Нгуен Нгок

Страна поднимается

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

— Э-эй, сестрица Зу! Да ты вон сколько рису собрала. Руки не болят? Разогнись, глянь-ка на небо. Нет-нет, вон туда. Видишь, свет солнышка летает вместе с птицами фи. Правда, красиво?

Малые птахи фи, присевшие было на горное поле — поклевать рису, вдруг, хоть никто не прогонял их, подняли разом маленькие свои головки, огляделись тревожно и взлетели всей стаей; солнечные блики заиграли на красновато-коричневых перьях.

Зу, услыхав голос Лиеу, подняла голову и проводила глазами птиц; но руки ее привычными движениями обрывали колоски и вылущивали зерна в висевшую за плечами корзину.

— Э-эй, сестрица Лиеу! Рису я пока собрала мало, и руки не болят вовсе. А хорошо бы нам поскорее управиться. Замешкаемся — того и гляди француз проклятый нагрянет в поле, отнимет весь рис. Что тогда есть будем? Пойдем с голоду в лес копать клубни май — вот уж намаемся!

И они снова начали обрывать и лущить колосья, распевая такую песню:

Рис наш созрел, золотится,

Ну-ка, птицы, летите прочь!

Слышите, птицы фи, птицы кониа.

Дождитесь, покуда мы принесем в жертву

новый рис,

А там прилетайте назад подбирать

упавшие зерна.

Тот рис будет вашим, птицы,

А этот рис — наш.

Мы ли с мужем, забросив за плечи корзины,

От зари до зари не работали в поле,

Как устали, выращивая

эти зерна…

Корзины за спиною у девушек полнились, тяжелели. Лиеу обернулась, глянула на Зу раз, другой, поколебавшись, подошла поближе и спросила:

— Послушай, сестрица, на рассвете по дороге сюда ты, случаем, не ходила к ручью Тхиом за водой?

— Да, я набрала три, нет, четыре тыквы-горлянки. Они в кладовой, на краю поля. Сходи попей.

Лиеу покачала головой:

— Нет, мне совсем не хочется пить… — Она поправила пальцем упавшие на лоб волосы. — А не встречала ли ты у ручья Тхиом Нупа? Видела небось — за спиною корзина, в руке тесак… Он должен был идти вниз, к речке Датхоа.

— Как же, видела. Он шел в деревню Депо купить для матери соль.

Лиеу, бросив работу, долго мяла в пальцах сорванный колосок.

— Ах, Зу, — тихонько сказала она наконец, — на самом деле все не так. Нуп отправился в Анкхе[1]. — Она насупила брови. — Разве наша деревня Конгхоа не взбунтовалась против француза? Он велел идти гнуть на него спину, мы не пошли. Истребовал подати, мы платить не стали. Начал избивать нас, мы убежали в горы. Так стоит ли нам ходить в Анкхе, мозолить ему глаза, схватит еще да бросит в тюрьму. Ведь верно, скажи?

Но Зу и сама ничего толком не знала:

— Если приметит, может, и бросит в тюрьму… Да только Нуп вовсе не собирался в Анкхе. Его мать говорила мне: он сходит в Депо.

— О, Нуп так и сказал ей, но уста его солгали. Сердце его рвалось в Анкхе, ноги его устремились туда, а уста сказали матери: я иду в Депо… Зу, пойми, он сам объявил мне: ухожу в Анкхе…

— Анкхе?.. Что ему делать там?

— Нуп хочет поглядеть вблизи на француза.

— Поглядеть на француза… А чего на него глядеть? Как бы и вправду не бросил в тюрьму. Что тогда?

Лиеу затеяла эти расспросы, чтобы унять овладевшее ею беспокойство. Но лишь растревожилась сильнее прежнего.

Она встретила Нупа у ручья Тхном нынче утром, когда с корзиною за спиной поднималась к своему полю. Он стоял на камне, под ногами у него бежала вода. Повстречав на пути этот камень, вода гневалась, вскипала белою пеной. Нуп, сложив ковшом ладонь, пил воду из ручья. Напившись, он протянул Лиеу очень красивый пояс, который зовется «тюм» 1.

— Это тебе.

Она взяла пояс, покраснела и, примеряя его, потупила блестящие чериые глаза.

— Я вечерами слышу твой рожок «дингнам», — сказала она. — Ты очень хорошо играешь… А куда это ты собрался?

— Да вот, иду в Анкхе.

— Зачем? — Она широко раскрыла свои большие глаза. — И ты не боишься проклятого француза? Месяц назад люди из деревин Баланг не пошли гнуть спину на француза, тогда он бросил на Баланг бомбу и убил тридцать человек. А позавчера он стрелял по деревне Детунг и убил в общинном доме семнадцать человек. Француз ненавидит нас, людей бана, лютой ненавистью. Зачем же тебе идти туда? Зачем смотреть на него?

Нуп пальцем ноги стер с кампя пучок мха.

— Ты пойми. Лиеу, — сказал он, — очень уж много людей бана погубил он. Схожу погляжу, прикину — нельзя ли его одолеть?.. Ну, ладно. Господин солнце взошел вон как высоко, мне пора.

Лиеу, так ничего и не поняв, стояла, глядя ему вслед. Вот ветер разметал его волосы, и они растворились в гуще зеленой листвы. Она развязала подаренный ей пояс, окунула его в воду — пусть смягчатся бамбуковые волокна, тщательно спрятала на самое дно корзины и пошла вверх по тропе к своему полю.

Тропа тянулась вдоль поля Нупа. Лиеу остановилась и взглянула на поле. Рис Нупа уже созрел. Его мать собирала и лущила колосья. Поле у Нупа было очень хорошее и большое, самое большое в деревне Конгхоа. Если мерить его в длину размахом разведенных в стороны рук, их выйдет очень много — непременно собьешься со счета. И в ширину размахов таких уложится столько — не сосчитать. Раньше здесь росло много больших деревьев с толстенными, брюхастыми стволами — втроем, вчетвером не обхватить; торчало много камней — величиной и со свинью, и с буйвола. Пуп лишился отца двух лет от роду, остались у него лишь старуха мать да меньшой братец. Но Нуп оказался парень не промах. Сам-один рубил и валил большие деревья, перекатывал камни, скармливал огню лесную поросль. А там стал лущить рисовые колосья да кукурузные початки, семью кормил вдоволь, сытнее всех в деревне. Оттого и деревенские старцы, вроде дядюшки Па или дядюшки Шунга, сойдясь вечерами в общинном доме, похваливали Нупа, выколачивая свои трубки о ступу, в которой обрушали рис.

— Хороший Нуп человек, у него любое дело спорится. А в поле, в поле-то как работает! Из деревенских парней никому за ним не угнаться. Ежели кто в деревне занедужит, Нуп первым спешит в лес: принесет целебных листьев, напоит больного, и хворь с того как рукой снимет. А если кто из деревенских умрет, Нуп и тут первым уйдет в горы, отыщет дерево, какое получше, повалит и притащит в деревню — гроб мастерить. Руки у него золотые: заплечную ли корзину сплести, ручную ли — все может. И слово стариков для него закон. Хорош, хорош парень, ничего не скажешь!..

Лиеу, уйдя в свои мысли, совсем позабыла о рисе. Зу оглянулась и видит: та молча застыла на месте, уставясь на колосок, зажатый в руке. Ныпче утром, заглянув в корзину к Лиеу, Зу увидала припрятанный на дне пояс «тюм» и поняла: это подарок Нупа. Само собою, взгрустнулось ей, защемило у нее сердце, и с утра до сих пор не хотелось и словом обмолвиться. Но увидала потом: Лиеу сама не своя, — и жалость пересилила в ней грусть. Она подкралась к Лиеу сзади и громко крикнула:

— Ху!..[2]

Та вздрогнула, едва не рассыпала рис из корзины. Они обнялись и звонко рассмеялись.

— Ага, попалась! Попалась! — Зу погрозила Лиеу пальцем. — Глаза глядят на колосок, а сердце мечтает о Нупе. Что, неправда?

Лиеу схватила Зу за руку, стиснула и зарделась, волосы рассыпались по лбу.

— И вовсе нет! — замотала она головой. — Нет! Нет…

* * *

Нуп перешел вброд ручей Тхиом и, пройдя лесною дорогой, вышел к речке Датхоа. На этом ее берегу стояла деревня Нупа — Конгхоа. На другом — деревня Баланг. Они расположились бок о бок, и потому, принося ли жертвы в честь урожая, готовя ли трапезу из первого риса, люди переходили речку, сообща били в звонкие гонги, вместе пировали — так и подружились. Сегодня соседи из Баланга, их было много, ловили в речке Датхоа рыбу.

Еще раньше деревня Баланг не пошла на подневольные работы и не стала выплачивать подати французу. Тогда он послал самолет на поиски бунтовщиков. Ребятишки — несмышленыши — выбежали поглядеть на железную птицу. Самолет бросил бомбу. Бомба взорвалась, из нее излился огонь и сожрал и окрестный лес, и людей. Мать с малышом на руках — ребенок указывал ручкой на самолет — превратились оба в угольную глыбу. Старик — у него истлели борода и волосы — застыл, скорчась на камне. Тридцать человек распрощались с жизнью. Уцелевшие схоронились в каменных пещерах; не смели выходить в поле и, словно твари лесные, ели дикие плоды и коренья. Француз прислал к ним человека, из тех, кто принял его власть, и человек этот сказал:

— Возвращайтесь-ка лучше под высокую руку француза. У него есть другие бомбы, огонь из которых пожирает дотла камни. Не сегодня завтра они забросают этими бомбами все леса и горы.

Вот и пришлось людям из Баланга вернуться восвояси, гнуть спину на француза да выплачивать подати. Но нашлись и такие, что не вернулись и попрятались у речки Датхоа: заслышат рев самолета и бегут в воду — опа, мол. убережет их от огня. Им нечего было есть, и осталась от них кожа да кости.

И в такой маете и скудости жили люди бана еще с дедовских да отцовских времен. Хочешь не хочешь — изволь плати подати французу, гни спину на него по два или три месяца кряду. Они оставляли свои поля, а случалось, и умирали на чужбине, тоскуя по родным горам и рекам. Иным становилось невтерпеж, они убегали, укрывались в горах. Отсидятся месяц-другой, а там француз отыщет их, и снова — подневольный труд, тяжкие повинности. Ни роздыха тебе, ни просвета, и конца всему этому не видать…

Перейдя речку Датхоа, Нуп повстречал ветхого старика, тащившего на спине ребенка, вовсе еще младенца. Старик был наг, даже без набедренной повязки; все — и одежду его, и повязку — спалила французская бомба. Лишь живот его прикрывал кусок выскобленной древесной коры. Нуп взял руки ребенка в свои и спросил:

— Как его звать?

— Имя его Са.

— А где же отец с матерью?

— Да вот, ушли гнуть спину на француза и померли оба.

Нуп встрепенулся: меньшого брата тоже зовут Са. Неужто и их с матерью ждет такая судьба? Он закусил губу и двинулся дальше, забыв попрощаться со стариком.

* * *

Нуп прошагал весь день, покуда дошел до Депо. Сколько ни спрашивал он, и здесь ни у кого не нашлось соли на продажу; зато отыскался провожатый до Анкхе. Когда-то деревня Депо стояла совсем рядом с Анкхе. В дедовские времена деревенский люд стал биться с французом, но одолеть его не смог, и пришлось всем миром перебираться сюда, на новое место. Провожатый объявил Нупа своим родичем, чтобы француз в Анкхе не пристал с расспросами…

Чем ближе они подходили к Анкхе, тем заметней редел лес. Нуп — он с малолетства привык к густым чащобам, — завидя распростершегося над головой господина небо и ставшие пониже горы вокруг, ощутил внутри какой-то холодок. «Знала бы мать, что я пошел в Анкхе, — думал он, невольно замедляя шаг, — наверно, не удержалась бы, заплакала в голос. А уж если француз схватит меня, она и вовсе умрет с горя». Он теперь то и дело останавливался, озираясь назад, туда, где высилась гора Тьылэй.

— В чем дело? — спросил провожатый из Депо. — Решил дальше не ходить?

— Да нет, ничего подобного… Пойдем… Пошли… Просто муравьи жалятся, нога раззуделась…

Надо, надо идти во что бы то ни стало! Едва Нуп вспомнил прошлую ночь, разговоры в общинном доме, он снова проникся решимостью — вперед, в Анкхе.

…Вчера ввечеру Нуп поздно вернулся из леса с корзиною, полной хвороста, поел и отправился в общинный дом. Деревенская молодежь была уже там — вся в сборе. Гип играл на торынге[3], а сестрица Зу распевала песню о прекрасной земле бана:

Мы любим и носим в сердце

Землю наших предков.

Здесь разбиты наши поля,

Здесь мы живем у воды,

В старой деревне родные паши дома.

Здесь на лугах зеленая мурава,

Буйволы и коровы жуют траву.

Мы любим и носим в сердце

Ручьи с прозрачной водою

И лес, куда мы ходим

за бревнами и хворостом.

Лес наш прекрасен, птицы

летят сюда вить гнезда,

Наши воды текут меж берегов,

усеянных цветами…

Дядюшка Шунг выбил свою трубку о пол, настланный на сваях[4], подкормил хворостом огонь в очаге, пламя взметнулось ввысь. Потом — так уж велось из ночи в ночь — старый Шунг начал рассказывать молодым одну из своих историй. Сегодня он повел речь о чудесном мече богатыря по имени Ту.

Было это давным-давно. Славный Ту уже умер, но реки и горы на его земле остались те же. Старый Шунг поднял палец — знак всем умолкнуть и навострить уши. Ночной лес и горы были безлюдны и безмолвны. Лишь изредка потрескивал огонь в очаге да тихо журчал ручей.

— Вы слышите ли?.. — неспешно начал старый Шунг. — Это голос ручья Тхиом. Он несет свои воды в малую реку Датхоа. Она катит воды к реке Ба. А уж река Ба бежит мимо деревни славного Ту все дальше и дальше, туда, где раскинулись поля людей кинь[5], и, миновав их, впадает наконец в огромную безбрежную реку — люди кинь зовут ее морем…

Молодежь сидела, слушая дядюшку Шунга, и чудилось ей: вот он воочию, славный богатырь Ту. Высоченный и кряжистый, серебрятся редкая борода и усы, лучистые глаза глядят в упор, к набедренной повязке привязан длинный меч. Во всей нашей державе, ни у бана, ни у еде, ни у киней, ни у мнонгов с седангами — ни у кого нет такого меча, как у славного Ту. Меч этот не простой, а волшебный. Да разве, будь у нас такой меч, кто-нибудь посмел бы вторгнуться к нам, захватить наши земли, выгонять нас на работы и облагать податями?! Нет, все мы свободно трудились бы на лесных пашнях, вольготно ловили рыбу в ручьях и реках, промышляли зверя в лесу, ели досыта, наряжались, били в гонги, дудели в рожки и весь бамбук, сколько его ни есть в горах, пустили бы на торынги. То-то они заиграли бы на празднике урожая, а мы гуляли да тешились, покуда не вышло бы время, отмеренное госпоже луне… Однажды француз надумал выгнать людей бана на подневольную работу. Тут славный Ту вышел на врагов со своим мечом, разбил и разогнал всех до единого… В другой раз обрушилась на нашу землю небывалая буря с дождем и громом. Вода в реке Ба поднялась — вот-вот затопит поля и пашни. Вышел славный Ту со своим мечом против дождя и бури — спасти народ от беды. Одолел и бурю с дождем. Да только слишком уж сильно размахивал он мечом: клинок отломился и упал в реку Ба, осталась в деснице у Ту одна рукоять. Воды реки Ба вынесли клинок на равнину, и там люди кинь подобрали его. У них остался клинок чудесного меча, у нас, в горах, — рукоять. Живем мы далеко друг от друга, нагрянул француз, а бить его нечем, вот тогда он нас и осилил. Забрал всю нашу землю, заставил гнуть на него спину, обложил податями…

Молодые парни неотрывно глядели в глубоко запавшие черные глаза дядюшки Шунга: не эти ли глаза видели славного богатыря Ту? А старый Шунг неспешно обмял пальцами щепоть табаку, набил трубку, отщипнул лучину от расплющенной бамбучины в сплетении пола, прикурил, затянулся и выпустил целое облако густого терпкого дыма. Тотчас и глубоко запавшие глаза его, и высокие морщинистые скулы, длинная седая борода с усами утонули в дыму. Он дождался, покуда рассеется дым и уймется зашумевшая было молодежь, и продолжал:

— Почтенный Тхиенг, мой дед по отцу, и отец мой, почтенный Кланг, всегда говорили: кто захочет одолеть француза, пусть отыщет людей кинь и снова соединит клинок меча с рукоятью. Ему уготована будет победа…

Когда он закончил свой рассказ, время уже перевалило за полночь. Птица тяоао кричала в небе: «Тяо ао!.. Тяо ао!..» Где-то на горе Тьылэй рычал тигр. Деревенские старцы все как один отправились на покой. Лишь десятка полтора парней остались в общинном доме и молча сидели вокруг очага. Все так же тихо и неумолчно журчал в ночи ручей Тхиом.

Воды его будут бежать всю ночь напролет и на рассвете вольются в реку Ба, а к полудню добегут, наверно, до деревни славного Ту… Который уж год пошел, как он умер? Почему же никто из бана до сих пор не отправился на поиски людей кинь? Не соединил чудесный меч? Да и где он теперь, этот клинок? Куда подевался? Народ из деревни Конгхоа — и Нуп, и Гип, и дядюшка Па… — многие, всех и не счесть, ходили в Анкхе гнуть спину на француза и видели там людей кинь. Им тоже, как и людям бана, приходилось надрываться на подневольной работе, платить подати французу, точно так же страдать и маяться.

И кто знает, куда задевали они свой клинок? Кто скажет, удастся ли людям без меча славного Ту хоть когда-нибудь сбросить тяжкое, позорное ярмо?.. Лет с двадцать пазад, точнее, в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году, храбрец Ма Транг Лон из племени мнонг взбунтовал против француза чуть не весь округ Лан. Но в конце концов повстанцам пришлось покориться и снова, как прежде, гнуть на француза спину, выплачивать подати. Наверно, и дядюшка Ма Транг Лон не отыскал меч славного Ту…

Даже огонь задумался — опал, съежился. Общинный дом погрузился в безмолвие.

Первым нарушил молчание Зиа.

— Весь рис на полях созрел, — сказал он. — Скоро небось пожалует француз.

Слова его вдруг всполошили всех.

Сип — он сидел поодаль от очага, в полумраке — прихлопнул комара и заговорил, словно обращаясь к самому себе:

— Деревня Баланг — это дверь, а наша деревня Конгхоа — это дом. Месяц назад француз бросил бомбу на Баланг, и тамошний люд покорился ему. Теперь, я думаю, подошла очередь Конгхоа.

Следом заговорил Гип, первый средь здешних парней игрок на рожке; он сидел, закутавшись в одеяло, лицо его не было видно, лишь копна густых волос торчала наружу.

— Скоро лишимся всего — и коров, и поля, — сказал он, протяжно вздыхая. — Пойдем с голодухи в лес копать клуб-пи май. Вряд ли достанется нам созревший рис. Хоть бы небо покарало окаяанного француза за все его злодейства!

Тут встал еще один парень.

— Нет! В этом году убегать не будем! — сказал он громким, рокочущим баском. — Будем драться! Перебьем их, иначе нам не есть своего риса. Деды наши били француза, а мы что, хуже? Вечно убегать, прятаться — нет, так нам не выжить. Погибнет все племя бана, до последнего человека. Вот что нас ждет…

Во рту у него торчала трубка. Рослый, широкий в плечах, да еще закутанный в одеяло, он заслонил весь очаг. Огонь в очаге плясал, и тень стоявшего то вырастала во всю стену, то съеживалась. Глаза его чуть выступали из орбит, от ушей к подбородку тянулась редкая борода.

Гип снова вздохнул, отвечая ему:

— Эх, брат Нуп, с французом нам не сладить. Лучше уйти в лес. Вон деды наши бились с ним — не одолели, пришлось покориться.

Нуп, выдернув трубку изо рта, повернулся к Гипу:

— Это почему же нам его не одолеть?

Взгляд сверкающих глаз Нупа буравил мрак. Гип, и без того сидевший в темном углу, отодвинулся подальше. Там, вдалеке от очага, из подпола ощутимо веяло холодом, пробиравшим и сквозь одеяло. Зип закутался поплотнее и ничего не ответил.

Ньонг, самый старший из собравшихся, подкладывая в огонь хворостины, медленно произнес:

— У француза вон повозки да птицы железные, ружья и малые, и большие. Деды наши его не осилили: пустишь во француза стрелу, а у него и кровь не течет.

Дом наполнился голосами. Один говорит: нет, француз — он такой же, как все, человек, ежели попадешь стрелою, кровь должна течь. Другие знай себе твердят: француз, мол, все равно что из камня или из дерева, это бог небесный. Ему по небу ли, по воде — всюду дорога, и от стрелы у него кровь не прольется. Вон дядюшка Клапг пробовал — стрелял. Птица французская летела тогда над самой деревней; дядюшка Кланг — за самострел и угодил прямо в брюхо: ни тебе кровинки малой, и помереть не померла.

Судили-рядили, покуда не услыхали крик черноперой птицы теобео. Гип все вздыхал и качал головой. Все приняли сторону Гипа и Ньонга. Один только Нуп им не поверил. В большой черной ладони его спряталась чашка не остывшей еще трубки. Глядя на огонь, он сказал, словно обращаясь к самому себе:

— Что ж, посмотрим…

* * *

В ту ночь Лиеу долго не спалось, и она слушала долетавшее откуда-то пение струн кэши, заунывное, точно вой ветра в родомиртовой чаще. Но нет, на кэши играл не Нуп. Его бы игру она тотчас узнала. Заслышишь ее, и неведомая сила так и тянет тебя встать, выйти в поле сажать зеленый рис, взойти на гору и выследить оленя; руки просятся сами ткать полотно, плести корзины — заплечные ли, или ручные; а сердце жаждет любви…

И Нупу не спалось. Наутро он встал пораньше, забросил за спину корзину, взял в руки тесак и сказал матери:

— Наша фляга для соли пуста. Схожу-ка я в Депо, куплю соли. Если француз нагрянет, будем есть хоть овощи с солью — все с голоду не помрем.

— Француз, сыпок, он до смерти не любит нас, людей бана. — Мать не могла отпустить его без наставленья. — Смотри, куда ни пойдешь, держи ухо востро: не слыхать ли его поблизости. Ведь он спит и видит, как бы извести паше племя под корень.

Нупу стало жаль ее. До чего же хотелось ему сказать правду: «Знаете, мама, я иду в Анкхе…» Но он подумал: «Если мать узнает правду, она начнет плакать. А я, как увижу ее слезы, не смогу и шагу ступить. Лучше уж промолчу».

Проходя мимо своего поля, он увидел, какой хороший уродился рис, и его охватила ярость:

— Небо, покарай окаянного француза! У-у, проклятый, из-за тебя мучится моя мать. Пойду разгляжу тебя получше. Нам не сегодня завтра биться смертным боем, и я увижу, как побежит твоя кровь!

II

Сип не ошибся. Француз, ударив по деревне Баланг, отворил пред собою дверь. Он заставил людей из Баланга показать дорогу в Конгхоа; сколько те ни отказывались, как ни упирались, пришлось покориться силе.

В Конгхоа француз нагрянул, когда только собрали рис и кладовые, стоявшие на сваях у каждого поля, были полны зерном до самых крыш. Поутру люди вышли в поле и вдруг слышат: палят ружья. Ну вот! Пришла беда! Француз пожаловал!.. Сперва пальба доносилась издалека, потом зазвучала близко. Приглушенная поначалу, она гремела теперь как гром. Никто не успел ни собрать добро, ни угнать свиней с буйволами, ни прихватить одежду и даже набедренные повязки. Каждая семья — от каждого, как говорится, очага — умудрилась лишь унести по корзине риса да по котлу. Бежали на гору Тьылэй. Мать Нупа тащила на спине младшего сына: и без того сгорбленная, она под пошей своей совсем согнулась. Перепугавшись вконец, она только и захватила из дому горшок с известью для бетеля.

— Эй, Нуп! — крикнула она, увидав своего первенца. — Как хорошо, что ты объявился, сынок. Захвати-ка большую корзину с рисом. Да не мешкай! Быстрее, быстрее! Уж на этот раз дом наверняка сожгут! И свиньи сгинут, и рис! О небо!..

Нуп, примчавшийся из общинного дома, держал в руке самострел, за спиной у него висел колчан со стрелами. Забросив за плечи корзину с рисом, он разом сбежал со ступенек и кинулся на поиски Сипа.

— Сип, — сказал он, найдя приятеля, — отнеси, будь другом, эту корзину в лес, чтоб мать не осталась без риса.

— А ты сам-то что? — спросил Сип.

— Я… я остаюсь, буду драться с французом.

— Нет! — воскликнул Сип. — Ты не сделаешь этого!

Нуп, подставив поближе плечо, перекинул корзину за спину Сипу. Тот глянул в потемневшие от гнева глаза Нупа и понял: всякие уговоры напрасны. Поправив корзину, Сип припустил вслед за соседями.

Мать Нупа, добежав до околицы, обернулась: сына нигде не было видно.

— Эй, Нуп! — закричала она, стеная и плача. — Нуп, где ты?..

Нуп подбежал к ней:

— Идите, идите, мама. Сип отнесет вам на гору рис. Я никуда не уйду, померяюсь силой с французом. Вы идите, а я подстрелю француза, увижу его кровь — и сразу за вами!

Мать — она с того самого дня, как Нуп вернулся из Анкхе, что ни ночь плакала украдкой, — сказала:

— О, сынок, ты, видно, совсем меня не любишь. Зачем обманул меня? Что ты делал в Анкхе? Ведь француз допускает туда только своих прихвостней, а других бросает в тюрьму. Ты-то ведь не перекинулся к французу? Зачем же ходил в Анкхе?

— Ах, мама, — нахмурился Нуп, — и вовсе-то я не перекинулся к французу. Просто хотел разглядеть его поближе. Если уж биться с ним, без этого нельзя. Все высмотрел — и большие ружья, и железных птиц, и повозки. Силища, ничего не скажешь. Но сам француз в точности такой же человек, как и мы. Никакой он не бог. Вот подстрелю его, и поглядим: покажется кровь или пет.

— О горе! — ужаснулась мать, — Да разве тебе одному такое под силу?!

— Ничего, мама. Сперва я попробую, а там за мной пойдет вся деревня…

Француз был уже совсем рядом. И Нуп взял на изготовку свой самострел. Мать взглянула на него и впервые увидела, что он выше ее на целую голову. Нет, стариковским устам не убедить молодое сердце. Вон и лоб у сына высокий и выступает вперед точь-в-точь как у отца — верный признак упрямства. Она вытерла слезы и двинулась вслед за соседями, сказав напоследок Нупу:

— Ты уж, сынок, осмотрись да прикинь все как есть.

* * *

Нуп сидел в общинном доме и ждал. Господин солнце позолотил своими лучами верхушку мангового дерева у околицы, потом, постепенно, и ствол до самых корней. Ружья почти не стреляли больше. Может, француз пошел другой дорогой? Нуп решил выйти к ручью Тхиом — поглядеть, в чем дело. Дорогой он вдруг остановился: что за мерзкий запах? Неужто тигр? Зашуршали мелкие камешки. По спине у него пробежал холодок. Нет, это не тигр. Француз! Это его запах, резкий, как у тигра, Нуп запомнил его в Анкхе. Он отступил на шаг. Ему захотелось вдруг бежать без оглядки. Огляделся: рядом ни дерева, ни куста. Кругом лишь низкий тростник. Нужны непременно привычные деревья, кусты, камни — они укроют от врага, помогут в бою. Нуп стрелой добежал до деревни. Укрылся за стволом манго, присел и, подняв самострел, изготовился. Вот они, французы! Один… Другой… Третий… Четвертый… Десятый… Нуп следил за каждым их движением.

Но они не видели Нупа. Беспокойный взгляд их перебегал с дома на дом, пытался проникнуть в каждую дверь, замирал на каждом дереве, на кустах у лесной опушки. Все казалось им непривычным и странным, они явно побаивались. Нуп решил: пора, надо стрелять. Но вдруг рука, сжимавшая самострел, опустилась. Он вспомнил слова Гипа и снова подумал: прольется ли кровь француза? А если моя стрела не убьет его, мне-то удастся уйти?

Французы, все до единого, забрались в общинный дом. Вскоре оттуда послышались грохот и звон. Наверно, они расколотили вдребезги кувшины с вином. А там пошли крушить все, что попалось под руку. Нупа так и подмывало броситься к общинному дому. Но вдруг из дверей высунулся француз и стал озираться вокруг. Потом он вышел наружу и направился прямиком к манговому дереву, за которым прятался Нуп. Вот он уже близко. Нуп не сводил с француза глаз; только сейчас он почувствовал, как горят у него уши. Француз ничего не подозревал. Самоуверенный и наглый, он шел, выпятив свою волосатую грудь. У него были непривычно светлые глаза и рыжие волосы. Во всей повадке его было что-то звериное. Нуп вспомнил, как он однажды подстрелил тигра. Этот француз — сущий тигр. Теперь он совсем рядом. Еще шаг, и он заметит Нупа. От винтовки его тянуло пороховой гарью. Нуп не видел теперь ничего, кроме его живота.

Фьюить!

Нуп спустил тетиву!

Стрела вонзилась французу прямо в живот. Он застыл на месте. Винтовка выпала у него из рук. И он грохнулся навзничь, заревев, точно раненый буйвол. Французы тотчас высыпали из дому. Их набежала тьма-тьмущая. Самое время уходить. Но Нуп не трогался с места. Нет, он должен увидеть — покажется ли кровь? Он выглянул тайком из-за дерева: француз валялся кверху брюхом, из которого торчала стрела.

Брюхо толстое и белое, как у лягушки. Но крови не было. В чем дело? Почему не видно крови?

Один из французов наклонился над раненым и выдернул стрелу. Ага! Из белого брюха хлынула красная кровь. Она залила весь живот и темным пятном растеклась по земле Конгхоа. Нуп со всех ног кинулся прочь.

— Авансе!.. — заголосили французы, — Авансе!..[6]

Большое ружье пальнуло ему вслед. Бум! — грохнуло справа. Бум!.. Бум! — громыхнуло слева, потом сзади. Пули стаей гнались за ним, посвистывая: тюи-тюи… Но он уже скрылся в чаще. Нуп петлял между деревьями из стороны в сторону. А пули не умели петлять, они летели только прямо, и деревья останавливали их. Листья, срезанные пулями, падали на спину Нупу.

Но вот ружья стали стрелять пореже, а там и вовсе умолкли. Опустился вечер. Птицы уснули. Французы остались в деревне. Нуп углубился в горы, он искал земляков. По сколько ни шел, куда ни сворачивал — нигде ни души. По правую руку — никого не встретил. По левую — никого. Иногда, заслышав шорохи и шум, он думал: вот они. Но следом раздавалось рычанье, и он понимал: там тигр. Усталый вконец, он время от времени валился на землю и, прикорнув у ближайшего дерева, забывался недолгим сном, чувствуя напоследок, как трава холодит разгоряченное лицо. Потом, вздрогнув, просыпался. Нет, разоспишься еще и угодишь тигру в лапы. А если тигр сожрет его, некому будет сказать Гипу, Ньонгу, всем землякам: знайте, стрела и француза ранит до крови, никакой он не бог… Всю ночь шел он по лесу, то ликуя: мол, все же увидел вражью кровь, то гневаясь: еще бы, ведь француз забрал весь рис, пли думая: где-то теперь Лиеу?.. Рассвело, а он все шел; рассеялся утренний туман — он шел и шел. Так добрался он до ручья, имени его Нуп не знал. Вдруг он увидел: там, где ручей выбивался из-под земли, дрожат листья на ветках. Люди! В кустах прятались четверо или пятеро ребятишек… Да, они там, вся деревня. Дети, завидев Нупа, бросились наутек.

— Стойте! Куда вы?! — крикнул он, поднеся воронкой ладони ко рту. — Стойте! Это я, Нуп! Нуп, а вовсе не француз!..

Тут из зарослей выбежали взрослые.

— Эй, Нуп!..

— Да это и вправду он!

— Смотрите, соседи, Нуп вернулся!

— Матушка! Матушка, полно, но плачьте! Вот он ваш Нуп — живой…

— Нуп, а Нуп! Мы, брат, как услыхали пальбу, ну, думаем, нет больше нашего Нупа. Все глаза по тебе выплакали!

Соседи обступили его.

Нуп, улыбаясь, обвел их взглядом, потом поглядел на мать:

— Мама! Земляки!.. Я подстрелил француза, и из раны пролилась кровь! Никакой он не бог… Осилить его можно…

Молодежь зашумела, приступила с расспросами. Только Гип, он стоял позади всех, вздохнул:

— А уста твои, Нуп, не лгут?

Парни, обернувшись, уставились на Гипа. Но тут дядюшка Па, у него от старости все волосы повыпадали, раздвинув стоявших впереди него парней, подошел к Нупу и положил руку ему на плечо.

— Нуп, — сказал он, — отродясь никогда не лгал. Помолчите-ка лучше, пусть он нам все расскажет.

Гип спрятался — с глаз долой — за большим деревом и стоял там один-одинешенек. Долго прислушивался он к шумному говору, пока наконец не услышал голос старого Па:

— Да, Нуп, сказать по правде, здорово ты меня уважил. Но теперь француз будет мстить нашей деревне за убитого, он жаждет крови. Думаю, лучше нам, соседи, уйти от греха подальше.

— Я не хочу уходить, — сказал Нуп. — Лучше нам, молодым, вернуться в Конгхоа. А придет француз — ударим по нему!

Гип глядел на Нупа, широко раскрыв глаза. Нет, он тоже не желал никуда уходить. Он хотел вернуться назад, в деревню Конгхоа: там растет добрый бамбук с тонкостенными стволами, из него выходят отменные торынги; там Гипу любо дудеть на рожке у ручья Тхиом. Да, Гип во всем согласен с Нупом…

* * *

Пять дней подряд деревенский люд идет по горам. Днем они идут. А к ночи Нуп посылает парней рассеяться по скалам и караулить, чтоб ни тигр, ни слон не потревожили сна стариков да женщин с детьми. Старый Па приходит к Нупу каждую ночь. Нуп согласен теперь с его словами: в Конгхоа возвращаться нельзя, мы еще слишком слабы, того и гляди француз вырежет всю деревню.

— Хорошо, пойдем дальше, — говорит Нуп. — Но куда нам идти?

— Ну-ка, прикинь, сколько деревень вернулись и снова гнут спину на француза: Баланг, Конгма, Дета, Нгазио, Харо… Вокруг горы Тьылэй осталось лишь три деревни, куда еще не добрался француз, — Конгка, Ханынг, Конгле. Надо и нашей деревне Конгхоа обосноваться поблизости, с их помощью, глядишь, и выживем.

Дядюшка Па недавно похоронил жену, остался у них маленький сын, которого он таскает теперь на спине.

— Веришь, Нуп, — говорит он, — у меня на сердце то же, что у тебя. Как придем на новое место, сразу сделаю себе самострел. Нагрянет француз, будем драться. Только вот с сыном как быть? Да и стрелок-то теперь из меня никакой. Ты бы мне присоветовал, Нуп, за что взяться. Говори, я все сделаю.

— Хорошо бы уговорить парней наших сделать себе самострелы. Вы человек почтенный, вас всякий послушает.

И старый Па, посадив ребенка за спину, идет говорить с людьми.

Нуп, оставшись один, долго думает. Нет, надо драться с французом, его можно одолеть… Ручей журча бежит у его ног, то прячась во тьме, то мигая светлыми бликами. Вот так и в душе у Нупа тьма и свет все время сменяют друг друга. Всю ночь может он простоять, глядя на ручей, ни на мгновение не сомкнув глаз…

Новую деревню возвели у ручья; отсюда до Конгка полдня ходу. И прожили здесь спокойно один год.

III

Нуп стоял в подполе, у сваи. Звучавший в ночи детский плач болью и гневом отзывался в его сердце. Нуп вспомнил о сыне старого Па. Его звали Тун. Когда жена старого Па умерла и ребенок лишился молока, старый Па стал жевать молодые сочные початки кукурузы и давать эту жвачку сыну. Он укладывал малыша на пол и изо рта в рот осторожно кормил его, беловатый сок кукурузы заливал щеки ребенка и стекал на настил. Расставленные руки его упирались в пол по обе стороны от малыша — ни дать ни взять петух, прикрывает крыльями цыпленка, потерявшего мать; и хоть велики крылья, да нет в них того тепла… Тун рос очень плохо. На лице его, схожем с отцовским, видны были лишь большие карие глаза, печальные и ясные.

«Ах, дядюшка Па, где вы теперь? — думал Нуп. — Тун небось плачет, заходится. Вы утешаете его, а он, бедняга, все зовет маму. Экая напасть!.. Проклятый француз!..»

Сегодня утром француз схватил старого Па, а вместе с ним и Туна.

Месяц назад он нагрянул в деревню Конгле. Дважды уходил в лес тамошний люд, но на сей раз пришлось покориться французу. А нынче поутру он объявился на полях близ Конгхоа.

Нуп в это самое время ходил в Конгка наменять соли. Парни стали бить по французу из самострелов. Но он ответил частым огнем из ружей, и пришлось им разбежаться. Враги схватили старого Па с Туном, сестрицу Он да двух парней — Гунга и Зиа — и увели их в свою крепость.

Под вечер прислали они человека из Конгле объявить во всеуслышание деревне Конгхоа:

— От вашей деревни взято пять заложников. Ежели вся деревня до последнего человека сдастся властям, пятеро заложников будут освобождены. В противном случае они будут казнены.

И вот стоит Нуп, а вокруг земляки: Шунг, Сип, Гип, Зу…

— Слушай, Нуп, — говорит старый Шунг, — я не хочу, чтобы умер дядюшка Па, не хочу, чтобы умер Тун… Хватит, покоримся французу — хоть для вида… Ты слышишь, Нуп?

Стиснув рукой самострел, Нуп натягивает тетиву.

— Нет! — кричит он. — Не покорюсь!

— Значит, ты хочешь смерти всех пятерых?

Он не отвечает. Стиснув зубы, он чувствует: глаза и веки разъедает горечь, словно по ним мазнули стручком перца. Гнев распирает грудь. Почему? Кто скажет? Почему француз все время берет над нами верх? Вон деревня Конгле покорилась. Не сегодня завтра черед Конгка и Ханынга. А куда бежать деревне Конгхоа? Осталась ли еще земля у нашего племени бана?.. Да есть ли он в самом деле у киней, клинок славного Ту? Почему не слыхать, чтоб они бились с французом?..

Так стоит он и думает до полуночи. И лишь когда купа малых звезд[7] останавливается над его головой, он смиряется: ничего не поделать, послушаем дядюшку Шунга. Пусть он и уводит к французу половину деревни — десять семей или, как говорится, очагов. Тогда дядюшка Па с Туном, Он, Гунг и Зиа будут спасены. А остальные десять очагов уйдут вместе с Нупом поближе к деревне Конгка, построят заново дома, понароют вокруг волчьих ям, натыкают в землю шипов да кольев. С Нупом пойдут семьи Лиеу, Зу, Сипа и Гипа…

* * *

Они прожили на новом месте год. Потом француз нагрянул в Конгка и Ханынг. Пришлось обеим деревням покориться. И тамошний люд отправился гнуть спину к французу в крепость Полебонг.

После этого француз собрался выступить на Конгхоа. Деревня всполошилась. Она была как камень посреди потока — со всех четырех сторон вода; как зверь, забежавший в деревню, — со всех четырех сторон люди. Нуп хотел уходить дальше в горы. Но Сип сказал:

— Нету нам больше пути. Куда ни пойдем, всюду француз прибрал к рукам и леса, и горы. И не осталось такого места, где люди бы вместе с нами встали против француза.

…Десять очагов Конгхоа, десять последних вольных семей во всей округе возвращаются нынче в неволю.

Они идут, растянувшись по склонам длинной цепью. Одни несут младенцев, спеленутых широкою перевязью за спиной; другие, с детьми постарше, тащат их на плечах, кто идет, прижав к груди скатанное одеяло, кто силком ведет на веревке свинью. Боль и тоска сжигают нутро, никому не охота перемолвиться и словечком. Они идут туда, где должны будут жить под началом француза.

Перейдя ручей Тхиом, все останавливаются для привала. Нуп идет последним. Он становится на камень посреди ручья, пусть холодные струи обовьются вокруг ног, поднимутся до колен. Детишки, подражая ему, забегают в воду и хохочут. Им, несмышленым, и горя мало. Поживут под французом — намаются. Нуп глядит на них с жалостью, не зная, что и сказать.

Где-то в горах раздается голос торынга. Он похож на гул ветра, когда тот, в самую пору созревания риса, мчится над горными пашнями и, встретив на пути одинокие деревья, ударяется о стволы и гудит раскатисто и протяжно. Он походит на призывный девичий клич, когда в полевом домике уже сварен рис и стряпуха скликает уборщиков к трапезе.

Нет уж, живя под французом, не услышишь пенье торынга. Француз не позволит выжигать леса под просторные пашни, ловить рыбу в ручьях, ходить в лес за дикими клубнями и плодами. Он знает одно: ступай гни спину, строй дорогу, чтоб ему, французу, сподручнее было ходить на людей бана, еде, зиарай, на киней и всех прочих. Некому станет выпалывать сорняки, и они сожрут весь рис на полях. Жди голодухи! Но все одно, француз никого не пустит в лес за клубнями маи. А если кто и умудрится собрать дикого меду, ни капли его не достанется малым детям — все, как есть, отнимет проклятый француз…

Нуп оглядывает земляков: вот они, все сорок, сидят у ручья. Меж ними его мать. Как она поседела! Огненный ком подкатывает к горлу. Нуп пьет воду, потом еще и еще, жар не проходит. Господин солнце сияет высоко в небе, лучи его, отражаясь от воды, слепят глаза.

— Пора, собирайтесь, соседи! — кричит Нуп. — Только сперва я вот что скажу вам: у кого есть добрые кувшины, котлы, браслеты получше, спрячьте их здесь, в лесу, не носите в деревню, на глаза французу. Он, как стервятник, похватает добро, отнимет… Тут все будет в сохранности. Мы — рано ли, поздно ли — все равно уйдем в лес, по пути и прихватим пожитки.

— А когда мы уйдем? — спрашивает Сип.

Нуп отвечает:

— Покуда еще не знаю. Но другого выхода у нас нет. Долго под французом не проживем…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Революция[8], словно великий ветер, донеслась до Тэйнгуена[9] и помчалась по нему — из края в край. Сколько гор облетела она, сколько рек, сколько племен, к которым прежде вроде и не было пути. И они поднялись разом, приветствуя Революцию, как приветствуют и встречают рассвет.

В деревню Конгхоа весть о Революции пришла ясным, солнечным утром. Рис только что созрел. Молодежь и женщины, как велит обычай бана, валили бамбук, обдирали лыко, плели веревки и потом, связав их воедино, тянули длинное вервие от полей до самой деревни, чтобы рис без труда отыскал дорогу к дому. Нуп и Лиеу — они поженились недавно и впервые сообща работали в поле — тоже привязывали веревку к вбитому в землю колу, как вдруг услыхали за спиной чей-то топот. Обернулись и видят: это бежит Кхыу, что из Баланга.

— Что там стряслось?! — крикнул Нуп, — Небось японец нагрянул, гонит людей на работу. Придется опять уходить в лес, оставлять рис в поле…

Еще в третьем месяце[10] японец ворвался в Анкхе и разбил француза[11]. Сперва люди бана решили: японец — он и впрямь хорош. Деревня Конгхоа снялась с места, отведенного ей французом, и воротилась восвояси. Потом и сам француз спрятался в Конгхоа. Тогда Нуп спустился в Анкхе и позвал японцев — пусть прогонят француза. Француз бежал, а Нупу досталось пять брошенных винтовок и патроны — несколько ящиков. Он обрадовался, но потом, охваченный смутными опасениями, все спрятал. Вскоре кто-то из деревни Детунг донес японцу, и тот, нагрянув в Конгхоа, потребовал: сдать оружие! Винтовки пришлось отдать, но, вручая их незваным гостям, Нуп сказал: «Патронов у нас нет…»

А потом вместе со старым Па, дядюшкой Шунгом и Сипом унес ящики в лес и доверил их верной страже — деревьям и скалам.

Деревенский люд давно уже стал приглядываться к японцу; так ли уж он хорош? Нуп постарался во всем разобраться и объявил:

— Нет, земляки, в японце на самом деле ничего хорошего нет. И родом он не отсюда, а из какой-то дальней страны. Француз на работу его не гнал, не брал с него подати. В поле японец не трудится, ест наш рис. Просидит здесь подольше, станет точь-в-точь как француз.

Народ в Конгхоа встревожился.

Вот и теперь, видя, как Кхыу бежит со всех ног и, тяжко дыша открытым ртом, кричит: «Нуп! Эй, Нуп!..», Нуп подумал: «Все! Японец сел нам на шею вместо француза…»

Кхыу остановился. Он глядел на Нупа и Лиеу, ухватясь за ветки придорожного кустарника, лицо его заливал пот, изо рта вместе с хриплой одышкой вырвалось:

— Нет!.. Нет, не японец!.. Не японец… Слушайте… Наши, наши разбили и француза и японца!.. Взяли Конгтум, Плейку[12], Анкхе!..

— Это правда? — спросил Нуп, широко раскрыв глаза.

И, не дожидаясь ответа, бросил корзину, бросил тесак на дорогу и побежал с этой вестью к дядюшке Па.

— Эй! Эй! — кричал он. — Француз разбит!.. Японец разбит!.. Наши… Наши земляки одолели и француза, и японца!

Соседи, побросав колья с веревками, сбежались, обступили Нупа:

— Что, правда?

— Да так ли это?

— Кто тебе сказал?

А дядюшка Па спросил:

— Как зовут человека, одолевшего француза и японца?

— Неужто нашли меч? — спросил дядюшка Шунг.

Кхыу и сам ничего толком не знал. Такой разговор услыхал он в деревне Детунг — и весь сказ.

— Говорят, — припомнил он только, — будто человек, одолевший француза и японца, уже стар, с бородой…

Кто принял его слова на веру, кто усомнился; вся деревня шумела и спорила. Ночью Нуп погасил в доме огонь, улегся, закрыл глаза и вдруг увидал старика с бородой. Где он, этот человек? Как умудрился осилить разом и француза, и японца? Небось раньше и сам гнул на них спину, а теперь вот как-то разбил и того, и другого? Не счесть, сколько набралось у Нупа вопросов, да только кого тут расспросишь.

Дней через пять поднялся в деревню вестник из Баланга.

— Человек, одолевший француза и японца, — сказал он, — сейчас в Анкхе. Он зовет пятерых от каждой деревни спуститься туда поговорить с ним. Концы здесь, у нас в горах, длинные, ему самому все деревни не обойти, не объясниться с людьми.

Деревня Конгхоа собралась и решила:

— Да, надо! Надо спуститься в Анкхе и повидать старика с бородой. Пусть дядюшка Па выберет ходоков.

Старый Па встал и начал выкликать людей по именам:

— Дядюшка Шринг!..

Нуп, протиснувшись сквозь толпу, стал впереди и следил за каждым движением губ старого Па. Легкий ветер шевелил нити стариковой бороды.

— Где дядюшка Шринг? — спросил Па.

— Здесь, здесь я!

— Матушка На!.. Сестра Кхон!.. Брат Ньюнг!..

Нуп, привстав на носки, шагнул вперед и кашлянул. Но старый Па по-прежнему не замечал его. Перебирая пальцами жидкую бороду, Па улыбнулся:

— Ну вот, уже четверо… да я в придачу. Будет ровно пять.

У Нупа глаза налились кровью, расталкивая соседей, он добрался до дядюшки Па и спросил:

— Почему не взяли меня в ходоки?

— А тебе самому и невдомек? — Старый Па понизил голос. — Нет, Нуп, тебе никак нельзя идти с нами. Кто знает, впрямь ли тот старец хороший человек. А ну как он схватит тебя?

— Сам-то вы идете…

Старик усмехнулся, сощурясь:

— Ну, я другое дело. Стар уже, вот и пойду разведаю все сперва. Пусть похватают нас, стариков. Ты, Нуп, нужнее здесь, в деревне…

Прошло два дня, и ходоки вернулись — все пятеро. Соседи собрались, приступили с расспросами:

— Что, видели старика?

— Нет, самого старика не видели. Зато повидали пропасть народу — и киней, и наших горцев. Столько всего говорено было — до конца и не поймешь. С виду все вроде хорошие люди. Через десять дней в Анкхе праздник, приглашают по два человека от каждой деревни.

Нуп толком так ничего и не понял. Только разгорячился, растревожился. Десять дней спустя он вместе с дядюшкой Па пустился в дорогу. День в одни конец, ночь там, день обратно. Теперь все стало ясно.

…Нуп поднимается на крыльцо общинного дома — пусть все его услышат. Он в одной лишь набедренной повязке. Лиеу, с трудом пробираясь в толпе, видит, как солнечные блики играют на его мускулистой груди. Солнце светит прямо ему в глаза, затененные бровями; блестят обнаженные в улыбке зубы. Ах, как он статен, силен, красив!

— Раньше наша деревня Конгхоа в одиночку билась с французом, — говорит Нуп, — и потому мы терпели всегда неудачи. Но теперь, узнали мы, вся страна — и бана, и еде, и зиарай, и кини с мнонгами, как один человек, поднялись на француза. Он уже побежден. Вся наша земля в руках соотечественников. Пришла независимость.

— Независимость, какая она? — спрашивают люди.

Глаза Нупа снова загораются на солнце. Он улыбается:

— Независимость значит вот что: никто больше не будет гнуть спину на француза и платить ему подати, хочешь работать в поле — ступай, хочешь охотиться — охоться, надумаешь промышлять пчелиный мед и воск — иди в лес. Спускайся, когда душе угодно, на равнину, выменивай у киней соль, тканье, топоры с тесаками. Нет больше нужды скрываться в лесных чащах.

— О-о, вот это да!..

— Радость-то какая!..

— Кто помогал раньше нам, людям бана, биться с французом? — продолжал Нуп, — Никто!.. А теперь нам шлют подмогу дядюшка Хо[13] и Правительство.

— Ну а старца с бородой видели? — спрашивают опять люди.

— Нет, не видали покуда. Старец с бородой и есть дядюшка Хо!

— Дядюшка Хо — оп кто? — спрашивают люди. — Наш земляк или чужеземец?

— Земляк нам, свой человек.

— Да, здорово!..

— А как это он умудрился одолеть врага?..

Тут уж ни Нуп, ни старый Па ничего не могут ответить. Им известно одно: дядюшка Хо — он во всем знает толк: поле ль вспахать, чтить ли стариков, пестовать детей, любить ли родную землю.

— Ладно, сейчас-то он где? В Анкхе?

— Нет, в Акхе его нету. Он далеко отсюда. Говорят, будто в Ханое.

Да, никто в деревне не знает, где он есть, этот самый Ханой. Все зацокали языками.

— Видать, далеко!..

— А жаль, не живет он поблизости. Хоть одним бы глазком глянуть.

— Та-ак, а дядюшка Правительство, он где? И в каких годах?

— Правительство, — говорит старый Па, — вовсе и не дядюшка. Это не один человек, а много-много людей.

Но люди не понимают, что же такое Правительство. Тогда берется за дело Нуп:

— В Правительстве много людей и все — наши земляки: бана, еде, кини, мнонги, седанги… Они сообща заправляют делами по всей стране, а французу с японцем власти не дают.

Люди радуются, смеются:

— Здорово, а!

— Вот она, независимость!..

Нуп говорит соседям: пора отправляться в лес за добром, припрятанным по пещерам и зарослям. Гип принес из леса свой рожок дингнам и задудел: «Е-е-е… уан! уан! уан!..» И пошло веселье в деревне почище даже, чем в тот день, когда впервые едят новый рис, или в год богатого урожая.

А Нуп все не может забыть время, проведенное в Анкхе. Вспоминает, как встал тогда и обратился к народу человек из племени кинь, а за ним другой, из горцев, сказал свое слово. За спиною у них высилось красное знамя, а на нем была нарисована желтая звезда…

На улицах, куда ни пойдешь, всюду толпы. Нуп видел одни черноволосые головы да красные флаги. Киней и горцев — великое множество, и впервые на памяти Нупа они шли все вместе, держась за руки, и шумели, точно река Ба в своем порожистом русле. Каждый говорил, говорил без умолку — тут тебе и язык бана, и еде, и киней, и седангов, — люди не понимали друг друга, но всем было весело, вольготно…

А Нуп все ломает себе голову: что же за человек дядюшка Хо? Откуда у него эдакий ум и силища? Вон его, Нупа, деревня поднялась против француза, да все одно похожа была на мелкий ручей, бегущий по старому высокому лесу — течет, течет, а куда? Того и гляди иссякнет. Зато нынче — хвала дядюшке Хо — Нуп знает: страна его велика и обширна, ручьев в ней не счесть, и все они, устремись по пути, указанному дядюшкой Хо, слились в единый поток, он ширится день ото дня. А француз, солдаты его — как шаткие камни в русле потока, вода неудержимо несется меж ними — где им удержать ее бег.

Только вот Нуп никак не может представить себе дядюшку Хо: каков он с виду? Наверно, похож на славного богатыря Ту.

* * *

Через полмесяца люди в деревне Конгхоа все же увидели дядюшку Хо, правда, не воочию, а на портрете. Он глядел на них с бумажного листа. И еще они повидали человека дядюшки Хо — он прислал его сюда в горы поговорить с земляками. Человека этого звали брат Партиец. Выходец из киней, он едва изъяснялся на языке бана, но помогал себе губами, глазами, кивал головой, размахивал руками, даже ногами дрыгал, и люди, смеявшиеся от души, прекрасно его понимали. Нуп, ходивший всегда и повсюду за ним следом, прежде других понимал его речи и пересказывал их землякам на языке бана.

В один из дней брат Партиец сказал: надо, мол, избрать председателя — это все одно, что деревенский староста, и командира, чтоб было кому возглавить народ и отразить врага. Француз — он вовсе не собирается уходить отсюда и не сегодня завтра надумает снова захватить нашу землю. Ведь так и тигр: заберется, бывает, в деревню, прогонят его, а он непременно явится опять.

Но земляки заартачились:

— Нет уж! Нагрянет враг, будем биться все до единого. Выжигать лес, корчевать пни, поднимать новь тоже выйдем все как один. К чему нам старосты с начальниками? Это француз ставил их собирать подати да гнать людей на работы. А теперь не на кого гнуть спину, некому и налоги платить!

Брат Партиец стоял на своем, но его никто не слушал. Даже Нуп недоуменно качал головой:

— И я. брат Партиец, против выборов. Теперь в Конгхоа каждому ведомо: одолеть француза с японцем удалось лишь сообща, всем миром, и никто не захочет стать начальником.

В тот вечер Партиец завел разговор по душам с Нупом и старым Па. Он свернул цигарку, послюнив край бумажки, склеил ее и, зажав между пальцами, вдруг заговорил. Слова лились друг за дружкой, он даже забыл прикурить:

— Что бить французов надо всем до единого — это правильно. Выжигать лес, пахать тоже надо всем вместе. Но должен быть человек, который бы руководил людьми, присматривал за ходом дел. Только тогда, слышишь, Нуп, и выйдет толк. Нас-то много, любой, кого ни возьми, ненавидит французов, но без командира каждый будет биться по-своему, врозь, и враг нас осилит. Наши — председатель ли, командир ли — не чета прежним начальникам. Те и делать-то ничего не делали, знай себе драли глотку да колотили всех подряд. Люди, которых мы поставим, не зря зовутся руководителями. Они ведь и сами трудятся, только работа у них спорится получше, чем у прочих. Бранного слова от них не услышишь, а о побоях и говорить нечего…

Нуп слушал его до ночи, покуда всего не понял. А потом начал сам объяснять все землякам, поговорил с каждым, никого не забыл. И люди согласились — никто не подвел — выбрать дядюшку Па старостой. А Нупа — кто, как не он, ненавидел француза и дрался с ним — выбрали командиром ополчения. Много чего еще объяснил Нупу брат Партиец. Пусть Нуп ненавидит француза всей душою и готов биться с ним, но главное — поднять на борьбу народ, и ты должен научиться ходить из дома в дом, из деревни в деревню и убеждать людей. Нуп захотел было идти по деревням вместе с братом Партийцем, но тот собрался уже вниз, на равнину, где жили кипи. На прощанье он сказал Нупу: «Скоро сюда придут солдаты дядюшки Хо». Нуп все ждал и ждал их, но солдаты не шли. И сам брат Партиец тоже не появлялся. Поди разберись, что случилось?..

Но вот однажды послышалась стрельба — сперва в стороне Конгтума, потом где-то возле Плейку и, наконец, у Мангзианга. Нуп вместе с Сипом и Шрипом отправились к большой дороге[14] взглянуть, что произошло. Оказалось: французы сражаются с нашими — и тех и других не счесть. А вечером наши проходили через Конгхоа. Люди расспросили их и узнали: это и есть солдаты дядюшки Хо. Бойцы несли с собою раненых. Они не в силах были говорить, но не стонали, не жаловались. Только женщины Конгхоа плакали, понимая, как страдают раненые. Рис, увы, еще не созрел, нечем было угостить солдат. Нуп отнес им корзину кукурузных початков. Следом за ним потянулись и другие со всякою снедью. Никто из солдат не говорил на языке бана. Попрощавшись, бойцы тотчас двинулись дальше…

На другой день ружья стреляли редко. Прошел слух, что француз взял Анкхе…

С тех пор стрельбы и вовсе не было слышно. Француз обосновался в Анкхе, потом поставил солдат в крепостях Хатам, Мангзианг, Тонанг, Полебонг — он сидел теперь со всех четырех сторон. Вскоре француз истребовал людей — отбывать трудовую повинность. Со временем и Депо, и Демо, и Дета с Балангом, Конгми, Конгзианг и Конгма — все окрестные деревни смирились, выставили рабочую силу. Лишь Конгхоа воспротивилась, не послала ни единого человека.

Старый Па спрашивал Нупа:

— Отчего это прежде, когда все вокруг соглашались вернуться и работать на француза, ты, сколько ни противился, как камень посреди потока, в конце концов и сам согласился, пошел? А теперь, хоть все снова согласны, идти ни за что не хочешь?

— Темный я раньше был человек, — отвечал Нуп. — А теперь знаю: есть в Ханое у нас дядюшка Хо, он руководит всеми. Знаю: не в одиночку Конгхоа бьется с французом. Научился я и говорить с людьми, убеждать их. Ты в Конгхоа председатель, я — командир ополчения, значит, мы первыми должны встать против француза. Мы осилим его, вот увидишь. И дело это недолгое… Отобьем, а там и дождемся солдат дядюшки Хо.

Они ждали месяц, и два, и три. Пошел четвертый месяц, по-прежнему ничего. Нуп держал совет со стариками, и они порешили: как прежде ловушки с кольями да шипами вокруг лесных пашен против кабанов ладили, так и нынче поставить их против француза — только почаще. Француз, он тот же вепрь — травит посевы, рушит поля.

* * *

Лишь когда дождались нового риса, поднялся в деревню человек от дядюшки Хо. Брат Партиец на этот раз был другой. Низкорослый, в серой рубашке и штанах, сам выходец из киней, он говорил и на языке бана; звали его Кэм.

Дядюшка Хо, сказал Кэм, в настоящее время тоже бьется с французом поблизости от Ханоя. И в Сайгоне дерутся с французом. По всей стране, куда ни глянь, идет война.

Поселился Кэм в доме у Нупа.

На ночь они улеглись рядом. Студеный ветер со свистом задувал сквозь щели в стене. Мать Нупа время от времени вставала и, подбросив в огонь сухого хворосту, присаживалась у огня погреть свои старые руки. Она слышала, как Кэм с Нупом все толкуют о чем-то вполголоса, угомонились они лишь с первыми петухами. Ей очень хотелось узнать, откуда Кэм родом, живы ль его родители, такие же ли у них там поля на склонах?.. Уж не сын ли он часом самого дядюшки Хо?

Нуп тоже не мог заснуть. Впервые в его доме ночевал человек из племени кинь. Он прислушивался к дыханию Кэма; тому была явно тесновата его одежда, и грудь выпирала из рубахи наружу. Кини, они, наверно, все до единого встречались с дядюшкой Хо, думал Нуп, это у него прошли они такую прекрасную выучку… В каких краях был прежде Кэм? Откуда он так хорошо знает язык бана?

— Кэм, — спросил он, — а вы, кини, разговариваете и на языке бана?

— Откуда ты взял? — засмеялся Кэм. — Я научился говорить по-вашему в Конгтуме.

— Так ты был в Конгтуме?

— Ага, почти четыре года. Мы с друзьями боролись против французов. Меня арестовали и посадили там в тюрьму.

— Выходит, кини и раньше дрались с французом?

— А то нет. Бедняки — что кини, что горцы — всегда выступали против французов. Но, покуда не было дядюшки Хо, мы не могли их осилить. Благодаря ему мы победили…

Нуп, широко раскрыв глаза, смотрел в темноту. Угли в очаге медленно тлели, казалось, огонь совсем догорает. Но тут он подобрался по хворостине к толстому сухому сучку и выплюнул вверх сноп красных искр; потом они, одна за другой, приземлились и погасли. Нупу, однако, чудилось, будто во тьме все еще вздымаются яркие искры, и нет им числа.

— Кэм, — спросил Нуп, — а дядюшка Хо, он откуда? Что он за человек?

— Его еще в молодые годы французы бросили в тюрьму. Но он бежал и обошел всю страну, поднимая народ против французов и японцев.

Нуп очень долго лежал молча. Слыша размеренное дыхание Кэма, он решил: «Все, спит…» Но, не в силах сдержаться, спросил снова:

— Ты не спишь, Кэм?.. Вот что скажи: когда дядюшка Хо посылал тебя сюда, в горы, он передал что-нибудь нам, людям бана?

Кэм ответил не сразу:

— Еще бы. Дядюшка Хо передал привет народу бана и сказал: пусть люди бана знают, французы опять замышляют прибрать к рукам всю нашу страну, как раньше. Но теперь другие времена. Им никогда не завоевать нас. Наша страна поднимается вся, от края до края, и мы разобьем врага наголову… Вот так-то, Нуп, только разбить французов будет нелегко. Пока еще они сильнее нас. Нам придется воевать долгие дни, месяцы, годы. Но мы здесь в своей стране, и в долгие годы войны родная земля, родимые реки день ото дня будут нам все более мощной опорой и помощью. А французы… Их страна далеко отсюда, с каждым годом они будут терять силу, их ждет неминуемый разгром. Долгая война связана с огромными трудностями. Французы привыкли жить вольготно, лишенья и тяготы им не по плечу, а мы, мы должны все вынести. Вынесем все, преодолеем и победим…

Кэм вдруг поднялся и сел. Нуп тотчас уселся рядом. Где-то запел петух.

— Знаешь, Нуп, — продолжал Кэм, — если нам предстоит воевать долго, годы и годы, нужно жалеть и любить друг друга. Меж нами теперь нет места ненависти и вражде. Больше прежнего надо трудиться, выжигать леса, поднимать новь; пусть будет больше земли, больше риса, люди должны быть сыты. Надо сплотить народ. Мы добьемся независимости во что бы то ни стало.

Так проговорили они до рассвета. Эту ночь Нуп запомнил на всю жизнь…

* * *

С того дня как Кэм поднялся сюда, в горы, Нуп все время был рядом с ним. Случалось, они не приходили домой к полудню, иногда не возвращались и на ночь. Мать Нупа, оставив им поесть, сидела и ждала их. Приходили они усталые. Перекусят, бывало, наскоро, и мать, дождавшись, пока Кэм уснет, спрашивала сына:

— Где ты был?

— Да где только не был — в Баланге, Талунге, в Депо и Конгзианге…

— Зачем ты ходил туда?

— Говорил с людьми, как будем драться с французом.

— Здесь-то, в своей деревне, тебе под силу биться с французом, — обеспокоясь, говорила мать. — Но уговаривать народ по другим деревням… Мал еще, как говорится, роток, никто тебя слушать не станет.

Он глядел на нее с улыбкой:

— Меня, мама, Кэм научил. Поговорю с людьми раз, другой. Беседовать-то часто приходится.

И впрямь, Нуп говорил с людьми много и говорил не зря. В Конгхоа все, кто помоложе, согласились вступить в молодежный отряд, чтобы бить француза. Под началом у Нупа было теперь пятьдесят человек. Все они собрались в общинном доме. Отряд поделили на десятки — у каждой свой командир. Главным над всеми был Нуп. Потом вся деревня принялась мастерить колья, шипы для ловушек и самострелы. Нуп, обойдя дом за домом, уговорил людей очистить от леса и распахать сообща большое поле: рисом, что уродится на нем, можно будет прокормить отряд во время боевых действий. А Кэм, как и все, обернув вокруг бедер повязку и взяв тесак, валил вместе с людьми бана деревья, жег валежник, обламывал кукурузные початки. Работали с песнями. Гип подыгрывал на рожке. Кэм тоже выучился играть на рожке. Гип обучал его, а Кэм в свою очередь научил Гипа песням киней. Тот привязался к Кэму и старался не отходить от него ни на шаг…

Вечером, когда Нуп с Кэмом вернулись домой, мать Нупа собрала им поесть, потом уселась напротив Кэма и долго глядела на него.

— Сынок, а дом-то у тебя есть? — спросила она па-конец.

Он улыбнулся:

— Есть, конечно.

— И родители есть?

— Само собою.

— Уж не дядюшка ли Хо доводится себе отцом?

— Внизу, на равнине, все мои соплеменники — и стар и мал — называют дядюшку Хо своим отцом. А родные мои отец с матерью, тоже из киней, оба уже старенькие.

Мать Нупа, замолчав, глядела на него. Ветер шевелил ее седые волосы, освещенные пламенем очага. Глаза матери влажно блестели.

— Хороший ты человек, сынок, — сказала она. — Жаль мне тебя, от твоего дома до нас, видать, далеко. Через сколько же гор перевалил ты! Пришлось небось перебираться и через реку Ба, а в ней крокодилы… Живешь ты с нами на здешних кручах, вон и лес выжигать да пахать Научился, и корзины плести, привык к нашей пище. А скучаешь ли по своим полям и ручьям? По отцу с матерью?

Он посмотрел на нее с нежностью и волнением:

— Очень скучаю! Но когда дядюшка Хо призвал народ воевать с французом, я понял: нет, дома мне не усидеть. И отец с матерью знали: будут тосковать без меня, но, услыхав призыв дядюшки Хо, отпустили. Французы — мы у себя зовем их «тэй»[15] — жестоки и коварны. Если не дать им отпор, не прогнать прочь, всем нам житья не будет.

Мать взглянула на Нупа. Как он вырос и возмужал! И глаза светятся ярче прежнего. Даже говоря с нею, он подкреплял слова сноп движеньями сильных, жилистых рук, они то вздымались кверху, то падали вниз резко и сильно, точно острые камни, брошенные в воду.

— Я, — сказал он, — хочу быть как Кэм. Ведь и до меня дошел призыв дядюшки Хо…

Она и обрадовалась, и растревожилась. И пошла искать Лиеу — невестка день ото дня становилась ей ближе и милее.

* * *

Мать гневалась на Нупа целых два дня. И началось-то все с пустяка. В Конгхоа пришли солдаты дядюшки Хо — целый отряд, командира их звали Зунг. Нуп пошел с ними провожатым к крепости Полебонг (на военном языке она называлась фортом) — разведать получше все подступы и пути. Потом он ходил туда с ними опять. Солдаты успешно атаковали форт. Нуп, от радости не чуя под собою ног, примчался домой и закричал с порога:

— Мама, вы только послушайте!.. Пятнадцать французов полегли, как один!

— И дался тебе этот француз! — рассердилась она. — Я разве спрашивала, сколько их там подохло? Хоть бы всех его солдат перебили до единого. А наших-то, наших убитых и словечком не вспомнил. Француз, выходит, тебе дороже!..

Уж чего только не говорил он ей в свое оправданье, она и слушать не пожелала. Через два дня бойцы Зунга вернулись, и мать сменила гнев на милость.

Такой радости, как в день возвращенья отряда, деревня еще не знала. Соседи, правда, поначалу робели: у француза ведь были точно такие же ружья, и они стреляли в людей бана. Сперва, кроме Нупа и дядюшки Па, никто не смел подойти к солдатам. Потом Тун, сынишка старого Па, бочком подобрался поближе и уставился на винтовки. Ему было без малого двенадцать лет, и слыл он в деревне первейшим озорником. Глаза у него были отцовские — темно-карие, чуть раскосые, а нос торчал кверху. Видя, как он поглаживает приклад винтовки, солдаты заговорили с ним, показали, куда вставляется патрон и откуда вылетает пуля. Он сразу подружился с ними. Соседи сперва глядели на них издалека, потом подошли ближе. Туи бежал вокруг вприпрыжку, пересчитывая солдат. Но считать он умел лишь до десяти и потому, взяв за руку старого Па, сообщил:

— Отец, а отец! Солдат ровно десять…

Тут все расхохотались, и солдаты, конечно, тоже. Робость земляков перед ними как-то сама собою прошла.

Отряд остался в деревне. Солдаты помогали соседям: пестами толкли в ступах зерно, кормили свиней, варили рис, плели корзины — плоские и глубокие. Время от времени они уходили атаковать форты в Закпо, Мангзианге, Азынге. Походы эти были удачны, и все радовались. Деревенские парни ходили следом за солдатами и учились целиться из винтовок. Гип и Сип поднялись в горы за ящиками с патронами, припрятанными еще с той поры, когда японец разбил француза, принесли их и отдали солдатам. Детвора, покрутившись дней пять около солдат, научилась петь песню «Хо Ши Мин». А взрослые, бросив на педелю все работы в поле, отправились далеко в горы, нарубили там самых больших деревьев, нарезали тростнику и построили солдатам пять длинных домов для жилья и пять закрывавшихся наглухо складов. Нуп, как и в юные годы, во всяком деле был впереди. Земляки следовали его примеру, работа у них спорилась.

— Эх, — говорили они друг другу, — для солдат не то что десять, а и все двадцать дней отработать не жаль!

Нуп все мечтал: хорошо, если бы отряд остался здесь насовсем. Пусть убедится народ: страна наша сильна, и все в ней идет правильно. То-то было бы здорово!

…Но счастливые дни, как вода в речке Датхоа, текут очень быстро. В конце сорок восьмого года солдаты ушли. Поднимется кто из деревенских на гору и видит: все пять домов стоят по-прежнему, а солдат как не бывало; вокруг очагов не счесть, только ни в одном нет огня — экая жалость! Дядюшка Шунг объявил командира отряда Зунга своим приемным сыном. Теперь, когда Зунг ушел вместе с бойцами, дядюшка, бедный, постарел еще больше. А женщины, взявшись толочь рис, опускали тесаные песты в те же ступы, в которых недавно солдаты обрушали рис для всей деревни — сильные удары их стесали края ступ, выдолбленных из пестрящей полосками твердой древесины. И женщинам, глядя на щербатые края ступ, хотелось плакать.

Нуп после ухода солдат проснулся в полночь, привстал и пошарил рукой по циновке — Кэма с ним рядом не было. Он вдруг почувствовал холод. Пришлось подняться и разжечь огонь в очаге. Протянув к огню руки, он грелся; потом, поглядев на свои ладони, опять вспомнил Кэма. Когда Нуп проводил его до ручья, Кэм взял Нупа за руки и сказал:

— Ты теперь остаешься здесь от Партии вместо меня. Не забывай заветов дядюшки Хо: выжигайте лес, возделывайте новые поля, сплачивайтесь воедино, сколько бы времени ни прошло, боритесь, бейтесь с врагом. Знайте, солдаты вернутся во что бы то ни стало, и мы все равно разобьем французов. Наша страна завоюет независимость…

Наутро, прежде чем идти в поле, народ собрался в общинном доме. Нуп встал первым.

— Раз уж и Кэм, и солдаты ушли, надо нам поскорее готовиться к бою с французом. Как узнает, что отряда здесь больше нет, сразу небось нагрянет. Теперь каждый день перед выходом в поле парни с луками будут обходить округу — смотреть, не заявился ль француз. Народ пойдет в поле после возвращения дозора. Знайте, солдаты вернутся во что бы то ни стало. А пока, дожидаясь их, нароем побольше волчьих ям с кольями и шипами, поставим ловушки…

Все разошлись, в деревне остался лишь маленький Тун. Он уселся на солнце у общинного дома. Над ним роилась мошкара, летали жуки, но мальчуган не отгонял их. Он вспоминал песню про дядюшку Хо.

II

Раскаленное солнце точно огнем заливает леса и гору Тьылэй. Почти вся вода в ручьях попряталась, и людям, чтоб отыскать ее, приходится сдвигать и отбрасывать камни. А поля, казалось, вот-вот воспламенятся. Рис поникает все ниже, почти все зерна в колосках пустые.

Вдобавок еще начался соляной голод. В который дом ни войди, повсюду соль из глиняных горшков съедена до последней крупицы. В горшки эти теперь наливают воду, она, настоявшись за ночь, делается солоноватой, и ею сдабривают рис. Но со временем вода перестает быть соленой. Дети плачут:

— Мама, а мама! Дай соли…

И матери плачут тоже. Кожа у всех стала иссиня-бледной. С девичьих щек сошел румянец. От недостатка соли двое стариков начали задыхаться и не могли есть, их все время рвало. Потом они умерли…

Нуп, обессилев, присел на камень; раза три или четыре хотел он подняться, но ноги его не слушались. Долго глядел он на яркий солнечный свет, и теперь все вокруг казалось ему желтым. Потом взор его заволокло туманом, и он вообще перестал видеть. Его так и тянуло улечься на спину, забыться. Но он, собрав все силы, пытался разлепить веки. Вроде открыл уже их, только на самом деле глаза все еще были закрыты, и видел он лишь сплошную красную пелену. Потом ее сменил безжизненный белый цвет. Он снова, напрягши силы, попробовал встать — беда, ноги совсем как чужие. Случалось, приступы соляного голода стихали, становилось полегче; по сегодня хворь навалилась и не отпускала, казалось, ей не будет конца. Он наелся досыта, но чудилось, будто живот его пуст, лютый голод терзал Нупа. Вот она, смерть!' Кто-то вонзил бамбуковое острие в самое его путро! Адская боль раздирала кишки, словно их резали на куски… О небо! Если его так скрутила хворь, каково же малым детям да старикам с женщинами?!

Когда он был совсем еще мал, дядюшка Тхиенг поднял восстание против француза, вся деревня Конгхоа ушла в горы, и целый год пришлось землякам обходиться без соли. Нуп и тогда маялся от соляного голода. Люди стали похожи на привидения, их трясло, словно листья на тонкой ветке, шатало словно былинки на ветру. С тех пор миновал не один десяток лет, а соляного голода больше не было. Раньше хоть и запрещал француз торговать солью, все же удавалось по горным тропам спускаться на равнину и покупать ее у киней. Но теперь, когда Кэм и Зунг с солдатами ушли, француз обложил деревню со всех сторон: куда ни пойдешь, всюду укрепления, дозоры, засады, не осталось ни тропы, ни дороги, по которой бы можно было спуститься за солью. Прочие же деревни — Валапг, Дета, Копгми, Конгма, Конгзианг, Харо… они согласились гнуть спину на француза, и им продали соль. Француз понаставил везде управителей да начальников, опять обложил всех податью. Потом он велел подонку Тю Ру, волостному начальнику из деревни Део, обойти все окрестные селенья.

— Больно ул; в Конгхоа народ твердолобый! — объявлял он во всеуслышанье. — Велено никому не давать этим упрямцам соли. Узнаю, что кто-то нарушил запрет, сразу скажу французу. Перебьет всю деревню за милую душу. А бунтовщики, увидите сами, без соли быстро образумятся.

Речи эти дошли до Конгхоа — будто на каждого выплеснули по черпаку холодной воды. Деревня взбудоражилась. Тем временем француз стал рыскать вокруг Конгхоа. Ослабевшие от соляного голода парни из молодежного отряда не смогли отогнать его, бежали, а двое, Конг и Нинь, попали в лапы к карателям. Обоих бросили в тюрьму в Хатаме. А в Конгхоа явился человек, посланный французом, и предложил народу сдаться…

Всю ночь Нуп не мог заснуть. Звонко гудели комары. Слышно было, как буйвол, привязанный к свае в подполе, обмахивался хвостом. Стоило Нупу смежить веки, и перед ним тотчас являлись Нинь и Конг. Он открывал глаза, и слезы начинали душить его. В поле среди деревенских парней Нинь и Конг всегда были первыми работниками. Экая напасть! Как выручить их?

Соседи одолевали Нупа и дядюшку Па одним и тем же вопросом:

— Ну, что скажете, председатель, и ты, командир? Так и бросим Конга с Нинем на произвол судьбы?

Матери обоих все время плакали. Сердце Нупа разрывалось от жалости. Но что было делать? Может, чтобы спасти их, стоит и уступить? Послать людей на работы, платить подати? Нет, невозможно. Покоримся — потом погибнем все до единого. Ну, а этих двоих уже не вернуть. Чертов француз! Взять бы самострелы да и напасть на него…

Нуп вспомнил Кэма. Где же солдаты и партийцы! Почему не приходят? А дядюшка Хо — в Ханое ли он еще? Знает ли, что деревня Конгхоа по-прежнему бьется с французом?

Буйвол снова начал обмахиваться хвостом, отгоняя гудевшее комарье. Заплакал малыш: у матери — она давно не ела соли — пропало молоко. Полночь, а он все плачет… Да разве тут уснешь! Нуп встал и вышел за дверь. Он глянул на небо, в вышине мерцали госпожи звезды. Луны не было.

— Ты куда это, сынок?

— И вы, мама, не спите? Пойду отыщу дядюшку Па, обсудим, как выручить Ниия и Конга.

Старый Па тоже не спал.

— Ничего не поделаешь, Нуп, — сказал он, — придется, видно, идти гнуть спину на француза.

— Нет, ни за что! Вернемся — нам конец… Француз, он знает: деревня Конгхоа кормила солдат, построила им дома, склады, да вдобавок еще сама взялась за оружие. Там нас бросят в тюрьму и перережут всех до единого.

Но пятеро близких родичей Ниня и Конга, не послушавшись Нупа, тайком ушли и сдались французу. Их не было три дня и три ночи, на четвертый день вернулись лишь трое. Они стенали и плакали в голос. И вскоре вместе с ними плакала вся деревня.

— Солдаты французские, — рассказали они, — схватили ножи, отрезали нашим носы и уши, рубили руки. Четверых убили — Ниня и Конга тоже, а мы, перепуганные насмерть, чудом улизнули, и вот — вернулись домой.

Нуп, крепко зажмурясь, пытался сдержать слезы, но они сочились из глаз и бежали по мокрым щекам.

— Я ли не предупреждал вас, — произнес он наконец, — сдаться французу — верная гибель.

…А сейчас Нуп сидит на валуне. Он вспоминает Ниня с Конгом, вспоминает Она и Нгая. Где-то лежат их кости? Умерли безносыми, безрукими!

Ярость душит его. Он хватает самострел, вскакивает, ноги больше не дрожат. Сорвав с дерева лист, он сует его в рот и жует, покуда не пронимает горечь. Надо идти к людям и бить, бить француза! Разве не говорил Кэм: «Если француз пришел сюда с винтовкой, чтоб убивать нас и захватить нашу землю, нам остается одно — взять копья, секиры, самострелы, в бою отвоевать свою землю. Другого пути нет!..» Нуп идет собирать народ. Проклятый француз, откуда ты взялся?! Зачем явился сюда? Зачем отнимаешь землю бана, убиваешь людей бана, не даешь им обзавестись ни солью, ни платьем, ни доброю пашней?!

* * *

— Неужто людям Конгхоа бросать и эту деревню?

— Да, оставляем ее.

— Куда же теперь бежать?

— Уйдем на гору Тьылэй. Вот где не счесть крутых ущелий, глубоких пещер, высоких скал, вековых деревьев. Там и поставим жилье. А нагрянет француз — отобьемся…

Нуп не договорил еще, а из сотен ртов, вот уже три месяца не ведавших вкуса соли, вырвались слова возражения, несогласия; в поднявшейся шумихе и голосов-то не различить.

— …Как, бросить землю предков?!

— Куда, куда нам еще идти?

— Да, без соли-то каково? У тебя вон, Нуп, ноги крепкие, тебе и кручи нипочем. А мои ноги без соли ослабли, на гору не влезть.

— Останемся здесь — и весь сказ! Никуда не пойдем…

Заплакали, заголосили малые дети.

— Ну а с детьми что делать? Тоже в горы тащить? Там мы их и похороним…

— Соли бы! Соли… Без нее ох как худо! А тут еще идти куда-то…

— Нет уж, хватит! — выкрикнул чей-то сиплый голос. — Давайте вернемся, покоримся французу. Он нам и соли даст.

Все вмиг умолкли. Потом снова поднялся шум. Теперь уж и вовсе было ничего не разобрать.

— …Что такое?! Кто, кто это сказал?

— Значит, снова гнуть спину?!

— А ну повтори!..

Не понять было, кто сболтнул такое. Сказал — и затерялся в кипящей толпе.

Нуп глянул на дядюшку Па. Еще поутру старый Па соглашался с ним: да, мол, надо, надо бежать на гору Тьылэй, ставить там новую деревню. Но теперь старик вместе со всеми качал лысой головой.

— Нет уж… Нет… Без соли!.. Соли-то нет, а Нуп…

— Да и небо не велит уходить… — затряс головою следом старый Шунг.

Теперь один лишь Сип держал сторону Нупа. Протолкавшись сквозь толпу, он стал рядом с Нупом. Тот положил руку ему на плечо. Нуп знал, кто выкрикнул только что предательские слова — это Унг. Ему после смерти отца досталось немалое богатство: чуть ли не семьдесят медных котлов да четырнадцать буйволов. Он, само собою, не посмеет уйти в горы, а уж биться с французом и подавно. Прахом тогда пойдет все его добро. Кто потащит по кручам котлы? Кто поведет скот?..

Вокруг кричали и плакали дети, требуя соли; старухи бранили заводил, сманивавших народ с насиженных мест; молодежь честила Нупа почем зря: он-де кругом не прав. Наконец все разошлись — каждый в свою сторону.

Мать Нупа с невесткою поднялись по ступенькам в дом. Солнечный свет падал на пол вокруг очага. Сквозь дыры в крыше — шириною в две-три ладони — синело небо. Мать, выдрав из кровли пучок тростника, вздохнула:

— Этак съедим всю крышу.

Лиеу взяла тростник, подожгла его и бросила в фаянсовую миску. Мигом догорев, он свернулся дугой и рассыпался кучкой грязноватого, белесого пепла. Мать с невесткой и сыном уселись вокруг миски и, макая в пепел вареные клубни май, принялись за еду. Вот уж который месяц деревня Конгхоа ела пепел вместо соли. Был он горьковатый и терпкий на вкус, дурно пах. Глотнешь, и угольки застревают в горле. Но вкусом он слегка напоминал соль. Сперва на приправу шла жженая солома со стерни, но потом распробовали — старый тростник с крыш повкуснее. И высокие крыши оседали все ниже. Со временем их, глядишь, и впрямь съедят подчистую.

Не доев свою долю клубней, Нуп молча встал и вышел за дверь. Мать поглядела ему вслед, потом перевела взгляд на Лиеу. Стемнело, а Нупа все не было. Он обходил дома, каждую семью. И всюду повторял одни и те же слова:

— Да, тяжко есть пепел, невмоготу. По себе знаю. Но эта мука лишь на наш с вами век. А соль французская поперек горла станет и нам, и детям нашим, и внукам. Им-то будет потяжелее нашего.

Теперь, когда разговор шел в каждом доме с глазу на глаз, никто не противился, не спорил. Нуп уже скажет последнее слово, а люди все силятся проглотить кусок, сдобренный пеплом, тужатся, и кровь ударяет им в лицо.

Так ходил он и говорил с людьми три дня подряд. На второй день присоединились к нему дядюшка Па и Сип, на третий примкнул и старый Шунг.

На четвертый день собрался деревенский сход. Дядюшка Па встал и сказал:

— Нуп у всех у вас побывал, выложил все как есть. Теперь одни хотят уйти отсюда с Нупом и со мною, а деревню сжечь и подыскать новое место на горе Тьылэй. Земля там повыше и поспокойнее, поставим деревню за каменными кручами. Отобьемся, если что, от француза, а там и дождемся соли от дядюшки Хо. Другие захотели вернуться на старые места, поселиться кто в Баланге да в Конгми, кто в Дета или Талунге. Они согласны работать на француза. Что ж, кто пойдет на гору Тьылэй?

Молчанье. Малая птаха фи, присев на крышу общинного дома, с изумленьем уставилась на людей, потом, испугавшись чего-то, вспорхнула и улетела.

Медленно поднялась изможденная старческая рука с костлявыми, длинными, точно сухие хворостины пальцами: дядюшка Шунг. Еще кто-то поднял смуглую мускулистую руку: Сип.

— Я знаю, Нуп прав, — медленно, устало произнес старый Шунг. — В горах будет ох как трудно, зато на душе полегчает. Покориться? Гнуть спину на француза?! Нет уж, тогда не видать нам ни Зунга, ни Кэма, ни солдат дядюшки Хо… Деревня Конгхоа не покорится никогда…

Трое, четверо, пятеро, шестеро… Уже шестеро подняли руки: прибавились сестрица Зиеу, старый Шринг, брат Ханг, сестрица Зу… Рук становилось все больше — белых и тонких, крепких и смуглых. Одна самая маленькая рука старалась подняться повыше, но то и дело терялась меж руками побольше да покрепче, множившимися с каждым мгновеньем. Маленькую ладошку тянул кверху Тун.

Потом разом прозвучали голоса:

— Мы идем с Пупом!

Нуп сосчитал — всего девяносто человек. Остальные сорок не подняли рук. Эти завтра разойдутся по деревням и будут гнуть спину на француза.

* * *

Девяносто человек. Впереди идет старый Па. Люди несут топоры, тесаки, рис, кое-что из одежды. Поднявшись по кручам до лощины у горы Тьылэй, все как один останавливаются и глядят вниз. Там, у подножия, горит, охваченная огнем, деревня Конгхоа. Это они своими руками подожгли ее уходя.

— Эй, огонь! Проглоти поживей всю деревню, чтоб француз и носа сюда не сунул!..

Темнеет. Они выходят к ручью.

— Этому ручью, — говорят деревенские старики, — имя Бопгпра. Место доброе, само небо велит ставить здесь дома. Отсюда и француза углядишь еще издалека. Продержимся, отобьемся.

Люди, сняв из-за плеч корзины, опускают их наземь. Нуп стоит и глядит туда, где осталась старая деревня. Вечерний ветер доносит пряный запах дикого овоща банло, к нему примешан привычный дух вспаханной влажной земли с полей, протянувшихся вдоль речки Датхоа. Сам не ведая толком отчего, Нуп чувствует вдруг, как на глаза набегают слезы и скатываются из уголков век, огибая заострившиеся от соляного голода, обожженные солнцем скулы. Нуп понимает: сегодня тот самый день, когда деревня Конгхоа начинает настоящую борьбу с французом, впереди ее ждут тяготы и лишенья. Девяносто человек, ушедших с Нупом, сожгли свои старые жилища и поднялись по кручам сюда, в горы. Нет, прежде он не любил, как должно, свою деревню, не делал для нее все, что в его силах. Отныне он станет любить ее еще крепче, сделает больше.

III

По ночам, когда льют проливные дожди и ярится ветер, старый Шунг разжигает огонь в общинном доме и, усевшись у очага, рассказывает подросткам и малым детям всяческие истории о горах и лесах, о небе и земле, о водах и реках. Нет, не мертвы они и не бездушны. В урочную пору являют доброту и щедрость. Горный лес дает мед и древесину, что идет на возведение домов; ручьи поят водою, кормят рыбой. Вода, утомясь от стремнин и порогов, останавливается передохнуть у пристаней, осененных большими деревьями, обретая прозрачность; сядешь на камень, погрузишь в нее ноги, и растечется по телу приятная прохлада. А ветер — что твой добрый молодец — потеребит рис, насытится, а там возьмет самострел и — на охоту в лес: то мчится, то крадется тайком, выглядывает из-за каждого дерева — как бы зверь не услышал его, не скрылся. Только камни ленивы, лежат себе круглый год на одном месте, и никуда их не влечет…

Но бывает, небо с землею разгневаются, неведомо даже на что. Вода поднимается, ревет, бурлит в старых руслах, а иной раз бежит прямиком по полям, вырывает с корнем и уносит рис и даже вековые деревья, увлекает за собой и топит людей, отдавая всю добычу могучей реке Ба. Ветер, рыча как тигр, мчит с горы на гору, повергая наземь все, что ни встретится на пути, ломает деревья в четыре и в пять обхватов, сносит дома, валит людей. Но страшнее всего гнев камня. Разъяренные камни грохочут, бегут…

Мальчишкой еще, лет семи или восьми, Нуп видел однажды бегущие камни. Вот уж напасть! Всю ночь перед тем бушевали ветер с водою. На заре они вроде утихли. Ветер, усталый, умерил свой бег. Дождь сеялся все мельче и реже. И тут ни с того ни с сего самая огромная глыба на вершине Тьылэй разгневалась, разъярилась. Сперва она отбросила прочь лежавшие у ее пог пласты земли. Потом, покачнувшись, вдруг перевернулась и ринулась вниз по склону. Мчалась она быстро, за нею никому было не угнаться. Ломала и валила наземь преграждавшие путь деревья. Встретив зверя, сшибала каменным кулаком, и тот оставался лежать распластанной мертвой тушей. А если ей попадались на дороге другие глыбы и камни — друзья ее и детеныши, она, подтолкнув их, увлекала вслед за собою. С грохотом и ревом они бежали и прыгали позади нее. Когда все кончилось, леса и горы стенали и содрогались. Земля, красным прахом взметнувшаяся ввысь, слепила взор. Люди, крича от ужаса, попрятались в домах.

— Эй! Эй! — окликали их умудренные жизнью деревенские старцы. — Это камни! Камни бегут!.. В домах от них не спрячешься! Бегите скорее к ручью!..

Люди притаились по берегам ручья, похолодевшие от страха, дрожащие, как в ознобе. Дети, что поменьше, падали в беспамятстве наземь.

А камни, достигнув подножия, не мчались больше толпой, сломя голову. Врассыпную запрыгали они по деревне. Один, грохоча, вломился в общинный дом и перебил вдребезги посуду для винопития. Другой влетел в стоявший на поле амбар, разворотил стены, вышвырнул прочь снесенный туда рис. А напоследок отставшие камни бросились в ручей, подняв столбы пены и брызг… И улеглись там, не желая сдвинуться с места, подставив бока ползучему мху — пусть взбирается на них и зеленеет. Счастье еще, в тот раз ни один камень не угодил в человека; погибло лишь пять буйволов, восемь свиней да четыре курицы…

Месяц прошел, как поставили деревню у берега Бонгпра, расчистили от леса землю под посевы, и Нуп отправился осмотреться получше в здешних горах, отыскать место, где будет удобнее встретить француза. Он взобрался по крутому склону ущелья, где путь преграждали отвесные выступы скал. Теперь, когда не было соли, подъем утомлял вдвое против обычного: дух захватывало, и колени тряслись — вот-вот развалятся. Из последних сил добрался он до камня, укрытого прохладною тенью, и присел отдохнуть, глядя вниз с крутизны. Тут на память ему пришел рассказ старого Шунга о камнях.

— Все равно, ведь камни-то эти — порожденья родной земли! Мы должны рассказать им все, пусть разгневаются на француза, уж тогда мы его одолеем.

Нуп, выбрав камень побольше, подтащил его к краю ущелья, от усталости и напряжения у него потемнело в глазах. Он разжал руки, и камень помчался вниз к подножию, следуя извивам проторенной старой тропы, подпрыгивая и переваливаясь с боку на бок.

— Все ясно! Теперь французу конец.

Слазив в ущелье, Нуп почувствовал вроде прилив сил и даже развеселился. За едою кусок, сдобренный пеплом, не становился больше колом в горле. Он отыскал Сипа, и они, выйдя вдвоем за околицу, подошли к краю обрыва и глянули вниз. Вдоль лощины меж высокими горами бежал ручей Бонгпра. Дальше по склонам расстилался зеленый лес, и ему не видно было конца и края.

— Натаскаем сюда камни, — сказал Нуп, — и сложим в кучу. Француз начнет подниматься в гору, а мы столкнем их с обрыва. Они полетят вниз и — хочешь не хочешь — разнесут на куски вражьи головы.

Вечером обсудили все это с деревенскими стариками, старики дали свое согласие. Спросили людей помоложе, и те согласились. На другой день Нуп с парнями отправились в горы, нарубили бамбук, сплели из него широченную прочную циновку. Из лиан свили четыре толстых каната — четыре тяжа. Натаскали больших камней — какие с человечью голову, а какие и с добрую свинью, побросали на циновку, перекинули канаты через ветки высокого дерева у истока Бонгпра, подтянули циновку с камнями повыше да и завязали тяжи. Так она и повисла над ручьем. А к самому краю циновки привязали веревку подлиннее. Нуп спрятался в кустах, держа конец веревки, потом дернул ее изо всех сил. Циновка наклонилась набок, камни, подталкивая друг дружку, выпрыгнули наружу и с шумом ринулись вниз по ущелью. На испытанья камнемета собралась вся деревня. Видя такую удачу, люди закричали:

— Вот это да!..

— Ну, французу теперь не вернуться восвояси, не видать отца с матерью!..

— Нет, коли так, люди бана непременно дождутся соли дядюшки Хо!..

Сделав первый камнемет, деревенский люд усердней прежнего стал острить колья, ладить луки-самострелы. Торную тропу оставили для каменной лавины, а по бокам склоны сплошь утыкали острыми бамбуковыми кольями да шипами. Девяносто жителей Конгхоа — у всех, кого ни возьми, глаза воспалены, щеки ввалились, — девяносто жителей Конгхоа, неотступно выполняя замысел Нупа, укрепляли новую свою деревню в Бонгпра. Дело нужное, иначе не дождаться им соли от дядюшки Хо.

* * *

В четвертом месяце в Бонгпра случилось важное событие: Лиеу родила своего первенца. Нуп в этот день ушел к ручью промышлять рыбу. Услыхав новость от соседей, он, позабыв лежавший на камне тесак, кинулся к дому.

«На кого он похож? — думал Нуп, — На отца или на мать?»

Ноги сами торопились — быстрее, быстрее… Добежав до дома, он, не успев еще подняться по лесенке, услыхал плач младенца и обрадовался чуть не до слез. Он взял сына за руку: ладонь его была большая и черная, а у сына — крохотная, белая. Глядя на белую ладошку, он смеялся и повторял:

— О! Какая маленькая, какая маленькая!

Да, видел он, сын похож на него, но чем похож, понять не мог.

— Хорошо! Очень хорошо! Когда он подрастет, страна наша станет небось повеселей, чем нынче. И соли будет вдоволь…

С утра Нуп не пошел расчищать поле, остался дома с сыном. Но во второй половине дня пришел на делянку и дотемна рубил заросли. А когда огляделся, почудилось, будто бок о бок с ним махали тесаками еще двое: иначе б ему столько не наработать.

На полях выжигали порубленные заросли, готовились высаживать рис. Хорошо, что солнышко пригревает. Выгорит прежняя поросль без остатка, остынет зола, а там, в конце четвертого месяца, пора и рис сажать. Хорошо бы еще следующий, пятый, выдался дождливым. Рис, если поначалу пройдут дожди, поднимется высокий, с крепким зерном. В девятом месяце он поспеет — отдыхай себе, ходи на охоту, развлекайся до третьего месяца следующего года; а там — начинай все сначала.

Но как-то ночью, в самом начале четвертого месяца, с неба обрушился ливень. Заголосили лягушки. Вода в ручье поднялась и затопила напрочь береговые камни. Птицы нигде не находили себе пропитанья. Люди, забившись в дома, поглядывали на небо; приготовленные плетенки с семенами отодвинуты в сторону, в глазах у людей тревога, лица пожелтели.

— Небо наслало на нас голод!..

Лишь через пять дней кончился дождь. Народ сразу вышел проведать поля. Все кончено! На только что выжженных участках пробились, напоенные ранними дождями, ростки кустов и трав и захватили всю землю — некуда высадить даже зернышко риса. Потом пригляделись: на делянках, где побольше камней, дикая поросль стояла не так густо, и можно было еще высадить хоть немного риса да кукурузы. Но там, где камней мало, места для посева не осталось: всюду торчали крепкие, как гвозди, ростки. Эти делянки придется бросить. Во всей деревне двадцать очагов — двадцать семей. Расчищено было тридцать делянок, теперь двадцать из них пропали; осталось десять — и самых худших. Были еще делянки под хлопком, но на нем даже не завязались плоды, листья опали, и он засох.

С девятого месяца в деревне Конгхоа начался голод. Прежде других голод наведался в дом Гипа, первого в деревне бездельника.

— Гип, — говорили соседи, — лепив как камень.

И если кто отлынивал от работы, его укоряли:

— Ну, ты — сущий Гип!

В одиннадцатом и двенадцатом, в первом и во втором месяцах народ промышлял рыбу и охотился на оленей. Гипу нравилось ходить вместе со всеми — возьмет рожок и знай себе дудит. Потом, с третьего по девятый месяц, люди работают в поле. Но Гип и тогда то сидел у ручья, ловя рыбу, то хаживал в горы за оленем. Выбранит мать его на чем свет стоит — он, глядишь, отправится в поле, да только, как придет, усядется и глазеет по сторонам, с девушками болтает, а не то на рожке задудит.

— Ты что же, и сам дудкой стал? — выходила из себя мать.

А он в ответ улыбается, зубы скалит.

Гип и пел прекрасно, и играл. Но вот уже и в годы вошел, а жены все себе не сыскал.

— За него выйдешь — оба с голоду помрем, и он, и я, — говорили девушки. — А будут дети — и им конец!..

Вот Гип и оголодал первым. Сидит печальный, понурый. Но идти в горы — копать ли корни май, искать ли дикие овощи: все хоть какое-то подспорье — он не хотел. И одолжаться ни у кого в деревне не желал: стыд заел.

— Ты случаем не голодаешь? — спрашивал Нуп.

— Нет, не голодаю пока, — отвечал он. — Просто устал.

— Да отчего уставать-то?

— Сам не знаю, — протяжно вздыхал Гип.

Глаза его, и прежде чуть выпуклые, вовсе вылезли из орбит, словно торчали из глубоких черных провалов. Волосы стояли торчком.

Нуп спрашивал дважды и трижды.

— Нет, — твердил в ответ Гип, — не голодаю!.. Не знаю!..

Во всей деревне только в доме у Нупа да у старого Па, у сестрицы Зу и у дядюшки Шунга еще оставался рис — этак на месяц, на два.

— Надо бы подкормить Гипа, — говорил Нуп матери. — Очень уж он изголодался.

— Кукуруза-то созреет еще месяцев через шесть, — отвечала мать, косясь на невестку. — Отдашь ему рис, чем прикажешь потом кормить Лиеу и сына твоего, Хэ Ру?

Нуп сидел, глядя на сына, и сокрушался. Дядюшка Хо учил получше обрабатывать землю, есть досыта — иначе француза не одолеть. Видно, плохо возделал я поле, не исполнил наказа дядюшки Хо. А он услышит, что деревня Конгхоа голодает, — очень небось огорчится. И ведь целых четыре делянки расчистил в этом году. Но небо послало дожди до срока. Тут уж ничего не поделаешь. Можно было бы пораньше начать работы, опередить дожди, да старцы деревенские не велят. Мол, нарушим сроки, и небо нашлет моровое поветрие. Так теперь вот небо послало голод. Как тут быть?

Сам Нуп ел одни лишь дикие овощи да ростки бамбука. Пусть Лиеу и мать варят себе рис да едят, сдобрив пеплом. Ему ли бояться голода. Но он тревожился: не пришлось бы голодать Лиеу с матерью и маленькому Хэ Ру.

— Ладно, — сказал он, — как ни крути, а надо подкормить Гипа. Нам, того и гляди, с французом воевать, нельзя, чтобы люди помирали с голоду. Через денек-другой схожу в лес, накопаю клубней май, овощей диких соберу — чем не еда.

— А почему ты не поговоришь с Типом? — спросила мать. — Пусть сам нароет клубней, овощей соберет и ест.

— Изголодался он, где уж тут по лесам ходить. Вот подкормим его, скоро и сам пойдет в лес. Научу клубни копать.

Нуп отнес Гипу четыре горшка с зерном…

А голод день ото дня все усиливался. В деревне по целым дням ни души. Соседи — все до единого — собьются по трое, по четверо и уходят в лес искать клубни май, дикие овощи, съедобные листья. В прежние годы голод еще можно было выносить. Но нынче, без соли, вся эта зелень не лезет в горло. Да и ближайший лес оскудел: едва ли не все клубни вырыты из земли, овощи, листья съедобные сорваны. Изволь теперь отправляйся в дальние леса, да и там, бывает, нечего взять, кроме зеленых побегов бамбука.

Рис в доме у Нупа — запаса его должно было хватить на два месяца — через месяц почти иссяк, ведь он делился зерном не только с Гипом, но и с другими голодными, помогал малым детям. А тут еще мать наелась с голоду лесных трав и едва не померла. Лиеу, голодной, ослабевшей, невмочь стало даже носить за спиною сына. А он все плакал и плакал…

Но вот что больше всего тревожило Нупа: молодые парни, ослабев от голода, и вовсе не ходят в лес искать пищу; давно пустует караульная вышка на вершине горы. И пришлось Нупу со старым Па весь остаток своего риса отдать голодным парням. А те, набравшись сил, снова стали обходить дозором луки-самострелы, частоколы, камнемет. На караульную вышку Нуп взбирался теперь самолично и сидел там весь день, наблюдая, не подходит ли оттуда француз. Маленький Тун — он очень привязался к Нупу — тоже карабкался на гору и усаживался на вышке. Так и сидели они рядышком и глядели вниз, туда, где у подножия, поблескивая на солнце, змеилась речка Датхоа.

— Вон там была раньше наша деревня, — Нуп указывал пальцем на лежавшую у подножия низину. — Видишь? Там, где зеленеет тростник.

— А когда мы вернемся туда? — спрашивал Тун.

— Когда станем посильней, чем сейчас… Да, ждать еще долго, Тун.

* * *

В двенадцатом месяце хлынули проливные дожди. Деревья падают и падают в лесу, из-за валежника не стало ни троп, ни дорог. Ручей, сбившись с пути, неприглядный и мутный, скачет с уступа на уступ. Дни стоят ненастные. Набедренные повязки парней, юбки у девушек истрепались вконец. Вот и приходится парням стягивать волокнами лиан свои повязки, чтоб ветер вовсе не изодрал и не унес их. Девушки тоже латают волокнами лиан лохмотья юбок, но они все одно расползаются, и при ходьбе изволь ладонью прикрывать дыры спереди и сзади. Девушки, нашедшие суженых, парни, влюбленные в девушек, не смеют встречаться друг с дружкой, стыдясь надетой на них рвани. Нет ни единой иглы, а без них как починить платье. Прежде, чтобы купить иглы, ходили к киням вниз, на равнину; теперь туда ходу нет, не стало и игл.

А дождь все льет, и ветер не унимается.

Откуда ни возьмись нагрянули лютые холода. Лица людей посинели от стужи. У малых детей даже дух занимало, чтоб отогреть их, жгли огонь в очагах. Каково было Нупу видеть все это! Он отыскал старого Шунга и спросил:

— Скажите, дядюшка, ведь когда-то, давным-давно, люди бана носили одежду?

— Ясное дело.

— Но чем ее шили?

Старый Шунг думал очень долго. Потом встал, шагнул в угол комнаты, долго шарил там, наконец достал кусок стальной проволоки длиною в пядь и поднес поближе к огню.

— Когда-то люди бана затачивали один конец ее на камне, а в другом пробивали ушко. Вдевай себе нитку и шей.

— Ушко-то чем пробивали?

Прикрыв глаза, старый Шунг задумался:

— Чем пробивали, говоришь?..

Оп снова подошел к очагу и принялся разгребать золу, перебирая ее пальцами, пока не извлек на свет маленькое шило.

— Только ведь, Нуп, и раньше во всей деревне лишь один умелец мастерил иглы. Дело-то больно мудреное. А сам он давно умер.

— Как же нам быть?

Долго размышлял Нуп. Потом взял старого Шунга за руку.

— Ничего, дядюшка, осилим. Сделаем.

— Кто сделает? Кто?

— Да я сам возьмусь. Попробую. Поможете завтра мне, ладно?

— Э-э… — заколебался старик. — Ты попробуй, а я, так и быть, погляжу. Но говорю наперед: дело мудреное, трудное.

На другой день старый Шунг с Нупом от зари до зари пробивали ушко в отрезке проволоки чуть побольше мизинца; а вся раздобытая ими проволока была длиною с две широко распростертых руки. Но, как бы там ни было, к вечеру оказалась готова первая игла.

Женщины передавали иглы Нупа из рук в руки по всей деревне. Не прошло и недели, а девушки, нашедшие суженых, и парни, влюбленные в девушек, уже не чураясь друг дружки, ходили вместе копать корни май да собирать лесные овощи. Дети малые в заштопанной, залатанной одежде согрелись, синие губы их порозовели…

Но голод — голод по-прежнему тяжкой черной тучей висел над здешними лесами и горами. А француз рыскал вокруг, и внизу, у подножия, громыхали выстрелы.

В первом месяце голод стал мучительней прежнего. От людей, казалось, остались только одни глаза. Приходилось карабкаться к самым вершинам — там еще попадались корни май, ростки бамбука и съедобные листья. Но уходить далеко могли лишь те, что посильнее. Слабые лежали пластом, дожидаясь смерти. Деревня совсем обезлюдела — вокруг домов лишь солнечный свет да стаи мошкары и жуков. Малец по имени Нгыт — отца его, Она, в прошлом году убил француз — остался теперь круглым сиротою: мать его померла от болезни. Он голодал уж которую неделю, ноги подкашивались — не дойти ему было до леса, не нарвать съедобных листьев. Он лежал ничком на земле и объедал траву, точно бык или буйвол. От травы его рвало, рот стал совсем зеленым. Жить ему, видно, оставалось недолго. Соседи жалели его, но никто не отважился поделиться с ним последним куском; во всех домах царил голод, как тут прокормишь лишний рот.

Однажды вечером Лиеу — она, понурясь, сидела в углу с сыном на руках — вдруг увидала в дверях мужа, тащившего на спине полуживого Нгыта. Она плотно прикрыла веки, и слезы ручьем побежали из глаз.

— Лиеу, — через силу улыбнулся Нуп, — ты кормишь одного сына, я буду кормить другого. Через денек-другой схожу накопаю для него клубней май.

Мать и Лиеу плакали, горестно качая головами. Мать, сгорбясь, вышла, вернулась с охапкою хвороста, опустив ее на пол у двери, уселась сверху и, насупясь, поглядела на сына:

— Думаешь, ты сумеешь прокормить жену с сыном, уберечь от смерти?

Тот сидел, тихонько поглаживая прядку волос на лбу Нгыта.

— Лх, мама, — ответил он, — ведь отца мальчонки убил француз, не бросать же его на произвол судьбы.

Прошел день, наступил другой, и тут пришла весть: деревня Талунг, как и Конгхоа, бежала от француза, осела на обратном склоне горы Тьылэй и теперь тоже голодает. Только народ тамошний не поставил ни частоколов, ни ловушек, не зная и не ведая, как это сделать. Нуп, бросив дом, пошел искать деревню Талунг.

— Надо все растолковать, показать им, — говорил он. — Не сегодня завтра нагрянет француз, похватает их и угонит к себе. А обе деревни, их и наша, — большая сила, французу тут несдобровать.

Вернувшись, Нуп долго стоял у двери, не смея войти в дом. Мало того, что он не может прокормить мать и Лиеу, вон еще сколько задал им хлопот. Как быть? Но мать заметила его и позвала:

— Эй, Нуп! Иди поешь похлебки из зелени…

Он присел, взял на руки сына.

— Что Нгыт? — спросил он у матери. — Не полегчало ему?

Мать и рта не раскрыла.

— Ему уже лучше, — ответила Лиеу. — Поел овощей.

Нгыт заснул, свернувшись в углу. Мать взяла свое одеяло и укрыла его. А сама, сев у очага, протянула костлявые руки к огню. Было холодно, огонь порою лизал ей пальцы, но она ничего не замечала. Отрешенно уставясь глазами в огонь, она спросила негромко, словно обращалась к себе самой:

— Ну что, народ там, в Талунге, научился ставить ловушки и частоколы?

— Да, научился, мама…

Лишь когда отходили ко сну, она вдруг спросила снова:

— Послушай, Нуп, ты в последние дни не видел Лу? Он жив еще?

Лу — так звали малолетнего сына Ниня, француз порешил его вместе с Оном, отцом Нгыта. Нуп — он совсем уж было улегся — встал, подошел к очагу и присел у огня.

— Я, мама, сговорился с дядюшкой Па, он взял Лу к себе, чтобы подкормить его. И про Туя, помнишь, Конгов малец, есть у меня договор с дядюшкой Шрингом…

Никогда еще Нуп не испытывал такой нежности к матери, как сегодня.

* * *

Голод усилился — дальше некуда, и тут француз нагрянул в Бонгпра. Нуп, на беду, услал людей посильнее в горы набрать лесных овощей для тех, кто совсем ослаб. В деревне оставался всего десяток парней. О приближенье француза узнали лишь, когда он, дойдя до деревенских полей, стал палить из ружей. И народ успел только, поддерживая один другого, разбежаться но лесу. Лиеу и Нуп, который нес малыша, спрятались у ручья. Второпях Нуп позабыл взять самострел…

В полдень снова загромыхало. Ну, решили все, опять началась стрельба. Мать и Лиеу с ребенком побежали прятаться в расщелине между скал. Нуп забрался на самый высокий утес и стоял на вершине, вглядываясь в даль. Потом вдруг спрыгнул вниз, схватил тесак, не сказав ни слова, перескочил через ручей и ринулся к деревне.

— Куда ты?! — кричала Лиеу. — Там ведь француз бьет из ружей! А у тебя и самострела-то нет!..

Но он был уже далеко. У Лиеу потекли слезы, с ребенком за спиной она поднялась на береговой уступ — хоть глянуть мужу вслед. В той стороне клубился густой багровый дым, по небу метались языки пламени.

— Все кончено! — крикнул кто-то. — Француз сжег деревню Бонгпра!

* * *

Девяносто человек снова уходят в горы, растянувшись долгой цепочкой. Ветер бросает сухие желтые листья в висящие за спиной у них корзины. Мелкая птаха пороток, привычная птица родимых мест, кричит не умолкая. О чем кричишь ты, крылатая хозяюшка здешних земель и вод, и горных чащоб? Видишь, какая на нас свалилась беда? Теперь уж придется нам голыми руками валить вековые деревья, расчищать землю под пашни! Перстами выкапывать из-под земли корни май! Зубами перегрызать буйволовы шкуры… Сердце сжигает ненависть к французу. Он, окаянный, сущий зверь! Пришел и спалил деревню. А перед тем обшарил каждый дом и унес все топоры, тесаки, копья, секиры. Только у Нупа в доме взял девятнадцать топоров да тесаков. Знает, проклятый, как мы, бана, дорожим железом. Ведь его только и купишь, что у киней внизу, на равнине. И то, окаянный, знает: нам без железа не жить. Не вырубить лес, не промыслить оленя или косулю. Он хочет уморить народ бана лютой смертью — всех до последнего человека!..

Старый Па идет впереди с заостренным бамбуковым колом в руке. Усталость тяжким бременем согнула его плечи. Но он знай себе поет, чтобы не удручались уста и открылся выход сжигавшему душу гневу. Поет на мотив привычной песни, которую издревле положено петь, собирая первые баклажапы. Только слова сочинил, подходящие к случаю:

Нет уж, нет, француз проклятый!

Ты просчитался! Ты просчитался!

Ты взял весь рис мой,

Ты взял всю кукурузу мою,

Ты взял все железо мое,

Ты хотел, чтоб я умер раньше тебя.

Нет уж, нет, француз проклятый!

Ты просчитался! Ты просчитался!

Еще поглядим — я умру раньше тебя

или ты умрешь первым?..

Песня старого Па звучит низковато и неторопливо, но она разжигает пламя в девяноста сердцах. И сердце Нупа тоже раскалено. Девяносто человек идут молча, карабкаются на кручи, вброд переходят ручьи. Идут старики, идут малые дети, идут женщины на сносях. Их кусают пиявки, кровь сочится из ранок — они не обращают внимания, больно жалят слепни — никто и не вскрикнет. Главное — идти, идти вперед следом за Пупом…

Но на самом деле в то утро Нуп был полой тревог и опасений. Голод давит и давит, нет соли, одежда в лохмотьях, нет ни единого топора, ни ножа. Француз, спалив деревню Бонгпра, вернулся восвояси и прислал сюда, в горы, взявшего его сторону человека с такими словами: «Ежели люди Конгхоа всем миром вернутся под высокую руку француза, им возвратят в целости топоры с тесаками. Да еще вдобавок пожалуют каждому по чашке соли и новому тесаку. Смотрите сами: разве из деревень, покорившихся французу — а тут вам и Баланг, и Конгми, и Конгзианг, и Харо, — хоть одна голодает? Нет, все они сыты. В этом году француз закончил строить крепости и дороги. Больше никого не будут вызывать на принудительные работы. Зачем же деревня Конгхоа снова ударилась в бега? Где вы возьмете топоры да тесаки, чем расчистите землю? Что будете есть? Может, камни? Или руки свои начнете глодать?»

Люди слушали его, понурясь, обуреваемые мрачными мыслями.

В то утро Нуп поднялся на высокий камень, торчавший посреди сожженной деревни Бонгпра, земляки стояли вокруг камня. Нуп обвел взглядом девяносто лиц, изможденных, бледных от голода.

— Француз сжег и эту деревню, — сказал он, — Теперь им известно, где мы обосновались. Значит, надо опять уходить. Поднимемся еще выше на гору Тьылэй, найдем место получше, поставим там дома, расчистим добрые поля, смастерим побольше ловушек-камнеметов, отобьемся от француза, а там уж придет соль от дядюшки Хо… Француз забрал топоры с тесаками — да не все. У меня остался пяток, столько же и у дядюшки Па, и у дядюшки Шринга. Благо удалось их припрятать. Поделим топоры, тесаки между собой и будем работать по очереди, сменяя друг друга. Не хватит их, обобьем да заострим подходящие камни. Дерево ли, бамбук — можно срубить и камнем. Разве не так, земляки? А придет время, побьем француза, тут-то дядюшка Хо да люди из племени кинь пришлют нам вдоволь топоров, тесаков…

Девяносто человек стояли молча.

Нуп снова обвел их глазами.

— Что ж, кто пойдет со мной и с дядюшкой Па?

Никто не ответил ему ни слова. Они так и стоили понурясь. Но вот поднял голову одни, другой… Они глядели на него, словно спрашивая: «Куда опять ты надумал вести нас?» Девяносто пар глаз, не видевших соли чуть ли не два года, теперь, когда сожжена деревня Бонгпра, а люди все ночи напролет маются без сна, прикорнув меж береговыми камнями да забившись в кусты, — девяносто пар глаз и вовсе поблекли, потускнели. Где нм различить неведомые дали, углядеть верный путь? Девяносто человек протяжно вздохнули.

Но тут старый Па, сгорбленный и понурый, взяв за руку своего сына Туна, медленно зашагал по тропе, уходившей к вершине Тьылэй.

— Что ж, я пойду вперед, — говорил он, минуя недвижно стоявших своих земляков. — Кто решил примкнуть к Нупу, идите следом за мною. Пусть только каждая семья наберет золы со своего пепелища…

Люди, разойдясь к обуглившимся останкам жилищ, усаживались на корточки, сгребали руками пепел сгоревших тростниковых крыш и насыпали в корзины. Ну и глядел на ладони их, вымазанные в золе: да, полной корзины пепла, заменившего соль, хватит семье года на два. Он вспомнил, как Кэм сказал ему на прощанье: «Ты теперь остаешься здесь от Партии вместо меня… Дядюшка Хо, весь народ доверили нам великое дело, и мы должны сделать все, чтобы довести его до конца…»

Наполнив пеплом корзины и падев их на плечи, они молча один за другим устремлялись вслед за старым Па. А огромный валун, стоявший подле околицы, одаривал каждого взглядом, словно приветствуя его и безмолвно ведя счет уходящим: один… двое… трое… четверо… Ровно девяносто — все до единого!

Они поднимались на гору Тьылэй, одолевали кручи, и было им куда труднее прежнего…

Нет уж, нет, француз проклятый!

Ты просчитался! Ты просчитался!

Еще поглядим — я умру раньше тебя

или ты умрешь первым?..

Нуп тоже запел. Ах, как Лиеу любила когда-то слушать голос молодого парня, что долгими месяцами с усердием и тщанием состругивал бамбуковые волоконца и плел ей в подарок прекрасный пояс «тюм». Был этот голос в ту пору легок и силен, точно крылья птицы фи, рассекающие на заре первые лучи солнца. Сейчас время изменило его: хоть был он по-прежнему силен, но стал резче, ниже и тверже и звучал как вызов, брошенный врагу:

Еще поглядим — я умру раньше тебя

или ты умрешь первым?..

Еще поглядим — я умру раньше тебя

или ты умрешь первым?..

IV

— Эй, Гип, куда ты мчишься, как камень с обрыва?

Он расхохотался, да так, что глаза едва не вылезли из орбит:

— Нет уж, сестрицы, что ваш камень! Я теперь ветер летучий. Пойдем ли куда — всех опережу, за работу возьмемся — и тут я первый. Вон как рано рис вырастил.

Гип распевал на ходу во весь голос, приплясывал да пританцовывал, волосы по ветру разметались, пальцы выбивали звонкую дробь по деревянному боку гулкоголосого гунга: тум-тум… тум-тум-тум…

Кто на него ни глянет — смеется. В этом году Гип был сыт. А случилось так потому, что он рано вырастил свой рис. После тех ранних дождей, зарядивших в четвертом месяце, и тяжкого голода в Бонгпра Нуп все раздумывал да прикидывал. От века — и в дедовские времена, и в отцовские, и на памяти самого Нупа, — сколько раз ни случался голод, то уносивший сотни жизней, а то и косивший людей целыми деревнями, причиной его чаще всего были ранние дожди, губившие возделанные поля. С тех же незапамятных времен люди бана не смели обрабатывать землю раньше третьего или четвертого месяца. Само небо но дозволяло начинать полевые работы прежде этого срока, грозя истребить ослушников всех до единого. И лучше уж голодать, чем противиться его воле.

«О небо, за что прогневалось ты на людей бана? — мысленно вопрошал Нуп долгими бессонными ночами. — Почему бы тебе по ополчиться на окаянного француза? Он ведь вон как коварен и лют…»

Но сколько ни думал Нуп, придумать так ничего и не смог. Тогда он отправился к старому Па.

— Дядюшка Па, — сказал он, — я хочу нынче в первом месяце расчищать поле.

Тот, широко раскрыв глаза, оглядел его с головы до пят:

— Ты это всерьез?.. Что за речи, Нуп?.. О-о! Ты хочешь, чтобы небо убило тебя? Нет, это невозможно! Слышишь, невозможно! Если небо убьет тебя, кто поведет нас биться с французом? Не надо кощунствовать, Нуп.

И Нуп понял — ничего не поделаешь. Старый Па мудрее всех в деревне, он всегда нрав. Если уж он с чем не согласен, само собою, ни один человек своего согласия не даст.

Значит, в этом году опять голодать!

А тучи летели по небу. И отчего это повелитель туч разражается дождем так рано, в четвертом месяце? По ежели все голодать да голодать, как тут одолеешь француза? Пуп разжег огонь и сидел у очага всю ночь. Лиеу ворочалась с боку на бок, потом спросила:

— Нуп, ты не хочешь спать?

— Не до сна мне, снова идет голод! А ты спи, спи…

Лиеу глядела на мужа, ничего не понимая. Не находя слов, она прижала к груди ребенка, но заснуть уже не могла.

Нуп раздул огонь поярче. Над очагом взвились искры. Он выглянул за дверь: непроглядная тьма. Тучи сгрудились, госпожи звезды закрыты все до единой.

— Нет, нельзя! Ничего не выйдет!

Лиеу вздрогнула и спросила испуганно:

— О чем ты, Нуп?.. С кем ты там разговариваешь?

Не отвечая на се вопрос, он отрезал, словно приказание отдал:

— Спи давай! Завтра встань пораньше, приготовь мне поесть. Пойду расчищать поле…

— Но ведь едва начался первый месяц!..

— Хватит болтать! — оборвал он ее. — Сказано, завтра пойду…

Наутро он и впрямь пошел вырубать на делянке деревья и кустарник. Мать заплакала, но Лиеу пошла вместе с мужем. Им встретился старый Па.

— Куда это вы? — спросил он, улыбаясь. — Неужто не пойдете на оленя? Нынче самая на него охота. Видите желтые листья? Первое лакомство для оленей: как сойдутся в лесу — видимо-невидимо!

Нуп остановился.

— Нет, дядюшка Па, мы идем вырубать лес под наш-ню. А иначе голоду конца не будет, и придется деревне Конгхоа вернуться назад да отдаться на милость француза. Я иду и поле первым. Если уж небо покарает кого, пусть я первым и умру. А помилует, оставит в живых, через год всей деревней раньше начнем работы.

Старый На вернулся обсудить случившееся с дядюшкой Шунгом.

— Нуп совсем рехнулся, — сказал он. — Ноля неба ему нипочем. Надо бы вам за него помолиться, пропадет ведь.

Дядюшка Шунг покачал головой.

— Тут никакие молитвы не помогут, — грустно сказал он. — Издревле и доныне никто не осмеливался на такую дерзость. Он что, спятил?

Старый Па сидел молча. Потом по морщинистым щекам его побежали слезы. Он не стал вытирать их.

— Пуп думает о нас всех, обо всей деревне, — сказал он, — вот и решился на такое кощунство… Ах, Нуп! Бедный Нуп…

В деревне все, кого ни возьми, жалели Нупа. Один лишь Гип, этот никчемный бездельник, не ведал, что такое страх божий, — последовал примеру Пупа. Разве не Нуп дал ему, пропадавшему от голода, рис? И он с тесаком в одной руке и рожком в другой пошел, как и Нуп, расчищать пашню в первом месяце года!

Чудеса: из троих святотатцев — Нупа, Гипа и Лиеу — никто не умер. Небо на сей раз склонилось к самому худшему: разразилось проливными дождями уже в третьем месяце. У всей деревни пропали расчищенные, выжженные делянки. Только нолям Нупа и Гипа, раньше прочих возделавших землю и высадивших рис, ливни оказались нипочем. Урожай созрел добрый — всего собрали они более пятисот корзин[16] зерна. И — когда на рисе, когда на похлебке — вся деревня вместе с Нупом и Гипом пережила голодное время.

На другой год Нуп опять рано вышел в поле. И снова оплакал его дядюшка Шунг:

— Небо пощадило его единожды, во второй раз милосердия не жди.

Но пришлось ему вскоре лить слезы но всем и каждому: люди всем миром отправились в поле вслед за Пупом в первом месяце года!

И в этом году деревня была сыта. Гип снова звонко выстукивал по деревянному боку гулкоголосого гунга: тум-тум… тум-тум-тум… Он всюду ходил за Пупом как тень. И мать сказала ему:

— Ты, сыпок, небось решил стать хвостом Нупа?

— А вам, мама, — засмеялся оп, — разве не хочется быть сытой?

— Почему же не хочется?

— Хочешь быть сытым, бери во всем пример с Нупа.

Деревня была сыта…

* * *

Предвечерний ветер сквозит по лесу. Поднимаясь с полей к вершинам гор, он песет с собою сладкий дух созревшего риса. Дух этот знаком лесным кабанам. Носы их дрогнули, заходили из стороны в сторону. Вот уже года три или четыре не спускались кабаны на поля Конгхоа. Наверно, десятки и десятки раз господин месяц округлялся до полной луны, и она снова шла на ущерб с той поры, как они напоследок прошлись по этим полям, не увидав там и человечьей тени, не слыша звуков водяного торынга! Длинными своими клыками они обрушили тогда угол высокой изгороди и ринулись на поле. Они рыскали взад-вперед, принюхивались, фыркая и сопя, и снова обегали поле из конца в конец. Но сколько ни искали — нигде не нашлось и зернышка риса… И они ушли из тех мест за дальние чащи. Они голодали…

Сегодня, учуяв приманчивый запах риса, которым дышал предвечерний ветер, они изготовились и стали ждать, покуда ночной мрак, притаившийся за дюжими стволами деревьев, не просочится наружу и не окутает непроглядною нелепой леса и горные кручи, затмив даже свет оживших было на небе госпож звезд. И, дождавшись наконец, двинулись наугад вниз по склонам к рисовым полям Конгхоа…

Гип знал: раз созрел добрый урожай, лесные кабаны непременно пожалуют отведать сладкого риса.

— Надо, — сказал он Пупу, — смастерить водяной торынг, звуки его отпугнут кабанов.

— Верно, — отвечал Нуп. — У тебя, Гип, золотые руки. Вот и займись этим, ладно? Да научи и других парней делать торынги. Поставим-ка их побольше, в деревне сразу станет веселее…

Водяной торынг, он похож на обыкновенный. Его собирают из ловко просверленных отрезков бамбукового ствола — длинных и коротких, стягивая их лианами. Готовый торынг несут к ручью, туда, где отвесно низвергается водопад, и привязывают под водопадом «голову» сю к одному камню, а «хвост» к другому, стволики бамбука, длинные и короткие, располагаются но течению. Вода, падая с высоты, подхватывает торынг, приподнимает, и длинные стволики под ударами ее восклицают: «Дум-дум!., дум-дум!..» А вода, ударяясь о камни на дне, прыгает вверх и бьет теперь снизу по коротким стволикам, ноющим на голоса громче да и приятней, чем под рукой человека. Вот так день и ночь играет вода на торынге. Ведь у ручьев и речек прав точь-в-точь как у Гипа: дай нм только поиграть да потешиться своею музыкой. А сам-то Гип иной раз и о еде забывает, сидя на берегу и слушая напевы ручья… Ежели где на полях созрел рис, тут самое место водяному торынгу. Дикие кабаны пугаются его звуков. Выходит, ручей нас и музыкой развлекает, и поля за нас караулит. Наверно, года три или четыре не рос здесь рис, и кабаны не приходили сюда из леса. Гип голодал, да и все, кто помоложе, голодали — некому было ходить присматривать за водяным торынгом. Ручей разорвал лианы и унес плясавшие на волнах бамбуки далеко-далеко, в реку Ба. А в Конгхоа не слышно стало торынга…

Но в этом году…

Нынче вечером лесные кабаны спустились с гор Тьылэй, под копытами их ветка не хрустнула, не зашелестела травинка. Кабаны прислушивались, принюхивались. И дойдя до верховья ручья, вдруг остановились. Уши их насторожились, поднялись. Что это: в безлюдной безмолвной ночи поет водяной торынг! Багровые огоньки их глаз уткнулись в землю. Они были ошарашены и растеряны. А голос торынга звучал все выше и громче. Потом он сам собою умолк. Но вскоре раздался снова, мощней и раскатистей прежнего. Звуки торынга стали торопливей и яростней. Кабаны всполошились: нет, люди Конгхоа не умерли, они живы! Это их водяной торынг по ночам караулит поля. Не сломать теперь изгородь, не ворваться на лесные делянки, не поесть спелого риса! Глаза их потускнели, они повернули вспять и с шумом устремились вверх по склону. Кабаны боялись людей…

Бежавших в страхе голодных кабанов встретил на лесной дороге Гип. Он вслед за Нупом шел в горы искать плоды лопанг.

Плоды эти в горах растут во множестве, как дикие травы, но раньше люди о них и не ведали. Пуп видел: земляки, давно уже вместо соли евшие пепел, ослабли и сникли. И он, что ни день, искал, не найдется ль в горах лучшей замены соли. Какие листья ни встретит — непременно отведает. Напал однажды на ядовитые побеги; рвало его, чуть не помер. Лиеу, держа его голову у себя на коленях, отпаивала мужа целебным отваром и тихонько плакала. Оправился Нуп; считанные дни прошли, а он снова ушел на поиски. В конце концов удалось ему отыскать эти плоды лопанг, солоноватые и терпкие, вкусом много получше золы с пеплом. Нашел он лопанг, выкопал с корнем да пересадил на свое поле — пусть растет, кормится. Подрос лопанг и, обвившись вокруг сван полевого домика, потянулся ввысь. По утрам, выйдя в поле, Нуп по забывал подойти глянуть, растет ли лопанг; черпал воду из ручья и поливал его — пусть попьет досыта. Радовался Пуп в душе несказанно! Теперь есть лопанг, и жизнь в деревне пойдет куда веселее. Иной раз ему даже казалось, лопанг повкуснее соли…

Само собою, Гип сопутствовал Нупу и когда тот ходил драться с врагом — сначала в Ланьлане, потом в Сенга. В первый раз парни уложили из самострелов и придавили камнями пятнадцать солдат неприятеля. Но сама деревня в Ланьлане стояла уж больно высоко; оттуда до поля, бывало, пока дойдешь… Пришлось покинуть эти места и перебраться на гору Сенга.

Уже во второй раз, в Сенга, француз, приметив соломенное чучело на делянке Нупа, решил: вот они, люди. И залопотав свое «авансе», кинулся брать пленных. Тут-то в ловушках шипы да колья проткнули еще восемь солдат… Но и в Сенга земля оказалась плохой. Деревенский люд захотел оттуда уйти на новое место.

* * *

Откуда-то снова и снова подает голос птица пороток. Услышишь ее песню, сразу вспомнишь добродушный ручей Конгхоа, огибавший подножие горы: вспомнишь тамошнюю землю, щедрую, тучную — возьмешь ее в горсть, потом хочешь бросить назад, а она так и липнет к ладони; вспомнишь тенистое дерево манго, на ветках его гнездились птицы, с первыми лучами утра приносившие корм птенцам. И чувствуешь: в сердце поднимается неодолимое желание — вернуться, поскорее вернуться в родные места!

Нуп стоит у околицы и слушает ветер, долетающий снизу, от подножия. А хорошо бы возвратиться туда. Ведь это теперь вполне возможно. Да и чего бояться? Разве люди не научились рыть волчьи ямы, ставить ловушки — с длинными ли, с короткими ли шипами и кольями? Разве не умеют прятать смертоносные острия на деревьях, устраивать «колючий дождь»? Не ладят могучие луки-самострелы, выпускающие разом по пять стрел, или новые ловушки-камнеметы, что сами, без человека, дергающего веревку, обрушивают на врага грохочущую лавину? Этого мало — земляки при нужде построят в одночасье и тайники, для риса ли, для укрытия ли стариков и больных. Главное сейчас — обзавестись землей получше, чтобы всегда есть досыта. Нуп спрашивал об этом у старого Па и у деревенского схода. Все согласились с ним.

…Три года подряд забирались они все выше и выше в горы, а теперь девяносто человек из Конгхоа спускаются вниз, к подножию. Они возвращаются на землю своих дедов, чтобы заново поставить там деревню, а если что — и дать на ней бон врагу. Француз загнал деревню Конгхоа в горы, но она не погибла там. Она возвращается, став сильнее, чем прежде.

* * *

Гука старой женщины сжимает рукоять затупившегося тесака. Лезвие ходит взад-вперед по разрубленному стволу бамбука — медленно и упрямо. На дворе дует ветер и сеется дождь. По-прежнему нет соли, и француз то и дело стращает и тревожит их. Но наверняка нет такой силы, чтобы могла остановить старческую руку, строгающую и режущую бамбук. Все новые и новые колышки падают на пол. Заострив их, старуха складывает колышки ровной стойкой у по]'. Вот она кладет сверху еще одни колышек, поправляет рукой стопку, потом, пошарив пальцами по полу, поднимает повое колено бамбука. И снова правая ее рука сжимает рукоять затупившегося тесака, опять упрямо и неспешно движется взад-вперед лезвие. Который уж колышек ложится в стопку — разве упомнишь… Щербатый тесак, защемленный расколотым бамбуком, скрипит, визжит, словно по точильному камню. И всякий раз, стоит старухиной руке остановиться, из соседнего дома и из дома, что подальше и еще дальше, слышится точно такой же скрип и скрежет. Вняв уговорам Пуна, вся деревня взялась строгать и оттачивать колья и шины. Старики, старухи, малые дети сидят за работой…

В полночь Тун повел Гипа и Сипа но деревне. В каждом доме забирали они готовые шипы и колья, а потом со всем этим грузом направились в лес к помеченному Туном дереву. Дождь перестал. Под деревом спрятан был плотно закупоренный узкогорлый кувшин. Туи довольно долго стоял на месте, выясняя и проверяя, откуда дует ветер. Затем все трое уселись с наветренной стороны, и Тун откупорил кувшин. При сумеречном, неясном свете каждый брал колышек и, опустив в кувшин, осторожно обмакивал острие в смолистый сок дерева тангнанг. Когда все шины и колышки были обмазаны ядовитым соком, Тун с великой осторожностью уложил их в корзину. Всему этому не раз и не два обучал его Нуп: он говорил и чертил на земле, указывая Туну, где сидеть, когда дует ветер, как держать колышки, погружая их и кувшин, чтобы предохраниться от яда. Стоит испарениям сока тангнанг попасть на лицо, оно тотчас распухнет, и через день-другой человек умрет. Деревенские старики строго-настрого запрещали Пупу собирать ядовитый сок — ведь нет ничего опаснее этого. Но Нуп, всей душой ненавидя француза, рискнул жизнью и, уйдя в лес, вернулся с соком тангнанга…

Дремавший в ночи петух вдруг пробудился, вспомнив о солнце, и громко закукарекал. Но солнце еще крепко спало. Стояла кромешная тьма. Трое друзей возвращались восвояси. Первым шел Тун. В этом году он, как говорится, начал входить в возраст: от рожденья его и доныне старый Па шестнадцать раз, по его подсчетам, расчищал землю под пашню. Вырос Тун проворным и ловким, в лице его заметней всего был подбородок — волевой, угловатый, точь-в-точь как у отца. Везде и всегда старался он быть поближе к Нупу…

Гип шел последним. На сердце у него лежало тяжкое бремя. Увы, по его вине на деревню обрушилось несчастье. С тех пор как люди вернулись на свою исконную землю, они дважды отразили француза и ели всегда досыта; французу теперь не под силу отнять у них рис, угнать буйволов и свиней. Молодежь возомнила себя чуть ли не всемогущей, а француза ни во что не ставила. Особенно Гип. Он повторял всюду:

— Настигнешь тигра в лесу, пустишь ему кровь раза четыре-пять, он и подожмет хвост. Француз ни за что не посмеет теперь сунуться в Конгхоа!

Однажды он вот так нее бахвалился, вдруг видит — Нуп. Спесь с него как ветром сдуло. Но стоило Нупу удалиться, он опять замахал руками, ноги притопывают да приплясывают. И вот десять дней назад Гни новел пятерых парней в дозор. Ну и, само собой, заладил:

— Настигнешь тигра в лесу, пустишь ему кровь раза четыре…

В конце концов подговорил всех пятерых пойти в лес нарвать плодов тхиентуэ — сваришь их, мол, одно объеденье. А тут, как на грех, француз нагрянул. В деревню-то он войти не осмелился, решил потоптать да выжечь поля. И здесь немало солдат на колья и на шипы напоролись. Но все же французу удалось схватить восемь жителей Конгхоа: старую Ху, мать Гипа; младшую сестру Лиеу, жены Нупа, по имени Ла; двух парней, Диня и Ана, и еще четверых стариков. Увели их солдаты в крепость, избили жестоко и бросили в тюрьму. Потом француз послал своего человека в Конгхоа объявить: если, мол, не придете, не сдадитесь в плен всей деревней, всех восьмерых заложников порешу. Народ деревенский стал требовать: пойдем покоримся французу, иначе нам своих не спасти. Сколько ни отговаривал их Нуп — все напрасно. И решено было: к французу уйдут шесть очагов — шесть семей, тридцать человек, все больше люди старые да хворые, и женщины с малыми детьми. Француз заставил их построить себе дома на том же месте, где жил народ из деревни Харо, окружил со всех четырех сторон колючей проволокой, а у ворог часовых поставил.

И сейчас, шагая по ночному лесу, Гип вспоминал мать и терзался, сознавая свою вину. Покрасневшие глаза его были полны слез. «Ах, мама, — думал он, — где ты сейчас? Наверно, плачешь, бедная? Что делать, как тебя спасти?.. Нет, нескоро теперь пойду я в лес за плодами тхиентуэ. Растопчу свой гулкоголосый тунг, разорву струны кэши… Я хочу поскорее снова пойти в дозор! Больше не подпущу француза к деревне…» Да только мать томится во французской крепости. А всего их там тридцать восемь — земляков из Конгхоа. Он едва не заплакал, но вспомнил, как смотрел тогда на него Нуп, и плакать не посмел. Нуп не обмолвился с ним и словечком, обратился сразу ко всем деревенским парням и девушкам.

— Когда мы бьемся с врагом, — сказал он, — деревня должна быть сплоченной, как один человек. Люди поверили вам, разве иначе смогли бы мы выстоять? Вспомните, в чем вы клялись землякам. А теперь, что теперь делать?

Парни, понурясь, молчали. Гип избегал Нупа, не смел глядеть ему в лицо. Нуп тоже не спал ночь, глаза у него покраснели. Он сказал:

— Сегодня ночью, Гип, ты пойдешь в дозор под началом Туна. Он скажет, что надо делать…

Если бы раньше Гипу сказали такое, вспылил бы, даже уши бы небось загорелись: «Это мне-то идти под начало к Туну? Мною, мужчиной, помыкать какому-то молокососу?!» Но сегодня Гип промолчал. Он сказал лишь:

— Я виноват, Нуп…

— Ладно уж, — оборвал его тот, — мне пора.

— Куда ты собрался?

— Пойду гляну на крепость Харо.

— А ты…

Но Нуп уже ушел.

Зачем, зачем Нуп отправился в Харо? О небо, если француз схватит его, Гипу и вовсе не избыть своей вины!

* * *

Под вечер тридцатого числа, когда тридцать жителей Конгхоа уходили в Харо, согласившись жить там под пятою француза, Нуп стоял у околицы и глядел им вслед, покуда по стемнело. Он не сказал никому ни единого слова.

Вечером Нуп вернулся домой. Лиеу мыла голову маленькому Хэ Ру, а тот сердито теребил свою набедренную повязку. Жена глянула на Нупа и впервые заметила на лбу у него морщины.

Наутро он встал очень рано и, взяв самострел, вышел из дома.

— Куда ты? — спросил его старый Па.

— Я, дядюшка, человек Партии, — отвечал оп, — и должен разделять судьбу моих земляков. Я думал всю ночь и решил идти в Харо. Погляжу, как вернее взяться за дело и выручить наших людей. Я крепок, дальний путь мне нипочем. Вы, дядюшка, уже стары, оставайтесь здесь, возьмите в свои руки все дела…

От Конгхоа до Харо день пути. Дойдя до места, Нуп вынужден был спрятаться на горе. Француз-часовой долго расхаживал вдоль заграждения, потом остановился и внимательно оглядел окрестность. Наконец он вернулся в крепость. Пупу хотелось броситься на него и убить. Но он взял себя в руки.

— Ладно, — прошептал оп, — сперва я выведу отсюда тридцать восемь человек целыми и невредимыми. А потом пристрелю тебя, гад!

Спустилась ночь. Пришлось улечься спать в лесу. Ночью в чаще повсюду — на земле, на деревьях — светятся сотни, тысячи глаз. И все они глядели на Нупа. Он знал, это сухие листья, по ночам они просыпаются: им хочется еще хоть раз увидеть небо. Так говорит старый Шунг. Но иногда Нуп приглядывался, и ему казалось, будто это глаза тигра. Падавший с неба холодный свет звезд лился в уши, затекал за спину. Нуп попятился за ствол большого дерева и, готовый к прыжку тигра, натянул тетиву. Но тигр застыл на месте, не сводя с Нупа глаз. Налетел порыв ветра. Глаза зверя заходили из стороны в сторону… Нет, никакой это не тигр! Просто сухие листья…

Но попозже и вправду явился тигр. Сперва послышался резкий отвратительный запах. Пуп весь похолодел. Перед ним промелькнула мгновенно запомнившаяся с малолетства картина: человек, растерзанный тигром. Он решил было бежать. Пет, это верная смерть! А он не имеет права, не может сейчас умереть. Нуп постепенно пришел в себя. Теперь уж он не умрет. Он сидел молча, затаив дыхание. Тигр явно еще не учуял его. Под лапами зверя зашуршали листья. Потом громко хрустнула сухая ветка. Резкий запах вроде ослабел. А время все шло. Может, тигр вовсе ушел? Нуп нагнулся, подобрал с земли камень и швырнул его наугад в темноту. И ответ — ни звука. Значит, тигр ушел… Всю почт, мысли Пупа не знали покоя, он готов был в любую минуту встретить неведомую опасность. Когда наконец, сломленный усталостью, он привалился к дереву и задремал, звезды уже угасли — одна за другой, и холодный утренний ветер, кружившийся меж стволами, зашелестел в кунах тростника.

Рассветало. И это было прекрасно: по утрам здешний люд обычно выходит в горы. Тут уж наверняка встретишь кого из деревенских.

Он терпеливо ждал, но никто не появлялся. Одолевал голод. Пришлось надергать вокруг лесных кореньев и заморить червячка. В полдень он подполз поближе к деревне Харо и притаился в кустах. Деревня молчала. Высились разморенные зноем десятки соломенных крыш. Нигде ни души. К вечеру Нуп вынужден был вернуться на гору и провести там еще одну ночь. Па другой день какой-то человек, выйдя из деревни, направился в поле. Пуп, сидевший в кустах, разглядел его в лицо: нет, это явно не его земляк. Значит, житель Харо. Впервые за пять лет видел Нуп человека из деревни, куда француз сгонял народ со всей округи. Был он еще молод, в драной набедренной повязке и разорванной рубахе, на шее болталась какая-то вещица, окрашенная вроде в два цвета — синий и красный. Изжелта-бледный, он шел, понуро глядя под ноги.

«Целых пять лет прожил под французом, а только и сподобился этой штуки на шею, — подумал Нуп, — да драной одежки. Ох, люди, люди!.. Выйду-ка я, остановлю его, расспрошу… Только не случилось бы чего. А ну как выдаст меня французу? Да нет, вроде непохоже… француз-то вон до чего парня довел. Видать, и сам он его не жалует…».

Нуп вышел из-за куста. Парень из Харо, вздрогнув, обернулся, оглядел его с головы до пит и, по всему судя, собрался дать деру.

— Постой, — сказал Пун, — Это я, твой земляк из Конгхоа… Спустился сюда с горы, вижу, ты идешь. Дай, думаю, расспрошу человека…

Но нарепь, заслышав слово «Конгхоа», вдруг побелел и, ошалело глядя на Нупа, забормотал:

— Ты… Ты с гор спустился?..

Потом перевел взгляд на самострел. В глазах его промелькнул ужас. Он бросился бежать.

Беда! Добежит до деревни, нашумит — все откроется. Нуп со всех ног кинулся в погоню. Увы, во рту у пего, почитай, два дня не было ни крошки, ноги ослабли, спотыкались о камни и раз пять чуть не подвели его — Нуп едва не рухнул наземь. Деревья на обочинах тропы как нарочно тыкали ветками в лицо. Впереди ничего не было видно. Но он, стиснув зубы, бежал изо всех сил. Шатаясь, добежал до ручья. Вдруг перед ним мелькнула рубашка беглеца. Нуп прыгнул с берега вниз и, настигнув парня, крепко ухватил его за набедренную повязку.

— Ты чего бежишь?.. Чего бежишь?..

Оба, задыхаясь, не слышали друг друга. Не скоро еще у Нупа умолк звон в ушах, растаяла рябь в глазах. И тут он увидел: парень из Харо глядит на него с мольбой и лопочет:

— Не надо… Не убивай меня!.. Это француз!.. Он силком взял меня в проводники… Я не хотел… Не хотел… Не убивай меня…

На виске у Нупа вздулась фиолетовая жила. Ему теперь все было ясно. Крепко держа парня за руку, он почувствовал, как к горлу подкатил горький ком.

— О, проклятый француз! — крикнул он, — До чего ж ты коварен и лют! Заставил людей Харо указать тебе дорогу в Конгхоа. Сам напал на нас, а людям Харо внушил: бойтесь людей Конгхоа. Они ненавидят вас, не простят никогда и поклялись перебить всех до единого… Проклятый француз! По твоему наущенью год назад люди Харо напали с копьями на Конгхоа. И теперь они, повстречав земляка из Конгхоа, боятся его больше, чем тебя, окаянного. О, отчего гадючья пасть твоя источает столько яду?..

Нуп говорил и говорил чуть не до вечера, покуда парень из Харо не избавился от своих страхов. Он обещал, вернувшись в деревню, поговорить с прежним старостой Харо, чтобы тот завтра утром увиделся с Пупом на своем поле. Потом парень ушел. Нуп решил было вернуться на ночь в Конгхоа, но побоялся, как бы не опоздать сюда к завтрашнему утру, не прозевать старосту. Пришлось ему и на этот раз ночевать в лесу. В полночь он слышал, как прошло мимо стадо слонов. Набивая брюхо, они с треском выдирали из земли целые деревья и громогласно трубили. Часть прошлой ночи Нуп просидел на дереве, но теперь лезть на дерево не решился и спрятался в каменную пещеру. Холодное дыхание камня пронизывало все тело, леденя позвонки, пробирая до кишок. Он сунул ноги в груду сухих листьев, лег и задумался. Года три с лишком назад он отпустил пять человек из Конгхоа, пожелавших уйти в крепость Харо, под начало француза. Француз убил тогда четверых. Нынче он снова позволил тридцати землякам вернуться под руку француза в эту же крепость. Но нет, на сей раз он действовал не наобум: среди тридцати ушедших в Харо не было ни единого молодого парня — одни старики и женщины. Да и потом, он решил отправиться следом за ними и не спускать с них глаз. Чтобы при первой возможности выручить не только этих тридцать человек, но еще и восьмерых, захваченных прежде. Освободить их и увести всех назад, в Конгхоа. Как это сделать? Ему и самому пока не было ясно. Но их надо освободить во что бы то ни стало… Скоро, надеялся он, уже рассвет. Но ночь почему-то тянулась бесконечно. Дул ветер, капли оседавшего тумана падали, стуча по засохшим листьям. Нуп сел и, прислонясь спиной к камню, стал ждать. Ждал он долго. Но, как и в прошлую ночь, когда начала заниматься заря, он, сморенный усталостью, уронил голову на камень и забылся сном. Какая-то птица спустилась из поднебесья и закричала. Пронзительный крик ее разбудил Нупа. Солнце уже сияло вовсю…

Незадолго до полудня он встретился с прежним старостой Харо. Нуп знал его довольно давно. Увидав Нупа, тот остановился, потом сделал шаг, другой, третий и вдруг заплакал в голос.

— Ах, Нуп, беда!.. Горе горькое… Люди Харо и сами-то не хотят больше здесь оставаться… Зачем же ты, Нуп, еще тридцать земляков своих сюда послал?..

Нуп до крови закусил губу, чтобы не заплакать.

— Я!.. Да не посылал я их, дядюшка… Ну, а как они там, расскажите. Я с гор спустился, вон какой конец отмахал, чтоб узнать…

Они уселись рядышком за густыми зарослями родомирта, у дальнего от дороги угла поля. Нуп, опершись щекой на руку, слушал рассказ старика из Харо о недавно попавших сюда тридцати восьми его, Нупа, односельчанах. Низкий голос старика звучал гулко и отрывисто. Слушая его, Нуп безотчетно бил пальцем ноги по угловатому камню, бил с такой силой, что едва не сорвал ноготь; из-под него проступила кровь, но Нуп не чувствовал боли. Лицо его посерело. По щекам текли слезы.

— Хватит, дядюшка… Дальше не надо!..

Голос его дрожал. Он вытер слезы.

— Да нет, продолжайте… Хочу узнать все… Говорите, говорите…

Старик снова начал неспешное свое повествованье.

Лишь сегодня, впервые за пять лет, Нуп узнал толком о страданьях и бедах людей бана, согнанных французом сюда, в «новую деревню». Наверху, в горах, только и слышишь, бывало: у тех, кто ушел к французу, соли вдоволь, полно разной одежки. Теперь все понятно. Да, соли вдоволь и одежки полно. Только у кого? В деревне Харо четыреста человек, а достаток в одном лишь доме — у старосты. Как же тогда прочий деревенский люд? Нет, нет у него соли приправить еду, да и одеться не во что. Француз из деревни никого не выпускает. Утром только после того, как часы у француза прокричат восемь раз, он открывает ворота и выпускает народ в поле. Под вечер, когда часы прокричат пять раз, все обязаны возвратиться, ворота запираются. Люди живут в загоне, как свиньи да буйволы. Круглый год во всякое время гоняют их на работы. Посадят на самобеглые повозки железные и везут на земли француза — плантациями зовутся — в Плейку, в Биенхо или Датхоа. Пробудет народ там месяц, а то и два, вернется — все хворые, слягут и не встают; трава тем временем на полях вымахает выше риса. Есть нечего — голод. Девушек деревенских француз, почитай, чуть не всех перепортил. Уведет к себе, а как отпустит, болеют бедные, маются. Иные, бывает, разорвут юбку, обернут полосу вокруг шеи, перебросят через ветку манго, что растет посреди деревни, да и удавятся насмерть. Молодых парней француз угоняет силком в войско, увозит кого в Банметхуот, кого в Конгтум или Ламвиен… А месяц назад француз заподозрил одного человека: тот, мол, ходил в горы да виделся с «господином Мином»[17]. Пригнали его назад, избили чуть не до смерти, потом отрубили кисть руки. «Руку ему отрубили, — сказал француз, — чтоб неповадно было держать сторону господина Мина…». Старик почти ничего не знал ни о тридцати людях из Конгхоа, пришедших сюда недавно, ни о восьмерых, что были схвачены раньше. Слышал лишь: француз велел им ставить дома рядом с людьми Харо и расщедрился на малую толику соли, только соль эту брать никто не стал.

— Я хочу встретиться с кем-нибудь из них, — сказал Нуп. — Вы не поможете мне, дядюшка?

Старик думал очень долго. Наконец взял Нупа за руку и сказал:

— Что ж, ладно. Сегодня вечером на этом поле. Идет?

Наступил полдень. Нуп пристроился в густой тени под деревом, решив хоть немного поспать. Но сон не шел. Он снова подполз поближе к деревне Харо. В ярких лучах солнца она выглядела особенно бедно и неприглядно. Нуп встал, прячась за деревом, и долго глядел на нее. Слезы застилали ему глаза.

Вечером он ждал поодаль от условленного места. Забравшись на высокое дерево, он смотрел вниз, на поле. Вот кто-то вышел из леса, остановился на краю поля, огляделся вокруг и тихонько позвал:

— Эй, Нуп!.. Где же ты? Нуп!..

Да это голос старой Ху. Нуп почувствовал, будто внутри у него вспыхнуло жаркое пламя. Он соскользнул с дерева, не заметив даже, как ободрал до крови живот.

— Полно, матушка, не плачьте, — сказал он. — Мне ведь о стольком надо вас расспросить…

Но старая Ху задала вопрос первой:

— Что с Типом? Француз не застрелил его? Как схватили меня, он все гнался за ними. Почему не пришел он вместе с тобой?

— Нет-нет, с ним ничего не случилось. Здоров, все у него хорошо. Молодежь делает сейчас колья и шипы для ловушек, он у них за главного…

Старая Ху поведала Нупу: из восьмерых земляков, схваченных раньше, француз выпустил из тюрьмы только двоих. А всем, кто пришли сюда недавно по собственной воле, велел ставить дома и жить рядом с людьми Харо. И еще он хотел было выдать всем рис и соль, но земляки только головами качали, мол, не хотим, и не взяли. Все думают об одном — поскорее бежать, вернуться назад, в Конгхоа.

— Ну, а Ла, вы ее…

Старуха, не дослушав Нупа, заплакала в голос.

— Ла, она… Француз надругался над нею… — Слезы мешали старой Ху говорить. — До сих пор не отпускает… Держит у себя в крепости…

Нуп долго стоял молча. Ярость и боль, подкатив к горлу, перехватили дыхание.

Старуха присела на камень и сказала:

— Слушай, Нуп, мы хотим вернуться немедля. Ни одна душа не желает здесь оставаться. Будь что будет, надо бежать — хоть завтра. Пускай в горах нет соли, ничего, перетерпим… А тут… Сам видишь, Ла…

Нуп легонько положил руку ей на плечо.

— Пока еще рано, матушка, толковать о побеге. — Он старался говорить медленно и внятно. — Пусть люди берут соль, берут рис у француза. Главное — чтобы он ни о чем не догадался. А когда приспеет время, я спущусь и уведу вас отсюда.

Прямо среди ночи Нуп отправился в Конгхоа, условясь встретиться снова через день поутру. Он шел всю ночь. Не раз слыхал он, как где-то неподалеку тигр гнался по лесу за косулей. По он позабыл о страхе. Ноги его, не ведая усталости, шагали быстро и ровно. Он все обдумал. Да, пускай тридцать выходцев из Конгхоа потерпят еще немного, поживут под французом. Надо дождаться, пока он не выпустит всех восьмерых узников. А Нуп тем временем подготовит побег… Мысли так и роились у него в голове. Что, если француз пустится в погоню? Будем отбиваться… Поставим кругом ловушки…

В деревню он возвратился на рассвете. И тотчас отправился искать старого Па и дядюшку Шунга с Сипом. Они собрались и все утро толковали о важных делах.

— На ближайшее время, — сказал Нуп, — надо бы дядюшке Па с дядюшкой Шунгом взять на себя все деревенские дела. И приглядеть, чтоб заготовлено было побольше кольев да шипов, главное — ядовитых. Тут важна каждая мелочь. А сам я буду наведываться в Харо. Француз отравил своей ложью людей. Я должен открыть им глаза, объяснить все как есть. Иначе не пойдут они против француза.

…Лиеу едва успела насыпать в корзину Нупа пять чашек сухих кукурузных зерен, положить немного соломенного пепла, плодов лоиапг. Нуп забросил корзину за спину… И вот уже Лиеу стоит на пороге их дома и провожает глазами мужа. Вскоре он скрылся за зеленым пологом листвы. Но, уходя, он забыл сказать жене, когда надлежит высаживать рис в поле. Что же, не беда, она сходит и спросит у дядюшки Па. Так Лиеу и сделала.

— Я, мама, иду в поле, — сказала она свекрови.

— Как, дочка, не дожидаясь Нупа? — всполошилась та.

— Ничего. У него сейчас дела поважнее, а я пока начну — время-то идет…

Нуп вернулся в Харо. На этот раз старая Ху привела с собой Ла. Француз отпустил ее и еще троих земляков. В тюрьме осталось теперь только двое. Ла уткнулась лицом в ствол дерева и горько заплакала. Нуп погладил ее по волосам. В этом году ей исполнилось восемнадцать. Ах, сколько добрых, утешительных слов хотел он сказать ей, но почему-то не смог вымолвить ни словечка.

— Пусть глаза твои больше не плачут, сестрица… — только и произнес он наконец. — Знай, ты скоро спасешься, вырвешься из этого проклятого места.

* * *

Деревня Харо. С неба сеется мелкий унылый дождь. Ночь темна. Дует ветер. Шестеро человек сидят вокруг очага. Они не смеют раздуть чуть тлеющие угли, присыпанные золой. Француз из крепости запретил жечь огонь по ночам. Как увидит где свет, сразу стреляет. Днем-то еще тепло, а ночью холод пробирает до костей. Ла сидит, закутавшись по уши в одеяло, и все время перемешивает угли.

— Увы, — протяжно вздыхает старый Шринг, — наверно, поля на горе Тьылэй и люди на горе Тьылэй забыли о тех, кто томится здесь, у подножия.

Он роняет голову на подушку, белеют его седые волосы.

— Да и сама гора Тьылэй позабыла нас, — снова вздыхает он. — Позабыла совсем… Это правда… Зачем ей вспоминать нас? Разве мы, безумцы, сами не бросили ее, не ушли от нее на чужбину?.. Сколько раз отговаривал нас Нуп — раза четыре, нет, пять, а мы не послушали его… По заслугам и кара… Они не думают больше о нас, и они нравы…

Люди, сидящие вокруг очага, молчат, словно лишились дара речи. Слышатся негромкие всхлипывания. Кто, кто это плачет? Шестеро людей поднимают головы и глядят друг на друга. Плачут все шестеро.

Ах, как хочется сестрице Ла заговорить, облегчить душу, слова так и просятся на язык. Но можно ли говорить об этом?.. Правда, Нуп не сказал: держите все в тайне… А может, просто забыл напомнить?.. Если открыть секрет, не случится ль чего?

Но она больше не в силах молчать. Перекатывая с места на место багровый уголек, она долго глядит на едва тлеющий огонь, потом отбрасывает волосы со лба и говорит:

— Нет, гора Тьылэй не забыла нас. И ручей Конгхоа не забыл… Слышите, нас помнят…

Пятеро человек поворачиваются и глядят на сестрицу Ла. А она продолжает, точно говорит сама с собой:

— Нет, нас не забыли, о нас помнят… Даже среди ночи… в этот дождь и ветер… Там, в лесу, нас ждут… Ждут и жалеют…

— Кто? — спрашивают все пятеро в один голос. — Кто ждет нас в лесу?

— Человек, что спустился с горы Тьылэй.

— Но кто оп? Кто?.. Почему ты не хочешь сказать? Пе назовешь имени?

Нет, Ла не в силах больше сдерживаться. Она плачет навзрыд, бормоча сквозь слезы:

— Я скажу… Скажу… Это — Нуп! Слышите, Нуп… Едва мы пришли сюда, он явился следом за нами… Он прятался в лесу за полем Харо… Все разузнал и придумал, как нас спасти…

— И ты… Ты виделась с пим?.. Где, когда?

Ла рассказывает им все о своей встрече с Нупом: что говорил он, как велел поступать. Все шестеро, загасив огонь, сидят и шепчутся в темноте. Темно. Но они знают: у каждого из глаз текут слезы.

— Слушайте, люди, — повторяет на все лады старый Шринг, — помните: мы виноваты кругом перед Нупом… Теперь надо выполнить все его наставления… Прикинемся, будто во всем согласны с французом… И никому ни слова, будем хранить тайну… Ежели хоть словечко дойдет до француза… сам убью любого, своими руками.

…Дней через пять были отпущены два последних узника из Конгхоа. И волостной начальник Тю Ру держал во французской крепости такую речь: «Все эти тридцать восемь человек как мыши, взбежавшие до самого копчика отвесного шеста, — им некуда больше деваться. А нам не о чем тревожиться».

* * *

В непроглядном мраке, окутавшем деревню Харо, снуют люди. Их много, они торопятся. Но не слышно ни слова, ни звука. Разве что иногда звякнет, упав наземь, оброненная кем-то мотыга или котел. И люди тотчас замирают, не дыша. Тридцать с лишком пар глаз опасливо озираются в темноте. Наверху, в крепости, француз-часовой бряцает ружьем и кричит что-то по-своему. Но вокруг опять тишина, все спокойно. Невидимые во мраке ночные птицы хлопают крыльями над самыми головами людей. Исконные жители Харо спят, ни о чем не ведая.

Старая Ху и сестрица Ла ведут Нупа по деревне. Всюду, куда ни придут они, звучат приглушенные восклицания:

— Это ты, Нуп?!

— О небо, Нуп!.. Добрая ты душа, не забыл земляков из Конгхоа!

Чьи-то руки обнимают его. Кто-то плачет. Он высвобождается из крепких объятий, вслушивается в знакомые голоса и узнает каждого: дядюшка Шринг, сестрицы Хань, Ле, Тунг, братец Шонг…

— Полно, хватит плакать, — негромко говорит Нуп. — Перебудим всех жителей Харо, а там расчухается француз — и дело сорвется… Доброта моя здесь ни при чем. Разве могу я, человек Партии, вот так — ни за что ни про что — потерять тридцать восемь душ народу? А теперь помолчим, давайте трогаться! И помните, домой должны прийти все тридцать восемь человек — как один…

Люди с корзинами за спиной собираются на деревенской площади. Нуп пересчитывает их: тридцать четыре человека! Считает снова: опять только тридцать четыре. Пересчитывает в третий раз: то же самое.

— Куда подевались еще четверо?

В темноте шелестят встревоженные голоса, окликая друг друга:

— Шонг, ты здесь?

— А ты, Хань?

— Ле, где ты? Где?.. Ну-ка, давай сюда руку…

Все верно, четверых не хватает. Нет старого Оя с детьми. Он не хотел уходить с земляками, боялся: француз, мол, пустится в погоню и перестреляет всех до единого. Старый Ой так и сидит в углу своего дома вместе с тремя детьми.

— Дядюшка Ой, — тихонько зовет Нуп, поднявшись по лесенке, — дядюшка Ой, вы что, надумали не сегодня завтра напасть на Конгхоа?

В очаге, присыпанные золою, чуть тлеют угли. Отсветы их отражаются в глазах старого Оя, они как два красноватых огонька в ночи.

— Ну что ты городишь, Нуп? Чтоб я да напал на моих земляков из Конгхоа? Кто наплел тебе такое? Я бы убил его своими руками… Мне, мне идти против своих крови и плоти!..

— Если так, вы должны уйти с нами. Помните, кто всякий раз приводил француза в Конгхоа?.. Да, это были люди Харо. А думаете, им хотелось идти провожатыми? Нет, конечно. Но у француза за спиною ружье. Люди Харо покорялись силе. Подумайте сами: вы родом из Конгхоа, знаете каждую тропинку в горах. За вами первым явится француз с ружьем. Что тогда?..

Кто-то из сыновей Оя встает.

— Отец, — говорит он, — Нуп верно сказал… Я хочу идти с ним…

Старик берется за ручки корзины, отпускает их и хватается снова, потом опять отдергивает руку. Нуп заглядывает в корзину: мотыга, лопата, топор, тесак, одежда — все собрано… Он поворачивается, идет к лесенке. Когда он ступает на самую нижнюю ступеньку, в доме слышится какой-то шорох, потом старый Ой окликает его:

— Нуп!.. Эй, Нуп!.. Я иду с вами… Мы идем все четверо… Скажи только, за нами будет погоня?

Нуп оборачивается, на лице у него ширится улыбка:

— Давайте-ка, дядюшка, я понесу вашу корзину… А насчет погони не беспокойтесь, земляки поставят на дорогах ловушки. Этим делом заправляет сам дядюшка Па.

Тридцать восемь человек уходят из деревни Харо. Заграждения позади. Нуп заранее перерезал колючую проволоку. Люди глядят ввысь, на небо. Далекая звезда опускается к вершине горы: да ведь это гора Тьылэй! У подножия ее бежит ручей Конгхоа, там раздается в домах привычный плач новорожденных детей. А дома эти стоят в деревне Конгхоа. Сколько раз сжигали ее дотла, а она восстает из пепла, становясь вместилищем людских радостей. Там поет торынг Гипа, и трели рожка дингнам сливаются с голосами женщин, распевающих песни на лесном поле. Там люди любят один другого и помогают друг дружке; а рис на полях — честь и хвала Нупу, научившему земляков сеять его пораньше, — колосится обильнее и щедрее, чем прежде. Да, живется там сейчас нелегко, но придет время, поднимутся туда брат Кэм и солдаты дядюшки Хо, и жизнь пойдет счастливая, как в сказке. А пока нелегок жребий деревни Конгхоа, наседает на нее враг. Вот она какова, их родная деревня! Те, кто промаялись месяц в «повой деревне» Харо, знают теперь цену всему… Старый Ой вдруг заплакал. Ах, как хочется поскорее вернуться в Конгхоа. Шире шаг! Поторопитесь, соседи. Быстрее взбирайтесь на кручи. Когда наконец мы достигнем ручья? Когда же войдем в деревню? Нет, это было помраченье рассудка! Как мог допустить я мысль о том, чтоб остаться в Харо, не вернуться домой вместе со всеми?

О небо, если б не Нуп, не едать бы мне больше плодов старого дерева манго, что растет на околице Конгхоа, укрывая от зноя мой дом…

Вот и кончается ночь. Светает. И тут беглецов на дороге встречают пятьдесят односельчан. Их привел старый Па. Нежданная радость! Обнимутся истосковавшиеся в разлуке люди, потом разожмут объятья и вдруг снова кидаются друг другу на грудь.

— Ну, хватит, хорошего понемногу, — говорит Нуп. — Скорее в деревню, там наговоримся…

Дядюшка Шринг с Сипом, став впереди цепочки, уводят людей в Копгхоа. Старый Па, Нуп, Гип и еще десяток парней задерживаются ненадолго. Шагая следом за длинною вереницею ходоков, они то и дело останавливаются, ставя ловушки с отравленными шипами и остро отточенные бамбуковые колья на всех дорогах и тропах, ведущих в Конгхоа. В полдень раздаются выстрелы: француз гонится за беглецами. Вскоре шестеро вражеских солдат угодили в ловушки, напоролись на колья. И пришлось им, не солоно хлебавши, уйти восвояси…

Деревня Конгхоа — все девяносто человек — в сборе.

Поздно ночью Нуп и старый Па — ничего не поделаешь — снова обсуждают деревенские дела. Да, долго еще надо биться с французом, долго и трудно.

— Когда же, — спрашивает Сип, — конец этой нашей войне?

— Повоюем еще, пока не осилим француза, — говорит Нуп. — Пока ни единого гада не останется на нашей земле. Если нашего с вами века не хватит, возьмут оружие в руки паши дети и дети наших детей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

На самой середине расчищенного от кустов и деревьев поля горел огонь. Зажженный уже давно, он так и полыхал здесь всю ночь, не расходясь вширь и не угасая. Нуп сидел, протянув к огню руки.

Если вспомнить получше, с того дня, как мать родила его на свет, и доныне он вырубил лес и возделал землю более чем на трех десятках полей. Стало быть, самому ему скоро сорок. Но никогда еще ни одно поле не давалось ему с таким трудом и мукой, как это…

А огонь все полыхал. Нуп поглядел на свои руки. Они были сплошь в кровавых ссадинах. Кровь, смешавшись с древесным соком, землей и потом, застыла черными струпьями. Нет, боли он уже не чувствовал. Руки до того устали, что казались совсем чужими, а свои, собственные руки вроде давно отвалились.

Он прикрыл глаза. Огонь этот, чудилось ему, горит не наяву, а во сне. Потом слух его уловил доносившийся со всех четырех сторон из лесной чащи, окутанной непроглядною тьмой, какой-то непонятный шум, настойчивый и размеренный; казалось, ему не будет конца. Нет, это не железо крушит лес. Стук топоров и тесаков, врубающихся в древесную плоть, более звонок и чист. А этот звук глуховатый и как будто недобрый. Что же там такое? Пли это кричит ночной лес?..

Он вдруг вскочил. Еще мгновенье, и он свалился бы головой прямо в огонь. Он увидал у самой своей ступни заостренный камень величиной с человечью голову, запятнанный кровью. Нет, ночной лес не может так кричать. Это деревенский люд острыми камнями рубит стволы и ветки…

Когда два года назад они, бросив деревню в Бонгпра, поднялись выше в горы, в девяноста корзинах лежало лишь двенадцать тесаков да восемь топоров. А сколько деревьев срубили считанными своими тесаками и топорами люди Конгхоа. Ведь за эти два года очищено было от леса шестьдесят полей! Топоры с тесаками стачивались. Сколько-то их потеряно было при переходах и бегстве. И осталось теперь лишь пять топоров да шесть тесаков, они стали собственностью всей деревни. Их передавали из семьи в семью и рубили, рубили лес. Не управятся за день, работали по ночам. Денно и нощно топоры с тесаками были в деле, не ведая отдыха. Не успевал один человек опустить наземь тесак или топор, его тотчас подхватывал другой. А ухватив в руки, рубил и крошил во всю мочь. Топоры, тесаки вырывали друг у друга, бранились, дрались. В таких случаях посылали за Нупом, и он примирял спорщиков. Гип поругался насмерть с дядюшкой Шрипом, Хань — с Кунгом, а старый Ой поколотил Шонга. Один Тун не домогался ни тесака, ни топора, не ссорился ни с кем, не дрался. А сам, по своей воле, отправился в горы и отыскал заостренный камень величиной с добрую курицу. Он притащил его на поле и, обхватив руками, стал бить острием по древесному стволу. Сперва разлетелись клочья коры. Раненое дерево истекало кровью. Острый камень врубался в его плоть все глубже и глубже. Вечером Тун приволок камень домой, бросил его на пол и сам рухнул рядом, не стал ни есть, ни пить, не вымолвил ни слова. Руки его поначалу кровоточили, потом посинели и распухли. Он лежал стиснув зубы, слезы ручьями текли из глаз, но он не вскрикнул, не застонал.

— У паренька, — говорили жалевшие его соседи, — печень храбреца…

Через три дня руки его немного зажили. Он снова понес свой камень в поле, начал бить по подрубленному стволу и остановился, лишь повалив огромное дерево.

Тут подошли к нему соседские парни, и он, став на камень ногой, поднял голову и спросил:

— Что ж вы сами-то не берете пример с Нупа?

— О чем ты? — не поняли парни.

Оп посмотрел на них, глаза его заблестели, точь-в-точь как у отца:

— Нуп рубит деревья острым камнем, а тесаки с топорами уступает старикам.

Парни засмеялись и пошли прочь. Но прошел день-другой, и на каждом поле камнями рубили деревья. Рубили днем и ночью…

В дневную пору Нуп сводил лес на своем поле. А по ночам помогал вырубать заросли старикам, семьям, где француз убил кормильца, или вдовам да сиротам. Нынче ночью он расчищал делянку матушки Тхань. Лиеу работала вместо Нупа на их собственном поле. Он прислушался: со стороны ручья Тхиом, где лежало его поле, доносились размеренные удары — усталые, но упрямые. «Лиеу все рубит, — подумал он, — до сих пор не ушла спать».

Он распрямился, чувствуя, как на душе становится теплее. Никто из деревенских еще не ушел на отдых, и Лиеу вон трудится. Неужто же он так рано бросит работу? Правда, соседи, что вышли вечером в поле, да и Лиеу тоже днем не рубили лес. Все, кто работают днем, по ночам отдыхают, а у тех, кому выпало работать ночью, днем отдых… Но Нуп будет жить по-другому! Ведь он человек Партии и, как говорил Кэм, должен трудиться больше и лучше всех, чтобы люди следовали его примеру. Нынче ночью, кровь из носу, он обязан свалить это дерево… Обхватив камень, он изо всех сил ударил по стволу. Еще… И еще раз… Обрушивая удар за ударом, не останавливался ни на миг перевести дух. А когда пропели первые петухи, он забрался на дерево и привязал к верхушке его длинную веревку, сплетенную из лиан. Спустившись наземь, он долго ждал, пока налетит порыв ветра посильнее. И дождавшись, крикнул:

— Ну-ка, ветер, поднапри на него! Помоги мне…

И изо всей мочи дернул за веревку. Дерево затрещало и с шумом обрушилось вниз, накрыв Нупа с головою зеленой своей кроной. Теперь можно было и дух перевести. Сотни, тысячи круглых листьев, точно множество ладоней, хлопали его по плечам, по спине и задушевно шептали: «Полно, хватит, Нуп. Иди отдохни, поспи хоть немного. Скоро рассвет. Завтра тебе еще работать на своем поле… Хороший ты человек, Нуп…»

Когда он вернулся домой, Лиеу уже спала. Он, не зажигая огня, неслышно улегся рядом с женой. Обнял тихонько Хэ Ру, потом взял Лиеу за руку. Ладонь ее стала шершавой от запекшейся крови. Он накрыл жену мягкой, отбитой ударами камня корой. Вот уж год, как Лиеу, оставшись без одежки, заворачивалась вместо юбки в полотнище из коры. А платье свое, разодравшееся на сто кусков, пустила на наряд сыну. Нуп легонько погладил ее по лицу. И кровь из ссадин на руке его запятнала ей лоб…

Но уснуть он никак не мог. Так и лежал без сна и все думал о девяноста своих земляках, что вот уже три года идут за ним: поднялись на гору Тьылэй, а теперь сошли вниз, к подножию, оборванные, прикрывшие наготу древесной корой. Спустившись с горы Тьылэй, они поверили было: всё, теперь заживем спокойно. Но после побега из Харо снова пришлось сниматься с места — один раз и другой… Девяносто человек — среди них его мать, Лиеу, Хэ Ру… Три года уже ждут они солдат дядюшки Хо, ждут брата Кэма. Лх, как долго тянется время. Острые, угловатые прежде камни на дне ручья Датхоа вода успела сгладить и обкатать докругла. А девяносто земляков по-прежнему без возражений и ропота следуют за ним. Натруженными до крови руками рубят лес, сажают кукурузу, мастерят ловушки, ставят частоколы. Иной раз, когда бывает особенно тяжко, Нуп опасается: нет, люди больше не выдержат. И у него самого, как у всех, часто иссякали силы, земля уходила из-под ног и хотелось лишь одного — упасть и лежать пластом. В такие дни он обходил людей и говорил с ними по душам — и с самыми сознательными, и с отсталыми, и с теми, кто вроде прозрел, но не до конца. Иногда расспрашивал обо всем Лиеу. Правда, они редко отвечали ему начистоту, даже Лиеу. Молчаливые, немногословные, они шли работать в поле; потом, когда начинал зеленеть рис, люди пели, вместе со всеми пела и Лиеу. Слушая их песни, он чувствовал, как укрепляется и растет пошатнувшаяся было вера. Он ликовал, ощущая в то же время, как сердце переполняет любовь и жалость и хочется плакать… Сегодня он очистил от зарослей чуть ли не половину поля — вдвое больше обычного. Снова взяв Лиеу за руку, он долго сжимал ее в своей ладони.

— Лиеу, милая, — шептал он, — чем больше люблю я всех наших земляков, тем дороже мне ты, и мать, и Хэ Ру… Чем чаще думаю о вас троих, тем ближе мне все они и родней…

В ночи раздались вдруг переливы кэши, струны его — то одна, то другая — пели ласково и беззаботно; звуки их становились все ясней и прозрачней, точно трепет крыльев мотылька. Он понял: это играет Гип.

Вот уже три года не слышно было весной привычного голоса кэши. Со всех до единого сорвали струны, обрезки их заточили, пробили в головке ушко и сделали иглы. Но с полмесяца назад Нуп спускался к большой дороге — глянуть, не затевает ли чего француз, и увидал протянутые вдоль обочины провода. Он расспросил земляков, живших близ крепости Харо, и узнал: по проводам этим враги кричат «алло!., алло!» — переговариваются и скликают друг друга в поход на деревни бана. Разъярился Нуп и, прихватив еще пятерых парней, снова спустился к дороге. Там нарезали этих проводов видимо-невидимо, смотали в пять тяжеленных связок; четыре закопали в глубокую яму, а одну притащили в деревню. Проволока добрая — на многое сгодится. Гип, как увидел ее, ошалел, все бегал за Пупом, выпрашивал кусок подлиннее.

— Нуп, а Нуп! Расщедрись, я сделаю кэши.

— Ладно, бери сколько хочешь, — рассмеявшись, не выдержал Нуп. — Только уж смастери их побольше — на всех желающих. Чтоб у нас, в Конгхоа, веселье пошло…

И вот, услыхав наконец по весне, как Гип играет на кэши, девушки заулыбались, обрадовались.

— Ах, Гип, здорово ты играешь, — говорили они. — Небось и олени с косулями выйдут из леса тебя послушать…

Слушая кэши, Пун почувствовал вдруг: сердце его захлестнуло горячей неудержимой волной. Любовью к родной деревне… К Гипу… к Лиеу… Он прильнул к Лиеу, и слезы, хлынувшие из его глаз, потекли по ее щекам.

Но она дышала все так же спокойно и ровно. Сон ее был крепок, как у младенца.

* * *

В полдень, когда припекало солнце и в деревне не встретить было ни души, вдруг налетал диковинный ветер. Скручиваясь в тугой вихрь, он подхватывал всяческий мусор, палые листья — целые кучи, а иной раз поднимал и вещи потяжелее — корзины, бамбуковые бочонки, и, завертев колесом, подкидывал до небес. Дядюшка Шунг прозвал его «чертовым ветром».

Весть, принесенная старым Оем, как этот чертов ветер, закружила всю деревню Конгхоа. Сколько за три года с лишком претерпели люди лишений и бед! Вместо соли ели пепел; без риса, без кукурузы, перебивались ростками бамбука… Все вынесли. Народ, стиснув зубы, помнил: рано или поздно солдаты дядюшки Хо придут сюда снова, и брат Партиец вернется.

Но на сей раз деревенский люд утратил покой. Старый Ой, он ушел было промышлять рыбу в ручье Датхоа, вернулся перепуганный насмерть.

— Нуп! — кричал он. — Где Нуп?! Куда он подевался?

— Да в чем дело?

— Где Нуп? Я ищу Нупа.

— Он ушел в Конгка, до сих пор не вернулся. Зачем тебе Нуп? В чем дело, говори!

— Француз…

— Что француз? Небось объявился поблизости?

— Нет, не объявился… Француз сказал людям из Баланга, а человек из Баланга рассказал мне…

— О чем? Что сказал-то?

— Француз сказал… Сказал… В стране нашей — от края до края — все, кто бились с французом и шли за дядюшкой Хо, везде — ив Ханое, и в Сайгоне, разбиты наголову… Бойцов и партийцев француз перебил до последнего человека… Дядюшка Хо… и его больше нет…

Весть старого Оя была как черпая туча, затмившая солнце. Молодежь не собралась вечером в общинном доме. Во флягах из тыкв-горлянок кончилась вода, но женщины не стали ходить к ручью за водой. Старики, сбившись по двое, по трое, сидели и шепотом толковали между собой. Молодые люди, подойдя потихоньку, торчали у них за спиной и прислушивались. Старый Ой, шевеля хворостиною дрова в очаге, говорил:

— Да, наверно, теперь всем бойцам нашим конец. Никогда не будет у нас ни соли, ни топоров с тесаками. О небо, неужто придется жить, как люди Харо? И почему страна наша так несчастна!

Плечи старика задрожали, он плакал, как дитя.

Дядюшка Шринг сидел, уставясь в огонь. Сколько историй о горах, лесах и реках земли бана, о землях других горцев, о равнинах киней журчащим потоком проносилось в его памяти. Нет, в стране нашей никогда не переводились герои — богатырь Ту, славный Ма Транг Лон… А недавно прошел слух о героях горы Делеза…[18] Но никого нельзя сравнить с дядюшкой Хо. Он лучше всех. А как любит он родину! По его слову вся страна поднялась против француза…

Старый Шринг, покачав головой, сказал, обращаясь ко всем:

— Нет, неправда это! Небо никогда не допустит, чтобы такие хорошие люди, как дядюшка Хо и его солдаты или брат Партиец, погибли. Не слушайте француза.

Туп уселся рядом с отцом. Раздув огонь посильнее, он заявил:

— Я буду ждать Нупа. Спросим у него и все узнаем.

И деревня решила: Тун прав.

На другой день старый Па встал ни свет ни заря и послал деревенских парней охранять все дороги: француз, опасался он, непременно сунется сюда. Выставим караульных и будем ждать Нупа.

Назавтра вернулся Нуп. Услыхав новость, он молча зашел в дом, присел у погасшего очага и почувствовал, как по лбу у него ручьем течет пот. Пришел встревоженный Тун и сел рядом.

— Ну, что скажешь, Нуп? — спросил он.

Тот положил руку ему на плечо:

— Ничего страшного. Сбегай-ка да объяви всем, нынче вечером соберемся в общинном доме — поговорим.

Вечером все были в сборе, не хватало лишь тех, кто пошел в дозор.

— Кто принес эту новость? — спросил Нуп.

— Нам сказал человек из Баланга.

— А оп-то откуда узнал?

— Народ из Баланга ходил на работы в Харо и слышал. Там говорил об этом француз.

Глаза у Нупа налились кровью.

— Как можно верить французу?! — вскричал он.

Отчего это Нуп сегодня так похож на леопарда? Спина его, вместо одежды прикрытая корой дерева кэдон, испещрена пятнами, точно шкура хищного зверя. Никто не промолвил ни слова. Тун тяжело вздохнул и чуть отодвинулся в сторону. Он сидел и смотрел прямо в глаза Нупу: кто зажег огонь в этих глазах?

— Если все хорошо, француз твердит: плохи дела, — медленно произнес Нуп. — А когда все идет насмарку, послушаешь его — лучше быть не может. Дядюшка Хо по-прежнему в Ханое и бьет француза. Ни в какие дальние дали он не ушел. А пока он с нами, будет стоять наша земля, будут сражаться наши солдаты, и с ними брат Кэм. Вон, и нас-то с вами, одну-единственную деревню, француз никак не одолеет. Где ему справиться с дядюшкой Хо…

Речь Нупа была как полыхающий костер — не очень высокий, но жаркий, такие костры ничем не погасишь. Каждое слово свое он обращал не только ко всей деревне, но и к себе самому.

После долгого молчания он взглянул на старого Оя и спросил:

— Почтеннейший Ой, ты сам-то кому больше веришь — французу или дядюшке Хо?

Старик растерялся, испуганно глянул на Нупа, потом оглядел собравшихся. Видя, что все смотрят на него, он смешался вконец:

— Нет-нет… Что ты, Нуп… Зачем так говорить?.. Разве это я?.. Да кому из племени бана придет в голову усомниться в дядюшке Хо…

— Кто научил нас хорошо возделывать поля? — спросил Нуп. — Чьи наставленья помогали нам все эти годы биться с французом? Кто сказал партийцам из киней: поднимайтесь в горы и любите тамошних ваших братьев? Все это сделал дядюшка Хо. И если он, самолично, не шлет нам весть о том, что солдаты его и партийцы погибли, зачем брать на веру лживое слово француза да еще поддаваться страху?..

Все сидели молча. Чертов ветер, закруживший их мысли, постепенно улегся. Правда, еще не совсем. Нуп погрузился в раздумье. Потом заговорил совсем тихо. Люди придвинулись поближе, чтобы лучше его слышать.

— Я ходил в Конгка и на обратном пути повстречал брата Кхыу из Баланга. Я его знаю, ему можно верить… Он сказал, человек из племени кинь поднялся в горы. Пришелец уже в Баланге и расспрашивал о нашей деревне, о Конгхоа…

Огонь угасал, в очаге колыхались лишь крохотные багровые язычки. Карие глаза, глядевшие на них, горели ярче огня.

— А где сейчас пришелец из киней?

— Уж не Кэм ли это?

— Надо встретиться с пим, Нуп…

— Как звать его?

— Он пришел от дядюшки Хо?

— А других новостей нет? Как там дядюшка Хо?..

— Я все обдумал, — сказал Нуп. — Не будем торопиться со встречей. А ну как француз хочет подсунуть нам своего прихвостня из киней, заманит да и схватит… Неизвестно ведь, впрямь ли это посланец дядюшки Хо…

— Я так думаю, Нуп, — сказал старый Па, — француз, он как тигр в лесу: если учует человека, выслеживает его ох как ловко. Не надо тебе пока никуда ходить. Схватит тебя француз, кто тогда возглавит деревню?..

Пун вернулся домой поздно ночью. Улегся спать, но долго еще слышал, как старый Шунг рассказывал в общинном доме свои истории. Не зная, что и думать о последних событиях, старик снова завел перед парнями речь о мече славного богатыря Ту. В который уж раз рассказывал он все это. Но когда, подняв палец и иаклонив голову набок, старый Шунг произнес нараспев свой обычный зачин: «Молчите!.. Умолкните все!.. Слышите, люди, это поет ручей Тхиом… И та река бежит мимо деревни славного Ту, а потом впадает в огромную реку без берегов, люди из племени кинь называют ее морем…» — все замолчали, уставясь в лицо рассказчику. И с изумленьем услышали, как журчит в ночи ручей, словно было это впервые.

А Нуп все лежал и думал. Пришелец из племени кинь… Ну, поднялся он в горы, что дальше? Кто он? Брат Кэм?.. А может, Зунг, командир отряда?.. Вправду ли это человек дядюшки Хо? Прошло три года с лишком, и Нуп с каждым днем все яснее понимал сокровенный смысл истории о мече славного Ту. Он ждал, не объявится ли волшебный клинок? Не придут ли люди из племени кинь, посланцы дядюшки Хо?

Наконец человек из киней поднялся сюда, в горы. Но кто он такой? Да, старый Па прав, лучше ему не встречаться с незнакомцем… Но если не он, кто тогда пойдет на это свиданье? А вдруг дядюшка Хо прислал человека и нему, к Нупу? Дядюшка Хо зовет его, а он не откликнется… Нет, надо идти! Земляки ждут не дождутся посланца с равнины… Кому же, как не ему, человеку Партии, встретить его первым…

На другое утро Нуп ушел в лес Баланг. С ним отправились четверо парней, и среди них Гип. У каждого было по доброму самострелу и колчану, полному отравленных стрел. Если француз надумал устроить им ловушку, они славно его попотчуют.

* * *

Нуп повидал человека из племени кинь в Баланге и вернулся домой. Больше всех об этой встрече рассказывал Гип. Вот как описывал он выходца из киней на деревенском сходе:

— О-о, этот кинь — прекрасный человек… Каков собою? Обличьем, пожалуй, схож с нами, бана. Только вот у самой ноздри шрам — вроде когда-то давно был ранен. Глаза добрые, черные-черные. Говорит совсем мало… Как одет? В черной рубашке и штанах, по-простому без всяких там красот. На ногах сандалии из резины, а резина эта с колеса машины, на ней ездил француз… Острижен совсем коротко, ни усов нет, ни бороды.

Парод спросил, а что говорил кинь. Но тут Гип распространяться не стал.

— Это, — отвечал он, — вам скажет Нуп.

— Как звать-то его? — спросил старый Па.

— Имя его — брат Тхе, — ответил Нуп. — Гип верно все рассказал.

— Да уж, — подхватил счастливый Гип, — ни прибавить, ни убавить!

— А нет ли вестей о дядюшке Хо? — снова спросил Па.

— В Ханое ли он еще? — тотчас подхватил Тун.

Пуп, улыбаясь, покачал головой:

— Нет, дядюшка Хо давно уже не в Ханое. Целых пять лет…

Все изумленно воззрились на Нупа. Как так? Дядюшка Хо и вдруг не у себя, не в Ханое? Может, француз и Ханой захватил?

— Дядюшка Хо, — не торопясь, продолжал Нуп, — бился с французом в Ханое считанные месяцы, а потом ушел в другое место. Теперь он во… во Вьетбаке[19].

— Во Вьетбаке, говоришь?.. Та-ак…

— А Вьетбак-то этот у нас ли, в нашей стране?

— Брат Тхе говорит: да, Вьетбак — наша земля. Там всюду леса и горы куда выше горы Тьылэй. Станешь на гору во Вьетбаке и увидишь из конца в конец всю нашу страну — и равнины киней, и кручи горцев. На этой-то самой горе и стоит дядюшка Хо, оттуда командует он, где и кому биться с врагом…

— Вон оно как!..

— Здорово!.. И в какой стороне от нас этот Вьетбак?

Нуп огляделся, подумал, потом встал и вышел за дверь. Там он остановился, повернулся лицом к созвездию, похожему на руль, которым кини направляют свои лодки, — на конце рукояти сверкала самая яркая звезда. Пуп поднял руку и, указав на звезду сквозь ночную темень, сказал:

— Во-оп там, в той стороне.

Все вышли из дома и задрали головы к небу. С той стороны, куда показывал Нуп, подул ветер. Госпожи звезды — все семь, составлявшие руль, — мерцали, посылая людям свой свет.

А ведь самая яркая из семи звезд никогда не покидала обжитого ею места на небе. Остальные шесть ходили вокруг нее. Звезда эта зажглась и никогда больше не угасала в сердцах людей Конгхоа.

Прохладный ветер обдувал их лица. Нуп припомнил вдруг недавние свои слова, обращенные не только к землякам, но и к самому себе: «…И нас-то с вами, одну-единственную деревню, француз никак не одолеет. Где ему справиться с дядюшкой Хо…» Верно, дядюшка Хо ведь руководит всей страной. Сколько у него под рукой людей, таких же, как они здесь, в Конгхоа! Наверно, не меньше, чем звезд на небе. Дядюшка Хо всесилен…

Когда люди вернулись в дом и снова усолись вокруг очага, они спросили:

— Ну, а еще какие новости?

Новостей было много. Чего только брат Тхе не поведал Нупу, разве все упомнить. Но, что осталось в памяти, он рассказал.

Вот новости оттуда, где проходит большая дорога: люди бана, которых француз согнал в Датбот, восстали, сожгли построенную по указке француза деревню и ушли в горы. Там они поставили новую деревню и бьются с французом, как и мы в Конгхоа… Весть с севера Тэйнгуена: солдаты дядюшки Хо взяли большую крепость Комполонг, пленных захвачено видимо-невидимо, а при них ружья — и малые, и большие… Новости с равнины, где живут кипи: француз так и не смог занять четыре большие области, что зовутся провинциями. Парод киней выковал там пропасть тесаков и топоров, собрал много риса, соли и разошлет по всей земле, где солдаты дядюшки Хо бьются с французом…

— Вот радость-то!

— Слышите, люди!..

— А во Вьетбаке что? Как там наш дядюшка Хо?

— Да, вот вам новости из Вьетбака: наши бойцы одержали большую победу, такой еще не бывало. Полностью освобождены три провинции, где раньше сидел француз, взята тысяча пленных, среди них два важных начальника — командиры полков…[20]

Нуп говорил, говорил, и все сильнее становилось охватившее его ощущение счастья. Выходит, мы посильнее француза будем. И не только здесь, в Конгхоа, а по всей стране одолеваем его: во Вьетбаке, в Датботе, в Комполонге, на равнине у киней…

Лишь поздней ночью погасили огонь в общинном доме. Нуп вернулся к себе и уже у самой лесенки вдруг услыхал голос матери.

— А почему Тхе не пришел вместе с тобой в Конгхоа? — спрашивала она. — Показался бы народу.

Нуп даже остановился от неожиданности. Потом ответил:

— Я отсоветовал ему приходить.

— Отчего?

— Мы не уверены еще до конца: послан ли он дядюшкой Хо? Только увиделись, разве тут разберешься? Пройдет день-другой, приглядимся, подумаем.

…Вся деревня обсуждала слова Нупа. Люди понимали: он прав. Но уж больно хотелось нм поскорее увидеть нового своего брата Тхе.

Ночью мать Пуна никак не могла уснуть. Не спалось и Нупу. Он лежал и думал: каково там приходится Тхе в лесу. В деревне Баланг только и есть хороших людей, что Кхыу да Са. А прочие давно уже держат сторону француза. Очень не хотелось Нупу оставлять Тхе в Баланге. Но не мог же он вот так, с маху привести чужака в Конгхоа.

С тех пор как люди Конгхоа, разрушив ограду французского поселения в Харо, ушли в свою деревню, француз то и дело искал, выслеживал их. Бывало, пригонит пятьсот солдат, а то и тысячу, с большими ружьями и самолетами. Всякий раз парии из Конгхоа поначалу отгоняли француза, подстрелив десяток-другой солдат, но потом все равно приходилось сжигать обжитую уже деревню и, спасаясь, уходить на повое место. Прежде они уходили довольно далеко от подножия горы Тьылэй, а теперь, напротив, все теснее прижимались к крутым склонам. В Конгхоа научились строго беречь тайну. Ловушки с шипами и кольями далеко распростерлись вокруг деревни — целый день можно идти, а им все не будет конца. Ловушки поставлены были на дне ручья и даже на деревьях. Лишь сами жители Конгхоа знали тайные входы и выходы. А ежели кто из чужих хотел пройти в деревню, его и раз, и два, и пять, и десять раз должен был самолично проверить Пун, убедиться: человек этот хороший, честный, хочет биться с французом, не выдаст секретов деревенской обороны и, как бы его ни мытарили, не приведет француза в Конгхоа. Лишь удостоверясь во всем этом, Нуп соглашался отвести его в деревню. А без Пупа идти — гиблое дело: как ни мудри, напорешься на отравленные шипы.

Вчера, когда разговор меж Нупом и Тхе подходил к концу, тот сказал Нупу:

— Давай я пойду с тобой в Конгхоа. Хочется глянуть на земляков, познакомиться с ними.

— Нет, — отвечал Пун, — лучше тебе не ходить со мной. Дорога плохая, тяжелая. Высокие скалы, отвесные кручи, полно тигров, слонов… Пиявки кусают так, что кровь бы-жит ручьем. Погоди, проложим добрую дорогу, тогда придешь повидаться с нами.

Тхе глянул в карие глаза Пупа и вспомнил: с утра, как началась их беседа, Нуп с ним говорил без утайки, но ни разу не обмолвился и словечком о том, где находится сейчас деревня, много ли в ней народу, сколько оружия. Он понял все и больше не настаивал…

Так и не уснув до полуночи, Пун поднялся и сел, опершись спиною о стену. Широко раскрытые глаза его глядели в темноту. В памяти снова и снова всплывало все, о чем говорил ему утром Тхе. Нуп вспомнил Кэма: когда тот уходил на равнину, сколько важных вещей, наверно, остались несказанными, пропали втуне. Если б все эти три с лишним года Кэм провел здесь, с ними, какую бы пользу принес он, дела в Конгхоа шли бы небось много лучше. Зато теперь в горы поднялся Тхе. Он, надо думать, откроет Нупу немало прежде ему неизвестного, лажного, научит, как сподручнее бить француза. Потом Нуп припомнил: лет пять назад, когда победила Революция, ходил он на праздник в Анкхе. В тот день он впервые понял: деревня их, Конгхоа, подобна малому ручью. Сколько таких ручьев но всей стране, и впадают они в одну большую реку. Правда, вот уж четвертый год ручей Конгхоа отъединен от всех. Но явился брат Тхе, и Нуп снова узнал: ручьи на родной земле — в Датботе, Комполонге, во Вьетбаке, на равнине у киней — текут дружно, неудержимо. И ручей Конгхоа обрел должное русло и потому, наверно, сегодня ночью пел громче обычного. И чудилось Нупу, будто ручей этот поет и у него в сердце…

Он встал, вышел за дверь и глянул на небо. Сперва он смотрел на госпожу звезду в той стороне, где был дядюшка Хо, потом поглядел в другую сторону — там над равниной, где жили кипи, собрались тучи и затмили большую часть звезд. Закапал редкий дождь. Услыхав за спиною шаги, он обернулся и увидал мать:

— Вы не спите еще, мама?

— Да нет… А Тхе-то, сынок, промокнет в лесу до нитки.

Оп и сам только что подумал об этом.

— Сходи-ка за ним, — продолжала мать. — Неужто не жаль тебе человека из племени кинь?

Глядя на нее, он покачал головой:

— Не время еще, мама… Завтра схожу в лес Баланг, поставлю для Тхе шалаш, будет ему кров на первое время.

* * *

Посреди леса Баланг в шалаше на сваях рядом с Тхе сидел Тун, а под боком у Нупа — Са. Много лет назад шел Нуп глянуть на француза в Анкхе и, перейдя вброд речку Датхоа, повстречал старика. Французская бомба сожгла все стариково добро, даже набедренную повязку, и он подвязал к животу кусок коры. Старец нес за спиною ребенка — отца его с матерью француз угнал на подневольные работы, от побоев оба занемогли тяжко и умерли… Да, верно, с тех пор миновало пятнадцать лет. Малец тот вырос, окреп. Стал череп, как уголь. Из-под косматых волос ярко блестели глаза. Стоило кому завести речь про француза, он рычал и ярился, как молодой леопард. Са, тезка младшего брата Нупа, сидевший сегодня в шалаше, и был тем самым давешним мальцом.

Он вырос в Баланге. Десяти лет от роду пошел с земляками гнуть спину на француза. Надсмотрщик бил его, он огрызался, потом убежал в горы. Когда ему стукнуло двенадцать, услыхал он: в деревне Конгхоа есть человек по имени Нуп, который бьется с французом; решил отыскать его, да только не ведал, куда идти. Спросил у Кхыу, самого лучшего из людей Баланга.

— Да, правда, — ответил тот, — брат Нуп из Конгхоа и впрямь здорово бьется с французом.

— А почему же, — снова спросил Са, — ты не уходишь к Нупу? Не бьешься с французом?

Кхыу — он в это время мыл голову маленькой своей дочери — сказал:

— На мне вон и старики — отец с матерью, и дочка. Это бремя держит меня как камень, привязанный к йогам. Нет, не уйти мне из деревни. Воевать вместе с Пупом — значит терпеть лишенья и беды. Дочке моей не под силу такое…

Когда объявился в лесу Тхе и установил связь с Кхыу, Са ходил вместе с Кхыу в лес встречаться с братом Партийцем, а потом и вовсе остался у Тхе в лесу, не захотел покидать его. В этом году Са исполнилось восемнадцать лет. И вот уж месяц, как он стал связным между Нупом и Тхе. Из всех людей Баланга лишь одному Са указал Нуп потаенную дорогу в Конгхоа. И Са не обмолвился о ней ни единой живой душе, даже Тхе. А брат Тхе так и остался в своем лесном шалаше. Если ему надо было встретиться с Нупом, Са тотчас отправлялся в Копгхоа… Как раз нынче утром Тхе попросил Са сходить за Нупом. Са обернулся очень быстро, привел Нупа, и вот они все трое сидят в шалаше. Са, открыв маленькую записную книжку, выводит в ней буквы и слова, которые Тхе показал ему прошлым вечером. Нуп, подперши рукой подбородок, следит за каждым движением его руки. Дождавшись, покуда дрожащие пальцы Са вывели на бумаге ровный кружок, Нуп спросил:

— Слушай, Са, давно ли браг Тхе взялся учить тебя? Вон ведь как пишешь!

Са, подняв голову, улыбнулся:

— Да уж пятый день пошел. Только я туго соображаю.

Тхе — он что-то ищет, наклонясь над своей холщовой сумкой, — говорит, не поворачивая головы:

— Нет-нет, он молодец, быстро все схватывает. Еще два месяца, и читать будет…

Пуп снопа глядит на Са. Он вспоминает собственную свою юность. И радуется за Са, чувствуя, как душу его переполняет теплота и нежность к обоим — Са и Тхе.

— Ничего, — говорит Тхе, — скоро и ты, Пун, выучишься грамоте.

— Стар я, — смеется Нуп, — мне этой премудрости не одолеть. Научиться бы хоть как следует бить француза.

Ежели припомнить последний месяц, то он каждые три или пять дней приходил сюда, в лес Баланг, повидать Тхе. И день ото дня все яснее видел: Тхе очень похож на Кэма. Всякий раз он понемногу посвящал Тхе в дела своей деревин Конгхоа. И Тхе при каждой их встрече рассказывал ему что-нибудь новое. Кто, как не Тхе, вразумил Нупа: надо вырубать лес и очищать поля сообща, всей деревней. Раньше ведь каждый усердствовал на своем поле. Люди посильней, посноровистей бывали сыты. А старым да хворым или вдовицам с сиротами под силу ли возделать доброе поле? Вот и приходилось в конце года голодать — соберут им люди рису или кукурузы, помогут малость, только на всех ведь не напасешься. А теперь работают вместе, всем миром. Разбился народ на артели — в каждой и силачи есть, и кто послабее. Сегодня всей артелью рубят иль выжигают лес на поле одной семьи (или, как говорится, для одного очага), завтра — валят деревья, жгут валежник на другом. Работа спорится, поля, какое ни возьми, возделаны превосходно, еды каждой семье хватит до конца года. Сейчас уж, если в делах деревенских случится загвоздка, Нуп сам идет за советом к Тхе, и тот всегда находит наилучший выход.

Наглядевшись, как Са выводит свои прописи, Нуп оборачивается и смотрит опять на Тхе. Он знает: Са всегда вместе с Тхе, как тень; он и ночует здесь, в лесу, а днем промышляет в ручье улиток в раковинах, крабов, рыбу и потчует Тхе. Почему-то вдруг Нуп вспоминает, как земляки то и дело твердят ему: «Пора, давно пора привести Тхе. Чего ты все тянешь да откладываешь?» И решает: ладно, вот высадим рис, и Тхе придет в Конгхоа, пусть народ поглядит на него.

Но самому Тхе он пока ничего не говорит.

Тхе и Пун вдвоем выходят из шалаша и усаживаются под огромным деревом кэпонг. Длинные толстые ветви его, обросшие пучками длиннющих листьев, точно руки исполинского гиббона тянутся вниз, к ручью, поплескаться в прозрачной воде.

Сегодня Тхе заводит речь вот о чем: деревня Конгхоа не должна больше уходить с обжитого места. Пуп, широко раскрыв глаза, глядит на ветви кэпонга.

— Да нет, Тхе, поверь, народ Конгхоа вовсе не по своей воле кочует по горам. Но, оставаясь на одном месте, нам от француза не отбиться, он нас тогда одолеет. Ведь камнеметы, ловушки с шипами, луки-самострелы — все оружие наше хорошо лишь по первому разу. Сила его — внезапность. В другой раз французу все уже известно, снова его не сразить. Он пошлет самолет с бомбами, а от них никуда не скроешься. Вот люди Конгхоа и бродят по лесу, как дикие звери, — нынче в этой чащобе, завтра в другой…

— Ну, а с полями как же? — спросил Тхе.

— Тут ничего не поделаешь, — протяжно вздохнул Нуп. — Если уходим недалеко, возделываем старые поля. А заберемся подальше — значит, землю бросай. Нынче по всем склонам Тьылэй не счесть делянок, покинутых моими земляками. Говорят, будто мы, бана, не привязаны к своим полям. Неправда это! Каждое поле щедро полито нашей кровью и потом… Сами горюем, но что поделаешь!

Тхе оборвал лист с ветки, не спеша разорвал его пополам, потом — на четыре части, на восемь, скомкал, бросил наземь и отряхнул руки.

— Дядюшка Хо, — сказал он, — учит: только с доброго поля сыт человек, голодному не выдержать долгой войны, не осилить французов. А если все время бросать поля, сыт не будешь. Надо найти способ удержаться на одном мосте, бить врага, возделывая старые свои земли, и никуда больше не убегать…

— Разве есть такой способ?

— Есть… Надо, Нуп, переиначить весь деревенский уклад.

— Как это — переиначить?

До вечера Тхе толковал с Нупом о том, как перестроить жизнь в Конгхоа, сделать ее настоящей деревней Сопротивления и больше не уходить от врага. Перво-наперво надо создать отряд ополченцев; потом построить в недоступном месте тайные дома-убежища, еще одну потаенную деревню в чаще леса, спрягать в тайниках рис, проложить скрытые троны — но ним старики, женщины, дети смогут уйти при приближении француза. Надо ставить еще больше ловушек с шипами, получше охранять подходы к деревне…

Под вечер, собираясь домой, Нуп достал из заплечной своей корзины тыкву-горлянку и протянул ее Тхе.

— Что это? — спросил тот.

Пуп, поставив флягу на землю рядом с валуном, сказал:

— Здесь, в тыкве, пчелиный мед. Раньше у нас жил брат Кэм и ел мед. Деревня Конгхоа знает, люди из племени кинь любят пчелиный мед, и посылает его тебе в подарок.

Помня, что обычай бана не велит отказываться от подарков, Тхе ответил:

— Прошу тебя, Нуп, передай мою благодарность и привет всем твоим землякам!

* * *

Луны нет на небе, но и без нее очень светло. Госпожи звезды в красных и синих нарядах мерцают, качаются, не стоят на месте и, кажется, шелестят на ветру, будто листья в лесу. Пуп и Тхе лежат на земле и глядят в небо. Этой ночью Нуп впервые остался у Тхе в лесу. Он рассказал Тхе, кто из деревенских жителей вступил уже в ополчение, сообщил, что построено пять домов-тайников, и еще многое… Они лежат и толкуют вполголоса, нм не спится. А ветер у них над головой тоже шепчется с листьями.

С деревенскими делами было покончено. Пуп лежал молча. Вспоминал, как года четыре назад вот так же лежал ночью рядом с Кэмом. Он повернулся с боку на бок раз, другой, потом, поглядев на Тхе, спросил:

— А сам ты не из Конгтума ли будешь?

Тхе тоже повернулся к нему:

— Нет. С чего ты взял?

— Понимаешь, Кэм… Он когда-то жил в Конгтуме.

Пуп довольно долго лежал молча.

— Тогда, ты, наверно, из Вьетбака? — спросил он снова. — Оттуда, где живет сейчас дядюшка Хо?

— Да нет, Вьетбак очень далеко отсюда. Но из Вьет-бака все время добираются сюда наши люди, приносят новости.

— Ага, понятно. Ты лучше вот что скажи: если ты сам не жил рядом с дядюшкой Хо, откуда тебе известно, как бить француза? Кто же тогда научил тебя?

— Меня, Нуп, — отвечал ему Тхе, — учила Партия.

— Партия?.. Расскажи мне о ней.

— Что ж, если хочешь, послушай…

Тхе приподнялся, сел, опершись спиною о ствол дерева, и начал свой рассказ. Нуп тоже уселся и глядел Тхе в лицо, слушал молча. Этой ночью Нуп понял наконец, что же такое Партия. Он узнал, как обширна его страна, сколько в ней гор и рек и диковинных мест без единой горы, узнал, как бесконечно тянется побережье моря и бескраен его простор. Птицам и тем не облететь всей этой суши и моря, ветру не пронестись из края в край. Земля повсюду щедра, с полей можно собрать два, даже три урожая в год. Рис родит зерна крупные и округлые. Люди добры и пригожи. Только хорошие люди все, как один, бедны, а плохие — богаты. Плохие люди отобрали у хороших всю землю да еще заставляют бедняков гнуть на них спину, платить им подати. Вдобавок ко всему плохие люди из Франции — государство это находится на другом краю света — вторглись сюда и поработили нашу страну. Бедняки, что страдали и возмущались еще с давних времен, не раз поднимались против угнетателей, но терпели поражение за поражением. Лишь когда создана была Партия, хорошие люди начали побеждать. И тому, как воевать сегодня с французом, нас тоже учит Партия.

— Выходит, Партия — это и есть дядюшка Хо?

— Понимаешь, Нуп, дядюшка Хо — он человек Партии. Но в ней еще много других людей. Дядюшка Хо руководит всеми делами Партии.

— Ясно, дядюшка Хо — человек Партии. А остальные партийцы, они кто такие?

— Их много, очень много. Все, кто живет в тяготах и нужде, ненавидит французов и богачей-мироедов, кто честно трудится и не щадя жизни бьется с врагом и самых первых рядах, кто опережает других, работая в поле, и первым подставляет плечо под тяжкое бремя лишений и бед, — все, все они люди Партии… Да, Пуп, не будь у нас Партии, нам нипочем бы не одолеть врага. Люди Партии стараются не для того, чтобы у них у самих все было хорошо и правильно. Главное для них — показать пример другим, увлечь за собою народ. Не будь у нас Партии, мы — сколько бы каждый в душе ни ненавидел французов — не смогли бы сплотиться, объединить свои усилия и бить в одну, общую цель. Нет, повторяю тебе, французов бы нам не одолеть!..

Нуп лежал на спине, глядел широко раскрытыми глазами в небо и думал, думал. Да, теперь он понял, почему и Кэм, и солдаты Зупга, и Тхе — люди из племени кинь, чей дом был далеко, на равнине, поднялись по непролазным кручам сюда, в горы. А ведь, чтобы добраться сюда, они, не испугавшись крокодилов, переправились еще через широкую реку Ба. Он понял, отчего, оставаясь по месяцу, по два в диком лесу, не уставали они, не теряли бодрости духа и относились по-братски к здешним горцам. Верно, всему этому научила их Партия. Он размышлял о собственной своей тяжкой судьбе, о горькой доле матери, Лиеу, всех людей Конгхоа, и видел: лишениям и бедствиям нет числа, как звездам на небе. Теперь Партия протянула руку всем угнетенным и страждущим, и Нуп хотел — и в большом и в малом — идти за Партией.

— Тхе, — сказал он, — а я-то… Я считал себя человеком Партии… Теперь вижу: мало, мало я сделал. Скажи, могут взять меня в Партию?

Тот поглядел на Нупа:

— Почему же… Надо только постараться.

— Да уж я сил не пожалею…

Пуп так и не уснул всю ночь. На небе повсюду звезды и звезды. Долго ворочался он, потом снова спросил:

— Слушай, Тхе, тебе ведь тоже тяжело, правда?

Близился рассвет, а Тхе все рассказывал Нупу о своей жизни: с малолетства прислуживал он в доме у богатея, тот бил его, морил голодом. Потом Тхе вырос и, разгневанный несправедливостью, пошел за Партией, стал делать Революцию. Недосуг ему было жениться, детей завести…

Встав поутру, Нуп, прежде чем уйти восвояси, пожал руку Тхе и сказал:

— Дорога к нам стала теперь полегче. Завтра я отведу тебя в гости к моим землякам в Конгхоа.

Тхе засмеялся:

— Что, не стало ни круч, ни зверей, ни пиявок?

— Нет, они на месте, — покачав головой, засмеялся в ответ Нуп. — Но я теперь понял: ты — человек Партии, и самая трудная дорога тебе нипочем. Я хочу стать таким, как ты!

Тхе крепко пожал ему руку. За все годы своего служения Революции он никогда еще не был так счастлив.

II

Вот уж который день не унимается старый Шринг. За околицей вроде ничего и не заметишь, а вернется в деревню, обойдет ее вдоль и поперек и, чуть завидит какое сборище, пролезет в толпу, растолкает всех, замашет руками, точно вот-вот пустится в пляс, и давай хохоча приговаривать одни и те же слова:

— Что, видали: дядюшка-то Хо и люди из племени кинь прислали нам всем по паре рук!

Люди, как услышат его, смеются. А он, притворись, будто усмотрел тут возражение и очень разгневан, пучит глаза и вопрошает:

— Чего, не прислали, говорите, всем нам в Конгхоа по паре рук? Так я вам вот что скажу: кто, как не вы, когда не стало топоров с тесаками, сетовали: «Ах, ну прямо как руки обрубили!..» А теперь вон дядюшка Хо прислал через брата Тхе четыре тесака да пять топоров. Какой ни возьми — новехонькие, сияют, что твой господин месяц… Ну, сколько же это рук выходит? С каждым тесаком да с топором за день, за ночь сколько рук управляется?.. Одну, говорите, прислали?.. Две?.. Ха-ха!.. Три, четыре, пять, шесть, семь… Сто рук — вот мое слово!.. Ха-ха-ха.

Хохот его сливается с многоголосым смехом соседей.

Так-то оно так, но и без напоминаний старого Шринга любой из жителей Конгхоа никогда но позабудет тот день, когда Тхе принес топоры с тесаками и сказал: это подарок дядюшки Хо. Потом Тхе поручил Нупу раздать тесаки и топоры по артелям. Когда солнце позолотило верхушку крыши общинного дома, деревенский люд собрался во дворе. Нуп стал на высившийся посередине камень и оглядел всех. Девяносто знакомых, дорогих лиц соплеменников бана устремились к нему. Глаза блестели в ожидании его слов. И он, само собою, смутился, не зная, с чего начать. Снопа обвел взглядом своих земляков: за четыре без малого года горькие туманы горы Тьылэй выдубили кожу на этих девяноста лицах. Скоро четыре года, как все девяносто человек ни одного дня не ели досыта, не солили вволю свою снедь. Плоть их усохла, сморщилась. Щеки ввалились. Лица стали костлявыми, угловатыми… Что сказать сородичам и соседям, всему деревенскому сходу? Нуп взял девять топоров и тесаков, поднял их повыше и медленно заговорил:

— Люди моей деревни, помните, когда мы, покинув дома в Бонгпра, ушли на гору Тьылэй, где нас ждали лишенья и беды, француз постарался заграбастать все наше железо? Он был уверен: без железа нам смерть. По нет, мы не умерли, дожили до нынешнего дня и вернулись сюда, в исконную нашу деревню. А сегодня брат Тхе принес нам тесаки с топорами. Это люди из племени кинь и дядюшка Хо прислали их нам в подарок. Мы сможем теперь лучше прежнего расчищать и возделывать ноля, будем есть досыта. И окаянный француз, верьте мне, земляки, помрет, сгинет раньше нас…

И тут распустились улыбки на девяноста лицах — улыбки женщин, похожие на белый цветок дерева кэпонг, беззубые ухмылки стариков, щербатые счастливые улыбки малышей, махавших Нупу руками. Тхе — он стоял позади всех — тоже улыбался и почему-то моргал чаще обычного…

Девяносто человек разбились на девять артелей, чтоб сообща вырубать лес, расчищать поля. И в каждой назначен был старший — артельщик. Девятеро артельщиков по очереди вышли из толпы и, подойдя к Нупу, получили кто топор, кто тесак. Последней из девяти вышла старшая женской артели — Лиеу. Сын ее уже подрос, и сама она вошла в годы, окрепла. Лазила на деревья — обрубить ветки, прежде чем повалить стволы на пашне, — проворно и быстро, как белка. Но осталась улыбчивой, немногословной, и работа спорилась у нее, как в девичьи годы. Может, поэтому женщины и избрали ее своею артельщицей.

Пуп протянул ей последний тесак. Они улыбнулись друг другу. Теперь уже улыбалась — широко и радостно — вся деревня. Утреннее солнце улыбалось на зеленой весенней листве. Засвиристел рожок Гипа. И молодежь затянула давно уж знакомую всем песню:

Ты просчитался, француз!..

* * *

Нгыт сидит на пороге дома. Солнце светит ему в лицо. Нгыту исполнилось уже двенадцать лет. С тех пор как в страшный голодный год Нуп принес его сюда, он так и живет в этом доме с матерью Нупа и Лиеу. Вместе с Лиеу ходит на пашню и, стараясь во всем походить на нее, рубит деревья. А Пуп, когда бы ни вернулся из леса, всегда приносит два клубня май — один Нгыту, другой Хэ Ру. Но вот в Конгхоа поднялся брат Тхе, и Нгыт стал повсюду ходить за ним хвостом. Он даже выучил несколько слов на языке киней: «ан кэм» — «есть», «уонг ныок» — «пить», «ди тьой» — «гулять», «хот люа» — «зернышко риса»…

Тхе ушел вниз, в уезд. И Нгыт сидит, высматривая его на тропинке. В руке он держит бечевку с узелками. Тхе, уходя в уезд, обещал: вернусь через пять дней. Каждый день Нгыт завязывал на своей бечевке по узелку. Сегодня, встав поутру, он пересчитал узелки, их оказалось ровно пять. И вот он сидит и ждет. А Тхе почему-то все нет. Нгыт сидит неподвижно, если кто спросит о чем, не отвечает ни слова. Лиеу ушла в поле, но он не пошел за нею; глаза его неотрывно смотрят туда, где бежит речка Датхоа.

Нет, не одни только Нгыт высматривал брата Тхе. Его ждала вся деревня. Лишь месяц назад поднялся он в Конгхоа, но стал здесь своим, близким человеком. И каждому любо было — в который уж раз — рассказать какую-нибудь историю о том, как Тхе любит здешний народ. Особым успехом пользовалась история про солонку. Случилось это в тот самый день, когда Тхе впервые пришел в деревню. Он открыл свою солонку из долбленого коленца бамбука и разделил всю соль — понемногу на каждый очаг. Остался в руках у него пустой бамбук. Дней пять спустя вернулся он откуда-то усталый вконец и сразу завалился спать. Мать Нупа присела рядом и любопытства ради начала оглядывать да ощупывать все добро Тхе: резиновые сандалии, шапку, одежду. Дошел черед и до солонки, открыла старуха ее, глядит — а там пепел да плоды лопанга. Отдал, выходит, брат Тхе всю свою соль ей, старой, и соседям, себе ни крупицы не приберег… Тхе, ему любое дело по плечу: рис ли сварить, прибраться в доме, корзину сплести для зерна, для овощей, корм ли задать свиньям, натаскать воды, чтоб полны были все до единой фляги из тыквы-горлянки. Покончит с делами в доме у Пупа, идет помогать соседям. Под вечер он обычно ходил к ручью. Ребятишки собьются вокруг него и бегают следом. Вот он и отмоет их каждого дочиста. А как стемнеет, рассказывал людям про житье-бытье на равнине у киней. Детвора и здесь не отстает: один на колени усядется да прижимается к груди, другой на спине виснет. Тхе знал их всех по именам. Усадит, бывало, рядом и давай их песням учить…

А Нгыг все сидел на пороге, напевая вполголоса песню, услышанную от Тхе. Вдруг глаза его заблестели, он вскочил, обронив бечевку с узелками. Смотрит на высокие тростники у околицы. Меж качающимися желтыми верхушками тростников углядел он черное пятнышко. Оно все росло и росло. Вот уже можно различить широкополую шляпу — цветом, ни дать ни взять, синий баклажан, а под нею широкий черный от загара лоб, приплюснутый нос; из-за шляпы торчит ствол винтовки с мушкой… Тут уж не обознаешься! Нгыт прыгает наземь с настила и кричит:

— Тхе!.. Брат Тхе пришел!..

Женщины, обрушавшие рис, замерли, опустив песты в ступы, подняли разом головы, глянули и заулыбались:

— А ведь верно…

— Глядите, брат Тхе вернулся…

— Ну и острый же глаз у Нгыта…

Люди сбежались со всех сторон. За спиною у Тхе висела тяжелая корзина.

— Что это там у тебя, брат Тхе?

— Какие новости?

— Благополучно ль добрался, брат?

Тхе не знал, кому раньше отвечать. Все эти пять дней, что ходил он в уезд, Тхе и сам ни на миг не забывал друзей из Конгхоа. Возвратившись и встретив их снова, он почувствовал, будто вернулся на далекую свою родину. Опустив корзину наземь, снял прикрывавшие ее листья.

— О, соль! Соль!

— Глядите, соль!

Тхе вытер со лба пот.

— Эту соль, — сказал он, — дядюшка Хо прислал в подарок деревне Конгхоа…

Он сообщил людям вкратце новости о том, как идет повсюду война с французом. И Нгыт сразу повел его в поле искать Нупа.

Тхе с Нупом уселись на краю поля. Нгыт, взяв тыкву-горлянку, пошел вниз к ручью за водой.

— Ну как, — спросил Нуп, — есть для Конгхоа какие распоряжения из уезда?

Тхе, не ответив ему сразу, помолчал, потом спросил сам:

— Скажи, Нуп, что за ручьи впадают в речку Датхоа?

— Много их, — отвечал Нуп. — И каждый на пути к Датхоа бежит мимо деревень. Да ты разве не знал? Хочешь отыскать людей бана — ищи ручей, сбегающий с гор, там у воды и найдешь их. Ручей течет мимо деревни Баланг, мимо деревни Конгле, мимо деревень Конгзианг, Демо, Део, Делань… И все они вливаются в речку Датхоа. А сама она бежит навстречу большой дороге и ныряет под мост. У моста француз поставил крепость Датлунг.

Тхе начал скручивать цигарку из молодого бананового листа; листья эти насушили и преподнесли ему земляки в Конгхоа.

— Послушай, Нуп, — сказал оп, — французы из форта Датлунг хотят подняться вверх по течению этих ручьев.

— Откуда ты знаешь? — спросил Нуп.

— В уезде я был на совещании, там сказали: французы еще с начала года раздали ружья людям из деревень Део, Демо, Делань. Берите, говорят, оружие и бейте подпольщиков. Всем этим заправляет волостной начальник Тю Ру. Деревни, которым они выдали ружья, как раз стоят на дорогах, ведущих с равнины, от киней, сюда в горы. Француз хочет, чтобы тамошний люд, вооружившись, перекрыл все эти дороги. Тогда не будет пути к вам ни мне, ни солдатам дядюшки Хо, а они вот-вот должны подняться сюда. Проклятый Тю Ру отправился сейчас раздавать ружья по деревням Конгзианг, Конгтяу, Нгазио, Ленгту вверх по ручьям. Он решил вооружить все деревни вдоль их берегов. Не сегодня завтра явится в Баланг, а там — в Дета, Конгма и Талунг. Хочет сомкнуть кольцо, окружить, задушить Конгхоа.

Нуп, уперев топор в землю, вынул изо рта трубку. Глаза его налились кровью. То, о чем рассказал Тхе, не было новостью для пего. Еще когда француз велел волостному начальнику Тю Ру раздать ружья жителям деревни Део, что рядом с большой дорогой: пусть, мол, люди бана охотятся на оленей да кабанов, — Нуп понял, что ружья эти француз хочет нацелить в подпольщиков и в честных людей бана. Просто он покуда не задумывался над этим. По сейчас сообщения из уезда раскрыли ему глаза. Что надо делать? С чего начать?

— По-моему, Тхе, — сказал оп, — мы должны удержать гору Тьылэй.

Тхе свернул цигарку, но вдруг бросил ее не раскурив и ответил:

— Да, ты прав, главное — удержать гору Тьылэй. Вокруг нее стоят пять деревень — наша Конгхоа, Конгма, Талунг, Дета и Баланг. По отстоять гору Тьылэй мы сможем, только подняв против французов все пять деревень и научив их воевать по-настоящему.

Нуп думал долго, потом сказал:

— Мы-то у себя в Конгхоа бить француза умеем. В Талунге люди не пошли гнуть спину на француза, но ловушек они поставили очень мало, ополчения и вовсе не сколотили. Ну а Баланг, Дета да Конгма, те работают на француза. С ними надо бы поговорить, объясниться. Есть ведь у них уши и голова на плечах и сердце в груди… Трудное это дело, Тхе, но говорить надо!

Тхе встал.

— Я хотел сказать тебе то же самое. Французов не то что одному человеку, даже целой деревне не осилить. Вот если всей страной навалимся, тогда одолеем. Чтоб победить врага, нашего полку должно с каждым днем прибывать, а его ряды — редеть день ото дня.

…Этой ночью Нуп и Тхе прикидывали, с какой деревни лучше начать, с кем говорить первым.

— Староста в Конгма, — сказал Нуп, — спит и видит, как бы примкнуть к этому гаду Тю Ру. Очень уж он плохой человек, там с ходу никакого разговора не получится… Баланг стоит чуть не у самой дороги на Нгазио, они там небось перед французом трясутся — больно он близко… Сперва надо пойти поговорить в деревню Дета. Я тут, в горах, знаю каждую тропку, мне и самый дальний конец под силу. Давай я схожу в Дета. Ты не ко всем еще нашим дорогам приноровился, пойдешь в Талунг, туда поближе будет…

Птица теобео одиноко кричала в ночи.

— Ладно, — сказал Тхе, взяв Нупа за руку, — давай-ка спать, время позднее.

Они улеглись рядом. Тхе отдал свое одеяло детям тетушки Ху — их все время тряс озноб, лихорадило, — и комарье теперь жалило его, словно иглами кололо; набедренною повязкой от них не прикроешься… Нуп лежал и все думал, думал. Зажмурив глаза, он увидал вдруг вершину высокой горы, вокруг огромные камни. Гора эта высится во Вьетбаке — гора дядюшки Хо. Кто, как не дядюшка Хо, учит: сплачивайтесь, объединяйтесь в борьбе. Четыре года назад услыхал Нуп впервые этот призыв к сплочению, но сам он сумел объединить лишь десяток-другой семей в собственной своей деревне. А другие деревни?.. И там ведь народ бедствует, мучится и ненавидит француза. Отчего же он не додумался сам пойти к ним, уговориться сообща бнть врага? Короче, бросил тамошний люд на произвол судьбы. Нет, не полюбил он их, не привязался всем сердцем. Хорошо, Партия указала ему путь. Это она прислала сюда брата Тхе, и тот объяснил суть дела. Путь Партии труден, но иного верного пути нет и не может быть. Решено: он пойдет по этому пути.

— Тхе, — произнес он вслух, — я прямо завтра пойду в Дета.

— И правильно сделаешь, — сказал Тхе. — Я и сам пойду завтра в Талунг.

Хэ Ру заворочался, забормотал во сне. Тхе присел, замахал рукой, отгоняя прочь комаров, потом накрыл мальчика одеялом.

— Слушай, Нуп, — сказал он шепотом, — у тебя вон общественных дел невпроворот. В ноле и носа почти не кажешь. Как Лиеу, не попрекает тебя?

Нуп, придвинувшись поближе к сыну, легонько по гладил Хэ Ру по плечу широкой своей ладонью.

— Нет, — ответил он тоже шепотом. — Лиеу, она все понимает.

— Я теперь буду работать вместе с тобой в поле, ладно? — сказал Тхе. — Ей одной тяжело…

Нуп закрыл глаза. И не заметил, как сон сморил его.

* * *

Дома в Дета невелики: стены у основания шириною лишь в два охвата разведенных в стороны рук, крыши низкие — голову ушибешь, внутри духотища. Свинья, подойдя к одному из домов, стала чесаться о сваю. Дом заходил ходуном, очаг с котлами затрясся, вязки вяленой оленины над ним закачались взад-вперед. Старый Унг схватил палку и отогнал свинью прочь. Захрюкав, она отбежала шагов на пять, потом, волоча брюхо, степенно удалилась к корыту и, пофыркивая, стала хлебать рисовое пойло. Было когда-то в деревне Дета тридцать с лишком домов — больших и высоких, много буйволов, много собак. И над крышей общинного дома парил во всякое время большой змей со свистулькой; люди бана запускают его ввысь как знак мира и благоденствия… Нынче осталось лишь два десятка домов — низких, тесных. Девушки одевались в ткани, что продавал француз, носили на шее красно-синие бусы — француз выменивал их на корзину риса. Нужда не отступилась от людей, глаза их потускнели от голода. Малые дети с раздутыми животами играли со свиньями — и те и другие были одинаково грязны.

Нуп, разговаривая со стариками деревни Дета, глядел на все это и думал: четыре года гнут они спину на француза — и вот до чего дожили…

Деревенские старцы, сбившись поплотнее, сидели вокруг кувшина с водкой. Заслышав, что к ним пришел Нуп из Конгхоа, старики — а они-то знали: он и говорить горазд, и земляков любит да чтит, и в поле первый работник, — обрадовались, принесли добрую водку и пригласили Нупа отведать ее. Но когда он завел речь о том, что надо бы и деревне Дета с оружием в руках выступить против француза, никто и слушать его не пожелал. Дядюшка Унг — в пору восстания [21] он был деревенским старостой, а теперь совсем одряхлел, даже брови у него побелели, щеки впали, беззубый рот провалился — тут же сказал:

— Нет, Нуп, ничего не выйдет. Мы здесь, в Дета, никогда не держали зла ни против тех, кто бился с французом, ни против Правительства[22] и его людей. Но от пепла соломенного нас с души воротит. Не можем есть его вместо соли.

Еще четверо или пятеро старцев, опустив долбленые стебли бамбука, через которые они тянули водку, заговорили разом:

— Бежать, бросить деревню? А куда бежать-то?..

— Нет, мы уходить не хотим…

— Пусть люди Конгхоа бросают деревню. Нам небо не велит…

— Ну, уйдем… А есть-то что будем? Шипы да колья строгать, говоришь? Да тут и в поле некогда выйти. С голоду перемрем. Нет, Нуп, мы не согласны…

— Слушай, Нуп, разве тебе под силу уговорить небо, чтобы дозволило людям Дета уйти с обжитого места? Начнем воевать с французом — останемся без соли, одеться не во что будет. Если б не это, мы, может, еще согласились бы. А так — не устоять нам, не вынести лишений! Само собою, гнуть спину на француза тоже тяжко, но у нас хоть есть соль для детей. Боюсь, ударимся в бега — детям конец, всем до единого…

Нуп не знал, что и сказать. Солнечный свет пробивался внутрь дома, в лучах его плясали пылинки, и не было им числа. Наступил полдень. Старцы разошлись. В доме дядюшки Унга остался один Нуп. Древоточец, проев скособоченную жердь под крышей, обсыпал всю грудь его белой бамбуковой трухой.

Нуп размышлял о коварстве француза. Вот ведь надумал послать этого гада Тю Ру вверх по ручьям земли бана, чтоб раздавал ружья по деревням вокруг горы Тьылэй и уговаривал людей бана: «Все, кто держит сторону Вьетминя[23], злобны, как дикие вепри, что спускаются с гор и разоряют поля. Увидите их вдалеке — бейте пулею насмерть, а попадутся вблизи — хватайте, отрезайте носы и уши, вяжите и выдавайте французу, взамен получите соль…» Подлые, злые слова! Отчего же кое-кто из племени бана внял им? А я говорю им слова добрые, честные, и люди бана не слушают их… Нет, нет, все изменится! У француза зло на уме, хоть рот и полон благих обещаний; сегодня люди бана сразу клюют на его уловки, но так же быстро забудут их. А в моем сердце самые лучшие намерения, только тех, кто пойдет за мной, ждут — пока мы не победим — лишенья и беды, и потому землякам надо долго вникать в мои слова. Но я буду повторять и повторять им каждое слово, и они поймут. Поймут и никогда не забудут…

Нуп вспомнил: шестой уж год пошел с тех пор, как однажды, доведенный соляным голодом до мути в глазах, забрался он на высокий камень и спросил сто тридцать человек — всю как есть деревню Конгхоа: «Кто согласен маяться без соли, но драться с врагом?.. Кому невмоготу, кто согласен гнуть спину на француза?» Девяносто человек подняли руки — мы согласны уйти в горы. Эти девяносто, самые бедные в деревне, больше других ненавидели француза.

А жители Дета, ненавидят ли они француза?.. Когда месяц назад ночью праздновали вступление Нупа в Партию, Тхе сказал: «Все, кто бедны, с кого французы драли три шкуры, ненавидят врага. Их ненависть должны закалить мы. Сила их велика, любое дело им по плечу. Все они чисты сердцем и станут нам добрыми товарищами». Не здесь ли, в Дета, народ обнищал вконец? Еще с дедовских времен надрываются, гнут спину на француза. Отчего же нет в их сердцах ненависти к врагу? Отчего не любят они свою родину? Моя здесь вина, думал Нуп, не объяснил им всего, не растолковал. Побоялся лишних трудов…

К вечеру он обошел всю деревню. Спрашивал у людей: сколько раз в месяц, пока луна совершит все свои превращенья, француз гонит их на работу? Что заставляет делать? Что говорят? Что делают сами? Расспрашивал у ребятишек: отчего они такие худющие — кожа да кости? Выяснял: куда подевались буйволы? Кто их увел? Узнавал: почему поля так заросли травой?..

Когда стемнело, деревенский люд сошелся в общинный дом. Нуп попросил у старого Унга разрешения посидеть и поговорить с ними. Земляки думали, он станет рассказывать про дела Конгхоа да про войну. Но Нуп повел речь о другом — о деревне Дета, каждом доме ее, каждой семье. Историю одной семьи не ведала другая, а о злоключеньях той, другой, и не слыхивала первая — поэтому каждый рассказ вызывал удивление. Нуп объяснил, почему поле матушки Ле сплошь заросло травою. Сама-то она — все помнят — отменно расчищала и возделывала землю, но теперь каждый лунный месяц, а в нем, как известно, тридцать дней, полмесяца — ровно пятнадцать дней — гнет она спину на француза. Разве тут уследишь за своим полем?.. А отчего дядюшка Шра не подновит, не починит свой дом, ведь его вот-вот повалит ветер и хозяина придавит обломками? Вспомните, сына дядюшки Шра француз гонял на работы, потом обвинил: он, мол, сторонник Вьетминя, и отрезал ножом руку; кровь из раны лилась целый день, и парень умер… Почему у брата Хну не стало буйвола? Кто его отнял?.. А сестрица Лам! Француз увел ее к себе, надругался, отпустил наконец, только с тех пор точит ее недуг, нет у нее ни мужа, ни детей…

Настала ночь. Огонь постепенно угасал, лишь несколько углей еще багровели. Старый Шра — он сидел, обняв руками колени, — все время стискивал челюсти, но под конец не выдержал, разрыдался. Лам заплакала следом. Плакали все — братья Хиу и Кхип, сестрицы Хоа и Ву… Это были слезы ярости и гнева. Огонь погас. Казалось, темнота обволокла прерывистые звуки рыданий какой-то свинцовой тяжестью, и они, застревая в горле, жгучей болью стискивали сердце…

Нуп вытер слезы, встал и, выйдя за дверь, вернулся с охапкою хвороста. Он подкормил огонь, тот ожил и заплясал. Нуп снова сел и уставился на огонь. Он молчал. Кхип, сидевший позади, далеко от Нупа, вдруг встал, подошел к огню и протянул руку так, чтоб на нее упал свет.

— Брат Нуп, — спросил он, — почему ты не рассказал обо мне? Что ж, буду говорить сам, пусть все услышат. Смотрите, на моей руке не хватает двух пальцев. Француз погнал меня на работы. Там занемог я, много ли сделаешь хворый — тогда он бросил меня в тюрьму, а после ножом отсек два пальца…

Нет, Кхип не плакал. Глаза его налились кровью. Нуп глядел на него. В этом году Кхипу стукнуло двадцать лет. Сам-то он родом был из Конгхоа. Но в пору соляного голода, когда девяносто человек ушли в Бонгпра биться с врагом, родители Кхипа не решились уйти с земляками. Они пришли в деревню Дета и вот уже пять лет работают на француза. Кхип тогда был еще мал. А теперь вон взрослый парень — волосы падают крупными кольцами, кожа совсем темная, ручищи огромные, точь-в-точь тигриные лапы…

Наутро Нуп уходил в Конгхоа.

— Приходи поскорее, брат, — говорили ему люди, — хочется послушать тебя.

Дойдя до ручья, он услыхал топот: кто-то бежал за ним. Обернувшись, он увидал Кхипа. Тот взял его за руку.

— Я сам да и мои предки пили прежде воду из ручья Конгхоа, ели рис, выросший на земле Конгхоа. Хочу теперь вместе с вами бить француза. Возьми меня, брат, в Конгхоа. Я вынесу все, проживу без соли… Не могу я оставаться здесь.

Нуп подвел его к берегу ручья. Оба уселись рядом на большом валуне и опустили ноги в воду, струи ручья приятно холодили ступни. Нет, объяснил Нуп парню, он должен остаться здесь, в Дета. Пусть не думает, будто земляки в Конгхоа не желают принять его. Просто раз уж он сам прозрел, то должен теперь объяснить все людям, чтоб и у них спала с глаз пелена и они стали такими же, как он. Пусть Дета будет точь-в-точь как Конгхоа. Ведь если сегодня одна деревня встанет на правильный путь, завтра таких деревень окажется больше.

Нуп, зачерпнув горстями воду, ополоснул лицо и сказал:

— Поверь, Кхип, на нашей земле во всех ручьях вода хороша. Ручей Конгхоа, ручей Дета, ручей Баланг… из какого ни будешь пить, все равно научишься любить родину и ненавидеть француза. Мы поняли это первыми и должны научить всех до единого наших с тобой земляков…

* * *

Нуп говорил Тхе:

— Пять раз ходил я в Дета, толковал с ними, и все напрасно. Теперь время идти и к землякам в Баланг. Значит, будем работать сразу в двух деревнях.

Он проводил Тхе в Дета и познакомил с Кхипом. Тот уже сам повел Тхе на встречу с земляками. А Нуп отправился в Баланг.

Последнее время он был все больше в отлучках. И, возвращаясь из Дета, решил заглянуть на свое ноле: не заглушили ли рис сорные травы? Там он увидел Лиеу. За спиной у нее спал малыш, припеленутый широким полотнищем. Она выпалывала сорняки. Сердце Нупа дрогнуло от жалости. Лиеу работала и пела:

Эй, птицы! Белые птицы,

Стаей летаете вы и кружите

над полем.

Но не налились еще колоски риса;

Время пройдет, созреют колосья

и закраснеют.

Ведь каждый день на рассвете

солнце восходит,

А вечером снова садится,

Скоро уж люди рис понесут

с поля в деревню,

Белые птицы, следом и вы

в свои гнезда вернетесь…

Но вдруг почувствовал: руки его поднялись сами собою, пальцы зашевелились. Они искали звонкоголосый торынг, чтоб заиграть песню о добром рисе на поле, о красивой жене, работнице и искуснице, о прекрасной стране, где есть дядюшка Хо, — близок час победы, враг будет разбит и родная страна станет еще краше. Но нет, сейчас Нуп должен уйти. Если хочешь поскорее разбить врага, надо идти дальше, и пусть ноги будут тверды и сердце не ведает усталости.

Он ушел в Баланг.

Француз назначил там старосту. Человек этот, обремененный детьми, был слаб и хвор, его, похоже, вечно тряс озноб, и оттого голова его вовсе ушла в плечи. Он боялся француза, боялся наших солдат. Земляки нарочно выдвинули его в старосты: ему, мол, легче столковаться с французом. Никакого больше проку от него не дождешься. Са, казалось бы, вовсе еще зелен и молод, но говорит толково, да к тому же, слыхать, хаживает в Конгхоа — поэтому староста побаивался и Са.

Нуп поручил Са прибрать старосту к рукам. Тот, вернувшись в деревню, напрямик сказал старику:

— Вы — человек хороший, в душе и сами не любите француза. Но, раз уж вы наш «законный» староста, помогите людям.

Старик, втянув голову в плечи, спросил:

— В чем помочь, Са, объясни?

— А вот в чем: если француз затеет что, вы сперва скажите мне, а уж потом всей деревне.

С того дня, намеревался ли француз гнать людей на работы, собирать ли подати, отнимать буйволов, изымать мед, продавать ткани, Са узнавал обо всем первым. Он тотчас поспешал в лес, встречался с Нупом и Тхе, а там уж они втроем прикидывали, как быть. Вернувшись в деревню, Са навещал старосту и говорил ему: француз требует на работы тридцать человек, посылайте от силы пятнадцать. А французу скажите: мол, в Баланге беда — поветрие, болеет чуть не вся деревня, в другой раз, дескать, выставим побольше народу…

Нуп побывал в Баланге раза четыре или пять, говорил с людьми, втолковывал: надо, надо защищаться, а при нужде — как ни горько — и оставить деревню да осесть на новом месте. Но старцы деревенские не хотели его и слушать. Пришлось Нупу наставлять Са, посылать его, чтоб побеседовал с каждым в отдельности. Са удалось привлечь пятерых парней. Время от времени собирались они в лесу, и Нуп приходил поговорить с ними…

Однажды Са отыскал Нупа, увел его в лес и зашептал на ухо:

— Слушай, Нуп, у меня скоро будет ружье.

— Откуда? Что, Тхе тебе даст?

— Вовсе нет… Оружие даст француз.

Оп засмеялся, поднял длинную хворостину, упер ее в плечо и, словно стреляя из винтовки, крикнул: «Ба-бах!»

Потом рассказал: староста сообщил ему, что француз решил выдать на деревню Баланг шесть ружей, якобы для охоты на вепрей. Сам-то Са понимает: француз хочет, чтоб земляки стреляли в подпольщиков, больше ему ничего не надо. Ну и пусть, сколько ни даст винтовок, все у Са будут.

Нуп хотел сразу отыскать Тхе, но тот ушел в уезд и до сих пор не вернулся. Разложив костер, Нуп всю ночь просидел у огня. Значит, враг, идя вверх по ручьям, уже и Баланг к рукам прибирает. А он все еще не склонил на свою сторону ни одну деревню. Того и гляди, француз возьмет в кольцо гору Тьылэй. Завтра во что бы то ни стало надо сходить в Баланг. Если француз успеет выдать тамошним жителям хоть одно ружье, хлопот после этого не оберешься. Нет уж, на сей раз Баланг должен подняться против француза…

* * *

Вся деревня Баланг собралась в общинном доме. Громко трещал огонь в очаге. Староста, как всегда, уселся, втянув голову в плечи. Рядом сидели трое малых детей его — не поймешь, где брат, где сестренка, — сгорбились, точь-в-точь как отец, скрючили руки и ноги, глаза таращат. Староста начал свою речь голосом сиплым и низким, но временами голос его вдруг срывался, звучал высоко и резко, царапая уши.

— Это не мои собственные слова. Я выслушал их от француза и теперь повторяю вам. Француз, он узнал, что в горах возле Баланга завелось много вепрей и тигров. Они спускаются к самой деревне, рушат поля и дома. Поэтому француз хочет дать нам ружья, чтоб могли мы стрелять по вепрям и тиграм…

Весть о том, что француз хочет раздать оружие, вот уж который день будоражила умы молодых парней. Они только об этом и толковали — каждый желал иметь ружье. И то правда, отчего третий год подряд деревня их голодает? Все из-за вепрей проклятых — рушат поля, травят посевы. Вот будь у нас ружья! О, тогда бы!.. Парни спали и видели эти самые ружья. Что за счастье — иметь ружье! Можно поставить сторожку на поле, и незачем больше спать в общинном доме — ночуй себе в сторожке. Среди ночи непременно объявится дикий кабан — глаза горят во мраке, как два огня. Поднимешь ружье, прицелишься получше, нажмешь на спуск: «Ба-бах!» Красные огоньки тотчас исчезнут. Вепрь заревет и ринется прочь. Ноги не держат зверя, его заносит из стороны в сторону. Он падает на бок. Судорожно бьется и затихает. Кровь, булькая, течет прямо на рисовое поле… Какое счастье!.. Француз, говорите, дает ружья?.. Ну так берите их, берите!.. И побольше патронов…

Четверо или пятеро парней пожирали глазами старосту.

— Сколько ружей дают?

— Шесть.

— А патронов много?

— Пока мало, потом дадут побольше.

— Берите. Я возьму одно.

— И я…

Са тоже едва не сказал: «И мне одно». Но, покосившись на Нупа — а тот сидел молча, уставясь на парией, — промолчал. Лишь глаза его заблестели, как две надраенные ружейные мушки. Староста — он тоже покосился на Нупа — продолжал:

— Француз наказал: кто хочет взять ружье, должен назвать мне имя. Я передам ему, а он внесет имена в список и выдаст оружие. Сперва даст одно ружье, йотом еще…

Парни умолкли все до единого. Тут подал голос Нуп.

— Ну, — спросил он, — кто хочет записаться и взять ружье?

Никто не ответил. Тогда он заговорил медленно, твердо, без единого жеста, уставясь в одну точку. Парни, слушая его, опускали все ниже головы и пятились назад, в темноту. Долгое время Нуп почти не бывал в Баланге, но люди слыхали о нем не раз, не было человека, который не знал бы его имени. Дней пять назад он говорил со многими из них, призывал отомстить французу и, если понадобится, уйти из деревни и биться с врагом на новом месте. Парни слушали его с налитыми кровью глазами, женщины и старики плакали. Но никто не решился принять предложение Нупа, хоть и знали — слова его идут от сердца, понимали — он кругом прав. Люди задумались…

А сегодня Нуп объяснил им, с чего это вдруг француз решил вооружить жителей Баланга. Может, он просто надумал дать ружья им одним? Нет, французские винтовки уже получили люди из деревень Део, Демо, Конгзианг, Делань… А ведомо ли кому здесь, в Баланге, зачем француз вооружил эти четыре деревни?

Встал изможденный старик — кожа да кости, в одной лишь набедренной повязке, лицо угловатое, тощее, щеки ввалились. Встал и выбросил вперед костлявую пятерню.

— Нуп, — спросил он, — зачем ты говоришь нам о том, что натворили люди из Конгзианга? Уж я-то их хорошо знаю. Нет, не нашей они крови, не бана! Это продажные псы. У них и нутро сейчас точь-в-точь как у француза. Они сами пришли в крепость — просить у него ружья. А потом напали на Део и Демо. Они стреляли в подпольщиков… Что о них толковать?

Тяжко вздохнув, он сел. Вновь воцарилось молчание. И опять заговорил Пуп, медленно, веско:

— Кто же, по-вашему, люди из Конгзианга? Из какой они страны? Нет, дядюшка, они родом вовсе не из Франции. Это наши с вами земляки. Они, как и мы, говорят на языке бана и пьют воду из речки Датхоа. Говорят, Конгзианг первым решил попросить у француза ружья чтобы напасть на Део и Демо. Неверно это. Сперва француз принес оружие в обе эти деревни. Принес и сказал: вот вам — стреляйте кабанов да оленей. И никто не открыл жителям Део и Демо правду — для чего француз дал им ружья. Напромышляли они и вепрей, и оленей, пристрастились к ружьям. А патронов-то больше француз не дает. Хочешь ружейный припас получить, изволь — делай все, что ни скажет француз. Тут-то он и натравил Део и Демо на Конгзианг. А там испугались насмерть и бегом в крепость к французу просить у него ружья: надо, мол, оборониться от Део и Демо… Только теперь сказал им француз: «Стреляйте в подпольщиков!» А куда денешься… Слушайте, люди, с таким же умыслом сегодня француз дает оружие и вам: мол, не откажется Баланг обзавестись ружьями, поохотиться денек и два и дольше Ну, а потом придется вам стрелять в людей Конгхоа… Придется схватить меня, отрезать мне уши и нос и выдать французу в обмен на патроны…

Общинный дом умолк, точно вымер. Тощий старик, уткнувшись лицом в ладони, плакал неслышно. Молодые парни сидели понурясь, потом подняли головы и посмотрели на Нупа. В глазах его, глядевших на огонь, видны были лишь доброта и усталость. Они поняли вдруг: для всех для них Нуп все одно как старший брат; отныне, если что взбредет им на ум, прежде всего спросят они совета у Нупа…

— Но раз француз хочет дать нам ружья, — снова за говорил Нуп, — не взять их тоже нельзя…

Люди, широко раскрыв глаза, уставились на него.

— Если отказаться от них, не сегодня завтра явитесь на работы, а он обвинит вас: вы, мол, взяли сторону Вьетминя. Похватает и бросит в тюрьму…

Молчанье по-прежнему тяжко нависало над всеми.

— Как же быть? — наконец решился спросить кто-то.

— Как быть, говорите? Не надо больше гнуть спину на француза! Сколько можно работать из-под палки. Раз француз дает вам оружие, он сам ставит вас перед выбо ром: или вы заодно с ним стреляете в подпольщиков, в соседей из Конгхоа, или вместе с подпольщиками, вместе с земляками выступите против него… Если не служить французу, остается одно — бить его!

— Значит, надо уходить в горы?

— Нет, зачем же. Оставайтесь здесь, готовьте ловушки и самострелы. Заведите свое ополчение да поставьте там дело как надо. Земляки ваши из Конгхоа поднаторели во всем этом, они вам помогут…

До полуночи Нуп просидел в общинном доме, толковал об уловках и хитростях, придуманных в Конгхоа, чтоб посильнее бить француза. Обещал: через день придут в Баланг восемь ополченцев из Конгхоа и научат людей делать камнеметы, ставить дома-тайники.

Когда он выходил из Баланга в обратный путь, холодный утренний ветер задул последние звезды на бледно-го-лубом небе.

Отшагав часть пути, Нуп устал и присел отдохнуть. Прислонился головой к дереву и вдруг точно провалился куда-то.

Проснулся и видит: рядом сидит Са. Нуп встал.

— Ладно, Са, — сказал он, — возвращайся-ка да поработай в поле. Знаю, ты хочешь получить ружье, охотиться на вепрей и на оленей. Только раньше надо убедить твоих земляков: пусть поднимутся все, как один, и научатся бить врага. А станете и дальше гнуть спину на француза, ружья ваши будут стрелять не по врагу, а по своим.

Са стоял молча, не зная, что и сказать, как быть, чтобы Нуп поверил: он, Са, осознал свою ошибку…

Через месяц ополченцы Баланга под началом Са дали бой французу, враг потерял четырех человек убитыми. Итак, Баланг, самая близкая от французского форта деревня, восстала. А полмесяца спустя и деревня Дета отказалась работать на француза, перебралась на новое место, к самой горе, поставила вокруг ловушки и камнеметы. Кхип больше не заводил речь о возвращении в Конгхоа. Он остался в Дета и возглавил там отряд ополчения.

* * *

Тхе ушел в Конгма — поговорить с народом. Тамошний староста, наслушавшись посулов и угроз проклятого Тю Ру, устроил засаду из восьми человек у деревенского ручья, решив схватить Тхе, обрезать ему уши и выдать французам. Но Тхе сумел вырваться от них, убежал и вернулся в Конгхоа.

— Ладно, — сказал ему Пун, — теперь пойду я.

— Погоди, — сказал Тхе, — надо сперва что-то придумать. Они убьют тебя. Не ходи нока.

Нуп выколотил трубку о бамбуковый пастил.

— Нет, ты пойми, Тхе, я должен идти. Люди сбиты с толку ложью француза, озлоблены. Но это пока еще поправимо. Опоздаем, не откроем им сразу глаза, они и вовсе закоренеют во зле. Попробуй потом им что-нибудь втолковать.

Тхе не нашелся с ответом.

Нуп, прижав сына к груди, говорил:

— Да, трудное это дело. Но я чувствую, Партия призывает меня. Поверь, смерти я но боюсь. Знаю, знаю, что такое деревня Конгма. Есть там богатеи, люди отпетые. Ну а простой народ, тот, что гнет на француза спину, ему ох как несладко. Думаешь, от хорошей жизни хватают они нас, отрезают уши, выдают французу в обмен на соль? Француз задаром не даст им соли, вот они и идут на это. Растолкую им, что к чему, наверно, они меня послушают. У всех, кому худо живется, слух чуткий.

Тхе взял за руку Хэ Ру и сказал:

— Я пойду с тобой…

— Нет, — покачал головой Нуп, — не надо. Сперва схожу я один, подберу падежных людей. Потом пойдешь ты. Схватят меня, ты останешься…

Назавтра он ушел. Матери Нуп ничего не сказал; только Лиеу, как и прежде, знала, куда он идет.

…А через два месяца сорок бедняков в деревне Конгма потребовали на сходе схватить старосту и теперь уж ему самому отрезать уши за все его злодеяния, совершенные по указке француза. Староста, перепуганный насмерть, бросил дом, жену, детей и сбежал к французу в крепость Хатам.

Деревня Конгма — сто двадцать человек — ушла к подножию горы Тьылэй.

III

Полночь, а деревня Конгхоа все еще объята пламенем. Это уже в пятый раз люди Харо приводят француза в Конгхоа. Сегодняшний налет самый тяжелый. Деревня лишилась четырехсот корзин риса. Здешний отряд ополчения ушел на совместное собрание с ополченцами Баланга, Дета, Талунга и Конгма. Пока отряд возвратился, француз успел отойти и укрыться в своем форте. Уходя на собрание, ополченцы оставили деревню на мальчишек-караульных. Но француз подобрался внезапно. Тун — он командовал караульщиками — едва успел соскользнуть с дерева и бросить гранату, которую за день до того ему дал Тхе. Но Тун не умел управляться с гранатой, и потому она не разорвалась, угодив прямо в лицо французу. Стоявшие рядом солдаты в страхе побежали назад, и двое из них напоролись на колья. Но остальные, крича «авансе», кинулись вдогонку за мальчишками. Один успел ухватить Нгыта за набедренную повязку. Нгыт — у него был тесак — обернулся и с маху рубанул врага по руке. Тот отстал. А Нгыт с окровавленным тесаком добежал до деревни и вместе с Туном увел в тайные убежища стариков и женщин с малыми детьми. Когда стрельба утихла, они возвратились. Все — дома, закрома с зерном — было в огне. Небо застилали черные клубы дыма…

Пришлось разгрести, разобрать пепелища и на их месте заново строить деревню.

Нуп сегодня ушел в деревню Дета. Все остальные сидят и строгают шипы и колья для ловушек. Солнце яростно сверкает на лезвиях тесаков. И в людских сердцах полыхает жаркий огонь. Старый На сидит на небольшом валуне прямо на солнцепеке. В который уж раз он кладет нож на камень и порывается заговорить, но, пересилив себя, умолкает. Глаза его налиты кровью. Он заточил уже десять колышков; но, сказать но правде, вышли они кривые и косые. Наконец старик швыряет тесак на землю и встает. Нет, сдерживаться и впредь он не намерен. Он будет говорить! Выскажет все, что гнетет и сжигает душу еще с того, самого первого бегства их из родной деревни. Слова распирают ему грудь.

— Слушайте, люди! — кричит он. — Слушайте, что я скажу! Нет уж, теперь мы должны ударить по Харо! Не напасть на них будет грешно! Люди Конгхоа, вы хотите жить или умереть? Ежели вам дорога жизнь, бейте этих выродков из Харо! Вспомним, в который раз привели они смерть и огонь сюда, на нашу землю. Разве можно терпеть такое! Чьи руки заграбастали четыреста корзин с нашим кровным зерном? Руки Харо… Чьи руки указали дорогу французу, спалившему Конгхоа? Нет, они не нашего племени. Они жрут французскую соль, ходят во французской одежке. Слышите, не нашего они роду и племени! Они стали для нас чужеземцами…

У старика дух захватило от ярости. Но слова его, словно вихрь, тотчас раздули огонь, давно уже тлевший в сердцах. Гип тоже бросил наземь тесак, вскочил и, размахивая руками, закричал:

— Если хотим быть верными дядюшке Хо, хотим независимости, нельзя не ударить но Харо! Не сокрушим их — знайте: не сегодня завтра сгорит и эта деревня, нас сгонят и с этого ручья! На всей земле бана для нас не останется места. Раньше нам в одиночку было не справиться с ними. Теперь за нас Баланг, Талунг, Дета, Конгма. Мы, люди Конгхоа, должны показать пример и первыми ударить по Харо. Вырежем их под корень! А там сразу и с французом управимся. Французу без Харо не житье — с голоду пропадет.

Мягкие, вьющиеся волосы Гипа, словно отвердев, распрямились и встали дыбом. Он убежал куда-то, тотчас вернулся с самострелом в руке и, стоя посреди деревни, поднял его к самому небу.

— Земляки! — кричал он. — Кто ненавидит людей Харо — за дядюшкой Па! За мной — вперед!

Парни — их было человек пятьдесят — встали все, как один. Старый Па поднялся по лесенке общинного дома. Стоя наверху, он казался необыкновенно могучим и бодрым для своих лет. Усы торчком, глаза сверкают, как два остро отточенных лезвия, в руках самострел, за спиною колчан со стрелами. Голос его рокотал — так ревет старый тигр:

— Стойте! Сразу идти не след. Наготовим побольше стрел. А где сорок секир, что недавно принес Тхе? Тащите сюда, надо их заточить… Гип, ты сходишь в горы, напитаешь стрелы ядом. Раздашь каждому по сотне. Нынче вечером принесем курицу в жертву небу, помолимся. Завтра с утра пораньше — в поход!

Весь остаток дня никто не строгал больше шипов и кольев. Парни точили секиры, острили стрелы. Ночью заплакали женщины и дети. Старухи вспоминали лихое время: бана избивали тогда людей из племени зиарай; зиарай воевали с народом еде — гибли мужья, сыновья; тигры в лесу пожирали трупы; вода в ручьях стала красной от крови, ее невозможно было пить. Но старухи не смели сказать ни слова, боясь, как бы женские речи не прогневили небо — ведь небо стоит за мужчин; они плакали, обняв своих дочерей.

Старый Па обошел всю деревню, дом за домом, он искал Туна.

— Где Тун? — спрашивал он. — Кто же достанет ядовитые колья!

Но Туп исчез, найти его не удалось.

В деревне всю ночь горели костры.

* * *

Посреди толпы стоит Нуп. Вокруг него теснятся пятьдесят парней и десять старцев в набедренных повязках — у всех самострелы, за спиною колчаны. Блестят пятьдесят секир, краснеют шестьдесят щитов, цветом своим схожих с засохшею кровью. Припекает солнце.

Минувшей ночью Нуп еще был в Дета. От прибежавшего туда Туна он узнал: дядюшка Па ведет парней в поход на Харо. Он шел, не останавливаясь, всю ночь, и вот он здесь. Неведомо откуда нахлынувшая усталость вдруг стиснула грудь. Казалось, не вздохнуть ему, не перевести дух, не вымолвить ни слова. Пот ручьями течет по лбу, по груди, одежда вся взмокла. С трудом обвел он глазами толпу. От утомленья веки налились свинцовой тяжестью и закрываются сами собой.

Старый Па, стоявший впереди всех, оглядел тесно сгрудившихся парией, потом поднял голову и посмотрел на Нупа.

— А ты, брат Нуп, — спрашивает он, — пойдешь с людьми Конгхоа на деревню Харо? Если откажешься, мы — нас шестьдесят человек — все равно пойдем, сами. Шестьдесят нар этих ног не дрогнут от страха, шестьдесят пар этих рук не промахнутся, стреляя в людей Харо. Лишь тогда уляжется наш гнев… Значит, ты не пойдешь? Если теперь не выступим мы в поход, никогда не одолеть нам француза!

Нуп по-прежнему молчит.

В толпе поднимается шум. Тун, протиснувшись сквозь плотное кольцо людей, подходит и становится рядом с Нупом.

— Так что же, Нуп, — снова спрашивает старый Па, — идешь ты или нет?.. Перед тобой шестьдесят человек — мы уходим.

Он оборачивается к стоящим позади париям:

— Ну-ка, парни, наполнить колчаны! Старики пойдут впереди, а вы — за ними. Все, выступаем!

Тун дергает Нупа за руку и заглядывает в лицо. Усталые глаза Пуна оживают, в них появляется блеск. Он поднимает руку и громко говорит:

— Дядюшка Па! Я иду с вами!..

Все вдруг умолкают. Положишь мотыгу в огонь, она раскалится докрасна; бросишь потом ее в воду — запузы-рится, зашипит и тотчас умолкнет. Вот так же вдруг и Нуп остыл.

— Куда ни пойдете вы, мои земляки, — продолжает он, — я, партиец, должен идти с вами. Должен идти, куда скажет деревня… Но теперь, перед походом, и вы должны выслушать меня.

— Говори, — отвечает старый Па.

Нуп поднимает руку и указывает ею прямо перед собой. Шестьдесят человек — весь отряд — поворачиваются туда. Там, впереди, у бамбукового водовода стоят старухи, женщины, дети и, обняв друг дружку, горько рыдают.

— Почему они плачут? — спрашивает Нуп.

— Эти-то… — говорит старый Па. — Недостойные матери, жены и дети мужчин Конгхоа. Боятся, как бы кто из нас не погиб в походе.

— Нет, — качает головой Нуп, — это не так! Сколько раз мы ходили на француза, отчего тогда никто из них не плакал?

Старый Па ничего не отвечает. Все умолкают. Нуп снова оглядывается вокруг. Он выпускает руку Туна из своей ладони. Усталости, волнения как не бывало. Он опять полон сил. Да, он знает, разговор предстоит нелегкий. Однажды и сам он, командуя ополченцами в схватке с французом и увидав, как люди Харо плетками хлещут созревший рис на полях Конгхоа, губят урожай, — и сам он прицелился в них из самострела, но, подумав, стрелять не стал. Тхе незадолго до того говорил ему: не думай, сразить стрелой человека из Харо — вовсе не то же самое, что поразить врага. И Нуп запретил тогда ополченцам убивать людей Харо. Он повел свой отряд в обход — на француза…

— Когда мы бьемся с французом, — опять говорит Нуп, — отцы и матери наши не плачут, жены и дети не проливают слез. Да и зачем им плакать. Француз вторгся к нам, чтоб захватить нашу страну, мы должны разбить и изгнать его. Пусть мы рискуем жизнью, но ведь иначе не жить ни старикам нашим, ни женам, ни детям. А биться с людьми Харо… Откуда они, из каких краев? Да они наши земляки и соплеменники! Им живется так же тяжело, как и нам. И с них тоже француз дерет три шкуры. Нет, им будет потяжелее. Разве люди из Конгхоа, когда два года назад француз согнал и их, и народ Харо в «новую» деревню, сами не убедились в этом? Зачем мы пойдем убивать их? Да, есть в Харо люди, заслужившие смертную кару. Эти выродки пошли на службу к французу ради чипов и подачек, вроде ублюдка Тю Ру из Део. Народ Харо и сам ненавидит их. Так верно ли будет перебить без разбора всю деревню Харо — бедняков и бедолаг? Нет, говорю я!..

Нуп встречается взглядом с Типом. Тот, украдкой выбравшись из толпы, спускается к ручью. Старый Па — он по-прежнему стоит впереди всех — отвечает:

— Если не покончим с Харо, никогда нам не победить француза. В Харо все известно: где поставили мы деревню, сколько у нас народу…

— Вы, дядюшка, кругом не правы, — говорит Нуп. — Чем глубже увязаем мы в распрях с Харо, тем труднее будет одолеть француза. Люди Харо и вовсе перекинутся к французу. У него сил прибавится, а у нас — убудет. Вот когда перестанем мы ненавидеть людей Харо, научимся жалеть и любить их, говорить с ними, да так, чтоб они поняли нас, тогда и народ Харо возлюбит нас, людей Конгхоа, пойдет за нами, и сообща мы угробим француза.

Стоит мертвая тишина. Нуп окликает одну из женщин:

— Тетушка Ан! Скажите, тетушка, где ваш сын?

— Мой сын… — Она выходит вперед и вытирает слезы. — Он взял жену из Харо. Сейчас он там, у нее…

Она снова плачет навзрыд.

Люди постепенно расходятся. Так угасает со временем костер. Но Нуп знает: огонь еще тлеет, он вовсе не угас, нет. Деревенские старцы, разойдясь по домам, садятся, обхватив руками колени, роняют головы и умолкают.

* * *

…Нуп вернулся домой. С ним пришел и Тун. Лиеу начала собирать им поесть. Но вдруг Нуп вскочил и вышел за дверь. Лиеу обернулась ему вслед.

— Эй, Нуп! — крикнула она. — Что, рот твой совсем разучился есть?

Нуп не ответил ей. Остановившись, он долго смотрел на жену, потом сказал:

— Живот мой еще не чувствует голода… Ты пойми, Лиеу, у нас в деревне сгорело четыреста корзин риса. Наверно, снова придется голодать. Другие семьи, где все работники дома, небось не очень оголодают. А я всегда в отлучке, ты в доме одна. Мать стара, сын еще мал — с них какой спрос. Боюсь, туго вам придется…

Лиеу — вообще-то она неразговорчива, и глаза у нее чуть печальные — поглядела на мужа:

— Ты ведь у нас теперь «донг ти» — «товарищ». А я — жена «товарища», заправляю артелью, мы сообща работаем в поле. Я никогда не допущу, чтобы мама голодала. Да и стыда не оберешься…

Старый Па все еще сидел, обняв руками колени и уронив голову. Пуп подошел и уселся рядом, Тун стал за спиной старика.

— Знаете, дядюшка, — сказал Нуп, — Тхе говорил: война с французом будет тяжелой и долгой еще и потому, что немало пока у нас несознательных людей. Когда все мы станем сознательными, французу не устоять, и придет конец лишеньям и бедам. Хочешь, чтоб человек стал сознательным, надо все втолковать ему, говорить с ним долго, много. А если бить его, он от этого не прозреет.

Старый Па поднял голову, поглядел на Нупа, потом на Туна. Он не в силах был произнести ни слова. Усталость въелась в кости его и в мозг. Старик взял Туна за руку.

— Знаю, знаю, Нуп, — сказал он наконец, — стар я, и мысли у меня не те. Ты вон молодой, говоришь и вернее, и лучше меня.

— Если я, дядюшка, — отвечал Нуп, — и говорю так, меня научила Партия.

В деревне гасли огни. Отовсюду слышался стук и скрежет тесаков — люди строгали шипы и колья.

Вокруг новой деревни Конгхоа понаставлено было ловушек больше, чем во всех трех прежних деревнях. Колья, с которыми собрались было идти на Харо, тоже воткнули в частоколы. Гора Тьылэй ощетинилась как дикобраз.

* * *

Руки Тхе крепко держатся за шею Нупа, голова его лежит у Нупа на плече, глаза закрыты. Он без сознания, не слышит, не видит ничего вокруг. Нуп несет его на спине через лес. Когда дорогу им преграждает упавшее дерево, приходится перелезать через него. Встречается ручей — надо переходить его вброд; вода подкатывает к животу Нупа, он из последних сил старается приподнять Тхе чуть повыше. Вода заливает грудь Нупа…

Он поднимается на берег. Его догоняет Лиеу с ребенком за спиной. Сдернув с малыша одеяло, она набрасывает его на плечи Тхе. Где-то возле Баланга громыхают ружья. И камни на кручах погромыхивают в ответ. У Лиеу на глазах слезы.

— Нуп! Нуп, дорогой, быстрее, — говорит она. — Француз догоняет нас… А Тхе, как на грех, идти не может. Вдруг француз схватит его?

— Чего зря болтать, — сердится Нуп. — Раз я здесь, тебе бояться нечего. Француз еще далеко. А догонит — сначала погибну я, потом Тхе…

Нуп все идет и идет по лесу. Солнце стоит теперь прямо у него над головой. Наконец-то дом-тайник! Он укладывает Тхе на землю и бежит к ручью за водой — обмыть ему ногу. Так, нога обмыта. Нуп говорит жене:

— Ты, Лиеу, побудь здесь. Присмотришь за Тхе. Я пойду поищу молодых кукурузных початков.

— Где?

— В поле, у деревни.

— Там ведь француз!

— Да нет, он еще не добрался до поля. Надо идти… Тхе не под силу жевать старые зерна, зубы у него слабые. Пойду принесу молочных початков…

Бросив последние слова на ходу, Нуп исчезает за толстым стволом на другой стороне ручья.

…Лиеу осталась одна. Тхе был ей все равно что старший брат. Когда им не хватило риса до нового урожая и семья голодала, Тхе тайком подсыпал ей рис в котел. А сварится рис — уступал свою долю свекрови, или самой Лиеу, или Хэ Ру. Потом женщины выбрали ее старшей в своей артели; Лиеу оробела, испугалась, стала отказываться. Четыре раза Тхе уговаривал ее, и лишь на пятый она согласилась. Он объяснил ей, как распределять работу между товарками, о чем говорить на собраниях. Бывало, выйдет у нее какая загвоздка, сразу бежит к Тхе — помоги, мол… Она вспомнила: в детстве, когда болел ее старший брат, ей приходилось вот так же сидеть рядом с ним. Нет, брата она не жалела так, как сейчас жалеет Тхе. Брат всего-навсего и научил ее, что работать в поле. А Тхе — чему только он не научил ее! Это он объяснил ей, почему так трудно их стране, отчего такая тяжелая жизнь у женщин бана и какая нелегкая доля выпала женщинам из племени кинь. А еще он объяснил ей, какими важными для всего государства делами занят ее муж, Нуп, и какой надлежит теперь быть ей, жене «товарища Нупа»…

Подтянув повыше одеяло, Лиеу хорошенько укрыла Тхе. Вот уже два месяца мается он тяжким недугом. А началось все, когда Тхе пошел по делу в Баланг. Оступившись на тропе, он пропорол себе бамбуковым колом колено. Сперва вроде вышло немного крови, и рана затянулась. Он даже сам доковылял обратно до поля Нупа. Но потом колено начало распухать все сильнее, и нога стала толстой, как деревянная свая под домом. Душа его не принимала ни риса, ни овощей, ни кукурузы. Свекровь совсем перестала ходить в поле; только знай сидела при нем. Глаза его глубоко ввалились, кожа на щеках истончилась. По ночам он бредил. Однажды в бреду он стал кричать и опомнился от робкого прикосновенья дрожащей ладони. Он открыл глаза: над ним склонилась матушка Нупа, слезинки из ее глаз падали прямо ему на лицо.

— Очень больно, да, сынок? — спросила она.

Он покачал головой:

— Нет, мама, не больно…

И закрыл глаза. С тех пор он больше не приходил в сознание. Нуп не пошел по делам ни в Дета, ни в Конгма; он поднялся повыше в горы, ища в дуплах диких пчел — ему нужен был мед. От пчелиных укусов у него опухли лицо и руки. Зато он вернулся с медом; но Тхе не стал есть и меда. Проглотил только самую малость беловатого соку из зеленых початков. Нуп отнес его в шалаш на поле — там под боком росла кукуруза и было вдоволь мягких молодых початков. Но дней через десять кукуруза на этой делянке начала созревать, зерна ее отвердели. И Нуп перенес Тхе на другое поле, где початки только еще наливались.

Оставив больного на попечение матери и Лиеу, Нуп взял тесак и поднялся к самой вершине Тьылэй за целебными листьями. Он принес заветные листья и приложил примочку к раненому колену Тхе. Старая мать Нупа выносила Тхе из шалаша по нужде.

Но все равно дело не шло на поправку. Больной не открывал глаз, не говорил ни слова.

— Тхе! — окликала его мать Нупа. — Ты слышишь меня?

Потом, взяв его за руку, плакала в голос:

— Эй, Нуп! Неужто он не выживет?.. Почему ты не хочешь принести жертву небу да помолиться за нашего Тхе? Нет. ты не любишь его, Нуп! Не жалеешь…

Само собою, не в том было дело. Нуп любил и жалел брата Тхе всем сердцем. С того самого дня, как он объявился здесь, дела пошли в гору, а главное — бить француза стали крепко. Поговорить ли с народом в окрестных деревнях, увести ли людей с обжитых мест, где враг спалил дома, удержать ли старого Па от бессмысленной схватки с карателями — во всем, всегда подавал Тхе совет и помощь… Лиеу вон выросла — и тут заслуга Тхе… Если он умрет, ох как будет трудно! Чего только Нуп не делал, чтоб вылечить Тхе. Услышит от кого про целебные листья да травы или про снадобья из какой полезной твари — тотчас идет добывать их хоть за тридевять земель. Вернется и давай готовить зелья, припарки… Только когда дядюшка Шунг сказал: надо бы принести жертву да помолиться небу, оно и отведет недуг, Нуп, покачав головой, отказался наотрез. Не сам ли Тхе раз пять втолковывал ему: «Запомни, человек, если уж стал «товарищем», ни в какое небо верить не должен. «Товарищ» — он знает: во всех бедах людских повинно вовсе не небо, тут виноваты французы да богачи-мироеды».

Нуп тоже верил этому. Ведь так говорила Партия. Он перестал поклоняться небу. Мать, видя, что он не желает больше молиться, и сама стала реже взывать к небесам. Но теперь, когда с Тхе случилась беда, она снова подумала о небесной благодати.

— Нет, — говорила она, — без этого не обойтись. Вон как небо-то ополчилось против Тхе. Надо, слышишь, Нуп, надо принести жертву небу, помолиться.

Но сын не слушал ее. Мать плакала. Нуп хмурился.

— Мама, — говорил он, — не плачьте. У меня у самого душа изболелась.

Он обнимал руками колени, ронял голову и покрепче закусывал губу — не то мать увидит, что и он тоже плачет. Чего только ни делал он, чего ни перепробовал — все напрасно. Неужто теперь сидеть сложа руки и ждать, пока Тхе умрет? А может, попробовать — учинить жертвоприношение, помолиться? Вдруг повезет… Он поднял голову:

— Ступайте, мама, ловить курицу. Как стемнеет, совершим закланье, помолимся небу за брата Тхе.

Жертвоприношение свершилось, отзвучали молитвы, но больному не полегчало. Мать твердила: нужно молиться снова. Тут уж Нуп уперся. Он стыдился содеянного. Оправится Тхе и осудит его. А вдруг он умрет? Может, все-таки помолиться еще раз? Нет, ни за что.

…Но вот в один прекрасный день Тхе открыл глаза.

— Ага, — возрадовался старый Шунг, — молитва-то помогла.

— Кто молился за меня? — спросил Тхе.

— Кто… Нуп и молился.

«Эге, — решил Нуп, — теперь мне нагорит». Но Тхе лишь посмеялся и не сказал ни слова.

Земляки приносили брату Тхе куриные яйца — нет ничего полезнее для хворого человека. Корзина, стоявшая в изголовье, наполнилась ими до краев. Вечерами приходили к нему парень и девушка или женщина помоложе и всю ночь развлекали его разговором, пели ему песни. Случалось, певала больному и Лиеу:

Ты из предгорий родом,

А не из здешних мест,

Ты из племени кинь,

А не из наших горцев.

Но велика твоя любовь,

И потому ты поднялся к нам,

Чтобы разбить француза

И принести нам радость.

Ты пришел в этот край,

Где другие горы

И другие дома,

Скудная непривычная пища.

Но ты старался

Помогать землякам

И следовал во всем

Обычаям горцев.

Ты завтра уходишь,

На дороге два крутых спуска;

Мне с подружками жаль,

Что не увидим тебя,

А только твои следы.

Земляки будут помнить тебя,

Ждать твоего возвращенья,

Чтоб снова встретить тебя…

В эти дни, не оправясь еще от недуга, Тхе умудрился сколотить женский партизанский отряд. Сестрицы Зу и Мэй стали в отряде командирами.

Нуп начал, как прежде, обговаривать с Тхе все важные вопросы. Сам он теперь опять надолго уходил по делам, в деревне его почти и не видели. Надо было отобрать еще народу в партизаны во всех пяти деревнях, раздать гранаты, недавно присланные из уезда. Стало известно: француз затевает большой налет.

* * *

До горы Тэнго от деревни Конгхоа полдня пути. Утренний туман никак не хочет растаять, словно огромный белый медведь ползает взад-вперед по горам.

Пять партизан стоят недалеко от подножия, глядят вверх, указывают куда-то пальцами. Глаз у них острый. Под брюхом белого медведя снуют маленькие человечки. Они перетаскивают на плечах какие-то мешки — видно, очень тяжелые — и складывают в кучу. Остановятся, переведут дух и снова тащат мешки.

— Подстрелю-ка я одного гада, ладно? — спрашивает Гип.

Парню, стоящему рядом, эта мысль по душе.

— Стреляй! — говорит он. — Только отравленной стрелой.

Но партизан постарше, с торчащими под длинным носом усами, хватает Гипа за руку:

— Нет, нельзя! Нуп что наказывал — не стрелять. Высмотреть все как есть. А сдвинется француз — бежать да известить поскорее.

Неприятель подошел к самой горе еще вчера. На этот раз солдат было особенно много; наверно, решили закрепиться здесь надолго. Все одеты в желтое, с винтовками за спиной. Партизаны, как увидят каждого нового солдата, откладывают камешек. Разложили камешки по кучкам, пересчитали: набирается пятьсот солдат с лишком. Француз надумал уничтожить весь урожай риса, созревший в пяти партизанских деревнях. Тхе ушел в провинцию на совещание.

Командовать боем будет Нуп. Ночью он вызвал командиров партизанских отрядов всех пяти деревень в лес Конгхоа — обсудить, как лучше на этот раз драться с французом. Вот что они решили: отряды Конгхоа и Талунга ударят по неприятелю, что двинется со стороны большой дороги; партизаны Баланга нападут на француза, когда он поднимется с дороги на Датлунг; отряды Дета и Конгма засядут на пути у француза, который выйдет из крепости Полебонг. Сперва надо бить француза на полях, потом уже в деревнях. Ежели неприятельские силы будут очень уж велики и отразить их не удастся, тогда придется оставить деревни и удерживать поля. Поля сейчас — главное. Стариков и женщин с детьми заранее увести в тайники. Едва они пройдут по тропе, следом тотчас ставить ловушки. Людей надо сберечь.

Партизаны сняли с запястий свои медные браслеты «коонги», каждый взялся за браслет стоящего рядом товарища, потом они подняли их ввысь, сжали покрепче и дали обет:

— Клянемся: на какое поле ни ступит француз, он польет его своей кровью!

В лесу Конгхоа Нуп, взяв под свое начало пятнадцать партизан, собрал их у ручья Тхиом. Еще пятнадцать человек под командой Туна расположились у ручья Тэлам.

— В лесу народа бана, — сказал Нуп партизанам, — что ни возьми, все ценно. Из лиан плетут стены домов, плоды и овощи идут в пищу, стволы деревьев — на сваи, хворост — на топливо. Раньше нас было мало и француз брал себе все, что душа пожелает. Теперь не отдадим ему и одного-единственного побега лианы. Согласны со мной, партизаны?

— Согласны!

— Кто будет здорово драться, кто не дрогнет перед французом и настреляет побольше солдат, скоро получит награду от дядюшки Хо. А кто будет драться плохо, того осудим, изругаем всем миром.

— Скажи, а дядюшка Хо, он знает, что мы здесь бьем француза? — спросили партизаны.

— Где бы ни бились с врагом, он знает обо всем.

— Нет, никто из нас драться плохо не будет, — сказали партизаны. — Увидишь, на этот раз поля наши вдоволь напьются вражьей крови…

Прошлой ночью Нуп дал партизанам отоспаться: пусть крепче станут руки и ноги, ведь завтра поутру бой. Па рассвете он разбудил Гипа и еще четверых партизан и послал наблюдать за французом к горе Тэнго.

— Никакой стрельбы, — сказал он, — Помни, Гип, стрелять только по моему приказу.

…Но у Гипа короткая память. С горы Тьылэй налетел ветер и разогнал туман. Солнце золотит вершину Тэнго. В глазах у Гипа появляется какой-то особенный блеск.

— Смотрите, смотрите вон туда! — кричит он. — Видите? Неприятель начинает спускаться с горы Тэнго. Солдат — тьма тьмущая. Они расходятся в трех направлениях вдоль ручьев Баланг, Тхиом и Тэлам.

— Вы оба, — говорит Гип двоим партизанам, — скорее к Нупу! Расскажете обо всем.

— А ты-то сам?

— Я вернусь после. Надо все высмотреть.

Гип прячется за толстым стволом. Отсюда французы видны как на ладони: у каждого ружье, три больших ружья, еще одно — огромное, тяжелое, называется «миномет». Хочется выстрелить по ним — мочи пет! Но из страха перед Нупом он не стреляет. Французы совсем близко, до них саженей сто, не больше. Гип медленно отступает в чащу. Он втыкает за собою колышки: где остановится, там и воткнет колышек в землю. Нуп выдал ему двести отравленных колышков и строго-настрого наказал: воткнешь каждый — сразу запоминай место; как француз уберется, пойдешь и выдернешь все до единого, чтоб земляки невзначай не напоролись. Дойдя до потаенной тропки, он припускает бегом. Здесь все утыкано кольями и шипами, один неверный шаг, и острие вонзится в ступню. Но Гип знает дорогу назубок. Проворный и легкий, как белка, мчится он по лесу. Кудрявые волосы мелькают в зелени — точь-в-точь беличий хвост.

Он находит Нупа возле волчьих ям.

— Где сейчас француз? — спрашивает Нуп.

— Он дошел до большого дерева кэдон.

Так, от этого дерева кэдон начинается лес, где полно ловушек, поставленных партизанами Конгхоа.

— Ну, скоро потечет его кровушка, — говорит Пуп. — Ступай-ка, Гип, поскорее к ручью Тхиом. Там найдешь пятерых партизан, скажи, чтоб приготовили небесные колья А я останусь здесь с другой пятеркой приглядеть за подземными кольями[24].

Нуп вдобавок придумал и заготовил новое оружие: дерево подрубают под комель, оставив лишь самую малость древесины, на которой оно держится, ствол утыкают отравленными шипами, к ветке привязывают длинную веревку — рывок, ствол подламывается, дерево рушится, и стоящий под ним француз падает, придавленный могучим стволом, пронзенный шипами…

Не успел Гип уйти, нагрянул француз. Он подходит скрытно, молча. Но Нуп прекрасно все видит. Идущий впереди солдат то и дело тычет стволом ружья в землю. А, тварь, думаешь нащупать ловушки? Нет, погоди, сперва угощу тебя этой стрелой, а там потычешься в землю! Нуп прицеливается прямо в грудь и спускает тетиву. Есть!.. Следом стреляет Хоп, партизан, стоящий рядом с Нупом. Еще одно попадание! Солдаты бросаются врассыпную, и — так было задумано Нупом — земля оседает у них под ногами: там волчьи ямы!

— Отходим! — кричит Нуп.

Шесть человек быстро убегают по петлистой потаенной тропе. Француз палит наобум по горным кручам. В горах откликается эхо. Солдаты, встревоженные, останавливаются, прислушиваются. Снова стреляют и с криком «Авансе! Авансе!» пускаются в погоню.

Но Нуп уже у ручья Тхиом.

— Эй, Гип! — кричит он. — Как там с небесными кольями?

— Все сделано!

— Приготовьтесь, ребята, он рядом!

Да, француз уже под самым носом. Бухает миномет. Разорвавшаяся мина вздымает над ручьем столб воды. Хоп хватает Нупа за руку:

— Ты цел?

— Меня, брат, убить не просто. Вот французу — гроб! А нас да страну нашу не убьешь!.. Ага, вон он! Видите? Рожа вся от страха перекошена. Я стреляю первым. Потом ты, Хоп.

Нуп спускает тетиву. Француз падает. Следом стреляет Хоп. Потом разом — Гип, Туп и Зиа.

— Рушьте небесные колья!

С шумом и свистом несутся с высоты длинные, острые бамбуки. Они втыкаются в землю впереди, позади солдат. Вонзаются им в головы, в спицы. Француз беспорядочно палит в воздух. В ответ падают новые колья.

Гип с десятью партизанами убегают — они должны оборонять поле. Нуп остается. Присев за береговой скалой, выглядывает. Солдаты поднимаются. Один перевязывает тонкой белой тряпицей голову раненому. Тот кричит что-то по-своему. Кричит долго. Нуп, не понимая ни слова, догадывается — вопит от боли.

— Ах, тебе больно, гад! Когда убивал людей бана, помалкивал небось. Тогда у тебя ничего не болело…

Солдаты разделяются на три отряда. Один идет прямиком в деревню; другой — к полям у ручья Тхиом; третий — на поля у ручья Кэко. Нуп решает сперва бежать в деревню. Правда, она пуста: свиньи, куры, буйволы загнаны в тайники; и рис в тайниках. Но он не позволит врагу сжечь дома. С того, первого нападения француза Нуп самолично девять раз уводил народ из деревни. Девять раз они ставили новые дома и опять оставались без крова. Неужто он даст врагу в десятый раз превратить Конгхоа в пепелище? Нет, ни за что. Он припустился прямиком в деревню. Но на полдороге остановился. Если драться за деревню, придется бросить поля! Но это невозможно, поля надо удерживать прежде всего. Так говорил ему Тхе, об этом пришло указание из уезда: если француз повалит большими силами, главное — отстоять поля. Соберем рис, люди будут сыты, а там построим и не одну деревню. Но стоит французу прорваться на поля, считай, мы проиграли; Нуп поворачивает назад и бежит к деревенским полям. Повстречав на дороге Гипа, он велит ему с восемью партизанами идти к ручью Кэко и заступить путь французу. Сам Нуп с семью бойцами пойдет к берегу Тхиом.

Вдруг в стороне ручья Тэлам раздается ружейная пальба. Все молча прислушиваются. Нупу кажется в этот миг, будто он видит крепыша Тупа с торчащим, угловатым подбородком, в руке у Туна граната: Туп принял бой!..

— Ладно, Гип, — говорит он, — давай поскорее. Туи-то уже дерется, врагов небось уложил немало. Слышишь — забрасывает француза гранатами. Ты смотри, не отставай от него…

Вскоре начинают палить ружья близ ручья Кэко. Потом завязывается бой у ручья Тхиом, здесь тоже грохочут ружья. Нуп подстрелил еще двух солдат. Вот как было дело. Француз все-таки прорвался к одному нолю. Солдат начал длинной плетью хлестать рис. Стебельки, подломившись, падали наземь, зерна разлетались по сторонам. Нуп прицелился получше: «Фьюить!» Попал! Бежите, гады? Он выпустил одну за другой еще две стрелы. Хоп, выскочив из засады, выстрелил следом. Солдаты бежали к изгороди, наверно, решили залечь и отстреливаться. Но тут под ними обрушились настилы трех волчьих ям. Пришлось девятерым солдатам уносить с поля боя троих раненых. Выдернуть из ступней острия не удалось, и раненых тащили вместе с кольями и досками…

Солнце припекает нещадно. Француз отвел всех солдат к горе Тэнго. Нуп лежит на спине, задрав ноги на торчащее из земли толстое корневище. Из-под сощуренных век он следит за красивой красной птицей: она раскачивается на ветке и кричит: «Лиу-ла… Лиу-ло!..»

А деревня-то уцелела. Солдаты, дойдя до околицы, провалились в две волчьих ямы, испугались засады, постреляли немного и отошли. Пуп и не заметил, когда успул. Солнечный зайчик прыгнул ему на лицо; губы его и во сне улыбались…

Кто-то берет его за руку. Он открывает глаза: это Мэй.

— Нуп, — говорит она, — вставай-ка поешь. Одними снами сыт не будешь!

Он садится:

— Ну, молодцы женщины! И под пулями куховарите. От дядюшки Хо вам первым похвала выйдет.

Мэй собрала поесть ему и Гипу. Тот, взяв обеими руками чашку с рисом, уходит в дальний угол поля. Нупу-то все ясно.

— Эй, Гип, — кричит он, — ты куда?

Все хохочут. Щеки у Мэй пунцовые. Нуп в душе ликует. Он знает, Мэй но уши влюблена в Гипа. Да и как его не полюбить: он и в поле работник хоть куда, и француза бьет — смерти не боится, и говорить мастер — слово у него верное. А ведь не будь Партии да дядюшки Хо, разве вышел бы он в люди? Вот так-то день ото дня на земле бана множатся добрые дела.

Под вечер уже со стороны Баланга доносится стрельба. Гип просится туда — рвется помочь партизанам, но Нуп не отпускает его.

— Там у них Са командует. А ты, брат, готовься. Француз скоро опять на нас полезет.

Стемнело. На небо выходит господин месяц. Партизаны возвращаются в деревню: у них собрание. Вспыхивают факелы, их свет выхватывает из темноты знакомые лица — одно за другим. Партизанские командиры из Баланга, Дета, Конгма, Талунга тоже здесь — все наперечет. Сегодня в Баланге француз потерял четыре человека, в Конгхоа — шестнадцать; он не заграбастал ни зернышка риса.

Встает Пун.

— Не сегодня завтра, — говорит он, — вернется Тхе, я расскажу ему все как есть про сегодняшний день. Он сообщит в уезд, а уезд доложит дядюшке Хо: есть у нас Са, Тун и Гип, дрались они с французом, не ведая страха, перебили много солдат и отстояли поля… Ну а пока отдыхать нам некогда. Француз под боком, надо всыпать ему по первое число.

— Драться ночью?

— Именно, ночью. Француз заночевал на горе Тэнго, чтоб завтра с утра напасть и забрать наш рис. Неужто мы дадим ему сладко спать?

— Нет уж!

— Или позволим ему завтра топтать наши поля?

— Нет, никогда!

— Ну тогда вот что: пусть каждая деревня выделит по пятнадцать партизан, а они наберут побольше отравленных кольев и поставят ловушки вокруг горы Тэнго. Когда все будет готово, забросаем француза гранатами и уйдем.

Нуп берет под свое начало все семьдесят человек. Гора Тэнго вся обрастает отравленными шипами и кольями. Среди ночи француз вскакивает: прямо посреди лагеря рвутся гранаты, в клапаны и двери палаток влетают стрелы. Он начинает палить наобум. По небу чиркают красные огоньки пуль. Гип разлегся на земле и хохочет:

— Что, француз, каково угостил тебя Нуп? Завтра небось глаз не продерешь!

* * *

Назавтра и на другой день… Четыре дня подряд француз не мог спуститься с горы Тэнго. Нуп собрал партизан из всех деревень. Они обложили подножие. Выйдет солдат — его и подстрелят. Выйдут несколько, напорются на колья — конец один! Вот и пришлось французу отсиживаться за своими мешками. Сидят, палят из миномета, да все впустую.

Нуп обошел пять окрестных деревень. Если где не хватало кольев, шипов, велел сделать побольше и поставить ловушки. Днем партизаны по очереди караулили поля и дома-тайники. А старики и женщины строгали и острили шипы да колья, подносили их партизанам. Если на каком поле созревал урожай, партизаны охраняли земляков, покуда те поскорее собирали рис. А по ночам бойцы снова шли на гору Тэнго и втыкали в землю отравленные колья…

В середине дня все отсыпались. Бодрствовали одни часовые на вышках. Нуп, раздобыв корзину, отправился на поле, где француз вчера начал было хлестать рис, и стал подбирать осыпавшиеся зерна. Это ноле сестрицы Зу. Гип — он спал рядышком — проснулся и, увидев, чем занят Нуп, тоже пошел за корзиной. Потом, вернувшись, молча присел собирать зерна рядом с другом…

На пятый день партизаны, что караулили на горе Тьылэй, увидали: солдаты французские разбирают свои мешки. Нуп послал оповестить все отряды:

— Француз скоро начнет отступать. Пусть парни делают колья — да побольше, а женщины наварят еды на два дня. Партизаны будут с боями преследовать француза до самого форта.

Утром шестого дня он привел пятнадцать партизан к горе Тэнго. Пригляделись: и впрямь, солдаты с оружием в руках собираются отходить. Нуп послал Гипа с пятью бойцами преследовать француза с тыла. А сам с десятью партизанами пошел в обход горы — ударить по врагу в лоб.

Едва неприятель спустился к подножию, сзади на него насел Гип. Солдаты, открыв частый огонь, остановились, подобрали убитых и двинулись дальше. Гип гнался за ними, то и дело пуская отравленные стрелы. Солдаты побежали. Наконец они добрались до ручья Кэло. Гип вскарабкался по круче — там стояла наготове ловушка-камнемет. Враг двигался дальше. Вокруг спокойно шумел лес, и француз решил: все, партизаны отстали. На дороге не было больше ловушек и кольев. Вдруг наверху, на горе, раздался непонятный грохот. Солдаты задрали головы — о боже! Прямо на них мчались, прыгая по уступам, камни. Лавина!.. Они бросились бежать. Камни устремились следом. Вырвавшись на торную дорогу, камни неслись огромными скачками, точно тигры. Врагов обуял ужас. Они сбились в кучу и кинулись вверх по склону, подальше от тропы. Кто-то зацепился ногой за веревку. Она лопнула, и вдруг четыре длинные сверкающие стрелы молнией устремились прямо на них. Одному стрела пронзила грудь. Луки-само-стрелы! Опять ловушка! Не смея больше соваться в кусты, они бежали дальше по тропе. Камни настигли их. Один из солдат оступился, камень с лету ударил его в спину. Солдат рухнул наземь, изо рта, из носа у него хлынула кровь…

Гип, спустив лавину из камнемета, скрылся в лесу. Французские солдаты, похоронив убитых, уселись перекусить. А Гип забрался на дерево — поглядеть любопытства ради. Что там ест француз? Нет, это не рис. Какая-то дрянь, решил Гип. Да и чего там удивляться, у него звериное нутро… Солдаты ели очень долго. Гип, дожидаясь, прямо извелся: «Сколько можно жрать? Скорей бы шли дальше! Нуп ждет вас не дождется».

Наконец один солдат встал, огляделся по сторонам. Вдруг он заметил Гипа. Схватив ружье, залопотал по-своему, тыча пальцем в сторону дерева, на котором сидел Гип.

— Ну ты, гад! — громко крикнул Гип. — Здесь наша земля, чего пальцами тычешь?

Солдат поднял винтовку. Гип с шумом спрыгнул наземь и бегом увел свою пятерку в лес. Враги погнались за ними. Еще двое провалились в волчьи ямы. Остальные, вы бившись из сил, прекратили погоню. Солдаты двинулись дальше: где-то там, впереди, долгожданный форт. Нуп везде понатыкал кольев, на дороге не осталось пустого места. Шедшие впереди солдаты увидели прямо посреди тропы четыре больших кола. Постреляв для острастки куда глаза глядят, они решили выдернуть колья. Вдруг прямо на них с треском обрушилось стоявшее у тропы высокое дерево. Весь ствол его был утыкан черными шипами. Пять или шесть из них вонзились в грудь придавленного деревом солдата. Изо рта у него пузырями пошла пена, лицо побагровело, как у обезьяны, руки задергались. Шины были отравлены. Вскоре он испустил дух.

Нупу — он стоял неподалеку в кустах — все было видно, как на ладони. Выждав, пока весь отряд собрался возле упавшего дерева, вытаскивая мертвеца, Нуп бросил в них гранату. Партизаны выпустили но толпе десяток стрел. Потом побежали дальше, втыкая за собою колья; они должны были устроить впереди новую засаду.

Стемнело, начался ливень. Француз заночевал в лесу. Партизаны, забравшись на деревья, прикорнули на ветках. Утром они спустились вниз и напали на неприятеля. Всего за день было восемь схваток. Лишь вечером француз подошел к форту. Солдаты наперегонки кинулись к воротам. По вдруг с криком и бранью остановились: партизаны, бог знает когда, понаставили ловушек под самым фортом. Еще шесть человек напоролись на отравленные колья, лица их сразу побагровели, и все шестеро умерли.

Француз вошел в крепость, похоронил убитых, раздал лекарства раненым и со зла начал бить из миномета по горам. Партизан нигде не было видно. Лил дождь, в небе сверкали молнии, и только раскаты грома отвечали на огонь француза.

* * *

Кап, секретарь уездного комитета Партии, спросил:

— Товарищ Нуп, уезд решил наградить вашу деревню Конгхоа. Что вы хотели бы получить для земляков?

Нуп сел и задумался. Думал он долго. Как тут быть? В Конгхоа, что ни возьми, во всем недостача. Мысленно представил себе соседей, оставшихся дома, Соль, ткани, иглы… ружья. Да, принеси он Туну ружье, то-то было бы радости. Но ружей, наверно, уезд не даст. Больно уж ценная вещь. Сколько еще деревне Конгхоа надо биться с врагом, сколько солдат его положить, чтобы заслужить в награду ружья…

— Ну, что вы выбираете? — повторил секретарь. — Ведь это дядюшка Хо награждает деревню Конгхоа.

— Я хотел бы, — сказал Нуп, — чтобы нам дали в награду… корзину соли, тесаки и топоры — немного, несколько штук…

Товарищ Кан улыбнулся:

— И это все?

Пуп тоже заулыбался, не зная, что отвечать. Он заночевал в уезде. На другой день утром секретарь принес и вручил Нупу полную корзину соли, топоры и тесаки — шесть штук, два длинных ружья, портрет дядюшки Хо, красный флаг с желтой звездой посередине и сто игл…

Обрадовался Нуп несказанно. Он стоял и смотрел на товарища Кана, не отрывая взгляда; на ресницах его заблестели слезы, выкатились из глаз и побежали по щекам.

— Люди Конгхоа, — сказал он, — благодарят Партию, дядюшку Хо.

…И вот сегодня портрет дядюшки Хо висит в общинном доме, под красным флагом со звездой. Каждое утро, прежде чем забраться на караульную вышку или выйти в поле, люди собираются здесь поздороваться с дядюшкой Хо..

— Сам-то он далеко, — говорят они, — а обличье его здесь, у нас. Вот придет независимость, проложим от Анкхе до Конгхоа большую дорогу, все будем работать, как один, сколько бы дней ни понадобилось, а потом с гонгами встретим машину дядюшки Хо у нас в Конгхоа.

Нуп — он всегда приходит сюда с ружьем — становится посреди дома и, глядя на портрет, говорит:

— Живите, дядюшка Хо, долго-долго, как самое большое дерево в старом лесу, и осеняйте своей тенью всех нас.

Люди, следом за Нупом, выходят на середину дома, взяв крупицу соли, желают всяческих благ дядюшке Хо, потом съедают соль. И каждая крупица соли, присланной дядюшкой Хо, растворясь в их крови, доходит до самого сердца людей Конгхоа, храбро сражающихся с врагом в горных чащах Тэйнгуена.

* * *

Господин месяц окутался блеклым лиловато-зеленым сиянием. Цвет увяданья — так окрашены засыхающие листья и лица недужных людей.

Где-то кричит птица теобео, голос ее холоден и равнодушен. Полночь. Ах, как слипаются глаза. Как хочется спать! Но затекшие плечи вдруг пронзает боль, туман в голове расходится, и глаза снова ясны. Пуп тащит на каждом плечо по длинному толстенному бамбуку — долбленые стволы полны воды. Он поднимается по крутому склону от ручья Тхиом к своему полю. За спиною его в темноте видны две тени: следом идут еще два человека с бамбуками на плечах; они молчат, как немые. Это мать Нупа и Лиеу. Чуть пониже на тропе, близ камня, похожего на голову оленя, еще одна тень, медлительная, усталая, поднимается от ручья — это Тхе.

Тяжкие ночные труды эти длятся более месяца — луна из ущербной успела стать полной и снова сойти на нет. Поди разберись, отчего в нынешнем году стоит великая сушь. Весь лес — от ручья Конгхоа и до большой дороги — остался без единого листика. Идешь лесом, а жарища такая, будто шагаешь по открытой травянистой пустоши. Ручьи Тэлам и Кэро пересохли. Камни, прятавшиеся прежде на дне, под водой, лежат открытые и нагие, мох, росший на них, весь выгорел: шагнешь на камень, переступишь на другой, на третий, и ноги распухают от жара. Лишь в ручье Тхиом журчит еще на бегу вода. Поля деревенские выгорели больше чем наполовину. И уцелевшей половине — раз уж месяц окутался этим сияньем и, стало быть, зной неведомо когда пойдет на убыль, — уцелевшей половине тоже скоро засохнуть.

Нуп тревожился несказанно. Если сгорят поля и начнется голод, откуда взять людям силы, чтоб биться с врагом.

Он обошел все деревни, одну за другой, повсюду спрашивал деревенских старцев: есть ли какой способ спасти рис. Но старики лишь головами качали:

— Издревле и доныне господин небо не учинял такой жары…

Нуп обратился к Тхе. Но и Тхе не знал, что делать. Оставалось одно — следовать примеру людей из племени кинь: они всегда черпают воду и орошают рис, кукурузу. Но бана, с дедовских еще времен, никогда не поливали рис на полях. Пойдет ли орошение на пользу земле, проглотит ли она ручьевую воду? Старики опасались: дозволит ли небо такое? Нуп сперва попробовал, полил одно поле, видит — дело пошло на лад. Теперь по ночам, от заката и до рассвета, вся деревня таскала воду на поля. Каждый зальет водой из ручья Тхиом по два длинных долбленых бамбука и несет их на поле, а оно, почитай, сто саженей в длину и в ширину. Ах, как земля жаждет влаги, а много ль ее в одном-то бамбуковом стволе! Опорожнишь его, глядь — а поле выпило всю без остатка. Носишь и носишь воду ночами, глаза от бессонницы побелеют. Днем люди поливать не решаются: больно уж земля раскалена, как бы не погубить рис и кукурузу. Нуп говорил землякам: поливать поля надо так же, как мы расчищаем и выжигаем их — сообща, артелями. «Засуху, — объяснял он, — как и француза, без сплоченности не одолеть». Он побывал в Баланге, в Дета, Талунге и Конгма и убедил тамошний люд взяться за орошение полей, спасти рис…

Опорожнив оба бамбука, Нуп — он смертельно устал — усаживается под деревом. Голова идет кругом, перед главами скачут зеленые, красные пятна, потом все заволакивает непроницаемая чернота. Нуп понимает: посиди он еще немного, сразу уснет. Пытается встать, но ноги его не слушаются; тогда, опершись на руки, вскакивает рывком. Пот заливает лоб, виски. Он берет каждой рукой по бамбуку, распрямляется через силу и вдруг вспоминает утренний свой разговор с Тхе.

— Скоро придут солдаты дядюшки Хо, — сказал Тхе.

Нуп больше ничего и не слышал. О небо, он ждал этого целых четыре года! Наконец-то солдаты снова поднимутся сюда. Бойцы из отряда Зунга, ходившие на француза, что сидел в крепостях Дакпо, Мангзианг, Полебонг… Когда же они объявятся? Завтра? В ближайшие дни? Сколько их? Много? Хорошо бы побольше.

— Нет, — отвечал Тхе, — это не отряд Зунга, который был здесь в сорок седьмом и сорок восьмом году. К нам придет подразделение из местных территориальных войск. Числом оно будет поменьше, и вооружение полегче. Да и задача у них другая. Они должны передавать военный опыт партизанам, и с французами драться тоже вместе с отрядами партизан… Но поднимутся они сюда еще не скоро. Нам надо как следует все подготовить, а работников у нас маловато. И охвачено-то всего-навсего пять деревень, в остальных мы еще сами не были, не говорили с народом. Общинному комитету[25] нужен работник из бана…

Тхе замолчал, подумал немного, взглянул Нупу прямо в глаза и продолжал:

— В уезде решили направить тебя, поработаешь в общинном комитете. Ты как, согласен?

Сам Тхе прекрасно знал, что заботит сейчас Нупа: в Конгхоа, Баланге, Талунге, Дета и Конгма вот-вот начнется голод. Если он уйдет, кто его заменит? Но и в общине позарез нужен человек. Кто подготовит все к приходу солдат?..

Тхе положил руку на колено Нупу и улыбнулся:

— Ты пойми, Нуп, уезду отлично известно о положении в наших пяти деревнях. Но там считают, сейчас можно тебя отпустить. В каждой деревне выросли хорошие работники, они тебя заменят.

Нуп сразу ему отвечать не стал. На душе у него было по-прежнему неспокойно. Лишь к утру кончили поливать поля, и они с Тхе уселись под деревом. Нуп все обдумал.

— Если уездный комитет, — сказал оп, — поручает мне работать в общине, мой долг — согласиться. Скажи, когда мне идти туда?

— Это уж дело твое. Можно завтра, послезавтра…

Нуп посидел молча, потом обернулся к Тхе:

— Но я… Есть одно дело, я хотел сказать тебе, а ты, когда будешь в уезде, спросишь: как, выполнимо ли? Я давно хотел поговорить с тобой, но только сейчас все до конца обдумал. Передай от меня в уезд: хорошо бы четырех человек из Копгхоа — дядюшку Па, Тупа, Гипа и Сипа — принять в Партию. Если в Конгхоа будут люди Партии, я спокойно уйду на новое место. А уж они смогут взять на себя деревни вокруг горы Тьылэй — сходить ли куда, поговорить ли с народом…

Оп встал, помедлил немного и продолжал:

— Слушай, Тхе, я предлагаю принять их в Партию вот почему: они и в поле здорово работают, и с французом бьются здорово. Они всегда вместе с народом…

Назавтра Тхе ушел в уезд. Вернулся он через педелю с таким ответом: уездный комитет согласен принять в Партию четырех человек из Конгхоа и назначает Нупа главой партячейки.

…И вот через десять дней Нуп отправился на новую свою работу в общинный комитет. Теперь он ходит по делам куда дальше прежнего — и в Демо, и в Нгазио. Но каждое полнолуние проводит он собрание первой в общине партячейки. Приходит на собрание вся деревня, люди говорят в открытую: что «товарищи» делают правильно и в чем ошиблись, — чтобы впредь все шло как надо.

Впрочем, большей частью работа у четырех «товарищей» спорится. Туп командует партизанами, Гип — его помощник, дядюшка Па руководит полевыми работами, а Сип отвечает за дома-тайники да за то, чтобы старики и женщины с малыми детьми успевали укрыться от француза…

И куда б ни уводили Нупа дела, раз в две или три ночи старается он побывать в Конгхоа, вместо со всеми поливает поля и, лишь когда купа малых звезд вот-вот уйдет за окоем, возвращается домой с пустыми бамбуками. А в ночном лесу слышна песня — поют Гип, Сип, Туп и старый Па. Голоса их звучат высоко и твердо:

Братья, поднимемся еще выше,

Мы сильнее тысячи птиц —

Птицы драо и птицы линг,

Всюду у нас друзья…

Птица драо самая большая и сильная из птиц в горных лесах Тэйнгуена. Люди бана всегда сравнивают себя с пето. Песня товарищей Нупа, оглашающая лес из края в край, зажигает огонь в его груди, руки и ноги тотчас забывают об усталости. О, как прекрасна земля бана! Нуп — он тоже сильная птица драо, и вокруг него множество этих птиц, они сбились в стаю и день ото дня их становится больше и больше. Да, он может теперь спокойно отлучаться из родного гнезда.

* * *

Сколько ни маялись люди, поливая поля, все одно в десятом месяце начался голод. И как раз в десятом месяце пришли солдаты. Они отдали здешним жителям половину своего риса, а сами ели частенько дикие овощи и всякую зелень. Принялись вырубать лес и расчищать землю, помогая деревенским жителям. Два-три дня подряд работали в поле, а потом, тоже на два-три дня, уходили вместе с партизанами к большой дороге — все теперь знали: называется «шоссе номер девятнадцать». Там бойцы и партизаны обстреливали вражеских солдат. Тем временем пришла весть: уезд выделил трем деревням — Конгхоа, Баланг и Конгма — сто корзин риса, а прислал этот рис дядюшка Хо…

Потом пришел приказ: отрядить людей для переноски боеприпасов большой (по-военному — регулярной) армии. И начались в деревне споры — кому идти помогать солдатам дядюшки Хо. Нуп как раз вернулся в Конгхоа из общинного комитета. Он рассудил так: Тун остается и командует партизанами, а двадцать парней и восемь женщин, что будут переносить снаряды, поведет Гип.

Переправясь через року Ба, люди Гипа вошли в лес, там была назначена встреча с солдатами. Чтоб не выдать себя, огней не жгли. Люди стояли в затопленном тьмою лесу и видели лишь тени, двигавшиеся по тропе, — это проходили войска. Мимо проплывали тяжелые стволы больших ружей. Вслед за каждым стволом плыли снаряды — длинные и толстые, точно черные свиньи. Гип то и дело повторял, обращаясь к идущим солдатам, одни и те же слова:

— Братья солдаты, а братья солдаты… Здоровья вам, доброго пути. Вы уж отделайте француза по первое число, чтобы люди бана спокойно работали в поле…

Кончился месяц, пошел второй, а людей, ушедших с Типом нести снаряды, все не было. Деревенский люд все глаза проглядел, высматривал земляков.

Однажды утром вдруг прилетел французский самолет и побросал на лес бомбы. Но когда дым и пыль от взрывов рассеялись, оказалось: пострадали одни лишь камни — несколько скал разнесло на куски. Сам лес стоял невредимый, всюду в положенный срок распустились цветы. Отгремели бомбы. А потом уши людские уловили далекий грохот. Стреляли большие ружья — не французские, нет. Эти били пореже и поуверенней. Гул пальбы разносился по горам. Вся деревня, всполошившись, бросила работу, народ сбился кучками, толковал да прислушивался…

В тот же вечер Нуп с двумя сотнями носильщиков ушел за боеприпасами — солдаты спрятали их на горе Конгтянг. В полночь люди стояли на утопавшем в тумане склоне горы и глядели вниз, там лежала равнина киней. Темная холодная ночь, кругом безмолвие. Вдруг вдали полыхнула зарница. Потом прокатился злобный рокочущий гул, сотрясший до основания одетые лесом горы. Стоявшие рядом с Нупом носильщики схватили его за руки.

— Что, наши штурмуют форт? — тревожно спрашивали они.

— По какой крепости бьют, а, Нуп?

Об этом штурме Нуп еще утром получил сообщение из уезда. Но хранил его в тайне, не сказал никому ни слова. Ну а теперь уж… В небо взвились две ракеты — зеленая и красная. Потом еще две. И еще…

— Эй, земляки! — воскликнул Нуп. — Наши взяли три форта: Тутхюи, Кыуан и Эозио! Вон в той стороне… Видите, горит огонь…

Носильщики зашумели. Потом подняли свой груз и стали спускаться с горы.

А после, что ни день, приходили вести: солдаты взяли форт Даудео… Тхыонган… Уничтожили целый батальон неприятеля на одной из дорог… Нанесли удар по вражеской автоколонне на шоссе номер девятнадцать… Солдаты дядюшки Хо умудрились унести из Тхыонгана даже самые большие ружья…

Дел у Нупа было невпроворот: вовремя отрядить носильщиков, обойти деревни, где оставались французские ружья — пусть сдадут их солдатам, назначить партизан в проводники к проходящим подразделениям. Он не спал ни днем, ни ночью, оброс бородой, подбородок заострился клином, глаза ввалились.

Потом Нупа и Тхе вызвали в уезд, к товарищу Кану. Он сообщил: жители деревни Харо хотят теперь бежать и готовы драться с французом. Наши работники побывали там, не раз говорили с народом. Но вот беда: во всех пяти окрестных деревнях — и в Конгхоа, и в Баланге, и в Дета, и в Конгма, и в Талунге — голод. И положение нисколько не улучшается. Солдаты наши будут продолжать боевые действия, так что доставить сюда рис с равнины, от киней, не удастся. А в деревне Харо ровным счетом четыреста душ. Ну, уйдут они сюда, а есть-то что будут? Кто сможет их прокормить? Но и не уйти им всей деревней тоже нельзя. Как бы дело потом не сорвалось. Француз усилит охрану…

— Что тут можно сделать? — спросил товарищ Кан у Нупа.

Нуп размышлял всю ночь. Ранним утром он дал секретарю парткома такой ответ:

— Конгхоа и Баланг прокормят людей Харо один год. А там они сами расчистят и засеют поля… Дело, само собою, нелегкое, но в Конгхоа теперь много товарищей — осилим…

Секретарь внимательно поглядел на него. Красные от усталости глаза Нупа смотрели твердо и прямо; на лбу, на щеках, прорезались морщины. Кан работал секретарем в уезде Анкхе вот уже три года. Сотрудники его не раз подробнейшим образом докладывали о Нупе. И в глубине души он уважал и ценил этого первого «товарища» из горцев.

Они проговорили о делах до поздней ночи. Наутро Нуп ушел.

Он шел по лесу и любовался игрою солнечных зайчиков в зеленой листве.

…Партячейка заседала всю ночь. Чем дальше, тем горячей становились споры. В общем, все четверо товарищей согласились: деревню Харо надо выручать, пусть уходит от француза. Поначалу, правда, Гип упирался, но где-то к полуночи согласился: да, мол, это правильно. Но по другому вопросу они сойтись не могли: что, если деревне Конгхоа и самой риса не хватит? В Харо-то вон сколько народу… Четыреста душ. Да тут никакого урожая не напасешься! В Баланге и в Конгма с землею получше, у них пода под боком. Только поди знай, захотят ли они поделиться рисом с Харо?.. Нет, видно, придется Конгхоа нести главное бремя. А там и другие деревни помогут… Как же им все теперь прикинуть, рассчитать?..

— Если сумеем сплотиться воедино, сила паше будет расти день ото дня, а сила француза — слабеть. — Эти слова Нупа, казалось, витали еще под крышею дома. — Не сумеем — станем слабеть с каждым днем, тут-то француз и наберет силу. Ну, а на войне чья сила больше, тот и возьмет верх…

Поздняя ночь. Туп — он держал в руке хворостинку — переломил ее надвое, потом на четыре части и бросил их в огонь.

— Остается одно, — сказал он, — нам у себя, в Конгхоа, расчистить и засеять вдвое больше полей. Каждая семья раньше возделывала одно поле, теперь пусть заводит два.

Судили, рядили — и впрямь, другого способа пет. На рассвете все четверо товарищей дали свое согласие. Гип погасил огонь и сказал:

— Каждый лом в деревне пусть возделывает два поля. А нам, товарищи, надо возделать по три.

Старый На глянул на сына, оба они теперь были товарищами. На партийных собраниях Тун по-прежнему называл старика отцом. Но сам старый На обращался к сыну «товарищ Тун».

— Нас в семье, — сказал оп, — только двое. Три поля я беру на себя, три поля возьмет товарищ Тун.

— Вот что, — добавил Сип. — Нуп у нас работает в общине, вечно в делах, то туда идет, то сюда. За его семьей пусть будет два поля…

Нуп, усмехнувшись, покачал головой:

— Нет уж, и у вас четверых в деревне дел по горло, побольше, чем у меня. Так что я тоже возделаю три поля… Только я вот что скажу вам: мы должны работать больше, лучше других, подавать всем пример. Тут возразить нечего. Но мы должны научиться и говорить здорово, чтоб слово пате было правдивым, сильным. Люди должны охотно слушать и понимать, нас, вот тогда все пойдет на лад. Я поговорю с народом на деревенском сходе, а потом вам надо по отдельности обойти деревню, побеседовать с каждой семьей. Мне еще предстоит идти в Баланг, говорить там…

Когда они покончили со своими делами, было уже утро. Бея деревин собралась на площади у общинного дома — еще бы, сам Пуп будет говорить сегодня. А он чувствовал себя куда уверенней прежнего. Ведь в Конгхоа теперь есть четверо товарищей: значит, любое дело, нужное Партии, будет сделано.

* * *

Нуп стоит перед манговым деревом у околицы. Дерево это посадил дядюшка Кланг, отец старого Па, когда мать носила еще Пуна припеленутым за спиной и он только-только начинал, еле стоя на йогах, ковылять следом за нею в ноле. А теперь вой ветви манго распростерлись вширь, накрыв своей тенью чуть не всю деревенскую площадь. Кора его кое-где прогнила, потемнела. Но само дерево стояло несокрушимо. Оно высилось здесь, как древний деревенский старец. Лишь за четырнадцать последних лет сколько видело оно радостей и печалей, тревог и бед девяноста земляков из Конгхоа. Нуп стоит под манговым деревом, и сердце его переполняет любовь к родной деревне и нежность к людям, шедшим за ним все эти четырнадцать лет, претерпевшим столько лишений и тягот, что иногда казалось: еще немного — и всему конец, придется вернуться под иго француза. Но нет, как бы тяжело ни приходилось им, ничто не смогло их согнуть, пересилить, Нуп теперь знает, каковы они, люди Конгхоа.

Он начинает свою речь. Да, разговор сегодня предстоит нелегкий — вчетверо, впятеро трудней прошлых. Шутка ли, Конгхоа должна поделиться рисом и солью с четырьмястами людей Харо, а кто, как не они, приводили француза грабить рис, жечь дома Конгхоа?!

Все молчат. Бот уж чего они никак не ждали. Как, кормить Харо? Нет уж, нет! Ни за что!

Но Нуп продолжает как ни в чем не бывало:

— Да, дядюшка Ой прав. Я и сам не хочу, чтобы Конгхоа и Харо слились в одну деревню. Жить вместе время еще не настало. Сколько еще слов надо сказать людям Харо, чтоб они услышали нас и перестали слушать француза. Нет, пусть пока поживут отдельно. Но нельзя, чтоб они поселились возле форта Хатам. Надо помочь им перебраться сюда, поближе. Подкормим их, научим ставить ловушки и биться с французом…

Старый Ой, нарочито громко ворча, усаживается на землю. Нет, он не желает больше слушать.

— Люди, вот что я скажу! — кричит старик, качая головой. — Нуп жалеет тех, кто держал сторону француза, хочет отдать им свой рис, маниоку. Что же, его воля. А мое сердце не ведает жалости к французским прихвостням, я ничего им не дам. Их ноги шли по тропе впереди француза к нашей деревне, это они, люди Харо, грабили наш рис. Почему же они теперь не приведут француза, не отнимут у нас рис и не набьют себе брюхо? А коль они не идут за рисом, ты, Нуп, хочешь сам отнести им зерно. Что, скажешь, не так? Взгляни на мои глаза, пощупай их пальцем — он весь уйдет в глазницу, так глубоко ввалились они. А все потому, что из месяца в месяц не спал я ночами, таская воду на поле. Нет, слышите, не желаю кормить французских прихвостней. Если вы, земляки, согласны — воля ваша. Только я тогда уйду жить в другую деревню…

Молчание. Нуп понимает, старый Ой в чем-то и прав. Разве все эти месяцы не поливал он свою землю прилежней других стариков? Не спас на своем поле больше риса, чем прочие? Но прав-то он лишь отчасти. А Нуп ведь на то и человек Партии, чтоб правота его была полной. Он должен видеть дальше всех и — это самое главное — донести правоту свою до каждого человека.

— В горах, — говорит он, — много дорог. Добрые дороги ведут на вершины, злые спускаются в пропасти. На вершинах светит солнце, в пропастях кишат ядовитые змеи. Люди Харо издавна только и слышали француза, они не слыхали слов дядюшки Хо. Они шли злою дорогой. Но теперь увидели наконец ядовитых змей и хотят ступить на добрую дорогу. Неужто мы с вами им не поможем?

Старый Па теребит волоски, торчащие из родимого пятна на подбородке.

— Мы, — отвечает он, — должны взять их за руку и вывести на правильный путь.

— Если в одиночку карабкаешься на кручу, — подхватывает Нуп, — остаешься без сил. Взбираясь вдвоем, устаешь, но не слишком. Поднимаешься втроем — усталость и вовсе мала. Когда идешь на француза, все то же самое. Наша деревня Конгхоа одна не смогла устоять, пришлось бежать, прятаться повыше в горах. Потом прибавились Баланг, Дета, Талунг и Конгма, и мы стали воевать много лучше. Теперь вон француз семь дней рыщет вокруг, а рис наш забрать не в силах. Так бот, нынче… нынче прибавились к нам четыреста человек из Харо…

Глаза его блестят, он улыбается:

— Понимаете — четыреста человек! Это же сила. Не сегодня завтра станем бить француза крепче прежнего. Он скоро останется сам-один, слышите, люди?..

— Так-то оно так, — протяжно вздохнул Хоп, — но люди Харо не пойдут за нами. Просто сейчас они голодают, и на словах чего только не наболтают. А пройдет время — вернуться назад к французу.

— И нам еще их кормить! — кричит тетушка Ху. — Да никто и пальцем не шевельнет…

Но Нуп стоит на своем:

— Нет, я уверен, если не пожалеть времени, все объяснить, втолковать нм, они послушают нас. Француз свою злую ложь твердил им из года в год, они и то поверили. А мы станет говорить правду, значит, нам они поверят быстрее… Да, и землю возделывать трудно, очень трудно. Досталось нам с вами — это так. А все потому, что мало нас и сил не хватает. Теперь еще от зари до зари надо будет работать всем миром, чтоб прокормить Харо. Но через год они станут на йоги. Зато ряды наши пополнятся: шутка ли — четыреста человек! И станет нам всем полегче. Так что кормить Харо — все одно, что кормить самих себя…

Старый Ой — он по-прежнему восседает посреди площади — невнятно бормочет:

— У тебя, Нуп, видать, лишнего запасено, ты и давай. А я голода боюсь, не дам ни зернышка.

Все расходятся. Пора идти в поле. Разговоров больше не слышно.

Нуп тоже уходит. У него сегодня дела в Баланге.

* * *

Вернулся он поздно ночью.

Лиеу — она уже спала — вздрогнула и проснулась: чьи там тяжелые шаги на ступеньках? Встала, вышла поглядеть и увидела мужа.

— Ты куда? — спросила она. — Что это ты несешь?

— Рис — землякам из Харо.

— А мне почему не сказал?

Он не нашелся с ответом. Постучал пальцем по ступеньке, помолчал.

— Лиеу… — сказал он наконец негромко, — у нас ведь в доме припасено больше ста корзин риса. Матери и Ха Гу, решил я, хватит тридцати пяти корзин. Так ведь? Отдам-ка остальное людям Харо.

Лиеу оперлась рукой о лесенку.

— И расчищу в этом году три поля, — сказала опа. — И ты — еще одно. Не стану гнать водку, буду класть на алтарь поменьше риса. Сама буду есть клубни май, а маме с Хэ Гу, конечно же, риса хватит…

Пуп взвалил корзину на спину и вместе со старым Па, Сипом и Типом ушел в лес. Нет, никогда не любил и не жалел он жену так, как сейчас. Скоро, почитай, два месяца, как он и вовсе не появлялся дома, даже в глаза но видел своего поля, не срубил ни единого дерева. Рис, который он нес на спине, вырастила Лиеу.

Он вспомнил, как позавчера, возвращаясь из общины, дошел до околицы — глядь: под манговым деревом собрались женщины, Лиеу — она стояла в самой гуще толпы — подняла руку и заговорила:

— Позвольте мне сказать…

Оп быстро свернул на другую тропу. Лиеу ведь раньше была неразговорчива, на людях стыдилась и рот открыть. А теперь вон женщины деревенские выбрали ее над собою главной. Правда, позавчера она впервые говорила перед народом. Вот Нуп и не захотел попасть ей на глаза — смутится еще, оробеет.

На сердце у него было легко и радостно. Он обернулся вдруг и поглядел на созвездие, напоминавшее лодочный руль киней: оно по-прежнему высилось на небе. Как далеко отсюда дядюшка Хо, а вот ведь умудрился наставить и просветить здешний люд, довести его до пути!

Отойдя довольно уже далеко, он неожиданно вспомнил:

— А Тун-то где?

— Он выйдет попозже.

Вскоре появился и Туи с корзиною риса за спиной. Следом шли двое, Хоп и дядюшка Шринг. Туп сумел уломать их.

Еще через два дня шестьдесят земляков из Конгхоа — одни, потом другой, третий — отнесли рис. в Харо. Примеру Конгхоа последовали Баланг и Талунг.

* * *

Деревья на обоих берегах речки Датхоа высокие, зеленые. Вода в речке громко журчит. Тут-то люди Харо и поставили новую свою деревню — пятьдесят с лишним домов. Весь день вокруг снует, суетится народ. Разговоры, смех — точь-в-точь птичье гнездовье поутру. Тут и партизаны из Конгхоа, Баланга, Конгма: эти учат соседей из Харо, как похитрее ставить ловушки и частоколы вокруг новой деревни. Женщины Конгхоа ведут товарок своих из Харо работать в поле. Целых шесть длинных домов в лесу полны риса, что прислали окрестные деревни…

Полмесяца спустя в Харо устроили званый пир, и тамошний люд во всеуслышанье поклялся отныне и во веки веков не враждовать с Конгхоа и вместе бить француза.

Речки полноводнее Датхоа нету в здешней округе. И как ни ярится солнце, она знай себе бежит, не скудея, синяя и прохладная. Нуп стоит на открытом ее берегу — пусть ветер перебирает волосы, треплет набедренную повязку. Много лет назад девяносто человек, стиснув зубы от горя, покидали эту речку, поднимаясь на гору Тьылэй, чтобы и дальше биться с французом. Нынче они вернулись обратно. Нет, их уже не девяносто человек. Куда там! В деревнях Конгхоа, Баланг, Талунг, Дета и Харо более тысячи людей.

Он наклоняется и пьет воду из речки…

* * *

В третьем месяце пришло из провинции письмо — Нупа вызывали на совещание.

— Пойдешь, — сказал ему Тхе, — на Съезд ударников соревнования всей нашей зоны[26].

Нуп никак не мог взять в толк, что за Съезд такой.

— Там, — объяснил ему Тхе, — соберутся ударники со всей зоны и проголосуют: кто лучше всех бьется с врагом, работает в поле и крепит народное единство.

— Тогда, — сказал Нуп, — идти должен дядюшка Па. Кто, как не он, знает доподлинно нашу деревню, каждого земляка — дела их и заслуги. Он расскажет об этом получше меня.

— Нет уж, — засмеялся Тхе, — руководство провинции вызывает тебя, ты и иди. Узнаешь много полезных вещей.

Нуп собрался в дорогу. Женщины принесли и положили ему в корзину два десятка куриных яиц и флягу с медом. Мать дала четыре молодых кукурузных початка и сказала:

— Ты там, сынок, на дороге поглядывай да прислушивайся — как бы чего не вышло…

Все прыснули со смеху.

* * *

Долгий ужасный вой раздирает беззвездную черноту неба. Потом вспыхивает ослепительная зарница. На мгновение люди увидели побледневшие лица друг друга. Грохот взрыва сотряс каменные склоны. И эхо громовыми раскатами прокатилось по горам.

— Гасите огни! Гасите огни! Все спускайтесь к ручью! Живее, живее!

Снова грохнули самые большие ружья (все теперь знали, имя им — «пушки»). Снаряды разорвались где-то за полями. Потом все смолкло. Будет еще залп или нет? Отчего такой долгий перерыв?

Нуп заговорил первым:

— Лупят куда попало. Душу отводят. Злятся на горы, на камни. Сегодня лавиной из камнемета зашибло насмерть да придавило восемь солдат. Вот он и сводит счеты.

Люди потянулись к огромному камню, лежавшему у самого ручья. Уселись на камне кружком, Нуп — посередине, и стали слушать его дальше.

…Француз недавно проиграл большое сражение на севере Тэйнгуена. И решил теперь отыграться, нанести удар по здешним партизанам. Тхе сказал: француз двинул сюда два полка — это большая сила. Он пойдет по разным дорогам: спустится к фортам Томанг, Мангзианг, войдет в форты Сахуонг, Муинюнг, поднимется к фортам Хатам, Катунг, пустит семьдесят машин и перекроет дорогу на Нгазио. Француз подтянул двадцать пушек и непрерывно обстреливает склоны Тьылэй, чаще всего снаряды падают на полях Конгхоа. Карательная операция длится уже двадцатый день. Тун — он командует партизанами — провел восемь боев, защищая поля. Враг потерял двадцать солдат, но не смог захватить ни единого зернышка риса. Здорово дрались партизаны Баланга, Талунга, Дета, Конгма и Харо, они действовали вместе с бойцами шестьдесят восьмого подразделения территориальных войск…

Нуп вернулся со Съезда ударников в самый разгар карательной операции. Днем он руководил боевыми действиями, а по ночам обходил деревни, рассказывал землякам о Съезде ударников.

Нынче ночью он говорит о Съезде в родной своей деревне Конгхоа. Весь народ — парии и девушки, стар и мал — сидел вокруг. Купа малых звезд светилась в глубине ручья, точно россыпь жемчужин, оброненных женщинами бана. В непроглядной черноте ночи здесь, посреди леса Тьылэй, Пун вспоминал электрические лампочки, светившие на Съезде ударников. Он волновался, словно глаза его снова видели почтенного секретаря Провинциального комитета Партии, а в ушах звучали голоса ударников — киней и горцев, женщин и мужчин, стариков и совсем еще молодых людей, каждый из них — в свой черед — говорит о том, как воевал он с французом, работал в поле, крепил всенародное единство и дружбу. Пальцы Нупа, державшего в руках винтовку, стиснули скобу спускового механизма. Он делился с земляками теми чувствами, что полыхали в душе его, словно жаркий костер. Партия наша теперь сильна и могуча. По всей стране люди здорово бьют француза, и нет им числа. Он рассказал о брате Фыоке, который подплыл по морю к французской лодке, поднырнул под нее, перерезал привязь и тайком увел к своим, Фыок не побоялся рыб, огромных, как дом, не испугался смерти — за Партию не жалко отдать и жизнь. Рассказал о молодом парне по имени Ле Нгиеп — сколько бы мин ни поставил француз, Ле Нгиеп обезвреживал все до единой; схватить его враги так и не смогли, потому что был он проворен, как белка. Партия скажет: иди туда-то, и тотчас он на месте, слух его всегда открыт для партийного слова, как для родительских наставлений…

Самому Нупу тоже присвоили звание ударника, и он рассказал там во всеуслышание, как его деревня Конгхоа воюет с французом, выращивает рис, сплачивает свои ряды и крепит единство с соседями. А когда он закончил свой рассказ, собравшиеся на Съезд ударники подбежали к нему, подняли его на плечи и понесли по всему огромному дому. Вот радости-то было! Сам секретарь Провинциального комитета Партии встал и сказал: «Ну, французам и за сто лет не одолеть товарища Нупа и деревню Конгхоа!»

Земляки, слушавшие Нупа, обрадовались, повскакивали с мест.

— Верно! — кричали они. — Верно!

Старый Па обнял и расцеловал Нупа. Гип заиграл на своем торынге. А сестрица Зу запела, и все стали выкрикивать «е-е!.. е е!» в лад песне:

Мы — словно тысяча птиц,

Птицы драо и птицы линг,

Всюду у нас друзья,

Братья, поднимемся еще выше!..

Эхо разносило песню по горам. И грохот французских пушек не мог заглушить ее.

Закончив свой рассказ, Нуп велел зажечь костерок, заслонить его со всех сторон одеялами и сдвинуться потеснее. Потом развернул подарки и награды, полученные на Съезде, и показал землякам: фотографию дядюшки Хо — он с мотыгою на плече шел работать в поле; шелковый костюм дядюшки Хо; знамя с вышитыми на нем буквами; орден Воина первой степени и орден Сопротивления первой степени — это были награды Нупа; орден Воина первой степени и Почетная грамота от командования Народной армии Вьетнама — боевые награды деревни Конгхоа. И еще одна награда Нупа: за плечом у него висело новехонькое короткое ружье — карабин.

Люди отмыли руки дочиста — всем хотелось потрогать, подержать каждую вещь. Они не сводили глаз с дядюшки Хо, шагавшего в поле, разглядывали костюм с его плеча… Глядели, смотрели до полуночи, никак не могли наглядеться.

Тун пожирал глазами карабин. Нуп засмеялся и протянул его Туну — бери, на время, конечно. Назавтра пуля из этого карабина поразила насмерть вражеского солдата.

Три ночи подряд в Конгхоа проходили собрания. Народ услыхал о соревновании, и каждый пожелал в нем участвовать. Вот об этом-то соревновании судили и рядили целых три ночи. А потом еще четыре дня кряду француз пытался вклиниться между Конгхоа и Балангом. Партизаны заступили ему путь, дрались день и ночь и зажали его в кольцо — долго не мог француз пробиться ни вперед, ни назад. После этого сражения земляки всей деревней назвали Туна лучшим ударником боевого соревнования.

* * *

Удаляющийся рев самолета тонет в шелесте и гуле — это тысячи, десятки тысяч деревьев в лесу на горе Тьылэй ведут немолчный свой разговор. Край неба все еще объят пламенем: горит трава и тростник на холмах — француз забросал их зажигательными бомбами. Перестрелка умолкла. Француз бежал с поля боя.

Посреди ноля лежит на спине Туп. Глаза его закрыты, кажется, он крепко спит; рука его сжимает стебель молодой кукурузы. Со стебля свисает надломленный ветром початок, тонкие длинные волокна, выбившиеся из-под зеленой обертки початка, коричневыми прядями рассыпались по лбу Туна. При первом взгляде чудится, будто это волосы Тупа. На животе у пего, рядом с патронташем, видна не запекшаяся еще струйка крови.

Смерть настигла его здесь, на поле, на исходе тридцатого дня боев с карателями. Вокруг убитого стоят Нуп, Гип, Сип, сестрицы Зу, Мэй и Лам. Все молчат. Еще в полдень на их глазах Туп застрелил возле этого поля троих солдат. И вот он лежит здесь. Нуп глядит на него: он похож на спящего ребенка — набегался, притомился и спит. Нет, Нуп не верит, что Туи мертв.

Из губы Нупа, наверно давно уже, сочится кровь. Он садится и смахивает со лба Туна волоски кукурузы. Ах, как хочется, чтобы Туп открыл глаза. Глянуть бы еще разок в темно-карие эти глаза, точь-в-точь такие были в молодости и у Нупа. Но нет, глаза Тупа закрыты, и он никогда больше их не откроет. Нуп не в силах сдержать слезы. Он берет Туна за руку, а слезы все текут…

Гип, стерев ладонью слезы, спрашивает:

— Как же ночью-то, Нуп?.. Все состоится?

— Да, проведем, как намечали.

— А Туна когда похороним?

— Вечером.

На эту ночь назначено праздничное собрание — прием в Партию трех товарищей из Конгхоа, Са из Баланга и Кхипа из Дета.

Вдруг все расступаются. Идет старый Па. Он вел назад в деревню народ из укрытий. Когда старику сказали о смерти сына, ноги у него отказали, перестал слушаться язык; он застыл столбом посреди дороги, потом шагнул раз, другой и рухнул наземь. Когда он очнулся, партизаны привели его сюда.

На облысевшей голове дядюшки Па дыбятся редкие волосы. Глубоко запавшие глаза его красны. Нет, он не плачет. Он стоит и глядит на сына. Не может быть, это вовсе не Тун лежит здесь. Это он сам, старый Па, улегся на землю и сладко спит — умаялся, всю ночь таскал воду на поле…

…Потом уже, ночью, во время собрания, Нуп думает: а ведь нас теперь здесь девятеро, девять товарищей из бана — старых партийцев и новых. Земляки, вступающие в Партию, дают клятву, имя Туна у всех на устах.

Да, Туп погиб, но партячейка Нупа все равно выросла вдвое, а сильнее стала вчетверо.

* * *

После боев с карателями Нупа перевели на повое место: его назначили работать в уездный комитет. Уезд отозвал Са из Баланга и направил на учебу куда-то в предгорье. А в Баланг вместо него прислали нового товарища — брата Тхе. Партизанским отрядом Конгхоа теперь командовал Гип. Старого Па взяли работать в общинный комитет. Нуп редко когда выбирался в свою деревню. Сейчас он все больше связан был делами с Део, Демо и Конгзиангом, убеждал тамошний люд, чтоб оружие, полученное от француза, отдавали нашим бойцам. За два месяца он подыскал в Део верного человека, звали его Хэ До. С его помощью Нуп постепенно прибрал к рукам деревенского старосту. Каждую ночь он пробирался в Део и объяснял Хэ До, как сколотить партизанский отряд. А старосте растолковывал: лучше всего, мол, побросать французские ружья в ручей, пусть ржавчина их потравит; увидит француз: люди здешние с оружием обращаться не могут, перестанет всучивать им ружья и оставит в покое…

Однажды ночью Нуп возвращался из Део в уезд. Дошел до реки Ба и видит: на другом берегу полно народу. Кто такие? Они расхаживали по берегу и вроде толковали о чем-то. Потом начали переправляться через реку. Нуп отбежал к ближайшему дереву и спрятался, присев за стволом. Па днях в уезде было собрание, и там говорили, что скоро должны подойти бойцы регулярных частей. Уж не они ли?

Тускло светили звезды. Нуп выглянул из-за дерева: да, так и есть! Это регулярные части, никакие тебе не местные войска! Вон пушки огромные. И сколько же их! Он выбежал на берег. Солдаты, проходя мимо, здоровались с ним. Пуп внимательно разглядывал каждого. Вдруг один из солдат спросил:

Вы ли это, товарищ Нуп? Потом вышил из строя и пожал ому руку. — Небось не узнаете?

Оп обеими руками стиснул горячую ладонь солдата. Смотрел, приглядывался, но вспомнить не мог.

— Да Нгуен… Нгуен я! Из отряда товарища Зунга…

— А-а!..

Солдат потряс его руку:

— Ну, ладно, мне надо идти… В ближайшие дни увидимся. Да, как там Тун, вырос, наверно?

Нуп не успел и ответить. Нгуен догнал товарищей и занял свое место в строю. А солдаты все шли и шли, и не было им числа, как звездам на небе…

Он одним духом прошел весь путь до уезда. И на другой же день принял под свое начало собравшихся в помощь войску носильщиков. С карабином через плечо он шел впереди людей с горы на гору, из ближнего леса — в дальний. Радостный день недалек! Теперь сколько ни есть впереди дорог — все пройдем до единой.

* * *

Радостный день наступил весною. Разбив француза в Конгтуме, солдаты дядюшки Хо очистили от врага огромное плоскогорье; ежели мерять по пауке, в ширину да в длину, занимало оно четырнадцать тысяч квадратных километров. Свобода могучим шквалом двигалась с севера на юг, и всюду, куда докатилась опа, распускались весенние цветы. В одно прекрасное утро зацвели они и на горе Тьылэй. Белые, красные, вписались они в бескрайнее зеленое полотнище леса, точь-в-точь лучистые цветки, вытканные руками искусниц народа бана на длинном синем кушаке. Земля Нупа оказалась на самой границе между областями освобожденными и остававшимися еще под французом. Солдаты дядюшки Хо расположились в деревнях Конгхоа, Баланг, Талунг — почитай, по всей горе, стояли во всех лесах. Партизаны под началом Нупа за сутки повыдергивали отравленные шипы и колья, чтобы бойцы без помех готовились нанести удар по дороге помер девятнадцать. Мать Нупа выбрали главной над женщинами, что ухаживали за ранеными. Лиеу руководила людьми, работавшими в поле. Ночью Нупу было не до сна, в полдень не до еды. Прошел без малого месяц — луна из ущербной сделалась полной и снова пошла на убыль, — а он ни разу не видел Лиеу, не повидался с матерью. Только однажды, повстречав мимоходом Гипа, узнал: Лиеу стала ударницей на полевых работах, а мать отличилась, выхаживая раненых бойцов. Нуп выслушал новость и только улыбнулся. Ах, как хотелось ему увидеться с Лиеу. Но домой возвращаться некогда, надо идти, его ждут дела…

В пятом месяце, когда народ собирался отпраздновать день рождения дядюшки Хо, пришла великая весть: бойцы и народ — кини с горцами вместе — неподалеку от гор Вьетбака взяли важную крепость Дьенбьенфу, захвачено в плен десять тысяч французских солдат. Не успели отпраздновать эту победу, в шестом месяце наши войска взяли Апкхе, захватили двести двадцать девять автомашин, двенадцать тяжелых пушек…

В тот вечер по всей дороге номер девятнадцать умолкли выстрелы. В полночь Нуп повел носильщиков за грузом оружия и боеприпасов. Все двести двадцать девять машин стояли у дороги и светили своими фонарями. Леса и горы затопил ослепительный свет. Вереницы людей приходили, уходили обратно. Народу на дороге номер девятнадцать здесь, посреди леса, было побольше, чем на улицах Анкхе. А сама дорога, извиваясь, точно исполинская красная змея, убегала ввысь по склонам на Мангзианг, Сахуонг. По обе стороны от нее стояли высоченные деревья. Нуп шагал прямо по середине дорожного полотна, разглядывал деревья, машины. Уши его от шума совсем оглохли. Впервые в жизни вот так свободно шел он по большой дороге… И вдруг сама собой пришла на ум ему мысль: надо бы перенести деревню Конгхоа прямо сюда, к самой дороге. Земля здесь жирная, плодородная. Вот где разбить бы поля — большие, просторные! А еще бы лучше — все окрестные деревни перебрались сюда. Веселые зеленые поля протянулись бы вдаль по обе стороны дороги…

— Нуп! Эй, товарищ Нуп!.. Привет товарищу Нупу!

Сам он как раз забрался в одну из машин — надо же все разглядеть. Обернувшись, он стал всматриваться в идущих мимо. А по дороге валом валят солдаты, носильщики — кини и горцы, ну прямо река в половодье. И все машут ему шлемами, шляпами.

— Нгуен, это ты? — закричал Нуп. — Товарищ Нгуен!..

— Никакой я не Нгуен! Вспомните, мы встречались на Съезд ударников… Доброго вам здоровья, товарищ Нуп!

Он до того обрадовался, позабыл даже ответить. Слезы вдруг хлынули у него из глаз…

Вскоре француза окружили в Плейку, Теорео, Банметхуоте — окружили и разгромили. Отныне леса и горы Нупа были свободны. Но дальше к югу, на землях седангов, еде и зиарай все еще сидел француз. Солдаты дядюшки Хо с боями шли на юг. А следом за ними шел со своими носильщиками Нуп.

IV

Ты завтра уходишь,

На дороге два крутых спуска.

Жаль, мы с подругами

Увидим только твои следы,

Но не увидим тебя.

Мы будем ждать

твоего возвращенья,

Чтобы встретить тебя…

Голоса женщин чисты и прозрачны, точно звуки ручья, журчащего меж камнями. Они поют, положив головы друг дружке на плечо, но глаза их, устремленные на Пупа и Тхе, застилают слезы. У Гипа — он сидит рядом и дудит в свой рожок дингнам — заплетается язык, путаются пальцы — небывалое прежде дело; слезы бегут по его щекам, стекают на рожок…

Пуп сидит и слушает музыку Гипа. Сколько мыслей теснится в его голове. Рядом стоит Хэ Ру, одну руку он засунул себе в рот, другая лежит на плече у отца. Он озирается и видит: все вокруг, и даже как будто отец, плачут. Нет, Хэ Ру ничего не может понять, блестящие глаза его от удивления становятся совсем круглыми.

Пуп сидит неподвижно. Ладонь Хэ Ру, маленькая, прохладная, лежит на его плече; пальцы, мягко касаясь кожи, двинулись вдоль плеча, и вот уже рука сына обнимает его за шею. Нет, сдержать свои чувства он больше не в силах. Слезы бегут по щекам. «Хэ Ру, сынок, осиротел ты, остался без мамы. Ты еще мал совсем и этого понять не можешь. Мы схоронили ее вон там, под сосной, на берегу ручья. Успокоилась, бедная, заснула навек. Ты вырастешь и со временем забудешь ее лицо…» Он обнимает сына, прижимает его к себе. Хэ Ру, не понимая ничего, прячет лицо на груди у отца и застывает молча.

…Лиеу умерла шесть дней назад. Лишь три дня проболела она. Тхе обежал, как говорится, все дороги, из уезда прислали нужные лекарства. Но ничего не помогло. Сам Пун был в отлучке, ходил по деревням, уговаривая народ сдавать ружья солдатам дядюшки Хо. Когда он вернулся, Лису говорить уже не могла. Она взяла только его за руку, из глаз ее полились слезы; потом он увидел: она уже не дышит.

Мать не плакала. Она, не вставая, пролежала два дня…

…Кто это вонзает острое лезвие прямо в сердце Нупа?

Ах, какая боль! Ее не опишешь словами. Лиеу, почему не захотела ты больше жить на свете? Спокойная гладь ручья Тхиом никогда уж не увидит тебя, как бывало прежде, когда ты, возвращаясь с поля, смотрелась в пего. Птицы лесные не услышат твоих песен. Месяц назад, когда только-только еще наступил мир, Тхе спросил Нупа: «Слушай, как ты считаешь, Лиеу могла бы уже стать товарищем?» Пуп и сам подумывал об этом. Через месяц-другой, решил он, когда растолкую ей все про Партию, сам поставлю в уезде этот вопрос.

Он знал: Лиеу ненавидит француза, но она неразговорчива и потому не распространялась об этом. Скромная, добрая Лиеу — лучше ее не было женщины в деревне. Проворная, как белка, взбиралась она на деревья обрубить ветки, валила стволы. А когда поздним вечером возвращалась домой, Пуп брал ее за руки и видел: все они в кровоподтеках и ссадинах. Но она знай себе смеялась. Пригожая, добрая жена моя, спишь ты теперь в земле…

Через два дня после смерти Лиеу Тхе вернулся в деревню с бумагой для Нупа. Но Нуп — грамоте-то он не научился — протянул письмо обратно: мол, прочитай, пожалуйста. Тхе почему-то замешкался.

— Читай, читай, — сказал Нуп. — Это ведь партийное письмо, чего ты тянешь?

Тхе стал читать. Партия, говорилось в письме, вызывает Нупа, чтобы он вместе с другими переехал на Север[27]. Там он будет работать, создавать сильную армию, а после всеобщих выборов вернется домой. Мать Нупа стояла рядом и все слышала. Молча глядела она на сына. Бедная мама, волосы ее совсем поседели. С каждым днем она, казалось, становилась все ниже, спина согнулась, сгорбилась. После смерти Лиеу ноги у нее совсем отказали, потом она стала ходить потихоньку, опираясь на палку. А теперь вот Пуп уезжает, и Хэ Ру едет вместе с ним. Как она будет жить здесь одна? Раньше хоть в здешних лесах и горах свирепствовал один француз, а нынче вон объявились и американец, и Зьем[28]. Как же пойдут дела в деревне без Нупа? Кто поднимет народ на врага? Нуп проворочался всю ночь с боку на бок — сна ни в одном глазу. Где-то высоко в небе, усеянном звездами, кричала птица пороток. Пуп встал, взял корзину, сложил в нее одежду — свою и сына. Мать, оказалось, встала еще раньше.

— Ты и вправду уедешь, Нуп? — спросила она.

Пуп не знал, что и ответить. Мать присела у огня. С тех пор как умерла Лиеу, она ни разу больше не плакала. Пун сел рядом с нею.

— Мама, — сказал он, — мне ведь и дома оставаться никак нельзя. Останусь весь век наш ни вам, ни мне, ни Хэ Гу житья не будет. Вспомните, Лиеу-то, бедная, светлых дней, можно сказать, и не видела. Проклятый Зьем с американцем будут еще хуже француза. Если мы с товарищами не поедем учиться к дядюшке Хо, не укрепим свои силы, враги вовек не уйдут с нашей земли.

Мать не сказала ему ни слова. Она сидела спокойно, не плакала. Седые волосы падали на ее изборожденный морщинами лоб. Нуп придвинулся к ней поближе.

— Мама, когда я уйду, соседи присмотрят за вами…

Она молчала по-прежнему. Нет, и про то, о чем говорил Нуп, речи не заводила. Вот уж который день молчала, не проронила ни слова.

Но тут она вдруг взяла хворостину и, помешав угли в очаге, сказала:

— Захвати, сыпок, не забудь, флягу с медом для дядюшки Хо…

…И вот сегодня все собрались в общинном доме проводить Нупа и Тхе. Завтра рано утром они уходят. Нупу так много хочется сказать землякам, но он не знает, с чего начать. То же самое происходит и с Тхе. Нуп смотрит вокруг: да, все они здесь — и Гип, и дядюшка Па, Сии, Зу, дядюшка Шунг, дядюшка Шринг… Са из Баланга и Кхип из Дета тоже пришли на проводы. Нуп снова обводит взглядом всех своих земляков. Огонь полыхает, то высвечивая знакомые лица, то отбрасывая их назад в темноту. Вот он выхватывает из мрака кудрявые волосы Гипа, угловатый подбородок и блестящие глаза старого Па, крепкие черные руки Кхипа, его добрые глаза… Чего только не было за эти десять лет! Люди бана ели пепел вместо соли, вместо одежды носили кору дерева кэдон… Француз изо всех сил старался втоптать их в грязь. Но ни один из них не упал, не погряз в трясине. Каждый, кого ни возьми, стоит упрямо и твердо.

Вон у старого Па спина не согнулась, не сгорбилась. С той поры, как погиб Тун, он каждый год возделывает три поля — лучших во всей деревне, и работает в общинном комитете. Дядюшка Шунг теперь тоже «товарищ»; он почти совсем не молится, зато по-прежнему рассказывает молодежи старинные предания. И каждые десять или пятнадцать дней повторяет он снова историю о чудесном мече богатыря Ту. Нет, слушатели у него не переводятся, их день ото дня становится все больше и больше. Но теперь всякий раз, изложив саму историю, он затягивается из своей трубки, долго, со вкусом выпускает клубы густого пряного дыма и говорит не спеша: «Слушайте, земляки, клинок чудесного меча найден и снова соединен с рукоятью. А ведомо ли вам, что такое меч славного Ту? Знайте же: это — СПЛОЧЕНИЕ! Люди из племени кинь сплотились воедино с горцами, вся страна как один человек. Раньше никто не мог найти клинок меча и соединить его с рукоятью. Теперь это сделали Партия, дядюшка Хо…»

Нуп смотрит на Са. Вот ведь как. Са проучился внизу, на равнине у киней, восемь месяцев, стал важным работником: пишет, читает бумаги, а сейчас учит детей в общинной школе… Да, считай, весь народ бана поднялся, расправил плечи — весь, до единого человека. Поднялись люди из племени еде, зиарай, кинь, мнонг… Наверно, нет уголка, где бы не поднялся народ. И если Нуп покинет горы и леса Тэйнгуена, вместо него встанут сотни, тысячи земляков.

— Послушай, брат Нуп, ты уезжаешь в Ханой. Уж там-то наверняка ты встретишь дядюшку Хо. Не говори ему, что мы, люди Конгхоа, плакали сегодня. Просто нам очень жаль расставаться с тобою и с Тхе. Вроде бы сердцу и не хотелось плакать, да вот глаза подвели. Скажи, пожалуйста, дядюшке Хо: люди Конгхоа желают вам здоровья, могучего, как леса и горы, нескончаемого, как ручьи и реки. И еще передай: народ бана научился есть пепел вместо соли, надевать кору вместо платья, научился распалять гнев камней и гор и обрушивать их на француза. Так что ни проклятому Зьему, ни американцу не осилить народ бана.

2 декабря 1955 г.

Мариан Ткачев

«Революцией мобилизованный и призванный…»

Если по-настоящему дружишь с человеком, невольно забываешь, когда и как познакомился с ним. Кажется: знал его всегда, всю жизнь. И не возьмись я за это вступление к прозе Нгуен Нгока, наверное, так и не вспомнил бы, как двадцать пять лет назад, зимой 1957 года, приехала в Москву первая делегация писателей Вьетнама. В составе ее был и Нгуен Нгок, совсем еще тогда молодой — в сентябре он отметил свое двадцатипятилетие. Именно с Нгоком особенно быстро нашел я в тот раз общий язык. Может быть, потому, что мы оказались почти ровесниками, а возможно, и оттого, что я успел к тому времени прочитать его роман «Земля поднимается», который увлек меня необычностью характеров и событий, красотой и величием лесов Тэйнгуена — плоскогорья на юге Центрального Вьетнама, где происходило действие романа, — и такой непривычной для прозы распевной интонацией народного сказа.

За книгу эту — она вышла в 1956 году — Нгок получил первую премию Ассоциации культуры. Но о лауреатстве своем он даже не заговаривал. Нгок вообще не любит говорить о себе. Рассказал только, как на едином дыхании, с утра до ночи не отрываясь от рукописи, писал роман на творческом семинаре — его проводило в конце пятьдесят пятого армейское Управление культуры. Нгок был тогда, да и долго еще потом оставался офицером Народной армии. Во время той, закончившейся в 1954 году войны с колонизаторами родился у Нгока замысел его первой книги о людях, вместе с которыми он жил и сражался. Это они пели ему у ночных костров свои древние песни, делились немудреной и скудной едой; они вынесли его, раненного при штурме французского форта, из-под вражеского огня. У многих персонажей романа есть реальные прототипы, был он и у главного героя — Нупа. Нгок мало что изменил в его судьбе, не поменял и имени. Потом мне и самому удалось повидать Нупа — в Ханое, на сессии Национального собрания, депутатом которого он стал.

А роман, как это бывает всегда с хорошими книгами, живет своей самостоятельной жизнью. В 1978 году вышло седьмое его издание; сейчас, как я слышал, готовится еще одно — для школьных библиотек. Его перевели и издали во многих странах.

Говорят, в литературе, как и на сцене, главное — дебют. Но сколько их было, шумных дебютов, не подкрепленных дальнейшим творчеством и забытых! Нгуен Нгок подтвердил свою литературную репутацию второй книгой, изданной через пять лет. Маленький томик — семь мастерски написанных рассказов: один воспоминания о Тэйнгуене, остальные шесть о Севере, почти все снова о горцах, только теперь герои рассказов Нгока — выходцы из народностей мео, тай… Писал он их не в тиши кабинета, довольно долго командовал Нгок ротой, охраняя горные селения и троны от контрабандистов и диверсантов. Работал урывками. Но такова уж особенность его таланта — рассказы кажутся отшлифованными с терпением и усидчивостью ювелира. Бак умело найдены верные тона и краски, как точно написаны характеры! Нгок показал себя мастером лирической прозы. Он выработал свой особенный стиль, в котором мягкость, поэтичность акварели соседствует со скупой точностью графического штриха. Теперь уже прозу его не спутаешь ни с чьей другой…

Я убедился в этом несколько лет спустя, читая рассказ «Лес сану», изданный на Юге и подписанный незнакомым именем Нгуен Чунг Тхань. Авторская манера, стиль казались удивительно знакомыми. Вскоре друзья в Ханое рассеяли мое недоумение: имя Нгуен Чунг Тхань было псевдонимом Нгуен Нгока, ушедшего в 1962 году сражаться на Юг. Он прошел по знаменитой «троне Хо Ши Мина» в Долгих горах — Чыонгшоне. В их группе был еще один писатель — Нгуен Тхи. Нгок остался в горах Центрального Вьетнама, пункт назначения Нгуен Тхи находился южнее. Больше им встретиться не довелось: Нгуен Тхи погиб в бою.

Равнина была оккупирована американцами и войсками сайгонского режима. В горах Нгок сколачивает партизанские отряды, помогает создавать новую, народную власть. Когда военная ситуация менялась, освободительные силы спускались на равнину. В 1966–1967 гг. Нгок не только армейский командир — одновременно он возглавляет и партийную ячейку одной из сельских общин неподалеку от его родного города Дананга, решает вопросы хозяйственные, житейские. В 1968 году он возвращается в горы. Но уже в шестьдесят девятом Нгок снова на равнине. Трудные это были годы, трудные и опасные. Регулярные бои, набеги карателей; сидение в непролазных чащобах, ночевки в пещерах, долгие дни в тайных укрытиях; скудный рацион риса — далеко не всегда, считанные сигареты, порой и считанные патроны. Борьба с людскими предрассудками и предубеждениями, с усталостью и болезнями… И все это время на дне вещмешка заветные блокноты, редкие скупые записи — иной раз за целую неделю всего две-три строчки. Так рождались рассказы и очерки, новый роман «Земля Куанг»… И это были отличные рассказы и по-настоящему интересный роман. Нгуен Нгок, точнее, Нгуен Чунг Тхань, получает за свою прозу премию Национального фронта освобождения. Но премия премией, главное — успех у читателя, такой же бесспорный, как и раньше. Произведения Нгуен Чунг Тханя включаются в антологии и сборники, издающиеся на Севере и на Юге, выходят отдельными книжками.

С конца 1969 года в военной и политической ситуации на Юге происходят существенные перемены. Появляются освобожденные районы, где, кроме всего прочего, налаживается и издательская работа — начинают выходить газеты, журналы и книги. Но Нгок по-прежнему остается в самой гуще народной войны, он участвует в боевых действиях и планировании операций… В 1974 году тяжелая болезнь надолго отрывает его от товарищей-однополчан, от литературного труда. Но он не мыслит себя, самого существования своего без борьбы, без новых, уже рожденных в замыслах и набросках книг. К усилиям врачей, лечивших его, прибавилась неиссякаемая воля к жизни, стремление во что бы то ни стало поскорее вернуться в строй. И вопреки неблагоприятным поначалу медицинским прогнозам он добивается своего. Да и могло ли быть иначе? Ведь уже близилась победа — победа всенародная и его личная, выстраданная и добытая в бою. Нгуен Нгок участвует в освобождении Дананга, Нячанга, Вунгтау. А тридцатого апреля 1975 года вместе с передовыми отрядами Освободительных войск входит на улицы Сайгона…

В том же году Нгок возвращается в Ханой. Снова поселяется он в небольшой комнате в здании редакции журнала «Ван нге куан дой» («Литература и искусство армии»), где жили многие военные писатели, и сразу активно включается в работу журнала Его избирают заместителем генерального секретаря Союза писателей Вьетнама; в течение нескольких лет возглавляет он партийную организацию Союза. Избирался он и депутатом Национального собрания VI созыва, выборы которого проходили в 1975 году, вскоре после объединения страны. В составе писательских делегаций Нгок часто выезжает за рубеж, принимает участие во встречах секретарей союзов писателей социалистических стран. В 1979 году в Анголе на конференции писателей стран Азии и Африки Нгуен Нгоку — в знак признания его заслуг в литературной и общественной деятельности — была вручена международная премия «Лотос».

Так уж сложились обстоятельства, и таков темперамент Нгока, для которого любое начинание — в масштабах ли всей страны или в рамках «местных» — это свое, кровное и неотложное дело. А писать, как и прежде, удается урывками, чаще всего по ночам. На рабочем столе — его рукописи второй и третьей части романа «Земля Куанг». Теперь, когда на описанные в книге события можно взглянуть, как говорят критики, «с временной дистанции», многое видится и понимается по-иному, объемней и глубже, и то, что казалось уже завершенным, требует нового осмысления, новых поворотов и слов. Тем не менее работа близится к концу. И все чаще заглядывает Нгок в тетради с «заготовками» для новой книги. Записи — по военной привычке — сделаны кратко, чуть ли не шифром, но за ними — горизонты большого романа, десятки человеческих судеб (повествование охватит годы войны и наступившего следом за нею мира), и прежде, чем книгу раскроет читатель, все эти сложные, переплетающиеся жизни суждено прожить, пережить и осмыслить их творцу Нгуен Нгоку…

Я говорил о мире, пришедшем в семьдесят пятом на землю Вьетнама. Но четыре года спустя на многострадальной вьетнамской земле снова вспыхнул огонь войны, на этот раз на северной ее границе. Нгок, как и другие писатели, выехал в пограничные провинции, где шли бои. Чуть позже довелось побывать на границе и мне. Глядя на взворванные больницы и школы, сожженные библиотеки и жилые дома, разрушенные мосты и дороги, срубленные телеграфные столбы, ограбленные деревни, читая надписи на могилах детей, стариков, женщин, разговаривая с вьетнамскими солдатами и ополченцами, я вспоминал слова из очерка Нгуен Нгока, написанного десятью годами раньше, во времена боев с американцами: «Народ наш родился и вырос на этой земле, где тысячелетиями… не затухало пламя войны. Сквозь сумеречную пелену былого видятся нам образы наших пращуров десятки, сотни поколений, и каждое с оружием в руках, ведь им приходилось снова и снова подниматься на долгую жестокую борьбу, чтоб отстоять жизнь на этой земле и свое право на существование». Да, Нгок прекрасно знает историю своей страны, помнит, сколько раз вторгались в ее пределы орды завоевателей из Поднебесной империи. И вполне понятна та гордость, с которой говорит он об отваге и мужестве предков, не только отстоявших свою землю, но и сохранивших самобытность культуры и свои родной язык. Для Нгока история — вовсе не отъединенная от нас «даль времен». Героика прошлого и настоящего слиты воедино, они — начало того пути, по которому сегодня народ Вьетнама уверенно шагает в будущее.

Выступая в преддверии недавно закончившегося V съезда Коммунистической партии Вьетнама на страницах журнала «Ван хаук» («Литература»), он подчеркивал: применительно к литературе значимость пятилетия, прошедшего между IV и V съездами КПВ. состоит в том, что вьетнамским писателям в их лучших произведениях удалось уловить и отобразить новую, динамично меняющуюся жизненную реальность, постигнуть ее масштабы и глубину и, главное, тенденции ее развития. Писатели лучше поняли самих себя, свои возможности и задачи, поверили в свои силы…

* * *

В последние годы Нгуен Нгок часто приезжал в Советский Союз. Был слушателем специальных курсов при Академии общественных наук. Я не раз виделся с ним. На столе у него всегда лежала стопка книг: переводы прозы Пушкина, романов Маркеса, Карпентьера, Астуриаса… «Восполняю пробелы, — улыбаясь говорил он. — Дома, бывает, читать некогда…» Он жадно расспрашивал своих московских друзей литераторов о новинках нашей прозы, последних журнальных публикациях.

Я очень люблю Нгуен Нгока и его книги и надеюсь, познакомившись с ними, наши читатели тоже обретут в его лице умного, доброго собеседника и верного друга.

Мариан Ткачев

май 1982 года

БИБЛИОТЕКА ВЬЕТНАМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

БИБЛИОТЕКА ВЬЕТНАМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

В. А. Сластененко

Н. Т. Федоренко

П. И. Никулин

А. А. Клышко

Т. П. Редько

М. Н. Ткачев

И. П. Зимонина

НГУЕН НГОК

СТРАНА ПОДНИМАЕТСЯ

Роман

РАССКАЗЫ

♦

НГУЕН МИНЬ ТЯУ

ВЫЖЖЕННЫЙ КРАЙ

Роман

Перевод с вьетнамского

МОСКВА «РАДУГА» 1983

Редактор Е. РУДЕНКО

Нгуен Нгок, Нгуен Минь Тяу

Н 37 Страна поднимается. Выжженный край: Романы / Пер. с вьет. Предисл. М. Ткачева и Нгуен Динь Тхи. — М.: Радуга, 1983. — 511 с. — (Библиотека вьетнамской литературы)

И (Вьет)

Эти романы, написанные один в 1955, другой в 1977 г., объединяет тема борьбы вьетнамского народа против иноземных захватчиков. Оба произведения отличает не просто показ народного героизма и самопожертвования, но и глубокое проникновение в судьбы людей, их сложные, меняющиеся в годину испытаний характеры.

В книгу вошли также рассказы Нгуен Нгока.

© Составление, предисловие и перевод на русский язык, кроме обозначенного в содержании знаком *, издательство «Радуга», 1983

Н 70304-066 101-82

006 (01)-83

4703000000

НГУЕН НГОК

Страна поднимается

Рассказы

НГУЕН МИНЬ ТЯУ

Выжженный край

ИБ № 642

Редактор Е. Г. Руденко

Художник Л. М. Чернышов

Художественный редактор А. П. Купцов

Технические редакторы Е. В. Колчина, Е. В. Мишина

Корректор Г. Я. Иванова

Сдано в набор 14.06.82. Подписано в печать 22.11.82. Формат 84×108/32. Бумага типографск. Гарнитура «Обыкн. нов.» Печать высокая. Условн. печ. л. 26,88 0,1 печ. л. вклеек. Уч. — изд. л. 27,28. Тираж 50 000 экз. Заказ № 407. Цена 3 р. 50 к. Изд. № 35912

Издательство «Радуга» Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, 119021, Зубовский бульвар, 17

Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, М-54, Валовая, 2 8

Отпечатано в Ордена Трудового Красного Знамени Московской типографии № 7 «Искра революции» Союзполиграфпрома Государственного Комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва 103001, Трехпрудный пер., 9. Зак. 0555.

Примечания

1

Анкхе — населенный пункт в гористой части современной провинции Зиалай-Конгтум на юге Центрального Вьетнама. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Обычно горцы так окликают друг друга в лесу.

3

Торынг — ударный музыкальный инструмент, напоминающий ксилофон с резонаторами из полых отрезков бамбуковых стволов разной длины и сечения.

4

Большинство горных народностей Вьетнама живет в свайных домах.

5

Кинь — собственно вьетнамцы (вьеты), преобладающая часть населения страны, живущая главным образом на равнинах.

6

Avancez! — Вперед! (франц.)

7

Речь идет о созвездии Плеяды.

8

Имеется в виду Августовская революция 1945 г.

9

Тэйнгуен — плоскогорье на юге Центрального Вьетнама.

10

По вьетнамскому лунному календарю месяцы обозначаются порядковыми числительными.

11

В марте 1945 г. японские милитаристы, оккупировавшие Вьетнам еще в 1941 г., ликвидировали французскую колониальную администрацию, уничтожили или интернировали французские войска и создали во Вьетнаме марионеточное государство во главе с императором Бао Даем.

12

Конгтум — центр провинции Зиалай-Конгтум; Плейку — город в этой провинции, к югу от Конгтума.

13

Дядюшка Хо — так называли в народе Хо Ши Мина.

14

Имеется в виду дорога № 19 — стратегическое шоссе, идущее от дороги № 1, что проходит вдоль берега моря, на запад к Плейку, и далее в Кампучию.

15

Тэй — презрительное прозвище французов и вообще европейцев от вьетнамского «tây» — запад.

16

Корзина считалась мерой емкости, в нее входило 20 кг зерна. — Прим. автора.

17

Имеется в виду Хо Ши Мин.

18

Гора Делеза на юге Тайнгуена во время войны с французскими колонизаторами была опорной базой партизан и освободительных сил.

19

Вьетбак — гористая область на севере Вьетнама, бывшая в годы войны Сопротивления (1940–1954) главной опорной базой сил освобождения. Здесь находилось правительство во главе с президентом Хо Ши Мином. Французам, несмотря на все их усилия, захватить Вьетбак по удалось.

20

Речь идет о боях осенью 1950 г., когда после успешной операции Народной армии был очищен большой участок северной границы, что позволило установить прямую связь с социалистическими странами, откуда шла помощь Вьетнаму.

21

Имеется в виду Августовская революция 1945 г.

22

Речь идет о правительстве ДРВ, которое возглавлял Хо Ши Мин.

23

Вьетминь — сокращенное название Лиги борьбы за независимость Вьетнама, в 1941–1951 гг. — единого национального фронта, созданного по инициативе Компартии Индокитая. Словом «вьетминь» колонизаторы и их прислужники называли обычно всех участников Сопротивления.

24

Имеются в виду волчьи ямы с бамбуковыми кольями на дне; колья эти чаще всего были отравлены.

25

Община обычно объединяет несколько деревень; несколько общин составляют волость.

26

В начале войны Сопротивления (1946–1954) правительство ДРВ разделило страну на 14 военно-административных зон, каждая включала в себя несколько провинций. Здесь речь идет о зоне, объединявшей провинции южной части Центрального Вьетнама.

27

По Женевским соглашениям 1954 г. об Индокитае с территории Вьетнама к югу от 17-й параллели были выведены на север соединения Народной армии; с ними ушла часть партийных кадров и участников партизанского движения. Соглашения предусматривали проведение в 1956 г. всеобщих демократических выборов, которые решили бы вопрос об объединении страны. Однако США и марионеточный сайгонский режим сорвали их подготовку и проведение.

28

Нго Динь Зьем (1901–1963) — глава южновьетнамского проамериканского режима в 1955–1963 гг., убит во время военного переворота.

Content

Нгуен Нгок
Страна поднимается

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

Мариан Ткачев «Революцией мобилизованный и призванный…»

Примечания