, если она целыми днями, как маленькая, только и делает, что орет: своих внучат шпыняет.

Кук попробовала отварной сушеный маниок и повернулась к тетушке Кхой:

— Что это Хунга и Лан не видно?

— Давно уж поели да на боковую завалились!

«А маниок недоварен», — подумала Кук.

— Дайте-ка сюда, — сказала она, беря пиалу матушки Эм, и весь маниок из нее переложила к себе, а пиалу Эм наполнила рисом.

— Я уже наелась, Кук, ты что это вздумала? — запротестовала было Эм, но Кук не слушала ее.

— Этот маниок, — похвалилась она перед Суан Тхюи, — мы в прошлом году в Чьеухыонге собрали!

Суан Тхюи по натуре своей был шумным, порывистым, но гонко чувствующим человеком, он всегда искренне страдал, становясь свидетелем страданий других или ка-кой-нибудь свершавшейся несправедливости. Статьи его в полной мере отражали его горячность, в них непременно клокотала энергия, билась будоражащая мысль, жаль только, что арсенал слов, которым он располагал, зачастую своей скудостью сковывал эти завидные качества. Однако человек он был славный, к тому же много в жизни новидал, многое умел. Он не чванясь брался за любое дело и всегда старался всем чем-то помочь. Случится, к примеру, ему по долгу службы на каком-нибудь совещании присутствовать. Казалось бы, никаких забот: сиди да слушай или записывай. Но Суан Тхюи усидеть спокойно никогда не мог, ему непременно надо было оказаться в гуще событий, ввязаться в спор, обсуждение. Н вот что характерно — не раз в эти самые споры вносил ясность именно он, Суан Тхюи. Он действительно много знал, а главное — хорошо разбирался в людях.

Здесь, в доме Кхой, он держался непринужденно, был речист и откровенен.

— Вспомнился мне май семьдесят третьего, — говорил он. — Я тогда приехал в Чьеуфу, чтоб написать о вас статью в спецвыпуск. Вы, Кук, тогда еще в партизанах были. Первым делом пошел я искать председателя, Кханга. Пришел в сельсовет, а все в поле. Ну, и я тогда в поле пошел, как раз туда, где потом этот маниок посадили. Только, чур, что расскажу — Кхангу не передавать, ладно? Так вот, вышел я за околицу и огляделся: на поле борозды ровные, свежие, на небе солнце светит, в бамбуковых зарослях птицы поют. Красота, да и только! Я, откровенно скажу, чуть не прослезился. Просто преклоняюсь я перед вами всеми, сколько вы сделали! Небось помните, какой здешнюю землю застали, когда из Виньлиня вернулись? Из Чьеухыонга давно, еще в апреле, все на Юг удрали, тогда, когда наши начали обстреливать Золинь и Камло. А к тому времени, когда мы в Чьеухыонг вошли, тамошние земли уже почти с год пустыми лежали. Я сам на этих вот руках мозоли здесь заработал, а потому как увидел борозды, ровные да ухоженные, так прямо и загорелся — поскорее сесть за статью, обо всем написать. Ну вот, смотрю, значит, я кругом и вдруг вижу, сидит неподалеку в кустах прямо на земле какой-то мужчина, голову низко-низко к коленям наклонил, а плечи ходуном ходят. Подбегаю — наш старина Кханг. Лицо от слез мокрое, сам всхлипывает: «Это ты, Суан Тхюи, ты?» Что стряслось, почему пожилой человек, председатель, забился куда-то в кусты и ревет? Ничего не пойму! Случилось что, спрашиваю, или неприятность какая? Пошутил еще, что, мол, птицы кругом поют, небось душу взволновали… И что же мне отвечает этот добрый человек, как вы думаете? «Успокоиться, говорит, никак не могу, все эти гады порастаскали! Ничего спасти не успел!» — «Кто, — спрашиваю, — и что растаскал? Объясни толком!» — «Целых два кило арахиса, еле достали для посева!» — «Птицы, что ли?» Поднял я голыш, хотел швырнуть им в птиц, что на борозде прыгали, но старина Кханг мою руку отвел: «Оставь, говорит, пичугу в покое, ни при чем тут опа. Мыши ото! Присел я кальян выкурить, оглянулся и в толк взять не могу, отчего это земля вдруг черная-пречерная сделалась. Ты только представь себе, у каждой лунки, где арахис посажен, по три-четыре мыши толкутся, землю роют, хвосты туда-сюда мелькают! Тут их с полтыщи было, не меньше, точно тебе говорю. Меня аж холодный пот прошиб. Бросился я к ним, и тут такой писк поднялся, на все поле — это они друг дружке тревожный сигнал подавали. Ну и что я сделать мог — всего только нескольких потоптал, остальные — врассыпную, куда там угнаться… Надеялся, что они немного только попортили, так нет же — вон, гляди, ни одного зернышка не оставили, подчистую выгребли! И какой же он гад, грызун этот, какой вредитель — все одно что американец! А ведь мы не только арахис посеяли, у нас еще и просо, и кунжут, и бобы были! С таким трудом набирали, из Виньлиня с собой везли. А эти паразиты нас без ничего оставили!»

— Да, — вздохнула Кук, — первое время в Чьеухыонге ох как трудно было! Да еще мыши эти. Все тогда поели, кроме риса, ничего не осталось. И все же так туго, как сейчас, еще никогда не приходилось…

Суан Тхюи поставил пиалу на поднос, казалось, он только и дожидался этой фразы:

— Я как раз и приехал к вам, чтоб собрать материал для статьи «Продолжая героические традиции своей волости, партийцы и остальное население Чьеуфу возрождают к жизни поля и приступают к восстановлению родного края». Как вам такой заголовок? Впечатляет?

— Вы лучше покушайте, — остановила его Кук, — о статье потом поговорим, успеем.

Она и матушку Эм уговорила еще поесть. Кук начинала немного уставать от шумного гостя, хотя она и была ему благодарна за приход. Если б не эта живая беседа, она просто не знала бы, куда деваться, как слово сказать Эм — женщине, которую она всю свою жизнь теперь станет почитать матерью. Она понимала, у Эм уже зародились какие-то смутные подозрения, но уговаривала себя подождать: со дня на день должна была вернуться Оу, младшая сестренка Нгиа, и тогда — Кук твердо решила это — можно будет сказать, что Нгиа погиб.

А матушка Эм в свою очередь жалела Кук, что та так много работает, устает, и все уговаривала еще поесть.

После ужина Суан Тхюи собрался уходить. Уже со дворе, садясь на велосипед, он спросил:

— Кук, когда вы сможете мне уделить время?

— Давайте завтра вечерком, идет? А то днем дел больно много.

Матушка Эм и маленькая То прилегли тут же, на низком деревянном топчане, где только что все ужинали. Чтоб не докучали комары, они накрылись циновкой, и скоро стало слышно равномерное посапывание девочки. Из комнаты Кхой донеслось неясное бормотание, кажется, Кхой во сне звала дочь. Кук подошла к топчану, тихонько окликнула матушку Эм. Не услышав ответа, она взяла лампу, подошла к своей кровати, вынула из сумки красную записную книжку и авторучку, пристроила книжку на вещмешке у кровати и принялась заносить в нее все, что предстояло сделать завтра.

ЧАСТЬ III

В освобожденном городе

Глава VIII

С начала апреля, то есть с тех пор, когда из Читхиена был выбит враг, времени прошло совсем немного, но сколько всего случилось за этот короткий период в жизни Хьена: гибель Нгиа, трудности первых контактов с городом, ранение и, наконец, Шинь и все заботы и хлопоты, с ним связанные.

Вот уже больше месяца, как Шинь был в их роте, ставшей ему отныне новой семьей. Нельзя сказать, чтобы тут все с первых шагов шло гладко. Рота была против его решения оставить мальчика. Но он ни в чем не обвинял ребят, ведь в конце концов раньше он и сам думал так, как они. Никто, кроме Малыша Тханга, не поддержал его в этом намерении. А когда похоронили Нгиа, мальчик и подавно стал чем-то вроде козла отпущения.

Хьен уже успел получше приглядеться к этому ребенку, разобраться в нем. Шинь оказался довольно умным, наделенным богатым воображением малышом. Однако, как все дети, родившиеся в обеспеченных счастливых семьях, он был очень избалован, и это раздражало Хьена. Чуть что не но нраву — и лицо мальчика сразу делалось злым, за столом он капризно отталкивал тарелку. Иногда в нем появлялась даже какая-то жестокость. Однажды Хьен из окна второго этажа увидел, как Шинь на улице закатил оплеуху девчушке гораздо старше его. Хьен тут же заставил его попросить у девочки прощения.

— За что ты ее ударил?

— А чего она не дала мне пол-яблока да еще дразнилась попрошайкой!

Когда их расквартировывали в городе, Хьен позаботился о том, чтобы Шинь жил вместе с Малышом Тхангом, и устроил их в угловой комнате одноэтажпого флигеля — самой отдаленной от здания комендатуры постройке. Каждый вечер, проверив посты на обоих берегах реки, Чать, их новый ротный, перед тем как подняться в комендатуру, непременно заглядывал туда на минутку проведать мальчика.

В комнате санинструктора, заставленной всевозможными бутылями и пузырьками, всегда пахло камфарой и спиртом. Башмаки ротного, подбитые подковами, издавали дробный стук на кафельном полу, и, едва заслышав в коридоре эти знакомые звуки, мальчик бежал встречать его. Уходя, ротный непременно доставал из кармана и совал Шиню в руку несколько конфет или какую-нибудь игрушку.

Тханг не чувствовал никакой неприязни к этому ребенку, однако держался с ним строго и порой довольно сурово, бывало даже, что мальчику здорово от него доставалось. Однако Шинь, несмотря ни на что, очень привязался к Тхангу. Но и его привязанность тоже проявлялась своеобразно. Он никогда не ластился к Тхангу, не заискивал перед ним и, казалось бы, никак не выделял его среди остальных. Не было случая, чтобы эти двое разговаривали подолгу, даже когда у мальчика был жар и Тханг ночи напролет просиживал у его постели.

— Вот лекарство, выпей, — говорил он.

— Горькое…

— Ну и что, все равно принять нужно.

И мальчик сам брал из рук Тханга похожие на пуговки маленькие белые таблетки и, чуть поморщившись, глотал. Тханг дожидался, пока он запьет лекарство, и тщательно укутывал его одеялом. «За все дни, что ребенок оставался в постели, он ни разу не подбодрил его, не сказал ни одного ласкового, утешительного слова, однако его лицо выдавало озабоченность и тревогу.

Хьен внимательно присматривался к тому, как бойцы обращались с мальчиком, пытался проанализировать собственное решение, которое, как ему иногда казалось, было продиктовано неясными, всего лишь мгновение обуревавшими его чувствами. Человек сугубо рациональный, он обычно подвергал сомнению поступки, подсказанные одними эмоциями. Но сейчас внутренний голос говорил ему, что он поступил правильно и что решение оставить мальчика было единственно верным. И не только для мальчика это было нужно, это было хорошо и для него самого, и для всех остальных бойцов.

Ребенок есть ребенок, так и надо к нему относиться, чей бы он ни был. И псе же Хьен понимал, что и после того, как кончится война, пройдет немало времени, прежде чем и его друзья-однополчане, и он сам до конца примирятся с этой простой истиной.

И даже после того, как они это осознают, им нелегко будет полюбить такого, как Шинь, увидеть в нем просто ребенка, вырванного войной из родительских объятий, то есть отнестись к нему так, чтобы достало доброты вырастить, воспитать из него хорошего человека.

* * *

Хьен скреб голову, взбивая высокую шапку белой пены. Мыло щипало глаза, Хьен жмурился, а едва чуть приоткрывал прищуренный глаз, видел новый, ранее неведомый мир: рекламы, вывески, длинные торговые ряды, забитые самыми разнообразными товарами, толпы людей, вереницы машин, белые, лиловые, пестрые наряды женщин. Люди и машины непрестанно двигались, перемещались, теснились под непрерывный, доводящий до одури гул моторов, и начинало казаться, что тут отняли у человека все отпущенное ему природой спокойствие и размеренность, превратив его в суетливого, раздраженного, загнанного хлопотуна. Нет, совсем не таким представлял себе Хьен этот город раньше; когда он думал о нем, воображение прежде всего рисовало старую крепость, древние усыпальницы королей, да и все остальное, житейское здесь, казалось, должно было быть непременно овеяно дымкой поэзии и мечты.

Хьен наклонил голову ниже. Вода реки Ароматной, зеленая, как свежие листья, сделалась вокруг него бурой. Это бурое, покрытое островками мыльной пены пятно все расплывалось, и Хьен ужаснулся: как же он, должно быть, озадачил парикмахера в мастерской у рынка Донгба. Интересно, что думал тот, орудуя ножницами и машинкой над этой головой, так обросшей густыми и грязными, в песке и земле, волосами. Но ведь до сих пор у Хьена минуты свободной не было, когда уж тут стричься или мыть голову. Кто мог предположить, что в освобожденном городе их поджидает столько забот, и притом неотложных. Все, с чем пришлось здесь столкнуться, было внове не только ему, Хьену, но и всем остальным.

Что ж, теперь, после сегодняшнего «очищения», озорно подумал Хьен, если и запорошит снова его волосы пыль, то это будет пыль совсем другая, пыль иных дорог. И Хьен едва ли не с сожалением оглянулся на бурые разводы, оставшиеся после него. Он отплыл саженками подальше от берега, с наслаждением нырнул раз-другой, а когда, вынырнув, вновь оглянулся на прежнее место, оказалось, что грязное пятно уже поглотили темно-зеленые, как в стоячем пруду, прибрежные струи реки Ароматной. Вдруг вода в том месте как будто вскипела, и вслед за тем одна за другой, с интервалом примерно в секунду, показались три женских головки — зеленая, красная, желтая. Увидев его, они снова поспешно нырнули, успев испустить легкий крик, похожий на писк зимородка. Хьену врезались в память купальные шапочки, нежно белевшая кожа, яркие губы, выбившиеся пряди волос. Это было как наваждение, словно к месту, где он только что смывал с себя походную грязь, подплыли русалки и тут же, едва Хьен успел их заметить, упруго ударив хвостом, снова ушли в глубину, в подводное царство.

Река блестела под солнцем. В это раннее майское утро солнечный свет изливался на воды реки, словно крепкое молодое вино, переполнявшее прозрачный, плотно закрытый сосуд. От моста Белого Тигра к этому берегу, в сторону безлюдного причала, устланного белым камнем и укрытого легкой колышущейся тенью бамбука, — эта пристань лежала чуть ниже той, самодельной, сделанной из цистерн, у которой купался Хьен, — приближались рыбачьи суденышки. Их было много: три самых больших, баркасы, выбросив сети с обоих бортов, двигались неторопливо и важно, весла были подняты, лишь иногда плавно спускалось на воду одно кормовое; тут же, по бокам и впереди, сновали, гудя моторами, четыре маленьких лодки, в каждой было по одному человеку, они что-то распутывали, сидя на дне, и эта группа, словно хорошо слаженный оркестр, оживляла, озвучивала все пространство реки. У самого берега, то обгоняя эту процессию, то отставая от нее, шла моторная лодка размером примерно с командирский или связной катер.

Хьен с удовольствием любовался этой картиной, тем, как все восемь лодок поочередно ставили и поднимали сети: это было красиво, как балет, и грандиозно, как морское сражение. В тот момент, когда лодки вот-вот должны были поравняться с каменным причалом, на него под сверкающим солнцем поднялись три девичьи фигурки — те самые русалки, какие только что подплывали к месту, где купался Хьен. Быстро переодевшись, они подхватили белые пластиковые пакеты с купальниками и полотенцами и поспешили прочь. Хьен передернул плечами, с разочарованием признав в русалках, только что плескавшихся рядом, местных девиц легкого поведения — он видел их раньше, все три жили вместе в лачуге из разноцветных листов кровельного железа прямо на берегу Ароматной, в том месте, где в реку смотрелся рынок. И не далее как вчера, проходя мимо, он успел хорошо разглядеть их, они сидели на пороге своей лачуги, и одна из них, держа на коленях гитару, пальцами с длиннющими ногтями пощипывала медные струны. После купания все три показались куда привлекательней, строже, даже во взгляде как будто не осталось ничего вызывающего, скорее сквозила робость, когда они, проходя мимо, украдкой взглянули на Хьена.

Они ушли, а у Хьена вдруг невольно возникло странное чувство, будто что-то грязное, нечистое осквернило реку и прилипло к нему самому, его волосам, коже. А ведь чуть пораньше, еще утром верилось, что купание его освежит. Вот если б сейчас перед ним оказался ручей, такой, па-пример, как ручьи у истоков этой реки, Ароматной, — сколько их ему довелось перейти, — с каким удовольствием он бы прыгнул туда, искупался в той чистой, прозрачной воде, как делал все эти годы! И снова, в который уж раз вспомнил он с теплотой и тоской, как о верных друзьях, обретенных в пору бедности, о годах сражений. Были они полны тягот, недоедания, норою нечем было прикрыться от холода, но та жизнь была жизнью среди неиспорченных, чистых душою людей. Да уж, действительно, метко у них в батальоне говорили, что город этот сейчас все равно что сосуд с бесовским зельем — прольешь на себя пена-роком, и кто его знает, во что тебя выкрасит. Случалось, Хьен и сам остро чувствовал, как даже он, политрук, подчас подвергается какому-то испытанию — нет, не бомбам, не смерти, как прежде, а всевозможным соблазнам мишурного блеска, подстерегавшим сейчас буквально на каждом шагу.

Разноликий был он, этот город, как, впрочем, и все города, побывавшие под оккупацией. В год Обезьяны \ год всеобщего наступления, он какое-то время бурлил, волновался, сочувствуя революции, но это продолжалось недолго. Сейчас здесь было нечто совершенно иное, и оттого так часто вспоминалась пронизанная чистотой отношений атмосфера военных лег, с которой за эти десятилетия, проведенные в селах и горных джунглях, так свыклись Хьен и остальные бойцы. Здесь, в городе, они оказались в тесной близости — и не просто соседствовали, а еще и вели работу с самыми разными людьми. Кого только не было тут — служащие, торговцы, интеллигенты, монахи, студенты, бывшие офицеры, солдаты, перебежчики, проститутки, словом, самый разношерстный это был люд. И отношение к новому строю у всех было разное. Хьен был далек от того, чтобы всех мазать одной черной краской, просто люди эти, в том числе и неплохие, были ему чужие по духу.

Но сейчас он только посмеялся над собой, стоя над Ароматной, на причале, сверкавшем под утренним солнцем, — настолько нелепыми показались ему его мысли. Пот, ни к чему сейчас, убоявшись новизны ситуации, превращаться в ретрограда и консерватора, негоже, дойдя туда, где река несет свои полные воды, возвращаться назад к ее ручейку-истоку, дабы омыть себя в его струях! Нет, делай это здесь, в том самом месте, где ты сейчас стоишь! Да и какой вьетнамец может остаться сейчас в стороне от того мощного потока, в который сливаются ныне воедино две разные струи — прозрачная с мутной? И не ты ли сам, так же как и твои товарищи, не щадя себя, сражался долгие годы за то, чтобы сегодня наконец мог вот так стоять здесь?

* * *

Хьен поднялся на берег, переоделся и закатал рукава гимнастерки, обнажив недавно зарубцевавшийся шрам, — перед купанием он в первый раз снял повязку. Шрам был довольно большой, сантиметров пять, и еще красный. Оттого что Хьен долго пробыл в воде, кожа вокруг побелела.

Хьену захотелось испытать раненую руку, и он принялся поднимать и опускать завернутую в дождевую накидку постиранную мокрую одежду — сверток весил около пяти килограммов. Потом, положив сверток на одну из брошенных рядом бочек из-под бензина, он прошелся взад и вперед по сложенному из железных брусьев покрытию моста, проделав несколько гимнастических упражнений.

Шинь, подражая ему, начал размахивать руками и ногами.

— Пошли, Шинь, — окликнул его Хьен.

— Скок-поскок! Би-би-и!

Издавая этот клич, мальчик рысцой трусил за Хьеном. Воображение рисовало ему то скачущего за ним во весь опор коня, то военный «додж», выпускающий густые клубы черного дыма. Пока Хьен купался и стирал, он, подобрав снятый Хьеном бинт, привязал его к похожей на колесо железной катушке от телефонного шнура и таскал ее за собой по щебенке, покрывавшей берег.

У реки и в сквере было не так жарко. Вдоль улицы, за деревьями, над зеленью кустарника и броскими красками клумб маленькими тучками поднималась пыль — студенты и старшие школьники с лопатами, мотыгами и метлами в руках вышли наводить порядок в городе. Революционный настрой охватил всех единым порывом, и молодежь работала с удовольствием. То и дело раздавался смех, слышались веселые шутки. Здесь были и девушки в изящных белых аозай, форме колледжей, и юноши в модных узеньких нейлоновых брюках с отливом.

Хьену с Шинем, идущим через сквер мимо этих молодых людей, показалось, что они попали на большое гулянье. Задорные молодые лица, оборачивающиеся к Хьену, светились доброжелательностью. Несколько парней заговорили с ним, и Хьен остановился. В этот момент из ворот находившегося неподалеку студенческого клуба медленно выехала агитмашина.

На переднем сиденье, держа в руке микрофон, сидела девушка с прямыми до плеч волосами, в лиловом аозай, и пела «Освободим наш Юг». Юноши и девушки, подметавшие улицу и сквер, с готовностью, весело подхватили песню, и их голоса, поначалу звучавшие вразнобой, с каждой минутой делались все дружнее и громче.

Хьен невольно поискал глазами Тху Лан — в машине и на дороге, — но ее нигде не было видно.

В то раннее туманное утро на пляже в Тхуанане Хьен и подумать не мог, что их случайная встреча перерастет в продолжительное знакомство. За это время Хьен успел несколько раз повидаться со стариком и его дочерью. Интересно, что, если бы даже та встреча в Тхуанане не состоялась, Хьен рано или поздно все равно бы столкнулся с этой семьей: старик с дочерью, как оказалось, поселились в районе, за порядок и котором отвечала часть, где служил Хьен.

Они жили в одноэтажном домике, в котором было всего три комнаты, на широкой, но безлюдной сейчас улице, где под немолчный стрекот цикад в воздухе, напоенном жаркими лучами начинающегося лета, с деревьев феникс облетали маленькие желтые лепестки. Старик был членом культурной комиссии при городской комендатуре и как-то раз зашел проведать Хьена в один из домов, глядевшихся в гладь Ароматной, где квартировала их рота. А затем и Хьен — этого просто требовали приличия — нанес свой ответный визит.

Тху Лан боялась, что Хьен забудет помер дома, и поджидала его у ворот, там, где струилось благоухание желтых орхидей, затенявших идущую к подъезду дорожку. Белое платье встречавшей его девушки, солнечные зайчики, игравшие на листьях, неожиданно пришедшее ощущение приятной прохлады — все это показалось ему близким, хорошо знакомым, а может, подумалось ему, просто напомнило страницы давно забытых книг, которые он читал когда-то в Ханое, в те времена, когда с учебниками под мышкой бегал в школу.

Уже сидя напротив профессора и держа в руках чашку с ароматным, сдобренным лотосом дымящимся чаем, Хьен все еще не мог отделаться от какой-то растерянности, недоумения: трудно было поверить, что девушка в традиционном белом аозай, поджидавшая его под желтыми орхидеями, и весьма современная девица в джинсах и броской маечке, прятавшаяся за спину отца в Тхуанане, — это один и тот же человек.

Старый профессор с видимым удовольствием беседовал с Хьеном. и это тоже немало удивило его. Хьен считал, что в то утро переусердствовал, толкуя со стариком про местную интеллигенцию и ее понимание гуманизма, и старик наверняка сердится на него. Однако это оказалось не так. Профессор принялся подробно расспрашивать его о жизни на Севере, о социализме. Хьен решил рассказать о себе и о своих сверстниках, постаравшись, однако, сделать это так, чтобы не показаться нескромным. Рассказывал он долго и среди прочего припомнил, как еще пятилетним мальчишкой, держась за руку матери, шагал в гневно гудящих, колышущихся, словно волны, людских колоннах вокруг озера Возвращенного Меча в тот день, когда вся столица вышла на демонстрацию протеста против зверского отравления заключенных в Фулое[14]. Рассказал о том дне, когда вместе с другими призывниками сел в длинный состав, уходивший на фронт, о том, что с тех пор среди множества воспоминаний о Ханое, городе, где он родился и вырос, хранит и память о вокзале, над которым взметнулся лес машущих вслед поезду рук.

Рассказывал о трудных годах фронта, где он и его однополчане могли вынести многое, но не могли обойтись без песни, без письма от близких, без новой книги.

Отец и дочь внимательно, не сводя глаз, слушали Хьена, казалось, внимая не только словам, но и чему-то идущему прямо от сердца, трепетность и чистота которого им сразу внушили доверие.

Пробило два часа. Профессору пора было по делам. Он пожал Хьену руку, сожалея, что не может побеседовать с ним подольше. Хьен тоже встал было и взялся за свой пробковый шлем, но профессор легко положил руку ему на плечо, усаживая в кресло.

— Оставайтесь. Дочь у меня состоит в каком-то там комитете, знаете, молодежное движение… Перед вашим приходом она просила меня похлопотать за нее перед вами, не согласитесь ли вы обговорить с ней кое-какие вопросы, речь идет о контактах между их движением и вашими бойцами. Как вы, готовы?

— Отчего же, поговорить можно. — Ответ Хьена прозвучал довольно сдержанно.

Профессор ушел, и они остались одни в гостиной. Тху Лан, все время до этого белой свечечкой простоявшая за спиной гостя, села в кресло рядом с тем, в котором только что сидел отец.

— Скажите, — спросила она, — какие у вас впечатления о нашем городе? Начните с самого первого дня.

— Впечатлений много, — чистосердечно ответил Хьен, разглядывая ее руки, проворно разливавшие по чашкам свежий чай.

— А не могли бы вы поделиться ими?

— Что же вас интересует?

— Все. Но выпейте сначала чаю. Меня интересует все, что связано с жизнью нашего города.

— Похоже, у меня хотят взять интервью, — усмехнулся Хьен. — Вы случайно не спутали меня с какой-нибудь знаменитостью?

— Да ведь вы просто находка для нашей молодежи! Настоящий кладезь ответов на все вопросы!

«А эта симпатичная особа, оказывается, большая насмешница», — подумал Хьен и не смог сдержать улыбки.

— Что вызвало вашу улыбку?

— Это я сам над собой потешаюсь, в каком убытке оказался. Выпил чашку чая, а за это у меня грозятся отобрать мой клад!

— Столь большой ущерб вы не понесете! — Девушка, пряча смеющееся лицо, наклонилась, холеной белой рукой разгладила на коленях шелк платья.

— Я пошутил. Просто попробовал забавы ради воспользоваться выражениями, бытующими среди местных дельцов. Ведь здесь еще вчера были в ходу такие понятия, как убыток и прибыль.

— А вы хоть и тихоня, однако опасный! — удивленно воскликнула девушка.

— Скажите, вы были в этом городе в шестьдесят восьмом?

— Была, — Она насторожилась, стоило Хьену изменить ход беседы, но тут же снова постаралась перехватить инициативу. — А вы?

— Я — нет, моя часть выполняла другое задание. Тогда вы жили здесь же, в этом доме?

— Да…

— А вам было страшно? Мне бы хотелось услышать правдивый ответ.

Самолюбие ее было задето.

— Простите, что значит «правдивый»?!

— Извините, но в ту пору вы были еще совсем малышкой, и я подумал, что вы могли испугаться… — Хьен не хотел, чтобы она рассердилась.

— Да, я испугалась. Кстати, мне тогда было двенадцать.

— А ваш отец не хотел увезти вас отсюда?

— Нет, мы решили остаться, так же, как и сейчас. Знаете, отец всегда относился ко мне как ко взрослой, даже когда я была еще совсем маленькой, и потому уезжать нам или оставаться — решали вдвоем.

— А в семьдесят втором?

— И в семьдесят втором тоже. О, в тот раз на нашей улице мы совсем один остались, почти все из города выехали. На улицах ни души не было. Отец велел мне вынести к воротам маленький столик: будем нить там утренний кофе, шутил он, и ждать первого прохожего, чтобы пригласить его на завтрак! Зря ваши в тот раз не вошли и город, тогда его можно было брать хоть с деревянными ружьями.

— Это вы сами так считаете или ваш отец об этом говорил?

— А что, разве я не права?

— Скажите, вы не задумывались над тем, почему люди в панике бежали отсюда?

— Некоторые боялись коммунистов, но большинство боялось обстрела, просто опасались за свою жизнь.

— Может быть, были и другие причины?

— Были, конечно. Изыскивая средства к существованию, люди так или иначе были связаны с прежней властью и, конечно, боялись, что революция покарает их или по меньшей мере лишит всего и они в итоге просто умрут голодной смертью.

— Ну, а вы сами чего больше всего боялись? Ведь в том, что было страшно, вы только что сами признались. Возьмем, к примеру, год семьдесят второй или эти дни.

— Мне кажется, — после некоторого замешательства ответила она, — что на пляже в Тхуанане отец уже говорил с вами об этом…

— Ах вот что… Вы тоже думаете, что мы окажемся недостаточно гуманными?

— Нет, сейчас я думаю иначе…

Хьен, спохватившись, посмотрел на часы и стал прощаться. Уже уходя, он шутливо сказал:

— Значит, тихоня, но опасный, я правильно вас понял?

— Да, остаюсь при своем мнении: тихоня, но опасный! Сама не знаю почему, но мне кажется, что вы именно такой. Может, я ошибаюсь?

— Нет, подмечено верно! А что касается остального, то попробуйте представить себе вот что: вы случайно обнаружили, что рядом с вашим домом убийца точит нож, чтобы, выждав удобный случай, убить вас и ограбить. Наверняка вы что-нибудь предпримете. В такой ситуации только круглый дурак, извините за грубость, будет сидеть сложа руки. Подопытным кроликом никому быть не хочется. Но тут не это важно, гораздо важнее другое: не всегда и не ко всем у вас будет такое отношение, как к этому убийце.

— Понятно, — весело отозвалась девушка, провожая Хьена к дверям, — В ваших книгах это называется революционной диктатурой.

— Вы очень понятливы. Но вы признаете такую диктатуру?

— Пе только признаю, но и буду у вас ей учиться, — засмеялась она, — я ведь тоже бываю и тихоней и… опасной, конечно, в случае необходимости.

— Задача защиты революции возложена и на вас, потому что сейчас вы тоже в ее рядах, верно я понял?

Тху Лан подняла на Хьена благодарный взгляд:

— Да, я тоже вместе с вами! У вас возражений нет?

Уже под орхидеями, у выхода на улицу, она спохватилась, что не поговорила с Хьеном о студенческих делах. Хьен пообещал по возможности помочь их комитету.

— Вы не откажетесь время от времени навещать нас с отцом? Беседа с вами доставила ему огромное удовольствие.

— У меня плоховато со временем, — чистосердечно ответил Хьен, — но как только выдастся свободная минутка, загляну непременно. Так и передайте отцу!

* * *

Чать, назначенный в К-1 ротным вместо Нгиа, откинулся на стуле; вычурная резьба, которой была изукрашена спинка, возвышалась над его стриженой, уже давно начавшей седеть головой. Прочистив железным прутом пластмассовый коричневатый кальян, он набил его лаосским табаком и зажег. Но, сделав длинную затяжку, вынул трубку изо рта и, сердито сплюнув в пластмассовую же корзинку для мусора под столом, швырнул туда кальян.

— Черт бы их побрал с их пластмассой! Горечь какая!

За огромным овальным столом, прозванным «столом Парижских переговоров», на таких же, как у Чатя, стульях с высокими спинками собралось человек десять — отделенные и взводные командиры.

Утренняя оперативка близилась к концу, разговор пошел вольный. Разбирали свежую почту, газеты. Это были единственные минуты, когда можно было поговорить в своем кругу, откровенно и по душам.

Кьет, командир третьего взвода, последним докладывавший о происшествиях за минувшие сутки, пожаловался ротному на проступки, которые отдельные бойцы допустили в контактах с горожанами.

— С сегодняшнего дня, — строго ответил ротный, — никого, кроме патрульных, с территории не выпускать! И позаботься о том, чтобы получше наладить быт бойцов!

— А как же работа среди населения? — недоуменно спросил Кьет. — Ведь не прекращать же ее?

— Работа среди населения, говорите? Продолжать, но… ухо держать востро! Все они тут хорошие притворщики!

Чать повернулся к Тхангу:

— Санинструктор, ты нашел врача для Хопа?

— А его что, нужно лечить, командир? — осклабился Малыш Тханг.

— Нет, положить, чтоб другие ходили смотрели!

И ротный снова повернулся к Кьету:

— Ты заставил Хопа объяснить свое поведение?

— Так точно.

— Как он сам считает, какого дисциплинарного взыскания заслуживает?

— Но ведь уже было решено, что это потом, а пока пусть только объяснится перед всеми да и врачу-специалисту непременно надо его показать… Вы ведь его давно знаете. — Кьет откашлялся и низким голосом продолжал: — Хоп и воевать как следует умеет, и любой приказ всегда выполнял по совести. Но вот в городе только неделю продержался. А потом началось: и вещи-то тут красивые, и все потрогать, пощупать ему надо, да и люди, оказывается, сама искренность, девушки обходительные, и пошло, и пошло… Сколько раз его предупреждал: будь посдержанней, поосмотрительней, не дай себе голову заморочить, помни, наконец, что ты боец революционной армии. А он вот… подцепил…

— Предупреждал, предупреждал, а солдат тем временем не зевал! — захохотал Чать. — Чего уж проще было: замечен в чем-то, так за ворота ни шагу! Впредь так и будет!

Хьен, вернувшись с купанья, развесил во дворе мокрую одежду и вошел в дом.

— С тобой Ки хочет встретиться, — сказал ему Чать.

— Что случилось?

— Не в курсе. Позвони — узнаешь.

Хьен с расческой в руках подошел к большому зеркалу, прикрепленному к дверце шкафа. Из зеркала на него глянул осунувшийся молодой военный, коротко подстриженные волосы еще больше подчеркнули худобу лица. Причесываясь, Хьен набрал номер телефона батальонного политрука. На том конце провода раздался знакомый ровный голос. Ки сразу узнал Хьена.

— Купаться, говорят, ходил?

— Так точно.

— Что у вас там?

— Оперативка идет.

— Как, еще не закончили? Ты помоги Чатю, поучи стилю работы. Оперативку затягивать нельзя, дела ждут. Но у меня к тебе другой разговор будет. — Политрук замолчал ненадолго, пережидая, пока смолкнет шум: видно, неподалеку проходили тяжелые машины. — Ребята из молодежного клуба хотят пригласить на встречу кого-нибудь из наших. Есть мнение, что лучше всего послать тебя.

— Может, кто-нибудь от вас сходит? Вам виднее, о чем с ними говорить. — Хьену очень хотелось отказаться от этого поручения.

— Ну, никто из наших ребят, конечно, не спасует. Однако сдается мне, что к тебе студенты скорее прислушаются.

— И о чем с ними говорить?

— О чем хочешь. К примеру, о фронте, о боевых традициях, да мало ли о чем! Ну и постарайся как-то обрисовать им трудности, которые могут нас ждать, — залечивание ран войны, послевоенное строительство…

— Когда идти, товарищ политрук?

— Сегодня вечером.

Хьен повесил трубку и вернулся к «столу Парижских переговоров» как раз в тот момент, когда Чать закончил оперативку. За истекшие сутки особых происшествий не было. Бойкие на язык отделенные, зажав под мышкой свежие газеты и письма, столпились вокруг Хьена, щедро отпуская остроты по поводу его новой прически.

Пока Хьен увещевал острословов оставить его в покое и поскорее вернуться к своим обязанностям, в ворота вошла и заторопилась к дому девушка в ярко-желтой блузке с широкими рукавами-раструбами и с красной пластмассовой корзинкой в руке. Рядом шагал Малыш Тханг, он что-то нашептывал ей на ходу, и девушка в ответ улыбалась.

Едва девушка вошла в комнату, хохот разом смолк, и все как по команде повернулись к дверям. Большие глаза посетительницы, с застывшим в них покорным выражением, в упор смотрели на присутствующих. Красивой ее назвать было нельзя, скорее симпатичной, но самое главное — от этой внезапно появившейся здесь смуглянки смутно веяло чем-то хорошо знакомым, домашним. Один из отделенных, оказавшийся к ней ближе других, поспешно закрыл широко раскрытый рот — только что этот остряк хохотал во все горло над Хьеном — и, картинно опершись о высокую спинку, спросил:

— Вам кого, барышня?

Девушка растерялась, но ей на помощь пришел Малыш Тханг:

— Дело у нее, поговорить хотела, да все войти не решалась, за забором стояла…

— Какое же у вас дело? — Хьен, который все еще сидел рядом с Чатем, показал ей на стул напротив. — Присаживайтесь.

— Спасибо, я постою, — вежливо ответила девушка и как-то странно заулыбалась, оглядывая присутствующих. Чать не выдержал любопытного взгляда ее больших глаз, отвернулся, пошарил в корзинке для мусора и снова вытащил выброшенный туда кальян.

— Все же, наверное, вы явились сюда не затем, чтобы на нас поглазеть? — недовольно сказал он, затягиваясь.

— Чать! — воскликнула девушка, не выдержав больше паузы. — А вы нисколечко не изменились, и разговариваете так же!

Чать, точно его током ударило, швырнул злополучный кальян в корзину и крепко сжал плечо Хьена:

— Ты никого не узнаешь, парень? Ведь это же наша малышка Оу!

— Оу! — Теперь и Хьен узнал эти глаза. Он подбежал к девушке и усадил ее на стул возле Чатя. — Откуда ты взялась? Как тебе удалось нас разыскать? И где ты пропадала — в Дананге, Нячанге, Сайгоне?

— В Дананге. А здесь я уже целых два дня. Услышала, что вы тут, и так обрадовалась! Искала, искала, еле нашла!

Чать сбегал в другую комнату, принес ей воды:

— Где же ты была эти дни, малышка?

— С нашими, из Куангчи. Мы вместе из Дананга шли. — Она выпила залпом целый стакан. — Ночевали под открытым небом, на той стороне Ароматной. Хьен, Чать, скажите, а где мой братик, Нгиа, куда он ушел?

Глава IX

Тху Лан ждала Хьена неподалеку от входа в студенческий клуб.

Над крышами города догорал закат. Со скверов, бульваров и от реки расползались сиреневатые сумерки. Тху Лан и на этот раз удивила Хьена. Глядя на девушку в лиловом, доходившем только до колен аозай, несмело и медленно идущую ему навстречу, он снова невольно усомнился: неужто это та самая девчонка в джинсах и маечке, что встретилась ему как-то туманным утром на берегу моря? И вдруг, пожав ей руку, почему-то подумал, что весь путь ее, с того самого утра, — навстречу ему, Хьену, и потому-то она все время является ему в новом облике.

Тху Лан успела заметить необычное, всего лишь на миг мелькнувшее в его глазах выражение. Этот взгляд, правда тут же погасший, и энергичное пожатие большой, крепкой руки смутили ее, оставив после себя неожиданное ощущение счастья.

— Вы очень точны, — сказала она. — Наши тоже все здесь.

— Я ведь солдат.

Тху Лан успела заметить и то, как этот высокий военный с худощавым юным лицом, шагая рядом с ней, вдруг сделался строгим и отчужденным, словно что-то вдруг отдалило его. Пожелтевший, высохший лист опустился между ними, и ветерок с шуршанием погнал его по тротуару.

Хьен, взглянув на Тху Лан, увидел, как она вдруг растерялась, низко наклонила голову и ускорила шаг, точно стремясь убежать от скрежещущего шороха сухого листа. Они вошли в ворота. Уже темнело. Собравшиеся во дворе клуба студенты в ожидании начала вечера стояли небольшими группами под деревьями, бродили по посыпанным гравием дорожкам.

Навстречу Хьену и Тху Лан бросился парень в короткой куртке.

— Знакомьтесь, это Зунг, председатель нашего совета, — сказала Тху Лан.

Хьен обменялся с парнем рукопожатием, и все вместе они вошли в дом. Прежде здесь был спортклуб. Двухэтажное здание нависало над Ароматной, напоминая пришвартовавшийся корабль; первый этаж был выкрашен в цвет морской волны, второй был белым, на нем поблескивали глазки окон-иллюминаторов.

Хьен знал, что этот город, как и Сайгон, в годы оккупации особо отличался студенческим и молодежным движением. «Отцы города» немало поломали голову над тем, как, какими мерами пресечь непрерывно выливавшиеся на улицы демонстрации студентов и старших школьников: антиамериканское движение, охватившее здешнюю молодежь, было очень сильным. В одном из журналов Хьен наткнулся на статью с необычным заголовком: «Молодежь — это класс». Конечно, классом молодежь никак быть не могла, но заголовок показался Хьену достаточно броским, он как нельзя лучше говорил о той роли, которую современная молодежь играла и в революции, и в общественной жизни. Большинство здешних студентов и молодых людей, те, кто сейчас добровольно взял на себя часть забот о городе, таких, к примеру, как поддержание чистоты и порядка на улицах, агитработу среди населения и многое другое, были непосредственными участниками волнений, которые не так давно потрясли этот романтический город, и многие из этих молодых людей на себе узнали, что такое тюрьма и пытки. Преследованиям подверглись даже их родственники. Однако успеют ли эти ребята, думал Хьен, за поступью революции, которой сейчас, на первых порах, буквально бредят? Не спасуют ли они, соприкоснувшись с безмерной суровостью жизни трудового люда, тех голых и босых, кто сделал историю?

Зунг, судя по всему, был ровесником Хьена. Он несколько раз был в тюрьме и в конце концов оказался в списке тех руководителей студенческого движения, с которыми власти, по слухам, собирались перед отступлением разделаться окончательно. Широколицый, густобровый, с большими выразительными глазами, он был довольно высок и крепок на вид. Он успел сообщить Хьену, что самым важным делом сейчас является сплочение воедино отдельных организаций, имеющихся во всех колледжах и институтах города, и что на ректорское место они ждут известного ханойского профессора.

— Недавно, — сказал Хьен, — мне на глаза попалась книга о приезде сюда делегации вьетнамской молодежи, обучающейся за рубежом. В ней было много фотографий, репортажей, интервью и, помнится, даже какая-то резолюция.

— Да, такое было в семьдесят третьем. Интересно, что особенно привлекло ваше внимание в этой книге?

— То, как сайгонские власти, и особенно военная верхушка, стремились завоевать симпатии студентов. К примеру, когда студенты из группы «За любовь к соотечественнику»[15] приезжали сюда, их принял сам командующий Первой зоной — Нго Куанг Чыонг.

— Да, вы верно подметили! Именно в этом и таилась главная опасность. Мы бойкотировали все эти поползновения. Ну, к примеру, такие, как стремление сайгонской военщины любыми путями сблизить студентов с молодыми офицерами, прошедшими антикоммунистическую подготовку.

— Однако кое-что им удалось сделать, — заметил Хьен.

— Мы очень тяжело это переживали, — ответил Зунг, — хотя большинство студентов сплотилось вокруг нашего движения…

— Я знаю, — сказал Хьен, — что все эти годы вы вносили посильный вклад в борьбу…

Зунг и Тху Лан провели Хьена по клубу, показали рабочие комнаты. Хьен был удивлен и растроган, ему невольно вспомнилась картина, изображавшая рабочих Петрограда перед штурмом Зимнего: вход в большой зал, заполненный народом, охраняли стоявшие с автоматами парень и девушка, на стволах автоматов были привязаны красные бантики. Другие комнаты были заставлены столами — председателя студкома, его заместителей, ответственных за пропаганду, культмассовую работу и так далее, а над этими столами, заваленными бумагами, виднелись прилежно склоненные головы юношей и девушек. Кто-то беспрестанно входил и выходил, беспрерывно стучали пишущие машинки, кругом царил деловой пастрой.

Они поднялись на второй этаж. Большая группа девушек разучивала революционную песню, которую сочинили сами студенты. Хьен вместе с Зунгом и Тху Лан вышел на балкон, нависавший над водой, и залюбовался красивым пейзажем — над Ароматной опускалась ночь. Вдоль берегов, освещенных неоновыми огнями лампионов, плавно покачивался стройный тонкий бамбук, нависали над водой купы деревьев фыонгви, тут и там теснились сампаны и лодки, стоящие на приколе, поражал непривычностью форм Новый мост, а на плавных линиях моста Чангтиен причудливо перемежались полосы света и тьмы. На том берегу, над улочками, примыкавшими к шумному рынку, поднималось, задрав кверху изогнутые углы крыши, очень высокое здание.

Но и вся эта красота, и вся кипучая жизнь моментально забылись, едва Хьен повернулся и глянул влево, на самую темную часть противоположного берега Ароматной, именно там ему приходилось бывать ежедневно с первых дней пребывания в этом городе. Все эти несчастные, обездоленные люди, кого он привык встречать там, разом отчетливо вспомнились так, будто встали перед глазами среди сваленных прямо под открытым небом груд чемоданов, коробок, узлов и самой разной домашней утвари — женщины с озабоченными осунувшимися лицами, с детьми на руках, за нехитрой стряпней в солдатских котелках, подобранных по дороге, скорбные, морщинистые старики, дети с грязными ногами, растрескавшимися пятками. Вспомнились разговоры этих людей, полные тревоги — ведь у многих пропали или погибли близкие. Вот уже почти месяц, как изо дня в день на том берегу Ароматной разыгрывались эти сцепы — беженцы из Куангчи группа за группой возвращались в родные края из своих странствий.

Еще днем, готовясь к выступлению, Хьен решил, что непременно начнет его с рассказа об этих людях. Река Хьенлыонг словно проложила свое русло по карте истории. Скудные земли, места извечных тяжелых схваток с природой пли с захватчиками, земли Куангчи стали оплотом революции, здешний бедный люд издавна был ей беспредельно предан. Однако ныне край этот напоминал эпицентр промчавшегося только что урагана: слишком большие перемещения среди населения, как к северу, так и к югу, вызвали здесь непрерывные артобстрелы и бомбардировки последних десяти лет, а также упорная борьба за людей, которую вели обе стороны, то есть и мы, и наши враги.

Эти земли также стали местом суровых сражений, плацдармом, где в течение долгих лет многие и многие вчерашние школьники проходили школу жизни — учились мужеству, изничтожали трусость и познавала, как, какими усилиями и сколькими безвестными жертвами многих поколений, какой кровью, потом, слезами оплачиваются завоевания революции…

* * *

В перерыве к Хьену подошла Тху Лап, отвела его в сторону, туда, где свет был не так ярок.

— Когда все кончится, задержитесь, пожалуйста, это очень важно…

— Что-нибудь случилось?

— Да, но об этом я могу сказать вам только наедине.

Выйдя из клуба, все еще под впечатлением только что закончившейся встречи, Хьен направился к месту, где они с Тху Лан договорились встретиться. Интересно, думал Хьен, о чем она собирается с ним говорить? Он вспомнил, как она сказала «очень важно».

Тху Лан ждала его под невысоким деревом банга в углу двора, рядом с ней стояла незнакомая женщина, несколько странно, как показалось Хьену, одетая, — он никак не мог понять, горожанка она или крестьянка. Лица обеих были серьезными.

— Подождите минуточку, — тихонько сказала Тху Лан женщине и подошла к Хьену.

— Я ведь тоже несу ответственность за охрану революции, — начала она тихо, повторяя слова, сказанные Хье-ном у нее дома. — Речь идет о бывшем офицере, он откуда-то бежал и сейчас прячется в одном из местных кафе. Впрочем, эта женщина сама вам все расскажет.

— Спасибо, — сказал Хьен, — только почему вы мне сразу об этом не сказали?

— Не хотела отвлекать, к тому же и сейчас еще не поздно. Пу, на этом моя миссия закончена, давайте я вас познакомлю…

Хьен поздоровался с женщиной легким кивком головы.

— Вы могли бы рассказать обо всем поподробнее? — попросил он.

— Да, конечно, только лучше бы нам найти более подходящее место…

Через полчаса женщина уже сидела перед Хьеном в здании, которое занимала его рота. Хьен, налив в чашку чай, поставил ее на блюдце и придвинул к гостье.

— Прошу!

Женщина подняла глаза. Она была очень худа и к тому же выглядела удрученной, казалось, ее терзала какая-то затаенная боль. Узенький белый шарфик кольцом охватывал ее шею и двумя длинными концами падал на темно-вишневое, как монашеская ряса, аозай. Если б не траурный шарфик[16], ее можно было бы принять за монахиню.

— Эта девушка посоветовала мне обратиться к вам, я послушалась и пришла в клуб, — монотонным, бесцветным голосом начала она, доверчиво глядя на Хьена. — Прежде всего я хочу сказать вам вот что: сбежавший офицер, он, но-видимому, что-то замышляет, — мой бывший муж, у меня от него было двое детей. Но не заставляйте меня вспоминать прошлое. Я недавно вернулась из Нячанга и зашла к одним старым знакомым и там, через шесть или семь лет, снова столкнулась с ним лицом к лицу. Я знаю, что он удрал из вашего лагеря. Он не задерживается подолгу на одном месте, но мне стало известно, где он будет сегодня ночью и куда двинется дальше. Он человек опасный. Не думайте, что я говорю так, чтобы свести личные счеты. И прошу вас, ни сейчас, ни потом не расспрашивайте меня о моей жизни. Подозревать меня тоже ни в чем не надо. Я просто очень несчастна, а сегодня пришла к вам с единственной целью, как и сказала вам эта студентка, — помочь революции. Я расскажу вам все, что знаю, но только вам одному, без свидетелей, писать я тоже ничего не буду.

— Вы приняли постриг в одной из пагод?

— Будет лучше, если вы вообще не станете меня ни о чем спрашивать. Я просила вас отнестись ко мне с доверием, не надо меня ни в чем подозревать. Считайте, что это мое условие.

Женщина помолчала.

— Вы все еще не доверяете мне? — продолжала она, — Хорошо, отвечу вам: да, я приняла постриг. Но то, что заставило меня приехать сюда из Нячанга, относится к мирской жизни. Я тревожилась, хотела узнать, что стало с моими двумя дочерьми. В пагоде я уже целых семь лет… Нет, не могу, извините…

Потом, успокоившись, она рассказала Хьену все, что ей было известно о планах бывшего мужа, где его искать, написала точный адрес, даже объяснила расположение улиц.

* * *

На чердаке дома помер сто двенадцать-бис, в тупичке, примыкавшем к одной из многолюдных улиц, в углу тесной деревянной надстройки, служившей хозяину кафе местом хранения алтаря предков, сидел уже известный нам майор, шарф по-прежнему окутывал его шею.

Снизу донеслось шлепанье деревянных сандалий по кирпичному полу, и вслед за тем заскрипели ступеньки лестницы. Майор носом потянул воздух — запахло кофе. Лысый толстяк с заплывшими глазками внес дымящуюся чашку, под мышкой у него был зажат какой-то сверток.

— Вот все, что вы просили. — Толстяк поставил чашку и положил сверток.

Майор не торопясь ложечкой размешал кофе, отхлебнул немного.

— Когда можно идти?

— Ближе к комендантскому часу. Лучше всего в двадцать два тридцать.

— А помер лодки?

— 9033-икс. Запомнили?

— 9033-икс.

— План прежний. Напоминаю: сверток держите в левой руке, шарф завяжете так, чтобы походило на девятку то есть чтоб на грудь падал длинный конец. Встретит вас молодой человек на небольшой джонке. Он возьмет вас на борт. Ночь проведете на джонке, утром будете на месте.

Майор продолжал смаковать кофе. Потом закурил дорогую сигарету, поднял сверток и, взвесив его на руке, заметил, что он слишком легкий.

— Мой кольт здесь? — сразу же спросил он.

— Вам нельзя иметь при себе оружие, пока вы не доберетесь до реки. Это опасно, да и вообще ни к чему.

— Где же вы его припрятали?

— Там, на лодке. Как только окажетесь на ней, вам его отдадут.

— Благодарю. — Майор крепко пожал толстяку руку. — Возвращайтесь к своим клиентам!

Ровно в двадцать два пятнадцать майор, держа сверток под мышкой, спустился вниз и по тесному, грязному и заваленному отбросами проходу, идущему вдоль стены, выбрался на улицу. Окна кафе ярко горели. Майор как ни в чем не бывало вошел внутрь, быстрым взглядом окинул посетителей, неторопливо попивавших кофе за столиками, и спросил себе молока со льдом. Залпом выпив стакан, он подошел к стойке расплатиться. Хозяин, тот самый толстяк, отсчитывая сдачу, незаметно придвинул к нему толстую пачку денег. Майор ловким движением спрятал деньги в карман и еще раз крепко тряхнул толстяку руку.

Выждав, пока майор отойдет достаточно далеко от кафе, толстяк, облегченно вздохнув, бросился в комнату за стойкой, где его жена, худая женщина с недовольным лицом, мыла посуду.

— Ну, всего через каких-нибудь полчаса наш нахлебничек угодит им прямо в лапы! Можно наконец перестать трепыхаться!

У берега Ароматной, в том самом месте, где, по словам хозяина кафе, его должны были встречать, майор увидел множество теснившихся лодок. Налетавший ветер задувал огоньки керосиновых ламп, светившихся под навесами лодок, приносил оттуда на берег голоса, музыку и громкий, похоже, пьяный смех. Майор придержал на груди развевающийся конец шарфа. Он вдруг почувствовал озноб и спросил себя: а что, если все сорвалось и его никто не встретит? До комендантского часа оставались считанные минуты.

Он посмотрел на человека с винтовкой — по Новому мосту под фонарями прохаживался часовой, солдат армии Освобождения, — и сердце у него ушло в пятки. Вот уже почти месяц прошел с тех пор, как ему удалось бежать. В одну из ночей на переходе в Куангчи он вместе с другими пленными оказался в разбомбленной пагоде. Прикинувшись, что у него заболел живот, он попросился выйти справить нужду. Часовой, побоявшись, что он того и гляди осквернит пагоду, позволил ему выйти. Первый раз он вернулся и улегся спать, но поближе к рассвету сбежал. Он скитался много дней по лесу, прятался в заброшенных постройках, пока наконец ему удалось вернуться в город. И тут его почему-то больше всего поразил именно часовой с винтовкой на мосту Чангтиен, и точно так же, как сейчас, упало сердце. Но тогда у него хотя бы сохранялась еще какая-то дикая, слепая уверенность в том, что пусть будет сдан даже сам Сайгон, но Четвертая зона — плодородная долина по ту сторону Девяти Драконов[17] и Кантхо, который он привык любовно называть «Западной столицей», никогда не будут потеряны.

А сейчас, куда податься сейчас? На что надеяться? Может, настал момент воспользоваться наконец, как простой веревкой, этим шарфом, который завязан вокруг шеи? Но в страхе смерти, как утопающий хватается за соломинку, он рад был любой возможности и поверил хозяевам кафе, «красным снаружи, голубеньким внутри», тем, кто смирился с новым строем, но не утратил надежды на возвращение старого. Ненадежная, слабая это была опора, но ежели и ее лишиться, превратишься в одинокого затравленного волка, который боится даже собственной тени, ему и смерть покажется избавлением. Он жалел об одном — что уезжает, так и не взглянув напоследок на свой дом где некогда он провел столь счастливые дни с красавицей женой и любимым сыном.

Небольшая джонка, выскользнув из темноты, пристала к берегу прямо около него, и он с горечью и облегчением шагнул в нее, кивком головы поздоровавшись с молодым лодочником.

— Простите, вы какой номер ждете? — приглушенным голосом спросил парень.

Майор ответил.

Джонка под номером 9033-икс, которая должна была отвезти его в К., местечко в горах за усыпальницей Минь Манга[18], ничем не отличалась от других стоявших здесь лодок. Команда ее состояла из трех крепких парней, один из них и подвел ее к берегу; на лодке был деревянный навес и маленький, не больше клетки для птиц, алтарь предков, пристроенный за брусом рулевого весла. Хозяин кафе предупредил, что у лодочника есть настоящее, а не фальшивое разрешение на порубку и перевозку леса.

— Ну как, братья по оружию, недоразумений не было? — весело спросил майор, угощая парней сигаретами.

— Да нет, — ответил самый высокий, — забирайтесь под навес, отдыхайте. Мы хотим отойти прямо сейчас, не дожидаясь комендантского часа.

— Мне тоже сдается, что так будет лучше. Скажите только, где мой кольт?

— Здесь, — ответил высокий, — он у меня, буду охранять вас в пути.

Непривычный северный говорок и лицо высокого парня, чем-то неуловимо знакомое — он успел разглядеть его, когда лодка отходила от берега, в отбрасываемом на воду свете лампиона, — насторожили майора. «Вуду охранять вас в пути», — снова послышалось ему, и буквально в эту минуту память подсказала ему: высокий парень — тот самый раненый «вьетконг», который вел Шиня через двор школы в Тхуанане, где майор вместе с другими пленными ожидал переброски в Куангчи.

Сомнений быть не могло, он оказался в ловушке. Решение бежать пришло молниеносно. Стрелой метнулся он к борту, выбросив сжатый кулак прямо в лицо высокому парню. Тот успел подставить майору подножку. Майор растянулся на дне лодки, уткнувшись лицом в настил, но успел подняться и уже отрывал чью-то руку, крепко ухватившую его за концы шарфа, когда получил от высокого первый сокрушительный удар в челюсть. Тут же последовал второй — в переносицу, так что искры из глаз посыпались. Майор упал.

Джонка под номером 9033-икс спокойно двинулась вверх по течению Ароматной и стала у пристани — той самой, что несколько дней тому назад расчистили бойцы из роты Хьена, чтобы было где искупаться и постирать. Здесь от реки было ближе всего до гарнизона.

В свете лампиона, стоявшего на пристани, Хьен внимательно разглядывал лицо пленного, которого бойцы выводили из лодки. Неожиданно ему показалось, что он обнаруживает какие-то черты сходства с мальчиком, но он отогнал от себя эту мысль.

После того мощного удара, которым он уложил в лодке майора, всю ночь болела недавно зажившая рана на руке. Не дождавшись рассвета, Хьен встал и пошел в дальний конец флигеля, где в одной из пустых комнат был заперт пленный. Хьен несколько раз прошелся перед дверьми, а потом, повинуясь какому-то безотчетному чувству, направился в комнату к Тхангу. Под солдатским москит-ником сладко спал Шинь. Хьен смотрел на лицо спящего мальчика, а в памяти упорно всплывало лицо пленного. Что, если и в самом деле человек, запертый через несколько комнат отсюда, отец мальчика? Хьена вдруг ошеломило поразительное сходство — тот же рисунок тонких, с опущенными уголками губ…

* * *

Майор тоже не сомкнул за ночь глаз. Как он был зол на себя! Простительно ли такому, как он, старому, обстрелянному волку, попадать в подобные ловушки! Нет, слишком уж он доверился «своим» людям. Никому нельзя верить. Но отчего в последнее время он только и делал, что совершал одну ошибку за другой? Запас веры в себя иссяк. Он чувствовал себя медузой, выброшенной на песок под палящим солнцем.

Майор резким рывком поднялся и, сцепив за спиной руки, зашагал по комнате. В памяти одно за другим всплывали лица некогда близких, преданных ему людей. Если б была возможность вернуться в кафе, он с наслаждением перерезал бы глотку его хозяевам — толстяку и его костлявой женушке, так подло его предавшим. Да и с первой своей женой тоже не преминул бы поквитаться. Пропади оно все пропадом!

Он снова нервно забегал по комнате и вдруг замер у окна — сквозь щели жалюзи в свете еще горевших фонарей он увидел приближающегося к флигелю вчерашнего высокого «вьетконга». С ненавистью смотрел майор на его юное лицо и высокую фигуру. «Неужели и моей жизни, и роду моему суждено прекратиться от руки этого сосунка? — с горечью думал он. — И я, и мой сын сейчас в его власти!»

Он метался так до самого рассвета. Утром молодой боец принес ему завтрак и отвел в одну из комнат флигеля. Малорослый «вьетконг»-санитар, который вел Шипя за руку во дворе приемника пленных в Тхуанан — майор его хорошо запомнил и потому сразу узнал, — чем-то смазал ему припухшую ссадину под глазом. Потом его отвели в соседнюю комнату, где за столом поджидал «сосунок». Майор поспешил поздороваться, наклонив голову и ссутулив плечи.

— Садитесь, — тихо сказал тот и показал на табуретку, стоявшую у стены.

Едва майор опустился на низкий табурет, как в комнату снова вошел санинструктор, за руку он держал Шипя.

Мальчик, ни о чем не подозревая, тащил за собой на бинте железную катушку. Он дошел до середины комнаты и уже хотел было повернуться и уйти, но тут заметил человека, чем-то очень знакомого, шею которого обматывал шарф его отца. Майор же побледнел и замер. Вот он, конец, очная ставка с самой судьбой. Мальчик увидел, как человек вскочил с табурета и, тяжело дыша, прислонился спиной к стене. Высокая крепкая фигура, припухшее усталое лицо, под глазом смешно намазано красным — мальчик продолжал с интересом разглядывать его. Почему на нем отцовский шарф? Ах, ведь это же он, его папа, кто же еще! И он с криком «папа!» бросился к мужчине и крепко обхватил его обеими руками.

Любые уловки оказались бы теперь тщетны, и волчий взгляд смягчился, скользнув вниз, на фигурку ребенка.

— Это действительно ваш сын? — услышал он вопрос и, подняв голову, был удивлен, не найдя ни тени торжества на лице только что снова одержавшего над ним верх «вьетконга», наоборот — лицо это выглядело скорее печальным. Молодой военный, отодвинув стул, встал и вместе с санинструктором вышел из комнаты.

Глава X

Оу поверила объяснениям Хьена и Чатя. Как ей не повезло — Нгиа, оказывается, вот уже несколько дней в командировке, и она с ним не сможет повидаться. Хорошо хоть, что удалось найти Хьена, Чатя и остальных бойцов из К-1.

Солнце начало клониться к закату, когда Оу вернулась на другой берег. Здесь заметно прибавилось грузовиков и автобусов, высадивших на берегу Ароматной новые толпы народа, — специальное управление занималось перевозкой беженцев, возвращавшихся в родные места. Взрослые, дети, все они были жителями Куангчи и теперь возвращались домой из южных, только что освобожденных провинций. Берег сейчас походил на большой рынок, впрочем, никакому рынку, пожалуй, не спилось царившие тут столпотворение и суета. Тех, кто прибыл сюда несколько дней назад и вынужден был пока задержаться здесь, было несколько сотен семей. Они успели обосноваться поближе к деревьям, устроив для себя некое подобие палаток. Пестрые, полосатые, брезентовые, из всего что только ни попадется под руку, самодельные палатки эти укрывали от тумана, но никак не могли защитить от палящего зноя. Здесь были мужчины, голые по пояс, с дочерна опаленными солнцем спинами, одни — забывшиеся в тяжелом сне, другие — неподвижно сидящие, уставившиеся в одну точку, не замечающие гудящего вокруг роя мух; женщин, чьи покрасневшие от солнца, с воспаленными глазами лица выражали терпение и покорность, непременно окружала толпа ребятишек — от едва начавших ползать до подростков, рядом с которыми сами эти женщины выглядели старшими сестрами. Дымили, заволакивая округу, переносные печурки, на веревках, протянутых от палаток к деревьям, сушилось белье.

Приподняв рукой одну такую веревку, на которой сохло, наверное, штук двадцать пеленок, Оу проскользнула к крохотной хибарке, наспех сколоченной из кровельного железа и досок. Оттуда доносился плач младенца. На солнцепеке в центре небольшого клочка земли, усыпанного банановыми листьями, служившими вместо оберточной бумаги, кожурой, жмыхами сахарного тростника и прочими отбросами, красовались расставленные кем-то деревянные стулья. Оу прошла прямо к дереву, которое эти два дня служило кровом для нее и для Линя, ее возлюбленного. Однако ни Линя, ни его кресла, обитого красной шерстяной тканью, она не увидела. На этом месте расположилась целая семья, по всей видимости приехавшая только сегодня, и выросла еще одна палатка — наполовину из брезента, наполовину из досок. Из нее согнувшись вышел мужчина в полосатой, как арбуз, гимнастерке, в руках он держал глиняную корчагу, полную битой посуды, наверное собирался выбросить все это в реку.

— Скажите, вы тут парня никакого не видели? — спросила Оу.

— Нет, не видел, — ответил тот.

— Как это не видел! Он же тебе свое место уступил для палатки! — раздался женский голос из хибарки, где плакал младенец, — Девушка, иди сюда, твой паренек оставил у меня вещи и велел тебе дожидаться здесь. Скоро будет.

Чемодан и узелок — вещи Оу, единственным багажом Линя было обитое красной шерстью кресло. Оу не знала, куда это сейчас девать, и попросила женщину пока подержать у себя. Та легко согласилась, дружелюбно кивнув, хотя в тесной хибарке и так умещалась только одна кропать — узлы, остальную мелочь пришлось запихать под пес, а швейная машинка так и осталась стоять снаружи. Оу почувствовала благодарность к этой доброй женщине.

— Вы из каких мест? — поинтересовалась она.

— Из Золиня, а ты?

— Из Чьеуфу. Вы давно здесь?

— Два дня…

Оу с сочувствием посмотрела на свою землячку. Та, видимо, дней десять, самое большее пятнадцать как родила и была еще очень бледной и слабой. Однако было видно, что она не из тех, кто привык хныкать. Сидя в уголке кровати, она баюкала завернутого в пеленки младенца и мягко улыбалась Оу:

— Ты и этот парень, вы оба такие молоденькие!

— Да, — смутилась Оу, — он всего на год старше меня, а мне восемнадцать.

— И давно познакомились?

— Мы из одной деревни, росли вместе!

— Ах вот как!

— Но сейчас мы… ну, в общем, встретились месяц назад.

— Очень славный паренек! Похоже, он у них в солдатах служил?

— Да, в Первой дивизии. Он помогал подпольщикам в Куангчи, и его схватили, но, поскольку никаких доказательств не было, его продержали в тюрьме несколько месяцев, а потом отправили в военное училище. А только вышел из училища, как его ранили. Думали даже, что он убит. Мародеры его дочиста обобрали, отняли и деньги, и документы. Когда он оказался в госпитале в Дананге, у него ничегошеньки не было, да и знакомых там никаких. Я совершенно случайно узнала, что он там, назвалась родственницей, и мне его отдали.

— Похоже, вы влюбленные?

Оу зарделась. Не зная, куда деваться от смущения, она заторопилась на реку и забрала с собой купаться старших детей этой женщины. Освежившиеся и веселые, они все вместе, оживленно болтая, вернулись к хибарке.

— А где ваш муж? — спросила Оу у женщины.

— Он…

По ее словам, он остался на подпольной работе в Золи-не и последние два года безвыездно провел там. Оу смешалась, ей было неловко взглянуть этой женщине в лицо, словно она сама оказалась в такой ситуации. У нее не хватило смелости выдавить из себя хотя бы слово, а на младенца она и подавно избегала смотреть. «Что же такое? Кто же отец этого малыша?» — растерянно думала она.

* * *

Вернулся Линь, на ходу протягивая Оу небольшой газетный сверток. Открыв его, Оу обнаружила горячий разрезанный надвое хлебец, между половинками которого лежали куски мяса.

Линь вынес из хибарки красное кресло и остановился, оглядываясь по сторонам, в поисках свободного местечка — но всюду, куда ни глянь, было полно народу: тут устраивались на ночлег, там готовили ужин. Почти потеряв всякую надежду найти что-то хоть мало-мальски подходящее и словно трон неся над головой свое красное кресло, Линь принялся бродить с места на место. Оу шла за ним. В конце концов им удалось пристроиться возле фонтана, где отлитые из бронзы пухлые голенькие мальчуганы, стоя спиной друг к другу и озорно придерживая рукой свой «перчик», изливали в чашу фонтана радужные, светлые, искрящиеся под солнцем струи.

Линь так заботливо и с такими церемониями усаживал Оу в кресло, что она от смущения едва не выронила из рук хлебец с мясом.

Солнечные лучи над Ароматной зажглись густым золотом и тут же быстро погасли. Воды реки стали зеленоватыми, цвет их постепенно густел.

Оу и Линь принялись за хлебцы — это был весь их ужин. Вокруг не замолкал шум, смех, разговоры — людям, после долгого отсутствия возвращавшимся в родные края, было о чем поговорить. Слева, со стороны высокого дерева, неслись громкие вздохи какой-то женщины, плач малыша и визг расшалившейся детворы; а все кругом обжигали своим горячим дыханьем беспорядочная толкотня и суета переселенцев и истомленные зноем летнего дня земля и небо.

Оу и Линь уже доедали хлебец, когда вдруг откуда ни возьмись появился маленький буйволенок — видно, его везла с собой какая-то семья — и принялся бродить по лужайке среди отбросов. Буйволенок несколько раз обошел вокруг чьей-то яркой палатки, с самым забавным видом ее разглядывая, настороженно прядая ушами, прислушался к раздавшемуся внезапно автомобильному гудку и храбро боднул столик со швейной машинкой. Оу вскочила и пошла навстречу буйволенку, протягивая ему остатки хлебца. Буйволенок, широко расставляя все четыре ноги и высоко задрав короткий хвостик, пресмешно прыгал перед ребятишками. Оу сунула кусочек хлебца прямо в его коричневый, полный маленьких белых зубов рот, легонько потрепала по крутому упрямому лобику, и буйволенок тут же послушно потянулся за ней и доверчиво улегся у ее ног.

— Садись, посиди немного, — тихо сказала Оу Линю, отодвигаясь в самый уголок кресла.

— Нет, не надо, сиди спокойно. — Линь остался с задумчивым видом стоять позади, облокотившись на спинку.

— Я постою, — Оу встала, — а ты отдохни, а то ноги устанут.

— Нет, — Линь положил руку ей на плечо, — сиди, тебе говорят, я не устал.

— О чем ты задумался?

— Попробуй, может догадаешься?

— Да нет, я часто тебя не понимаю, — сказала Оу, поглаживая смирно лежащего у ног буйволенка. — Лучше ответь, веселые у тебя мысли или пет?

— Веселые. Пытаюсь представить себе, будто ты не швея из Дананга и не девочка из крестьянской семьи в Куангчи, а я не несчастный, забритый в вояки парень.

— И кем же ты меня в своих мечтах сделал?

— Ты — принцесса, путешествуешь и случайно оказалась в этом городе как раз в тот момент, когда город начал менять кожу.

— Не хочу быть принцессой!

— Что ж, тогда остается признать, что мы всего-навсего две песчинки, поднятые ураганом!

— Вечно тебе все не так! Вот несносный! Нет тут ничего веселого…

— Ну вот! Живем в такую минуту, о которой в старых книгах сказали бы: светопреставление! И мы с тобой именно в середине светопреставления встречаемся и влюбляемся друг в дружку…

— Ой, ну прямо как старичок рассуждаешь! Скажи лучше, что делать, когда домой вернемся? Если Нгиа и Кук поженились, значит, мы тоже родственники?

— Ну и что? Имеем полное право жениться, никаких таких обычаев нет, чтобы этому препятствовали!

— А ты меня и в самом деле любишь?

— Люблю. — Линь положил руки ей на плечи, и Оу вновь ощутила, что у него на левой руке осталось всего два пальца. Она осторожно погладила эту руку.

— Тебе больно?

— Нет. Прошло четыре года, болеть уже не может. Ты боишься сделать мне больно, поэтому так осторожна? Знаешь, четыре года назад, когда тот солдат выстрелил и попал мне в руку, у меня было точно такое же ощущение, как только что, когда ты ее погладила, — пальцы вдруг точно обожгло, а боли я никакой не почувствовал.

— Ну вот, опять ты придумываешь. — Оу выпустила его руку и обняла за плечи.

— Да нет же, не придумываю, правда так было. Наша группа уже выполнила задание и отходила, и возьми тот солдат немного правее, я наверняка почувствовал бы это жжение в спине, как раз там, где сейчас лежит твоя рука!

— Хватит, замолчи, от твоих слов жутко делается!

— Но ведь так бы и случилось! — Линь удержал руку Оу, которую она непроизвольно отдернула. — Это его величество случай, на войне такое может произойти в любую минуту. Если бы волей этого случая четыре года назад были бы покончены мои счеты с жизнью, не случилось бы другого, гораздо более худшего.

Оу резко обернулась к нему. Ее глаза, казавшиеся в сумерках огромными, были полны испуга.

— Что ты хочешь сказать?

Линь долго молчал, потом, сев на землю у ног Оу рядом с дремавшим буйволенком, ответил:

— Сама должна догадаться. У нас ведь вся семья революционная. Отца и мать каратели убили, я с малых лет с подпольщиками был связан. А сейчас что? Вот смотри, свидетельство об освобождении, выданное революционным комитетом.

Оу ласково положила руки ему на плечи:

— Успокойся, ты никогда не был их солдатом, слышишь?!

— Но ведь это же было, было!

— По принуждению. Но сам ты всегда был с нами. Я знаю, какой ты!

— Но об этом знаешь только ты одна! Этого мало…

— Ничего, скоро узнают все.

— Ладно, пока для меня достаточно и тебя одной.

Оу смотрела, как он гладил буйволенка, по-прежнему послушно лежавшего у ее ног.

— Был такой случай, я тогда еще совсем мальчишкой был, мы действовали в городе Куангчи, и нам всем пришлось переодеться в форму марионеточных солдат. Так вот, когда они отправили меня в военное училище и я надел их форму, мне все казалось, что я опять переодетый, как тогда.

— Тебя долго держали в тюрьме?

— Три месяца, а потом медицинское освидетельствование и училище. Я тогда все время себя спрашивал: просто по подозрению меня взяли или прослышали о готовящемся нападении на полицию? Оказывается, им просто солдат набрать надо было.

— Конечно, тебе надо было бы бежать. Только, наверное, это было очень трудно?

— Естественно, однако невозможного нет, и при большом старании это удалось бы сделать. Но у меня такая мысль созрела: что, если остаться, посмотреть как бы изнутри, что у них изменилось, ведь тогда объявили о вьетнамизации войны? Недаром же я разведчик! И точно, в училище я узнал много полезного — и про повое вооружение, и про новую тактику… Прости, но не будем больше об этом — и говорить-то тошно, об училище этом как о каком-то аде вспоминаю…

— А разве после было легче?

— Как сказать. В части я пробыл всего полмесяца, стояли в джунглях, на ключевых позициях, к западу от Тхыатхиена.

Помолчав немного, Линь снова продолжил:

— Вот там-то я и ощутил весь трагизм своего положения. Ведь на другой стороне были свои — мои товарищи, наши бойцы. Мы с одним солдатом сговорились, ему лет сорок уже было — он сам из Фуванга, крестьянин, — хотели прощупать остальных и устроить что-нибудь. Больших усилий не потребовалось бы. Мало найдется армий, где солдаты так легко поддавались бы панике и так бы верили всяким предрассудкам! Смешно сказать, не успеет солдат вырыть окоп, как уже ищет кусок фанеры или картона, чтобы устроить алтарь предков — молится, чтоб его пули стороной обходили… Да еще и украсит этот алтарь по-всякому…

* * *

— Подожди, кажется, это та женщина плачет, у которой мы вещи оставили. — Оу обернулась назад и настороженно прислушалась.

— Как. Ты ничего не поняла? Мужчина в гимнастерке, которому я уступил место для палатки, ее муж, — ответил Линь. — И у них было серьезное объяснение.

— Что?! — удивилась Оу. — Мне она сказала, что ее муж в Золине.

— Не думаешь же ты, — засмеялся Линь, — что младенец родился от человека, который несколько лет безвылазно сидит в Золине?

— Да, теперь, кажется, понимаю… Только мне она все равно симпатична.

— Хорошим людям, как правило, не везет. Сама знаешь, сколько сейчас разбитых семей. Все понятно: жены, спасая детей, уходили от обстрелов и бомбежек туда, где потише, а мужья оставались защищать освобожденные зоны. А женщин, бежавших на Юг от бомб, вынуждали заводить себе новых мужей — то прельщая каким-нибудь жалким добром, то заставляя силой…

— Наверное, и она так — бежала, а потом нашла себе нового мужа. А теперь небось раскаивается и решила вернуться к первому.

— Угу, только это не все. Новый муж бросился вдогонку и умоляет вернуться к нему. Они сегодня всю ночь и целый день только и делали, что выясняли отношения. Посмотрим, что она к утру решит — поедет дальше, в Золинь, или вернется?

* * *

К западу от шоссе появлялись и пропадали вереницы холмов. Небо было светлым, а утренний воздух — таким прозрачным и легким, что цепи гор и джунгли точно приблизились сюда, к шоссе, и над всем этим разливался мягкий, казавшийся искусственным свет. Над плавно изгибавшейся линией холмов тут и там поднимались дымки темно-фиолетовых или оранжевых сигнальных костров. Там, где было море, у одной из высоких дюн полыхал большой пожар, мерцающее зарево охватывало край неба.

Шедшие порожняком «ЗИЛы» одной из воинских частей рано утром заехали в Хюэ забрать беженцев, возвращавшихся в Куангчи, и теперь, переполненные людьми и вещами, неслись по шоссе номер один. Тентов и навесов на них не было. Тесня людей, громоздились в открытых кузовах груды нехитрого скарба — столы, стулья, небольшие домашние алтари, даже вывески и прочее добро — от ведер до метелок.

В управлении, занимавшемся перевозками, беженцев привыкли делить на три категории: тех, кто оставил родные края несколько десятков лет тому назад, тех, кто ушел в семьдесят втором, и тех, кто бежал в марте этого года. Вот этим-то третьим и выпала самая нелегкая доля: проделать безумно трудный путь дважды, туда и обратно, постепенно побросав по дороге все свои вещи.

Когда машины проезжали через обгоревший, захватанный языками пламени деревянный мост, Линь — они с Оу были на одном из этих «ЗИЛов» — повернулся к девушке и пошутил:

— Ну вот, въезжаем в Куапгчи, отныне ты больше по принцесса!

— Кого же ты теперь намерен из меня сделать? — засмеялась Оу.

— Стань снова девушкой из Куангчи, сноровистой в поле и ловкой на лодке! — Линь подхватил свое кресло и, высоко подняв его над головой, швырнул этот трон через ограду моста прямо в реку. Оно пошло ко дну не сразу, отце какое то время продолжало покачиваться среди ряски и пузырей под формами моста.

Они стояли, поддерживая друг друга. Оу ощупью отыскала раненую руку Линя, крепко сжала ее. «ЗИЛ» мчался по асфальту шоссе вперед, на север. По обеим сторонам убегали назад последние деревеньки и желтоватые поля.

Линь и Оу, хмурясь, с горечью смотрели на подступавшие к шоссе склоны песчаных холмов, покрытые рыжей сухой травой. Пейзаж сразу резко изменился, в нем появилось нечто очень характерное лишь для этого столько вынесшего, видевшего столько крови и огня края. На горячих песках раскинулись территории бывших концлагерей: Зоми, Зоха, Чьеуай, Чьеутхыонг. Линь читал их названия на огромных деревянных щитах, стоявших вдоль шоссе, и думал о том, что там, дальше, будет еще много таких же зон, концлагерей и стратегических деревень, в которых томились его земляки. Машины бежали среди песков, на которых стояли приземистые домишки, крытые железом, то зеленым, то светлым, почти белым, сверкавшим на солнце так, что издали казалось — это вода. Тут не попадалось ни одного деревца и все вокруг было сплошь одного белого цвета. Единственным украшением этой обнаженной, выставленной на всеобщее обозрение жизни были неизменные ряды колючей проволоки, вместе с бамбуковыми плетнями опоясывающие зону.

И всюду, далеко-далеко, вплоть до каменистых склонов на западе и песчаных пещер на востоке, картина оставалась одинаково однообразной. Сменяли друг друга пустые лагеря, бывшие обиталища живых, и кладбища — обители мертвых. Все это отчетливо выделялось под ослепительным, точно стеклянным небом, небо тоже было белесым, словно и там, наверху, был один песок. Земля, и без того пустынная, стала еще пустынней, людей здесь не было — все давно уже ушли в освобожденные районы или в южные провинции, лишь изредка можно было увидеть одну-две бредущие вдоль дороги фигуры. И повсюду, на всем огромном пространстве, бросались в глаза красные, как сурик, бугорки — краснозем из Бьенхоа, который покупали и привозили сюда, насыпая на могилы, чтобы их не заносило песком, — и оттого обитель мертвых под ярким солнцем гляделась намного веселее и радостней обители живых.

Начиналась духота. А вскоре на смену ей пришел и зной — огненный, обжигающий, пресловутый зной Куангчи. И тут началась страшная тряска. Снаряды вырыли в асфальте глубокие ямы, и машинам приходилось нырять в них. в некоторых местах лента шоссе вообще была разорвана надвое. Линь поспешил обернуться и вскинуть руки, поддерживая сложенные горой вещи, вот-вот готовые свалиться всем на голову. Оу присела у его ног, рядом с женщиной из Золиня.

— А вчера вечером я думала, что вы не поедете, — со смущенной улыбкой призналась она женщине, беря у нее ребенка.

— Ох, как трясет! — Женщина покрепче обняла сидевших рядом двух старших детей. Оу внимательно смотрела на детские личики, пытаясь представить себе, как может выглядеть первый муж этой женщины.

— А тот мужчина, ну вчерашний, он уехал к себе или пока ждет? — снова спросила она.

— Уехал, наверно!

— У него тоже семья есть?

— Сейчас это не имеет значения.

— Он вас очень любит?

Женщина не ответила.

Трясти стало меньше, зато усилилась жара. Линь вместе с другими укладывал рассыпавшиеся вещи.

— А если не все будет гладко, тогда вы вернетесь? — спросил он у женщины из Золиня, закончив возиться с вещами.

— Как это?

— Допустим, не признает вас?

— Я думала об этом. — На ресницах у женщины блеснули слезы. — Не знаю, чего и ждать… Может, что присоветуете?

Линь промолчал, за него ответила Оу:

— А я уверена: раз он наш, значит, у него должно быть щедрое сердце…

Женщина поправила выбившуюся прядку волос, смахнула слезы, в лице ее появилась смелость, решительность.

— Думала я, ребята, много думала и решила: будь что будет, но я вернусь, и родных повидаю, и односельчан, все вместе и деревню нашу поднимем. А вы, — спросила она, — вы, наверное, как вернетесь, так сразу и поженитесь?

ЧАСТЬ IV

«…Едут!»

Глава XI

— Только теперь я оценил всю прозорливость наших «дедов» там, наверху. — Политрук Хонг повернулся к своему попутчику, — А ведь когда решался вопрос о «брешах», мне упорно казалось, что в одном из звеньев, где-то пониже, засели правые уклонисты.

— Хорошо еще, что только казалось, — отозвался сосед, секретарь уездкома. — Вам в провинции все же понятней было, вы повыше, а вот на местах, скажем, в уезде или, еще лучше, в волости — там открыто недоумение выражали. Одни совсем растерялись, другие рапорта об уходе подавали. Как в глаза смотреть людям, не знали. Большое было недовольство. Доходило до того, что в некоторых волостях наших работников в открытую обвиняли в том, что из-за них потеряли часть территории.

Теперь об этом говорить было легко и просто, однако в свое время здесь вопрос о «брешах» был самым болезненным. Двадцать восьмого января семьдесят третьего года с семи часов утра, в соответствии с Парижским соглашением, обе стороны — и мы, и неприятель — обязались прекратить огонь, что и было сделано. На пограничных линиях незамедлительно поднялись флаги. Тогда же тысячи наших партизан и партийных работников, те, кому несколько месяцев назад или прямо ночью двадцать седьмого удалось пробраться в тыл врага, подняли наши флаги почти над всеми деревушками южнее Чьеуфонга и севернее Хайланга, превратив территорию, отошедшую к неприятелю, в настоящую «леопардовую шкуру». Так образовались «бреши».

Но уже через несколько дней неприятелю удалось обнаружить слабость наших сил на «брешах» — там оставались только плохо вооруженные партизаны и незначительное число бойцов региональных частей. Неприятель сразу же предпринял наступление, предварительно отрезав дороги к нашим ключевым позициям. Сложившаяся ситуация поставила нас перед необходимостью выбора: либо продолжать оборону и направить сюда подкрепление, либо уйти из этих мест.

Здесь, в провинции. были единодушны: направить к «брешам» на усиление подразделения регулярной армии. Однако в центре это мнение не одобрили.

— Да, тогда мы только-только отбили порт Кыавьет, — продолжал секретарь уездкома. — Если бы, в довершение к этому, по-прежнему сохранялась напряженность и в «брешах», их терпению пришел бы конец, и, чего доброго, опять начались бы бои. А раз так — значит, прекращение огня как таковое просто не состоялось бы.

— Да, — кивнул Хонг, — тогда и Парижское соглашение утратило бы свой смысл. Вот вам наглядный пример того, как частный вопрос может перерасти в общий, глобальный. Это был, что называется, ход конем! Такое можно по достоинству оценить лишь в эндшпиле. Здорово наши там, наверху, сработали!

— Да уж, не то что мы — носом в землю уткнулись и вокруг ничего не видим. Поддайся тогда минутной слабости, и неизвестно, что бы потом из этого вышло. Может, и сегодняшнего дня бы не было!

«Джип» Хонга мчался по узкой дороге — все местные дороги соединялись в единую систему, и по любой из них можно было попасть на шоссе, идущее на юг.

Вьен, сидевший сзади, скрестил на груди руки и, прищурившись, о чем-то сосредоточенно думал. Он был опытным работником, ему перевалило за пятый десяток, а на вид казалось и того больше — скорее всего, оттого, что был он невысок ростом, да и сложения далеко не богатырского. И однако у намного более молодых и полных сил людей, когда они общались с Вьеном, не оставалось ощущения того, что они говорят с пожилым человеком. Его медлительность и тихий голос только поначалу могли ввести в заблуждение, настолько всегда будоражили собеседника мысли, которые он высказывал.

«Вот так-то, — думал он сейчас, — революция — это подлинное искусство, искусство созидания будущего. А победа ее, как и всякая другая победа, не приходит по воле счастливого случая, ее подготавливают заранее, тщательно и прозорливо. Жизнь все расставит на свои места. Что посеешь, то и пожнешь…

Ну, а что же будет теперь? — спрашивал себя Вьен. — Вот освободили всю страну, что же будет дальше? Что можем мы сделать сейчас для нашего будущего? Сможем ли мы создать его таким, каким видели его в мечтах Хо Ши Мин и миллионы других людей? Каким сделаем мы будущее нашего родного Куангчи? Сколько здесь, в этом крае, пролито крови и пота…»

«Джип» выскочил с проселочной дороги и помчался по шоссе — дороге номер один. Миновав множество небольших мостов, по обеим сторонам которых громоздились подбитые танки, «джип» влетел на территорию бывшего аэродрома, построенного в одной из «белых зон», и остановился.

Вьен торопливо собрал свои вещи — плащ-палатку и планшет с бумагами, спрыгнул на землю и подошел к Хонгу, сидевшему на переднем сиденье.

— До встречи, — сказал он, пожимая Хонгу руку. — Не забывайте, что без вашей помощи нам будет неизмеримо труднее. Опа нам просто жизненно необходима!

Сильные руки Хонга успокаивающе легли на его худые плечи:

— Не тревожьтесь. Ваши заботы — наши заботы. Я же вам говорил, что много раз просил командование вернуть сюда наш батальон. Уверен, что теперь-то наверняка добьюсь своего, ведь там нынче все спокойно, все улеглось. В Тхыатхиене нынче обойдутся и без нас. На последней партконференции так и было сказано: сейчас у региональных частей задача помер один — разминирование местности. А вашей равниной займемся в первую очередь!

Вьен. растроганный, крепко пожал его руку. Он долго еще не двигался с места и смотрел вслед белому «джипу», на большой скорости лавировавшему среди наваленных на взлетной полосе груд исковерканной стали и железных плит, какими выстилали американские аэродромы.

Наконец «джип», снова выехав на дорогу помер одни, скрылся из виду, и Вьен быстрым шагом направился к строениям, видневшимся на другом конце аэродрома. Вокруг не осталось ни деревца, ни кустика. Строения — их было не больше — пяти поставили здесь совсем недавно, сделав наскоро из листового железа, и выглядели они какими-то голыми, будто нарочно выставленными напоказ под палящим солнцем. Однако Вьену они правились, ему вообще нравились эти места — это и был уездный комитет партии. И пусть тут было жарко, тесно и не так уединенно, как на прежнем месте, зато рядом проходило шоссе, и отсюда ничего не стоило добраться и в провинциальный центр, и в любую волость, и не надо было, как раньше, терять уйму времени на ожидание парома через Тхатьхан.

Вьен вошел в дом, бросил планшет и плащ-палатку на стол. Тотчас бесшумно, как тень, появилась секретарша и проворно придвинула к нему стопку бумаг.

— Подпишите, пожалуйста. — С тем же проворством она протянула ему авторучку и добавила: — Вас Кук дожидается, Кук из Чьеуфу. Говорит, вы ей на утро назначили.

Стояла невыносимая духота — комната ужо успела нагреться под утренним солнцем. Вьен на миг подосадовал на свое собственное упрямство и принципиальность. Ну что плохого случилось бы, вели он поставить здесь вентилятор из тех трофейных, найденных на складе? В такой железной коробке не очень-то поработаешь. Но он тут же отогнал от себя эти мысли — он давно научился строго ограничивать себя во всем, что касалось его собственных нужд, и безошибочно определял, как в каком случае поступить.

Снаружи, у самых дверей, солнечные зайчики, слепя глаза, прыгали по груде начинавшего ржаветь металла, хранившего многочисленные дырочки от пуль.

Вьен взял в руки самодельный веер из пальмовых листьев, пару раз обмахнулся им и велел секретарше пригласить Кук.

Кук приехала в уезд вчера утром на очередное совещание председателей волостных советов. Во второй половине дня совещание закончилось, она собралась уезжать, но задержалась починить велосипед. Тут-то ее увидел Вьен, уже спешивший в провинциальный центр, и попросил остаться, сказав, что утром нужно обсудить кое-какие дела.

— Садитесь, — сказал он входящей в комнату Кук, продолжая подписывать бумаги. — Я сейчас закругляюсь.

Не успела она опустить свой нон[19] и сумку на пол возле стула и сесть, как он отодвинул от себя бумаги и, не вставая из-за стола, спросил:

— Ну как, закончили помещение для волостного совета?

— Вот-вот закончим.

— Слишком уж большие хоромы заделали!

— Я и то говорила — поменьше надо.

— Вот оттого-то два месяца и возитесь! Я спрашивал Ванга, уж не на целый ли храм он замахнулся, по дедовскому обычаю?

Вьен засмеялся. Кук знала, у него глаз верный, он ничего не упустит и на ошибку сразу укажет, а если что-нибудь серьезное — тут уж вообще спуску не жди. Знала она и то, что смех его вовсе не означал одобрения: недоброжелательства в нем не было, но некоторая укоризна и назидание, пожалуй, были. Кук понимала, что Вьену претит манера Ванга все делать напоказ. По правде говоря, не у одного только Вьена, у нее самой ее заместитель вызывал подобное чувство.

— Ну, как он сейчас? — спросил Вьен, помолчав. — Я хотел сказать, как ведет себя Ванг?

Вопрос застал Кук врасплох, ответить на него прямо было достаточно трудно. Выходит, «старикану», как она про себя называла Вьена, все известно…

Закружилась голова у человека — так это надо было понимать. Вот уже несколько месяцев Ванг был как одержимый, и сумасбродствам его конца-краю не было. Началось все с «хонды», которую он по случаю перекупил у кого-то из Дананга. Где только он после этого на своей «хонде» не побывал: и в Дьенсань его носило зачем-то, и в Хюэ, и в Кыавьет, и в Донгха. Зачем? Судя по всему, ему просто понравилось в городе. В недавно освобожденных городах и впрямь было немало иетересного, но у Ванга, видимо, отнюдь не туристические были цели. Теперь застать его дома было невозможно, он то и дело куда-то уезжал. Сделался шумлив и словоохотлив не в меру, в разговоре сильно жестикулировал, вернее сказать, просто руками размахивал, да и вообще изменился неузнаваемо, до такой степени, что на него обратил внимание даже один из врачей экологической экспедиции. «Сейчас появилась новая болезнь, — сказал этот врач Кук, заметив ее беспокойство по поводу Ванга. — В Чьеуфу она не приживется, вы не волнуйтесь, это ведь не вирус какой-нибудь. Просто психический сдвиг, ученое название ему — состояние эйфории. Словом, один из видов неврозов…»

Кук очень беспокоилась за Байга. Она подробно расспросила врача и поняла, что все это может привести к весьма неприятным последствиям. Банг был ее заместителем и должен был нести значительную часть нагрузки. Он занимался переселенцами. По установившемуся правилу, семьи, которые после семьдесят второго года, а то и еще раньше жили в оккупированных зонах и сейчас возвращались в родные края, непременно должны были являться в волостной комитет, имея при себе необходимые документы. Процедура эта носила чисто административный характер, поскольку те, кто в свое время был как-то связан с врагом, потом проходили специальную проверку. Однако у Байга отношение было ко всем оди паковое: он все видел в черном свете. Раз жил среди врагов — значит, ты и сам враг и заслуживаешь только кары, порядочным людям ты не ровня. И всякий раз, когда ему случалось принимать переселенцев, просторное помещение нового волостного совета оглашалось его резкими, едва не бранными выкриками. Но разве можно позволить представителю революционной власти с таким пренебрежением разговаривать с людьми?

Вот потому-то Кук было трудно честно ответить на вопрос Бьена. Не доносчица же она, в конце концов, подумают еще, чего доброго, что ей хочется выслужиться, мол, она хороша, остальные никуда не годятся. С другой стороны, и в обман вводить никого, а уж тем более Вьена, не хотелось. Слишком хорошо она знала, что заблуждения или просто неточная информация нередко могут даже самого прозорливого руководителя привести к целому ряду ошибок. К тому же спрашивали ее не просто о каком-то деле, а о живом человеке, более того — человеке, который был поставлен руководить другими людьми. Кук, кроме этой самой эйфории и грубого обращения с переселенцами, ничего плохого за Бангом не замечала, что же касается еового помещения волостного комитета, то тут надо признать, что Банг трудился с полной отдачей.

Вьен позвал секретаршу, отдал ей бумаги. Лицо его еще некоторое время оставалось хмурым — только что пришлось подписать выговор нескольким партийным работникам, нарушившим предписание о методах работы в недавно освобожденных зонах.

— Мы тут посовещались и решили назначить вас вместо Кханга, — повернулся он к Кук. — Будете отныне пар-тайным секретарем всего Чьеуфу. Потому-то я вчера и просил вас задержаться, иадо кое-что обговорить.

— Нет-нет! — Кук от неожиданности растерялась. — Сейчас столько дел, все так сложно, мне ни за что не справиться!

— Мы долго к вам присматривались и поняли, что справитесь. Обсуждению это не подлежит, все уже решено и отказываться бесполезно.

— А кто же будет вместо меня?

— Как вы находите сейчас Ванга? — снова повторил свой недавний вопрос Вьен.

Кук пришлось рассказать все, что она думала про своего заместителя: и хорошее, и плохое.

— И все же и человек он хороший, и намного способней меня, — заключила опа.

— Знаю, что хороший, но сейчас вот что хочу от вас услышать: справится он, если назначим его председателем волостного комитета, пли нет?

— Пока что этого делать не стоит, — сдержанно ответила Кук.

— Вообще-то на место председателя, как правило, садится его заместитель. Но от Ванга, пожалуй, здесь и впрямь толку не будет, мне это ясно. Особенно сейчас, когда наша задача — всеми мерами укреплять власть. Нужен не только способный, но и авторитетный человек. Работа чем дальше, тем сложнее, проблемы встают одпа другой неожиданнее, а работников у нас только убывает — то и дело в центр кого-нибудь забирают. Вот потому-то мы тут решили, что вам придется совмещать обе должности. Вместе со своей партгруппой возьмитесь как следует за Ванга, человеку иногда нужно просто вовремя помочь. Не так уж у нас много кадров, чтобы ими бросаться.

Перед тем как отпустить Кук, он бегло обсудил с ней текущие дела Чьеуфу.

— Вот еще что хочу спросить, — в конце разговора он поднялся и стал ходить по комнате. — Что было наиболее трудным раньше в таких районах, как наш, то есть лежащих в тылу у врага? Уберечь людей от того влияния, не так ли?

— Да…

Вьен удовлетворенно кивнул. Пожалуй, последние несколько месяцев эта тема занимала его больше всего, он возвращался к ней на многих совещаниях, не преминул вспомнить и сейчас.

— Иными словами, закрепить свои позиции, так? — говорил он. — То есть, когда он шел на все, чтобы лишить нас и территории, и людей, мы любой ценой были готовы отстоять их, удержать, закрепиться и нанести ответный удар. Бывает полезно припомнить прошлое. Тогда мы ушли, как говорится, в тень, это было продиктовано ситуацией. Нынче же наоборот. Наш старый противник повержен, однако прежние проблемы от этого не отошли на второй план…

— Вот одержали мы победу, — раздумчиво продолжал он, — освободили столько земель, больших и малых городов, буквально забитых всяким барахлом. Мы теперь уже не в подполье, мы стоим у кормила власти и должны постоянно быть начеку, сохранять революционные качества, не дать совратить себя с пути истинного, отвлечь мишурой материальных благ…

— Но сейчас самое трудное — это нехватка сил, — заметила Кук. — Все так изменилось. Я и вправду очень боюсь, что не справлюсь!

— Без поддержки не оставим, — заверил Вьен и задумчиво продолжал: — Да, сил мало, очень мало. Это наша общая беда. Однако сейчас, как я уже сказал, самое тревожное — это нравственный аспект, потенциальная угроза размывания революционной нравственности. Убережем эту нравственность, не поддадимся соблазнам, подкупу, не дадим ослепить себя мишурой — тогда все сможем. Результаты революции во многом зависят от того, в какой мере удастся сохранить нравственный заряд, нравственную чистоту. И если подходить практически, то самая главная, первоочередная задача в том, чтобы наши работники сумели сберечь это качество, ибо только тогда можно рассчитывать на доверие людей, на их симпатии. Люди ведь понимают, что мы много времени провели в джунглях и хозяйничать научиться пока не успели, не знаем как следует, ни как городами управлять, ни как экономику строить. Но они прислушиваются к нам, потому что относятся с доверием, верят в революционную нравственность и чистоту. Так не станем же мы это доверие подрывать, верно? Надо крепко запомнить вот что: нынче враг может притаиться в нас самих. Нужно уметь преодолеть себя, поставить интересы революции выше…

* * *

Кук добралась домой только к полудню. Стояла жара, поля были залиты ярким солнцем. В стороне Срединной деревин поднимались серые клубы дыма. Кук вспомнила, что сегодня утром Зи, тамошний староста, собирался вывести всех на уборку мусора.

В доме было пусто и тихо. Обо створки бамбуковой двери были плотно закрыты. Кхой и Эм, видно, ушли на поле или в Срединную деревню, а То и Хунг еще не вернулись из школы. Кук поставила велосипед во дворе и, захватив сумку, хотела уже войти в дом, как вдруг заметила у одного из столбиков веранды шляпу из белого пластика и матерчатую сумочку. Чьи это вещи, она, как ни гадала, понять не могла и на всякий случай тоже занесла в дом, а потом пошла к колодцу умыться.

Возвращаясь от колодца, она увидела незнакомую женщину, свернувшую по тропинке к их дому. Женщина еще издали замахала ей рукой. Держалась эта незнакомка как-то неуверенно, на бледном, изможденном лице застыла заискивающая улыбка. Худа она была до крайности, однако лицо ее светилось радостью и глаза молодо блестели.

Заметно было, что женщина издалека, судя по всему, с Юга — уж очень хорошо была одета: в новых шелковых брюках и терракотовом аозай, здесь таких не носили. Кук решила, что это кто-нибудь из давно уехавших отсюда: последнее время часто появлялись такие одиночки, возвращавшиеся на родную сторону не в общей группе беженцев, а сами по себе.

Она пригласила незнакомку и дом, налила в алюминиевую кружку воды, поставила перед гостьей.

— Водицы испейте, жарко небось…

— Спасибо, не хочется. — Женщина взяла было кружку, но потом снова отставила ее.

— Недавно приехали? — спросила Кук.

— Нет, то есть я хотела сказать, что я нездешняя, из Хайланга. Три года тому назад у меня в этих местах потерялся ребенок…

— Ах, вот что, и вы его разыскиваете?

— Да, конечно. Я уже, почитай, все деревни обошла, где только не ходила, и все без толку…

— Мальчик, девочка?

— Девочка!

— А зовут как?

— То, мою доченьку зовут То…

Кук широко раскрыла глаза:

— Неужели это ваша девочка у нас? Скажите, она в семьдесят втором потерялась?

— Да, да, в семьдесят втором!

Кук, обрадованная, крепко обняла женщину.

— И как только вы узнали, что она здесь?

— Вчера вечером, — женщина едва выговаривала слова сквозь душившие ее рыдания, — я на рынке в Донгха совершенно случайно встретила одну женщину. Будто само провидение меня вело, поверите ли, из всех лавчонок на рынке выбрала, чтоб зайти поесть, самую неказистую, и там-то эту добрую женщину и встретила. Хозяйка со мной заговорила, кто, мол, я и откуда, куда путь держу. Я ей, конечно, про дочку стала рассказывать и тут вдруг слышу, кто-то рядом говорит: «А у нас в деревне одна женщина как раз тогда девочку подобрала и воспитывает, ей сейчас лет семь-восемь будет». Господи, где я только не была, всё тут мои ноги исходили — и Камло, и Кхесань, и Виньлинь, как услышу, что где-то ребенка чужого воспитывают, так сразу туда и иду. Столько времени искала, и все впустую. Никогда бы не поверила, что так вот в какой-то захудалой лавчонке про свою доченьку услышу…

Она долго еще, то смеясь, то плача, говорила о своей дочке, и видно было, что нет для нее большей радости, чем увериться в том, что это действительно ее ребенок.

Кук взглянула на часы.

— Вы посидите здесь, отдохните с дороги, — сказала она, — не стесняйтесь, будьте как дома. Девочка вот-вот из школы должна вернуться.

— А вы родственницей приходитесь матушке Эм? — спросила женщина.

— Да, — ответила Кук.

Она взяла сумку, вышла во двор, повесила сумку на руль велосипеда и, уже совсем собравшись уезжать, повернулась к женщине:

— А ведь сколько людей здесь за это время прошло! Все детей потерявшихся искали. Повезло вам: еще немного, и увидите наконец свою дочку — большая выросла и умница, хорошая девочка!

Хонг сразу после того, как отвез Вьена, направился к саперам, расквартированным в одной из построек прямо у дороги номер один. Здесь же оказался тот самый штабист, что ездил с ним к Хьену в сектор в первую ночь после взятия порта Тхуанан. Он помогал саперам составлять карту минных полей. Хонг позвал его с собой проехаться по нескольким волостям к востоку и к западу от бывших ключевых позиций — те места были заминированы особенно густо.

Когда они осмотрели западные земли и «джип» снова вывез их на дорогу номер один, чтобы затем направиться на восток, Хонг спросил штабиста:

— Как по-вашему, где нам будет труднее всего?

— В Чьеуфу. — Тот не стал медлить с ответом.

— Вот и я так думаю, — кивнул Хонг, — на Чьеуфу, наверное, придется целую роту бросить, всю К-1 туда вернуть, ребята к этим местам уже привычные.

Хонг хотел подъехать с южной стороны, чтобы попутно осмотреть земли у моста, но штабист, сидевший на заднем сиденье, предостерегающе опустил руку на плечо шофера и велел остановиться.

— Но ведь от моста есть дорога прямо к Срединной деревне, а оттуда мы выедем к волостному комитету! — возразил Хонг.

— Дорога-то есть, только вот проехать по ней нельзя — вся заминирована. И Срединная деревня тоже вся в минах. Те, что туда вернулись, селятся пока в одном месте — поближе к волостному комитету. Так что эти земли почти все заброшенные, и всё из-за мин!

Хонг развернул трофейную полевую карту, которую захватил с собой. Территория Срединной деревни пестрела ярко-красными надписями по-английски — «мины».

— Тогда давай в объезд, потом снова на шоссе, а там возьмем к северу и дальше через «железку», через бывшие американские склады, — приказал он шоферу и сложил карту.

«Джип», сделав круг, вернулся на старую дорогу. Началась такая тряска, будто ехали не на автомобиле, а в седле. Показалась река Виньдинь, ее излучины, лежавшие посреди поля «Подножие облачков». У высоких песчаных дюн притулились деревушки.

— Кук по-прежнему командует партизанским отрядом в Чьеуфу? — обернулся Хонг к штабисту.

— Да нет. Опа теперь у них председатель.

— Очень смелая девушка!

— И очень способная.

Они миновали «железку» и подъехали к роще, граничившей с кладбищем. Отсюда Чьеуфу казалось гигантским плугом, врезавшимся в равнинный край и дюны. Рукоятью «плуга» как раз и была Срединная деревня, состоявшая из пяти хуторов, растянувшихся по прямой друг за другом. Над первым из них, вплотную примыкавшим к повой постройке, где разместился волостной комитет, сейчас поднимались вверх клубы дыма. Они словно отпечатывались на раскаленном нвбб. Четыре пятых «рукояти плуга» лежало в полной тишине и запустении.

Хонг и штабист оставили «джип» у опушки рощи и пешком отправились к волосткому. Едва они появились во дворе, как навстречу выбежала Кук.

— Вот повезло, Кук, что ты здесь! — Хонг крепко пожал ей руку и повернулся к штабисту. — Вот она, наша Кук, та самая, что командовала местным партизанским отрядом, та самая, что в начале семьдесят второго на одном из наших танков вместе с бойцами выбивала врага из его логова!

Кук зарделась и постаралась перевести разговор:

— А я вас утром видела, издали только, вы с Вьеном были. К нам, конечно, по делу? И наверняка что-нибудь срочное!

— Значит, ты утром в уезде была? А мы сейчас со стороны шоссе добирались, пришлось крюк сделать — хотели прямиком, через мост, а там, оказывается, дорога перерезана, мины. Вот и задержались немного. А приехали к тебе затем, чтоб услышать, что вы нам про мины скажете. Потом вместо сходим в Срединную деревню, поглядим вашу «белую зону». Возражений пет?

* * *

Эм пристально, не отрывая глаз, смотрела на поднимавшиеся клубы дыма. Языки пламени взмывали вверх и исчезали, растворяясь в знойном мареве, отблески напоминали летящее знамя. Пламя пожирало сваленный в груды мусор, бумагу, лохмотья, сгнивший бамбук и тростник. Весь сор, что до сих пор мешался под ногами на деревенских тропах, валялся во дворах или под заборами, наконец сгребли вместе и подожгли. Зи, староста, как всегда заткнув пустой рукав рубахи в карман, бегал от одного костра к другому и уговаривал всех отойти подальше: вместе с мусором в костер могли попасть и патроны, и пули, и мины, и гранаты. И в самом деле, время от времени то тут, то там раздавались уханье и взрывы, и по ним издалека определяли люди, что это Срединная деревня наводит у себя чистоту.

От пылавших костров шел тяжелый, смрадный дух. Такой, что даже крыс выкурил из нор, и они с писком метались прямо под ногами у людей, искали нетронутые уголки и щели.

— Эм, смотри-ка сюда. — Старый Нгиет подцепил палкой из еще не подожженной груды какую-то обгоревшую тряпку и с хохотом сунул ей чуть не под нос. — Знаешь, что это?

С той самой поры, как его внучка подорвалась на мине, никто не видел и тени улыбки на его лице. И вот сегодня он наконец засмеялся, весело и заразительно, почти как прежде, и видно было, что ему хочется побалагурить.

— Ну что там, что, небось просто тряпка какая кухонная? — не подозревая подвоха, отмахнулась Эм.

— Ну, попала пальцем в небо! — захохотал Нгиет. Палкой он начал ворошить мусор, и вдруг наружу вылезло скомканное полотнище с белыми звездами на синем фоне. Нгиет той же палкой расправил его, накрыв им всю груду, швырнул сверху обломок приклада автомата и поднес пламя зажигалки.

— До сих пор помню, как здесь первые американцы появились. На «додже» въехали со стороны шоссе в Кыавьет. Таких простаков из себя корчили, ну прямо сама святая невинность, да и только. Добренькими прикидывались. И меня, старого дурака, удалось провести. Вижу — не насильничают, не грозят, никого вроде не притесняют, значит, не колонизаторы. Ведь прежних-то я крепко помнил. А вышло — обманулся, да еще как! Куда тэям до них! У этих все научно разработано, не страна, а машина! А мы для них не люди, пет. — не то скотина рабочая, не то мотка надоедная. Вот и собрались всех нас на тот свет отправить. А на деле что получилось? Они же в лужу и сели…

Эм, казалось, совсем его не слушала и не глядела, как другие, на огонь, пожиравший мусор. Взгляд ее был неотрывно устремлен на старый деревенский большак, теперь густо заросший травой и кустарником. Там, всего лишь в каких-нибудь десяти метрах от нее, виднелась табличка с предупреждающей надписью: «Остановись сам и убереги скот!» Над этим местом словно летала невидимая смерть. Стояли полуразрушенные дома, сараи, обвалившиеся заборы, заброшенные сады и огороды. Словно гигантский лемех или землетрясение прошлись здесь, переворошив все. На душе кошки заскребли, вспомнился свой собственный старый дом и сад за ним. Вот и он стоит сейчас такой же, как эти, пустой…

Возвращение… Сколько раз случалось за эти годы уходить, бросая все, потом снова возвращаться, потом опять уходить. Может быть, поэтому мысли снова и снова упорно обращались к прошлому. Три года назад, как раз когда уходили отсюда — американцы в ту нору сюда еще не добрались, зато самолеты и корабельные орудия их намного опередили, — урожай риса как назло удался на славу. Стояло вокруг сплошное золото полей, слепило глаза под солнцем. А на поле «Подножие облачков» поднимались клубы дыма. Гигантскими грибами полз он вверх, шапки их раздувались, увеличиваясь в размерах, и начинали соприкасаться друг с другом, постепенно укрывая плотным слоем небо. Это самолеты Б-52 и артобстрел прокладывали дорогу марионеточным подразделениям. Вскоре и поля, и деревни тонули в огне и дыму. Что может быть труднее для крестьянина, чей вырастить добрый урожай? Уже потом, когда они бежали в Виньлинь. Эм узнала, что у многих на севере бытует неверное представление об их крае — считается почему-то, что здешние земли сами родят, мол, здесь и техники полно, и удобрений. американцами да японцами поставленных. Господи, да ведь для того, чтоб их — удобрения эти да машины — получить, денежки надо было выкладывать, и немалые, а много ли у кого они водились? Да что там говорить, стоит только взглянуть на задубевшие от солнца лица местных женщин и на руки их натруженные, как все само собой понятным станет. Что ж, они потом на деле доказали, что все своими руками привыкли делать: стали соревноваться с северянками в Виньлине, кто быстрее да лучше рисовую рассаду на поле высадит — ее на ладонь берут да с силой опускают в вязкую грязь поля, — и победили их в два счета.

Да и когда это работа была легкой? Недаром говорится: на поле и жара, и туман вдвое тяжелее покажутся. Рис здесь всегда с потом доставался, а уж богатыми они никогда не были. А вот тогда, в семьдесят втором, равнодушно смотрели, как погибал на корню рис, и на дома свои, что оставляли, так же равнодушно смотрели, не до того было, такой большой общая беда была. Долго, десятилетия, длились мытарства — лишения, пытки, карательные операции, бомбежки, словом, все, что эти бодрые «ковбои» с собой принесли…

В те дни решение уходить было принято неожиданно — еще за сутки до того собирались отстаивать свои селения. А потом вдруг приказ — собираться и уходить.

Но на сборы времени не оставалось. Младшая дочка Эм, Оу, ей тогда пятнадцать сравнялось, помнится, собирала только что сжатые колосья риса. Это она первая показала пальцем на север — там на горизонте багровело зарево.

— Бросай все, давай скорее уходить, — заторопила ее Эм, но девочка словно окаменела, только тыкала пальцем в ту сторону и повторяла:

— Мама, мама, да посмотри же!

На что она показывала? Что хотела, чтоб увидала мать? Эм так и не поняла, только торопила уходить. А девочка заупрямилась, сложила все колосья в корзину, спрятала в подпол. Уже стало слышно, как бомбят северный край поля. Потом Б-52 улетели и начался артобстрел — с севера подходили наши регулярные части, и он хотел перекрыть им дорогу.

Эм силком потащила за собой дочь, сунула ей в руки коромысло с корзинами, пусть несет, и обе они, сгибаясь под тяжестью этих коромысел, побежали к месту сбора беженцев. Небо, раскинувшееся над окрестными полями, уже полыхало гигантским пожаром.

Наконец все собрались, и раздалась команда идти. Женщины снова подняли коромысла со скудными пожитками, мужчины посадили на плечи детей. Шли, стараясь держаться как можно ближе друг к другу, тесной толпой — в ней смешались и люди и скот, который уводили с собой. Врата в преисподнюю — вот чем была эта дорога, но уходить все равно было нужно. Уходили, выбрав, как станут жить дальше. Уход означал, что выбор сделан окончательно. Уходили, чтобы не потерять себя, сберечь то, что дала им самим революция…

Сегодня, когда начали уборку деревни, как-то особенно явственно вспомнились те дни: и тяжесть коромысла на усталых, изболевшихся плечах, и страх за детей, бегущих следом, постоянное желание пересчитать, все ли они здесь, не отстал ли кто. Вспомнились мотыги и лопаты на плечах даже у семилетних малышей: если кто-то из родных погибал, всей семьей копали могилу, чтобы не мешкая отправиться дальше — на север.

К ночи Эм и Оу оказались на каком-то поле, здесь приходилось идти, раздвигая руками густые колосья. Не успели пройти и полкилометра, как раздался взрыв, непонятный гул, и небо, как фейерверк, осветили сполохи разрывов.

— Ложись!..

Это кричала Оу. В последний раз слышала тогда Эм голос дочери. Упав на землю, она еще успела заметить ее тонкую фигурку, метнувшуюся в заросли на истошный вопль буйволенка. С той минуты Эм ее больше не видела. Оу потерялась. Эм искала ее всю ночь, весь день и всю следующую ночь. Искала на поле, на шоссе, искала среди живых и среди мертвых, искала и не могла найти.

С тех пор прошло три года. Всякий раз, когда Эм вспоминала о дочери, перед глазами прежде всего вставала безымянная заброшенная могилка. А может быть, от ее девочки и вовсе ничего не осталось — прямое попадание бомбы?.. Только потом вспоминалось лицо: настороженные, широко раскрытые глаза, длинные, летящие по ветру волосы. Оу помнилась такой, какой Эм видела ее последний раз под грозно рокочущим багровым небом. Вспоминался крик буйволенка, такой жалобный, заставивший Оу бросить мать и, забыв об опасности, ринуться на помощь. Оу с детства без памяти любила животных, и Эм всегда только поощряла ее в этом. Кто мог знать, какой бедой обернется эта любовь…

Со вчерашнего дня Эм ощущала какое-то беспокойство. Невесть откуда взявшаяся трясогузка упорно распевала у них перед домом. Все же — примета. Никак снова чему-то приключиться? Радость или горе принесет на этот раз ее песня? Отчего-то третий день неотступно думалось об Оу. Вот и сейчас: кругом уборка, и Эм стоило только дым от костров увидеть, как снова о ней вспомнила. А вдруг вернется скоро ее девочка? Да может ли в самом деле такое случиться, что не сегодня завтра Эм снова суждено ее увидеть?..

Эм наклонилась, подгребла к костру собранный мусор. Пламя, поначалу слабое, лизпуло ветошь и бумагу и вдруг жарко полыхнуло, охватив сухие сучья. Дым ел глаза, и Эм повернулась к костру спиной. Тут она увидела Кук и Зи, вместе с двумя незнакомыми военными они направлялись к табличке с надписью «Осторожно, мины».

Внезапно Кук отделилась от них и подошла к Эм.

— Матушка! — сказала опа. — Там одна женщина из Хайланга приехала, говорит, То — ее дочка…

Эм оторопела, сразу даже не поняла, а потом просияла:

— Так где же опа?

— У нас дома…

— А точно, что она мать, не обманывает?

— Мне кажется, точно! Я ей настоящий допрос учинила, да и уж больно они друг на дружку похожи!

Эм снова подумала о своей дочери, тяжко вздохнула, на лице ее враз отразились все обуревавшие ее чувства — и радость, и горечь, и надежда.

— Вот ведь встретятся наконец, счастье-то какое людям, — сказала она Кук. — Ну, а сама То из школы уже вернулась, нет?

Глава XII

Сегодня То была наказана. И не случайно: сказалось то, что она совершенно не желала водить дружбу с девочками, целыми днями гоняла где-то с мальчишками, причем с самыми отъявленными сорванцами. Утром в школе новая учительница, совсем еще молодая девушка в блестящих, с отливом брюках и плотно облегающей блузке, обходила класс, парту за партой, и составляла список. Когда она подошла к То и тихим голосом спросила: «Как тебя зовут, девочка?» — То скрестила на груди руки и проворковала в ответ: «Меня зовут человеком» — только потому, что ей, То, показалось, что учительница — франтиха.

В классе рты разинули на такую дерзость. Учеников в школе заметно прибавилось, с каждым днем в эти края возвращалось все больше и больше народу. В одном только подготовительном в Нижней деревне оказалось больше ста ребят, и теперь их разделили на два класса и каждому классу дали свою учительницу. Как раз в этот день прежняя учительница попросила ребят задержаться после уроков и перенести половину парт в другую комнату. Конечно, это только так называлось — «парты», а на самом деле ребята сидели на камнях — обломках степ разрушенных кирпичных домов в Чьеухыонге, их перетащили сюда парни из Чьеуфу, они даже специально устроили такой день — «все для наших детей», — а столами служили плотные, сплетенные из бамбука щиты, на которых когда-то бойцы из К-1 хранили свои вещмешки.

— То! — Прежняя учительница, которая помогала нескольким пыхтящим от натуги мальчикам перетаскивать «стулья», подошла к пей. — Ты наказана. Посиди пока одна и подумай о своем поведении.

То чуть не разревелась от обиды. Посиди одна! Да ведь это значит, что ее отстраняют от всего, что делают сейчас остальные ребята, а это же так интересно! Ну не обидно ли! Ведь так весело — пусть тяжело таскать, зато у них будет новый класс. Те, кто посильнее, перетаскивают «стулья» — по четыре, по пять человек сразу, а тем, кто послабее, доверили «столы». И такой веселый шум стоит! А она должна сидеть как истукан и смотреть на все это.

Но тут снаружи донеслись громкие голоса.

— …Едут, едут! — крикнул кто-то.

Вот уже несколько месяцев, как эти слова для их волости стали чем-то вроде заклинания — снова и снова, по многу раз повторялись они изо дня в день. То вспомнила, как однажды, еще в самом начале переселения, услышав такой крик, раздавшийся на их улице, тетушка Кхой вздрогнула от неожиданности и выронила из рук пиалу с рисом, они как раз тогда ужинали. Пиала упала и разбилась, рис рассыпался, а тетушка Кхой побледнела как полотно и, не обратив никакого внимания на разбившуюся посуду, бросилась из дома, тоже крича во весь голос: «Едут, едут!» Вернулась она только через час, грустная, усталая и заплаканная. и забилась в самый дальний угол дома. Оттуда долго доносились ее всхлипывания и тяжелые вздохи. Хунг хорошо усвоил, что в такие минуты лучше держаться от бабки подальше, и поэтому удрал на улицу. а простушка Лап, бабкина любимица, сунулась было к ней, но Кхой наорала на нее, отшлепала ни за что ни про что и заявила, чтобы она убиралась с глаз долой куда хочет, а еще лучше — к своей разлюбезной мамочке.

— …Едут!

Стоило раздаться этому кличу, как деревенские улицы и проулки заполнялись людьми. Теперь над деревнями уже не висел, как прежде, запах пороха, и большинство троп было очищено от травы. Здесь ждали — ждали близких, родных и знакомых, томительное и долгое ожидание многих лет, ставшее уделом здешних семей, все чаще и чаще вознаграждалось, стирая в памяти горечь разлуки. Но возвращение было лишь началом. Не сразу, но все же собирались наконец семья за семьей люди под одной крышей. Однако тут же оказывалось, что само по себе возвращение не может разрешить всех проблем. Жизнь шла вперед, ни на минуту не останавливаясь, и рождала все новые и новые проблемы.

Вслед за криком То услышала на улице топот бегущих ног и украдкой взглянула на свою учительницу, которая тоже оставалась в классе. На лице учительницы ясно было написано нетерпение — ее жених песколько лет прожил в одной из южных провинций и обещал вот-вот вернуться.

— Ладно, хватит с тебя, ступай домой. — Опа махнула То рукой и выбежала на улицу.

То выскочила за ней следом. Пусть учительница встречает своего жениха, ей, То, тоже есть кого встретить — ведь должна вернуться Оу. То и знать не знала, какая из себя Оу, но успела заочно крепко полюбить ее, ведь не проходило и дня, чтобы матушка Эм о ней не вспомнила. То ждала Оу точно с таким же нетерпением.

Майское небо было голубым и безбрежным, стоял зной, вокруг широко раскинулись под жарким медно-красным маревом земли Куангчи. В стороне Западной деревни, поближе к большаку, соединяющему дорогу номер один с шоссе, ведущим к Кыавьету, темнела «железка» — темно-серые, голые и беззащитные под жаркими лучами солнца строения.

То, зажав под мышкой сумку с книжками, затесалась в толпу взрослых. Утирая рукавом капавший со лба пот, она неотрывно смотрела в сторону «железки» — там показались маленькие, похожие издали на спичечные коробки машины с возвращающимися беженцами.

— То! Ты куда?! — услышала она окрик тетушки Кхой и, оглянувшись, увидела, что Кхой бежит за ней. То поскорее припустила к Западной деревне, не обращая никакого внимания на этот зов, а Кхой продолжала звать ее, срывая голос чуть не до хрипоты.

Наконец ей все же удалось догнать девочку и схватить се за руку.

— Мама за тобой приехала, ждет тебя у нас дома! — запыхавшись, сообщила опа, радостно и в то же время как будто бы с завистью глядя на девочку.

Ей понадобилось повторить эту новость несколько раз, прежде чем То поняла ее. Глаза девочки от удивления стали круглыми.

— Моя мама?

— Да, да, твоя мама, та самая, что тебя на свет родила! Ну, поняла наконец?

— За мной приехала?

— За тобой, за тобой, за кем же еще!

Девочка, казалось, все еще никак не могла этого осознать, лицо ее выражало полное недоумение, потом она вдруг на глазах сделалась белой как мел. Что-то повое, непонятное врывалось в ее жизнь. Мама! То непроизвольно провела пыльным рукавом по лицу — на рукаве осталась темная мокрая полоса от слез.

А толпа людей вокруг торопилась, бежала, текла к околице Западной деревни встречать прибывших. Одна за другой накатывались эти людские волны, поднимая пыль, застилавшую от глаз дорогу. Какой-то мужчина в голубой рубашке и коричневых шортах на бегу чуть не сбил То с ног. Лицо его было похоже на маску — такое застыло на нем напряжение.

Кхой с силой подтолкнула девочку в спину:

— Ну же, ну, беги домой!

А сама, едва договорив, тотчас сорвалась с места и бросилась следом за другими.

— Едут! Едут! — громко закричала она и скрылась в тучах пыли среди бегущей толпы.

За околицей Западной деревни, позади заброшенного мертвого поля, заросшего колючими травами и неприметными дикими цветами, оживала «железка» — едут!

— Едут!.. — Радостные крики неслись теперь со всех сторон.

Солнце обжигало точно огнем. То, пошатываясь как пьяная, медленно двинулась вслед за остальными среди клубов поднимающейся вверх густой пыли, шаг ее постепенно ускорялся, и вот она уже, не отставая от других, бежала туда же, к «железке».

* * *

«ЗИЛ», до отказа забитый людьми — все из Чьеуфонга или Золиня, — а вместе с ним и другие машины, выехавшие с беженцами в то утро из Хюэ, подошли к перекрестку, где был поворот к бывшей американской складской зоне и протестантскому центру помощи беженцам. Именно это место крестьяне из Чьеуфу, да и вся округа, привыкли называть «железкой». Две машины — там ехали только жители Чьеуфу — свернули.

Оу и Линь спрыгнули у перекрестка. Женщина из Золиня подала Линю из кузова чемодан и узел Оу.

— Ну, счастья вам, ребятки, — сказала она. — Не забывайте меня!

— Ой, мы ведь даже не знаем, как вас зовут?! — спохватившись, крикнула Оу, но «ЗИЛ», полный пестрых тюков и всевозможного скарба, уже заурчал мотором и тронулся.

Линь подал Оу узел.

— Отдай-ка мне лучше чемодан, — попросила Оу, — он очень тяжелый!

— Успокойся, этот узел тебе скоро таким же покажется! Как пойдем? — спросил Линь.

— Давай напрямик, через поля Западной деревни, потому что через склады намного дальше.

— Зато там дорога, по ней идти легче. Ну да ладно, пусть будет, как ты хочешь.

И они пошли полем. Зной, ни ветерка, одни только обжигающие солнечные лучи. Тут и там заплатами на огромном раздолье заброшенных темных полей выделяются рыжие клочки — делянки созревшего риса. Стоят редкие вековые деревья, давным-давно уже высохшие, голые и темные стволы и ветви их словно резцом высечены на фоне мертвого мрачноватого пейзажа.

Уже совсем скоро Оу поняла, как прав был Линь. Узел, до этого казавшийся совсем легким, теперь, словно чугунный, оттягивал руки.

— А тебе, — с улыбкой повернулся Линь к Оу, — наверное, хочется вприпрыжку припуститься домой, да проклятый узел не дает. Дай-ка сюда, я понесу.

— Вот еще. — Оу остановилась, заглядевшись на бродившего вдалеке одинокого буйвола. — С тебя достаточно и чемодана со швейной машинкой! И вообще, если б не я, тебе по пришлось бы таскаться с вещами. Сунул руки в карманы и пошел!

Линь саркастически рассмеялся:

— Может, прикажешь благодарить мародеров, что меня дочиста обобрали? Хотя, честно говоря, я рад, что из прошлого барахла у меня ничего не осталось. И вообще, если б не ты, не наша встреча, я бы, наверное, так и не набрался храбрости вернуться домой.

Оу, все еще рассеянно следившая за бродившим по полю буйволом, вдруг воскликнула:

— Господи, была бы у меня «хонда», так и полетела бы сейчас домой! Смотри, уже наше село видно: вот Западная, Нижняя, а вон и Срединная. Видишь, там, где больше всего зелени? Интересно, что мама сейчас делает?

— Спокойнее, спокойнее. Все равно через каких-нибудь полчаса там будем, и ты увидишь наконец свою маму. Вот уж всласть наплачетесь!

— Слушай, как ты думаешь, простит ту женщину из Золиня ее муж или пет? А вдруг возьмет и прогонит?

— Что гадать? Будем надеяться, что все будет хорошо…

— Милый, да ты не о себе ли опять задумался? Держись молодцом и ничего не бойся. Кто же не знает, что ты еще со школы был в Куангчи на подпольной работе! Я просто уверена — у нас никто и не вспомнит, что ты оказался в солдатах.

— И все же та бумага, которая у меня в кармане, — это свидетельство об освобождении. И совсем скоро мне придется предъявить нашим властям не что-то иное, а именно ее…

— Я слышала, что сейчас председателем Кук…

— Кук… Она-то наверняка ничего не знает. Ты просто представить не можешь, какого труда ей стоило меня на ноги поставить! Я все время носил с собой ее фото…

— Ничего, вот-вот и саму ее увидишь!

— Ага… Интересно, что она сейчас делает? Я прямо как ты, будь у меня крылья или «хонда», так бы и полетел туда. Наверняка прослезится. Хотя нет, она у нас выдержанная!

Линь повернулся и встретился с большими, повлажневшими глазами Оу. Ей вдруг вспомнилась та ночь, когда уходили всем селом. Бомбежка, ее, Оу, собственная глупость — оставить мать и броситься на поиски буйволенка, кричащего в поле… Буйволенок-то обрадовался, когда она его нашла, она до сих пор помнит, какие удивленные были у него глаза и как он сунул голову ей под мышку, а потом принялся вылизывать ее ладони. Куда подевалась буйволица, так и осталось неизвестным, буйволенок оказался один посреди целого стада сбившихся в кучу буйволов, насмерть перепуганных обстрелом и бомбежкой, рядом лежали убитые животные. А с самолетов-разведчиков сбрасывали новые и новые осветительные ракеты, ухали бомбы, горели поля и деревни… Оу стоило большого труда разогнать это оцепеневшее от страха стадо, заставить буйволов идти. Но они тут же останавливались, снова сбивались в кучу и цепенели… Оу, плача, боясь, что они погибнут, пыталась разогнать их в разные стороны и гнала все дальше и дальше…

Линь остановился подождать Оу. Здесь трава, покрывавшая поле, доходила до колен. Он увидел слезы Оу и сделал попытку развеселить ее:

— Вот видишь, я же говорил, как только домой вернемся, ты меня сразу забудешь, только о своей маме и станешь думать! И это в тот момент, когда я рядом да еще и несу твой чемодан!

— Не шути так! — Оу все еще шмыгала носом.

Но Линя не так-то легко было остановить.

— Загляни в будущее: мы поженимся, поставим дом, я буду учиться на тракториста. Буду пахать землю, а ты будешь сеять. Как, согласна? Несколько лет назад я как-то разговорился с одним парнем, северянином. Он сказал, что у них на севере тракторы большие, как буйвол, и ревут, как тигры! Вот бы мне поглядеть!

— Милый, ты у меня такой выдумщик! — улыбнулась Оу.

Внезапно Линь с силой толкнул ее, и она упала на землю. В тот же миг прямо перед ними блеснула яркая вспышка, и всю округу потряс громкий взрыв. Взрывной волной вырвало узел из рук Оу. Саму ее тоже сначала подбросило, тут же вновь ударило о землю, она уткнулась лицом вниз и потеряла сознание.

И на поле, опаленном зноем, вновь воцарилась тишина и безмолвие. Поблизости не было ни души, только коршун одиноко кружил над ними в безоблачном небе. Столб земли и пыли, поднятый взрывом, постепенно улегся, и в прозрачном воздухе осталась, как напоминание о случившемся, лишь серая, постепенно бледнеющая полоска дыма.

* * *

Кук услышала этот отдаленный взрыв, брови ее нахмурились, лицо приняло страдальческое выражение.

Политрук Хонг — он вместе со штабистом как раз прикидывал, сколько солдат нужно прислать на разминирование местных земель, — тут же обернулся к Кук и сказал:

— Никак опять происшествие?

— Мина, видно, где-то за Западной деревней, — ответил стоявший рядом Зи и сочувственно поглядел на Кук. Он по опыту знал: что ни случись, расхлебывать председателю.

Кук снова посмотрела в сторону Западной деревни, на дымный столб, по форме напомнивший плавник рыбы, потом нервно передернула плечами и скороговоркой попросила Зи:

— Оставайтесь здесь, можете понадобиться товарищу Хонгу. А я мигом слетаю туда, посмотрю, в чем дело.

— Да, да, — заторопил ее Зи, — поезжай скорее!

Кук бегом бросилась в волостной комитет за своим велосипедом.

Все, кто сегодня пришел на уборку Срединной деревни, сбившись в кучки, взволнованно переговаривались. В войну взрывы никого удивить не могли, даже когда они раздавались в самом селе. Но сейчас было иное время, и каждый такой одиночный взрыв, клубы дыма волновали и тревожили всех без исключения. Поднялась суматоха, люди спрашивали друг у друга, что это могло случиться, не пострадал ли кто.

Один только старый Нгиет оставался по крайней мере внешне спокойным, словно ничего не произошло, хотя человек он был отнюдь не безучастный — кому-кому, а уж ему-то всегда было дело до других, и, где бы что ни случилось, обычно первым там оказывался именно он. Спокойно, без паники помогал мудрым советом найти выход из положения. Сейчас, взяв соломенный трут, он прикурил от него самокрутку и, обведя всех внимательным взглядом, сказал Эм:

— Оставайтесь здесь приглядеть за кострами. А я сбегаю туда, нужно Кук помочь.

— И то верно, поспешайте, — ответила Эм. — Я тоже отчего-то прямо места себе не нахожу!

На большаке в Нижней деревне, по которому в сторону «железки» торопились толпы народа встречать близких, тоже услышали взрыв и забеспокоились.

Здесь же, на большаке, Кук неожиданно встретила Банта, он возвращался из Донгха. Разговаривая с Кук, он даже не слез со своей «хонды» и не выключил мотор, только снял защитные очки. На лице его были ясно написаны недовольство и досада.

— Нечего панику поднимать. — Голос Банта звучал самоуверенно. — Что за дела такие, стоит машинам показаться, как все бросают работу и кидаются навстречу!

— Конечно, я с тобой согласна. — Кук очень волновалась, но заставляла себя сдерживаться. — Все это так, порядок нужен, но этот взрыв…

— А что взрыв? Это в поле, я тоже его слышал. Ну подумай сама, кто там мог оказаться? Самоубийцей никому быть не хочется, все село знает, что там мины. Да это наверняка какой-нибудь зверек пробегал, лиса или еще что в этом роде.

Кук не хотелось терять времени на бесполезное препирательство с Бангом. Она велела ему тут же отправляться в волостной комитет, принять новоприбывших беженцев, а потом взять с собой несколько ополченцев и ехать к ней в Западную: если там и в самом деле что-то случилось, нужна будет помощь.

* * *

Мина оказалась магнитной. В чемодане Оу была швейная машинка, опа-то и спровоцировала взрыв. По счастью, оба — Оу и Линь — были далеко отброшены взрывной волной и отделались лишь царапинами.

Когда Кук, старый Нгиет и еще несколько парней и девушек прибежали к месту происшествия, Оу и Линь уже поднялись и собирали разбросанные вещи. Неподалеку чернела глубокая воронка, над ней еще клубился дым.

Не сразу они признали друг друга — Кук, Линь и Оу, — а когда потом молча крепко Обнялись, все трое простояли так очень долго. Лица были мокрыми от слез. Первой не выдержала и в голос зарыдала Оу. Подобрав камень, она со злостью швырнула его в чудом уцелевшую головку швейной машинки и снова обняла Кук.

— Я его чуть не убила! Чуть не убила! Это я во всем виновата! — рыдала опа.

Кук глаз не могла оторвать от брата. Сколько лет мечтала она об этой встрече, но никак не ожидала, что это произойдет таким образом. Кук не могла не заметить и те полные любви взгляды, которыми обменивались Оу и Линь.

Оба они еще не успели как следует оправиться от испуга. Просто не верилось, в голове не укладывалось, что после всего, что выпало на долю каждого из них, после того, что пришлось перенести, когда все, казалось, осталось позади и счастье — вот оно — было почти в руках, на пороге родного дома их подкарауливала смерть.

Прибежавшие вместе с Кук парни и девушки окружили Линя. Он в который раз рассказывал, как все случилось, но они никак не могли прийти в себя от изумления — ну и быстрая же у Линя реакция!

А старый Нгиет уже спешил обратно в Срединную деревню, сказать Эм, что Оу вернулась, вернулась целой и невредимой. По пути он встретился с несколькими односельчанами, тоже бежавшими к месту взрыва, заверил их, что все обошлось благополучно, и, не останавливаясь, заторопился дальше.

Все обошлось, и люди заспешили обратно, туда, к волостному комитету, поглядеть, не приехал ли кто из родных. И оттого, что нынешний рейс был одним из последних — почти все., кому нужно было вернуться, уже вернулись, — волновались еще сильнее.

Кхой, таща за руку Хунга и Лан, делала героические усилия, чтобы протиснуться сквозь густую толпу и пробраться поближе к забору, окружавшему дом волостного комитета. Там за оградой, во дворе, уже собрались прибывшие. Снаружи, у забора, прямо на земле остались лежать кое-какие крупные вещи — кровати, шкафы, доски… Кхой с внуками удалось пробраться к самым воротам, беленным известью и обсаженным банановыми деревьями. Но в последний момент их оттолкнула женщина лет тридцати в выцветшей зеленой блузке и тут же обеими руками вцепилась в решетку ворот, нетерпеливым ищущим взором обшаривая двор, вернее, тех, кто сейчас там находился. Вдруг она залилась слезами и закричала:

— Мама! Мамочка, я здесь!

А оттуда, со двора, за ворота тоже были устремлены напряженные взгляды, и тут же та, которую назвали «мамочкой», седовласая пожилая женщина, с криком вскочила со своего места:

— Нянг, доченька моя! — И, закрыв лицо руками, разрыдалась.

— Тише вы! — нетерпеливо прикрикнул Банг и осуждающе покачал головой. Он стоял у входа во все еще недостроенное помещение, в руках у него был мегафон, кипа бумаг и авторучка. Однако шум — и по ту, и по эту сторону забора — не стихал. Тут и плакали и смеялись одновременно, окликали друг друга, махали руками. Теперь уже все, кто приехал, повернулись к воротам. Плакали все, кроме разве что самых юных, сквозь слезы на лицах светились счастливые улыбки. А там, за воротами и за забором, народу прибывало и прибывало. И каждый норовил пробраться поближе. Кхой удалось втиснуться между той самой женщиной в выцветшей зеленой блузке и мужчиной, который посадил себе на голову маленького мальчонку так, чтобы видела дочь, которая была во дворе. Женщина в зеленой блузке, хотя лицо ее еще было в слезах, уже улыбалась.

— Господи, когда я из Виньлиня вернулась, мне сказали, что мама умерла. Я траур по ней носила! Господи, вот радость-то!

Ее улыбка, светившиеся счастьем глаза как ножом полоснули по сердцу несчастной Кхой. «Вот еще, распустила нюни, как маленькая», — недовольно подумала она и снова повернулась к воротам. Приставив ладони рупором ко рту, она несколько раз выкрикнула имя своей дочери и, не услышав ответа, снова жадным взглядом стала перебирать толпившихся во дворе женщин — худых и толстушек, красивых и некрасивых, белолицых и загорелых… Вдруг она увидела лицо, чем-то напомнившее ей дочь, но тут же с горечью поняла, что ошиблась. Неужели среди этих нескольких сотен людей, среди этого людского цветника, выросшего нежданно-негаданно посреди обожженного солнцем клочка земли, нет ее дочери? Она горько заплакала…

— Да тише вы наконец! — заорал Банг. — Столько лет не видались, неужели за это время плакать не надоело, что опять слезы льете?

— Так ведь женщине не поплакать вволю — все равно что мужчине не покурить! — пошутил один из парней, что работали в комитете, он устроился отдохнуть на мягком заднем сиденье «хонды» Банга.

Банг решил, что пора принимать крутые меры, и по старой армейской привычке рявкнул в мегафон:

— Смир-р-на-а! Кругом!

Это относилось к собравшимся во дворе и возымело действие. Потом Бапг велел парням отогнать подальше собравшихся за воротами — метров на пятьсот, как он сказал.

Кхой вместе с внучатами очутилась на краю старых окопов, по которым когда-то проходила граница. Те, кто остался во дворе волосткома, теперь были изолированы от родных и близких. Шум и суета прекратились.

Банг сел, положил мегафон и ручку на стол, который для него вынесли из помещения. Заметно было, как он важничает. Небрежно облокотившись одной рукой о спинку стула, он принялся выкликать новоприбывших.

* * *

Женщина, приехавшая из Хайланга за маленькой То, невольно тоже оказалась втянутой в гущу событий. Подобное было ей не в дпковинку. И сама ведь она в родное село так вернулась, и дочку только теперь удалось разыскать.

Вместе со всеми вышла она на большак, посмотрела немного, но потом вернулась в дом. Здесь было тихо и пусто, двери оказались заперты, и ей ничего не оставалось, как снова выйти и стать на тропке перед домом. Вдруг на дороге столбом взметнулась пыль, послышались звонкие ребячьи голоса. А следом показалась и вся ватага — впереди несся мальчишка без рубахи, в закатанных до колен штанах, он тыкал пальцем в ее сторону и кричал:

— Ага, ага, вон и твоя мама! Твоя мама нашлась!

Свою дочку она узнала издали — девочка приближалась робко, неуверенно, стараясь держаться за спиной у этого мальчишки. То всегда слыла заводилой даже среди мальчишек, по крайней мере в отваге ей отказать нельзя было, но сегодня она казалась совсем другой — нерешительной, притихшей. Вот она ступила на тропинку перед домом, и стало видно, как сильно она волнуется. Женщина рванулась ей навстречу.

— Доченька, дорогая!

Девочка едва успела услышать этот всхлип, как руки матери оторвали се от земли, подняли, крепко прижали к себе. Перехватило дыхание, слезы застилали глаза, женщина все целовала и целовала ее. Все это так неожиданно обрушилось на девочку, что она испугалась и сделала попытку вырваться из кольца крепких материнских рук.

— Бежим! — пронзительно крикнула она, едва почувствовав под ногами землю, и бросилась наутек. Ватага понеслась следом за пей.

Прячущиеся за заборами из колючей проволоки собаки подняли громкий лай. К этому времени дороги, ведущие от волостного комитета, заполнились людьми. Тракторы, проходившие по большаку, сворачивали в сторону, уступая путь хлынувшим сюда толпам. А двор волосткома почти опустел. Люди не могли наглядеться друг на друга, с грустью смотрели на старые тропки, ведущие к родным дворам: сейчас они казались похожими на джунгли, до того заросли тростником и сорными травами. Над селом стоял шум: громкие голоса, перекрывавшие друг друга, слова приветствия под своеобразный аккомпанемент — скрежет и лязг листов кровельного железа, которое люди привезли с собой для будущих домов и теперь волокли по земле.

И среди всего этого шума, оживления и радостной суеты, пряча от людей заплаканное лицо и тихонько всхлипывая, шла одинокая старая женщина — тетушка Кхой.

Много народу вернулось в село, много людей расходилось сейчас по домам. Но не было среди них ее дочери…

Матушка Эм распахнула настежь все двери и окна и присела на топчан, где столько ночей провела неразлучно с маленькой То. Лицо Эм было спокойным, горестные складки разгладились. Опа обнимала свою вновь обретенную дочь, свою Оу, а та, спрятав лицо у нее на груди, плакала, не в силах совладать с собой, остановить этот рвавшийся поток слез.

Эм сидела молча, стараясь не шелохнуться, словно боялась неосторожным движением спугнуть свое счастье. Только успокаивающе поглаживала дочь по спине. Минуло три года со дня их разлуки, за это время Оу превратилась в совсем взрослую, красивую девушку.

Не прошло и получаса, как Оу уже звонкой птичкой защебетала в доме. Теперь она ни минуты не могла усидеть спокойно на месте, ее желтая шелковая блузка бабочкой порхала по всему дому. Спохватившись, она кинулась к своему узлу и вынула шерстяной платок красивого светло-зеленого цвета.

— Мамочка, это тебе! Сначала я коричневый купила, а в самый последний день этот увидала. Ведь войны больше нет, никаких самолетов-вертолетов больше бояться не надо, правда, мамочка?

Оу как будто заразилась привычкой Линя много говорить, сделалась какой-то необычайно шумной. Не успев накинуть на плечи матери свой подарок, она уже начала про другое:

— На днях в Хюэ я разыскала наших ребят из К-1. Их гарпизон прямо на берегу Ароматной. Я и Хьена видела, и Чатя, и Тханга… А нашего Нгиа в командировку услали, вот жалко!

— Кто тебе сказал, что Нгиа в командировке?

— Хьен и все остальные тоже…

— Ты у них долго пробыла?

— Нет, совсем немного…

— А они не предложили тебе остаться, дождаться брата? — спросила Эм.

— Нет, — ответила Оу, — Мама, у нас есть какие-нибудь мужские вещи?

— Зачем тебе?

— Лито дать пока поносить… — Оу зарделась.

Эм подошла к кровати Кук, вынула из вещмешка Нгиа старую форму и дала Оу.

— Я уже забыла, чей это дом? — снова спросила Оу.

— Тетушки Кхой.

— Ах, ну да! Ее дочка напитками для американских солдат торговала. А с нашим домом что стало?

— Я и не была там, заминировано кругом.

Оу, перекипув через руку форму брата, еще раз обняла и поцеловала мать, стала к ней ластиться.

— Мамочка, все теперь хорошо, твоя Оу тебя больше не оставит, ну улыбнись же, мамочка!

Морщинистое лицо Эм осветилось неким подобием улыбки. Оу тут же вскочила и бросилась искать Линя. С трудом протолкалась к нему через плотное кольцо окруживших его людей — слушали его рассказ о злополучном взрыве.

Через минуту Оу уже гремела ведром у колодца за домом и звала Линя мыться и переодеваться.

Тут на тропинке, идущей к дому, появилась Кхой. Она вела себя как-то очень странно, то ли приплясывала, то ли еще что, и похожа была на помешанную; в темных, па-труженных пальцах ее была зажата какая-то бумажка, и Кхой ею размахивала. И почти сразу матушка Эм увидела возле дома незнакомую женщину в новых блестящих брюках и терракотовом аозай. Женщина с трудом пробилась через толпу детей, обступивших приплясывающую Кхой, потом через толпу взрослых, которые все еще слушали Линя, и медленным шагом, пошатываясь стала приближаться к Эм. Казалось, она вот-вот упадет. Она протянула к Эм дрожащие руки, и Эм внезапно поняла, что перед ней та самая женщина, о которой ей уже успели сказать: мать маленькой То, приехавшая из Хайланга.

— Садитесь, садитесь, успокойтесь, что вы… — сказала Эм.

Она засуетилась, взяла женщину за обе руки, подвела к топчану и заботливо усадила на него, а потом выглянула наружу и громко позвала:

— То! То, где ты? Скорей домой!

— Матушка, — сказала женщина, — я уже видела ее. Спасибо вам великое, матушка, низкий вам поклон…

ЧАСТЬ V

И окропили землю капли пота…

Глава XIII

Шинь с глазами, полными слез, спросил:

— Ты надолго уезжаешь?

— Может, надолго, а может, и нет, — ответил Тханг, хотя прекрасно знал, что больше никогда не вернется в свою часть. С завтрашнего дня он был назначен в особую команду, которая будет заниматься захоронениями. Да и всю роту К-1 тоже скоро предполагалось вывести из города.

Шинь не отходил от Тханга, пока тот укладывал запасные гимнастерку и брюки в старый, видавший виды вещмешок, весь в темных пятнах от пота и с дырой на боку — вещмешок какое-то время лежал рядом с коробкой рыбного соуса, и его прогрызли крысы.

— Дядя Тханг! — вырвалось вдруг у мальчика. — Возьми меня с собой!

— Ну как я тебя возьму, нельзя, брат!

Шинь схватился за лямки вещмешка, попробовал приподнять:

— Ой, как тяжело!

— Тебе еще коробов сто риса съесть, тогда сдюжишь!

Тханг примерил вещмешок, аккуратно пристроил его в углу своей кровати, рядом с автоматом и санитарной сумкой.

— Готово! Ну, пошли!

— Куда?

— Там узнаешь, шагай за мной!

Выйдя из расположения части, они двинулись к мосту и, перейдя его, оказались на другом берегу Ароматной. Миновав множество многолюдных торговых улочек и шумный рынок, они очутились в тихом квартале среди вилл, утопавших в зелени за живыми изгородями из кустарника те-тау. Над изящными воротцами перед входом в каждую виллу былн укреплены полосы красной жести, на которых желтыми буквами были выписаны революционные лозунги. К домам, прятавшимся в глубине, за густой зеленью, вели аккуратные дорожки, выложенные кирпичом и усаженные по обеим сторонам орхидеями. Картину разбитого вокруг каждой виллы сада, усиливая ощущение тишины и спокойствия, удачно дополнял бамбук, тут — с толстыми, внушительными стволами, там — изящный, тонкоствольный.

Шинь вдруг оживился, издал радостный клич — он узнал улицу, которая вела к его дому, — и рванулся вперед, оставив Тханга далеко позади. Его окликнули дети, игравшие неподалеку под присмотром какой-то женщины, но Шинь даже не глянул в ту сторону. Раскрасневшийся, он изо всех сил несся вперед, так что чуть не сбил с ног бродячего торговца.

На чугунной решетке перед небольшой двухэтажной виллой был укреплен красно-голубой флаг Фронта [20] с золотой звездой.

Ворота были закрыты, перед ними стоял стул. Наверное, вилла занята под какое-то учреждение, а дежурный отлучился, решил Тханг и нажал кнопку звонка. На дорожке, ведущей к дому, появилась женщина в черном.

— Вам кого?

— Этот малыш — сын бывшего хозяина виллы. У нас тут кое-какие дела…

На лице женщины отразилось крайнее изумление, она долго в упор разглядывала ребенка, затем распахнула створки ворот.

— Заходите, пожалуйста…

Через минуту Шинь уже восседал на подоконнике в гостиной и через окно жадно разглядывал сад — в саду он раньше любил сидеть с родителями по вечерам, после ужина. Отсюда открывался вид на темневший вдали сосновый бор, новенькое асфальтовое шоссе вилось среди поросших соснами холмов и королевских усыпальниц.

— Дядя Тханг, это мой дом!

— Вот и оставайся здесь, а я пошел! — подтрунивая над мальчиком, сказал Тханг.

— Не-а!

«Выстроили на крови да на костях», — подумал Тханг. В просторной гостиной с роскошной мебелью — сипим диваном и креслами — в углу стояли пустые ружейные козлы, сколоченные из некрашеного дерева.

Шинь протащил Тханга по всем комнатам — и первого и второго этажа. Наверху, в спальнях, стоял затхлый, нежилой запах, тянуло плесенью. Шинь удивленно посмотрел на ладан, курившийся на столе в классной комнате и в спальне его сестер. Он уже смутно сознавал, что дом этот больше не принадлежит, как прежде, его родителям. Все стало совсем по-другому, не так, как раньше.

— Пошли, дядя Тханг, — заторопил он.

— Тебе что, здесь больше не правится?

— Не-а! — Мальчик поднял с пола игрушечный танк, покрытый густым слоем пыли, и тут же бросил его.

— Бери с собой, играть будешь, — сказал Тханг.

— Не хочу, он грязный!

Они вернулись в гостиную. Вошел парень с винтовкой, в брюках из ткани с отливом и солдатской панаме — из группы поддержания порядка в микрорайоне.

— Дом принадлежал майору коммандос, — начал объяснять он Тхангу. — Видите, какие хоромы этот подонок отгрохал за каких-нибудь пару лет, что был комендантом лагеря штрафников. Любую сумму мог от родственников штрафников требовать — давали. Да и как не дать, небось еще сами умоляли взять деньги, кому охота, чтобы сына или брата как дезертира расстреляли…

— Скажите, а что это за женщина? — спросил Тханг, кивнув головой в сторону кухни.

— Первая жена майора. Он ее лет десять назад бросил. Взялась нам готовить. Если проголодались, я велю…

— Нет, спасибо, — прервал его Тханг и поднялся. — Мы уходим.

— Как? А я думал, у вас здесь дело…

— Нет, просто хотелось взглянуть на этот дом…

Выйдя на широкую улицу, Тханг замедлил шаг и принялся разглядывать пестревшие по сторонам вывески. Всевозможные ресторанчики, кафе и просто забегаловки буквально заполонили округу. Здесь было все и на любой вкус — в витринах стояли разноцветные бутылки с винами, водами, прохладительными напитками, рекламные щиты предлагали многочисленные фирменные блюда. Улыбчивые девушки зазывали покупателей, их мягкий местный говорок слышен был издалека. Тханг крепко держал Шиня за руку. Он несколько раз порывался войти в одно из этих заведений, но чрезмерное радушие слащавых зазывал всякий раз отпугивало его, и он, таща за собой Шиня, уходил. Итак, завтра он расстанется с мальчугапом. А еще дня через два «отродье» тоже покинет город и вместе с К-1 отправится в Куангчи. Тханг решил, что сегодня он непременно даст малышу чем-нибудь напоследок полакомиться.

Они оказались перед длинным рядом парикмахерских, и Тхангу пришло в голову, что хорошо было бы мальчика сначала постричь, а уж потом накормить, по, взглянув на прейскурант цен, понял, что ему это просто не по карману. За стрижку пришлось бы отдать большую часть лежавшей в кармане месячной получки. Тханг вспомнил, как его предупреждали о дороговизне в городе, но поверить в такое было трудно. Ну и цены! Тханг еще ни разу не был ни в одном из здешних магазинов и теперь решил все деньги потратить на то, чтобы вкусно поесть вместе с мальчиком. Но вот только что выбрать? Лучше всего, решил он, спросить об этом у самого мальчика, в этом-то он наверняка разбирается.

— Шинь, ты часто раньше в ресторанах ел?

— Ага!

— А что тебе больше всего нравилось?

Мальчик задумался.

— Рис по-японски, — наконец сказал он.

— Что ж, он вкуснее ароматного риса с колбасой?

— Вкуснее. А вы любите ароматный рис?

— Мне его пробовать не приходилось, слышал только от наших ребят. Я лично больше всего утиные яйца люблю.

Тханг наконец увидел ресторанчик, реклама которого обещала японскую кухню. Держа Шипя за руку, прошел большую веранду, заставленную столиками. Все они были уже заняты. Тханг остановился, озираясь в поисках свободного места, и тут из глубины зала к ним поспешил сам хозяин.

— Пожалуйста, прошу вас в зал, — с сильным сайгонским акцептом произнес он и легонько похлопал Шиня по плечу своей огромной лапищей: — Брат вам или сын будет? Наверное, только теперь нашли друг друга, я угадал, да? И долго не виделись? О господи, счастливый конец, прямо как в романе! Нынче сама жизнь подкидывает нашим сочинителям столько сюжетов! Прошу вас, вот сюда, усаживайтесь поудобнее. Малышу дадим высокий стульчик, вот, пожалуйста. Что изволите заказать?

— Нам бы рис по-японски…

— Рис по-японски?! Откуда же ему взяться в Хюэ? — Хозяин вытаращил глаза, а потом, видно, что-то сообразив, громко рассмеялся. — Те щиты у входа, где написано «японская кухня», мой земляк попросил на время поставить, пока дело налаживает, он всего несколько дней из Сайгона. А у нас заморская еда не в ходу. Зато можем попотчевать вас по-сайгонски.

— А сколько… одна порция? — смущенно спросил Тханг.

— Какими деньгами будете платить: северными, южными?

— Вот все, что у меня есть… — Тханг полез в карман гимнастерки и, вынув пачку, протянул ее хозяину ресторанчика. Тот взял ее и, направляясь в глубь зала, зычно крикнул в сторону кухни:

— Два раза фо по-сайгонски!

Тханг, хмурясь, просил Шиня:

— Интересно, где это ты ел рис по-японски?

— А, забыл! Я его в Сайгоне ел. Мы туда на самолете летали!

— Ну вот что: чтоб больше от тебя ни о каком рисе по-японски и ни о каких самолетах никто не слышал! Ясно?

— Ясно…

Девушка-официантка принесла фо по-сайгонски. Едва Тханг и Шинь принялись за еду, как снова появился хозяин ресторанчика. Подставил к их столику стул, сел.

— Ну как, но вкусу пришлось?

Потом вдруг вскочил и стал демонстрировать крепкие, точно каменные мускулы:

— Видите, если бы не это, не спасти мне свой ресторан от разоренья. Ведь раньше что за солдат был?! Настоящий бандит! А морские пехотинцы и «панцирные жилеты»? Те вообще черт знает что вытворяли. Когда их на юге Лаоса разбили, они через нас возвращались. Так на дорогах рейсовые автобусы останавливали и грабили, с пассажиров брали по две тысячи откупных, а с хозяина автобуса драли от пяти до десяти тысяч. А уж в город вошли, так из питейных заведений не вылезали. Нажрутся и давай бузотерить, все крушили, что под руку попадет. И посмей только пикнуть, так они над твоей же стойкой давай ножи в стенку метать. Я ведь место это для своего заведения как приобрел? Тут раньше другой ресторанчик стоял, его пьяная солдатня подожгла. Хозяин разорился и место продал. Чего они тут только не вытворяли!..

И Тханг, и мальчик давно уже все съели, а он, распалившись, никак не мог остановиться и продолжал изливать душу. Тханг, потеряв терпение, решительно поднялся:

— Ну, теперь можете ничего такого не опасаться и спокойно заниматься своим делом.

— Да, да, теперь можно не бояться. А все бойцам Освобождения спасибо! Вот что, денег у вас пока маловато… — Хозяин вынул из кармана деньги, которые взял у Тханга, и положил перед ним на стол: — Вы заберите…

— Нет! — решительно отказался Тханг.

Хозяин начал было настаивать, но Тханг ответил еще более категорично.

— Эх, до чего же нехорошо получилось, — смутился хозяин. — Ну, милости просим, заходите еще, как выдастся время.

* * *

Хьен и Чать возвращались из расположения батальона, куда их вызвали на совещание. Предчувствие, редко обманывающее солдата, не подвело и на этот раз: через несколько дней все региональные воинские части вернутся в провинцию Куангчи для выполнения новой задачи. Спокойствие и порядок в городе восстановлены, жизнь постепенно вернулась в нормальное русло. Здесь останется только один полк.

И Хьен, и Чать сразу почувствовали огромное облегчение. Особенно Чать, который был храбрым солдатом, но совершенно пасовал перед теми сложными проблемами, что приходилось решать здесь, в городе. У него словно гора с плеч свалилась. «Ну вот, избавились наконец!» — говорил он, шагая рядом с Хьеном по шумным, многолюдным улицам, где шла бойкая торговля.

Но в последние дни Чать понял, что в чем-то был несправедлив к этому городу — узнав о том, что рота уходит, местные жители, особенно те, кто победнее, приходили проститься с солдатами. В один из дней произошло событие, неожиданное для Хьена. К ним в гарнизон вновь пришла монашка, первая жена бывшего майора коммандос.

Она рассказала Хьену, что все это время жила в городе, в доме майора, где теперь разместилось районное управление охраны порядка и куда она нанялась стряпухой: прежде чем вернуться в Нячанг к монашеской жизни, она хотела пробыть здесь все сто положенных поминальным обрядом дней после гибели ее дочерей.

— Рад, что снова с вами встретились, — сказал Хьен. — И хочу поблагодарить за ту услугу, что вы нам оказали.

— Нет, не надо меня благодарить. У меня своя вина перед революцией: ведь даже живя в соответствии с дао[21], нельзя забывать своих прегрешений в мирской жизни.

— Совершенно с вами согласен.

— Преступления моего бывшего мужа велики, — сказала она. — Его приговорят к смерти?

— Дело будет рассматривать революционный трибунал, и с ним поступят по справедливости. Скажите, что сегодня привело вас к нам?

— Хочу кое-что предложить… Я узнала, что ребенок, мальчик, который сейчас у вас, это сын майора…

— Откуда вы про него знаете?

— Один из ваших бойцов недавно приводил его в тот дом…

— И что же вы хотите предложить?

— Оставьте его на мое попечение, я обращаюсь к вам как духовное лицо.

Хьен догадался о ее опасениях и нахмурился. Значит, даже те, кто не относится враждебно к революции, думают, что революция способна мстить детям.

— Но уже много времени, — Хьен постарался выдавить из себя улыбку, — мальчик находится на нашем попечении. Вы полагаете, в дальнейшем отношение к нему может измениться?

— Надеюсь, у ваших солдат доброе сердце, хотя, признаться откровенно, мне кажется, что для вас малыш будет постоянным напоминанием обо всем.

— Ну, а для вас?

— Я монахиня и могу побороть свою слабость.

— Понимаю, вы имеете в виду всепрощение, к которому призывает религия. Вы надеетесь стать выше личных обид и антипатий?

— Вы слишком хорошо все понимаете…

— Ну, а вы, простите, очень плохо. Вот что я вам скажу — не тревожьтесь о судьбе этого ребенка. Мы его и вырастим, и выучим, и, смею надеяться, он станет не таким, каким бы сделали его родители, и не таким, каким хотите сделать его вы в обители милосердного Будды…

* * *

На следующий день Хьен пошел проститься на могилу Нгиа, а на обратном пути решил заглянуть к профессору.

Через знакомую стену сада, сложенную из кирпича и гладких камней, все так же протягивали ветви растущие в саду деревья, тянулись вверх и расточали нежное благоухание темно-зеленые кустики желтых орхидей. Хьен с грустью подумал о том, что он приходит сюда в последний раз. С неожиданной теплотой вспомнилась Тху Лаи, ее непритворное радушие, искренняя готовность вести нескончаемые разговоры, так глубоко ее волновавшие. Вспомнилось, сколько чуткости и ума он у нее всякий раз обнаруживал.

Приближаясь к воротам, которые сейчас были плотно закрыты, Хьен вдруг услышал доносящиеся из дома резкие голоса и крики. Он невольно вздрогнул, остановился. В доме между тем раздался плач Тху Лан — на этот раз Хьен отчетливо различил ее голос — и крик: «Уходи! Уходи!», а следом кто-то громко закричал, подражая автоматной очереди. Хьен рассмеялся — видимо, там репетировали какую-то пьесу.

Хьен нажал кнопку звонка. Из дома вышел юноша, он открыл калитку и, очевидно, узнав Хьена, бросился за хозяйкой. Через мгновение появилась Тху Лан. И снова, в который уж раз, Хьен не сразу узнал ее — она была в черных крестьянских брюках и блузке, на длинных ресницах блестели слезы.

Юноши и девушки, репетировавшие пьесу вместе с Тху Лан, сразу начали расходиться, а Тху Лан пригласила Хьена в дом.

— Извините, я, наверное, не вовремя…

— Нет, что вы! — Голос Тху Лан был звонким и радостным. Она бросилась приводить в порядок гостиную — снова выдвинула на середину расставленные по углам кресла, подобрала с полу театральный реквизит.

— У нас была генеральная репетиция. Эта пьеса идет и Ханое, вы ее, верно, видели.

— Давным-давно забыл, как и Ханой-то выглядит!

— Ну, а вообще вы драму любите?

— Как вам сказать…

Я знаю, некоторые предпочитают читать пьесы.

— Конечно, пьеса выигрывает на сцене, хотя и не всегда, только я действительно отношусь к тем, кто предпочитает читать, а не смотреть.

— Значит, хорошо, что вы только что не видели меня в роли!

Хьен вспомнил ее крик «Уходи! Уходи!» и улыбнулся.

— Все же кое-что я успел услышать и даже узнал ваш голос.

Тху Лан смутилась и тут вспомнила, что не успела переодеться.

— Извините меня, — застенчиво сказала она, — я пойду переоденусь…

— Ни в коем случае! В городе, насколько мне удалось заметить, уже появились девушки, одетые просто, по-крестьянски, — засмеялся Хьен. — Так что смело шагайте со сцепы прямо в жизнь, долой всякие переодевания!

— С вами и в самом деле не соскучиться! — воскликнула Тху Лап. — А знаете, какую роль мне дали? Роль девушки-беднячки, помогающей революции.

— Надеюсь, сюжет достаточно занимателен? Кстати, кого это ваша героиня гонит, когда кричит «Уходи, уходи!»?

— Не гонит, а торопит своего возлюбленного, бойца армии Освобождения. Она узнала, что среди подпольщиков появился провокатор, — Тху Лан вдруг вспыхнула. — Но сейчас эта девушка вовсе не торопит своего бойца, а наоборот, просит посидеть. Пожалуйста, подождите меня чуточку!

Тху Лап убежала, а через минуту она уже вносила в гостиную чайник со сдобренным лотосом чаем и блюдо с пирожными. И шутливым тоном, словно продолжая играть роль, сказала:

— Ну вот, вражеской армии нет, арестов нет и провокаторов нет. Так что можете сидеть спокойно. Милости просим, отведайте чаю!

Вдруг неожиданно для себя он увидел, как красива Тху Лан. Сердце его тревожно забилось от какого-то нового, счастливого, заставшего врасплох чувства. И тут же, как поднявшийся из глубин души протест, кольнуло воспоминание о тонких острых молодых травинках, приметах времени на могиле Нгиа. Самый близкий друг его навсегда остается лежать здесь, в приморье, в белых песках, поросших редкими травами.

Хьен взял с блюда, которое протягивала ему Тху Лан, пирожное.

— Лан, мне очень жаль, но завтра мы уходим из вашего города.

— Изволите шутить?

— Нет, я не шучу.

— А может, и вам захотелось сыграть какую-то роль?

— Да нет же, Лан!

Тху Лан вдруг взглянула на него снизу вверх, почти с испугом:

— Неужели вы пришли проститься?

— Да…

— Только вас не будет, или вся часть уходит?

— Вся часть.

— Вы не хотите мне ничего сказать на прощание?

— Ну… когда начнутся занятия, постарайтесь хорошо учиться и получить диплом с отличными отметками. Старайтесь активно участвовать в общественной жизни. Считайте, что это мой вам наказ.

— Буду наказ ваш помнить. Что еще?

— В жизни стремитесь к простоте, будьте ближе к людям труда…

— И все?

— Пожалуй, этого достаточно.

Лицо Хьена оставалось таким же спокойным, даже бесстрастным, и девушка, не скрывая досады, воскликнула:

— А я-то считала вас проницательным…

— Ох, простите, я действительно не очень-то силен по этой части, иначе бы не забыл похвалить ваши пирожные!

— Кушайте на здоровье!

— Мы, солдаты, на аппетит не жалуемся, и мне ничего не стоит очистить все это блюдо, однако благодарю покорно, пора и честь знать.

— Да, ума и проницательности вам не занимать, одна беда — слишком уж вы скромны и сдержанны! Это общая, характерная для всех вас особенность?

— Так ведь продукт-то дефицитный! — Хьен не оставлял шутливого тона.

— Воля ваша. Я сюда ни яда, ни наркотика по подсыпала!

Хьен промолчал, не ответил.

Тху Лан — и куда только подевалась вся ее пылкость — мгновенно превратилась в холодную светскую барышню. Опа заварила свежий чай и, налив чашки, с подчеркнутой вежливостью, как положено по церемониалу, словно высокому гостю передала ее из рук в руки. Напоследок голосом, в котором явственно слышалась досада, она произнесла:

— Всего вам наилучшего. Очень признательна за визит. По-видимому, дела помешают вам увидеться с моим отцом. Не тревожьтесь, я передам, что вы были у нас…

* * *

— Дорога дальняя, — предупредил Хьен мальчика. — Пока мы делаем один шаг, тебе надо успеть сделать два, так что придется очень трудно. Ты не будешь хныкать, когда устанешь?

— Не буду!

— Ну смотри, свое слово держи. И не отставай, слышишь?

Им не повезло — рота вышла на марш, когда начинала собираться гроза. Сначала где-то, пока еще далеко, громыхал гром, потом, после полудня, все вокруг резко и неожиданно изменилось — начало парить так, что стало трудно дышать, и тут же воздух сделался холодным, чуть не ледяным. Ветер тоже переменился. К западу на горизонте гребни гор побелели, словно выкрашенные известью, а поля и песчаные дюны, лежавшие по обеим сторонам шоссе, по которому шли солдаты, помрачнели и сделались темными. Начался ливень и над разгоряченной, потемневшей землей стал подниматься густой пар.

Ливни в начале сезона дождей всегда особенно обильны. Струи воды, словно тысячи сверкающих стальных прутьев, хлестали по полям, по глади реки, по строениям. Безмолвие земли и неба, не остывавших даже под ливнем, то и дело нарушали вонзавшиеся в землю зигзаги молний и яростный грохот грома.

Примерно через полчаса земля уже закалилась, словно брус стали, а ливень, хотя и был еще сильный, утратил, однако, свой первоначальный устрашающий рев, как будто после великого побоища небо и земля заключили меж собой полюбовное соглашение; и теперь вода собиралась в прохладные, текущие по обочинам ручейки, дождь шумел монотонно и ровно, а воздух, земля, деревья, травы и все вокруг было омытым, блестящим и свежим.

Хьен укутал мальчика с головы до пят в полотнище полиэтилена, но тот все равно умудрился насквозь вымокнуть. Однако самого Шиня это нисколько не беспокоило. Напротив, ему очень понравилось шагать под дождем. Правда, всего какой-нибудь час назад у него от страха душа к пятки уходила, так он боялся грозы. Но стоило грозе затихнуть, как страх мгновенно прошел, и Шинь почувствовал себя необыкновенно счастливым. Он издавал громкие вопли и слушал, как они тонут в шуме дождя, безостановочно носился взад и вперед, кружился волчком, с наслаждением шлепал по воде, бегущей по обочинам шоссе.

Глядя на закутанную в серый полиэтилен детскую фигурку, неистово прыгающую, скачущую под дождем, Хьен и сам невольно развеселился. Как острые стебельки молодой травы, едва заслышав упавший на опаленные дюны дождь, пробиваются кверху, так и солдатскому сердцу достаточно одного мига, чтобы скинуть усталость и наполниться радостью. Бойцы на ходу заигрывали с Шинем, то один, то другой подзывал мальчика к себе и сажал на плечи или вел рядом за руку.

Хьен почувствовал облегчение. Поправив вещмешок и кобуру с пистолетом, он обернулся и глянул сначала на юго-восток, туда, откуда несся отдаленный гул моря и где все было закрыто белой завесой дождя, а потом на запад, в ту сторону, куда уходило, теряясь в пелене дождя, шоссе. Там остался город. Прошел ли сейчас там — в самом Хюэ и на побережье, в Тхуанане, в краю песка и гальки, краю колючей проволоки и горелых трав, — такой же сильный дождь, как здесь?

Хьен вдруг подумал о Тху Лан, о Нгиа — воспоминания о них всплыли в памяти почти одновременно, одно словно бы накладывалось на другое, они переплетались между собой. Надо будет непременно написать Тху Лан… А память не унималась и вновь, как в тот вечер, когда он пришел проститься с Тху Лап и когда впервые коснулось его на миг ощущение влюбленности и счастья, настойчиво толкала его в прошлое. И вновь припомнился тот же эпизод. Года три-четыре назад, в джунглях, на одном из западных склонов Чыонгшона, забрел он отдохнуть в заросли деревьев кхон. Стояла осень, тишина и покой были такие, что даже шорох облетавшего сухого и выцветшего как пергамент листа казался шумом, а когда лист падал вниз, на корни, то весь лес вздрагивал, словно стряслась беда. И вот среди этого всеобъемлющего безмолвия затаивших дыхание джунглей вдруг раздался донесшийся до Хьена тихий прерывистый шепот, на долгие мгновения умолкавший: «Зьет, это я, мне дали отпуск. Полтора месяца, считая дорогу. Я сначала заеду к твоим. Побуду с твоей мамой недельку. И на обратном пути к ней заверну, тоже на недельку. Я везу ей твои вещи. Но я посмотрю сначала. Если покажется, что сейчас ей не стоит их оставлять, я спрячу их у себя, передам потом, в другой раз. Слышишь, Зьет, это я, Хыу. Оставляю тебя здесь, с лесом. А твою маму я теперь и своей считать буду, не тревожься. Ну все, я пошел!»

Два солдата, однополчане. Хьен сидел, невидимый за деревом, в котором было огромное гнездо термитов, стараясь не шевельнуться, сдерживая дыхание, да и весь лес тогда, все заросли кхонов молчали, словно прислушивались к этому едва слышному шепоту солдата, навсегда оставлявшего здесь друга. Подождав, пока тот, кого звали Хыу, отойдет достаточно далеко, Хьен потихоньку встал, забросил на спину вещмешок, взял автомат и перешел на другую сторону пересохшего ручья, заваленного сухими листьями. Здесь и увидел он свежую могилу; в головах был только что воткнут блестящий, веером вырезанный кусок жести. Боец, которого звали Хыу, видимо, в последние дни перед отпуском выбивая гвоздем круглые дырочки, выписал на жести имя, фамилию, место рождения и дату гибели своего друга…

Дождь все не утихал. Уже начинало темнеть.

Хьен поднял мальчика и посадил на плечи. Чем дальше, тем хуже становилась дорога, местами вся она сплошь была изрыта воронками, то и дело встречались взорванные мосты и приходилось делать круг по свеженасыпанному полотну.

Миновав очередной труднопроходимый участок, Хьен спустил мальчика на землю. Тог сделал пару шагов и обернулся:

— Еще далеко?

— Почти дошли!

Возле самого города, Нового Куангчи, Чать велел бойцам сделать десятиминутный припал. Хьен, взяв фонарик, взобрался на дюну рядом с шоссе, ту, что повыше. Прямо перед ним оказалась ограда из живого бамбука, во многих местах развороченная взрывами. Остатки бывшей лагерной зоны. Хьен заглянул внутрь, надеясь в какой-нибудь из построек уложить мальчика поспать. Однако за бамбуками в темноте белели сплошные пески. Кругом было пустынно и тихо.

Теперь им то и дело попадались по пути такие зоны, но всюду было одинаково пусто — люди уже вернулись в свои села, Здесь оставался только песок, словно они шли по пустыне. Мальчик снизу вверх, словно взывая о помощи, заглянул Хьену в глаза и спросил:

— Еще идти, да?

— Да, еще!

— А когда придем?

— Когда увидим людей.

Хьен знал, что ребенок устал, голоден и хочет спать. Но ему хотелось, чтобы переход этот стал для мальчика своеобразным испытанием сил. «Оп идет туда, где ему будет вынесен последний приговор, — думал Хьен, — а такое путешествие не может быть увеселительной прогулкой».

Глава XIV

Со стороны Чьеуфу выглядело спокойным. Таким, точно тысячу лет провело в полной безмятежности и покое.

Тянулся вверх молодой бамбук и юные деревца соанов, на хлебном дереве тоже виднелись свежие завязи. Обугленные, израненные осколками бомб и снарядов деревья нет нет да и выбрасывали зеленые побеги. По утрам серое безмолвие земли было укрыто туманом, и сквозь него тут и там проглядывали зеленые пятна — обильно смоченные росой участки свежей зелени. Туман начинал потихоньку рассеиваться. Слышался лай собак, крики петухов, приглушенные или, наоборот, громкие голоса людей, чей-то крик в поле и далекий отклик… Медленно, словно нехотя занимался рассвет, небо постепенно розовело, над полями показывались быстрые, летящие стаями, в строгом порядке, цапли. Где-то раздавался глухой ритмичный стук — это в ступе обрушивали рис. И вот уже в каждом доме загорались тусклые огоньки керосиновых ламп, отбрасывающих свет во двор, за заборы, сделанные из колючей проволоки.

За внешней безмятежностью этой картины кипела напряженная, насыщенная заботами и событиями жизнь, до краев полная и горем, и радостью.

С тех пор как вернулась Оу, матушка Эм стала намного спокойнее. «Все уладится!» Старая, как мир, истина эта как нельзя более подходила сейчас. Все пройдет — и горе, и беда, все минует, каким бы большим оно ни было. Вот и война кончилась. Много сил положить пришлось, а ведь выстояли же! Много потерь было, много утрат безвозвратных, но какая война и какая победа без них обходились?

После возвращения Оу волостные власти официально сообщили Эм о гибели Нгиа. С этим известием явился Вапг. Эм выслушала его молча, не издала ни одного звука — слишком много слез было выплакано за эти годы. Однако теперь в селе многие узнали и о том, как именно погиб Нгиа. Людская молва быстро летит, скоро слухи эти и до Эм дошли. Вот тогда-то она заплакала, словно ее саму прямо в сердце ранил тот озверевший офицер. Плакала о сыне, что погиб в самую, можно сказать, последнюю перед победой минуту, только самую малость ее не дождался.

Давно, оказывается, знали в селе, что погиб Нгиа. Далеко ли от них до Тхыатхьена, чтоб такое в тайне осталось? Знали люди, да не проговаривались. Кук — та знала обо всем с самого начала, но вот только теперь ей, Эм, призналась. Горько было, что погиб сын, не успев увидеть долгожданных мирных дней. А сейчас сюда то один бывший марионеточный солдат вернется, то другой заявится. Подолгу пристально рассматривала их Эм. Мучала, не отпускала мысль, что один из них, вот таких же, последнего ее сына убил…

За эти дни Эм сильно сдала, совсем старухой стала. Одолевало горе, но наперекор ему не хотела она сидеть сложа руки. Рассвет едва забрезжит, а она уже надевает на себя непромокаемую накидку из синтетики — здесь все себе такие накидки нашили, распотрошив нейлоновые мешки с песком, какими марионеточные солдаты окопы обкладывали. Набросит накидку и прямиком в поле, так до вечера там и провозится. И вроде на душе легче, не так больно о Нгиа вспоминается. И то сказать — не потрудишься как следует, что на зуб положишь? Такая у нее всю жизнь была философия. А сейчас тем более: куда ни глянь — поля заброшены, куда ни ступи — дикий тростник да сорные травы выше роста человеческого, воронки от бомб да колючая проволока, неразорвавшиеся бомбы да мины, вот какое богатство! Просторные в этих краях земли, конца-краю не видно им, а горько на них сейчас и глянуть-то. Как будто кричат они, стонут, людей зовут: поднимите нас, люди добрые! И мертвые, те, кто жизнь свою за эту землю сложил, тоже ждут — как воздадут ей живые…

* * *

В каменном доме тетушки Кхой осталось две семьи: сама Кхой с внучатами да матушка Эм с Оу и То. Кук и Линь теперь жили отдельно. Почти у самой околицы Восточной деревни стояло длинное строение, крытое наполовину железом, наполовину соломой, — его поставили недавно, специально для взвода ополченцев, прибывших разминировать берега реки Виньдинь. Там-то в одной из угловых комнатушек и поселились брат с сестрой. Питались они из общего котла.

Оба целыми днями друг друга не видели, встречались поздно вечером, почти ночью. У Кук дел было по горло, и у Линя нашлось занятие — вместе с ополченцами он искал и обезвреживал мины. Кук успокаивала себя тем, что Линь давно уже не тот маленький мальчик, о котором она когда-то денно и нощно пеклась. Кроме того, теперь у Линя была Оу, а это значило очень много. Зато матушка Эм была неспокойна — с тех пор, как они отделились, о Кук совсем некому было позаботиться. Эм очень скучала по Кук, часто вспоминала, как славно жили они раньше, и каждые два-три дня наведывалась к пей, прихватив с собой какой-нибудь гостинец — то новую керосиновую лампу, то веник, то еще что для хозяйства. Но Кук застать дома оказалось просто невозможно. Эм заходила, садилась на ее кровать, аккуратно перекладывала нехитрый скарб в ее вещмешке, чинила одежду, подметала, наводила «комнате порядок.

Как-то вечером, прибрав поскорее после ужина, Эм сказала Оу:

— Схожу-ка я в Восточную. Ты сегодня дома останешься, или опять собрание какое?

— Ага, собрание. — Оу догадалась, что мать собирается к Кук. — Кук, наверное, тоже не будет, она вообще вечерами всегда занята.

— Ну а Линь, он что, тоже на собрании?

Оу рассмеялась:

— Конечно, и Линь тоже. Сегодня во всех деревнях собрания!

Но Эм, оказывается, еще днем передала через соседей Кук, что вечером заглянет к ней, и Кук, чтобы не заставлять Эм проделывать длинный путь, пришла сама. Так они и встретились прямо у ворот — Эм спешила к Кук, а та торопилась к ней.

В доме с приходом Кук стало заметно веселее. Маленькая То сразу выскочила на веранду и повисла на пей. Даже Кхой и та пожурила:

— И чего ушла, оставалась бы с нами, неужели для Линя местечка не нашлось бы! Без тебя плохо! Мне все кажется, что ты совсем от нас уехала, куда-то далеко-далеко!

Кук виновато улыбнулась и, посадив на одну руку малышку Лан, а другой обняв за плечи То, устроилась рядом с Эм и Кхой.

— Знаю, знаю, некогда тебе, — успокоила ее Эм, — поэтому и навещаешь нас редко.

— Столько раз днем забегала, но вас никогда нет, все в поле да в поле! Разве можно в вашем-то возрасте так надрываться? — с укоризной сказала Кук.

— А кто ж за меня мою-то работу сделает? — рассмеялась Эм. — Как поработаешь, так и поешь!

— Ну ее, — ворчливо пожаловалась Кхой. — С тех пор как поминки по Нгиа справили, с поля совсем не уходит!

— Ну и что? Все в тюле, а мне дома отсиживаться прикажешь?

— И что вы эти дни там делали? — поинтересовалась Кук.

— Траву выпалывала, воронки засыпала… А знаешь, земля-то местами совсем еще твердая, просто камень!..

Дав Кук вволю наговориться с Кхой и малышами, Эм увела ее в другую комнату.

— Слушай, — нерешительно начала опа, — я тебя искала, вот о чем поговорить хотела… Понимаешь, ты нынче секретарь, на тебе о всех забота. Ты мне вот что скажи, я, конечно, темная, необразованная, учиться-то мне негде было, но вот в партию у меня сызмальства вера была, потому как я видела — хорошие это люди, настоящие…

— Что же сейчас вас тревожит? Может, я что не так делаю?

— Нет, но поняла ты… Тебя мне упрекнуть не в чем. Ванг — тот другое дело… Я вот что спросить хочу: ты с ним ладить?

— Нет… Недовольна я им.

— А он как на это?

— Толком не знаю…

— Тебе бы поговорить с ним, сказать, что нельзя так, как он… И откуда у него столько денег, ума не приложу. Ведь весь дом барахлом завалил!

— Сама не знаю. Сколько раз хотела спросить, да язык не поворачивается.

— Ох, трудно тебе, как я погляжу! Но сама знаешь — взялся за гуж… Кому, как не тебе, его наставить, ведь одно дело-то делаете. Попробуй поговорить с ним начистоту. Сейчас всем заодно держаться надо, вместе, а уж тебе с ним и подавно. Без уважения он к людям относится, а люди — сама знаешь, как сейчас живут — у кого крова не г, у кого риса, да натерпелись сколько…

— Знаю, мама, знаю…

— Конечно, и вам, начальству, сейчас нелегко. Небось сколько голову приходится ломать, вот дел-то! Только вот что помни: слава ой как много народу попортила. Взялся людям служить — перво-наперво сам чистым быть должен! Ладно, что это я тебя так… Да ты сама пойми, о вас же ведь и волнуюсь!..

* * *

Любимым занятием Банга было оседлать свою «каурую», то есть «хонду», и — фьють! — вот он уже в лавчонке «Льен Лан» потягивает пиво, лениво откинувшись на спинку стула, а еще лучше — едет в Донгха. Вот где и веселье, и товары текут, любо-дорого глянуть! «Место встречи азиатской и американской цивилизации» — так он в шутку называл этот рынок.

Да и с чего, спрашивается, ему, Баш у, унывать? С какой стати? Под его непосредственным руководством вот-вот достроят дом волостного комитета. Вот это будет дом так дом! Недоделок всего-то и оставалось, что крыльцо, но он, Банг, так понимал: маленькое дело, но важное. Фундамент у дома хороший, высокий, вот и надо придать ему надлежащий вид — пусть ступени по всему фасаду будут. Так оно внушительнее. Всяк приходящий сразу же невольно уважением проникнется — не куда-нибудь, а в волостной комитет пришел, тут большие люди сидят! Жаль только, что никто его понять почему-то не хочет. Взять хотя бы ту же Кук. Ведь упиралась поначалу, всё школу хотела строить да фельдшерский пункт — нужнее, мол. Но он, Банг, это сразу пресек. И разве он не прав? Школу и фельдшерский пункт гораздо лучше из кирпича строить, сделаешь из этих плит, так ведь только хуже будет — зимой дети да больные ежиться станут. Этот довод он в споре с Кук и привел, а про себя подумал: «Что с нее взять, баба она баба и есть, откуда ей ума набраться, чтоб вдаль заглянуть».

В глаза, конечно, такого не скажешь, по, как говорится, что есть, то есть, тут уж никуда не денешься. Банг был в этом убежден совершенно искрение. А как, скажите, принимать бумаги от возвращающихся сюда бывших марионеточных солдат и от беженцев? Сидя в хижине, что ли? Э, нет, откуда у них тогда, извините, уважение к новой власти возьмется, если столь торжественный акт будет свершаться в таких неподобающих условиях? Другое дело — такой вот дом: одного взгляда достаточно, чтоб и уважение к властям, и силу их почувствовать! Нам, чай, теперь не в землянках ютиться, прошло то время, убеждал и себя и других Банг.

Проворство его, если не сказать пронырливость, и умение заводить нужные связи особо тут сгодились — удалось выхлопотать для постройки много нужных стройматериалов. Простодушие, так, казалось, и написанное у Ванга на физиономии, многих ввело в заблуждение: его считали «славным парнем». И этот «славный парень» немало преуспел: «хонда» его мелькала в самых неожиданных местах — вот уж кто, оказывается, мог пролезть в любую дырку! Бангу не только липшие стройматериалы удалось достать, нет, он и себя, судя по всему, не забыл — сегодня тащил в дом магнитолу, завтра — шкаф, словом, запасался впрок. Над ним уже начинали подшучивать — не в одном ли из южных городов провел он все годы войны, только там ведь можно было так прибарахлиться! Подшучивали, но все же пока ни в чем не подозревали, думали, скопил человек денег и купил все самым что ни на есть честным образом. И все лее некоторые уже задавались вопросом: да, барахло это сейчас кое-где можно по дешевке достать, но чтоб вот так, с такой выгодой?.. А может, нечисто здесь все же?

Однако никто, ни один человек в селе, даже жена Банга, не догадывались, в чем тут дело. Только младший брат, Тыонг, — тот знал все.

Как-то раз Кук вместе с одним специалистом из министерства лесного хозяйства поехала осмотреть дюны за Восточной деревней — их собирались засадить саженцами каузарины. Завернув на обратном пути в медпункт, она встретила Тыонга. Он был болен и вот уже несколько дней лежал там. Тыонгу шел всего двадцать первый год, он был холост, учился на севере, потом ушел в армию, был раней и только недавно вернулся в родные места.

— Кук, мне необходимо поговорить с вами, — подозвав к своей кровати, тихо, чтоб не услышали другие, сказал он ей.

Она внимательно глянула на его бледное, изможденное лихорадкой лицо. Несмотря на болезнь, оно все же было красивым — и Кук про себя подивилась, до чего же братья похожи друг на друга.

— Случилось что-нибудь, Тыонг? — заботливо спросила опа.

— Вы ничего такого не заметили в лавчонке «Льен Лан»?

Кук присела на край его постели.

— По правде говоря, не приглядывалась, и без того хлопот полон рот. Но все же у меня сложилось впечатление, что хозяйка намерена всерьез конкурировать с нашим волостным магазином. Я проезжала как-то мимо, вижу, люди из лавки керосин выносят. Спрашиваю: «Отчего в магазине не берете, там дешевле», — оказывается, вот уже несколько дней как керосин на базе кончился. А кто-то еще и добавил, что, мол, в лавочке все равно удобней брать, она чуть не круглые сутки торгует, в любой час постучи — откроет. Я уже была в магазине, просила их изменить часы работы, чтоб людям удобней было — днем-то все в поле.

— Да нет, всего вы не знаете, — сказал Тыонг. Хозяйка лавки действительно хочет всех покупателей к себе переманить, но не в этом суть. У нее не только в нашей волости лавка. Их целое семейство, торгуют давно, умеючи. Не слышали, эту семью «монополией» прозвали? Жена торгует здесь, муж перекупщиком в Дананге, дочь старшая — на рынке в Донгха, а вторая, Лан, делает вид, что перевозит товары из Дананга и в Дананг. А вот недавно, не знаю, заметили вы или нет, Лаи очень долго в лавке не появлялась, зато хозяин объявился. Лан в это время отцовское добро сторожила. А почему, как вы думаете? Потому что в это время у него в Куапгчи выгодное дело наклевывалось. Он пронюхал, что у нас за бесценок можно скупить железные плиты, те, которыми американские аэродромы выстилали, и медные гильзы от снарядов. Сами знаете, чего-чего, а уж гильз тут навалом, особенно в Золине, там ведь как раз и проходила «линия обороны Макнамары», там же была и «зона свободного обстрела». Этого добра здесь всюду полным-полно — садись на корточки и собирай, коли не лень. Ну, а железные плиты — тех тоже немало. Ведь у нас теперь из них даже свинарники строят! А знаете, какая такой плите цепа? Очень даже немалая! Это ведь не что-нибудь, а настоящий стратегический материал…

— Но тогда получается, — задумчиво произнесла Кук, — что у этого перекупщика непременно должны быть посредники. Может, это лавочники, что раньше здесь торговали?

— Да, конечно, посредники, — медленно ответил Тыонг. — С гильзами дело налажено четко: наняты люди, ходят, собирают, ясное дело — за плату. А вот плиты… Тут-совсем иное. Возможно, лавочники здесь ни при чем, более того, это наш человек…

Тыонг запнулся, видно было, что он не решается что-то сказать. Нахмурившись, посмотрел в окно, йогом поднялся, принес себе воды и проглотил пару белых таблеток, лежавших у изголовья.

— Вот уж никак не ожидала, — сказала Кук, — что кто-то из наших займется такой коммерцией…

— Это не коммерция, это другое…

Давай-ка выйдем отсюда на минутку, — попросила Кук и, когда они отошли за угол, задала вопрос в упор: — Тыонг, ты мне доверяешь вполне?

— Да, вам лично доверяю.

— Тогда прошу тебя сказать мне всю правду. Неужели это Банг торгует?

— Торгует! Продает краденое, если называть вещи своими именами!

— Плиты?

— Конечно, что же еще!

— Но как и где все это происходит?

— Не здесь. Они устраивают свои делишки в Донгха или еще где-нибудь. Старшая дочь хозяина перепродает эти плиты в розницу, по десятикратной цене. Вы-то знаете, какая сейчас нужда в стройматериалах, вот и покупают. Люди все готовы отдать!

Кук почувствовала, как ее охватывает жгучий стыд.

— Что же делать? — беспомощно спросила она.

— Решайте, вам виднее. Если нужно, могу представить дополнительные доказательства. Только уговор — меня по выдавать.

— Конечно, конечно, — поспешила заверить Кук.

Тыонг, как и обещал, через несколько дней представил дополнительные доказательства. Получалось, что большую часть плит, которые Банг продал хозяйке «Льен Лан», он выпросил под строительство волостного комитета у самых разных организаций, а некоторые просто украл на складах.

Кук была ошеломлена. Ей хотелось немедля броситься в дом к Байгу, разбить все его транзисторы, магнитофоны, зеркальные шкафы, «хонду». Растоптать, уничтожить это барахло, чтоб от него и следа не осталось! А сам Банг — тот за все должен ответить сполна, это уж непременно «Беден, но честен, оборван, но чист» — эту поговорку любила повторять матушка Эм. Уж не на Банга ли она в тот раз намекала? Ведь советовала же она присмотреться к Бангу повнимательнее, поинтересоваться, где это он вечно пропадает, откуда у него деньги, что сумел натаскать столько в дом…

Сейчас все стало ясным, как божий день. Эм заметила, а она, Кук, та, которой положено все видеть, Ничего, выходит, и замечать не хотела? Как, каким образом все про шло мимо нее?

* * *

Хижина Зи, старосты Срединной деревни, стояла у маленького озерца с пресной водой прямо среди горячих песков. Крытая пальмовым листом, она чем-то напоминала ощетинившегося дикобраза, готового в любой момент пустить в ход свое грозное оружие.

Семья Зи, многодетная и бедная — в ней воспитывались и дети его младшего брата, — ютилась здесь уже давно. Люди они были простые, нищету свою сносили спокойно и молча, с достоинством. Никому, даже детям, не приходило в голову роптать, если на обед, а так случалось частенько, оказывалась только вареная маниока. В этом доме любые невзгоды привыкли сносить молча.

Жена Зи была на него так похожа, что они выглядели скорее как брат и сестра. Она была довольно высокой, худой, коротко стриглась, держалась прямо, поглядеть со стороны — не сразу определишь, женщина это или мужчина. Случалось даже, их с мужем путали: завидит кто-нибудь издали, окликнет, не разобравшись, а это вовсе не Зи, а жена его оказывается. Сходство было не только внешним, они и характером умудрились уродиться одинаковыми.

Было у этого дома свое горе.

Поле «Подножие облачков» имело некоторую особенность: оно было чуть вогнутым, в сезон дождей его заливало. В тот памятный год уровень воды достигал почти двух метров. Почти все деревни в Чьеуфу оказались затопленными. Ни одним из тайников и убежищ по этой причине пользоваться было нельзя. 15 ту ночь в Восточной деревне в одном из домов, подвесив гамаки, остановились на ночлег Зи и еще два его товарища. Все трое были на нелегальном положении. Часа в три ночи Зи проснулся от слепящего света — прямо в лицо ему был направлен луч электрического фонарика. Потом, когда бы ни вспоминал Зи ту ночь, в памяти прежде всего вставали выхваченные из темноты светом фонаря потолочные балки, затянутые густой паутиной. Зи и его товарищей арестовали. «Черные орлы» были очень довольны: как же, им удалось схватить не кого-нибудь, а самого «безрукого секретаря-вьетконга» — это и был Зи. Охотились за ним уже давно. Зверски избитого Зи бросили в лодку. В кромешной тьме ему все же удалось разглядеть, что товарищей его тоже связали, усадили в разные лодки и увезли. Зи видел направленные на них дула автоматов.

В семьдесят третьем его выпустили, и он вернулся домой. Односельчане встретили его настороженно, сторонились. Зи узнал, что в ту самую ночь, когда схватили его и двух его друзей, была облава и арестовали значительную часть провинциального комитета партии, скрывавшегося в убежище, в дюнах за Срединной деревней.

Не оставалось никаких сомнений, что тут действовал провокатор, не будь его, врагу ни за что не удалось бы обнаружить убежище в дюнах. По всему выходило, что предал кто-то один из трех, местных, волостных. Но кто? Один работник провинциального комитета — ему удалось бежать — рассказал, что с «черными орлами» он видел человека высокого роста, который и показывал им дорогу. Еще один из подпольщиков, которому потом чудом удалось бежать из тюрьмы в Куангчи, вернувшись, рассказал, что на допросах ему говорили, будто выдал всех Зи.

Но Зи ли это был на самом деле? Или, может, кто-то другой? Во время допросов часто прибегали к провокациям, такое случалось сплошь и рядом, и это хорошо знали все, особенно те, кому не раз пришлось побывать в тюрьме. Враг не брезговал никакими средствами. Кроме того, те, кто сидел вместе с Зи — сначала в Куангчи, потом в Тхыафу, потом на Пуло-Кондоре, — в один голос говорили о невиновности Зи и о том, как он стоически переносил любые пытки.

И все же подозрения оставались, и так тянулось около года. Силы Зи за время пребывания в тюрьме истощились. Одно было у него везенье — преданная жена. Зи почти целый год болел, жена все силы приложила, чтобы его выходить, и выходила. Нелегко это было, ведь теперь полсела лежало в освобожденной зоне, и люди открыто их сторонились, точно прокаженных… Даже в тюрьме не было Зи так тяжко, даже там не был он, бывший секретарь уездной ячейки, так далек от партии, от ее работы. Недавние соратники теперь предпочитали сохранять осторожность. Но разве один он такой был? Многие побывали тогда в его шкуре, ведь ситуация, очень нелегкая, вынуждала к осторожности… И поползла по деревням худая молва — он предал, Зи предатель!

Даже самые близкие друзья и те заскакивали в их дом не часто, только но делу и то на минутку. Так события одной ночи, вернее, одного часа, распорядились всей дальнейшей судьбой…

Через год Зи разрешили вернуться на партийную работу. Б тот момент в волостной ячейке не хватало работников, и его назначили старостой в Срединную деревню. Зи с радостью согласился. Ему верят! Да, он свою жизнь революции отдал и обид таить не станет. Ему все снова доверяют, и этого уже достаточно. Неважно, что раньше он был большим человеком, а теперь всего лишь староста. Зи такое ничуть не удручало. Ему верят — и этим все сказано!

Он весь отдался делу, хотя и трудно было быть старостой в деревне, где народу понаехало множество, а земли — с гулькин нос. Горемычная деревня, так о ней только и можно было сказать, впрочем, как и о всей жизни самого Зи.

* * *

У Кук из головы не выходил разговор о Банге и его махинациях. Такого на ее памяти еще не случалось. Чьеуфу до сих пор могло только гордиться тем, что никаких темных дел — воровства, взяточничества — у них не водилось. Быстро же Банг сориентировался в новой ситуации, так быстро, что она ничего и заметить не успела!

Не хотелось спешить и предавать дело огласке. Не потому, что она измерена была устроить так, чтоб все было шито-крыто. Просто хотелось подумать, взвесить, возможно, как-то спасти Банга. Не спасешь — тогда уж новая власть позора не оберется… Однако решение не приходило, и как она ни старалась, ничего придумать не могла. Хотела просить совета у Кханга, но Кханг, хоть и должен был приехать в прошлое воскресенье, задерживался. Тогда она решила поговорить с Зи — у него опыт, да и вообще он хоть и очень «правильный», но человек широкой души и наверняка подскажет что-нибудь мудрое.

Она знала: застать Зи дома можно только во время обеда. И вот ровно в полдень по горячему, как раскаленная сковорода, песку она направилась к хижине Зи, стоявшей рядом с другими такими же — крытыми где железом, где просто ветками — на белых, слепящих глаза песчаных дюнах с редкими чахлыми деревцами.

Кук миновала несколько дюн, вот меж ними мелькнуло и то самое озерцо с пресной водой. У озерца умывался какой-то мужчина, старая гимнастерка сушилась на ветке росшего рядом хлебного дерева.

Кук пригляделась и узнала Зи.

— Проходи в дом, — улыбнулся он ей. — Отобедаешь с нами, мы тебя не отпустим. Ребятишки устриц набрали!

— Ого, значит, у вас сегодня настоящий пир! — засмеялась Кук.

Приземистая хижина смотрела прямо сюда, на озерцо. В дверях появилась жена Зи с дымящимся котелком в руках, полным только что сваренных устриц. Заодно дала шлепка паре полуголых ребятишек, носившихся перед домом:

— Кому сказано, спечетесь на солнце, живо домой!

Устрицы съели в мгновение ока — так навалилась на них ребятня. Зи, его жена и Кук позволили себе взять по пять штук.

Жена Зи не выказывала никакого любопытства по поводу неожиданного прихода Кук. Но едва успели пообедать, как она, даже не убрав устричных раковии, выгнала из дому детвору, а сама взяла мотыгу и ушла в ноле.

Зи налил Кук воды и спросил:

— Никак случилось что?

— Да… — ответила Кук.

Зи внимательно слушал ее рассказ, опершись обрубком искалеченной руки о колено и привалившись спиной к стоявшему у стены топчану. Он долго потом еще сидел так, неотрывно глядя через дверь на росшее перед домом хлебное дерево, освещенное яркими солнечными лучами.

Наконец попросил Кук свернуть ему самокрутку, закурил и с досадой вздохнул:

— Вот ведь пройдоха!

Потом, попыхивая самокруткой, продолжил:

— Банг всегда ловкачом был. И когда партизанил, тоже норовил в своем отделении единовластным хозяином быть, нет чтобы, как другие, приказам подчиняться…

— Но что же теперь делать? Как вы мне присоветуете? — тихонько, словно моля о помощи, спросила Кук.

Зи с сочувствием посмотрел на нее. Из всех молодых она была самой скромной и в то же время как работник подавала большие надежды. Зи и симпатизировал ей, и уважал ее. Ему даже льстило, что сейчас она обратилась за помощью именно к нему и сама пришла в дом.

— Ты, наверное, уже что-то придумала? — спросил он.

— Нет, пока нет… Попробую сегодня вечером поговорить с ним начистоту. Пусть немедленно прекратит эту спекуляцию! Как вы считаете, стоит с ним вот так, в открытую?

— Стоит. Так, пожалуй, лучше всего. Но учти, он может начать отпираться. Будь готова привести доказательства.

— А я готова. Как по-вашему, заставить его отчитаться перед ячейкой? И надо ли сообщать в уезд?

— Пока что делай, как решила. А потом посоветуйся с Бьеном. — Поколебавшись немного, Зи добавил: — Да, именно так. Посмотрим, хватит у него совести во всем признаться или нет. Может статься, что и не хватит. Но другого выхода, как идти прямо к Бангу, пока не вижу. Ведь нельзя не учитывать, сколько сил он отдал работе за все эти годы. И потом — оступился-то он впервые. Но, как ни больно это признавать, оступился по-крупному…

Глава XV

Под утро дождь еще не утих, по-прежнему монотонно гудел в полях, с шумом хлестал по листьям в саду. Матушка Эм да и другие женщины в селе не спали, всю ночь проворочались с боку на бок. Вспоминали, как когда-то раньше, в такие же вот дождливые ночи, со стороны границы[22], пробираясь вдоль линии телеграфных столбов, а затем через шоссе номер один, приходили сюда бойцы К-1, как, едва заслышав условный сигнал, приоткрывались в домах створки дверей, раздавались приглушенные голоса, шепот, и вот уже из темноты одно за другим появлялись знакомые лица бойцов… Все это еще было очень живо в памяти жителей Чьеуфу.

И вот сегодня ночью село снова с нетерпением поджидало К-1.

Маленькая То повернулась на другой бок, лицом к матушке Эм, сквозь сон ощутила привычный запах — слабые, чуть горьковатые запахи трав, земли, водорослей, лекарств и пота смешивались в один, такой знакомый запах родного тела. То всегда спала здесь. Она могла целыми днями носиться где-то с ребятами и даже носу в дом не показывать, зато ночью любила притулиться под боком у матушки Эм.

— Я всегда-всегда с тобой буду жить, — зашептала она сейчас в полусне и крепко обняла Эм за шею.

Эм, которая, лежа без сна, прислушивалась к ровному шуму дождя, в ответ на этот жаркий шепот провела рукой по ее волосам.

— Скоро тебе домой возвращаться, девочка, в Хайланг. Что поделаешь, мама приехала за тобой.

— А я ее попрошу, чтобы она здесь осталась!

— Как можно! А твои братики и сестрички, а хозяйство — на кого все это бросить?

Девочка еще крепче прижалась к ней.

— А правда, что дяденьки из К-1 нашли меня в воронке от бомбы?

— Истинная правда, говорят, глубокая была воронка, видать, от очень большой бомбы…

— Значит, я могла умереть?

— А что ты думаешь, тогда это было проще простого…

Дождь все так же монотонно шумел в саду, роняя капли на листья деревьев, на ветки кустов тетау, служивших в здешних деревнях живой изгородью, на землю, согретую теперь человеческим теплом…

В то лето — нет, никогда не забудется то лето, три года назад, — Эм бродила по полям, все искала и не могла найти потерявшуюся Оу. В один из таких дней она случайно встретила бойцов из К-1 и своего сына, Нгиа. Трудное то было время, всего о нем и не расскажешь, тогда только-только определились границы зон, и морская пехота при поддержке самолетов Б-52 и артиллерии начала свои контратаки.

У Нгиа было озабоченное лицо, он очень торопился и не выслушал даже, как потерялась Оу. Только строго-настрого наказал матери вместе с остальными односельчанами уходить в Виньлинь и положил ей на руки укутанную в гимнастерку крохотную девчушку, голенькую, как едва вылупившаяся куколка шелкопряда, лохматую и чумазую, всю пропахшую порохом и гарью.

Бережно прижимая к груди это едва дышавшее тельце, Эм шагала вместе с людским потоком, дни и ночи тянувшимся на север прямо по полям, покрытым сгоревшим рисом, над которыми, закрывая небо, поднимался черный дым, уходила из родных мест, оставляя здесь сына, отбивавшего натиск врага, потерявшуюся дочь.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, Эм остановилась передохнуть в сравнительно безопасном месте — бамбуковых зарослях, чудом сохранившихся среди поля. Она опустила девочку на землю и развернула еду — половину сухого пайка, которую отдал ей какой-то сердобольный раненый боец. Девочка тут же приподнялась и стала есть, да так жадно, что проглотила даже кусочек бумажной обертки, а потом, прислонившись спиной к бамбуковому стволу, принялась один за другим облизывать пальцы. Похоже было, что уже несколько дней у нее и крошки во рту не было. Эм побежала к реке за водой, а когда вернулась, малышка все еще вылизывала пальцы и ладошки. Девочка так же молча — она вообще все время молчала и на оклики не отзывалась — присосалась к фляжке с водой и выпила все до дна, вытаращенными глазенками испуганно следя за ревущими над головой бомбардировщиками. Заговорила она только на следующий день…

Снаружи по-прежнему шумел дождь, и звук его сейчас чем-то напомнил размеренную поступь солдат.

— Похоже, наши парии идут! — донесся из соседней комнаты голос тетушки Кхой, хозяйки этого каменного дома, приютившего матушку Эм.

Маленькая То уже снова сладко спала. Эм осторожно отвела детскую ручонку, крепко обнимавшую ее за шею. В доме сегодня казалось как-то особенно пусто. Оу позавчера вместе с Кук уехала получать предназначенные для их волости каркасы домов, что прислали сюда с Севера в помощь жителям особо пострадавших районов. Потом они собирались заехать в Чьеухыонг, где была угроза наводнения, помочь на уборке риса.

Услышав, что матушка Эм уже встала, Кхой принялась расталкивать двоих своих внучат.

— Не везет ребятам из К-1, всяк-то раз их дождь в дороге настигает, — бормотала она. Еще и сама окончательно не проснувшись, она спросонья больно ударилась о топчан, который только вчера специально поставили для возвращающихся бойцов в центральной комнате дома, и разохалась.

Матушка Эм высыпала в корзину несколько горшков риса и протянула ее Кхой:

— Помоги-ка, промой и поставь варить, а то, может, им и поесть нечего будет, ведь идут-то откуда…

— И то правда, — тетушку Кхой уговорить было нетрудно, — пойду-ка сделаю. Придут, а их уже горячее ждет. Всю ночь небось шли, а в такую погоду как не проголодаться!

И она добавила еще несколько горшков риса из своих запасов.

Матушка Эм, с головой накрывшись куском полиэтилена, пошла по домам поднимать людей, чтобы успели приготовить еду для бойцов, и почти тут же по всей деревне начали разгораться и вот уже ярко запылали очаги.

Небо постепенно светлело.

Бойцы из взвода Кьета, передовая группа, прибывшая сюда два дня назад, поджидали свою роту за деревней у зарослей филао. За пеленой оседавшего на поля дождя уже можно было различить очертания холмов и белесые полосы и квадраты залитых водой траншей и воронок вдоль жирной черты темневшей вдалеке «железки» — городка из построек, сложенных из железных плит, стройматериала для американских аэродромов.

Наконец где-то вдалеке, в той стороне, где начинало розоветь серое небо, послышались неясные голоса, смех, отрывочные возгласы и глухое клацанье металла. Но прошло еще довольно много времени, прежде чем стали видны знакомые фигуры бойцов, цепочкой шагающих по дороге, ведущей сюда от шоссе номер один.

У зарослей филао, встретившись с поджидавшей их группой Кьета, остановились.

Хьен окинул задумчивым взглядом видневшееся впереди село и обернулся посмотреть на подходивших отделение за отделением и выстраивавшихся за ним солдат. Каждый с головы до пят был закутан в непромокаемую нейлоновую накидку, под ней над спинами торчали горбами вещмешки. Один из бойцов подбежал к нему и с рук на руки передал Шиня. Мальчик крепко спал. Голова его с вымокшими под дождем волосенками качнулась из стороны в сторону и тут же уткнулась Хьену в плечо, Хьен, распахнув накидку, спрятал под нее ребенка, надежно устроив на согнутой, крепко обхватившей мальчика за спину руке.

Кьет, низкорослый, в нахлобученном ноне, делавшем его еще ниже, докладывал Чатю, как собирался расквартировать роту.

Нынче в деревне, объяснял он, какой дом ни возьми, кругом одна теснота, ступить негде, народу полным-полно — возвращаются беженцы.

— Ничего не поделаешь, — заключил Кьет, — каждое отделение придется размещать на постой у двух, а то и у трех хозяев.

— Не годится, нужно устроить компактнее! — Чать отер рукой мокрое от дождя лицо. — Ну ладно, с этим потом разберемся. Рису-то хоть заняли, чтоб завтраком ребят накормить?

— Так ведь тут в каждом доме уже сами все приготовили, ждут! — весело ответил Кьет.

— Вот и славно, — сказал Чать, — А нас где ты собираешься устроить?

— Вы оба будете там же, где раньше, а кашеваров разместим в доме у тетушки Кхой, у нее каменный колодец, дом кирпичный и кухня очень чистая.

Чать недовольно покрутил головой и сердито рявкнул:

— Ты что же это делаешь? А волостной комитет вы-гнать, что ли, собрался?

— Так они уже переехали в новый дом! Там теперь такая красота, вы и представить себе не можете!

Матушка Эм еще издали завидела знакомые фигуры бойцов из К-1, солдат ее сына. Словно в полусне двинулась она им навстречу по деревенскому большаку и остановилась у околицы.

Солдаты, нагруженные оружием, с тяжелыми вещмешками за спиной один за другим проходили мимо нее, сворачивая потом на боковые тропинки, и все они — один, другой, третий… — здоровались с ней подчеркнуто почтительно, с видимым волнением, беспокойством за нее, и ‘было в этом что-то такое, от чего у нее только сильнее заныло сердце.

Нет, никого из них она не забыла, из этих ребят. Каждый чем-нибудь да напоминал ей о сыне — тот походкой, а с этим был связан какой-нибудь случай… Да и прежде теше всегда так бывало — достаточно было простого упоминанья о К-1, и она уже мысленно видела все эти лица, да и не только лица, в памяти чередой проходили дни, месяцы, годы, что эти парни провели в боях рядом с ее сыном, здесь, на этом клочке земли. Региональные части…

Дождь все еще никак не утихал. В бледных рассветных лучах цепочка верхушек филао у поля отодвинулась вдаль, и здесь, в полутени-полусвете, между лучами зари и тьмой дождевых полос, вдруг стала постепенно вырисовываться высокая мужская фигура. Эм вздрогнула, признав в ней сына — он был точь-в-точь такой, как тогда на поле, где среди беженцев потерялась Оу. Сейчас он будто плыл по воздуху, на руках у него опять был ребенок, лицо сына оставалось таким же озабоченным и напряженным, как и тогда, за спиной торчал автомат, на боку пистолет и гранаты с длинными ручками, подвешенные к американскому поясу-патронташу.

Вдруг он, все так же точно плывя, стал на нее надвигаться, ближе и ближе. Она и руки уже торопливо тянула взять ребенка. По сын, явившийся так неожиданно в мираже рассветных лучей, все увеличивался в размерах, становился громадным и, не останавливаясь, проплыл дальше — словно сквозь нее, сквозь ее тело прошел. Эм вздрогнула, обернулась, но его больше не было.

Очнувшись, она поняла, что в оцепенении, как и прежде, стоит у околицы, там, где была развилка дорог.

В деревню входила последняя группа солдат, шли согнувшись, стараясь укрыть от дождя прижатые к груди автоматы.

С последней группой входил в деревню и Хьен со связным. Еще издали оба они узнали эту одинокую скорбную фигурку. Хьен, растерявшись, замешкался. Спящий на руках Шинь вновь показался «отродьем».

Ноги стали точно чугунными, каждый шаг стоил болт, того труда. И тут же мелькнуло: не свернуть ли, не войти ли в деревню с другой стороны? Как давно он страшился этой минуты — оказаться лицом к лицу с матерью Нгиа, а тут еще этот ребенок… «Вот оно, — думал он про себя. — Что, спасовал, не ждал, что это случится так скоро?» И снова, в который уж раз, засверлила все та же мысль: было б в его это власти, умер бы он вместо Нгиа, остался б лежать там, где лежит нынче тот, лини, бы Нгиа воскрес. Лишь бы Нгиа, не он этим утром вновь привел сюда свою роту. Чтобы женщина эта, столько хлебнувшая лиха, не стояла вот так, одна-одинешенька, скорбным взглядом провожая последнего проходившего мимо бойца.

— Хьен, это ты, сынок? — Она уже увидала его и заторопилась навстречу.

Мама! — В голосе Хьена была глубокая боль.

— Знаю, все знаю. Нам сюда сообщили, мы уж и поминки справляли…

Она подошла к нему совсем близко, выпростала из-под ветхой посеревшей накидки руки, протянула вперед так, словно заранее знала, что с ним будет ребенок, которого ей нужно принять. Хьен не знал, как ему поступить, — «отродье» как ни в чем ни бывало по-прежнему крепко спало, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Что за ребенок? — спросила Эм, не опуская протянутых рук.

— Он потерялся… — выручил Хьена связной… — а мы вот нашли.

Мальчик, девочка?

— Мальчишка, — и на этот раз первым ответил связной, уголком глаза глянув на страдальческое, прямо как у Христа на распятии, нахмуренное лицо своего политрука.

— Бедный малыш! Совсем как То пли как наша Оу когда-то. — Матушка Эм погладила его по руке и охнула: — Да ведь у него жар!

И тут же засуетилась, убежденная, что мальчонке, потерявшемуся и больному, очень уж плохо лежать на неловких, непривычных к детям солдатских руках. Она развязала у горла, сняла с себя старенькую дождевую накидку, укутала в нее малыша, потом взглянула на Хьена, связного и решила:

— Лучше уж сама понесу. Чей же такой мальчишечка, больно хорошенький? И давно потерялся?

— Он… в общем, мы нашли его там, ну, когда один объект брали… — с трудом выдавил из себя Хьен.

— Сколько я сама горюшка хватила, когда паша Оу потерялась. — Матушка Эм, помолодевшая и быстрая, на ходу разговаривала с Хьеном и со связным, — Небось и ого отец с матерью сейчас убиваются, всюду уже обыскались, а он, на тебе, здесь…

Может быть, это знаменье какое было, думала она про себя, может, сын для того и явился ей, чтоб передать на ее попеченье еще и это дитя человеческое? И она снова со сжавшимся сердцем припомнила, каким ей явился Нгиа, — четкие очертания лица и фигуры, будто не в грезах, а наяву это было.

Откуда мог знать Хьен, что творится у нее на душе? Он видел только, с какой заботой и нежностью она несет мальчика, прижимая его к груди и склоняясь над ним, чтоб укрыть от дождя, заметил, как ускорила шаг, чтоб побыстрее добраться до дома.

А в каменном доме у Кхой уже проснулась вся детвора: То и внуки хозяйки — Хунг и малышка Лаи, и все они в нетерпении то и дело выбегали во двор, смотрели на затянутое дождем небо. Ждали бойцов.

Тетушка Кхой принесла из кухни котел с дымящимся рисом, опустила на топчан, тот самый, что бойцы Кьета на днях сколотили из двух досок и поставили в средней комнате. В этот момент и вошла матушка Эм, и сразу же все — Кхой, детвора — бросились к ней, окружили ее, разглядывая спящего у нее на руках малыша.

— Чей это? — удивленно спросила Кхой.

— Родных потерял, паши его принесли!

И матушка Эм велела То поискать баночку с тигровой мазью.

То, услышав, что нового мальчика тоже подобрали бойцы, сразу представила огромную и глубокую воронку от бомбы, куда так легко, играя, нечаянно скатиться и откуда так трудно выбраться. Она перерыла всю плетенку с вещами в соседней комнате, пока наконец не нашла баночку с мазью. Кхой тоже забежала сюда, достала и отнесла Эм зеленый костюмчик Хунга, чтоб переодеть вымокшего, пылавшего в жару малыша. И весь этот уютный каменный дом, хотя бойцы здесь еще не появились, уже наполнился суетой и оживлением.

То долго в упор разглядывала новенького — ведь у него оказалась столь схожая судьба — и под конец совсем как взрослая изрекла:

— Если бы не наши бойцы, он бы помер!

И, подняв глаза на матушку Эм, спросила:

— А звать его как?

— Не знаю пока.

* * *

В то же утро Хьен и Чать отправились проверить, как разместились бойцы. Не успели они вернуться и поесть, как тут же пришло распоряжение сегодня вечером быть на совещании в провинциальном центре.

В только что освобожденных районах самой неотложной задачей становилось разминирование полей. В операцию «Очистим нашу землю от мин и бомб» включались все — и региональные армейские подразделения, и приданные им на усиление министерством обороны специальные саперные части, и десятки тысяч ополченцев, жителей здешних мест. Операцию было намечено провести в два этапа: первый — разминирование равнинного края, второй — районов горных джунглей.

Чьеуфу было одним из самых трудных мест: четыре пятых территории волости, включая и населенные пункты, и пахотные земли, еще не разминированы. Несмотря на все усилия, пока удалось расчистить от мин и бомб лишь небольшую часть поля, которое называли «Подножие облачков», и оттого-то так трудно было наладить здесь нормальную жизнь.

К-1 уже почти сроднилась с этими землями. Это они, ее бойцы и командиры, упорно сражались за Чьеуфу, не раз переходившее из рук в руки, — многие их товарищи погибли в этих боях, — сражались за то, чтобы половина всей волости после семьдесят второго все же осталась нашей территорией; это они два долгих года «парижского мира» дни и ночи проводили в окопах на здешней границе зон — отражали многократные попытки захвата этих земель. Поэтому-то одно сейчас было у всех чувство — будто вернулись они в свой дом родной. Дорогими и близкими за долгие годы стали им здешние люди, и оттого так тревожно было за них — слишком много всего, серьезного и трудного, их еще ожидало.

* * *

Чать остался на занятиях по разминированию, которые проводили прибывшие саперы, а Хьен, получив кое-что для роты, вместе с Кук отправился назад в Чьеуфу. Поехали на велосипедах.

Хьен только сегодня узнал, что Кук теперь в Чьеуфу начальство.

— Хорошо, что вы вернулись, — сказала она, поднажав на педали и догоняя Хьена, до этого она ехала чуть позади на своем велосипеде. — Без ваших ребят нам бы ни за что не управиться.

— Вообще-то и у нас опыта маловато, — озабоченно заметил Хьен. — Может, прежде чем приступать к делу, нам следовало бы кое-чему поучиться у вас.

— Пожалуй, вы правы. Наши ополченцы, волостной отряд, вот уже несколько месяцев этим занимаются и чем-то, верно, могут помочь. Кстати, практика показывает, что с этой работой намного успешнее справляются женщины. В Золине, к примеру, есть целая бригада такая — одни женщины, так там за несколько месяцев ни одного несчастного случая не было. Да и у нас я заметила — девушки наши ни одной мины не пропустят и делают все очень точно, только по инструкции.

— Да, — согласился Хьен, — мужчины к такой кропотливой работе не очень-то приспособлены.

— И еще, — продолжала Кук. — Сейчас у нас разворачивается движение — каждый должен уметь обезвреживать мины. Ведь есть много участков не первостепенной важности, которые нам потом самим придется разминировать. Мы уже обратились с просьбой к вашему командованию, чтобы каждая часть взяла на себя обучение местных жителей…

— Одобряю. Мы и сами об этом подумывали.

Кук не было в Чьеуфу, когда туда пришла рота, — все это время она ездила по делам то в Чьеухыонг, то в провинциальный центр, и только сегодня узнала от Чатя, что они привели с собой мальчика, сына убийцы Нгиа. Все обстоятельства гибели Нгиа она знала давно, ей рассказали об этом сами Хьен и Чать, когда она была в Тхыатхьене на похоронах Нгиа; тогда-то, припомнилось ей сейчас, она и видела этого ребенка.

Хьен рассказал Кук, как ему удалось своими руками поймать бывшего майора «коммандос» в лодке на Ароматной.

— А сына его, значит, вы сюда решили забрать?

— Да. Пришлось в роте оставить, в городе отдать некому…

Кук нахмурилась.

— Но я слышала также, — недоуменно продолжала она, — что теперь он у матушки Эм. Я… нет, этого я что-то никак не пойму!

От нее не укрылось, каким обеспокоенным сразу сделалось лицо Хьена. Он долго не отвечал, погруженный в размышления. Поделиться с Кук всем, что он передумал? Нет, он тут же почувствовал, как ему трудно было бы все объяснить, передать, что подвигло его на это решение — оставить мальчика в роте и привести с собой в Чьеуфу. Ведь не мог он предвидеть того, что случилось потом: лишь по чистой случайности Шинь оказался на попечении матушки Эм.

Решение оставить мальчика — пусть оно с первого взгляда могло показаться даже в чем-то жестоким — он принял еще до возвращения сюда. И решение это само по себе было достаточно важным, потому что, если задуматься, не такой уж это был частный случай — нет, это была объективная сложность, с которой стране так или иначе, но придется столкнуться после войны. Суровая объективность эта ставила каждого, кто попал в ситуацию, сходную с той, в какой оказалась матушка Эм, перед выбором: наступила пора определить свое отношение ко многим очень серьезным вещам. Так же случилось и с ним, с Хьеном, в то утро на песках Тхуанана. Тогда-то, вплотную столкнувшись с необходимостью выбора, он и решил окончательно, как поступить с этим ребенком.

Хьен хорошо понимал: раз он привел сюда Шиня, матушка Эм рано или поздно дознается, кто этот мальчик, — в деревне скрыть что-либо трудно. Однако он верил, что у нее достанет и мудрости и великодушия, чтобы, все рассудив, понять: перед таким испытанием оказалась не только она, но и все, вся страна после тридцати лет войны.

— Ох, и заварил же ты кашу! — укоризненно покачала головой Кук. — Ты разве не знаешь, что Эм подробно рассказали про то, как погиб Нгиа? — И, помолчав, добавила: — Сейчас у нас один только выход: как можно дольше скрывать, откуда взялся этот мальчишка…

— Мы ей сказали, что он потерялся, отстал от родителей.

— Ну конечно, а что тут еще можно придумать!

— Только все это до поры до времени, весь этот обман… — ответил Хьен.

* * *

Жар у Шиня держался несколько дней, но благодаря неусыпным заботам и матушки Эм, и Кхой он наконец стал поправляться.

Много забот и хлопот принес с собой в дом этот четырехлетний малыш, и не только хлопот, но и сложностей. Начать с той же тетушки Кхой — она с первых дней, едва Шинь поправился и начал вставать, возненавидела его. Хотя, пожалуй, сказать «возненавидела» было бы слишком сильно, скорее просто невзлюбила. Но теперь она только и делала, что целыми днями изливала свое недовольство, и больше всего почему-то доставалось ее собственным внукам. «О господи, — ворчала она, — только и знаешь, что с вами тут крутиться! Кормишь вас, поишь, а ждать хорошего все равно не приходится, в мамочку свою удались, такие же неблагодарные!» Отругав их, она принималась за матушку Эм: «И ты тоже хороша, всю себя на подкидышей положила, здоровья своего не жалеешь, о себе совсем позабыла, одну подобрала — мало было, теперь с этим приспичило нянькаться! Всех не пережалеешь. Тут своим-то рты напихать нечем!»

Обычно тихая и незлобивая, она стала совсем неузнаваемой — колючей и ядовитой, точно ее кто-то сглазил. Началось все еще раньше, с пришедшего вдруг нежданно-негаданно письма от дочери — та писала из Биньтуи, провинции на юго-востоке, куда раньше американцы хотели переселить из этих мест всех, чтобы превратить Куангчи в сплошную «белую зону». Первые дни тетушка Кхой просто места себе не находила от радости. Словно бальзам на душу были ей слова дочери об искреннем раскаянии — та сетовала, что до сих пор плохо исполняла свой дочерний и материнский долг, и умоляла ее простить, клялась и божилась, что в самом скором времени непременно приедет проведать любимую мамочку и дорогих малышей. Но с того дня миновало уж больше месяца, а дочь и не думала здесь появляться и на письма, что одно за другим ей отправляли, не отвечала. Теперь Кхой из себя выходила от злости и гнев свой срывала на внуках — с утра до ночи разносились по дому ее брань и брюзжанье. Дети, и без того невеселые, давно не видавшие родительской ласки, теперь сделались и вовсе запуганными. Вспышки гнева тетушки Кхой угнетали даже матушку Эм. А теперь ко всем бедам прибавилось еще и появление Шиня.

Сегодня он наконец впервые поднялся и сел на деревянном топчане, едва возвышавшемся над землей, — это на нем спали обычно То и матушка Эм.

Было утро. По непривычной тишине — не было ни обычного уличного гула, ни автомобильных гудков — мальчик понял, что он далеко от дома, в каком-то совсем незнакомом месте. Первое, что он ощутил в этом прежде неведомом ему мире, был заманчивый запах — пахло фо, похлебкой, и мальчик тут же вспомнил о Тханге. Он посмотрел на заботливо склонившуюся к нему старую женщину, вспомнил, как вчера она накормила его вкусным супом, и решил, что это, должно быть, мама Тханга. Тогда он стал, не стесняясь, ее разглядывать, и она ему не очень понравилась, потому что была некрасивой, морщинистой и бедно одетой. Раньше он таких никогда не видел, только по телевизору, если показывали, как что-то горит и взрывается, — там точно такие старушки куда-то бежали, таща на себе коромысла с корзинами…

Старая женщина положила шершавую морщинистую руку на его лоб и спросила:

— Как тебя звать-то, малыш?

— Шинь…

Морщинистая рука принялась растирать ему ноги.

— Болят ножки-то?

— Ага, очень.

— Как же ты потерялся?

— Не знаю…

— А дом твой где? Ты где жил?

Мальчик задумался.

— Там, далеко… — махнул он рукой.

— Мама твоя что делает?

— Мама бежала, потом упала…

— Ну, а папа?

— Папа? Папа сломался! — Мальчик приложил кулак к виску. — У него вот такой рог вырос, страшный, весь красный-красный!

— Господи, надо же, уж не бесовское ли он отродье?! — тут же встряла слышавшая все Кхой.

— Ну что ты хочешь от такого маленького! — ответила матушка Эм и повернулась к То. — Тебя когда нашли, так ты и вовсе глупая была, словечко вымолвить боялась!

— И я такая маленькая была? А его тоже и воронке от бомбы нашли?

— Нет, это в семьдесят втором бомбежки сильные были, а сейчас-то эти вояки и драпать едва успевают. Нынче у наших и потерь почти нет! — глубокомысленно заметила Кхой.

Слова эти в самое сердце кольнули матушку Эм, сразу подумалось о сыне, погибшем именно теперь.

Наклонившись к Шиню, она взяла его на руки и приняла к груди.

* * *

Множество дел и забот нахлынуло в эти дни на Хьена, захватило его, и каждое из них помогало ему узнавать что-то новое о себе самом.

Присутствие Шиня возле матушки Эм держало Хьена в постоянном напряжении и тревоге, он чувствовал себя так, словно рядом была бомба, готовая в любой момент разорваться. Напряжения сил требовали и приготовления к началам работ по разминированию — ведь не только само дело это было солдатам из К-1 в новинку, но и очередному поединку их со смертью нынче предстояло разыграться в совсем иных, мирных условиях. Не мог Хьен без боли смотреть и на эту знакомую, второй родиной ставшую ему землю: по ней проходила раньше линия обороны, и все здесь по многу раз было перепахало бомбами и снарядами, а нынче раскиданные некогда в разные стороны люди, толпами возвращавшиеся теперь на родные пепелища, страдали от голода, болезней, увечий и нищеты. Тут во всем остро ощущалась нехватка — и в жилье, и в одежде, и в плугах, и в мотыгах.

Все это сейчас полностью захватило Хьена, завладело и сердцем его и разумом, теперь он только об одном и думал: как бы и чем помочь волости. А город Хюэ, откуда он вместе с ротой вышел всего несколько дней назад, словно отодвинулся куда-то далеко-далеко. В тот вечер, когда они уходили, в памяти Хьена еще стояли его улицы, полные света, ярких красок и шума, лица горожан — одни открытые, другие — вызывающие неприязнь; теперь же все это словно кануло где-то за далью придорожных столбиков, отсчитывающих километры, и за белесым пологом дождя, укутавшим тогда и небо и землю.

Вернувшись с Кук в деревню после совещания в провинциальном центре, Хьен вдруг вспомнил, что собирался написать Тху Лан письмо, но через каких-нибудь пару дней снова начисто об этом забыл. А ведь раньше это показалось бы ему важным делом… Здесь, на этой жестоко израненной земле — а каждая пядь этих каменистых земель Куангчи была так дорога его сердцу, — все приобретало иной смысл. И нынче, оглядываясь назад и изредка вспоминая о Тху Лан, он глазами бывалого солдата смотрел на себя — городского студента, столичного жителя, каким нет-нет да и чувствовал себя с ней, и Тху Лан казалась ему просто симпатичной и милой младшей сестренкой.

«Тху Лаи, вы, конечно же, понимаете, что пройдет еще какое-то время, прежде чем снова начнутся занятия. Но вам осталось проучиться всего лишь полгода, и вы непременно должны это сделать. А пока институт еще не открылся, старайтесь участвовать в работе вашего студкома. Революция в любом случае не может в короткое время избавить нас от сложностей, оставленных старым режимом. Нам предстоит довольно трудная жизнь. Может быть, вам она покажется не столь уж живой и кипучей. Но я надеюсь, что вы, Тху Лан, сохраните свою веру — ив революцию и в наш новый строй. И вот что еще мне хотелось бы вам сказать: революция не является чем-то легким, словно по волшебству, в мгновение ока меняющим и человека и общество. Революция — это учеба, это труд, это полная сложностей перестройка самого себя…» Письмо Хьена к Тху Лан в конце концов оказалось длинным, полным наставлений, словно писал его и в самом деле старший брат, суровый и строгий. В тот же конверт Хьен вложил и листок с вежливым посланием профессору. И сразу же, закончив с этим, он почувствовал облегчение и радость — нынче у него были иные, новые заботы, заполненные до отказа другими делами и хлопотами Дни.

Чать, вернувшись с занятий по саперному делу, начал обучать бойцов. Хьен провел одно за другим несколько партсобраний и тоже деятельно включился в подготовку к началу операции.

В один из вечеров он зашел к местным ополченцам, они как раз подводили итоги — их взвод обезвредил уже несколько тысяч мин. Половину взвода составляли женщины, и оттого в доме весь вечер стоял веселый гомон, то и дело раздавался смех.

Стоило Мьет, командирше, заикнуться, что Хьен пришел поднабраться опыта, как поднялся невообразимый шум:

— Вот так дела! Выходит, нынче не мы у солдат, а они у нас учиться должны!

— Не робей, Хьен! Набирайся ума-разума! А ну давай открывай свой блокнот, мы тебе туда прямо все и продиктуем, как с миной обращаться! Только успевай записывать!

Хьен уже знал от Кук, что взвод этот — любимое детище всей волости. Он просидел с ними целый вечер, внимательно слушая, что они говорили. Всех их он давно уже знал и каждого хорошо помнил в лицо. Незнаком ему был лишь один, совсем молоденький и по виду городской паренек. Хьен заметил, что парень этот за весь вечер не проронил ни слова.

— Кто это? — спросил он у Мьет.

— Разве ты не знаешь? Ведь это Линь, брат Кук, он недавно вернулся, — ответила она.

— Линь?!

— Ну да, он самый. Мы его пока не привлекали, ведь он все-таки был в той армии. Но он очень много знает. Особенно про мины. Ты вот поговори с ним, увидишь, он здорово во всем этом разбирается…

Линь сам подошел к Хьену, поздоровался и протянул руку. И от того, что он это сделал просто и естественно, Хьен сразу почувствовал к нему симпатию. Он рассказал ему о неожиданной встрече с тремя марионеточными солдатами на пляже в Тхуанане. Линь выслушал его с нескрываемым удивлением, а потом сказал:

— Знаете, а ведь это как раз те самые, что меня обобрали. В те дни и прикончить запросто могли, а уж о мародерстве и говорить нечего!

Линь пригласил Хьена в комнату, которую они с Кук занимали в том же общежитии, где собирались ополченцы.

— Вот здесь мы с сестрой и живем, — сказал он и предложил Хьену единственный стул.

— Линь, — начал Хьен, усаживаясь, — крайне необходимо выяснить особенности расположения минных полей, виды всевозможных «ловушек» и «ключей» к ним… Можешь ты в этом помочь?

— Могу, — быстро ответил Линь. — Уже после училища я свел знакомство с одним из младших офицеров секретного отдела в Диньконгчанге. Мне удалось разжиться у него кое-какими сведениями о минах. — Линь улыбнулся. — Да и вообще много чего интересного удалось узнать. Ведь весь тот год в училище я был самым усердным курсантом. Их преподаватели просто нахвалиться на меня не могли.

— Ты ведь раньше был на подпольной работе в городе, в самом Куангчи. Об этом нашему командованию должно быть известно. И тот же Хонг, к примеру, мог бы это подтвердить, как тебе кажется?

— Конечно, — ответил Линь после минутного раздумья. — Но мне хочется показать себя в деле, а не бумажкой прикрыться. Когда я только вернулся, Кук велела мне почаще бывать у дядюшки Зи. Знаете его? Это староста деревни Чунг. Так вот, беседы с ним оказались для меня очень полезны.

— Да, я его помню. Ну и какие же он давал тебе советы?

— Нет, не подумайте, он мне советов вообще никаких не давал, просто рассказывал кое-что. Многое из того, что еще во мне только смутно бродило, после наших бесед как-то сразу прояснилось. Знаете, наверное, как это бывает. Встретится вам такой человек, вроде и обыкновенный совсем, а жизнь его сама по себе может служить подтверждением некоей истины. После встреч с ним я поверил в себя, и мне еще сильнее захотелось непременно сделать что-то полезное. Я попросился к нашим ополченцам, буду идти впереди, мины искать. Я чувствую, что смогу!

— Но это очень опасное дело! А что Кук говорит?

— Говорит, ступай, только будь осторожен. И еще она говорит, что я должен следить за собой, как бы у меня не выработалась психология героя-одиночки!

— Считай, что твоя сестра все верно тебе сказала. Ну а сейчас давай-ка вернемся к нашему разговору о минах…

* * *

Три взвода К-1 и взвод местных ополченцев приступили к разбивке минного поля на квадраты и прокладыванию троп. В зоне саперных работ царила напряженная тишина. Над Срединной деревней взвился прямоугольный красный флажок. Разноцветными треугольными флажками был обнесен весь район работ, а синим, красным и белым отмечены место сбора, отдыха и пункт первой помощи. Изредка тишину нарушало слабое гудение миноискателей, но тут же и этот звук пропадал.

Хьен наблюдал за работой одной из групп.

Предельно напряженной, кропотливой и трудной, помимо того что опасной — тут уж смерть буквально подстерегала на каждом шагу, — была эта работа. К тому же на всю роту приходилось не так уж много миноискателей — всего десять штук, работавших на польских батарейках. А ведь нужно было проверить каждый квадратный метр земли. Здесь требовалась предельная собранность, недюжинная выдержка, мужество.

К исходу восемнадцатого дня четыре пятых земель Срединной деревни, вот уже около трех лет пустовавших, выглядели совсем по-иному. Следы солдатских башмаков, взрыхленная почва, ряды флажков, обозначивших проходы, — все это были свежие, только-только появившиеся на этой земле признаки возрождающейся жизни.

Очень помогли опыт и знания Линя. Именно он нашел «ключ» к разгадке шифра минного поля. И теперь каждый день ровно в полдень в песчаных дюнах на Западной деревне раздавался сильный взрыв — туда сносили все найденные мины.

День за днем выздоравливала, очищалась земля.

Хьен и его бойцы продвигались все глубже и глубже внутрь этого таинственного, недоступного ранее мирка. Там над заброшенной деревней, когда-то многолюдной и шумной, стлалось мертвое безмолвие. Дикие травы росли и умирали, наслаивающиеся пласты перегноя питали другие, свежие, только недавно поднявшиеся и густые, и всюду, куда ни глянь — в развалинах домов, на бывших верандах, в разбросанных повсюду забытых корзинках, в прорехах готовых вот-вот обвалиться крыш, — прорастали бобы, арахис, кунжут, выбрасывал кверху метелки рис… И все это буйство сорных трав, колючек, дикого тростника вперемешку с метелками риса и побегами арахиса усиливало впечатление хаоса. На дне многочисленных затоплен-пых воронок стояла зловонная жижа, а зеленые заросли сверху казались настолько густыми, что только самому богатому воображению под силу было представить, что некогда здесь было человеческое жилье…

В густых, непроницаемых зарослях лиан изредка можно было заметить невесть как попавший сюда оторванный рукав рубахи или плетеную крышку от корзины, в смрадных лужах плавал то солдатский башмак, то дамская босоножка. На колючках болтались обрывки солдатской формы, превратившиеся в осклизлую ветошь: зеленой — наших бойцов, и пятнистой — марионеточных солдат. И то в одном месте, то в другом натыкались на останки людей и животных.

В глубине деревни, совсем рядом с прежним домом матушки Эм, когда-то стоял кирпичный дом. Он был снесен танком, и теперь от него остались одни руины. Но, но-видимому, когда все это произошло, за домом, вернее, за живой изгородью из кустарника тетау — нынче он разросся чуть не в целую рощу, — прятались в засаде наши бойцы. После того как танк подмял дом, они подорвали его, танк загорелся и упал в пруд. Там он и остался лежать.

Сейчас над всем этим царила немая тишина. Заросли дикого тростника заслонили руины домов. Патина времени прикрывала раны прошлых лет. Единственными живыми существами в разоренной, заброшенной деревне оставались крысы. Эти твари умудрялись проникнуть в любую щель, которую приоткрывала им война.

Из недр подбитого тапка на башню, густо облепив ее, высыпало целое полчище крыс. Страха эта нечисть не ведала, сидела не шевелясь, не сводя с саперов мутных злых глазок.

Один из бойцов миноискателем разогнал крыс, забрался на танк и заглянул внутрь. В нос ударил смрад гнилых вод, мусора, на поверхности черной жижи, заполнявшей танк, плавали крысы, покачивалась перевернутая каска, в которой тоже сидели жмущиеся друг к другу твари. На боку каски виднелась полоска и буквы «UR». В самой же каске, под крысами, что-то белело. Приглядевшись, боец разглядел человеческий череп. Принадлежал ли он какому-нибудь американцу или же вьетнамскому марионеточному солдату из тех «панцирных жилетов», что сидели обычно на этих танках, — кто знает… Так и покачивался он, издавая глухое клацанье, среди грязной зловонной жижи, среди крыс, навеки пристегнутый ремнем к облепленной тиной каске, в бронированном гробу…

* * *

То взяла узелок с одеждой и разревелась. Женщина из Хайланга стояла за ее спиной и уговаривала:

— Ну поклонись же, поклонись бабушке Эм…

Но девочка от этого только рыдала еще горше.

Кхой настойчиво совала женщине в сумку рисовые лепешки, завернутые в банановый лист, и сокрушенно вздыхала:

— Может, лучше еще на денек остаться? Вон ведь как дите убивается!

Но матушка Эм распорядилась по-другому: пора уезжать. Нечего капризам потакать, и так целых два дня ходят по селу со всеми прощаются. А дома небось дел за это время накопилось невпроворот, и опять же — ждут их там обеих, очень ждут.

— Хватит плакать, перестань! — нестрого прикрикнула Эм на девочку, и та сразу послушалась, притихла.

Но как жалко, как больно было расставаться! Прощай, малышка Лаи, некому теперь будет тебя утешить, когда станет ругать тебя твоя бабушка. Прощай… То взяла в свои руки маленькие ладошки Лан, но что сказать, как утешить, не знала. Лицо малышки сразу скорчилось в плаксивую гримаску, ей тоже было жаль расставаться с То. Прощай, сад, где знаком каждый уголок, где каждое деревце — родное: вон то опалил снаряд, у этого осколком ободрана кора, а на том столько следов от пуль… Здесь так славно было придумывать свои игры, драться с приятелями-мальчишками… Прощайте, лягушки-квакушки, устроившие свое царство в старом залитом водой окопе… Прощайте, лужайки с мягкой травой и веселыми кузнечиками… Девочке казалось, будто в ответ раздается тихий шепот всех тех, с кем она прощается, что она ловит на себе их грустные взгляды. Прощай, дом, наверное, никогда больше не придется полакомиться такими вкусными пирожками и креветками, какие готовила на новогодний праздник Тэт бабушка Эм…

Напоследок То разыскала Шиня и потащила за собой в комнату подальше, где их не могли услышать. Ей хотелось очень многое ему сказать, но как? Следовало бы внушить ему, что теперь он займет ее место подле бабушки Эм, ведь в том, как они появились здесь, так много похожего! Но ведь он совсем маленький, несмышленыш, поймет ли? Да и ей самой очень трудно было бы это выразить словами: не скажешь же просто — «оставайся вместо меня, чтобы бабушке было веселее…»

Матушка Эм пошла провожать их — маленькую То и женщину из Хайланга — через «железку».

— Ну, детка, поклонись же хорошенько бабушке на прощанье! — сказала женщина, когда они остановились у перекрестка. Отсюда пора было сворачивать к шоссе.

То побледнела, дрожащими руками вцепилась в полу кофты Эм. Бабушка не хочет, чтобы она плакала, и она не заплачет, ни за что не заплачет… А женщина из Хайланга между тем уже клала низкие, земные поклоны:

— Никогда не забыть мне вашей доброты, вашей милости великой, всю жизнь почитать стану, как самого господа!..

Матушка Эм долго еще смотрела им вслед, не в силах оторвать глаз от маленькой фигурки в выгоревшей зеленой блузочке и широкополой соломенной шляпе, навсегда удалявшейся от нее по шоссе, изрытому воронками от бомб. Вот они идут, мать и дочь, уходят все дальше и дальше, делаются все меньше и меньше, вот они и совсем скрылись из виду… Впервые в жизни Эм ощутила странное, непривычное чувство — огромную пустоту, охватывающую все ее существо. Стояла, не шелохнувшись, не отрывая взгляда от темневшей вдали на шоссе полоски — моста: железная дверь, захлопнувшаяся и навсегда поглотившая исчезнувшую за ней фигурку ребенка…

Медленно двинулась она в обратный путь. Кругом не было видно ни души. Ощущение пустоты, опустошенности все усиливалось, становясь все нестерпимее, больнее, властно перерастая в глухое, полное одиночество. Ей казалось, что она одна, совершенно одна среди огромной безбрежной пустыни.

Тогда она ускорила шаг и. не останавливаясь, не задерживаясь больше нигде, заспешила к дому. Еще с улицы поскорее позвала Оу. Но откликнулась Кхой, напомнила, что Оу еще не вернулась из Чьеухыонга. куда уехала на жатву местная молодежь. Однако Эм не поверила.

Да ты что? Девчонка и впрямь там на поле, с чего волноваться то? — с ласковой усмешкой посмотрела на нее Кхой.

— Выходит, показалось мне, что Оу вернулась домой, — произнесла Эм как во сне.

— Вернулась, конечно, вернулась! — запричитала Кхой. — Только сейчас она в поле, в Чьеухыонге!..

На Эм было больно смотреть. Хорошо, что в эту минуту неизвестно откуда примчался Шинь. Он сразу же по привычке ткнулся к ней в колени, и она обняла его, прижала к себе, трясущимися руками принялась гладить его лицо, волосы, одежду. Вот оно, это маленькое тельце, вот ее успокоение, ее опора. Этот малыш — он заполнит пустоту в ее сердце…

Глава XVI

Оу долго плакала, узнав о смерти Нгиа, несколько дней не могла успокоиться, места себе не находила. Но потом ее боль постепенно улеглась. Матушка Эм и Кук никак не могли оправиться от этой потери и, скрывая свое горе от других, глубоко страдали. Но Оу было всего восемнадцать лет, она обладала удивительной способностью радоваться любой малости, и эта радость жизни, заполнявшая все ее существо, постепенно вытеснила из сердца печаль по брату.

По мутным, илистым водам реки Виньдинь шло пять лодок. Речка текла по равнине и была узкой и извилистой. Берега поросли диким тростником, выбросившим сейчас свои пушистые кисти. Лодка Оу была до краев нагружена колосьями риса, сжатого на полях Чьеухыонга. Сейчас их везли к себе, в свое село. Редкая полна тяжело ударяла о борт.

Оу стояла на корме, уперев одну ногу в край борта, и, грациозно изогнувшись, ритмичными движениями сноровисто опускала в воду шест. Лодка продвигалась вперед, а Оу еще успевала перебрасываться шутками с подругами на других лодках. Девушки весело болтали и время от времени хором над чем-то смеялись.

Оу подняла голову и взглянула на небо: там плыло смешное белое облачко, напоминавшее козу, казалось, оно вот-вот начнет бодаться. Оу озорно подумала, что «коза» собралась кого-то боднуть внизу на земле. Однако кругом на низких берегах не было видно ни души. Но вот вдали, за пригорком, стала видна человеческая фигурка. Скоро ужо вся компания на лодках разглядела, кто это — мягкая панама, в руке стальной щуп миноискателя. Человек стоял как раз в том месте, где поле было заминировано и куда ходить запрещалось.

— Оу! Смотри, твой Линь мины ищет!

Сердце Оу ушло в пятки. Линь был совсем один посреди этого наводящего ужас пустыря, залежи мертвых земель! Ей стало страшно, но в то же время она почувствовала какую-то почти ребяческую гордость за пего.

А с лодок уже кричали, окликали Линя. Здесь река делала излучину, и скоро он сможет их увидеть.

Ги, круглолицая и веснушчатая, — она была главной в этом караване, и ее лодка шла перед лодкой Оу, — оглянулась и бросила:

— Ну пока, оставайся!

Оу вспыхнула, взмахнула шестом и попыталась было догнать подруг, но лодку как назло относило к берегу.

Линь издали увидел ее. Он положил миноискатель, накрыл его панамой и двинулся к реке, осторожно ступая след в след по примятой его же шагами траве.

— Милый!

Оу прямо из лодки порывисто схватила ого за протянутые руки.

Так они стояли довольно долго, потом он прыгнул в лодку, они сели с Оу на сжатые колосья. Линь пристально разглядывал свою подругу.

— Эх, жаль, выбросил я то красное кресло! Голова садовая!

— Вот еще! Зачем оно тебе?

— Тебя на него усадить!

— Ой. как я в иле перемазалась! Грязнуля! И одежда мокрая вся, да еще совсем чернушкой под солнцем сделалась!

— А мне ты сегодня, может, именно поэтому кажешься просто красавицей… Жаль то кресло, жаль! Посадить бы тебя как «героиню труда» поверх вот этих колосьев!

Оу, слушая болтовню Линя, задумчиво рассматривала противоположный берег. Там посреди заброшенных земель кое-где виднелись делянки созревшего золотого риса и видны были возвращающиеся с поля люди.

— Посмотри-ка, — вдруг удивленно сказала опа, — а вон Кук с женой Ванга. Видишь? Чего это они на землю уселись? Разговаривают, что ли? Ой, сейчас Кук нас с тобой как увидит…

— Ну и что? Опа нас любит. А ты молодчина! Не забыла в городе деревенский труд! Кстати, это Кук так говорила твоей маме, я сам слышал.

Оу снова порывисто сжала руки Линя и поднялась:

— Она, наверное, пошутила. Ну, мне пора!

Линь прыгнул на берег и собрался было оттолкнуть лодку, но тут же снова притянул ее к берегу.

— Совсем забыл, — сказал он. — Хотел тебе рассказать одну вещь. Вот растяпа!

— Хорошее или плохое?

— Хорошее. Через несколько дней к нам в волость пожалует бригада трактористов. Сестра вчера сказала. Им нужна молодежь. Они не только помогать — и учить будут. А потом на курсы. Шесть месяцев — и готов тракторист!

— Ой. как здорово! — обрадовалась Оу. — Поговори с Кук, ты ведь так хотел!

— Я уже говорил, но не о себе, а о тебе. Чтобы тебя послали учиться.

— А как же ты?

— У меня пока занятие есть — мины. Мне предлагали поехать, но ребята просят остаться.

— И сколько же еще ты будешь вот так по полю бродить?

— Но волнуйся, я к этому делу привычный. Правда, не бойся!

— А Кук согласна меня послать?

— Вроде бы да, во всяком случае, просила узнать, как ты сама на это смотришь.

— Ты мне разрешишь поехать?

— Маленькая, так я ведь сам и предложил! Соглашайся! Ну пока!

— Будь осторожен! Прошу тебя, будь очень осторожен, слышишь?!

* * *

Тьен, жена Ванга, молча сидела напротив Кук. Черный платок обрамлял бледное лицо — она всего два месяца как родила. Несмотря на некоторую худобу и бледность, Тьен была красивой. Среди соседей она слыла молчуньей. Нот и сейчас сидела и молчала.

Да и что говорить, и так все ясно. Раньше она ни о чем не догадывалась, могла только мучаться бесполезными вопросами, а теперь вот оно — наружу выплыло, да такое, на что и ответить не знаешь как. Хорошо же эти Льен и Лан — матушка с дочкой — в узду ее мужа взяли!

Кук, как и собиралась, успела переговорить и с Хьеном и с Бангом. Дело, собственно, раскрылось само собой и совершенно неожиданно. Один из работников службы тыла, зайдя на рынке в Донгха в одну из харчевен перекусить, с удивлением обнаружил, что пол харчевни выстлан стальной плитой, носящей инвентарный знак одного из складов, за которые он отвечал. Может быть, он и не увидел бы знака, если бы не приглядывался к таким вот плитам, а приглядывался потому, что за последнее время со складов, разбросанных вдоль реки, эти плиты начали систематически исчезать, и исчезло их уже довольно много.

Начали следствие. Выяснилось, что муж Льен, глава фирмы «Льен Лан», перепродал тайком через свою лавку на рынке в Донгха несколько сот этих плит.

Примерно через полмесяца стало ясно, что главным поставщиком этой фирмы был не кто иной, как Банг. Банга сняли с работы и вызвали в уезд для дачи показаний.

Кук долго думала, как поступить, а потом все же рассказала все как есть жене Банга.

И вот теперь они сидели и молчали.

Было облачно, парило, сквозь облака прорывались вниз на землю обжигающие солнечные лучи. Кук видела Линя на том берегу, он снова вернулся на минное поле. Лодка Оу тоже была еще видпа, хотя отошла довольно далеко, почти за излучину. Оу, по-видимому, гребла изо всех сил, чтобы догнать подружек.

Тьен все еще сидела молча. Опа очень хорошо относилась к Кук, считала ее ближе других и сейчас решила наконец отвести душу. Кук ее поймет.

— Как же это я? — грустно и задумчиво, словно в каком-то оцепенении заговорила она. — Где я была? Почему с самого начала, когда он начал таскать в дом все эти транзисторы да магнитофоны, не спросила, откуда деньги? Какая же я была слепая!

Кук в свою очередь тоже относилась к Тьен с большой симпатией и знала, что ей можно довериться. Тьен когда-то была и партизанском отряде, потом вышла за Банга и немножко загордилась — по этому красавцу многие девушки сохли, а достался ей. Гордилась она немножко и тем, что муж ей попался пс только красивый, но и в делах удачливый. А вот опа, удача эта, как обернулась! Тьен не только Ванга корила, в душе она корила и себя — кто был рядом с ним все эти годы? Она, а раз она, значит, и ее вина в том, что случилось. И все же сейчас так не хотелось, чтобы кто-нибудь жалел ее. Кук это понимала.

— Я тебе только одно хочу сказать, — проговорила она сдержанно. — Не мучайся и не ругай ни себя, ни его. И вообще лучше с ним не ссорься, по-моему, он от этого только в ярость придет. Постарайся себя сдерживать. Мне кажется, он уже понял, что совершил страшную ошибку. Сам во всем откроется — тем лучше. Ну пока, мне пора…

— Хорошо, иди, у тебя много дел. А я еще немного посижу…

— Может, тебе нехорошо? — Кук с опасением посмотрела на ее бледное лицо, — Давай я посижу с тобой, вернемся вместе.

— Ты очень занята?

— Конечно, дел полно, но еще немного посидеть могу.

— Нет, тогда пошли. Мне уже лучше…

Они встали. Тьен попросила Кук поднести узел с бельем и одеждой. Пройдя немного, она вдруг спросила:

— Тебе сколько в этом году?

— Двадцать три…

— Какая у нас с тобой разная судьба… — задумчиво произнесла Тьен.

— Да…

— Я всего на два года старше, а у меня ужо трое детей…

— Может, тебе надоело дома… Может, тебя на какую работу устроить? Мы ведь очень в работниках нуждаемся, а у тебя опыт…

— Нет, Кук… Вся беда в том. что загордилась я, было это. Раньше вольной пташкой летала, а сколько сделать могла! Сейчас уже не то. Да и Банг вот себя запачкал, поэтому…

— Тьеп, ну при чем тут Банг? Разве ты за него ответчица? Главное, как ты сама — хочешь пли пот?

— Дай мне время подумать. Я вот про что тебя хотела спросить… — Тьен набралась смелости и на одном дыхании продолжила: — Нгиа погиб, его не вернешь. Конечно, ты занята, в работу с головой ушла, то да се, но все же о будущем надо подумать или нет? Замуж выйти, детей родить…

— Я больше ни о чем таком и по помышляю. Решила на всю оставшуюся жизнь — буду работать и жить вместе с братишкой.

— Да ты что! У Линя своя девушка уже есть! Ты о себе лучше подумай, тебе двадцать три всего, самая пора! Жизнь женская длинная, а молодость — коротка, ой как коротка! Ты молодец, работник хороший. Ну, а личная жизнь, молодость, счастье, где они? Подумай об этом…

Давно уже они не говорили вот так откровенно. Кук считала, что Тьен не только от дел отошла, но и вообще ей теперь, с мужем и с детьми, ни до кого особого дела пет. А она, оказывается, все видит, все замечает. Выходит, и за нее, Кук, у Тьен душа болит? А что же она сама, Кук?.. Неужели навсегда все перечеркнуто, как она сейчас сказала, неужели ничего, кроме дел, не осталось… Да имеет ли она сейчас право заботиться о себе, ведь на ее плечи возложена такая ответственность… Трудно думать о ком-то другом, когда твой любимый и года нет как погиб. По неужели на самом деле все копчено? Все, кроме работы?

И снова вспомнилось о работе — сколько дел, кажется, никогда их не переделаешь. Кук принялась перебирать и уме самые неотложные, их тоже накопилось немало.

Самым трудным было жилье. Вот привезли каркасы для домов. Кому распределить их в первую очередь? Ладно, с каркасами разберемся, а вот питание, одежда? Где их брать так, чтоб всем досталось? Как сделать так, чтоб к следующему году их волость сама себя зерном обеспечивала, чтобы не нужно было просить о дополнительных поставках? А школы, детские сады… А посадки деревьев на дюнах, борьба с засухой, борьба с наводнениями… Ведь это каждый год… Да еще нужно организовать бригады трудовой взаимопомощи из тех, кто приехал сюда из южных провинций. Как все это успеть, когда?..

* * *

Лодки, на которых везли свежесжатый рис из Чьеухыонга, пристали к берегу в том месте, где располагались волостные склады.

Место это известно было кровопролитными боями, которые вели здесь наши бойцы в ту самую ночь между войной и миром, то есть в ночь на 28 января семьдесят третьего года. И то, что теперь тут стояли продовольственные склады, которые кормили всю волость, приобретало особый, глубокий смысл. Знаменитая пятая высота… Следы боев нынче совсем исчезли, если не считать подбитой «тридцатьчетверки», до сих пор лежащей у края поля, засеянного маниокой.

Едва лодки стали у пристани, как вся река огласилась звонкими молодыми голосами. Ги, подбоченясь, стала на гору рисовых колосьев — на ее лодке их было заметно больше, чем на остальных, — и громко крикнула:

— Хватит хаханьки разводить! Рис — на берег!

— Ну и приказ! — засмеялся один из парней, что тоже были на лодках. — А куда его сгружать-то?

— В склады, куда еще! По если снопы сырые — оставлять на берегу! Ясно?

— Ясно! Ясно! — раздались ответные крики.

Оу разгружала свою лодку. Склады были под железной крышей, дом этот раньше служил местом встреч меж-ду нашими представителями и представителями марионеточного режима для урегулирования разных вопросов, которые постоянно возникали после того, как были размечены границы и объявлено о прекращении огня. На крыше еще сохранились следы зеленой краски. Сейчас в дверях толпились парни и девушки со снопами риса на плечах.

Перед складами был просторный двор — здесь обычно просушивали рис. И сейчас он был весь усыпан снопами, а по пим, издавая размеренный скрип, ходили кругами два катка — их тянули два буйвола. Надсмотрщиком был старый Нгиет. Буйволы ступали неторопливо, размеренно, старый Нгиет почти не понукал их: они хороню знали свое дело.

Молодежь окружила старика, наперебой принялась его хвалить. Так уж повелось, что эту в общем-то наиболее легкую работу исполняли старики да дети. Те, кто посильнее, запимался более тяжелым делом.

Старый Нгиет показал на одного из буйволов — это был тот самый знаменитый буйвол, которого оставили селу бойцы из К-1. Старик рассказал его славную биографию: поймали этого буйвола где-то в поле, куда он удрал во время бомбежек, чей он был — не знал никто. Так и остался он у бойцов, а те, уходя, передали его деревенским.

Оу храбро выступила вперед и попросила:

— Дедушка, а можно мне попробовать?

— Дайте ей, дайте, дедушка Нгиет, пусть позабавится! Со своим Линем она неплохо управляется, знать, и с буйволом сладит! — озорно подхватила Ги.

Старик расхохотался и передал вожжи Оу. Но стоило ему отвернуться, как первый буйвол, самый упрямый, обернулся к девушке и грозно наставил на нее свои рога. Оу тоже не растерялась. Она вперила в него свой взгляд, и так несколько минут они стояли неподвижно один против другого. Все уже думали, что животное вот-вот бросится на девушку. Но нет, буйвол постоял-постоял и пошел. За ним сразу двинулся и другой. Однако, пройдя шагов десять, упрямое животное снова стало как вкопанное. Старый Нгиет, посмеиваясь, уже собирался забрать у Оу вожжи, когда во двор вбежал какой-то парень в майке и старых пятнистых брюках, какие были у марионеточных солдат. Парень подскочил к Оу:

— Дай-ка мне, я попробую!

И тут неожиданно буйвол, тот самый, что верой и правдой служил когда-то бойцам из К-1, увидев пятнистые брюки, бросился прямо на парня, вздымая вверх клубы пыли и вороха колосьев. Затем он громко заревел, сбросил с себя упряжной ремень и бросился наутек.

Раздался общий хохот. Никто и не думал догонять буйвола, настолько неожиданна и верпа была его реакция. Парень в пятнистых брюках впрягся в брошенный каток и под общий смех и улюлюканье потащил его по двору.

Старый Нгиет хохотал во все горло.

— Ну что же, — сказал он, — не удержали животное, сами теперь нажимайте!

— Есть нажать! откликнулось сразу несколько веселых голосов.

А старик был доволен — вот она, новая жизнь пришла! Молодые заменят стариков, и все у них будет — и буйволы, и плуги, и тракторы. Скоро уже, вот-вот жизнь сытой станет, веселой. Одолеют разруху, богатеть начнут. Вот сейчас-то бы и запеть! Душа так и просит. Жаль только, что он, Нгиет, петь не умеет…

Глава XVII

А на Поле «Подножие облачков», и южной его части, продолжались работы но разминированию.

Прошло уже дна месяца с тех пор, как эти работы начались — одновременно и в Срединной деревне, и на поле. Земли Срединной деревни удалось очистить полностью. Теперь Хьен и Чать решили перебросить освободившихся бойцов на разминирование ноля.

Казалось бы, по сравнению со Срединной деревней на ноле «Подножие облачков» и делать-то нечего. Но и тут оказалась своя закавыка. Ноле было заливным, поверхность его была вогнутой, и вода там держалась практически постоянно. Взвод Кьета, который и перебросили сюда из Срединной деревни, целую неделю хлюпал по воде. За псе время бойцам удалось обнаружить всего-то с какой-нибудь десяток мин да несколько неразорвавшихся бомб.

Пошла уже вторая неделя. Взвод продолжал медленно продвигаться на юг. Здесь земли были повыше и посуше, затем начались бугры, поросшие сорными травами и колючками. Одно отделение прочесывало кладбище, которое лежало тут же, на берегу реки Виньдинь, а два других отделения — участок вокруг старого разрушенного костела за полем.

За эти два месяца бойцы обгорели на солнце, руки их были расцарапаны в кровь колючими травами и кустарниками.

Сейчас был перерыв, один из недолгих перерывов в работе. Вокруг разноцветными — зелеными, красными, белыми бабочками колыхались под налетавшими порывами ветерка сигнальные флаги. Поле опустело, бойцы расположились на отдых неподалеку, на одной из лужаек. Хьен, Чать и Суан Тхюи, журналист из провинциальной газеты, прочно «внедрившийся» в К-1, слушали Кьета и рассматривали одну из новых, невиданных доселе «ловушек», которые обнаружили на поле неподалеку от развалин костела. На вид эта мина была просто сверкающей стальной трубочкой. Только опытному Кьету оказалось под силу ее и распознать, и обезвредить. Внутри этой на вид вполне невинной трубки что-то таинственно мерцало — это была ртуть.

Кьет дотошно объяснял бойцам, как нужно обращаться с такой «трубкой».

Перерыв кончился. Чать еще раз напомнил, чтобы бойцы соблюдали предельную осторожность и, если еще что-нибудь новенькое обнаружат, пусть не обезвреживают сами, а немедленно зовут Кьета. И все же, несмотря на эти наставления, беспокойство не покидало Хьена. Он окинул взглядом кладбище, развалины костела и подумал, что здесь бойцов наверняка подстерегает еще масса всяких неожиданностей. Мало распорядиться, чтобы были осторожными. Минутная небрежность может привести к невозвратимым потерям.

Решив так, он попросил Чатя отдать приказ временно прекратить здесь всякие работы и прислать на это место саперов-разведчиков.

Таким образом, работы несколько застопорились. Но, как и предполагал Хьен, это оказалось только на пользу. И следующие же несколько дней были здесь обнаружены новые мины, причем уложенные так, что то под одной, то под другой таилась еще какая-нибудь ловушка, вроде той трубочки, которую откопал Кьет. Обнаружили и целый склад динамита и мин, укрытый в развалинах костела.

Много пота пролили бойцы Кьета на этом месте — здесь им пришлось задержаться еще несколько дней. «Молчаливый враг» притаился, никак нельзя было оставлять ему эту землю, несколько лет лежавшую мертвым пустырем, покрытую обломками кирпича, сгоревшим тростником и колючим кустарником.

* * *

Примерно через неделю Кук созвала совещание по итогам разминирования полей. Приглашены были также Хьен, Суан Тхюи и Вьен.

«Почему, почему мы топчемся на одном месте?» — спрашивала себя Кук. Ведь сколько было потрачено сил, а результаты оказались почти ничтожными. Конечно, утешала она себя, в этих краях, где еще недавно гремели бои, по-другому и быть, наверное, не может, но все же…

Так она и на собрании выступила, с такими мыслями. Но Вьен — тот на все смотрел иными глазами. Опыт у него был значительно больше, следовательно, больше он и в жизни понимал. Он не только утешил Кук, но и сказал, что сделано уже очень много и нечего впадать в уныние. Конечно, и предстоит еще немало, но все же время и раны людские подлечит, а тогда и работать будет легче, и все остальное наладится: и жилье будет, и поля без мин, и урожай на них.

— Разве мы, вьетнамцы, так уж к голоду непривычны? — сказал он. — Из поколения в поколение с опаской на поле смотрели — прокормит ли? И в самом деле, поле — это наша надежда и в то же время лицо нашего крестьянина. Каков крестьянин, таково и поле. Сейчас, конечно, вы не без оснований беспокоитесь. Но не отчаивайтесь, вы не одни, мы тоже и ночью и днем о вас печемся, в беде не оставим!

Ог повернулся к Хьену:

— Пока не разминируем поля, нельзя считать, что сюда мирная жизнь пришла. Вот-вот трактористов из провинции пришлют. Я вижу, как ребята из К-1 стараются. И все же хочу просить им напомнить: сейчас только от них зависит, поверят ли вернувшиеся сюда люди в новый строй или пет. Главное для нас сейчас — сделать так, чтобы эти мертвые земли ожили, дали урожай, чтобы на них можно было без опаски строить дома, рожать детей и спокойно жить!..

* * *

Это было общее стремление — сделать так, чтобы следующий урожай можно было собирать на поле «Подножие облачков», чтобы накормила всех досыта обновленная земля. И старались всем миром — едва рассветет, выходили на поле, назад возвращались поздно ночью.

В село приехала бригада трактористов. Появились новые лица. Но хоть и были они незнакомыми, «новенькими», быстро сдружились с местными, потому что все, как один, были молоды и отличались общительностью и веселым нравом. Они тоже отправлялись в поле засветло, шли веселой гурьбой, обняв друг друга за плечи, в темно-синих, перепачканных мазутом и землей комбинезонах. Любили петь, и песни их часто разносились над селом. Жили они в пустовавших нока что домах, чьи хозяева еще не вернулись с Юга.

Трактористы делали свою работу сноровисто и споро, но неожиданно все застопорилось. Подошли к той части поля, которая вся была изрыта воронками от бомб. Так и столкнулась Кук с новыми треволнениями — где взять людей на то, чтобы засыпать воронки?

…На рассвете Кук разбудил сильный взрыв. Поле «Подножие облачков» было укрыто плотной пеленой тумана. Кук увидела едва различимые в тумане фигуры — бойцы К-1 шли на свои участки. Позади шагал высокий военный, Кук по походке узнала Хьена. Бойцы быстро скрылись в тумане. Где-то там, в самом конце поля, они продолжат свою работу.

А со всех сторон уже неслись привычные теперь утренние звуки: ревели выходящие в поле тракторы. Туман прорезал слепящий свет фар.

Кук еще раз посмотрела в ту сторону, где скрылась высокая фигура Хьена. Потом поднялась, оправила одежду — ее подгонял призывный рокот тракторов, — поправила волосы. До чего же они стали жесткими, все в земле. Ведь теперь и ночи на поле проводили, а Кук не отставала от других.

Рядом с ней виднелся след огромной, только что засыпанной воронки. Прямо на земле, устроившись кто как мог, лежали или сидели женщины — работали в поле и тут же ночевали. Кое-кто уже проснулся и сел, потягиваясь и зевая. Ночная роса была сырой и прохладной, женщины поеживались, зябко поводя плечами. Многие еще спали.

Прямо перед Кук, спиной к ней, сидела высокая женщина в брезентовой робе. Сзади роба у нее была мокрой от росы, под мышками виднелись темные круги от заливавшего днем пота. Женщина раздирала солдатский матерчатый башмак, чтобы развести огонь и вскипятить воду. Вода была в солдатской фляжке. Оба этих «трофея» некогда принадлежали какому-то марионеточному солдату, женщина нашла их вчера здесь, в воронке от бомбы.

Широко зевнув, она повернулась к Кук и сонным голосом сообщила:

— Скоро светать начнет!

— Что вы делаете? — спросила ее Кук.

— Я-то? Да вот воды хочу вскипятить. Иди сюда, погреешься и горяченького хлебнешь, усталость как рукой снимет. Да, бомбу сбросить не долго, а вот закопать — смотри, что делается: почти полсотни нас старалось и еле-еле за полночи справились!

Она подложила под фляжку синтетическую подошву башмака и подожгла. С треском вспыхнуло пламя, разнося тяжелый смрадный запах.

Потом огонь стал желтым. Языки пламени осветили запавшие щеки женщины, растрепанные, все в земле волосы.

По всему нолю уже разгорались огоньки просыпались остальные, те, кто тоже всю ночь засыпал воронки.

Пролетела вынь. Утренний туман, казалось, стал еще гуще, точно спрессовался. Смутно видны были фигуры людей, сидящих вокруг небольших костерков или идущих с полными земли корзинами на коромыслах. Продолжали засыпать воронки.

К их костерку подсели еще несколько человек. Ожидая, пока закипит вода, курили — тут были и мужчины, — передавая друг другу самокрутку, перебрасывались короткими фразами, вспоминали прошлые бомбежки.

— Послушай, Дам, — обратилась к высокой женщине, разжегшей костерок, другая, молодая. Она ворошила огонь. — Небось помнишь бомбежку, когда мы вместе бежали? Я своих малышей в корзине на коромысле несла, а на твоих тогда посмотрела и ужаснулась, думала: разбегутся кто куда, ищи потом…

Высокая промолчала.

— Я помню, — подхватил мужчина лет пятидесяти. — Я вас обогнал, сундучок нес да споткнулся, сундучок раскрылся, все мое добро из него и посыпалось. Только я побоялся тогда остановиться, подобрать.

— И я до сих пор все помню! — включилась в разговор еще одна женщина, она только что проснулась. — Еще бы тебе остановиться! Самолеты так ревели, над самой головой. А твои дети, Дам, ссорились, вещи больно тяжелые несли. Я еще оглянулась, прикрикнула на них, чтоб на землю легли скорее. Всего в каких-нибудь нескольких метрах от меня лежали. Бедняжки! Прямое попадание… Я едва глянула, сразу поняла — все трое погибли…

— Ладно, хватит вам раны бередить! — всхлипнул кто-то сзади.

— Нужно помнить! Каждая вот такая воронка сколько она горя принесла!

— Чертовы америкашки, сколько людей сгубили!

— Собачье племя!

Высокая женщина, сидевшая около Кук, по-прежнему хранила молчание. Кук помнила эту бомбежку очень хорошо — тогда были Б-52.

Скоро, через каких-нибудь несколько дней, не останется здесь больше ни одной воронки. Поле покроется ровными бороздами — по нему пройдут тракторы. Здесь посадят рис, соберут урожай. Пройдет время, сотрутся с поля следы войны. Но не сотрется память о прошлом в душах людей. Сегодня память о прошлом помогает жить, боль придала людям силы, и вышли они все на поле, чтобы вновь рожала земля.

Кук с состраданием и горечью посмотрела на худое, истощенное лицо своей соседки и снова перевела взгляд на поле.

В селе запели петухи.

Высокая женщина палила кипятку в крышку от солдатской фляги и, обернув полой одежды, подала Кук. Неожиданно туман прорезал свет фар, раздался шум мотора, из тумана вынырнула спрыгнувшая с трактора Оу.

— Кук, — сказала опа, присаживаясь рядом на землю, — можно мне тебя о чем-то спросить?

Кук поднялась и, ласково обняв за плечи, отвела ее в сторону.

— Что случилось, малышка?

Большие глаза Оу пристально следили за светом фар работающего на поле трактора.

Дрожащим от волнения голосом она сказала:

— Знаешь, а мне всю ночь пришлось бежать перед трактором, показывать дорогу, такой плотный туман!

— Ты только это хотела сказать!

— Нет, погоди, дай договорить. Взгляни на мою одежду, пощупай — все мокро от росы! И волосы тоже. Так вот, трактористы в конце концов усадили меня на трактор рядом с водителем. А он научил, как фары включать и выключать…

— Ну и что?

— Кук, ну пожалуйста, разреши мне!

— Разрешить? — удивилась Кук. — Что разрешить?

— Учиться на тракториста!

Оу крепко обхватила Кук обеими руками за талию.

— Линь мне сказал, чтобы я тебя нашла и поговорила. Он считает, что я смышленая и достаточно сильная. Он хочет, чтобы я стала трактористом, тогда паше с ним будущее…

Здесь Оу запнулась и смущенно спрятала лицо на груди у Кук.

Небо стало уже почти совсем светлим.

ЧАСТЬ VI

Поля надежды

Глава XVIII

К началу октября несколько тысяч офицеров марионеточной армии, выловленных нашими бойцами или же добровольно сдавшихся в плен, те, кто еще в марте месяце командовал операциями и отступлением из северной части Первой стратегической зоны, были уже распределены по лагерям. За каждым из них стояла своя, отдельная жизнь с ее ошибками и преступлениями, у каждого же было свое отношение к происшедшему, то есть к поражению. Свершившееся уравняло их лишь в одном — так или иначе, но всем им теперь пришлось разделить судьбу рухнувшего режима.

Лагерь номер пять был отведен специально для бывших карателей — дело каждого из них трибунал уже рассмотрел, — тех, чьи преступления были особенно тяжки и чья деятельность в свое время отличалась особой активностью.

Было семь часов вечера. Бывший майор «коммандос», тот самый, с которым мы встретились в начале повествования, по пояс голый лежал ничком на тростниковых парах. На его спине, оседлав его, сидел лысый человек с крючковатым, похожим на хищный клюв носом и всей пятерней, как хозяйка опару, усердно разминал распухшее плечо майора. Майор чувствовал, как постепенно затихает поющая боль.

— Будет тебе с одним плечом-то возиться, — сказал он лысому, — давай принимайся за спину.

Лысый отпустил плечо, перевел дух, откашлялся и, растопырив пальцы пошире, с силой провел ими, всеми десятью сразу, сверху вниз по спине майора, от плеча до поясницы, а затем, также обеими руками, только теперь уже ребром ладони, принялся наносить по спине мелкие дробные удары. Сегодня целый день пленные перетаскивали бревна, и теперь майор с наслаждением прислушивался к тому, как расслабляется под массажем все его изнуренное усталостью тело.

Со стороны холмистой долины налетел порыв ветра, неся с собой пряные запахи трав и разгоряченной земли, проникавшие в барак через щели в бамбуковой стене.

— Во сколько нам завтра выходить? — раздался из дальнего угла хрипловатый, с заметным северным выговором голос.

— В шесть утра, — откликнулось сразу несколько человек.

Лысый — они с майором уже успели поменяться местами, и теперь он лежал ничком, а майор массировал ему спину, — приподняв голову, спросил:

— Что им на этот раз от нас нужно, не знаешь?

— Почем мне знать! — возразил майор.

Снова налетел порыв ветра. Тусклая самодельная коптилка — фитилек в банке из-под сайгонской сгущенки «Старик» — выбросила высоко вверх, чуть ли не прямо в лицо майору, язык едкой копоти. Майор отвернулся, чихнув пару раз, убрал падавшие на лоб длинные пряди волос и, продолжая массаж, обратился к сидевшему в глубине нар ко всем спиной человеку:

— Пожевать чего не найдется? Слышишь, старый барс?

«Старый барс» — это ему принадлежал хрипловатый, с северным выговором голос — усердно готовился к предстоящему назавтра походу, укладывая свои пожитки в вещмешок. Две трети рваной, местами склеенной вощеной бумагой циновки из пластика, которую он разложил в углу пар у самой стены, занимала груда всякой всячины: всевозможные бутылки, поржавевшие консервные банки, с десяток сырых клубней маниока — кусок вареного маниока был припасен у изголовья, — пила, штук пять старых книжек стопкой, американские солдатские фляжки, которых было особенно много, и прочая подобная дребедень.

«Старый барс», продолжая напихивать вещмешок, прихлебнул от одной из фляжек и, обернув потрепанное, с тонкой полоской усиков лицо, спросил:

Только поел и уже снова жрать хочешь?

— Да нет, это я так, просто чего-нибудь вкусненького захотелось… — ответил майор.

Лежавший под ним лысый, подняв голову, с сильным южным акцентом произнес:

— Ну и обжора же ты, майор!

«Старый барс» бросил кусок вареного маниока, майор поймал его на лету и, так и оставшись сидеть на спине лысого, принялся с наслаждением жевать, отщипывая по маленькому кусочку.

Раньше в такие вот ночи, подумалось ему, к его услугам была укутанная зеленью вилла в фешенебельном районе Хюэ, музыка, красивая жена, виски и большое разнообразие других хорошо охлажденных напитков. Может быть, если бы он не натрудился так сегодня, перетаскивая тяжелые бревна — подобной усталости он, кажется, еще никогда не испытывал, — ему не показался бы столь сладок вкус простого маниока. И счастье, и беда в нашей жизни, философически подытожил он мысленно, понятия весьма относительные и всякий раз обуславливаются вполне конкретными обстоятельствами. Всего каких-нибудь несколько месяцев назад, когда закончилось заседание трибунала, вынесшего ему окончательный приговор, он едва не свихнулся от радости, что ему дарована жизнь. Ведь только что казалось, что смерти никак не избежать, он уже и чувствовал-то себя мертвым, и вдруг — неожиданное воскресение, чудесное возвращение к жизни. Едва осознав, что будет жить, он понял, что все это время страстно мечтал только об этом. Он отлично понимал, что отныне его жизнь больше не принадлежит ему, теперь ею распоряжались его враги, и он не в силах был в этом ничего изменить, а думать о каком-то реванше и вовсе не приходилось, и все же он хотел жить, хотел жить несмотря ни на что, просто быть живым, его начинала бить дрожь, стоило лишь представить черное, неотвратимо нацелившееся дуло. Что же это, выходит, он просто-напросто оказался на поверку жалким трусом, он страшится смерти? До трибунала он молился в душе: все что угодно, лишь бы не расстрел, пусть всю оставшуюся жизнь ему придется рыть землю или таскать на себе бревна, даже тогда он будет счастливейшим из смертных. Но но прошло и трех дней после его перевода в лагерь, как он с удивлением заметил, что теперь уже его приводит в ужас мысль о тяжелой физической работе, которой здесь придется заниматься. А порой и того лучше — нет-пет да и возвращалась тоска но прежней счастливой и обеспеченной жизни. Сложна и неисповедима душа твоя, человече.

Он долго молчал, прятал глубоко внутри то, что нечаянно открылось ему в себе самом. Но потом однажды не выдержал и высказал все, прямо на одном из политзанятий. И там же, рассказывая о своем прошлом, вновь и вновь возвращался к человеку, с которым свела его судьба: он стрелял в пего, он ранил его, а тот сейчас воспитывал его сына. «Это он, и только он, заставил меня обо всем задуматься, разобраться в себе…» — волнуясь, снова и снова повторял майор.

На следующий день рано утром весь лагерь пришел в движение — начиналось переселение на повое место. Работы на лесоповале временно прекращались. Около сотни пленных, находящихся на принудительных работах, теперь должны были спускаться вниз, на равнину.

И вот в один из вечеров переход наконец был завершен. Нестройная колонна людей в серых в красноватую полоску одеждах подошла к месту своего назначения. Кругом лежали одни развалины: груды битого кирпича и искрошенная черепица — все, что осталось от некогда бывшего здесь города Куангчи. Наши бойцы уже разминировали этот район, и пленным теперь предстояло разобрать завалы обрушившихся зданий, расчистить центральные улицы и выкорчевать, выполоть буйствующую повсюду дикую зелень. Этот кусочек земли, так прославленный в боях и ставший символом мужества, за несколько лет успел превратиться в настоящие джунгли — сплошные, куда ни глянь, заросли диких бананов и тростника.

Комендантом в лагере помер пять был опытный политработник, в течение многих лет готовивший кадры для армии в военно-политическом училище. С семьдесят второго во главе одного из батальонов он принял участие в боях за город Куангчи. После восьмидесятидвухдневной жестокой схватки с «коммандос», десантниками и морской пехотой, засевшими в районе собора Чибыу и кварталов Лонгхынга, его батальон с северо-востока вошел в Старую крепость. В лагере сейчас было немало пленных из числа тех, кто также принимал самое непосредственное участие в боях за этот город — и те, кто командовал отступлением после первых атак пашей армии, и те, кто позже ходил в контратаки, подкрепленные мощной поддержкой американцев, их авиации и флота.

Сейчас и город, и крепость выглядели совсем по-иному. Комендант лагеря едва узнавал эти места. Вокруг царило непривычное спокойствие, тишина нарушалась лишь пением птиц и стрекотом насекомых в густых зарослях диких бананов, стоявших по обе стороны окружавшего крепостные степы рва. Не видно было и следов ран, нанесенных некогда осколками снарядов и бомб, — прежде раны эти ярко-красным зияли на темных, поросших лишайником крепостных стенах, а нынче уже успели и сами зарасти, затянуться теми же лишайниками и мхами. Стоявшие здесь вековые деревья казались совсем высохшими, но их прочно вросшие в землю корни были живы и свежи, и уже тянулись новые побеги и ветви, вычерчивая на фоне неба свои незамысловатые линии. И все так же текла внизу, у края бывшего поля брани, река Тхатьхан…

Пленные каждый день ходили на работы в город — разбирали разрушенные здания и завалы, и всякий раз они становились очевидцами одних и тех же картин, иными словами, свидетелями того, что за плоды принесла та пресловутая сила, какую дало им союзничество с Америкой. Рано поутру, едва рассветет, со всех окрестных деревень стекались сюда дети — худые и замученные, одетые в лохмотья и рвань, грязные; они несли с собой коромысла с непременным зацепленным за конец его мотком проволоки, на костлявых детских плечах болтались солдатские подсумки с завернутой в листья горсткой вареного риса или парой клубней маниока. Их голоса поначалу звенели среди развалин, потом постепенно затихали где-то в зарослях тростника или диких бананов, плотно укрывших здесь всю округу. Днем над тем, что когда-то звалось городом Куангчи, воцарялось безмолвие, но впечатление это было обманчивым, потому что вблизи развалин становились слышны тихие, словно щебет воробьиной стайки, голоса детей, доносившиеся откуда-то из-под завалов рухнувших стен, обвалившихся углов зданий. Часам к пяти-шести вечера дети, один за другим, снова показывались среди развалин, сейчас плечи их сгибались от тяжелого груза, они волокли на себе всякую рухлядь, годную, скорее, лишь на то, чтобы ее выбросить: куски ржавых рельсов, развороченные створки железных дверей, погнутую колючую проволоку, искромсанные и продырявленные во многих местах листы кровельного железа.

Первое, о чем спросил себя бывший майор «коммандос», ставший свидетелем этих картин, было: почему «вьетконги» не расстреляли его? Разве не этого заслуживал он всей своей деятельностью в армии, последним поступком — стрельбой из засады, да и несколькими побегами, последовавшими затем? Ведь если б в его руки или руки ему подобных попал такой пленный, с ним бы обошлись совсем по-другому. Значит, «вьетконги» не лгут, утверждая, что для них в их политике по отношению к побежденным главное — это перевоспитание личности, иначе, если бы это было неправдой, всех пленных, собравшихся в лагере номер пять, ждало бы только одно — смертный приговор.

В один из дней было особенно жарко. К вечеру, закончив работу, пленные вернулись к себе — в палатки, натянутые у подножья крепостной стены. Лысый, едва войдя в палатку, закашлялся, прижимая руки к груди. У него не все было в порядке с легкими. «Старый барс» протянул ему флягу с кроваво-красным зельем, которое он называл эликсиром жизни, — отваром, сделанным им собственноручно еще на лесоповале из диких, ведомых ему одному и найденных в окрестных джунглях кореньев. «Старый барс», северянин родом, был сноровистым мужичком, казалось, ничто никогда не застанет его врасплох, он сможет выпутаться из любой ситуации. В его вещмешке, гигантском по размерам, была припасена про запас прорва всего полезного, и бывший майор, хотя и относился к нему с предубеждением, тоже частенько у него одолжался. Все время, свободное от работ, «старый барс» только и делал, что копошился у своего вещмешка.

Пленные закончили ужин. Майор и лысый, прихватив свертки с одеждой, пошли искупаться. Осторожно ступая среди разбросанных в траве и покрывшихся мхом осколков битого кирпича и черепицы, они стали потихоньку спускаться к реке и тут увидели коменданта лагеря — он только что искупался и теперь натягивал на себя чистую одежду.

Идите сюда, здесь получше, — показал он им место, где только что купался сам, и, присев неподалеку на бруствер старого окопа, достал сигареты и закурил.

Затягиваясь, он огляделся вокруг. Неподалеку на самой вершине высоченной груды битого кирпича — здесь осыпался большой кусок старой крепостной степы — стоял мальчик. На плече он держал коромысло, к одному из концов которого был привязан лист кровельного железа, к другому — прилажен в проволочном кольце с десяток кирпичей. Ему нужно было спуститься вниз с этой кручи, но с такой ношей это нелегко было сделать, и он тщетно искал хоть какой-то проход среди густо опутавших здесь все лиан и колючек.

Комендант лагеря подскочил к нему, помог спустить его ношу, а лотом посадил его рядом с собой на бруствер. Мальчику можно было дать лет десять-двенадцать, у него были взлохмаченные, давно не стриженные вихры, темная с землистым оттенком кожа, такая же темная, потерявшая цвет, заскорузлая от пота и налипшей грязи, песка и глины одежда. Он вытер полой рубахи вспотевшее лицо, достал тоже серо-грязную пластмассовую фляжку и протянул начальнику лагеря:

— Воды попьете?

— Пет, пей сам!

И, подождав, пока мальчонка напьется, спросил:

— Где ты живешь, на том берегу или на этом?

— Мы городские, — солидно ответил мальчик.

— Ну а теперь-то где вы живете? — несколько удивленно спросил комендант.

— В деревне. — Лицо мальчика сделалось жестким. — Папа умер, давно уже, сразу после года Обезьяны. Они его просто до смерти забили! Тогда совсем немного до Тэта оставалось, я еще совсем малявкой был, на улице караулил, пока папа копал тайник, — мы ждали тогда наших бойцов.

— А после семьдесят второго вы, наверно, жили в Донгха?

— Нет, мы с мамой в Виньлинь бежали, а туда приехали, когда стрелять перестали. Потом вместе с беженцами из Хайланга ушли в Куангант, там маме землю под дом дали. Сюда мы уже почти год как вернулись, но от города ведь ничего не осталось, вот мама и попросилась пока к деревенским… Спасибо вам, дяденька, — сказал он, неохотно вставая, и, подняв спое коромысло с железом и кирпичами, зашагал по узенькой тропке, вьющейся среди развалин, и долго еще доносился сюда время от времени раздававшийся скрежет — это кусок кровельного железа на его коромысле но пути за что-то цеплялся.

Майор и лысый уже искупались и собрались подняться наверх. Комендант взмахом руки подозвал их и спросил:

— Вы не спешите?

— Нет, — ответил майор.

— Тогда присядьте, — он выложил на бруствер пачку сигарет, — покурите.

Они пристроились рядом, чувствуя неловкость и робея. Лысый потянулся к пачке, взял сигарету, понюхал — табак пах приятно. Лысый поскреб в затылке и со смущенным смешком признался:

— Давно таких не курил.

— Вы родом откуда, с Юга?

— Да, из Садека, край садов.

— А вы? — обратился комендант к майору.

— Из Тхыагхиена. Но родичи по материнской линии все в Куангчи.

— Я давно в армии и в разных местах бывал, но такой нищеты, как тут, нигде видеть не доводилось, — заметил комендант. — Здесь, в Куангчи, в основном бедный люд, на таких революция опереться может.

— Да, — тихо ответил майор.

— А из вас двоих кто-нибудь был тут, в крепости, в семьдесят втором?

— Нет, лично я не был, — поспешил заверить лысый, — Я тогда был в Тхыатхиене. Да вам это, наверно, известно.

— Ну а вы?

— Был… — ответил майор. — На западном фланге. Паше подразделение придали на усиление десантникам в самом конце операции…

Вдруг его охватил страх:

— Но про тот период я все написал…

— Нет, не думайте, что это допрос. — Комендант усмехнулся, протянул ему, вынув из пачки, сигарету, — Курите. Просто поговорим, с допросами уже покончено. Я ведь тогда тоже здесь был, до конца. Дело прошлое, но не мешало бы кое-что и припомнить. Мы с вами все трое — вьетнамцы, вот и поговорим просто как люди. В этих местах мы с вами недавно уже говорили — на языке пуль и снарядов, а вот по-человечески побеседовать пока не довелось.

— Поймите, — сказал майор, — тогда здесь мы были просто слепым оружием американцев!

— Хорошо, если вы сейчас это поняли. Кое в чем я с вами согласен, но ведь на деле все обстояло несколько по-иному. Я очень хорошо помню, что тогда все ваши части, оборонявшие город, и солдаты и офицеры, сравнивали себя чуть ли не с защитниками Ленинграда. Было такое?

— Нет, так говорили те, кто сидел в Анлоке!

— Но ведь большинство десантных и штурмовых батальонов пришло сюда как раз из Анлока. Так что, наверно, и вы к таким героям себя причисляли?

— На войне чего не бывает. Я совершил немало ошибок…

Комендант, видимо размышляя о чем-то, долго молчал. Потом он снова продолжил разговор:

— Наверняка вы слышали последнее выступление вашего президента и главнокомандующего Нгуен Баи Тхиеу, перед тем как он отрекся, а потом бежал на Тайвань. Я тоже его слышал — заявление было просто паническим. Понимаю, что вы с горечью приняли его отречение, оно лишало вас всяких надежд, но не станете же вы отрицать, что Тхиеу тогда верно выразил и общие ваши настроения, и общую позицию.

— Что вы имеете в виду? — осмелился задать вопрос лысый.

— Озлобление и недовольство своими американскими хозяевами, бросившими вас на произвол судьбы.

Майор поднял голову и после минутного раздумья сказал:

— Вы правы. Американцы большие прагматики. Если видят, что дело не выгорит, тут же сматываются. К семьдесят пятому ни их авиация, ни флот нас уже не поддерживали, и мы со своей миллионной армией оказались совершенно беспомощными, потому что привыкли — огневую мощь обеспечивают американцы.

— То-то и странно, что именно в семьдесят пятом, когда вы отступали, драпали, сметая все и топча друг друга, среди этой паники многие офицеры пребывали в недоумении: куда подевалось все, что было в семьдесят втором, — и боевой дух «защитников отечества», и сила удара? Ведь были такие настроения, верно?

Майор понял, что хотел сказать комендант.

— Продали отечество, торговали им и оптом и в розницу, и военные оказались не защитниками отечества, а обыкновенными наймитами. Я о многом передумал, многое понял…

— Думаю, далеко не все. В этой войне вашими противниками были не одни только солдаты армии Освобождения, а весь народ, все вьетнамцы. Американские советники чуть ли не по пятам за вашими офицерами ходили, даже в разгуле и попойках и то вместе были, готовы были любую вашу прихоть исполнить: послать Б-52 в этот квадрат — пожалуйста, в тот — пожалуйста, а вы, ничтоже сумняшеся, знай себе тыкали пальцем в карту, и американские бомбы и снаряды так и летели, так и летели… Семь миллионов тонн американских бомб сброшено над Вьетнамом — вот что вам надо крепко-накрепко запомнить! Вот она, ваша огневая поддержка! Жаль, что нельзя провезти вас хотя бы по этой одной провинции, показать, во что здесь превратились поля и деревни. Хотя зачем далеко ходить, достаточно на этот город взглянуть. Или на этих ребятишек, что каждый день появляются здесь и рады подобрать любую железку или хотя бы на треть уцелевший кирпич. Да, вам все это сотворить большого труда не стоило — достаточно было лишь глянуть на карту, а потом повернуться к советнику и бросить пару фраз на ломаном английском. Да хватит ли у вас духа осознать до конца, что вы тут натворили?!

— Я уже давно, — ответил майор, — неотступно думаю над тем, во что все это вылилось. Цепь ошибок…

— А ведь есть и такие, кто до сих пор не может избавиться от реваншистских настроений. Какое вы этому дадите объяснение?

— Мракобесы и идиоты, — выдавил из себя майор.

Лицо коменданта стало строгим:

— Так ведь и вы сами за последнее время не раз оказывались таким же, то есть, если воспользоваться вашим же выражением, мракобесом и идиотом. Да вам просто повезло, что все ваши побеги окончились неудачей. Пора наконец понять: если за целые десятилетня американцам ничего не удалось сделать, то вам, горстке, как вы сами сказали, мракобесов и идиотов, и подавно ничего никогда не удастся!

Невеселый этот разговор с комендантом лагеря заставил майора в очередной раз задуматься, одно за другим перебрать в памяти недавние события.

Он вспомнил ту ночь, когда уходил из кафе. Толстяк хозяин сказал, как повязать шарф: так, чтоб напоминало «девятку», иными словами — арканом на шее. Что, если б в ту ночь ему удалось бежать? Мысль о том, что это могло случиться на самом деле, почему-то не вызвала у него радости, стало, наоборот, жутковато. Тогда он действовал по хорошо рассчитанному плану, но в глубине души чувствовал, сколь зыбко, ненадежно и даже опасно все, что он замышлял. Им двигала какая-то слепая вера и слепая решимость, сейчас он не мог бы даже определить, что это было. Теперь-то он понимал, что тогда легко мог сделаться обычным бандитом, загнать сам себя в глухую лесную пору, в дремучие джунгли, стать бандитом-одиночкой, голодным и до предела озлобившимся, которого рано или поздно все равно бы нашли и поймали. Так, что ли, он собирался бороться с революцией? Он уже с ней боролся, боролся против нее много лет, несколько десятилетий прислуживал американцам, а революция — вот опа, она все равно победила!

Выходит, хозяин кафе, предавая его, тем самым оказывал ему большую услугу. Не случись так, наверняка давно бы уже рыскать майору по джунглям, как оголодавшему дикому зверю.

И чем больше он думал обо всем этом, чем больше вспоминал, тем настойчивее стучалась мысль: встреча с тем молодым высоким военным, что забрал Шипя, была предопределена позаботившейся о майоре судьбой. Нокаут в джонке избавил его от затягивавшегося аркана на шее. И, пожалуй, судьба позаботилась не только о нем одном — если так разобраться, то сколько парней, носивших солдатскую форму, смогли вернуться домой благодаря полной победе тех, кого раньше называли «вьетконгом». Что же касается его жизни, вернее, недавних ее событий, то они многим нынче могли бы послужить в назидание.

Работы по расчистке развалин были еще в самом разгаре, когда майору велено было собираться — его вызывал трибунал. И, как объяснил коменданту прибывший оттуда сотрудник, у майора хотели взять показания относительно его второй жены. Так майор узнал о том, что она жива, выяснилось и то, что она упорно не хочет сойти с раз намеченного ею пути.

Через полмесяца работы в городе были закончены. Пленных перебрасывали в другое место, предстоял пеший переход длиной в один день, за которым их ждал новый объект — «железка», холодящие взгляд темно-серые прямоугольники построек из гофрированных железных плит для американских аэродромов, голое, незащищенное место посреди поля, заросшего сорными травами, над которым лишь кое-где виднелись силуэты высохших, мертвых деревьев.

* * *

Шинь к этому времени уже совсем не отличался от других деревенских ребят. И пусть он не выглядел теперь таким ухоженным и чистеньким, как раньше, зато стал намного здоровее и самостоятельнее. Он загорел, сделался бойчее и проказливее, словом, превратился в такого же сорванца, как и все остальные мальчишки в деревне.

Был полдень. На поле «Подножие облачков» было многолюдно, как в праздник. Все здесь сегодня радовало глаз. Ревели тут и там ярким суриком выделявшиеся на черной пашне тракторы. Там, где не мог пройти трактор, тянули деревянные плуги черно-белые пятнистые буйволы. Дрозды, тоже черные в заплатках белых пятен, стаями кружились в воздухе, прыгали по свежим, жирным бороздам.

Шинь лежал, припав головой к земле, поросшей репейником, согнув одну ногу и подтянув ее высоко к животу, — перепачканные грязью штанины его некогда щегольских брючек были подвернуты до колеи. Он должен был изображать «убитого». «Убитому» полагалось закрыть глаза, и Шинь их потихоньку прикрыл. Разгоряченное, уставшее от беготни тело постепенно расслаблялось. Он прижался лицом прямо к колючей траве, глубоко вдохнул ее запах. До чего же здорово, оказывается, быть убитым! Как хорошо!

Но так он пролежал недолго, не смолкавшие вокруг шумные голоса жизни притягивали сильнее. Лежать неподвижно надоело, захотелось поскорее вскочить и снова куда-то мчаться. Шинь весь извертелся, а тут еще репейник начал колоться, прямо весь живот исколол, как будто целое полчище муравьев напало. И потом ему уже хотелось есть.

Шинь потихоньку открыл глаза. В лицо ему ударил яркий солнечный свет, он шел с неба, небо было высоко над Шинем и казалось далеким-далеким. Мальчик перевел взгляд: вот берег, за ним вода, как новенькая железка — такая же серая и блестящая. За ней снова земля, большая-большая, половину ее уже вспахали тракторы, другая половина — вся неровная, в воронках от бомб и в сорных травах. А тут вот тростники, выстроились в ряд и стоят, как столбы, прямо перед глазами.

Шинь еще немного полежал, стало совсем невмоготу — и валяться надоело, и уже очень сильно хотелось ость. Он приподнялся и сел.

— А ну ложись! Ты убит! — прикрикнул на него мальчишка в засаленной майке и линялых синих штанах, он стоял на пригорке.

— Я давно уже убит, не хочу больше, — заспорил Шинь.

— Лежи!

— А сколько еще убитым быть?

— Пока не придет вездеход или вертолет — подбирать трупы. Тебя первый раз в игру приняли, должен все по правилам делать. Убили, значит, лежи!

Мальчик в майке охранял большой участок, который «наши» только что отбили у «врага». «Главнокомандующий» поручил ему охранять трупы «американцев» и «марионеточных солдат» — один такой «труп» лежал перед ним, это был Шинь, еще четыре лежали на берегу реки, потому что отбитый участок тянулся до самого берега реки Виньдинь.

Увидев, как послушно Шинь снова улегся в траву, «часовой» смягчился и заговорил с ним:

— Я тебя что-то раньше не видел. Ты кто? Это не тебя, — вдруг вспомнил он, — бойцы привели?

— Ага, я с дядей Хьеном пришел…

— Тогда тебе надо играть за «наших», а то несправедливо получается. — Мальчик в майке осуждающе покачал головой. — Зачем же тебя убивать!

— А я не знаю…

— Ошибка вышла. Ладно, давай вставай!

Он подозвал Шипя к себе и торжественно вручил ому кусок высохшего ствола маниоки.

— Будешь часовым!

Шинь принял свой «автомат АК» и уверенной поступью прошелся по освобожденной земле.

А в это время «ударные соединения» выбивали засевшие на складах и тракторной станции остатки «вражеской» армии. Это был поистине сокрушительный удар, врага надлежало разбить в самом его логове.

Громкие крики ребят разносились над полем. «Та-та-та» — захлебывались автоматные и пулеметные очереди. Все подтянулись к складам. Их было очень много, этих мальчишек, и по одежде можно было сразу узнать, кто откуда приехал, где раньше был: этот, в яркой и пестрой одежде, вернулся сюда из лежавших южнее провинций, тот, вест, в зеленом или коричневом, приехал из ранее освобожденных зон. Они залегли за скирдами соломы и оттуда, пригнувшись, бросились вперед через складской двор. «Врага» загнали в помещение тракторной станции и во двор, где обычно ставили тракторы. Хунг, внук тетушки Кхой, «главнокомандующий» армией «наших», весь обвязанный «маскировкой» — зелеными листьями банана, вскарабкался на стоявшую там подбитую «тридцатьчетверку» и, подняв руку, точно у него была в ней труба, громогласно и продолжительно «проиграл» сигнал атаки и крикнул:

— Вперед! За мной, товарищи!

Ребята с громким «ура» ринулись следом за ним. Даже девочки, что с корзинками и метелками убирали один из углов двора при складах, и те бросились бежать вместе с ними.

За какую-нибудь пару минут «американцы» и «марионетки» были разбиты наголову. Несколько оставшихся в «живых» были схвачены, их повели на берег реки «на расстрел».

У Хунга, «главнокомандующего», была масса дел: он носился с места на место, раздавал направо и палево приказы, расставлял часовых, отправлял дозорных и погоню — надо было выловить остатки упорно не желавших сдаваться и разбежавшихся в разные стороны «марионеточных солдат».

Шинь так и стоял, как его поставили, часовым на поле, и сейчас он этим был очень недоволен: лучше бы он был вместе со всеми, там было так весело. А здесь только одни дрозды сновали, прыгали на высоких желтых лапах по земле и что-то поклевывали. Шинь, подняв свой «АК» на плечо, размеренным шагом ходил взад-вперед, как заправский солдат. Неожиданно станка дроздов с недовольным криком снялась с места и улетела. Мимо проходили «остатки разбитой армии», их конвоировал сам «главнокомандующий». Увидев Шиня, он удивился:

— Ты чего это? Тебя же убили!

— Ага, а я снова живой, — обрадованно сообщил Шинь. — Теперь я часовой!

Хунг замотал головой — это ему не нравилось.

— Ты кого стережешь?

— Американцев. Я теперь наш боец.

— А кто тебе разрешил?

— Такой… в майке!

Мальчишки, следовавшие за «главнокомандующим» почетным эскортом, завопили:

— Лазутчик!

— Шпион!

— Измена, в наши ряды затесался враг!

Шинь побледнел.

Весь трепеща, он умоляюще посмотрел на Хунга, взывая о помощи. Но Хунг решил показать свою беспристрастность — на войне как на войне, и нечего всяким поблажки давать! Шиню велели сдать «оружие» и поставили к «пленным». Но мальчишкам и этого оказалось мало, и вопли не унимались:

— Шпион!

— Связать его надо!

— Веди его сразу к реке! Расстрелять!

* * *

Матушка Эм ночью проснулась от плача. Она потрогала Шиню лоб, убрала прилипшие, мокрые волосы.

— Ну-ну, перестань! Чего ты? Небось кто-то днем тебя напугал, а, Шинь?

Из-под топкого одеяла послышались всхлипыванья:

— Меня убили!

— Ну, перестань, успокойся, маленький! Скажи, что с тобой!

— Да-а… Он меня расстрелял!

— Кто же такой?

— Хунг!

Матушка Эм повернулась в сторону комнаты, где спала Кхой с внуками, и негромко окликнула:

— Хунг, ты спишь?

— Да не спит он, притворяется, — тут же ответил ей голос Кхой.

— Слушай-ка, Хунг, ты эти забавы брось! Что за расстрелы такие придумали! Вишь, как напугал доте, спать не может. Слышишь или нет, Хунг?

Хунг лежал тихо как мышка, голоса в ответ он не подал, хотя был далеко не робкого десятка. Просто не хотелось ему сейчас сознаваться и огорчать бабушку. Бабушку он любил больше всех на свете, просто обожал, да она и сама души в своих внучатах не чаяла, хотя постоянно на них ворчала. Хунг при ней был тихим, но в играх со сверстниками непременно оказывался заводилой и на глазах превращался в отчаянного сорванца. Однако стоило лишь ему вновь переступить порог дома, как он сразу же делался тише воды ниже травы, и на лице его, усыпанном мелкими прыщиками, появлялось какое-то отсутствующее выражение. При всем этом он был очень заботлив с младшей сестренкой и без понуканий делал любую работу по дому. Лап, сестренка его, была совсем еще несмышленышем — ей едва сравнялось три года. Эта симпатичная толстушка целыми днями крутилась возле расквартированных сейчас в их доме ротных кашеваров, льнула к ним, пела им свои нехитрые песенки и даже пыталась при этом танцевать, и солдаты тоже очень полюбили ее и баловали, как могли. Хунг все это сносил молча, старался по смотреть в ее сторону, но стоило ей протянуть пухлую руку с растопыренными пальчиками за плошкой вкусного риса с мясом, которым хотели подкормить ее кашевары, как Хунг очень сердито на нее зыркал, и малышка тут же испуганно отдергивала руку и отбегала подальше. Хунг сам стирал на себя и на свою сестренку, каждый день умывал ее утром и перед сном у колодца за домом. А совсем недавно, какую-нибудь педелю назад, он, сам еще восьмилетний малыш, один ездил в Виньлинь — бабушка поручила ему проведать ту семью, у которой они жили раньше в эвакуации, да еще повез с собой вещмешок, взятый взаймы у бойцов и набитый фруктами — апельсинами и грейпфрутами из собственного сада, — в подарок когда-то приютившим их людям. Вернувшись оттуда, он вновь приволок полный мешок, на этот раз в нем были семена для их огорода, свежий чайный лист, маниока и другие гостинцы — он никогда не отказывался от того, что ему предлагали.

— Хунг, к тебе обращаются, ты слышишь или пег? — прикрикнула на него Кхой.

Мальчик не ответил, по-прежнему притворяясь спящим. Он по опыту знал, что, если его бабка сердится, лучше всего промолчать.

— Вылитая мамочка! — начала свой ночной монолог тетушка Кхой. — У тебя язык отсох, что ли? Как воды в рот набрал, к нему обращаются, а он — никакого ответа! Тебе говорят, что молчишь-то?! Такой сопляк, а уже старших не слушает! А что за сорванец растет! Да нечему и дивиться, говорю же, весь в мамочку. Та, едва родила, десяти дней не прошло, как ребятеночка мне подкинула, а сама поскорее напялила лакированные танкетки да белые чулки, тоже мне, модница выискалась, не терпелось ей за торговлю приняться, заморскую солдатню ублажать! И в кого только такая уродилась, не пойму, нет, не в наш она род пошла, кроме денег, и знать ничего не желает. Для этой шалавы деньги — все! А до мужиков как охоча! Срам какой, кому рассказать только: детей бросить не постеснялась, за муженьком удрала! Где такое видано! Тоже мне, американку, видать, из себя корчит! Ну-ка, Хунг, поднимайся, достань из зеленого кошелька письмо, что твоя мамочка только что прислать соизволила. Три письма за все время, и стыда ни в одном глазу! Почитай-ка мне еще раз, послушать хочу. Да повнятней, а то вечно бормочешь что-то, точно каша во рту! Давай, не стесняйся, какой уж тут стыд, от родной матери письмо-то. Хотя ладно, ну тебя. Читали его мне уже, наслушалась, будет, все помню. Да разве такое забудешь? Да лежи ты, тебе говорят, лежи, не вставай. Уж как она в первом письме раскудахталась, писала: и долг-то она свой материнский и дочерний помнит, и к нам-то приедет. А теперь что выходит? Теперь-то она по-другому запела: времени нет, занята! Ишь ты какая! Опа нам, видите ли, дом этот дарит, что твой папаша построил! О господи, вот идиоты американцы, что сюда бомбу не сбросили! Самое-то место, куда бросать надо было!

Хунг покрепче зажмурился и прижался к кровати, как приклеился. Маленькая Лап, лежавшая рядом с бабушкой, тоже боялась пошевелиться. Подай кто-нибудь из них голос, и тетушке Кхой стало бы намного легче — ей главное было поговорить, излить душу. Однако внучата молчали, и ой ничего не оставалось делать, как вскоре тоже оборвать этот поток слов.

Матушка Эм, лежавшая без сна рядом с Шинем, раскаивалась в том, что окликнула Хунга. Сказать ничего нельзя, сразу целый сыр-бор разгорится. Кхой в последнее время совсем несносная стала, очень переменилась, раньше она просто другим человеком была. Целыми днями шпыняет своих внучат, а они-то в чем виноваты. Бедные дети, им и так без матери плохо, совсем еще малолетки, а тут еще эта постоянная ругань.

Матушка Эм подождала, пока Кхой выдохнется и умолкнет совсем, и рискнула сказать ей несколько слов в утешение. Кхой очень обрадовалась — наконец-то с иен заговорили. Она была очень обижена на дочь, и так ей хотелось выговорит вся, облегчить себе душу.

— Занята! Это она-то занята, видали! Некогда на собственных детей глянуть! Подумаешь, осчастливила — дом этот нам отказывает. Ну как все это стерпеть?

— Может, и правда некогда ей, всякое бывает…

— Некогда? А если некогда, так почему не написала, чем такая запятая враз стала?! Просто ей меня стыдно, мать, вишь, у нее деревенщина, серая, неотесанная! Ладно, пусть я деревенщина, да сама-то она кто такая? Кто ее родил, кто ее выкормил и выпоил?!

— Да нет, наверное, просто случилось что, о чем, может, и сказать тяжело.

— А что случиться-то могло? Не иначе как за американца длинноносого и пустоглазого выскочила, потому и написать стыдно! Или в тюрьму угодила за какие-нибудь проделки! А может, разбогатела так, что от своего добра отлучиться боится. Скорее всего, просто ей все здесь так надоело, что и носу казать не желает. Надоело в деревенской глуши сидеть да в земле ковыряться, вот и решила плюнуть на все, свить себе гнездышко где получше! Стыда на нее нет!

Матушка Эм молчала. Пусть лучше Кхой выговорится, может, ей полегчает. Сейчас-то она и слушать ничего не станет. Жаль только, что она в такие минуты начисто о внучатах забывает, плохо на них это скажется. А ведь она их очень любит. Конечно, права она, все вытерпеть можно: и голод, и холод, нужду самую крайнюю, а вот с человеческой неблагодарностью свыкнуться трудно. Ушли американцы, а столько тут всего за собой оставили, разве только одни разрушения? А нравы их, а их образ жизни? Много нынче таких, что все у них переняли. Бедняжка опа, эта Кхой, — вот ведь с какого бока это ее коснулось. Но ведь Нгиеты, муж и жена, вспомнила вдруг матушка Эм, вернулись же они сюда оба. Раньше тоже оставляли здесь старика отца да троих малолетних детей, а как только мир наступил, так сразу и вернулись. Как раз сегодня Нгиет по просьбе тетушки Кхой читал ей письмо дочери и сказал, что несколько месяцев назад случайно встретил ее вместе с мужем, они ехали на автобусе из Дананга в Сайгон и оба, по его словам, выглядели настоящими богачами. Дочка Кхой, одетая в моднейшее платье, в огромных темных очках, еще этак равнодушно заметила: не знаю, мол, что с моими там сталось, может, уже никого пег, бомбежки какие, шутка сказать — Б-52!..

Малыши заснули, а обе женщины долго еще тяжело вздыхали, ворочались с боку на бок, никак сои не шел. И матушка Эм, и Кхой две последние педели и ночью и днем работали в поле, засыпали воронки от бомб. Малыши питались кто где — Хунг готовил для себя и сестренки, а Шипя кормили ротные кашевары. Сегодня Кук велела, чтобы все пожилые перестали работать ночами, возвращались домой.

Ночью поднялся ветер. По листьям в саду перед домом пробегали неясные блики, словно падающая звезда на миг озаряла их своим светом, а потом они снова прятались в темноту. Со стороны ноля и от реки время от времени доносился рев тракторов. Матушка Эм, лежа рядом с Шинем, прислушивалась к этим звукам, похожим на ров танков, который раньше так часто приходилось ей слышать, и думала об Оу и о том, что та ей недавно сказала. Дочь хотела теперь жить отдельно — она хотела учиться, хотела уехать… Значит, снова будет далеко от дома…

Матушка Эм не спала, одна за другой одолевали думы. Ей вспомнились мощные, темные и жирные, дышащие жаром только что поднятые пласты земли. Сегодня на поле пришли почти все, смотрели, как работают тракторы и как оживает под ними поле. И по оттого собрались здесь люди, что не видели никогда трактора, нет, видели, раньше были у нескольких семей японские, и узкое заливное ноле ими можно было поднять, удобные были машины. Но тогда у каждой был свой хозяин, остальным от них пользы не было. Над своей-то делянкой матушка Эм привыкла мотыгой махать — наточит кузнец поострее, вот и все. В Чьеуфу таких большинство было, одна беднота. Всем миром и двинулись в Сопротивление, помогали ему, один только богатеи в стороне и стояли.

Вся жизнь так прошла, в таких трудах, думала матушка Эм, неужели и детям так жить придется? Нет, жизнь ее дочери будет совсем другой, иначе и быть не может, не будет же так продолжаться, как было еще при ее, Эм, дедах и прадедах. Разве для того все люди здесь, вся их волость да и вообще вся страна столько лет воевали, чтобы осталась прежняя жизнь, чтоб по старинке трудились от зари до зари да и нищими были, как раньше?

Все это ей не раз внушал Линь, ее будущий зять. Она понимала, что он прав. Опа и сама верила, что так будет. Они с Линем вообще хорошо понимали друг друга, и будущее им в их мечтах представлялось одинаково.

И вот скоро Оу уедет. Что же, ей опять одной оставаться? Она так мечтала, что дочь вместе с ней вернется туда, где раньше стоял их дом. Ведь не оставаться же здесь жить из милости у чужих людей? Ненароком и дочка Кхой вместе с мужем объявится, что тогда? В самом деле, не оставаться же навек в чужом доме.

Шинь вдруг застонал, засучил руками, чуть не ударив матушку Эм, она едва увернулась, а потом вдруг вскочил, но она успела его удержать:

Шинь! Ты куда? — Опа испуганно обхватила его, прижала к себе. Может, он испугался темноты? Она бормотала ласковые, успокаивающие слова и тихонько поглаживала его по спине.

Что случилось? — Кхой, только недавно задремавшая, тоже проснулась.

— Да этот чертенок, привиделось что-то ему, чуть мне но лицу не заехал!

— Кричал что-нибудь?

— Да нет, не кричал. А что?

— Так, ничего. Значит, до конца своих дней теперь с ним решили возиться?

— Не пойму что-то — не по нраву пришелся он вам, что ли?

Матушка Эм снова уложила мальчика, натянула на него одеяло и спустила с топчана ноги на холодный земляной пол. В саду раздавалось какое-то постукивание, словно колотушка в ночи стучала. Как была босиком, матушка Эм зашла за топчан, зачерпнула из стоявшей там корчаги пригоршню маниоковой муки. В той стороне дома, где квартировали кашевары, было тихо, они еще не вернулись. Матушка Эм прошла через веранду, полную заготовленного хвороста, и спустилась в сад. Некормленые куры, которых разводили кашевары, просунув в щель клювы, стучали но пустой консервной банке, подвешенной у курятника. Матушка Эм бросила им корм и, зачерпнув немного воды из бочки, налила в консервную банку.

Вернувшись, она с удивлением обнаружила в своей комнате Кхой — та стояла с зажженной керосиновой лампой в руках и, наклонившись над спящим Шинем, пристально разглядывала его. Свет лампы отбрасывал на стену огромную горбатую тень.

Глава XIX

Итак, Банг был отстранен от должности и предстал перед судом. Теперь все только об этом и говорили. Кто мог думать, что на их волость ляжет такое черное пятно. А ведь как гордились раньше своим Чьеуфу — сколько вытерпели здесь люди и сколько подвигов совершили. Однако веру в новую власть это никак не подорвало. По-прежнему верили и Кук, и Зи, и остальным, тем, кто здесь ее представлял. Понимали, что власть ни при чем, все зависит от человека. Кое-кому это послужило и хорошим уроком — мало гордиться прошлыми заслугами и нечего ими себя успокаивать, ведь вон сколько предстоит сделать…

Новым заместителем назначили Зи. С этим известием к нему домой, в хижину на дюнах, пришел сам Вьен. Они были одного поколения, большинство их соратников погибло в этой войне, и не было ни одного, кто не побывал бы в тюрьме. Вьен тоже был местный, из Куангчи, хотя из другой волости, и знали они друг друга очень давно.

В этот вечер им было о чем поговорить, что вспомнить. Семья Зи давно улеглась спать, а они все сидели и говорили, говорили… Отчуждение, некогда пролегшее между ними из-за обрушившегося на Зи несчастья, было сломлено, и теперь беседовали два старых друга. Долго говорили о том, что в Чьеуфу до сих пор все равно что на передо-пои — столько неотложных и важных дел, столько трудностей и осложнений.

Зи поначалу стал было отказываться от нового назначения. Пет, объяснил он, личной обиде здесь не место, просто боится — давно уже на такой большой должности не работал, справится ли? Да и Срединная деревня, ее люди за эти годы стали ему очень дороги, хорошо было бы и дальше продолжать непосредственно помогать им. По Вьен объяснил, напомнил ему, что сейчас не время отказываться, работников и так не хватает, кому, как не ему, Зи, старому партийцу, позаботиться о народном благе?

Через неделю после того, как Зи приступил к своей новой работе, был решен один из самых неотложных, изрядно помучивших Кук вопросов — как распределить каркасы домов, что прислали с Севера? Решение, принятое Зи, было единственно верным: в первую очередь жильем следовало обеспечить сирот, а также семьи, потерявшие кормильца. Потом Зи взял огромный список, где значились остальные нуждающиеся, и принялся карандашом жирно вычеркивать тех, кто был в партии, — раз партийный, значит, и партийную совесть должен иметь…

* * *

— Нет, тут я права голоса не имею, — сказал Хьен. — Ты вон сама сколько времени думаешь, никак не решишься. С матушкой Эм хоть говорила?

— Пет, пока не говорила. Оу сама с ней разговаривала…

— Ну и как опа, согласна?

Понимаешь, согласилась! Очень уж она Оу любит!

Хьен задумался. Значит, Оу уедет учиться. Но как же Эм, не оставлять же ее совсем одну?

Оп понимал, что хорошо, если Оу выучится на тракториста. Это не только ее мечта, об этом же мечтает Линь, да и работники такие в селе нужны. По все же, как быть с матушкой Эм? Эти несколько месяцев, которые бригада трактористов еще пробудет здесь, промчатся стремительно. По потом трактористы уедут, а с ними, значит, должна будет уехать и Оу.

— Наверное, выход один, — подняла голову Кук. — Линь еще побудет здесь, потом его имеете с саперами отправляют и Кхесань, ты знаешь. Так вот, он сам мне предложил, что за это время поставит матушке Эм дом, ей ведь выделили каркас. А потом я перееду к ней и останусь у нее жить.

— Да лучше просто и придумать нельзя! — обрадовался Хьен, — Умница твой Линь! Как я сам до этого не додумался?! Ай да молодец парень! Вот все и устроилось! Только ему самому делать ничего не придется. Спасибо за идею, а осуществлять ее будем мы — наши ребята из К-1. За один день управятся, я с Чатем договорюсь.

Он помолчал немного и, словно боясь, что Кук переменит свое решение поселиться с матушкой Эм, добавил:

— Мне кажется, вам с Линем неудобно там, где вы сейчас. Да и тебе чего одной оставаться, ведь он вот-вот уедет. А так вам обеим — и тебе, и матушке Эм — веселее будет. Оу с Линем тоже меньше беспокоиться о вас будут.

Кук кивнула:

— Да, наверное, это единственный выход…

Хьен понимал, что Кук делает это в память о Нгиа, из острого чувства сострадания к матушке Эм. Ведь из Срединной деревни, где будет дом матушки Эм, ей куда сложнее добираться в волостком.

— Если бы Нгиа остался жив, — внезапно сказала Кук, — ни у кого бы не вызвало удивления, что я живу с матушкой Эм… Ну да ладно, видимо, это действительно единственный способ сделать так, чтобы Оу смогла поехал, учиться.

— Мы с тобой оба в ответе за эту женщину… А о доме не беспокойся — я все улажу.

— Ну хорошо, я пошла…

— Пока! Завтра либо я, либо Чать, и общем, кто-нибудь из нас зайдет за матушкой Эм — пора свозить ее к старому дому…

— Ох, чуть не забыла, — спохватилась Кук. — Тебе письмо.

Она порылась в сумке, протянула ому письмо и ушла.

Едва взглянув на почерк на конверте, Хьен покраснел и посмотрел вслед удаляющейся быстрыми шагами девушке. Ему и не терпелось поскорее вскрыть письмо, посмотреть, о чем может писать ему эта интеллигентная и милая горожанка, и в то же время было почему-то жаль, что Кук ушла пот так быстро. Захотелось отце хоть немного побыть с ней.

А Кук, став в ряд вместе с другими женщинами, высаживала на отвоеванном у воронок поле рисовую рассаду. Зелень рассады преображала землю, долгие годы заброшенную, казалось, она заново возрождала поле к жизни, и пусть ею было покрыто еще не все поле, а лишь малая его часть, но это было для всех огромной радостью.

Кук стояла по колено в илистой грязи, привычными движениями втыкая в землю зеленые пучочки, и все же она чувствовала, что пальцы плохо слушаются ее. За долгие годы руки отвыкли от этой некогда столь привычной работы. По, несмотря ни на что, на душе было легко и радостно. Опа оглянулась и увидела, что и лица всех остальных, в ряд с ней идущих по полю женщин тоже светятся, согретые этой общей радостью.

Не смолкали оживленные голоса и смех. Близились сумерки, но люди и не думали оставлять свою работу. Стало известно, что из провинции в ответ на неустанные просьбы Кук о помощи вот-вот должны прислать более сотни пленных — бывших офицеров — засыпать воронки от бомб. И теперь торопились, чтобы успеть сделать остальные дела: засаживали последние оставшиеся делянки рисовой рассадой, черпали воду на поле…

Кук распрямила спину, оглянулась и увидела Хьена. Он стоял неподалеку, на краю делянки.

— А я думала, что ты к своим торопился… — сказала она.

— Пойдем пройдемся, мне нужно тебе кое-что сказать.

Они пошли к реке.

— Это письмо, первой начала Кук, — оно из Хюэ?

— Да, я познакомился там с одним стариком и его дочерью… Он профессор, но сейчас в народно-революционном комитете.

— А дочь?

— Ну, как сказать, просто обычная девушка…

— Ты уже прочитал письмо?

— Нет еще, успею. Слушай, к Чатю жена приехала с ребенком, проведать. Они там, у нас…

Ой, нм, наверно, у вас неудобно?

— Наоборот, только жена Чатя стесняется, что хозяйка все время и поле надрывается, а она, выходит, сидит сложа руки…

— Может, устроить их в моей бывшей комнате?

— А это можно?

— Почему нет? Конечно, это не очень хорошо, потому что там шумно. Вот что, давай лучше устроим их при пашем магазине, там есть пустая комната.

— Кто у них сейчас главный?

— Тьен, знаешь ее?

— Жена Ванга, что ли?

— Ну да, она самая! Я скажу ей, пусть освободят ту комнату от хлама. Там жене Чатя лучше будет. И Тьен рада будет.

Кук помолчала немного, потом осторожно спросила:

— Ты часто получаешь письма из дома, вообще с Севера?

— Нет, так же, как и во время войны…

Мать Хьена умерла рано, отец жил у сестры, тетки Хьена, у которой было много детей. В Ханое Хьен мало времени проводил дома, старался уйти к друзьям. Из дома, когда он был на фронте, писали редко — раз в год, а то и того реже. Обычно это были письма от отца или от старшей дочери тетки. Кук все это знала. Знала и то, что когда-то, едва Хьен появился здесь, в него без памяти влюбилась одна из местных девушек.

— Ты помнишь Кун из Западной деревни? Она была влюблена в тебя… — сказала Кук.

В памяти Хьена всплыло миловидное круглое личико. С тех пор как Кун погибла, прошло уже шесть или семь лет…

— А я вспоминаю тот день, когда Чать привез тебя на похороны Нгиа…

— Так это был Чать?! Я тогда вообще никого и ничего не видела…

— Еще бы, ты так переживала…

— Да, очень… Мне Нгиа рассказывал, что у тебя девушка в Намдине?

— Какая еще девушка?!

— Ну как же, она тебе еще письма писала, не помнить?

Хьен расхохотался. В те времена, когда шли ожесточенные бои за Куангчи, многие девушки-северянки писали на фронт. Ему попало письмо от десятиклассницы из Намдиня. Оно было так складно написано, что он не удержался и прочел его всей роте. Ребята настояли, чтобы он ответил, — такое замечательное письмо никак нельзя было оставить без ответа. И началась переписка, которая продолжалась несколько месяцев, при этом девушка писала каждую неделю.

— Ушли из крепости, и больше я ее писем не получал, — все еще улыбаясь, сказал Хьен.

— И адреса не помнишь?

— Лет, не помню. Давно это было. А ты-то что вдруг вспомнила?

Кук тоже улыбнулась в ответ на его улыбку. Хьен подумал, что он ошибался в ней — ему казалось, она занята только своей работой. А вот опа, оказывается, какая — просто обыкновенная девушка.

Ему вдруг показалось, что она очень похожа на Куи — тот же овал лица, такие же полосы… Конечно, они землячки, да и есть что-то особенное в них, этих девушках из Куангчи…

* * *

В тот вечер Хьен вернулся к себе поздно. Чать проводил совещание, жена его ушла навестить тетушку Кхой.

Хьен развернул письмо Тху Лап.

«Здравствуйте, Хьен. Столько раз собиралась вам написать и вот только теперь решилась… По странно, едва взялась за перо, как перед глазами возникло ваше лицо, и мне показалось, что мы с вами снова, как когда-то, у нас в гостиной…

Ох, как плохо вы знаете женщин! Наши юноши гораздо лучше изучили слабый пол и знают, как в каких случаях себя вести. Но что это я, не учить же мне вас! К тому же вы ведь столичный житель, так что многое наверняка вам ведомо и без меня. Прочитала ваше письмо, не сердитесь, но иногда мне хотелось смеяться. Уж больно много в нем наставлений! Хотя кое-что и натолкнуло меня на размышления. Жизнь вы понимаете правильно. Кстати, следуя вашему совету, я стала проще одеваться, и оказалось, это к лучшему — мне к лицу.

У нас начались занятия. Кроме того, я работаю. Зунг — помните его? — теперь в городском комитете молодежи. Остальные, те, кого вы видели тогда и нашем клубе, в основном учатся, кое-кто ушел и армию, некоторые стали работать. Так что не думайте о нас как о каких-то беспечных мотыльках — мы знаем, от чего и во имя чего надо отречься. Хочу вам похвастаться — десять дней назад меня приняли в Союз трудящейся молодежи имени Хо Ши Мина. Отец очень доволен.

Ко мне, просто проведать, приходила та женщина, монашка, с которой я познакомила вас в клубе. От нее я многое узнала, в частности, почему у вас, когда мы встретились в первый раз на пляже, была забинтована рука и чей это был ребенок. Надеюсь, теперь рука ваша совсем здорова. Пу, а мальчик, он по-прежнему с вами?

Одно время мне казалось, что я влюблена в вас. Это было сразу после того, как ваша часть ушла из города. Пе смейтесь надо мной, пожалуйста, мне так стыдно вам в этом признаваться. Вы ушли, а мне показалось, что опустел весь. мир. Я часто вспоминала вашу неожиданную грусть тогда, во время нашего разговора. Может, я что-нибудь не так сделала или не так сказала?

У меня много друзей. Это образованные, умные и чуткие молодые люди. Зунг за мной ухаживает. Я давно его зпаю и хорошо к нему отношусь, но чувство к вам — это было нечто совсем иное. Я очень часто вспоминаю вас. Наверное, мой отец давно уже обо всем догадался. Только мне не хотелось бы тревожить ваш покой. Я стараюсь, учусь и работаю. Когда бывает трудно — вспоминаю вас и ваши слова. Тогда откуда-то приходит уверенность, и мне становится легче. Кажется, я даже стала оптимисткой, во всяком случае, сейчас у меня куда больше веры в себя, чем раньше.

Есть к вам одна просьба — черкните мне письмецо. Я его так буду ждать! Простите за то, что исповедалась перед вами. Ваша Тху Лан».

Хьен дважды перечитал письмо. Красивый почерк, прекрасный слог, кажется, искренние слова. Славная девушка и смелая. Выходит, она сейчас нуждается в нем? Разве можно пренебречь таким чувством? Ну, а он сам? Нужно ли это ему самому и что будет в таком случае с ним? «Зунг за мной ухаживает…» Хьен вспомнил высокого юношу, красивого и мужественного. Видимо, не без его влияния приняла Лан революцию. Наверное, он давно любит Лан… Так что же делать ему, Хьену? Ответить на чувство Тху Лап или, наоборот, отойти в сторону и тем самым помочь Зунгу?..

* * *

Жена Чатя наконец собралась уезжать. На прощальный ужин пригласили Хьена, Суан Тхюи и Тьен, жену Банга.

Хьен и Суан Тхюи вошли как раз в тот момент, когда Чать, развернув свежую газету, хвастался перед женой:

— Ну-ка глянь сюда, кто это здесь стоит, не твой ли муженек?

Фотография в газете запечатлела смущенно улыбающегося Чатя. Рядом с ним стоял Хьен и еще несколько бойцов из К-1.

— А вот вам свеженькая, — Суан Тхюи вынул из своего планшета газету и протянул жене Чатя. — В дороге прочтете, там моя статья про вашего мужа.

Ужин оказался настоящей маленькой пирушкой: жареная утка, пиво, словом, давно не виданные яства.

— Где вы пиво достали? — спросила Тьен.

— Да в лавочке, там еще какая-то напомаженная дамочка торгует, — простодушно призналась жена Чатя.

— Тогда я пить не стану! — сердито сказала Тьен.

— Ну, если бы в твоем магазине, Тьен, было пиво, нам не к чему было бы бегать к «Льен Лан»! — пошутил Чать.

— Чать, да вы солдат или нет?! — не сдавалась Тьен.

Жена Чатя, ничего не понимая, растерялась.

— Вы, Тьен, отпейте пивка, а тогда я вам отвечу, солдат я или нет! — настаивал Чать.

Тьен взяла стакан и разом осушила его.

— А чего мне бояться, вот взяла и выпила… Эх вы, мужчины!

— Чего это «эх мы, мужчины»? — поинтересовался Чать.

— Ладно, хватит, не хочу больше говорить, — рассердилась Тьен.

— Тьен, — ласково сказал Суан Тхюи, — если ты за свой магазин переживаешь, то должен тебе сказать, что таких, как ты, мало. Видел я, как ты надрывалась, доставая керосин. Все у тебя постепенно наладится, не волнуйся, ты ведь многое можешь.

— Ладно, я пошла. Извините, если что не так. — Тьен решительно поднялась. — Спасибо за ужин, а вам, Суан Тхюи, за доброе слово.

— Мы тебя в обиду всяким «Льен Лан» не дадим, не унывай, — сказал Чать. — Воюй с нами, а мы, солдаты, тебя всегда поддержим!

— Ой, а время-то как летит, — воскликнула жена Чатя. — Слушай, муженек, пора собираться!

— Как это собираться! — возмутился Чать, который был уже чуть-чуть под хмельком. — У нас еще важное дело: мы Хьена не женили, а ты ехать хочешь!

— Ну, женить-то проще простого! — засмеялся Суан Тхюи.

— Хьен, приезжайте к нам в Куангбинь, я вам там быстро подругу найду, — заулыбалась жена Чатя. — У нас девушки красивые!

— Ой, нет, — спохватилась Тьен, — и у нас кое-кто найдется, кто очень даже Хьену подходит! Только пока — секрет!

* * *

Все вместе они вышли на шоссе ждать машину.

— Суан Тхюи, — отвел журналиста в сторону Хьен, — а я ведь и впрямь решил жениться. На Кук…

— Вот те на, а меня недавно один инженер просил с ней познакомить…

Хьен расхохотался:

— Ну и молодец вы, столько профессий сразу! Не окажется ли профессия свата самой доходной?!

Суан Тхюи не поддержал шутливого тона.

— Может, мне показалось, но у Кук к вам симпатия, — задумчиво сказал он. — Только вот что. Вам-то самому это как? Вы ведь из Ханоя, столичный житель. Конечно, вы человек скромный, простой, но все же?

— Что за ерунда! Здешняя жизнь мне по душе. И потом это любовь, а не принуждение, не перестройка самого себя!

— Вы ее действительно любите?

— Да, люблю…

— И хорошо все обдумали?

— Очень хорошо.

Суан Тхюи крепко пожал ему руку:

— Тогда спасибо! Я сам влюблен в этот край и в этих людей, а Кук — просто воплощение всего лучшего, что есть в них!

— Была одна девушка, которая любила меня. Мне тоже одно время казалось, что я влюблен. Но мы с ней очень разные. Я много думал и решил, что не стоит и дальше все запутывать, во всем должна быть ясность.

— Но любовь…

— Что любовь? Сейчас есть, а потом спадет с глаз пелена, и нет ее! Тогда как? Разве так лучше: прозреть и увидеть, что ты заблуждался сам да еще ввел в заблуждение другого? Заметьте, после окончания войны многие стали эгоистами и далеко не так хорошо относятся друг к другу, как раньше. Кук я очень уважаю, у нас одинаковые взгляды, она мне очень дорога. Я считаю, что этого вполне достаточно, чтобы создать семью. Я много передумал и пришел к такому выводу…

— Ладно, поступайте как знаете, философию нам с вами сейчас разводить ни к чему. Только, думаю, вы заблуждаетесь. Любовь — это прежде всего сердечное влечение. А насчет того, что люди эгоистами стали, вы и вовсе не правы. Естественно, что теперь иные запросы — во время войны мечтали о том, чтобы перестали сыпаться снаряды и бомбы, а сейчас — и это совершенно естественно — каждому хочется жить получше. И так хватало и бед всяких, и нищеты. Другое дело — в хорошую жизнь сразу не прыгнешь! На то, чтоб рис посадить, деревню поднять, города отстроить, — на все это время нужно.

— Так что же, с индивидуализмом, по-вашему, и бороться не надо?

— Надо! Надо, только умеючи. Это очень коварный враг, он многолик, многое может разрушить, подорвать веру друг в друга. Мы с вами увидим еще много его проявлений. Кстати, и сейчас за примером далеко ходить не надо — вспомните Банга!

Глава XX

В деревне очень трудно что-либо скрыть, и — как и предполагали в свое время Хьен и Кук — очень скоро многие уже знали, кто этот мальчик, появившийся здесь вместе с ротой.

История эта обрастала подробностями, то одной, то другой, скоро вся деревня была в курсе событий, и теперь на всех углах судачили только об этом. Ничего иного и ожидать нельзя было: бойцы из К-1 и местные жители секретов друг от друга никогда не таили, да и мальчик — не иголка, что в стоге сена упрячешь. Поначалу об этом угнали всего человека два-три, но потом новость быстро разошлась по деревне. Дозналась про все, конечно, и Кхой.

Чать строго-настрого наказал своим бойцам молчать хотя бы при матушке Эм, о том нее просила односельчан и Кук. По, несмотря на это предупреждение, все же было очень тревожно: матушка Эм могла и сама обо всем догадаться, такое могло случиться в любую минуту, ей мог подсказать это косо брошенный на ребенка взгляд, любая неосторожная фраза, вскользь оброненное слово. Да и Кхой, как ни крепилась, не могла скрыть своей неприязни к мальчишке, а иногда даже и не считала нужным это скрывать.

Матушка Эм и впрямь уже начала кое-что подмечать и о чем-то, хотя пока еще смутно, догадываться. Если бы мальчик остался жить в роте вместе с бойцами и Хьеном, как раньше, в городе, может быть, все бы и обошлось. Но он оказался здесь, в доме, рядом с матушкой Эм, и это было опасно.

Кхой ужаснулась, когда ей стало достоверно известно, что мальчишка, которого она поначалу невзлюбила просто так, сама не зная за что, — сын того самого офицера, из-за которого погиб Нгиа. Придя от того, что узнала, в нескрываемый ужас, Кхой сразу стала бояться другого — как бы невольно, сгоряча не проговориться об этом, ведь каково тогда будет матушке Эм. Но, с другой стороны, такое всегда хранить при себе тоже было достаточно тяжело. Кхой не могла без раздражения смотреть на мальчишку, а когда видела, как нянчится с ним матушка Эм, ее распирало желание вырвать этого дьяволенка из ее рук и прогнать с глаз долой.

Все эти настроения — нечто такое, витавшее в воздухе, — и наталкивали матушку Эм на смутные догадки. Гибель сына болью и обидой отдалась в ее сердце. Она молча снесла все, но мучилась страшно. И теперь она чутьем поняла — с мальчиком этим что-то не так, ребята из К-1 что-то хотят от нее скрыть. Первый раз она ощутила это давно, и потом не раз уже ей на ум приходила догадка, страшнее которой не было ничего. Но она гнала ее от себя. В конце концов она все же решилась расспросить обо всем Хьена или Чатя, добиться от них ответа.

Подумав, она решила, что лучше будет поговорить с Чатем.

В тот вечер Чать как раз провожал жену и ребенка, приезжавших ненадолго навестить его. Они вышли к шоссе, подождали машины — батальон отправлял машины на север за товарами к новогоднему празднику Тэт, и они шли порожними. Посадив своих и простившись, Чать не спеша полем побрел назад. Здесь-то и подкараулила его матушка Эм и сразу, едва завидев его, решительно двинулась навстречу.

— Чать! — строго сказала она. — Ты должен сказать мне всю правду. Говори, я стану только слушать. Шинь — он чей, чей ребенок?

— Родителей потерял, вот и все, что я знаю… — как можно спокойнее ответил Чать.

— Да хватит тебе! Вы с Хьеном решили меня обмануть. Скажи сам, ну можно ли нам что-то друг от друга скрывать?

И в конце концов Чать вынужден был рассказать все, как было.

Теперь все было ясно, ясно как божий день, но что при этом творилось на душе у матушки Эм! Первым же чувством было — вот пригрела змею на груди, и, свернувшись клубочком, каждую ночь змея эта ложилась с ней рядом на ее деревянный топчан и засыпала, ласкаясь. Боль жгла сердце. Матушка Эм не могла не думать о том, кто убил ее сына, он все время являлся ей в ее мыслях в разных обличьях — то в одном, то в другом. Теперь все они собрались в одно — и она видела их в этом мальчишке.

Начинало темнеть. Откуда-то с поля летели неясные звуки. Солнце садилось, догорая на вершинах гор. На другой стороне реки, где-то почти у горизонта и темневшей там горной цепи словно только-только догорел огромный пожар, оставив на небе сверкающие золотистые полосы.

Матушка Эм, проработав весь день — а он сегодня выдался особенно трудным, — тяжело переставляя натруженные ноги, брела по полю. Здесь, в этой его стороне, пленные офицеры только закончили засыпать воронки от бомб. Груды свеженасыпанной черной земли тут и там темнели на поле, охваченные кольцами травянистых зеленых берегов, и чем-то напомнили они сейчас матушке Эм залегших в засаде вражеских солдат.

Неприятно, муторно было у нее на душе. Держа в руках ворох травы, ступила она на тропинку, обсаженную по обеим сторонам кустами тетау, и тропинка эта, ведущая к дому, тоже сейчас словно выглядела иной, мрачной и темной, в общем, не такой, как всегда. Хунг вместе с младшей сестренкой крутились у самого дома. Завидев матушку Эм, маленькая Лан тут же плаксиво спросила:

— А моя бабушка где?

Хунг удивленно воззрился на матушку Эм — она им ничего не ответила, даже не посмотрела на них, словно чужая какая-то стала. Она и вправду сейчас мало походила сама на себя.

В эту минуту из сада выбежал Шинь.

— Бабушка! — крикнул он и со всех ног кинулся к ней, посмотреть, не принесла ли она ему, как всегда, кузнечика или цикаду. Матушка Эм отскочила назад, чтобы не дать ему дотронуться до себя. На мальчика глянуло холодное, чужое лицо.

— Какая я тебе бабушка! — закричала она, искаженная гневом. И, швырнув на землю все, что держала в руках, шаг за шагом неотвратимо начала на него наступать.

Шинь, вконец перепуганный, замер на месте, и когда Эм схватила его за вихор и резким движением откинула ему назад голову, чтобы глянуть в упор в лицо, он заорал благим матом.

Только тогда она отпустила его.

Его плач словно привел ее в чувство. Она стояла молча, руки бессильно упали, казалось, она в этот миг лишилась последних сил. Тяжкий вздох вырвался у нее из груди. Долго еще она стояла так, без движения, потом, повинуясь повседневной привычке, наклонилась к ребенку и после минутной заминки — вот он, этот малыш, ее любовь и ее ненависть, — прижала к груди. «Замолчи, успокойся же», — уговаривала, утешала опа. Потом, как всегда, когда возвращалась с поля домой, взяла его на руки, отнесла к колодцу за домом, умыла чумазую рожицу, тщательно вымыла руки и ноги.

Детские слезы просыхают быстро. Часа не прошло, как приготовили ужин и сели поесть, а у Шиня от недавних горестей уже не осталось и следа, он снова, как всегда, за едой ныл и капризничал, не забывая болтать то про одно, то про другое.

Но с того самого дня — и тут матушка Эм, как ни старалась, ничего с собой не могла поделать — будто пропасть пролегла между ней и этим ребенком. Это был и он и уже не он, мелькали перед ней два лица — зла и добра, лицо убийцы ее сына и лицо ребенка, совсем малыша, так нуждающегося в любви, заботе и ласке.

Через несколько дней после этого тетушка Кхой через кашеваров, обосновавшихся в ее доме, попросила передать командирам К-1, что мальчика лучше было бы забрать в другое место. Кашевары видели, какая зловещая тишина нависла над домом, и тоже считали, что так будет лучше. Они же и передали матушке Эм, что Шиня решили у нее забрать и устроить вместе с бойцами одного из взводов.

Матушка Эм сначала со всем согласилась. Но потом разволновалась и не захотела отпускать мальчика. Все это время бойцы К-1, занимавшиеся разминированием полей, жили в одном из заброшенных блокпостов, прямо там же, в поле, и она, несмотря на обуревавшую ее сейчас неприязнь к Шиню, все же побоялась за него — он окажется почти без присмотра и начнет бегать один, а уж там-то все нашпиговано минами.

Так и остался Шинь в этом доме, и все пока продолжалось по-прежнему — он был постоянно возле матушки Эм. Она побоялась за его жизнь и сама себя обрекла на эту муку: постоянно печься о нем. Иногда, проснувшись среди ночи и увидев его сына, который лежал, прижавшись к ней, она вспоминала о Нгиа, и сама собой тянулась рука оттолкнуть этого мальчишку. Но уже в следующее мгновение она приходила в себя и чувствовала опустошение и тоску. За эти последние несколько лет она уже привыкла к постоянному присутствию рядом ребенка, ведь раньше с ней была То, и теперь сон шел от нее, едва она оставалась одна, только рядом с ребенком она чувствовала себя спокойно.

Вот так, ненавидя и любя, гоня его от себя и, наоборот, протягивая навстречу руку, она вновь приняла этого ребенка. А мальчику и невдомек было, каким унижениям и мукам подвергает он эту добрую старую женщину, невдомек ему было и то, что в сердце ее просыпалось повое к нему чувство, новая любовь пускала там свои корни.

Кхой исподтишка наблюдала за матушкой Эм. Сначала она попыталась внушить ей, что лучше всего отослать мальчика, но потом, после отказа, смирилась: что оставалось ей делать, кроме того как терпеть — ведь она приютила матушку Эм, не гнать же ее теперь из-за мальчишки. Хотя, глядя на этих двоих, она только мучилась, острее переживая собственные горести.

* * *

В то утро Хьен повез матушку Эм в Срединную деревню, туда, где жила она раньше, взглянуть на старый сад. Бамбуковый каркас дома, который распределила им волость, он уже перевез туда и поставил пока в углу сада.

Нгиа погиб, и Хьен чувствовал себя так, словно теперь пришла очередь его, Хьена, заменить сына Эм. Да и сама матушка Эм вот уже много лет относилась к нему как к сыну. Последнее время, правда, Хьен часто упрекал себя в черствости по отношению к ней, ведь это он привел сюда Шиня, и он не мог не видеть, как страдала теперь все узнавшая матушка Эм. К тому же во всей К-1 даже Чать — кстати, это ему принадлежало решение забрать мальчика и перевести к бойцам — не был так близок к матери погибшего командира, как он, Хьен. И все же по-другому он поступить не мог.

Хьену хотелось, чтоб матушка Эм поскорее прошла через это огромное испытание, через которое предстояло нынче пройти всем: встреча лицом к лицу с последствиями войны, — болезненное испытание, однако оно было неизбежно для всех после тридцати лет боев.

К этой мысли привели его те давние встречи на пляже, где они однажды туманным утром оказались вместе с Тхангом и Шинем.

Матушка Эм присела рядом с Хьеном на обломок фундамента старого дома.

— Чать мне много раз говорил, — начал Хьен, — может, и впрямь лучше, чтоб Шинь жил отдельно? Отдадите его?

— Куда это? — встрепенулась она.

— Мы устроим его во взводе Кьета. Там ребята хорошие, и его они уже полюбили…

Матушка Эм долго сидела молча, потом наконец сказала:

— Нет, не отдам!..

Хьен молчал, он не стал возражать, понимая, что она уже все для себя решила. Несколько месяцев назад, когда они только пришли сюда, у него не было и мысли о том, чтобы оставить мальчика с пей. Но сейчас он понимал, что лучше всего будет, если мальчонка и дальше останется там, лучше уж ничего не менять. Ему было очень приятно услышать то, что она дальше сказала:

— Я привязалась к нему. Да и скоро сюда возвращаться. В доме нужен ребенок, с ним как-то радостней…

— Я все же боюсь, — сказал он, восхищаясь щедростью этого женского сердца, — что всякий раз, глядя на мальчика, вы невольно думаете о Нгиа…

— Грехи отцов не падают на детей!

Она вновь помолчала немного, потом сказала невесело:

— Шинь — он всего лишь дитя малое, с него-то какой спрос?

Она вновь помолчала немного, потом сказала невесело:

— Слышала я, что скоро все бойцы, кто с Севера, обратно к себе уедут. Это правда, Хьен?

— Нет, мама, только те, кого семейные дела к этому вынудят. А так все мы тут и останемся. Ведь еще строить надо, а не только врага бить, верно? Сами посудите, дел сколько: взять хотя бы мины, от них пока лишь небольшую часть всего Куангчи очистили, и то на равнине.

— Да, сыпок, так хотелось бы, чтоб вы всегда здесь оставались!

Хьену пора было уходить. Матушка Эм оказалась наедине с тем, что когда-то было ее домом. Вот и пришли они, мирные дни. думала она, но отчего-то кажется, что все еще не кончилась война. Старый сад, как он зарос, какой стал темный и как в нем тихо! Буйные заросли диких бананов, тростники, окопы, воронки от бомб — вот и все, что осталось. Чудом уцелевший кусок старой соломенной кровли, валявшийся сейчас на земле, превратился в груду мусора, на которой росли какие-то колючие травы с бледно-желтыми цветами.

Где вы, лица близких, навсегда ушедших от нас?

И кто лежит здесь, навеки оставшись на этой земле?

Матушка Эм вдруг вспомнила нечто очень важное. Потихоньку двинулась она к тому месту, что пряталось раньше за домом, зашла в самые заросли. Здесь она огляделась внимательно, стараясь припомнить точнее, потом, опустившись на колени, стала руками снимать дерн и вынула показавшийся под ним квадратик доски. Это был старый тайник. Матушка Эм спустилась туда. Пахло плесенью, было сыро, холод пробирал до костей. В кромешной тьме она обшарила мокрые от сырости степы и вскоре нашла то, что искала. Через минуту она уже снова была наверху, со свертком в руках, обернутым бережно в кусочек нейлона и сверху для большей сохранности залитым воском:.

Дрожащими руками она развернула его. Это были бу маги, одни — напечатанные на машинке, другие — написанные от руки, многие листки сопрели и теперь рассыпались от простого прикосновенья. Вместе с бумагами в свертке этом оказались и два знамени — красное с золотой звездой посредине и еще одно — с серпом и молотом, вышитыми белыми нитками, его она сама вышивала много лет назад, сама же и спрятала сюда, в этот тайник, в шестьдесят девятом году, когда враги устроили здесь «белую зону». Из тех, кто просил ее припрятать эти бумаги, нынче в живых остался один лишь Зи.

Матушка Эм развернула каждый листок, разгладила каждую складочку на красных полотнищах, испещренных пятнами — словно само время оставило на них следы огня и крови. Был в этом свертке, в самой его середине, меж двух красных полотнищ и портрет Хо Ши Мина: рисунок, сделанный фиолетовыми ученическими чернилами с фотографии, на которой Хо Ши Мин был снят во Вьетбаке перед возвращением в столицу в сорок пятом году.

И хотя чернила сейчас уже выцвели, все еще можно было хорошо разглядеть лицо — редкую бородку, худые, запавшие щеки и ясный взор глаз.

Матушка Эм взяла листок в руки, вышла на светлое место и долго рассматривала его. Слеза скатилась вниз на рисунок: «Бак[23], вот и стало свободным наше Чьеуфу, и твои дети вновь вернулись сюда. Счастливые пришли к нам дни, но тебя пег больше с нами!»

* * *

Повсюду собирались воедино семьи, встречались после долгой разлуки родственники, лились слезы радости, а в добротном каменном доме тетушки Кхой царило уныние: матушка Эм уже пачинала потихоньку собирать свой нехитрый скарб. Скоро будет готов ее дом, и она вернется в свою деревню.

Кхой места себе не находила. За три года, что прожила у нее Эм, они привязались друг к другу. Сейчас, глядя, как Эм перебирает вещи, Кхой разве что слезами не обливалась. Да и завидовала тоже: вон сколько семей воссоединилось за это время, а ее дочь по-прежнему носа казать не желает. Письма и те писать перестала. А вот теперь Кхой еще одно испытание предстоит: через каких-нибудь несколько дней уедет матушка Эм, и останется Кхой одна-одинешенька в этом постылом доме, а на руках двое внучат. Теперь ни от кого не услышит она ободряющего слова, ни в ком не найдет поддержки, как находила ее у Эм…

Было утро. Со стороны поля «Подножие облачков» доносился равномерный гул — работали тракторы. Взошло солнце. На поле потушили костры — люди работали всю ночь, разравнивая землю, — и через заросли бамбука, живой изгородью окружавшего деревню, стали видны тянущиеся вверх тоненькие струйки дыма.

Старый Нгиет, тоже всю ночь прошагавший за плугом, глянул на своего буйвола, поощряюще похлопал его по спине и передал вожжи сыну. Вдохнул полной грудью запахи свежевспаханной земли, вынул фляжку, глотнул самогону и побрел к себе в деревню.

Память о прошлом — подбитый танк — еще стоял почти в центре деревни. У старого Нгиета невольно сжалось сердце — вспомнились последние годы, подорвавшаяся на мине внучка… Здесь и нашел его Зи, который тоже пришел в Срединную деревню. Они постояли молча возле танка, йотом вместе решили обойти округу.

Жизнь налаживалась. Возрождалась и Срединная деревня. Бойцы из К-1 уже полностью очистили ее от мин. Земля звала людей вернуться, и люди возвращались сюда, семья за семьей, хотя деревня и была еще во многих местах пока что больше похожа на джунгли, настолько все заросло.

Первым делом теперь надо было расчищать сады и огороды, участки под жилища, ставить дома. Ни бомбам, ни времени не удалось стереть с лица земли примет прошлого. Какое запустение здесь ни царило, как ни изменилось все, а все же отыскивали люди безошибочно то место, где когда-то стоял их дом, и за два-три дня ставили времянку. И вот уже стали слышны в Срединной такие привычные звуки, как плач детей по ночам, стук песта в ступе, обрушивающего рис, загорелись яркие огоньки керосиновых ламп…

Зи и старый Нгиет продолжали обходить деревню. От одной деревенской улочки шли они к другой, ведя неторопливую беседу. Собственно говоря, больше был слышен хрипловатый голос старого Нгиета. Он рассказывал о сыне, о том, как его забрали в солдаты и как с этого начались их беды. Сколько их пришлось пережить…

— Самое главное, надо во время больших перемен оставаться верным самому себе, оставаться человеком, — заметил Зи.

Они подошли к дому Нгиета. Двор был аккуратно подметен, домик, хотя и маленький, всего в три комнаты, выглядел аккуратным и чистым.

Зи выпил предложенный ему чай, поблагодарил и отправился дальше. Пройдя через огороды, он подошел к другому дому — возле него стояла хорошенькая девочка и держала на руках маленького брата.

— Мама дома? — спросил Зи.

— Нет, на работе.

— А отец?

— Папа спит, он велел всем говорить, что его пег дома…

Зи, размахивая пустым рукавом, решительно пересек небольшой дворик, устеленный сухими стеблями маниока. Это был дом Банга. Вчера поздно ночью прибегала Тьен, умоляла повлиять на мужа, уговорить его остаться в деревне. Банг был осужден условно на два месяца и решил уехать куда-нибудь подальше на заработки. Тьен уверяла, что если он это сделает, то непременно пойдет по плохой дорожке. Зи чувствовал, что она права.

Банг валялся на кровати и глазел в потолок. Услышав шаги, он поспешно натянул одеяло и укрылся с головой. Зи потоптался нерешительно — не лучше ли уйти, но потом рывком сдернул одеяло. Банг молча смотрел на него. Потом сел и сделал удивленные глаза:

— Ох, дядюшка Зи, это вы!

Он кликнул дочь и велел приготовить чай, но Зи остановил девочку, протестующе замахав рукой:

— Нет, нет, чай нить не буду, только что у старого Нгиета напился! Я на минутку…

Банг прятал глаза. Он похудел и был весь какой-то поблекший. Казалось, он стал старше лет на десять.

— Как идут дела в волости? — спросил он, пытаясь выкарабкаться из неловкой ситуации, но только яснее стадо видно, что храбрится он из последних сил.

— Ничего, помаленьку, — охотно откликнулся Зи. — Слышал я, что ты собрался в другое место, работу подыскивать?

— А что мне еще остается делать? — ответил Банг, не поднимая глаз.

— Я пришел к тебе как друг. Конечно, у тебя есть «хонда», может, ты решил, что займешься торговлишкой или еще чем, но…

— Это Тьен вам сказала? — перебил его Банг.

— Да, она. Попросила поговорить с тобой. Слушай, Банг, что было — то было, но я почти вдвое старше тебя, да и пришлось пережить гораздо более тяжкое испытание. Об одном хочу тебя спросить: почему не хочешь остаться, заняться тем же трудом, что и твои односельчане? Да, тебе стыдно. Но излечишься ты от этого стыда, только если останешься здесь, знай это. Да и о жене подумай, она недавно родила, на кого ты их всех оставишь?

— Ничего, выживут! Судите сами, как мне тут остаться, ведь на меня пальцами будут показывать — вор!

— Тебя судили, ты свое получил. А жизнь тебе длинная предстоит, снова на ноги встанешь. Если хочешь знать мое мнение, ты не только за свою жену и малолетних детей в ответе — ты в ответе еще и за себя.

— Из партии выгнали, с работы тоже, чего уж теперь, ни перед кем я не в ответе…

— Ага, значит, только партийные и еще ответственные работники должны свою ответственность понимать? А простой человек, он что же, без совести прожить может? Подумай, что говоришь. Выходит, без партбилета и должности и человеком не надо быть?

Банг покраснел:

— Я такого не говорил!

— Если моего совета не послушаешь, то так в конце концов действительно последнюю совесть потеряешь. Повторяю, я пришел к тебе как друг, говорить такие вещи горько, но только опасаюсь я, что ты на скользкий путь станешь. Не нужно тебе никуда уезжать, одна беда от этого приключится. Люди у нас хорошие. Сколько ты с ними вместе перестрадал, вспомни! Неужто войну забыл?!

Как раз в этот момент во дворе раздались женские голоса, и в дом вошла Кук, а с ней несколько девушек, которые вместе с Бангом работали в волостном комитете.

— Говорят, ты еще вчера вернулся? — как ни в чем не бывало спросила Кук.

— Позавчера… Тошно мне, глаза бы ни на что не глядели, вот и валяюсь второй день подряд…

Банг спрыгнул с кровати и позвал дочь вскипятить чай.

— Ну что, — продолжал он, — и вы туда же, уговаривать меня пришли? Дядюшка Зи меня уж ругал, ругал!..

* * *

Линь и Оу встретились возле трактора. Был обеденный перерыв.

— Как тебе работается, малышка? — спросил Линь.

— Нормально, потом расскажу. Вот я тебе приготовила лекарства, на фельдшерском пункте дали, а кое-что ребята из К-1 добавили. Возьмешь с собой. Что тебе еще дать? Ах да, одежду…

— Да ты что, на фронт меня собираешь, что ли, или в заграничное путешествие? — расхохотался Линь. — Спасибо тебе, малышка. Все есть у меня, да и потом я ведь не один буду…

— Береги себя. Я так боюсь! Ну что за занятие ты себе выбрал!

— Пе бойся! Расскажи, как работается?

— Ой, несколько раз уже бросать собиралась!

— А что тебе приходится делать?

— Да все одно и то же. На подсобной работе, ужас как надоело!

— Но это же начало, потерпи! Я вижу, у тебя все руки поцарапаны, исколоты…

— Да ерунда, трудностями меня не испугаешь. И все же что бы ты сказал, откажись я поехать учиться?

— Ты не откажешься!

— Значит, не хочешь, чтоб мне стало легче?

— Так ты ведь у нас сама ни перед чем не спасуешь!

— А ты знаешь, когда мы сможем пожениться в таком случае? Когда я закончу учебу, а это будет не раньше, чем года через два. Трактористы так говорят: чтобы настоящим мастером дела стать, надо два года, не меньше, потратить!

— Но мы же с тобой еще совсем молодые! Эх, и замечательная будет у меня женушка! На тракторе, в красной косыночке, прямо как на плакате! А я стану мины из земли вынимать перед твоим трактором!

— Как? Ты и тогда намерен этим заниматься?!

— Так точно! Работа у меня такая! Знаешь, сколько еще в нашей земле мин? Пока всю не перерою, не остановлюсь!

Глава XXI

Малыш Тханг, санинструктор К-1, все последнее время — после достопамятного обеда «по-японски» вместе с Шинем в ресторанчике на одной из многолюдных улиц Хюэ — провел в самых глухих уголках джунглей.

Похоронные команды — согласно плану, разработанному в верхах и спущенному на исполнение в региональные войска, — действовали повсеместно, начав свою работу в горных районах, чтобы затем постепенно спуститься вниз, в долину.

Поиски и эксгумация останков погибших бойцов, перевозка останков сами по себе были достаточно тягостным и к тому же нелегким делом. Для этого необходимо было тщательно прочесать джунгли повсюду, где когда-то шли бои: все места схваток с врагом, все пути-дороги, по которым прокатилось антиамериканское Сопротивление. И однако, никак нельзя было не заняться этой работой сейчас, в дни наступившего мира, — настоятельно требовала этого память, глубочайшая благодарность людская к сынам своим, отдавшим жизнь за отчизну.

Похоронная команда насчитывала до ста человек — ею непосредственно руководил заместитель начальника политуправления округа — и разделялась на отдельные небольшие команды. Одним предстояло вернуться на места боев и опорных баз на западе провинции, другим — в джунгли, прочесав их от Виньлиня до Куангчи и Тхыатхиена, третьим — пройти длинный путь по обеим, восточной и западной, сторонам Чыонгшона. И командиры, и бойцы, отобранные в похоронную команду, сами были непосредственными участниками гремевших здесь некогда боев и хорошо знали местность, они же и хоронили тогда своих однополчан.

Группа, в которой был Малыш Тханг, за это время обследовала немало мест, скрупулезно и терпеливо ведя свой поиск, сверяясь с картами и со своей памятью, и находила оставленные захоронения: одни — рядом с некогда стоявшими здесь военно-полевыми госпиталями, другие — возле оборонных укреплений и ключевых позиций врага пли же неподалеку от наших старых баз снабжения. Они проследовали уже таким образом через Кхесань, Донгчи, 241-ю высоту, последним этапом были низинные джунгли Кокавы и Пещеры Упавшего Слона…

Прошел год мира, и нынче старые джунгли казались куда более дремучими, чем прежде, бойцов повсюду встречала плотная, неподвижная тишина. Война, что несколько десятилетий подряд нарушала покой этих мест, ушла, спустившись с гор в равнины и города. А здесь навсегда остались лишь те, кто отдал ей свои жизни. Не счесть, во сколько слоев листья лесные покрыли лицо земли, чтоб снова сегодня зеленели деревья, дышала свежестью, полнилась жизнью родная страна…

Три с половиной дня по кручам, по горным тропам, тем, что протоптаны были когда-то ими лее, а сейчас все заросли травами, сносили бойцы на себе все, что удалось им найти, вниз к тележной колее, где ждали их «газы», пока не погрузили наконец свою скорбную ношу на две машины с наглухо закрытыми брезентом кузовами. «Газы» двинулись вперед и вскоре уже запрыгали, заплясали на новой, выложенной большими камнями и не успевшей еще утрамбоваться дороге. За перевалом увидели и людей, тех, кто только что проложил эту дорогу, — их было много, и все молодежь; сидя на корточках, прямо на дороге, они дробили камни, старательно постукивая кайлом. Увидев машины, они сошли с обочины, и «газы» промчались меж двух шеренг этих насквозь пропыленных и пропотевших парней и девчонок, провожавших их веселыми голосами и смехом.

После полудня картины вокруг начали меняться: горы и джунгли попятились, отступили назад, уступив место вереницам холмов. В пейзаже что-то уже было от равнинного края. Вдоль дороги, на плоских крышках от круглых корзин, разложенных у самых зарослей пустившего бледно-сиреневые пушистые кисти тростника — сейчас они чуть поблескивали под закатными лучами, — была разложена на просушку арековая копра. У конца спуска бросалась в глаза лысина на склоне холма: там трава была скошена, и у самой дороги поставлен ряд домов — мазанок с соломенной кровлей. «Газы», перед тем как спуститься к броду через широкий пересекавший дорогу ручей, остановились у арки, за которой начиналась территория поселка. Тханг, сидевший вместе с остальными бойцами — их всего было около двадцати человек, — на последней, третьей машине, увидел, как от первой машины, где был командир, к ним спешит автоматчик. Это был кто-то чужой, не из их команды. Пришлось потесниться и дать место новым попутчикам: их было двое — автоматчик и какой-то высокий мужчина. Машины тут же снова двинулись в путь, началась болтанка и тряска — ехали через брод, ручей был широкий. Автоматчик, пристроившись на груде лопат, сваленной у борта машины, велел сесть и мужчине.

— Извините, — тихонько сказал тот, послушно последовав приказу и осторожно, чтоб кого не толкнуть, пробираясь к месту.

Тханг обернулся на это «извините», повнимательнее глянул на высокую фигуру и мгновенно, едва увидев лицо, узнал его — это был бывший майор «коммандос». За последние месяцы он сильно сдал — похудел, постарел, серая в красноватую полоску одежда висела на нем мешком, однако непокрытая голова была все так же черна и удивляла густотой шевелюры. Прежде острый взгляд глаз нынче выглядел по-иному — в нем стала видна затаенная боль, теперь он был обращен словно бы внутрь себя.

И сразу, в тот же момент, удостоверившись, что это именно он, Тханг вспомнил о мальчике и о тех днях, что оказались для его родной роты К-1 последними днями войны.

Переехали брод, и дорога стала намного лучше, но тут же появилась другая напасть — стадо коров не спеша переходило в разных местах шоссе. Две передние машины, идя на малой скорости, непрерывно гудели, и все же несколько раз водителям пришлось остановиться, чтобы рукой оттолкнуть упрямые рога, норовившие боднуть дверцу кабины.

Наконец осталось позади это стадо, и «газы» набрали скорость. Тханг сидел на рулонах материи, уложенных вперемежку с лопатами. Потихоньку подбрасывало на ухабах, почти все бойцы задремали, свесив головы на грудь, и теперь спина и заросший затылок бывшего майора «коммандос» просто лезли Тхангу в глаза, мозолили их. Итак, сейчас в третий раз судьба сталкивает его с этим, думал Тханг, и так же, как в первый раз, он видит майора лишь со спины.

Майор сидел, крепко ухватись рукой за борт, и, отвернувшись от всех, смотрел на пробегавший мимо пейзаж. Перед мысленным взором Тханга сразу возникла другая картина — в сгущающихся сумерках он вместе с бойцами санитарного дозора гонится за майором и его женой по коридору второго этажа. Да, если бы тогда не мальчишка, подумалось Тхангу, дал бы автоматную очередь, и теперь ничто не кололо бы глаз! Остался бы от майора сейчас лишь бугорок длиной в метр, а внутри — череп да кости, белеющие в черной жижице на дне ямы!

В то время как Тханга одолевали эти гневные мысли, майор неотступно и с тем же, наверное, накалом злости думал о своей жене, даже желал ей примерно того же, и как можно скорее. Он не знал, где она нынче, но по вопросам в трибунале отлично понял, что она идет по старой дорожке. Мысль о том, что, скорее всего, она стала сейчас наложницей целого братства лесных бандитов, терзала его нещадно. У него было время хорошо изучить характер своей жены, и потому все основания считать, что сейчас она еще злее, коварнее и, может статься, оттого еще соблазнительнее.

Ему сделалось очень тоскливо. Он понял, что всю свою жизнь она только и делала, что стремилась на ком-то паразитировать — прежде это был он, теперь это просто бандиты, и ничто ее не смутит, как не смутил, верно, и тот позор на корабле.

Примерно часам к трем пополудни машины въехали в городок Донгха. По пути командир разрешил подобрать еще многих попутчиков, среди них была пара молодоженов, ехавших сюда погостить.

Городок этот, год назад кое-как поднявшийся из развалин, сейчас поражал своей суетой, многолюдьем и шумом — здесь было много проезжих и шла бойкая торговля, оптом и в розницу. Как грибы выросли палатки, торгующие съестным, и харчевни, двумя плотными рядами они обступили дорогу. Хозяева их в большинстве были южане. Большой и богатый рынок ломился от обилия наваленных грудами товаров. Здесь толкался разный люд — солдаты, возвращавшиеся с Юга, командированные, ехавшие по делам с Севера; сюда стекались вереницы набитых людьми автобусов, шедших в эти края из Виня, Ханоя; а из Сайгона, Нячанга и Дапанга подходили машины, доверху груженные самыми разными товарами. Кругом была суета, давка, лихорадочное оживление, тут раздавались звонкие песни Бить Льен, там звучал грустный, хватающий за душу голос Кхань Ли[24]. Пыль поднималась столбом, толкались перекупщики, делавшие свой «бизнес», неподвижной стеной стояли длинные вереницы машин разных марок. И все торопились, спешили поскорее попасть сюда, чтобы тут же побыстрее убраться отсюда. Этот городок — он лежал меж двумя реками: Хьенлыонг и Тхатьхан — и прежде был обращен в руины, враг оставил его лишь после семьдесят второго — нынче не играл уже такой роли, как прежде, стал всего лишь точкой на карте, местом недолгих встреч, и никому не хотелось подольше остаться в нем, хватит того, что именно здесь пришлось надолго задержаться когда-то, более двадцати лет назад!

Машины остановились в начале улицы у поворота к рынку. Тханг, видя, что бывший майор его не узнал, не стал его ни о чем спрашивать. Автоматчик и майор поблагодарили за то, что их подвезли, и пошли к перекрестку. Молодожены, как и все остальные, подсевшие по дороге, тоже сошли и тут же направились к одной из харчевен.

Едва бойцы спрыгнули на землю, как к ним, льстиво улыбаясь, подскочили девицы в ярких, кричащих одеждах. Они с любопытством поглядывали на крытые брезентом машины:

— Нет ли чего на продажу, ребята?

Командир — по званию он был капитан, но сейчас гимнастерка была без петлиц, — балагур и шутник, обивая о край тротуара присохшую к подошве брезентовых башмаков глину, оглядел предприимчивых девушек и добродушно сказал:

— Привет, милые! Как дела, как здоровьишко? Как торговля идет? Кстати, что покупаете-то?

— Что предложите, то и возьмем!

— А мы все уж распродали! Вот парней моих, ежеле пожелаете, могу вам продать, только они и остались! Рискните, дорого с вас не возьму!

Торговочки, державшие уже наготове крышки от круглых корзин, в какие здесь клали мелкий товар, прыснули. Командир взял у одной из них куклу:

— А может, сменяемся?

— Товар-то у вас какой? Чего таитесь!

— Да что вы, девчонки, не видите, что ли, что эти парни только из джунглей?

Какой-то мужчина лет под пятьдесят, с лицом, изборожденным морщинами, в старой, вконец изношенной одежде, когда-то бывшей защитного цвета, и его семья — довольно молодая жена и трое маленьких детей — подтащили кучу всякого багажа: коробок, картонок, свертков и узелков — и как ни в чем не бывало принялись все это наваливать на брезент, которым был затянут кузов первого «газа». Затем, велев своим караулить добро, мужчина нацепил на бок планшетку и подбежал к командиру:

— Помогите, прошу вас, войдите в мое положение, мы вот уже два дня ждем попутной машины, столько затрат, здесь такая дороговизна, а нас вон видите сколько…

Командир участливо посмотрел на его измученное, мокрое от пота лицо:

— Да мы тут недалеко едем, каких-нибудь пару километров еще…

— Вот и все так, лишь бы сказать! Да разве я не вижу, как у вас все аккуратно брезентом укрыто и завязано, разве не понимаю, что эти машины для долгой дороги снаряжены!

— Вам куда, собственно, нужно?

— Я семью перевожу в Дыкфо, в Куангнгае. Я тоже канбо[25], у меня и орден Сопротивления есть, все как положено. Если не верите, вот мои документы, смотрите сами. Да мы вас не стесним, в кабину проситься не будем, только что в кузове посидеть. Понятно, раз военные машины, значит, и груз военный везут. Мы ничего не тронем, не беспокойтесь…

Его монолог был прерван появлением двух военных из госбезопасности с красными нарукавными повязками. Поздоровавшись с командиром колонны, они отвели его в сторону и стали что-то говорить ему вполголоса. Командир внимательно их выслушал, потом они простились, пожав ему руку и извинившись, на что он громко сказал:

— Что вы, товарищи, вы абсолютно правы, все, что вы говорили, верно. — И тут же крикнул: — А ну, ребята, по машинам!

И «газы» один за другим потянулись к мосту на выезде из городка. Когда проезжали перекресток, Тханг заметил давешнего автоматчика и бывшего майора «коммандос»: они все еще сидели, по-видимому ждали кого-то, коротая время в чайной, где перед входом было натянуто полотнище белой материи. Оба помахали вслед машинам.

Взгляд, брошенный с моста назад, открывал облупившуюся, всю в грязи и трещинах заднюю стену рынка. К сваям домов, стоящих прямо в воде, прибились отбросы и мусор. Зато по обе стороны была полноводная и широкая река, на дне которой нашли свое последнее прибежище немало вражеских катеров, а сейчас она привольно несла вдаль свои солоноватые воды под высоким и чистым небом. Поодаль от моста, там, где начинались поля, виден был буйвол, тянущий плуг, и идущий за ним мужчина в трусах и соломенном ноне. По обоим берегам реки, тут и там, виднелись клочки полей, хотя берега были очень неровными, все в буграх, колдобинах и дыбящихся останках подбитых катеров.

На мосту было огромное множество машин, людей — навстречу друг другу тянулись их нескончаемые вереницы. «Газам» похоронной команды нужно было побыстрее покинуть город — этого требовали элементарные правила гигиены, — но развить скорость здесь было совершенно невозможно, и грузовики, затертые среди других машин, двигались сейчас еле-еле, тихо и плавно неся на себе над общей толчеей останки погибших бойцов. А вокруг в непрестанном движении бурлила, кипела неумирающая жизнь, пусть пока еще не устоявшаяся.

* * *

Дом матушки Эм был уже готов — над ним хорошо потрудились бойцы из К-1, Хьен и Линь. Через пару дней Линь уехал, и Кук сразу перебралась туда. Оу жила в общежитии для трактористов — так было намного удобнее: ведь работу начинали чуть свет, а возвращались за полночь — и приходила навестить Эм только в субботу вечером.

И зажили матушка Эм и Кук, точно одна семья — мать и дочь, настолько близки стали они друг другу после всех тревог и утрат, что выпали на их долю.

С ними жил Шинь. Матушка Эм ощущала острую необходимость в присутствии ребенка в доме — последние годы рядом с ней всегда была маленькая То. Теперь, когда То уехала к родителям, ее место занял Шинь. Матушка Эм привязывалась к нему все больше и больше. Она тревожилась, когда он подолгу где-то пропадал, играя с ребятами. Дом без него казался ей пустым и холодным. Если, вернувшись с поля, Эм не заставала Шипя, она садилась во дворе и ждала его, перебирая в памяти прошлое. Перед ней вставали лица близких, тех, кто не вернулся с войны, лишения и тревоги тех лет, и на лицо ложилась печать страдания. Кук, вернувшись домой, не раз заставала ее такой — одиноко сидящей у открытых дверей со скорбным лицом. Кук понимала, что матушка Эм не может и никогда не забудет прошлое, потому что никому не дано стереть из памяти подобные воспоминания. Кук и сама не могла ничего забыть и не забывала, но находила отдушину в работе, в которую уходила с головой.

А работы было много. Полмесяца назад, к примеру, не хватило рисовой рассады, и Кук вместе с Зи сбились с ног, пытаясь ее как-нибудь раздобыть. Потом началось нашествие мышей — они съели все высаженные семена бобовых. Кук ругалась, плакала, теряла надежду и потом вновь обретала ее, потому что не одна она со всем этим сражалась. В конце концов общими стараниями, после поездок в другие провинции, нашлись и семена, и рассада. И хотя все предельно устали, но долгожданная цель была уже близка — поле «Подножие облачков», столь дорогое сердцу и вскормившее много поколений, скоро обещало вновь зазеленеть, а потом и накормить людей досыта.

«Только бы сейчас не свалиться, — думала Кук, — только бы выстоять. Дальше будет немного легче. Надо держаться изо всех сил, поле боя не оставляют…»

* * *

Смеркалось, когда автоматчик и бывший майор «коммандос» вышли из Донгха и двинулись в южном направлении, поначалу держась шоссе номер один, а затем свернув на довольно широкую, усыпанную щебенкой дорогу, которая и вела к «железке».

Безликие постройки, унылые и мрачные — их было несколько десятков, — с плоскими, крытыми толем или рифленым железом крышами, тесно лепились одна к другой возле протестантского собора — высокого под зеленой крышей здания из обожженного кирпича, и все это было точно напоказ выставлено прямо среди голого поля. Над «железкой» поднималось электрическое зарево. Дорога у въезда была заасфальтирована, внутри тоже все было либо залито асфальтом, либо выложено теми же плитами, из которых были и сами строения.

Американцы ушли, бросив здесь эти склады, так и оставив их стоять посреди заброшенных, превратившихся в целину полей. А для местного сельского люда складская зона оказалась навсегда связанной с неприятными, трудно стирающимися из памяти впечатлениями от чуждого по самому своему духу и способного вызвать лишь гадливость образа жизни, культивируемого в этом обществе сверхизобилия, чьим детищем стали полчища агрессоров. Невозможно было забыть такое: совсем юные девушки, вьетнамки и филиппинки — обслуживающий персонал и проститутки, — с лицами, на которых написано было одно лишь бесстыдство; святые отцы-протестанты, раздающие детям у стен храма майки с намалеванными на них бородатыми патлатыми физиономиями в темных очках; устрашающе огромные паркинги «джипов», сверкающих белой краской, или громадных «доджей»; американские солдаты, излюбленной забавой которых было либо спустить портки и с диким ржанием выставить напоказ свои доблести, либо пугать детвору «трюками» со вставной челюстью, так и летавшей туда и обратно у гогочущего рта; деревенские дети, покалеченные или мертвые, с черепами, пробитыми банками консервов, которые солдатня, тоже ради забавы, знай себе расшвыривала во все стороны с «доджей», на бешеной скорости вылетавших из «железки».

В первые же минуты в «железке» бывшему майору стало не по себе, он почувствовал на душе какую-то тяжесть, и ему захотелось как можно скорее убраться из этого мрачного места. Неожиданно на память пришло, что он уже однажды, очень давно, был здесь. Почудилось, что чья-то невидимая рука намеренно вновь привела его сегодня сюда, чтоб провести по старым следам. Широка и раздольна земля эта, но так велика его вина — пусть даже он уже учится думать совсем по-другому, — что, наверно, ему суждено отныне, где он ни ступит, всюду встречаться с собой прежним.

Было уже совсем поздно, почти ночь, когда он предстал перед комендантом лагеря и отчитался за прошедшие дни. Ему показали его место в одной из построек под железной крышей, выделили рабочий инструмент. Лагерь пока обосновался здесь — засыпали воронки от бомб на том самом поле, что жители Чьеуфу привыкли ласково называть «Подножие облачков», и многим из заключенных, бывших офицеров, было над чем призадуматься, глядя на энтузиазм, охвативший здешних сельчан, возрождающих свою жизнь. Очень медленно, мучительно трудно меняются такие люди, но как не задуматься, если изо дня в день видишь десятки и сотни людей, плотным кольцом окружающих воронки от бомб, чтобы дружно засыпать их, и если знаешь к тому же, кто нанес эти раны?

Прошла неделя. Все это время бывший майор в поте лица своего, равно как и все остальные, трудился на поле «Подножие облачков». И вот как-то раз, закончив обивать заступом большой ком земли, майор распрямился, и тут у него все поплыло перед глазами: в группе солдат, подходивших со стороны деревни, он увидел знакомую высокую фигуру и в то же мгновенье узнал это столь памятное ему лицо. Это был тот самый «вьетконг». Тот самый, с упругой походкой и юным, как у студента, лицом. Тот, кто нокаутировал майора в лодке, тот, кого майор ранил, и, самое главное, тот, у кого оставался Шинь. Радость охватила майора — наконец-то теперь отыщется след его сына.

Его обдало душной волной, ноги стали как ватные, он хотел броситься к этому человеку, но не посмел этого сделать, не посмел даже окликнуть. Но ничего, пусть, главное он уже знает — этот военный сейчас здесь, и оба они проливают пот на одной и той же земле. Так пусть же землица эта станет местом его, майора, возвращения к нормальной жизни! А днем ли раньше, днем позже — но ведь они все равно встретятся, встретятся непременно, майор был в этом твердо уверен.

Несколько дней подряд он выслеживал Хьена, как не так уж давно Хьен выслеживал его самого.

И вот в один из вечеров, когда Хьен сидел у себя и работал, отворилась дверь и на пороге показались двое: комендант лагеря и стоящий за ним заключенный, бывший майор «коммандос». О встрече этой договорено было заранее.

Комендант лагеря, обменявшись с Хьеном парой фраз о том, как идут дела в волости, отодвинул в сторону стул и закурил. Дальше он только молчал, слушая разговор Хьена с майором.

— Шинь сейчас здесь. — Хьен пристально посмотрел на майора, который, скрестив на груди руки, сидел напротив него, чуть поодаль от стола. — Рано или поздно мальчик будет возвращен родителям. Сейчас его приютила одна добрая женщина. Но об этом я расскажу потом, прежде хочу выслушать вас.

— Что же я могу вам сказать?

— Высказаться начистоту, сказать все, о чем вам, может, труднее всего говорить.

— Что ж, хорошо, я скажу… Все, чем я жил раньше, сплошная ошибка, принесшая немало вреда. Сейчас мне хотелось бы лишь одного — стать другим, чтобы иметь возможность тихо и мирно трудиться, жить и воспитывать сына. В марте, когда вы отбили приморскую зону, после того как было объявлено о прекращении огня и остальные вышли сдаваться, мы с женой, забрав с собой сына и прихватив автомат, бросились на террасу второго этажа одного из офицерских коттеджей. Меня сжигала ярость, желание отомстить…

Тут он запнулся и лишь немного погодя смог продолжить:

— Но последнее время, эти последние несколько месяцев, я жил с тайной надеждой на то, что когда-нибудь все же доведется встретиться с вами, вот так, как сегодня, и повиниться… Конечно, всего, что было, и не расскажешь, но хотя бы вам, лично вам, открыто сказать о том, известном вам случае…

Он снова, во второй уж раз, замолчал, видимо для того, чтобы набраться духа и закончить свою исповедь. Хьен подкрутил фитиль фонаря, стало немного светлее, потом, передвинув свой стул, сел рядом с комендантом лагеря.

Майор не отрывал глаз от языка пламени, взгляд его был мрачным, казалось, все отступило куда-то далеко-далеко и нет ничего на свете, кроме этого огонька.

— В тот день мне казалось, что еще немного — и я рехнусь, так все во мне клокотало. Едва прекратилась стрельба, как под покровом спускавшейся темноты изо всех щелей поползли наши — солдаты и офицеры — сдаваться. Этого оказалось достаточно, чтоб довести меня до белого каления. Меня душила ненависть не только к вам, а ко всему людскому роду вообще, и в первую очередь к тем, кто так покорно и трусливо шел на середину двора, чтоб сложить оружие и сдаться в плен. Вот когда я осознал, что все копчено, потеряно безвозвратно! Если бы в тот момент я мог сбросить на все это атомную бомбу, я бы не задумываясь это сделал. Меня мучило желание разом всем отомстить. Я нажимал на гашетку, ненависть придавала мне силы, чтоб наказать эту покорную толпу, которая, как мне казалось, заслуживает лишь одного — смерти.

Слова признания лились одно за другим, монотонные, произносимые без всякого выражения. Майор не смотрел на лица своих слушателей, и нельзя было понять, куда обращена эта его тирада — то ли к огоньку фитиля, от которого он не отводил взгляда, то ли просто к себе, но сам-то он знал, что все говорит лишь одному Хьену.

— Когда я задержал вас в Хюэ, вы, насколько я помню, упомянули о каком-то офицере десантных войск? — спросил Хьен, и в голосе его звучала с трудом скрываемая неприязнь.

— Он человек неплохой, поверьте, хотя и достал мне лекарство, чтоб помочь покончить счеты с этой жизнью. Боялся, что мое дальнейшее пребывание в этой юдоли может повлечь за собой новые кровопролития.

Хьен усмехнулся:

— У всех: и у тех, кто хочет помочь вам снова начать жить, и у тех, кто хотел помочь умереть, — одинаковое желание сделать жизнь лучше.

— Вот уж действительно! — согласно кивнул комендант.

— А известно ли вам, сколько жизней унесла в тот вечер ваша «атомная бомба»? Конечно, откуда вам знать! Еще когда мы стояли в Хюэ, к нам приходила, и мы провожали ее на могилу, жена одного из ваших солдат, убитого тогда вами. — Хьен в задумчивости повертел в руках стоявший на столе фонарь и продолжил: — Здесь, в этом селе, когда-то жил парень, наш товарищ и боевой командир. Его вы тоже убили. Он был мне самым близким другом…

Майор переменился в лице. Его била дрожь.

— Мать этого человека сейчас здесь. За две войны она потеряла шестерых сыновей. Он был последним. И его унесла пуля, выпущенная вами уже после того, как бой был закончен.

Майор не смел поднять глаз даже на огонек фитиля, он совсем низко наклонил голову и смотрел только на свои руки.

— Что же мне теперь делать?

— Теперь-то вы уже ничего сделать не сможете, — тихо сказал Хьен. — Одно хочу вам сказать: женщина, что сейчас приютила вашего сына, — мать нашего погибшего командира. Вам, наверное, трудно это понять? Конечно, такое осмыслить вам не под силу. Однако это чистая правда. Та самая женщина, у которой подобные вам убили шестерых сыновей, именно она растит нынче вашего Шиня, дитя того, от чьей руки погиб ее последний остававшийся в живых сын. Не верите? Поражены? Что ж, объясню поподробнее. Случилось так, что мы привели Шиня сюда и вынуждены были обмануть эту женщину, сказав ей, что он потерялся. Она очень любит детей. В тот день Шинь простыл, у него поднялся небольшой жар, но она испугалась, что мы, солдаты, не сможем ухаживать за ребенком так, как это нужно, и настояла на том, чтобы отдать его ей, ну а потом он так у нее и остался. Сейчас она уже знает, кто он. Знает! Ей известно, что он — сын убийцы ее сына! И все же она решила оставить его у себя и продолжает заботиться о нем.

Майор спрятал лицо в ладонях, пальцы впились в надбровные дуги, в скулы, ввалившиеся щеки.

Хьен поставил стул на прежнее место и снова сел напротив майора. Спокойно и тихо он продолжал:

— Комендант лагеря сказал мне, что вы местный, из Куангчи. А знаете ли вы здешних людей, эту землю, на которой вы родились? Американцы принесли вам и другим вам подобным материальное изобилие, сунули в руки оружие и впридачу вдолбили, что жить надо по волчьим законам. Да какое там волчьим, хуже, волк не отнесется к сородичам так, как вы относились к своим соотечественникам: быдло, заслуживающее лишь того, чтоб быть уничтоженным, исчезнуть с лица земли! Разве не так американцы смотрели на наш народ, когда сбрасывали над нашей землей бомбы, делали «белые зоны»?! Однако они здорово просчитались! Но — баста, вы сами во всем признались, и это уже много, это значит, вы осознаете вину. Я это понял. Хочу кое-что добавить, уясните себе еще вот что: и вас, и Шиня давно бы не было в живых, но тогда, на той лестнице, только Шинь уберег вас от автоматной очереди. Не будь ребенка, и она неминуемо бы вас прошила. Но не будем пока об этом, вам все равно не понять за один вечер, что же это за штука — жизнь. Для этого нужно время. И нам нужно время — засыпать ров, надвое разделивший вьетнамцев, тот самый ров, что выкопали американцы. Да, мы, коммунисты, те, к кому вы питали смертельную ненависть, занимаемся сейчас тем, что залечиваем раны войны, нанесенные и земле нашей, и сердцам людским. Ведь и судьба вашего сына тоже искалечена войной…

И немного помолчав, Хьен задал вопрос:

— Так как же быть с Шинем, с вашим сыном, брошенным вами как нечто, мешавшее уносить ноги?

Майор отнял от лица руки, стали видны глубокие царапины от впившихся в кожу ногтей:

— Мальчик мой… — судорожно простонал он.

— Мы не хотим заставлять вас вытерпеть то же, что мы выносили кряду несколько десятилетий, — вмешался комендант лагеря. — Само собой разумеется, сына вам отдадут только тогда, когда истечет срок заключения, но весьма вероятно, что в самом скором времени вы сможете просить о том, чтобы мальчик провел с вамп несколько дней.

Хьен, согласно кивнув, добавил:

— Шинь может и впредь, на то время, пока вы будете в лагере, оставаться на попечении женщины, о которой я говорил. Да и не место ребенку на этой «железке»!

В ту ночь майор спать не мог. Да он и не пытался уснуть, даже ложиться не стал. Сколько ни приставали к нему с расспросами и лысый, и «старый барс», они ничего от него не добились. Мысли его витали вокруг злополучной «железки» — вот она, смотрите же, мертвая кожа, пустая личина, оставленная на этой земле вояками, с позором убравшимися восвояси. В те времена, когда он, майор, впервые попал сюда, он исповедовал иную философию — право сильного — и ужасно этим кичился. Сейчас, подумав об этом, он содрогнулся, вспомнив одновременно незабываемую картину: корабль с беженцами, хаос и паника, морские пехотинцы, сбрасывающие его в воду как отбросы, как мусор. И вот теперь этот мусор прибило сюда, к мертвой коже, скинутой американцами, перед тем как несолоно хлебавши вернуться к себе. Так и просидел он всю ночь, дожидаясь рассвета. Чтоб потом выйти в поле, к земле и к солнцу, пойти в село — к сыну своему, к своим землякам.

* * *

Позже, когда вырастет, мальчик поймет, чему обязан он своей жизнью, что пришло вместе с теми первыми послевоенными днями.

А пока он хорошо свыкся и со своим новым домом — они вместе с матушкой Эм и Кук вернулись в Срединную деревню, в поставленный заново дом, — и с этим селом и округой, полными дыма от взрывов, воронок от бомб, буйных зарослей и детей, прежде совсем незнакомых и теперь торопящихся поскорей подружиться друг с другом.

И война, и мир, будоража детское воображение, порождают новые игры. Поначалу Шинь целыми днями вместе с ватагой новых приятелей носился по зарослям на той стороне пруда, где стоял подорванный танк. От их беготни пыль поднималась столбом, и откуда-то из этой пыли неслись громкие крики и топот ног. С веселыми воплями они устремлялись к танку и в мгновение ока облепляли его от гусениц до башни:

— Победа! Враг разбит!

Но так, беспризорными, они проболтались всего несколько дней, а потом всех детей матери и отцы, занятые работой, отвели в детский сад, что устроили в их деревне: только-только поставленный домик из бамбука, крытый соломой. Теперь уже негде было носиться и «бить врага», и дети тотчас занялись новой игрой — сейчас они строили дом. Для начала, как это было у взрослых, нашли «мины», засыпали «воронку от бомбы», стали жечь мусор и ставить «фундамент», потом вырубать дикую зелень. Игрушечный дом удался на славу — из веток бамбука, ствола маниоки, сухих листьев банана и всего, что только смогли они еще натаскать. И внутри все было так, словно дом и впрямь всамделишный — новомодный, точь-в-точь как зал для собраний, что построили взрослые…

В то утро Шинь в детский сад не пошел, остался дома. Матушка Эм сказала ему, что сегодня он увидит отца.

Мальчик резвился как мог, радость переполняла его. Он ждал, он ничего не забыл, он помнил отца. А матушка Эм, прибираясь в доме, подметая в саду, вызывала в памяти страшные лица — лица убийц, палачей, кровопийц, которых она повидала немало на этом веку. Многие из этих зверей родились и выросли здесь, в их деревне, иные явились сюда из других мест, но все они были убийцами, профессиональными палачами, изощрявшимися в своих пытках, хотя у одних это зло было написано прямо на лицах, у других спрятано под личиной благопристойности. Еще немного — и она увидит его, того, кто убил ее Нгиа. Ох, как бы хотелось схватить нож да вонзить в него по самую рукоятку или разрядить в него автомат! Но Хьен много говорил с ней, сказал, что этот убийца уже на пути к раскаянию, что он многое понял. Он хочет начать жить сначала и стать человеком. Он хочет взглянуть на лицо своего ребенка. И нельзя снять все повинные головы, расстрелять всех убийц и злодеев. Надо терпеливо переделывать их, помочь им вернуть человеческий облик. Так велит партия, и матушка Эм помнила это.

Яркое полуденное солнце выглянуло из-за серых туч и осветило все поле.

Хьен, возвращавшийся от своих бойцов, встретил матушку Эм у околицы, у зеленых бамбуковых зарослей, живой изгородью окружавших деревню. За руку она вела Шипя. Все, кто был неподалеку на поле, тоже увидали ее, распрямили спины, оставив работу, и стали смотреть ей вслед. Трактористы, чужие здесь люди, и те повысовывали головы из кабин.

В самом конце поля, на оставшейся пока нераспаханной полоске земли, у только что засыпанной воронки комендант собрал пленных.

Матушка Эм и мальчик медленно двигались в том направлении. Хьен шел следом за ними. Облака, пролетая над полем, на миг закрыли собой солнце, и поле сразу насупилось, стало угрюмым, но тут же вновь засияло солнце, и поле заулыбалось под ним.

Подошли. Матушка Эм краешком глаза глянула на толпу пленных у другого края воронки. Люди в серых в красноватую полосу одеждах молча стояли, стянув кепи, зажав их в руках и наклонив головы. Среди этой притихшей толпы, исчадий зла, матушка Эм вдруг узнала его — прижав руки к груди, к ним кинулся высокий мужчина. У ног старой женщины и ребенка он упал на колени и уронил голову низко на грудь.

Матушка Эм не вымолвила ни слова, не сделала и попытки его разглядеть. Лишь по ее лицу, изборожденному морщинами, пробежала судорога, и тут же явственно проступила на нем глубокая боль.

— Ступай к отцу, — едва слышно сказала она, и видно было, какого труда стоят ей эти слова. Но маленький Шинь испуганно цеплялся за нее, и тогда она сделала шаг вперед и, протянув руку, подняла майора с колен.

Дрожащей рукой она взяла его огромную руку, лишь мельком глянула на него и вложила в эту огромную лапищу податливую теплую руку ребенка.

— Держите!

А в этот момент где-то в самом конце «Подножия облачков» тяжело ухнул взрыв — повседневностью ставший голос изничтожаемой мины.

Нгуен Динь Тхи

Страницы, написанные в огне

Давно, когда американские самолеты еще бомбили Ханой, мне, помнится, попала в руки небольшая книжица, «Устье реки». Имя ее автора — Нгуен Минь Тяу — тогда еще ничего мне не говорило, я видел его впервые. Но едва я прочел книгу, все изменилось. Я понял, что это — рождение нового, несомненного таланта. Этот человек прекрасно владел материалом, о котором писал, — он отлично знал и жизнь наших солдат, и жизнь Центрального Вьетнама, вернее, той его части, что раскинулась на белых песках, стиснутых с одной стороны горами, с другой — морем, той, где жизнь бедна и трудна, той, где единственной пищей людям служат батат да рыба, и той, что тем не менее подарила нашей стране немало выдающихся умов.

А через несколько лет вышла новая книга Нгуен Минь Тяу — «След солдата». На этот раз это был роман. И я убедился, что первое впечатление от знакомства с этим автором не обмануло меня. «След солдата» подтвердил, что Нгуен Минь Тяу — многообещающий романист.

Нгуен Минь Тяу принадлежит, пожалуй, ко второму поколению тех, кто прошел тридцатилетнюю революционную войну. Это они начинали свою сознательную жизнь в период антиколониального, антифранцузского Сопротивления и позже, во время войны Второго сопротивления, антиамериканского, достигнув полного расцвета сил, приняли на свои плечи всю тяжесть этой борьбы не на жизнь, а на смерть. Как и многие его ровесники, Нгуен Минь Тяу долго воевал, находясь непосредственно в рядах армии, и. вернувшись к своему писательскому ремеслу, не прервал с нею связи.

Итак, Нгуен Минь Тяу — военный писатель. Где он только не побывал за годы войны: и в древних джунглях в горах Чыонгшона, и в несущих прохладу садах дельты Девяти Драконов — полноводного Меконга на юге Вьетнама. И все же, пожалуй, самым дорогим его сердцу местом, к которому он то и дело возвращается на страницах своих книг, стал тот самый узкий краешек земли — между горами и морем — в центральной части нашей страны, что принял на себя всю сталь, все снаряды и бомбы, сброшенные по обе стороны 17-й параллели, почти четверть века разделявшей нашу страну на две части. Один за другим, поколение за поколением вставали здесь на великую битву люди — солдаты и простые крестьяне, чтоб в огне и дыму защищать себя и свою землю от уничтожения, чтоб из-гнать врага и взлелеять ростки молодой жизни. Здесь нет семьи, где бы не побывало горе, семьи, которая бы не понесла невосполнимых утрат. Сколько зла посеял здесь враг, сколько здесь было пролито крови, сколько жизней унесла здесь война! Эти места Нгуен Минь Тяу назвал Выжженным Краем и почти сразу после освобождения Юга написал о нем роман.

От страниц этой книги веет горячим дыханием обожженной земли, земли страждущей; роман полон раздумий о человеческих судьбах; когда читаешь его, грудь сжимает какое-то щемящее чувство — гордость и преклонение перед величием страны, выстоявшей под огненным ураганом.

И всякий раз, стоит мне взять в руки книгу Нгуен Минь Тяу, в первую очередь перед моим мысленным взором возникает земля — ровные борозды на наших полях, земля — много раз побывавшая в пламени, земля — долгие годы лежавшая заброшенной пустошью, вся в сорных травах и колючих зарослях, земля — пропитанная алой кровью людской, земля — наконец исцелившаяся, ибо жизнь всегда оказывается сильнее. Люди, что живут и всегда будут жить на этой земле, не щадя себя проливали пот, чтобы на ней вновь появились столь привычные глазу борозды, чтобы снова и снова она могла давать урожаи…

Нгуен Минь Тяу продолжает свой путь, и я верю — дорога его ждет длинная и не из легких, та самая, что всегда выпадает на долго писателя, чьи корпи по настоящему глубоко уходят в его народ.

Нгуен Динь Тхи

БИБЛИОТЕКА ВЬЕТНАМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

БИБЛИОТЕКА ВЬЕТНАМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

В. А. Сластененко

Н. Т. Федоренко

П. И. Никулин

А. А. Клышко

Т. П. Редько

М. Н. Ткачев

И. П. Зимонина

НГУЕН НГОК

СТРАНА ПОДНИМАЕТСЯ

Роман

РАССКАЗЫ

♦

НГУЕН МИНЬ ТЯУ

ВЫЖЖЕННЫЙ КРАЙ

Роман

Перевод с вьетнамского

МОСКВА «РАДУГА» 1983

Редактор Е. РУДЕНКО

Нгуен Нгок, Нгуен Минь Тяу

Н 37 Страна поднимается. Выжженный край: Романы / Пер. с вьет. Предисл. М. Ткачева и Нгуен Динь Тхи. — М.: Радуга, 1983. — 511 с. — (Библиотека вьетнамской литературы)

И (Вьет)

Эти романы, написанные один в 1955, другой в 1977 г., объединяет тема борьбы вьетнамского народа против иноземных захватчиков. Оба произведения отличает не просто показ народного героизма и самопожертвования, но и глубокое проникновение в судьбы людей, их сложные, меняющиеся в годину испытаний характеры.

В книгу вошли также рассказы Нгуен Нгока.

© Составление, предисловие и перевод на русский язык, кроме обозначенного в содержании знаком *, издательство «Радуга», 1983

Н 70304-066 101-82

006 (01)-83

4703000000

НГУЕН НГОК

Страна поднимается

Рассказы

НГУЕН МИНЬ ТЯУ

Выжженный край

ИБ № 642

Редактор Е. Г. Руденко

Художник Л. М. Чернышов

Художественный редактор А. П. Купцов

Технические редакторы Е. В. Колчина, Е. В. Мишина

Корректор Г. Я. Иванова

Сдано в набор 14.06.82. Подписано в печать 22.11.82. Формат 84×108/32. Бумага типографск. Гарнитура «Обыкн. нов.» Печать высокая. Условн. печ. л. 26,88 0,1 печ. л. вклеек. Уч. — изд. л. 27,28. Тираж 50 000 экз. Заказ № 407. Цена 3 р. 50 к. Изд. № 35912

Издательство «Радуга» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 119021, Зубовский бульвар, 17

Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, М-54, Валовая, 2 8

Отпечатано в Ордена Трудового Красного Знамени Московской типографии № 7 «Искра революции» Союзполиграфпрома Государственного Комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва 103001, Трехпрудный пер., 9. Зак. 0555.

Примечания

1

Нгуен Ван Тхиеу — президент Южного Вьетнама, был свергнут в 1975 г.

2

«Бешеные буйволы» — название частей особого назначения и южновьетнамской марионеточной армии.

3

Вьетконг — букв, «вьетнамский коммунист»; так называли патриотов американцы и приверженцы южновьетнамского марионеточного режима.

4

Асо — высота на западе Куангчи, место, где велись ожесточенные бои.

5

Аозай — платье типа длинного халата, надеваемое поверх широких брюк.

6

«Черные орлы» — название частей особого назначения и южновьетнамской армии.

7

Фо — похлебка из лапши с мясом и перцем.

8

Травяной Ряд — название привокзальной площади в Ханое.

9

Кокава — название одной из высот на плато Тэйнгуен, где велись ожесточенные бои.

10

Имеется в виду 17-я параллель, по которой, и соответствия с Женевскими соглашениями 1954 г., был разделен Вьетнам.

11

«Хонда» — марка японского мотороллера.

12

Имеется в виду Парижское соглашение по Вьетнаму, подписанное 23 января 1973 г.

13

После 1972 г. враги ушли из старого города Куангчи и основали новый — Нью-Куангчи в Дьентане. — Прим. автора,

14

Имеется в виду массовое отравление заключенных в политической тюрьме в Фулое, Южный Вьетнам (1959 г.).

15

Название одного из популярных в Южном Вьетнаме движений среди патриотически настроенных слоев городской молодежи.

16

Во Вьетнаме цвет траура — белый.

17

Река Девяти Драконов — вьетнамское название Меконга.

18

Минь Манг — вьетнамский император, правивший в 1820–1840 гг. В окрестностях Хюэ, бывшей столицы королевства, расположены императорские усыпальницы.

19

Нон — конусообразная плетеная шляпа из пальмовых листьев.

20

Имеется в виду Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама.

21

Дао — букв.: путь; в религиозно-философском понимании — путь жизни, познания, прозрения. Этим понятием широко пользовались конфуцианцы, даосы и буддисты.

22

Имеются в виду границы, согласно Парижскому соглашению 1973 г. установленные между зонами, контролируемыми Временным революционным правительством Республики Южный Вьетнам, и зонами, находившимися под контролем сайгонского режима.

23

Бак — дядюшка; так любовно и уважительно по Вьетнаме называют Хо Ши Мина.

24

Бить Льен — известная на севере Вьетнама певица. Кхань Ли — одна из наиболее популярных южновьетнамских певиц.

25

Канбо — кадровый работник партийного или государственного аппарата.

Content

Нгуен Минь Тяу
Выжженный край

ЧАСТЬ I Неожиданные встречи на берегу моря

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

ЧАСТЬ II Родные края

Глава V

Глава VI

Глава VII

ЧАСТЬ III В освобожденном городе

Глава VIII

Глава IX

Глава X

ЧАСТЬ IV «…Едут!»

Глава XI

Глава XII

ЧАСТЬ V И окропили землю капли пота…

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

ЧАСТЬ VI Поля надежды

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Нгуен Динь Тхи Страницы, написанные в огне

Примечания