Сабило Иван

Крупным планом (Роман-дневник). 2007.

Иван Сабило

Крупным планом (Роман-дневник)

2007

1-5 января. Первые дни Нового года почти всегда скучны и малопродуктивны. Кроме того, изобилие выходных вселяет тревогу - страна стоит. Гитлер, чтобы напасть на СССР, выбрал утро воскресенья. А здесь треть месяца не рабочая!

Одна радость - Мария! Правда, кашляет, температурит. Но не чувствует себя больной. По крайней мере, не показывает, что она больна. Её маме и папе тоже нездоровится. Только мы с Галиной в строю. Чем я это объясняю? Не тот грипп, не универсальный. Действует только на молодёжь.

В этом году у меня целый букет юбилеев и памятных дат:

- 50 лет назад окончил Минское железнодорожное училище;

- 45 - Ленинградский техникум физической культуры и спорта;

- 40 - Ленинградский институт физической культуры имени Лесгафта;

- 30 - вышла первая книга «Пробуждение», по которой в том же году Лентеле- видение поставило двухсерийный фильм-спектакль с тем же названием;

- 10 - вышла первая в новое время книга «Приговор» (после девятилетнего перерыва, вызванного «перестройкой»). Собственно, и выпускать было нечего, потому как ничего не лезло в голову в это бессовестное, бездарное время, когда особо ловкие люди расхватывали, раздирали на части, как оказалось, не такое уж прочное тело Советского Союза. И жалеть можно было только детей.

Есть одна особая, скорбная дата - 45 лет назад не стало моего отца, Ивана Яковлевича Сабило. Будь он живой, в этом году ему исполнилось бы 99 лет.

6 января. Уезжаем в Москву. Мы с Сашей - утром, на машине. Галина, Ольга и Мария - в 16-00, поездом.

Обратная дорога уже не та, совсем не та. Запружена транспортом, в основном фурами и автовозами. Ехали долго, и солнце светило в глаза, правда, всего час или полтора. Но к поезду, на котором приехали наши из Петербурга, мы успели.

7 января. Москва. Всё ещё праздник, православное Рождество. На улице - шесть тепла. У Марии - 38. Но по-прежнему весела и общительна. Никаких лекарств не даём, потому что знаем: дети растут, болея.

9 -16 января. Обычная рабочая неделя. В СМИ всё ещё кипят российско- белорусские газонефтяные страсти.

Ф. Кузнецов попросил меня прочесть черновик его статьи «Правовой беспредел», которую он собирается передать в «ЛГ». Статья - о прошедших судебных заседаниях по строению №3 «Дома Ростовых». Даже не статья, а письмо в редакцию «ЛГ» группы писателей, чьи подписи ранее подделал А. Ларионов, таким образом «узаконив» продажу. Вместе со мной её читали Бояринов, Салтыкова и юрист Сысоев. Высказали свои замечания. В целом одобрили.

17 января. Рабочий секретариат. Посвящён подготовке к заседанию Арбитражного суда, который должен состояться 29 января.

Кузнецов сказал, что к суду всё готово. В том числе письмо писателей, которые не принимали решения о продаже части «Дома Ростовых» на заседании Исполкома МСПС 13 марта 2003 года. В письме, в частности, говорится:

«Арбитражный суд г. Москвы в лице судьи Белозерцевой И.А. своим решением от 01 декабря 2006 года отказал в удовлетворении иска Международному сообществу писательских союзов к ООО «Фирма Глория МАКС». В нём выдвигалось требование вернуть писателям принадлежащую им собственность - одно из зданий «Дома Ростовых», незаконно, в обход Исполкома МСПС, проданное этой фирме бывшим заместителем председателя Исполкома МСПС Арсением Ларионовым.

Решение Арбитражного суда г. Москвы от 01.12.2006-го как бы подтверждает версию Ларионова, будто именно мы, члены Исполкома МСПС, во главе с председателем С. Михалковым, продали здание. Это бросает тень на нашу репутацию и требует объяснения перед писательскими организациями России и стран СНГ, которые делегировали нас в состав Исполкома МСПС.

Легендарный «Дом Ростовых», уникальный по стилю историко-архитектурный комплекс, неразрывно связанный с именами Л. Толстого и М. Горького, - родной дом писателей России и стран СНГ, принадлежащий им с 1934 года. Оставшись в собственности МСПС - наследника Союза писателей СССР, этот дом, объединяющий всех писателей России и стран СНГ, - единственный источник существования нашего писательского Сообщества. Будучи общественной организацией, МСПС не имеет бюджетного финансирования и может существовать только на средства, получаемые от аренды. Лишиться «Дома Ростовых» означает поставить под вопрос само существование Международного сообщества писательских союзов, нанести огромный ущерб писателям России и стран СНГ.

О том факте, что за нашей спиной, втайне от председателя Исполкома МСПС С.В. Михалкова, заместитель председателя А. Ларионов умудрился продать, причём за бесценок, одно из зданий «Дома Ростовых», мы, члены Исполкома, узнали только после совершённой им и уже зарегистрированной сделки. Ларионов вошёл в сговор с владельцем ресторана, арендовавшим у МСПС это здание, выходцем из Азербайджана В. Давыдовым, который ради осуществления этой операции специально создал фирму «Глория Макс». А когда афера была раскрыта, тут же создал ещё одну фирму - «Гелиос» и спешно перепродал ей наше здание.

Незадолго до освобождения от должности А. Ларионов попытался продать целиком «Дом Ростовых», заключив договор купли-продажи с неким ООО «УКП», но договор этот, к счастью, не был зарегистрирован благодаря вмешательству руководителя регистрационной службы Москвы, ныне первого заместителя Генерального прокурора РФ А.Э. Буксмана.

Такова история вопроса, которую не может не учитывать Арбитражный суд.

Далее - о самой сути судебных тяжб, о маневрах суда, когда он на своём первом заседании принимает решение в пользу писателей, а на втором - в пользу жуликов. Вот почему мы, члены Исполкома МСПС, коль скоро на нас брошена тень незаконной продажи здания «Дома Ростовых», решили обратиться в газету, чтобы публично представить нашу аргументацию, дабы невозможно было замолчать её в Арбитражном суде.

Во избежание упрёков в неравноправности мы не будем возражать, если и противная сторона представит в прессе список неких членов Исполкома МСПС из числа поименованных в Протоколе № 4, готовых заявить, что они участвовали в заседании Исполкома МСПС 13 марта 2003 года и голосовали за продажу «Дома Ростовых». Мы твёрдо знаем: таких членов Исполкома МСПС нет. Ибо незаконная продажа фирме «Глория Макс» здания «Дома Ростовых», затеянная А. Ларионовым и псевдоресторатором В. Давыдовым, - неправедное, постыдное деяние, а точнее, пошлый шулерский фарс. Что касается защиты со стороны таких судей, как И. Белозерцева, столь очевидно неправого дела, то мы расцениваем её решение как правовой беспредел, компрометирующий саму идею объективности, справедливости и неподкупности арбитража.

Как члены Исполкома МСПС, чьи интересы прямо затронуты в данном арбитражном процессе, просим девятый Арбитражный апелляционный суд рассматривать данное письмо, опубликованное в «ЛГ», как наше официальное заявление в суд и приобщить его к «Делу».

Члены Исполкома МСПС двух созывов: Герой Социалистического Труда, председатель Исполкома МСПС С.В. Михалков. (и ещё пятнадцать человек)».

Кузнецов рассказал Михалкову о том, что сделано в подготовке к суду, и обратился к нему:

- Сергей Владимирович, мы просим вас, по возможности, принять участие в заседании суда. Поприсутствовать хотя бы полчаса, а потом покинуть зал. А также позвонить директору ФСБ Н. Патрушеву и попросить его прочитать письмо, которое вы направили ему некоторое время назад.

Сергей Владимирович не выдержал:

- А что вам остаётся, если всё это буду делать я? «Михалков, приди! Михалков, позвони!» А вы зачем?!

- Вы руководитель. Это необходимо для дела, для нашей победы в суде. Мы сделаем всё остальное. Необходимо показать суду, что мы правы. Что ещё, по- вашему, мы должны сделать?

- Должны все уйти! Ни черта не делаете. Судимся, судимся, и всё без толку.

- Сергей Владимирович, но ведь никаких бы судов не было, если бы вы не передоверили руководство организацией Ларионову, - вмешался я. - Именно его бесконтрольная деятельность привела к такой беде.

Михалков поднял глаза на меня, долго всматривался, затем перевёл их на Кузнецова:

- Хорошо, что я должен делать?

- Прежде всего, позвонить Патрушеву.

- Мы должны Сергею Владимировичу составить короткий текст, - сказал я. - А в нём обозначить то, что он должен сказать Патрушеву по телефону.

- Да, сделаем, - включилась в разговор Салтыкова.

Вскоре обо всём договорились. Когда наступила пауза в нашем заседании, я сказал Михалкову, что звонил из Минска первый секретарь Союза писателей Беларуси Аврутин и попросил прислать список членов редакционного совета будущего 50-томного издания российско-белорусской библиотеки.

- Это нереально, - сказал Михалков. - Такая библиотека нереальна. Не дадут на нее денег.

Расходились бодро. Некогда унывать, нужно готовиться к суду.

19 -21 января. Мария поправилась. Нормальная температура, хотя кашель ещё не прошёл. Но уже ходит гулять. И постоянно разговаривает. Всё своё, только ей одной понятное. Сама не своя от чтения. Приносит книгу, кладёт тебе на колени, забирается на диван и командует:

- Читай!

Самые популярные у неё книги - «Сказки Пушкина» и «Айболит».

Читаю. Иногда нарочно не дочитываю какое-нибудь слово или даже строчку - она тут же их произносит - помнит наизусть. Часто, взяв книгу, сама «читает». С такою страстью, с таким выражением, как будто и правда читает. Произносит почти все слова, но по-своему, иногда приходится долго соображать, что же она сказала.

22 января. Подготовил документы на свой роман, который Исполком МСПС решил выдвинуть на премию Союзного Государства. Собрал часть рецензий на него, опубликованных в газетах и журналах Петербурга, Москвы, Минска, Краснодара. Получилось ровно десять. Сергей Владимирович Михалков подписал обращение к Министерству культуры РФ, в котором отмечены достоинства романа «Открытый ринг», и рекомендовал его на эту премию.

29 января. Должен был состояться суд, но не состоялся - перенесли на 28 февраля.

В суд передан номер «Литературной газеты» с открытым письмом «Правовой беспредел», которое подписали многие писатели, в том числе и я.

Суд для проведения экспертизы отобрал у противной стороны оригинал доверенности на продажу части «Дома Ростовых», которую, по утверждению Ларионова, подписал С. Михалков. Юрист, представлявший противную сторону, требовал вернуть, но суд ему отказал.

Нам предписано снова, уже в который раз, обратиться к писателям, которые якобы принимали решение о продаже строения № 3. То есть требуют от нас доказательств, что мы не принимали такого решения, а не от противной стороны - что они это решение принимали.

30 января. Собрались у Кузнецова. Он рассказал о вчерашнем суде. Тяжело вздохнул, когда сообщил о нашей задаче - снова собрать писательские подписи и заверить их у нотариуса. Контроль поручили мне.

Я сказал:

- Меня удивляет, почему Арбитражный суд требует от нас подписей писателей, которые не участвовали в этой позорной сделке? Подделаны их подписи, брошена тень на их имена, и от них же требуют доказательств их невиновности. Не проще ли суду потребовать у противной стороны подписи этих же писателей? И где она их возьмёт? Что она может представить? Не это ли главное доказательство их фальсификации и подделки?

- С точки зрения прокурора Иван Иванович прав, - сказал Кузнецов. - Но мы идём на такое, потому что это в наших интересах. Мы готовы документально доказать, что не участвовали в принятии решения о продаже части «Дома Ростовых». Если же потребовать доказательств от противной стороны, нет уверенности, что они снова не подделают наши подписи и не представят их в Арбитражный суд в полном объёме. И тогда процесс либо решится в их пользу, либо затянется до бесконечности.

Отвёз документы и три экземпляра книги «Открытый ринг» в Министерство культуры РФ на Китайгородский проезд. Сдал в экспедицию. Каковы мои надежды? Немалые, если судить по откликам на роман всех тех, кто его прочитал.

2 февраля. Ходил с Марией в поликлинику - здесь Марии делают массаж. Я решил посмотреть, поучиться. Но массажистка Вера Николаевна недружелюбно встретила меня. Спросила, зачем я пришел. Усляшав в ответ, что учиться, критически окинула меня взглядом.

Марию посадили на высокий стол, Вера Николаевна угостила её сушкой. И началось. Движения, которыми она делала массаж, мне знакомы, и она это поняла. Спросила:

- Что я сейчас делаю?

- Разминание и растирание - упражнения, которые закрепощают мышцы внешней стороны ноги.

Посмотрела несколько иначе.

- Откуда вы это знаете?

- Я окончил в Ленинграде сначала техникум физической культуры и спорта, а затем - институт имени Лесгафта. Нас учили.

- На Декабристов, тридцать пять! - обрадовалась она. - У меня в Ленинграде, на Декабристов родственники живут!

И всё. С этой минуты мы - друзья. Она рассказывает, как они в Питер ездят на машине: про дорогу, про водителей, про лихачей.

- Дважды мы даже на Чёрное море ездили. И, представьте, с маленьким ребёнком.

- Но ведь это не меньше суток?

- И что? Вполне комфортно. Дитёнок не чувствует усталости. А сейчас что я делаю?

- Расслабляете мышцы внутренней стороны ноги.

- Да, правильно. Теорию вы знаете, а как на практике?

- Могу показать. На вас.

- Да? Интересно. А как посмотрит на это ваша жена?

Такая вот непринуждённая беседа. Кажется, увлёкшись разговором, Вера Николаевна забыла о времени и делала массаж дольше, чем положено.

7 февраля. Кузнецов попросил меня прочитать написанный им перечень мероприятий, которые планирует МСПС в связи с Указом Президента Путина о проведении в России «Года русского языка»: здесь и конференция по русскому языку, и семинар для переводчиков, и литературный вечер с приглашением Путина.

8 февраля. И снова расширенный секретариат, так как на него приглашены литераторы, которые должны подписать (уже в который раз!) заявление о том, что они не участвовали в заседании Исполкома 13 марта 2003 года и не принимали решения о продаже части «Дома Ростовых». Приглашён также нотариус, хотя его участие стоит немалых денег. Кроме сотрудников МСПС - членов Исполкома, приехали и пришли: В. Гусев, Л. Котюков, Ю. Колесников, С. Есин, В. Фомичев, В. Сорокин, А. Ужанков, Ш. Ниязи, А. Эбаноидзе.

Быстро собрали подписи и приступили к работе. Открыл заседание Кузнецов и предоставил слово мне. Я сказал, что, несмотря на стрессовое состояние, которое пережил коллектив сотрудников МСПС в связи с авантюрой Ларионова, у нас преобладает не только творческая, но и дружеская атмосфера. А положительное решение нашего главного вопроса в Арбитражном суде ещё больше сплотит коллектив.

Были вопросы, связанные с участием МСПС в выполнении программы «Года русского языка». Решили обратиться в Минкульт и в мэрию Москвы о финансовой поддержке планируемых нами мероприятий. Нужно сделать так, чтобы не чиновники проводили «Год русского языка», а мы, то есть те, кто прекрасно понимает, что такое русский язык. Чиновники проведут его формально и только для себя.

11 февраля. Вечером раздался телефонный звонок - Александр Скоков из Питера. Сказал, что писатель, директор Центра современной литературы и книги Дмитрий Каралис собирается издать книгу «100 автобиографий современных питерских писателей». В эту сотню включён и я, поэтому мне нужно прислать свою автобиографию - на 3,5 страницы, не указывая полученные премии, а рассказывая о себе только живую суть.

- Прочитайте автобиографию Сергея Есенина - он там пишет о своей жизни, о своих дядьках. И напишите подобную.

Я поблагодарил его и сказал - постараюсь.

Когда лёг спать, долго думал над своей биографией - что в ней особенного? Как будто ничего, что отличало бы меня от моих ровесников. Дитя войны, которая пришлась на самый ранний возраст - почти от рождения и до пяти лет. Причём в одном из самых страшных мест Второй мировой - в Минске. Мама и я были настолько ослаблены недоеданием и болезнями, что, казалось, не выживем. Вернувшись с войны, отец увидел меня и заплакал, потому что перед ним стоял скелет, обтянутый кожей. Ещё город лежал в руинах, ещё на улицах и площадях было не счесть безруких и безногих победителей, просивших милостыню, а меня уже определили в железнодорожный детский сад, чтобы и накормлен был, и ухожен. Затем в первом классе, вместе с другими малокровными детишками, направили на два месяца под Минск, в лесную школу «Дрозды». И, можно сказать, поставили на ноги, за что советской власти большое спасибо. После седьмого класса - Минское железнодорожное училище с питанием и обмундированием, потом индустриально-педагогический техникум «Трудовых резервов», в котором проучился полтора года, а там уже как спортсмен уехал в Ленинград и поступил в техникум физической культуры и спорта, тоже «Трудовых резервов». Окончив его, стал работать руководителем физического воспитания в ремесленном училище №29 при объединении «Светлана» и учиться вечером в институте физической культуры имени Лесгафта. Если добавить к этому, что с детства сочинял стихи, а потом перешёл на прозу, то можно сказать, что в этом вся моя судьба.

Это то, что я сделал сам. Остальное от Женщины - дала жизнь, сделала отцом и дедом, уберегла от излишеств и таким образом не только сохранила, но и укрепила меня. Такая вот наиболее точная биография. С некоторыми дополнениями и уточнениями. И с гневом, когда вижу, сколько сейчас бездомных, голодных и нищих детей, оставленных без призора и без надежды на будущее. Жаль, нет на них советской власти.

13 февраля. Отправили в Минск поздравительную телеграмму моей младшей сестре Валечке. Сегодня ей исполнилось 55. Совершеннолетняя!

14 февраля. Приехал на работу, а здесь переживают новую беду: грабители проникли в квартиру главного редактора журнала «Дружба народов» Александра Эбаноидзе, похитили какие-то деньги и убили его жену. Вернувшись с работы, он застал её мёртвую на диване.

15 февраля. Написал и отправил в Питер «Автобиографию».

Когда-то Сергей Довлатов мне советовал написать автобиографию раз и навсегда, и придерживаться её всю жизнь, чтобы не вносить путаницу в даты и события. Не получается. Во-первых, сама жизнь вносит коррективы. Во-вторых, с годами приходит понимание того, чего ты раньше не понимал. В третьих, даже когда изображаешь на бумаге факты своей жизни, тебя подстерегает творческое начало. Неизменными могут оставаться лишь даты: тогда-то пошёл в школу, тогда-то поступил в институт, тогда-то умер отец. Нет, не получается держаться раз и навсегда написанной автобиографии.

Сегодня в МСПС - встреча с редакцией «Парламентской газеты». Должен был вести её Феликс Кузнецов, но он не может, попросил меня. Я подверг критике Гос. Думу за то, что до сих пор не принят Закон о творческих Союзах, а принятый

Думой Закон о Государственном языке - куцый, не отвечающий за сбережение и использование русского языка.

Давно заметил: журналисты - те же дипломаты, говорят ни о чём. Или говорят о чём попало, но только не о том, о чём надо говорить. Наша так называемая «четвёртая» власть всё ещё далека от народа.

16-18 февраля. Вдруг остро ощутил свой долг перед юношеством и взялся за роман «Возвращение “Гардарики”». Пора подумать о том, что происходит с нынешними российскими семьями. Но собираюсь изображать не маргиналов - пьяниц, бандитов, проституток, - а людей вполне дееспособных, в меру своих сил и понимания отвечающих за собственную жизнь и за жизнь своих детей.

Основным местом событий будет особая часть Ленинградской земли - исток Невы и берег Ладоги: городской посёлок имени Морозова, Шлисселбургская крепость, Валаам, сама Ладога. А также Ленинград-Петербург. Я уже начинал эту книгу, но никак не удавалось продолжить: то некогда, то мало творческого духа, то необъяснимый страх перед большой формой. Всё время тормозящее чувство: не то, не о том, не с того начинаю. И часто не хватало воли преодолеть его. А может, просто нехватка времени и необходимой сосредоточенности, которая возникает в процессе работы. Теперь, кажется, выходит.

19 февраля. Салтыкова познакомила меня с Дмитрием Викторовичем Сил- каном - главным редактором каталогов «Знаменитые люди Москвы» и «Женщины Москвы». Он представляет Издательский Дом «Кислер Компани» и его директора Михаила Ивановича Фомичёва. Их заботит состояние современной русской литературы, и они решили совместно с МСПС учредить литературную премию в пяти номинациях: проза, поэзия, детская литература, публицистика, зарубежная книга русского автора. С вручением денежной премии, Почётного диплома и Золотой медали «За просветительскую деятельность на благо России». Предполагается эту премию вручать ежегодно в день рождения Сергея Владимировича Михалкова. И назвать её решили так, как называется одно из стихотворений Сергея Михалкова - «Облака».

- Согласны ли вы, Иван Иванович, войти в состав оргкомитета по присуждению премии? - спросила Салтыкова.

- Да, с большой радостью.

22 февраля. Канун «Дня защитника Отечества», в который страна чествует нашу Армию и Флот. Ещё совсем недавно - «День Советской (Красной) Армии и Военно-Морского флота». Правильное название. Каждый понимал, кого мы чествуем в этот день. «День защитника Отечества» - не точное название, если иметь в виду только Вооружённые Силы. Разве Отечество защищают одни военные?

На улице - 20-градусный мороз. Солнце, пронизывающий ветер, но не особенно заметно, чтобы москвичи меняли одежду: всё, как в обычные, не столь холодные дни. Многие мужчины и женщины без головных уборов.

Галина сегодня уезжает в Чернигов к брату, Захваткину Евгению Фёдоровичу. Полковник запаса, много лет отдавший службе в Группе советских войск в Германии, тяжело болен, только что из госпиталя - после второго инсульта. В 1969 году он с одиннадцатилетним сыном Геной приезжал к нам в Ленинград. В застольной беседе, после трёх или четырёх рюмок, с гордостью, но без хвастовства, рассказывал о своей службе в ГДР: «Иван Иванович, вы себе не представляете, какою мощью мы располагаем в Европе. Только в Германии наша группировка состоит из полумиллионной армии, пяти с лишним тысяч танков, а самолётов, ракет и прочих военных припасов не сосчитать. Одним нажатием пусковой кнопки можно поставить на колени всю Западную Европу. Так что их хвалёное НАТО не пикнет, не успеет». - «А как же насчёт того, что даже худой мир лучше доброй ссоры и обходится куда дешевле?» - «Золотые слова! Только пускай именно НАТО их не забывает. А мы их не забудем уже хотя бы потому, что хорошо помним, во что нам обошлась война».

События предроковых восьмидесятых и роковых девяностых отозвались острой болью в душах многих советских людей, но прежде всего военных. Сотни офицеров и даже ряд генералов не выдержали позора и покончили с собой. И хотя лично я считаю такой поступок не чем иным, как дезертирством, вместе с тем понимаю их стыд, боль и обиду, несовместимую с жизнью. Я хорошо помню своё ни с чем не сравнимое унижение, которое я, не военный человек, пережил, наблюдая в дни так называемого путча сытых высокопоставленных государственных деятелей, с экрана телевизора тупо глядевших на меня, фактически отдавая на поругание Страну. Чего они ждали? Что люди бросятся снимать их с горшков? Нет, товарищи бывшие, мы уважаем бойцов даже на ринге и на футбольном поле, уже не говоря о политике. А вы - сдатчики и трусы, которым место там, где вы сейчас находитесь.

Жаль страну, но более всего жаль бывших военных людей, одним из которых является Евгений Фёдорович Захваткин.

Шёл с работы, торопился застать Галину и проводить её на поезд. Успел, хотя она уже выходила из дома. Крепкий мороз, снег под ногами хрустит, «будто заяц капусту грызёт». На Киевском вокзале я пожелал ей счастливого пути. Моя жена едет к брату, а брат неизлечимо болен.

23-25 февраля. Переделкино. Приехал поздно. Принял душ. И тут в холле второго этажа раздались смех, крики, молодые голоса. Прикатила компания, человек пятнадцать. С девушками, с вином, с настольным теннисом. Мама, караул!.. В два часа ночи вышел к ним и, ничего не говоря, приложил палец к губам. До меня уже кто-то выходил, скандалил - не помогло. Потом скажут, что это был композитор Гамаюнов. Наутро он напишет гневное заявление директору Дома и уедет, не дождавшись окончания срока... Но меня почему-то послушали. Или уже и сами собрались расходиться. Половина этих ребят - кавказцы. Один из них заверил меня: «Всё, всё, папаша, заканчиваем, извините».

Кое-как, в полудрёме дождался утра. После пробежки и завтрака перебрался на первый этаж в мой любимый 8-й номер. А компания на втором этаже продолжала бушевать. Ничего не скажешь, славное место она выбрала для своего «активного» отдыха.

В санчасти перед ужином из спортивного интереса померил давление: 130 на 70. Чувствую себя превосходно.

По утрам бегаю мимо дачи Бориса Пастернака до речки, делаю разминку. И с жалостью гляжу на загубленное поле - когда-то здесь росла кукуруза под три метра высотой. Как лес. Теперь возводят железобетонную коробку. Удивительное дело: население России неумолимо сокращается, а количество домов, зданий, сооружений и прочих многоэтажных монстров катастрофически растёт. Странная зависимость.

В День защитника Отечества по телевизору выступил новый Министр обороны Анатолий Сердюков. Точнее, считывал с телесуфлёра своё выступление. Натужно, плоско, без характера и души. Как будто ни о чём. По крайней мере, ни одно его слово не зацепило сознание. И где наши власти обнаружили это диванное лицо?

26 февраля. Солнечно. Ярко. Нет ветра. Мороз 12-14 градусов.

Ф. Кузнецов пригласил меня в свой кабинет на встречу с белорусскими писателями: председателем Союза белорусских писателей Алесем Пашкевичем, директором Литфонда Беларуси (к сожалению, не запомнил его имя) и советником Литфонда - Александром Ковалёнком.

Пашкевич рассказал, как и чем живут белорусские писатели. Неважно живут. В особенности сейчас, когда возник оппонент в лице Союза писателей Беларуси во главе с Н. Чергинцом. Помещения лишили, возможности издаваться лишили, встречаться с читателями и то запретили. Министр образования Беларуси наложил вето на встречи в школах и вузах с представителями Союза белорусских писателей.

- Мы, - сказал Пашкевич, - лишились даже юридического адреса и зарегистрировали свой Союз в посёлке Раков. А в качестве запасного аэродрома, если будем принуждены покинуть Родину, зарегистрировались в Литве.

Кузнецов посмотрел на меня. Я сказал, что не вижу в этом ничего неожиданного. В 1997 году Президент Беларуси принимал у себя нас, большую группу русских писателей, в которую входили Ганичев, Распутин, Крупин, Карпов, Володин, Лыкошин, многие другие, в том числе и я. С белорусской стороны были Шамякин, Зуёнок, Бондарь, Скобелев. Тогда Президент при нас предупредил белорусских писателей: «Если будете предоставлять Дом литератора многочисленным миссионерам из Польши, Литвы, Германии и прочим любителям нас поучить, мне придётся решить вопрос о передаче Дома для хозяйственной деятельности Администрации Президента. Как не соответствующего своему прямому назначению. Нас ни политике, ни экономике учить не нужно. В особенности полякам и литовцам - пускай сначала у себя наведут должный порядок, а мы уж как-нибудь сами».

Алесь Пашкевич сказал, что это выдумка, никакие поляки и литовцы не учат белорусских писателей. Это обычная уловка. И уже непосредственно ко мне:

- Вот Вы, Иван Иванович, были на съезде Союза писателей Беларуси. А писателей Вы там видели? Могли бы назвать хотя бы десяток имён?

- Я помню доклад председателя мандатной комиссии, - сказал я. - Он сообщил, что из 341 члена Союза на съезде присутствуют 309.

- Липа это, - сказал Пашкевич. - Там были только функционеры, состоящие на госслужбе, которым не хочется терять свои должности, и ещё несколько заблудших.

Понимая, что никакой логики в нашем разговоре не предвидится, мы с Кузнецовым перевели разговор на проблемы Белорусского и Международного Литфонда. И услышали, что белорусские писатели в Хозяйственном суде Республики отстояли Дом творчества «Ислочь». Но он требует ремонта, а значит, немалых средств, и они предлагают председателю МЛФ Кузнецову найти инвесторов и привести Дом в порядок. А затем совместно использовать его в писательских целях. Кузнецов попросил документально подтвердить, в каком состоянии Дом, назвать законного владельца и хотя бы приблизительную сумму на его ремонт и восстановление.

- В советские годы многие писатели, пожив и поработав в «Ислочи», с восхищением отзывались о его деятельности, - сказал Кузнецов. - Но после развала страны нет ничего удивительного в том, что за последнее время он пришёл в такое состояние. Будем думать, что можно предпринять.

Видя, что Кузнецов намерен завершить разговор, я спросил, где остановились наши белорусские коллеги. Оказывается, пока нигде - с поезда прямо к нам. Я попросил Кузнецова связаться с Домом творчества в Переделкино и решить эту проблему. Он так и сделал. И наши гости отправились туда. Завтра они поедут в Международный Литфонд для продолжения разговора. Но уже без нас.

Есть ли моя вина в том, что писатели в моей Беларуси разделены? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно разобраться в причинах. Главная из них - политическая. Многие белорусские писатели не приемлют Александра Лукашенко, прежде всего потому, что он, как они полагают, не отстаивает и не собирается отстаивать «национальную идею». Они за то, чтобы Республика Беларусь была независимой, и первейшим условием этого является единый Г осударственный язык - белорусский. Мне лично это требование представляется абсурдным: почти 80% белорусов разговаривают, а главное, думают на русском языке. Так сложилось исторически, что на протяжении веков белорусскую мову вытесняли то поляки, то «россияне» во главе с царями и прочими государственными и религиозными деятелями. Они считали её «мужицкой», грубой и малопригодной для использования. Я уже не раз высказывался по этому поводу, но подчеркну, что «плохих» языков не бывает. Всякий язык от Бога и дан нам для того, чтобы не перемешались мы в своём существе, не растворились, не сделались общечеловеками, а сохранили себя как народ - великий числом или малый.

Вместе с тем не следует никого насильственно принуждать к тому, чтобы он разговаривал, читал и думал только на каком-то определённом языке. Здесь должна быть свобода выбора. Но нельзя забывать и о том, что если ты живёшь в стране, где государственных языка два, ты должен знать оба. Писатели это чувствуют как никто другой. Писателям, белорусской интеллигенции далеко не всё равно - будет у белорусов родной язык или нет. Они знают: нет языка - нет белоруса. Какой выход? Для писателей, на мой взгляд, он прост: писать как можно лучше.

Долго я про это пишу, нужно короче и точнее. Мои записи грешат длиннотами. Важна только суть, только мысль, а её выразить всегда непросто. Сейчас большинство современных, модных авторов валяют свои книги без мысли. А иные идут дальше - бессовестно берут чужие мысли (и сюжеты), вскарабкиваются на них, как жуки-наездники, и скачут, как им кажется, к успеху. Успеху у кого?!

Этики нам не хватает, господа и товарищи, судари и сударыни, паны и паненки. Всё дело в этике!

12 марта. Написал рецензию на книгу Аскольда Шейкина, предложу её в «Московский литератор».

Приехал на работу, а здесь драма: ночью люди в масках представились охране сотрудниками ЧОП, заставили открыть дверь якобы для проверки, после чего избили и связали охранников, заклеили скотчем рты и, взломав замки и сейфы, что-то искали. Денег не было ни в сейфе канцелярии, ни в кабинете Кузнецова, ни в бухгалтерии. Документов тоже. Скорее всего, это вылазка тех, кто, зная, что 15 марта в МСПС должно состояться выездное заседание Арбитражного суда, предприняли охоту на документы. Не вышло. А разор учинили немалый.

13 марта. День рождения Сергея Михалкова. Мы с Кузнецовым звонили ему, хотели поздравить, но никто не ответил, и мы решили оставить наши поздравительные слова на послезавтра, когда к нам явится Арбитражный суд и когда после него мы соберёмся в конференц-зале.

15 марта. В кабинете Михалкова выездное заседание Арбитражного суда по делу о продаже Ларионовым части «Дома Ростовых». Все трое судей в мантиях, со всеми судебными атрибутами. Здесь же Михалков, он только что вернулся с какого-то южного острова, загорелый, атлетичный, «со взором горящим». Одна беда, плохо слышит.

Задача суда - взять оригинал подписи Михалкова и текст, написанный его рукой, объёмом в одну страницу, для проведения экспертизы, чтобы сравнить оригинальную подпись Михалкова с той, которая якобы поставлена на доверенности Ларионову - о продаже части здания. Подпись нужно поставить не менее двадцати раз в два столбика на отдельном листе.

Поставил. С текстом сложнее. Кузнецов стал диктовать ему информацию из «Вестника МСПС» за 2003 год, то место, где говорится, что 13 марта 2003 года в МСПС отмечали 90-летие Михалкова. С трудом, но Сергей Владимирович справился с заданием. С трудом, потому что плохо слышит и каждую фразу, а точнее, каждое слово ему приходилось повторять многократно.

Кузнецов рассказал суду о нападении на МСПС в ночь с 11 на 12 марта, высказав предположение, что искали документы, касающиеся продажи части «Дома». Он с убеждённостью заявил, что дальнейшее затягивание очевидного дела с продажей, а точнее, с похищением части «Дома Ростовых» может привести к непредсказуемым последствиям. И заметил при этом, что МСПС приходится оправдываться в том, чего оно не совершало. А для пущей убедительности вспомнил анекдот, который ему когда-то рассказывал Михаил Шолохов: «Бежит с огромной скоростью Заяц. Волк спрашивает: - Куда бежишь? - Я не бегу, я убегаю. - От кого? - Сказали, ловят верблюдов и подковывают. - Но ты же не верблюд? - А вот поймают, подкуют, доказывай потом, что ты не верблюд!».

Судьи спокойно отреагировали на фольклор.

После суда собрались в конференц-зале, где всё было готово для небольшого торжества, чтобы отметить день рождения Сергея Владимировича, а заодно вручить премию «Облака» пяти лауреатам:

Михалкову С.В. - в номинации «За вклад в литературу»;

Токмаковой И.П. - «Литература для детей». Книга «Повести земли русской»;

Салуцкому А.С. - «Проза». Роман «Из России, с любовью»;

Замшеву М.А. - «Поэзия». Книга стихов «Любовь даётся людям свыше»;

Переясловой М.В. - «Критика и публицистика». Книга «О самом главном».

Я вёл этот вечер. После выступления известных писателей, после многих поздравлений Михалкову - поэту, общественному деятелю, лауреату, академику - я предоставил слово гостье из Петербурга Татьяне Михайловне Захаровой. Она со своей 17-летней внучкой - студенткой музыкального училища, к тому же автором только что опубликованного сборника стихов «Взгляд» Катей Ждановой - приехала из города на Неве, привезла мне рукопись своей будущей книги, которую я согласился редактировать. Коллега Сергея Владимировича по самой высокой советской награде - Герой Социалистического Труда, писатель, публицист, Татьяна Михайловна вручила ему цветы и свою книгу «С чем придёшь к людям». И сказала:

- Я сегодня счастлива, что имею возможность поздравить вас, дорогой Сергей Владимирович, и сказать большое русское спасибо за вашу яркую жизнь, за ваш талант, за ваше верное служение Родине. В моём городе Ленинграде-Петербурге знают и любят вас и желают вам здоровья и многих лет жизни.

Михалков поблагодарил её и спросил у меня, кто это. Я ответил, за что и мне он сказал спасибо. Затем Сергей Владимирович обратился к лауреатам, поздравил их и поблагодарил всех, кто пришёл его поздравить с днём рождения.

Я предложил вручать эту премию всегда в его присутствии.

Выходя из зала и глядя в глаза писателю Анатолию Салуцкому, он вдруг задал вопрос:

- Что такое академик?

И сам ответил:

- Старый член на куче денег!

Принялся читать и править рукопись Татьяны Захаровой «Горсть земли». Несколько лет назад я редактировал её книгу «С чем придёшь к людям», уже вышедшую из печати. Это был том в 40 печатных листов, к сожалению, с досадными стилистическими и смысловыми огрехами. Я же написал предисловие к переизданию, и вскоре питерские издатели повторили тираж.

Её книга - о времени, о судьбах людей, которые встретились ей на жизненном пути. Написана просто, с любовью к стране, в которой она родилась и где выросла, стала рабочим человеком, химиком, Героем Социалистического Труда, а затем писателем. Меня всегда привлекали книги, написанные «из жизни», с той правдой, которую несут в себе искренние, простые люди. На таких книгах убеждаешься в том, что есть народ, что он мудрее, чистоплотнее, сильнее многих «образованцев», у которых давно всё смешалось - ум, глупость, правда, лицемерие, желание самоутвердиться и что-то кому-то доказать. А ничего доказывать не надо. Живи, работай и помни о смерти.

Редакторское дело трудное, но тоже увлекательное, если внимательно относиться к тексту и стараться понять автора. Хороший редактор - друг, почти соавтор. Таких редакторов у меня было двое - писатель Анатолий Белинский в издательстве «Дума» и Галя Быкова в «Молодой гвардии». Галя к тому же красивая. Красивую женщину слушать и понимать проще. Её слова обретают дополнительный авторитет и доходят быстрее.

Правки много. Ошибки, речевые обороты, что-то ещё. Но смысл не приходится менять или даже уточнять. Всё прозрачно, как вода в чистом ручье. Много повторов, но я их не убираю, памятуя пословицу «Повторение - мать учения».

В общем, обычная краеведческая книга, которую отличает одно хорошее качество: всё, что пишет Захарова, кажется твоим, тем, что ты сам пережил, сам прочувствовал. И это спасает книгу.

20 марта. Мария оправилась от очередной простуды. За время недомогания похудела неимоверно. Она и так миниатюрная, а болезнь сделала её совсем худенькой. Всё время говорит, в основном по-своему, но верит в то, что говорит внятно и раздражается, когда её не понимают. Стала выражаться фразами: «Мама поехала на работу, а папа - на машине»; «Были в магазине, купили масла, сметаны, сосисок». Пока ещё не задаёт вопросов, но скоро явятся и они.

Завтра пойдут с бабушкой на спортивно-танцевальные занятия, что недалеко от нас, при библиотеке.

На работе ко мне подошла Турсунай Оразбаева и спросила, может ли она, будучи секретарём Исполкома МСПС по казахской литературе, повесить свой портрет на первом этаже «Дома Ростовых», где уже висят портреты членов Исполкома и выдающихся советских писателей. Я сказал, что, очевидно, существует какое-то положение о том, чьи портреты могут висеть в МСПС. Она в ответ:

- Но я раньше висела, а потом почему-то сняли.

- Ну, раз висела, так повесьте и сейчас.

Она повесила - яркая, красивая казашка - единственный женский портрет среди многих портретов мужчин.

Написал и набрал на компьютере предисловие к новой книге Т. Захаровой «Горсть земли». Получилось длинновато, но ведь и книга - почти 500 страниц.

Смотрел по телевизору футбол: Эстония - Россия. Победила сборная России 2:0, а впечатление такое, как будто не игроки на футбольном поле, а Сизифы, натужно катающие гигантский валун.

25 марта. У внучки день рождения, 2 года! Ужинали в её честь. А Мария - настоящая хозяйка вечера - никого не обделила своим вниманием.

26 марта. Участвовал в Неделе детской книги, которая в этом году посвящена большому культурному событию - Году русского языка. По традиции в Российской государственной детской библиотеке состоялся большой Книжкин праздник. Открыла его директор библиотеки Лидия Михайловна Жаркова. Поздравила всех участников и попросила стать ведущей праздника знаменитую детскую писательницу Ирину Токмакову.

Гостями юных читателей - а в зале собрались школьники с 1-го по 10-й класс - стали известные московские писатели, художники, журналисты.

Мы рассказали ребятам о величии русского языка, о проблемах его использования и защиты. Прежде всего, нужно сохранять изначальные смысловые значения русских слов, не позволять их заменять другими, чаще всего иностранными словами. В особенности теми, которые меняют смысл и значение русских слов.

Тепло участниками праздника была встречена внучка Корнея Ивановича - Елена Цезаревна Чуковская. 1-го апреля одному из самых любимых детских писателей исполняется 125 лет. Ребята выходили на сцену и читали его стихи: «Айболит», «Мойдодыр», «Федорино горе». Библиотека для них подготовила хорошие подарки - книги Корнея Чуковского, Самуила Маршака и других русских писателей.

29 марта. В МСПС состоялся творческий вечер московского поэта Глана Арменаковича Онаняна. Я прочитал две его книги стихов, что называется, профессионально сделанных, крепких. Написаны они человеком умным, образованным (он кандидат технических и доктор философских наук), тонко чувствующим, чем живёт он сам и его страна - Россия.

Удивительными бывают судьбы некоторых людей, например, судьба Глана Онаняна. Родился он, вырос и получил образование в Тбилиси, советский физик-ядерщик, русский поэт-лирик, поэт-созерцатель, поэт-философ. И друг всему человечеству.

Я открыл вечер. Вел его Михаил Синельников. Было много тёплых слов, выступлений. Некто Зурабов посетовал на то, что в одной из книг Онаняна слишком много перечислений его заслуг: и лауреат он, и академик, и кавалер многих медалей, и почётный поэт. И совсем ничего не сказано о том, что он отличный товарищ и просто прекрасный человек. А под конец вечера один из выступающих с могучим армянским акцентом сказал:

- Несмотря на то, что ты, Глан, родился и вырос в Грузии, что в тебе течёт армянская и еврейская кровь, ты, что называется, на совесть постарался и стал хорошим русским поэтом.

Глан Арменакович поклонился в знак благодарности и стал читать стихи.

1 апреля. Купил книгу Олега Волкова «Погружение во тьму» и листал её все свои выходные. Пожалуй, это лучшее из того, что мне доводилось читать о ГУЛАГе. Пишет сдержанно и оттого ещё более сильно, чем, например, А. Солженицын. Тот обличает, а Волков вызывает во мне чувство соучастия. Но, пожалуй, самым привлекательным для меня является то, как Волков изображает зэков и жизнь ГУЛАГа. Здесь многие люди, не только заключённые, помогают и поддерживают друг друга в суровых лагерных условиях, насколько это возможно.

Впрочем, ничего нового в книге Волкова я не увидел. Я так и представлял себе ГУЛАГ по ранее прочитанному, прежде всего, по книге Тамары Петкевич «Жизнь - сапожок непарный». Оба произведения созданы одарёнными людьми, в которых природное чувство собственного достоинства сохраняется и даже укрепляется в самых невероятных условиях.

Есть в книге Волкова один непонятный для меня ход: почему надо было лишь в самом конце её сказать о том, что он женат и что он отец двух дочерей. Чем это вызвано, автор не объясняет. И даже не вспоминает о них, не задумывается - каково им без него, может быть, ещё хуже, чем ему здесь, в лагере. Обычно только о чём и печётся человек, так это о своих родных, беспокоится, что с ними. А тут - ни мысли, ни памяти, ни чувства - как будто их не существует...

2 апреля. Ходил в Литфонд России, заполнил «Личную карточку», уплатил Людмиле Николаевне Мережко взнос - 250 рублей. Правда, не знаю, для чего. Я не москвич, не состою на учёте в Московской городской писательской организации, так что полноценным членом московского Литфонда быть не могу. А значит, нет у меня льготной поликлиники (её нет и у московских писателей: знаменитая, одна из лучших в городе, поликлиника Литфонда, возведённая при советской власти на писательские взносы, вдруг чудесным образом оказалась в собственности некоего частного лица - якобы гражданина Израиля). Хотя я до сих пор обходился без участия в моей жизни врачей. Три года назад по настоянию жены прошёл медицинское обследование в Петербурге - врач сказала, что я здоровее любого допризывника и даже призывника. Но иногда, из спортивного интереса, измерив давление, удивляюсь, что оно скачет: 152/82, 158/90. Это, как правило, по вечерам. Утром - 130/78, 133/79. Пульс - 58-62 удара в минуту.

Дочка говорит, надо сходить к терапевту и сделать кардиограмму. Ладно, может, летом, когда буду в Питере. Чувствую-то я себя отлично. Каждое утро начинаю с пробежки - до 1,5 км. Делаю зарядку типа разминки, занимаюсь у школы на перекладине и с резиновым 5-метровым бинтом, а также провожу короткий «бой с тенью». Так что было бы странно, если бы при отличном самочувствии нашлись какие-то недочёты со здоровьем.

Мария произносит: сярики (шарики - виноград), камаяны (макароны). И фразами: «Дети болеют - и не ходят на танцы». Или: «У меня есть деньги, дед дал, пойду в гамазин, куплю сыру, колбасы и хлеба».

Для двух лет не так уж мало!

Часто поёт: «Кьясота, кьясота, мы везём кота.»

Третий день у неё небольшая температура. Бабушка говорит, что это я простудил её, когда мы в пятницу шли с танцев и я расстегнул ей куртку, а шапку она сама сняла. Может быть, и я, кто знает. Но было душно, 19 градусов, и я видел, что она слишком тепло одета для такой погоды.

Однако суть в том, что ей необходимо закаливание. Каждый вечер и утро хотя бы немного протирать её смоченным в холодной воде полотенцем. Сначала ноги, а со временем выше.

Звонил из Минска Анатолий Аврутин - у него вышла книга «Избранное». А в журнале «Новая Немига литературная» опубликована моя повесть для подростков «День первой встречи». Обещал прислать. Сообщил он также, что директор издательства «Мастацкая лггаратура» В. Мачульский собирается в Москву, чтобы с Кузнецовым и со мной решать вопрос по изданию 50-томника.

Потом я разговаривал с Кузнецовым, сказал ему, что собираюсь написать письмо Гос. секретарю Союзного Государства П. Бородину, в котором постараюсь обрисовать наш проект и сделать предложение о личном контакте - хоть у него, хоть у нас. Кузнецов согласился.

3 апреля. От имени Исполкома написал поздравительную телеграмму Белле Ахмадулиной:

«Дорогая Изабелла Ахатовна!

Исполком Международного сообщества писательских союзов сердечно поздравляет Вас, знаменитого русского поэта, со славным юбилеем! Ваше творчество, Ваши книги давно стали частью российской культуры. Ваш литературный путь - пример созидания самобытного и всегда нового художественного мира (.) Желаем Вам здоровья, счастья и благополучия».

Показал текст телеграммы Салтыковой - она сказала, что после слов «знаменитого русского поэта» неплохо бы добавить - «красивую женщину». Я добавил, но спросил, не провинциально ли?

- Ну и что? - сказала она. - Изабелла Ахатовна была красивой, а сейчас переживает свои далеко не лучшие дни. И, скорее всего, не пишет. Пускай знает, что мы её любим и прежнюю, и такую, какая она сегодня.

Жаль, если не пишет. Ахмадулина - одно из наиболее звучных имён в современной русской поэзии, её нежная нота. Однако даже самая нежная нота не может звучать бесконечно.

8 апреля. Выходные прошли впустую. В пятницу прямо с утра в квартиру прибыли мастера - будут приводить в порядок лоджию. Привезли кучу материалов - доски, плиты, блоки, утеплитель и пр. Шум, грохот, визг болгарки, разрезающей блоки.

Пытался читать, от нечего делать смотрел какую-то ахинею по телевизору; почти все передачи - рвотный порошок с участием бездарных лицедеев. Настолько всё вычурно, наигранно, рассчитано на дураков, хотя в жизни дураков не так уж много. Откуда их столько в телевизоре?

В воскресенье - Пасха. В нашей семье не соблюдается пост, но мы любим этот праздник и всегда отмечаем его. Вчера ездили на кладбище, к могилам Людмилы Леонидовны и Николая Ивановича. Поправили землю, возложили цветы, помолчали.

Сегодня бились крашенными луковой шелухой яйцами, завтракали по- праздничному и всем, кто нам звонил, отвечали:

- Воистину Воскресе!

9 апреля. Заседание секретариата. Г лавный вопрос - участие МСПС в объявленной Президентом Путиным кампании «Год русского языка в России и в мире». Уже всем понятно, что нужны срочные меры для того, чтобы остановить сужение ареала русского языка. Только было бы правильнее назвать: «Год русского языка и русской литературы». Но то ли он не догадался, то ли вездесущие всезнайки подняли гвалт: «А почему русской литературы, а не российской?» Хотя русская литература одна, а российских - множество. Поэтому тему «Русская литература» писатели должны подверстать сами.

Подверстали. Изложили её в письме Президенту за подписью С. Михалкова, Ф. Кузнецова, Ю. Полякова, и вскоре Поляков вручил его Путину при личной встрече. Письмо, как водится, затерялось, и только спустя некоторое время его отыскали в Министерстве культуры. От нас тут же потребовали представить план мероприятий и смету для их проведения. Кузнецов, бухгалтер МСПС и я составили её - получилось, что расходов набирается на 7,2 млн. рублей. В Минкульте приняли без каких-либо вопросов и сразу утвердили. Да ещё похвалили нас за оперативность и квалифицированную подоплёку.

На сегодняшнем заседании нам необходимо утвердить план, главным пунктом которого является проведение Международной писательской конференции в «Лицейский День» 19 октября 2007 года в ЦДЛ под названием: «Русский язык - связующая нить культур». Я предложил назвать не конференцией, а конгрессом - смысл одинаковый, а звучит солиднее. Со мной согласились.

Обозначили ответственных за другие мероприятия: семинар переводчиков, семинар молодых писателей и др. Мне поручено сформировать оргкомитет по проведению конгресса и к следующему секретариату, который состоится через неделю, представить его на утверждение.

12 апреля. Купил железнодорожные билеты до Няндомы и обратно - поеду на Литературный фестиваль Севера, который будет проходить в Каргополе. Говорят, интересные места, многие из них связаны с именем Николая Рубцова.

Из Питера позвонил Николай Коняев, попросил войти в состав редколлегии журнала «Аврора» и сказал, что теперь он будет возглавлять журнал. Я дал согласие и порадовался такой новости. Он попросил переговорить с Михалковым - Сергей Владимирович входил в прежний состав редсовета, согласится ли теперь на вхождение в новый. Я сказал, чтобы включал его - журнал должен вот-вот выйти, - а я переговорю либо с самим Михалковым, либо с его помощницей Салтыковой и, думаю, получу добро.

Ровно 10 лет понадобилось нам, чтобы разобраться с журналом «Аврора», с которым я дружу более 30 лет. Когда-то авроровский «Салон СЛОН» (сатирическо- лирическое обозрение нравов) опубликовал мой рассказ «Трусы на память» - как один из победителей конкурса. Потом печатались рассказ «Роль женщины», повести «Показательный бой», «Человек, которого не было», «Товарная станция».

В общем, дорога мне «Аврора», в особенности после публикации в ней «Показательного боя». За него брались многие журналы: «Нева», «Юность», «Неман» - и ничего. Присылали отличные внутренние рецензии, но как доходила рукопись до главного редактора, так звучала команда: «Стоп!». А вот «Аврора» взяла и напечатала, хотя и не обошлось без «соавторства» с цензурой.

Впрочем, и «Аврора», пока в ней заведующим отделом прозы был Вильям Козлов, тоже отказывалась печатать. Мне Козлов сказал: «Знаешь, старик, повесть твоя не ко времени остра, а тут скоро съезд партии - как я такую острую вещь буду печатать? Да ещё о молодёжи, о студентах. Меня не поймут и выгонят. И что тогда? Ты хочешь, чтобы на моё место пришёл какой-нибудь еврей?» - «Какой- нибудь - не хочу, - сказал я. - Но толковому, да ещё не трусу, я бы сам помог занять твоё место». - «Ну, старик, так не принято разговаривать с редакторами, в этом случае мы с тобой не договоримся».

Я хотел сказать, что и с писателями, хотя бы и с молодыми, тоже так разговаривать не принято. Но не сказал - бесполезно. Попросил вернуть рукопись, но Вильям Фёдорович ответил, что рукописи моей нет - отдали на рецензию Ирине Муравьёвой. Я ушёл. А потом, совершенно неожиданно для меня, «ушли» Козлова. Редактором прозы стал Глеб Горышин. Он же пригласил меня в редакцию, похвалил повесть и вручил рецензию Ирины Муравьёвой. В ней она не просто как критик, литератор, но как заинтересованный читатель и друг написала добрые слова: «честный автор, честная повесть.»

- Значит, будете печатать?

- Будем, - кивнул Г орышин. - Твою рукопись прочитал главный, Владимир Торопыгин. Он просил тебя зайти для знакомства.

Зашёл. Увидел плотного, внешне привлекательного (наверное, в особенности для женщин) человека, который встал с кресла, поздоровался.

- Спасибо, что решили напечатать, - сказал я. - Во многие журналы посылал. Вроде бы тоже собирались, потом отказывали.

- А мы напечатаем, - кивнул Торопыгин. - И не нам спасибо, а тебе, что написал хорошую повесть. Я читал в напряжении, даже не выдержал - в конец заглянул. Хороший конец, выстраданный.

Через неделю снова позвали - пришли гранки. Вычитал и был рад - всё как я написал. А когда напечатали, обнаружил, что выпали многие «фрагменты». Объяснили: цензура. Например, эпизод, где герой - точнее, даже не сам герой, а некто, о ком рассказывает один из героев, - чтобы не идти в армию, пьёт чифирь; положат его в больницу на обследование - мочится в постель: дескать, недержание ночное. Так что удалось «откосить». А сердце угробил, теперь инвалид. В этом эпизоде чётко обозначена позиция и героя, и автора: так плохо, так нельзя, так во вред самому себе. Нет, вырезали. Конечно, цензоры понимают больше автора, им виднее. Дескать, в нашей стране нет и быть не может подобных молодых людей, которые пьют чифирь и писают в постель, чтобы не пойти служить.

Ладно, когда-нибудь напечатаем целиком. И напечатали! В 2003 году в питерском издательстве «Дума» под редакцией Анатолия Белинского вышла моя книга «От земли до неба», в которую уже целиком вошёл «Показательный бой». Но потребовалось для этого более четверти века.

Глеба Горышина вскоре уволили. В одном из номеров «Авроры» он поместил рассказ Виктора Голявкина «Юбилейная речь», причём в номере, где поздравляли Леонида Ильича Брежнева с семидесятипятилетием, на 75-й же странице. В рассказе сам юбиляр говорит о себе, вот, дескать, все думают, что «я уже умер, что меня нет в живых, а я всё продолжаю жить.» И так далее, всё в том же духе. То есть так, как Голявкин-автор думает о самом себе. А искусствоведы в штатском отнесли это к Брежневу. Да ещё в номере, где говорится о юбилее великого государственного деятеля. Да ещё на 75-й странице.

В общем, всё сошлось: виноват Горышин, который после смерти Владимира Торопыгина стал главным редактором «Авроры». Многие говорили, что подстроила это работавшая тогда в журнале «шустрая журналистка» Магда Алексеева, чтобы убрать его. Но убрали и его, и её, изъяв при этом почти весь тираж.

Подобный казус не первый у «Авроры». За пять лет до этого журнал на своих страницах поздравлял с 60-летием участника советско-финской и Великой Отечественной войны, Героя Социалистического Труда, знаменитого ленинградского поэта Михаила Александровича Дудина. У него есть такие строчки:

Стихи не каприз и не шалость,

Стихи не сдаются на милость.

Ему без стихов не мечталось,

Ему без стихов не любилось.

Снега, обагрённые кровью,

Горячие, милые губы.

И пели над первой любовью

Самой Революции трубы...

В этом же номере поместили стихотворение московской поэтессы Татьяны Бек «Поэт»:

Был и ты когда-то молод,

Зол и этим интересен.

Бескорыстие и голод,

Мало денег - много песен.

Звук был низок и неистов.

А потом пошёл на убыль...

Что мне бронзовые губы

Облупившихся горнистов!

Случайно? Возможно. Только трудно себе представить, чтобы при могучем институте редакторов советского времени ленинградский популярный журнал мог допустить такую случайность.

После Горышина должность главного редактора «Авроры» занял выпускник ЛГУ и Академии общественных наук при ЦК КПСС, кандидат филологических наук, журналист и высокопоставленный партийный функционер Эдуард Шевелёв. К тому времени редакция «Авроры» с Литейного проспекта переместилась на Аптекарский переулок, угол улицы Халтурина (в прошлом и ныне - Миллионной). Здесь просторнее, зал для встреч с читателями, для выставок. И само место - центральнее уже ничего нет, только Дворцовая площадь, до которой пять минут ходьбы.

С Эдуардом Шевелёвым я познакомился в 1984 году, когда в составе писательской комиссии проверял работу журнала. Итоги нашей работы мы подводили в редакции на заседании редколлегии, в которую входили многие известные писатели, а также народный художник России Владимир Александрович Ветрогон- ский и учёный Никита Алексеевич Толстой.

Дело шло к перестройке, тиражи многих журналов росли как на дрожжах, но комиссия указала на тот факт, что журнал изначально создавался для школьников, учащихся техникумов, профессионально-технических учебных заведений, студентов. А, по сути, стал обычным литературным журналом, в котором менее всего отражена жизнь учащейся молодёжи и юношества.

Потом перестройка, бешеные тиражи, взлёт интереса к «остренькому» типа «Интердевочки» В. Кунина или рассказа «Плечевая» В. Кржишталовича. В общем, «чего изволите, господа?». Хотя само слово «господа» в то время не произносили, считая его чуть ли не лакейским. «Перемен! Хотим перемен!» - голосами нерадивых школьников вопили одурманенные Горбачёвым наши молодые и не только молодые граждане. Остановитесь, милые, одумайтесь. Умнейшие люди предостерегали себя и нас молитвой: «Не дай Бог нам жить в эпоху перемен!». Не прислушались, не захотели оставаться в эпохе «застоя». Не задумались над тем, что при переменах, особенно крупных - переворотах, революциях, перестройках, преимущества получают, прежде всего, самые наглые - те, кому начхать на всё и на всех, лишь бы потуже набить собственное брюхо и собственный кошелёк.

Так и случилось.

К чести редколлегии «Авроры» и поначалу её главного редактора Шевелёва, она не стала оголтелым рупором перестройки. Тиражи, взметнувшиеся до небес, быстро упали - думающий читатель увидел не только явный перебор критики минувшего, но также издевательство над его, читателя, прошлой жизнью, над историей его страны. Журналы и писатели столкнулись с нищетой. А потом сгорел Дом писателя и на его пепелище оказались разделившиеся к тому времени на «апрелевцев» и «традиционалистов» Союз писателей Санкт-Петербурга и Санкт- Петербургская (бывшая Ленинградская) писательская организация Союза писателей России. В нашу писательскую организацию целиком вошла секция научнохудожественной публицистики, во главе которой стоял ныне покойный участник Великой Отечественной войны, капитан первого ранга Евгений Скрябин. Он обратился ко мне с предложением принять в Союз писателей Шевелёва: во-первых, он неплохой критик и публицист, во-вторых, с его приёмом мы сохраняем за нашей писательской организацией «Аврору». Э. Шевелёв собрал свои опубликованные работы, передал их Ивану Виноградову, который тогда возглавлял приёмную комиссию, и вскоре тот мне сказал, что работы Шевелёва - писательские, можно принимать. Но посетовал на то, что Шевелёв человек пьющий и это может отрицательно сказаться на работе журнала.

- Примем его, - сказал я. - Но, по примеру большевиков, назначавших на пост директора завода какого-нибудь идейно выдержанного, «правильного матроса», а главным инженером к нему - хорошего специалиста, назначим Шевелёву хорошего заместителя.

То же самое я сказал Скрябину. И тот посоветовал сделать заместителем Шевелёва Ивана Медведева, военного человека, капитана первого ранга, к тому же не писателя, который будет заниматься финансовыми вопросами и следить за обстановкой в журнале. Однако делу это не помогло. Вскоре между ними возник конфликт, в который были втянуты многие сотрудники журнала. А затем некие ребята со стороны во главе с М. Любомудровым не только предъявили свои права на «Аврору», но и выставили из неё и Шевелёва, и всех неугодных.

Мы двумя судами отстояли «Аврору», вернули ей главного редактора Шевелёва и понадеялись, что теперь Шевелёв будет не только умнее, но и осмотрительнее со своим пьянством. Но снова ошиблись, «Аврора» стала пускать пузыри. И тогда к нам обратились сотрудники журнала - наши писатели Ирина Моисеева и Евгений Попов: «Надо спасать «Аврору», а Шевелёва срочно убирать, иначе и журнал погибнет, и лишимся помещения, которое он занимает».

Собрал правление. Стали обсуждать положение дел в журнале. Шевелёв не пришёл, не посчитал нужным. Решили сместить его, а обязанности главного редактора возложить на Николая Коняева и на меня - сделать нас соредакторами, как в «Звезде» Андрей Арьев и Яков Г ордин. Для проверки финансовой деятельности «Авроры» пригласили из Москвы председателя контрольно-ревизионной комиссии Союза писателей России М. Числова и главного бухгалтера Н.С. Они приехали, остановились в гостинице «Октябрьская». Мы встретились с Числовым - маленький, никогда не смотрит в глаза. Объяснили ситуацию. Он сказал, что переговорит с Шевелёвым, а Н.С. проверит его бухгалтерию.

Почти пять часов Н.С. проверяла «Аврору», и всё это время Числов и Шевелёв пили у него в кабинете - не смог устоять председатель КРК перед тихим обаянием главного редактора. Вечером Числов позвонил мне и заплетающимся языком сообщил, что направляется к нам в писательскую организацию. От «Авроры» до нас 10 минут ходьбы, но ему потребовалось около часа. Не знаю, как он дошёл такой пьяный. Я вызвал такси и, ни о чём не спрашивая, отвёз его в «Октябрьскую».

На следующий день мы, члены правления, встретились с Числовым и Н.С. Мнения проверявших не совпали. Бухгалтер говорила о вопиющих финансовых нарушениях в «Авроре», а Числов хвалил работу главного редактора и без конца пил из пузатой полиэтиленовой бутылки «Ессентуки». С тем и уехали.

Вскоре после этого мне стало известно, что Глеб Горышин собрал в «Авроре» полтора десятка писателей и прочитал им своё заявление, в котором критиковал деятельность руководителя писательской организации, то есть мою, а также Николая Коняева и моего заместителя Александра Скокова.

Борис Сергуненков мне потом рассказывал, что многие писатели из тех, кого собрал Горышин, не согласились с Глебом Александровичем. Сергуненков обрушился на него, заявив, что он своим заявлением вносит раскол в работу писательской организации. Расходились они, глубоко удручённые состоявшимся разговором. А через два дня стало известно, что почти все писатели после этой встречи тяжело заболели гриппом. Глеб Александрович попал в Мариинскую больницу, где и скончался от сердечного приступа.

«Аврора» почти утонула. Администрация Питера предложила Шевелёву «спасительную» мысль - отдать городу занимаемое ею помещение - 240 кв.м - взамен на три комнаты в полуподвале, на Петроградской стороне. А за это город будет финансово поддерживать «Аврору».

Мне об этом рассказал сын Шевелёва, который приехал к нам в писательскую организацию. Ещё он сказал, что знает, какую борьбу мы ведём за журнал, и что его отец - безнадёжный алкоголик. И чем скорее он освободится от журнала, тем больше шансов у него остаться в живых.

Но что мы могли? Время смуты, время безвластия. Свою лепту в распад Шевелёва вносили сами писатели - многие из них после публикации в журнале являлись к нему с бутылкой, а Эдуард Алексеевич не находил в себе сил отказаться.

Он сдал помещение городу, получив за него три обещанные комнаты. Говорят, что его сговорчивость помогла ему улучшить и свои квартирные условия. Не знаю. А журнал превратился в альманах, который может выходить, не придерживаясь определенной периодичности. При этом он уже и не журнал, а какой-то календарь, в котором означены даты рождения и смерти известных людей.

Будучи членом Издательского совета Санкт-Петербурга, мне приходилось принимать решения по поддержке альманаха «Аврора», на которую город выделял немалые средства. И всякий раз члены Издательского совета не могли понять, какое издание они поддерживают. Из чего я сделал вывод, что помещение «Авроры» на Аптекарском переулке ушло не без участия Комитета по печати.

И вот смена руководства «Авроры». Да, только сейчас, когда наш литературный крейсер стал походить на разбитое корыто. Но и его будем держать на плаву. Дай бог Николаю Коняеву и шеф-редактору Валерию Новичкову справиться с трудностями, прежде всего, с нищетой одного из лучших - в прошлом - ленинградских изданий.

Вечером Денис Устинов, узнав, что я прямо с работы собираюсь в Переделкино, предложил зайти к его отцу в Академию поэзии. Чтобы я вместе с ним отправился в дорогу. Зашли. Хорошее помещение на первом этаже по Большой Никитской. Чисто, светло. Познакомился с двумя симпатичными молодыми женщинами, одна из которых - жена Дениса, ленинградка.

Ехали с Валентином Алексеевичем в электричке. Я дал ему посмотреть объёмный сборник стихов А. Аврутина «Наедине с молчанием». Устинов заинтересовался, принялся читать предисловие Анатолия Андреева, и я заметил, как быстро меняется лицо этого уже немолодого человека, становясь всё более хмурым. Когда подъехали к Переделкино, он вернул мне книгу и сказал:

- Стихи хорошие, а предисловие к ним - дрянь. Оно не об этих стихах.

- Аврутин прислал заявление на приём в Академию поэзии, - сказал я.

- Да, стихи хорошие, примем. Передайте, пожалуйста, ему, что как только он появится в Москве, так и примем.

От станции он повёл меня «кратчайшим путём» - напрямую, параллельно железной дороге. Я сказал, что обычно хожу вдоль шоссе.

- Там шумно, много машин. И дальше, чем здесь.

- Но там идёшь мимо церкви, мимо кладбища. Есть о чём подумать.

Он промолчал. Вёл меня по каким-то закоулкам, вдоль высоких заборов. Потом пошли железные мусорницы, и, наконец, оказались у зелёных стальных ворот. Он толкнул калитку - закрыто. Толкнул сильнее - закрыто. На калитке написано белыми буквами: «Вход запрещён!»

Валентин Алексеевич громко чертыхнулся, и мы направились к шоссе.

13-15 апреля. Переделкино. Читал поэтический сборник Анатолия Ав- рутина. Его стихи я знаю давно, около 10 лет, знаю и люблю. Крупный современный поэт, о нём я писал в эссе «Мальчишка с того перекрёстка», которое публиковалось в газетах и журналах и вошло в мою книгу с тем же названием. Радуюсь не только словарному запасу моего земляка-минчанина, но также его собственному стилю - это у современных авторов весьма редкое явление.

Три дня в Переделкине вёл дневник и писал рассказ, который пока что назвал «Мне папа привезёт велосипед». Возможно, поменяю название, нужно, чтобы его прочитали дочка, жена и Саша. Ещё у меня подрастает совсем юная читательница - Мария. Книги с нею постоянно. Она говорит: «Пойду сейчас в магазин, куплю колбасы, молока, конфет и книгу. Колбасу и молоко отдам бабушке, тебе книгу, а конфеты сама съем». И ещё: «Я книги читать умею не так, как деда, я их вижу. Книги красивые, там картинки. А без картинок - некрасивые».

В воскресенье за мной приехали Саша и Ольга. По дороге я сообщил, что написал рассказ, который назвал «Мне папа привезёт велосипед». Дочка сказала:

- Мне кажется, это еврейское название.

- Почему еврейское?

- Ну, они как-то особенно любят подчеркнуть интонацию.

- Вообще-то у меня в Питере был приятель-еврей, Сергей Вольф. Он писал рассказы с такими названиями: «Отойди от моей лошади», или «Кто там ходит в высокой траве?», или, ещё кудрявее, «Хороша ли для вас эта песня без слов?».

- Красивые названия, поэтичные, - сказала дочка. - А твоё, мне кажется, практичное и чуточку хвастливое.

- Ладно, подумаю, но сначала попрошу тебя прочитать.

Поздно вечером дочка прочитала рассказ и предложила назвать его «Ожидание». Прочитала Галина, сказала, рассказ хороший и название вполне подходящее. Прочитал Саша. Он согласен с Ольгой - ещё бы, муж и жена! И дал мне прочитать чей-то «ничейный» коротенький рассказик, где главный герой - мальчик - готов оплатить рабочий день отцу только за то, что он хотя бы один раз не уйдёт на свою вечную работу.

Жаль, не может прочитать мой рассказ Мария, у неё было бы своё мнение.

16 апреля. Очередное заседание секретариата Исполкома. Единственный вопрос: «Международный писательский конгресс: “Русский язык - связующая нить культур”». Я прочитал список лиц, которые предлагаю включить в состав оргкомитета по подготовке конгресса. Одобрили. Добавили ещё несколько имён.

Подготовил обращение от имени С. Михалкова:

«Дорогие друзья!

Как давний член редколлегии, от всей души приветствую выход в свет обновлённого журнала «Аврора». В прежние годы он был одним из лучших в стране. Его любили читатели, в особенности молодёжь, которой сегодня необходим честный, высоконравственный собеседник. Буду рад, если моим коллегам, писателям Санкт-Петербурга, окажется по силам возрождение былой славы «Авроры».

Искренне, Сергей Михалков».

В среду придёт Сергей Владимирович, если посчитает нужным, подпишет.

18 апреля. Утром, когда ехал в метро, позвонил Аврутин:

- Почему ты не сказал мне, что Россия выдвинула тебя на премию Союзного Государства?

- Забыл. А что?

- Мне сейчас предложено подготовить о твоём творчестве статью. Буду делать это с большим удовольствием. И думаю, Премию ты получишь. От России ты единственный писатель, ещё какой-то артист и театральный коллектив.

- Хорошо бы, - вздохнул я. И огорчился, когда он сказал, что поездка его с Мачульским в Москву откладывается, здесь они появятся не скоро. Значит, включаются тормозные системы нашего библиотечного проекта.

Для интервью НТВ пришёл Михалков. По лестнице, опираясь на палочку, он поднялся сам, а когда шли по коридору, пришлось поддерживать его под руку. Спросил у меня, вошёл ли я во все МСПСовские дела? Ну да, кажется.

- Видите, Иван Иванович, 95 лет, с трудом хожу (на самом деле - 94). А бегать уже вообще перестал.

- Древние греки говорили: «Больше ходишь - дольше ходишь», - напомнил я.

- Древние греки много чего умного говорили, но, судя по их нынешней жизни, мало что им теперь пригодилось.

- Устали, - сказал я. - Идёт процесс накопления для будущих подвигов Г ерак- ла и прочих героев и богов.

- Никаких подвигов не будет, Америка не даст. Она сама живёт серой, потребительской жизнью и диктует эту серость всему миру.

- И нам тоже? - спросил я.

- А вы что, телевизор не смотрите? Что там, кроме серости? И ещё трагедий и катастроф.

Вошли в канцелярию - здесь его ждали телевизионщики. Сергей Владимирович проследовал к себе в кабинет, я отдал ему на подпись его обращение к воссоз- дателям «Авроры», которое он тут же подписал. Я по факсу отослал в Петербург, Коняеву.

Две скорбные вести: умер писатель Роман Солнцев и покончил с собой поэт из Томска Александр Казанцев.

С Казанцевым мы нередко встречались в Москве. В прошлом году он, будучи председателем Томской областной писательской организации, принимал меня и Дениса Устинова. Мы там представляли МСПС, я - как секретарь Исполкома, Устинов - как заместитель главного редактора журнала «Дом Ростовых» (главный редактор - Ф. Кузнецов). Нас на своей машине встречал в аэропорту местный поэт Геннадий Скарлыгин - не член Союза писателей, но стихи пишет хорошие, и я содействовал его вступлению в Союз.

Той же осенью в Томске прошло отчётно-выборное писательское собрание, на котором подавляющим большинством голосов руководителем вместо Александра Казанцева был избран Г еннадий Скарлыгин. Произошло это по нескольким причинам, главная из которых - «связь» Казанцева с девочкой-малолеткой.

Я посочувствовал томским писателям, которым приходится решать столь далёкие от творчества вопросы. А Казанцев, перестав быть их руководителем, остался главным редактором большого литературного журнала «Сибирские Афины».

В одном из номеров газеты «Российский писатель» я увидел письмо, подписанное Казанцевым, где он просил руководство СП России во главе с Ганичевым обратить внимание на вопиющую несправедливость, что его сняли с должности руководителя. Не знаю, как реагировал Ганичев и что происходило в самом Томске, только стало известно, что Александр Казанцев покончил с собой, выбросившись из окна. Якобы его лишили не только должности, но и журнала, а родители девочки обратились в правоохранительные органы, обвиняя Казанцева в недозволенной связи с их дочкой.

Звонил из Сухума Мушни Ласуриа - президент Ассоциации писателей Абхазии, напомнил о том, что грядёт 90-летие Баграта Шинкуба, и сказал, что они хотели бы видеть у себя известных писателей, прежде всего Михалкова, Кузнецова, Ганичева, Куняева и др. Я ответил, что Ганичев в эти дни будет проводить выездной Пленум в Белгороде. Михалков далеко не в том состоянии, чтобы пускаться в дальнюю дорогу. У Кузнецова - бесконечные суды. Но Куняев дал согласие приехать. Сообщил также, что подготовил обращение Михалкова к участникам торжеств и письмо - благодарность за приглашение Президенту Абхазии Сергею Багапшу.

- Мы хотели бы ещё видеть у нас Римму Казакову и Андрея Битова, - сказал Мушни.

- Пожалуйста, созванивайтесь с ними. У нас, к сожалению, мало контактов.

Не успел положить трубку, как снова звонок, на этот раз - Кузнецов. Он только

сейчас общался с Михалковым, и тот сказал, что кто-то из нас обязательно должен быть в Абхазии. Но так как он, Кузнецов, по уши занят подготовкой документов к суду, возможно, придётся ехать мне.

Из Минска позвонил Аврутин - меня приглашают в Брест на Международный фестиваль русской поэзии в Республике Беларусь «Созвучье слов живых». Отъезд из Москвы 17 мая.

19 апреля. С пригласительным билетом в кармане и с немалым интересом пришёл в ЦДЛ на юбилейный (60 лет) вечер Бориса Николаевича Тарасова - ректора Литературного института, писателя, философа, автора многих книг, в том числе в серии ЖЗЛ: «Паскаль» и «Чаадаев».

Зал - битком. На сцене - юбиляр, Ганичев, Костров, Гусев, Палиевский, кто- то ещё и единственная женщина - Наталья Алексеевна Нарочницкая. Уже давно я питаю к ней глубокое уважение за ум, определённость взглядов, смелость в суждениях, любовь к Отечеству. До неё выступали многие, в том числе депутат Государственной Думы Иосиф Кобзон. Наконец, слово предоставили Нарочницкой. Я не ошибся, её речь понравилась мне и залу: умно, по делу, в органической связи творчества юбиляра и его книг с днём нынешним. И подумалось: интересно, а что получила бы страна, если бы эта женщина стала Президентом России? Праздная мысль, потому что не готова сейчас страна иметь Президента-женщину!

Выступил и другой мною уважаемый человек - Пётр Палиевский. Запомнилось его обращение к юбиляру:

- Вы, Борис Николаевич, собрали здесь такую православную рать, перед которой враг рода человеческого «трепещи, воспламенись и исчезни». Однако этого не происходит. Наоборот.»

Большую радость мне и залу доставил сын Бориса Тарасова - Андрей. Сочным, красивым басом он исполнил несколько романсов, и это было прекрасное дополнение к биографии отца, к его обоснованной жизни.

Позвонил президент Академии российской словесности Ю.А. Беляев, попросил быть во вторник в Свято-Даниловом монастыре на встрече с митрополитом Кириллом. Сказал, что будут Д. Жуков, В. Муссалитин, А. Печерский, Ю. Поляков и другие. Нам предстоит ответственное дело - вручить митрополиту Кириллу Диплом Почётного президента Академии (до него был Виктор Сергеевич Розов).

20 апреля. Гулял с Марией. Завтра идём в цирк, и я долго рассказывал ей, что это такое. Про воздушных гимнастов, про акробатов. Про обезьян, медведей, кошек, собак и слонов. И, конечно, про клоуна. Больше других её заинтересовал клоун, она уже теперь ждёт с ним встречи.

- Клоун рыжий, - сказал я. - У него огромные ботинки и красный нос.

- Я околона (клоуна) не боюсь, - сказала Мария. - Я тоже буду околоном.

В хоккейной коробке у школы женщина бросала своему фоксику резиновую утку, и тот мчался вдогон, подбирал её и приносил обратно. Мария неотрывно следила за ними, а когда они ушли, подобрала прутик и попросила, чтобы я тоже бросал, а она будет приносить. Вот она уже сама может придумывать игры.

21 апреля. С утра с Марией гуляли у школы. Ночью шёл дождь, и с утра на асфальт вылезли розовые дождевые черви. Мария аккуратно обходит каждого червяка, говорит:

- Боюсь. Убери, убери их, зачем они?

Я сказал, что черви - отличное удобрение земле и корм птичкам. Они уже вывели птенцов, им нужно хорошее питание, и червячки специально вылезают для того, чтобы птичкам было чем их кормить.

- Жалко червячков, - вздохнула она.

Вечером поехали в цирк на проспект Вернадского. Огромный шатёр, много взрослых и детей. Праздник! Мария у папы на коленях. Г аснет свет. Звучит музыка. Начинается представление.

С цирком у меня давние трогательные отношения, о коих я написал в «Открытом ринге». Но с годами моё уважение к мастерам этого удивительного искусства только возрастает. Потому что цирк - честная работа во всём, даже в иллюзионе и фокусничестве. Труднее всего приходится клоунам, они всегда должны быть в ладу с юмором, а юмор, как известно, обязан оставаться вечно живым и новым.

Я утверждаю, что в цирк нужно ходить с детьми и смотреть представление их глазами. Так было и на этот раз, и всё шло хорошо, пока под куполом не появились воздушные гимнасты. И тут у нашей Марии сдали нервы. Сначала она закрыла от страха глаза, заплакала, закричала: «Боюсь!» Потом отвернулась и стала искать глазами выход, продолжая кричать. А гимнасты летали под куполом, как птицы, гремела музыка, бушевали аплодисменты.

Мама и бабушка с Марией встали со своих мест и стали подниматься по ступенькам к выходу. Наверху остановились и наблюдали за тем, что происходило в манеже. А там - настоящие медведи - маленькие, средние и большие. Самый большой - бурый медведь, наверное, весом килограммов 400, но ловкий и прыткий, как заяц. Вскоре наши вернулись, и теперь уже Мария не боялась. Она радовалась каждому номеру и аплодировала вместе со всеми. Больше всех ей понравился клоун, или «околон», как произносит она. Может быть, своей нелепой, не похожей ни на какую другую, одеждой. Даже слоны - а их было два - не вызвали в ней столько восторга. Впрочем, слоны появились в самом конце программы, и наша малышка встречала их, крепко подустав.

Когда сели в машину и поехали, Мария, глядя на здание цирка, помахала ему рукой и воскликнула:

- Пока, пока, цилк, я ещё к тебе плиду!

Дома же, как обычно после новых впечатлений и переживаний, стала капризничать, долго не могла уснуть, но зато ночь проспала не пошевельнувшись.

Утром спросил, что ей больше всего запомнилось из представления.

- Околон! - развела она руками.

- Хочешь стать клоуном, когда вырастешь?

- Нет, воздушной гинасткой.

22 апреля. Мне 67 лет.

Проснулся в семь утра, оделся и вышел на пробежку.

У родника со мной поздоровалась незнакомая женщина - как будто догадалась, что у меня день рождения. Нужно бы остановиться, о чём-нибудь спросить, а я помчался дальше как заведённый.

Мальчиком, или точнее, почти юношей, я трепетно относился к девушкам, к женщинам. Мне видны были в них возвышающие людей качества: в словах - правда, в поступках доброта и благородство. И даже когда соседки по дому ссорились из-за какого-то пустяка, мне казалось, они шутят, разыгрывают друг друга и вот-вот рассмеются и обнимутся. Моё романтическое чувство переполняло меня, и я удивлялся, как такие возвышенные существа могут находить себе спутников жизни среди нас, мужчин, грубых, некрасивых и часто невежественных. Теперь понимаю, что такие мои «субъективные» мысли возникали недаром, они приближали меня к женщине, будя во мне иную, ещё не испытанную мною жизнь. Я мечтал о встрече с женщиной и был счастлив своим ожиданием, предчувствием встречи. А рядом была мама, но она не была женщиной, она была мамой. Изменилось ли во мне что-то с годами? Наверное, да, я стал жалеть женщин, потому что им не хватает счастья на всех. И думал, что если мне доверится какая-нибудь из них, я буду заботиться о ней, чтобы она была счастливой.

Поэзия - глубокое понимание природы - как рая.

Только вернулся домой, принесли «Правительственную» телеграмму, подписанную Председателем Совета Федерации Сергеем Мироновым:

«Уважаемый Иван Иванович!

Поздравляю Вас с Днём рождения! (.) Тема судьбы страны и современников, размышления о противоречивости жизни, боль за Отечество звучат в Ваших произведениях особенно искренне и пронзительно. Председатель Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации, председатель партии «Справедливая Россия» С.М. Миронов».

Должность, однако, звучит не менее оригинально, чем «Ленинградский ордена Ленина метрополитен имени Ленина».

Большое спасибо, дорогой Сергей Михайлович, что вспомнили. Мы ведь с вами неоднократно встречались в Питере, у Каралиса, в Центре современной литературы и книги, и я всегда отмечал ваше пристальное внимание к писательскому делу, к делу культуры.

Под вечер всей семьёй отправились в центр Москвы, в итальянскую тратторию. Впятером уселись за стол. Марии даже предоставили особое детское кресло, которое сначала ей не понравилось, но вскоре она поняла, что в нём удобнее - не нужно вытягивать шею, чтобы увидеть, что подают на стол. Заказали пиццу, салаты, рулеты, что-то ещё и, конечно, любимые камаяны (макароны спагетти) для Марии. Ужин нам пришёлся по вкусу. Мария в восторге. Когда наелась и напилась различных соков, потребовала выпустить её из-за стола. В сопровождении папы гуляла по залу, влюбляла в себя посетителей и официантов.

Оказывается, в ресторан, точно так же как в цирк, лучше ходить с детьми.

Вернувшись домой, посмотрел боксёрское шоу (я бы назвал дешоу): на ринг выходили мужественные, но слабо подготовленные технически звёзды кино и телевидения, метелили друг друга чуть не до смерти, и это вызывало восторг зрителей. Если бы при такой подготовке в плавании или в горных лыжах их вбросили в бассейн или выпустили на слаломную трассу, они бы все утонули и переломали ноги и рёбра.

23 апреля. Умер Борис Ельцин. Его кончину более века назад прозорливо описал Лев Николаевич Толстой в «Холстомере».

24 апреля. Выйдя из метро «Тульская», ахнул - такой очереди, у которой ни начала ни конца, я ещё не видел - тысячи, десятки тысяч людей стояли в Свято-Данилов монастырь к святым мощам - деснице Святого Спиридона. Он жил 18 веков назад, был пастухом и чудотворцем. Одно из сказаний о нём повествует, что однажды к нему пришла женщина с мёртвым ребёнком на руках и с мольбою, чтобы он помог ей вернуть сына. Спиридон призвал Высшие Силы и оживил мальчика. Увидев сына живым, женщина сама мёртвой упала на землю. Но Спиридон и её вернул к жизни.

С трудом пробираясь между толпой справа и машинами на проезжей части слева, прошёл во двор монастыря, а там - сквозь строй бравых казаков - к дому, в котором расположен Отдел внешних церковных связей Русской Православной Церкви, который возглавляет митрополит Кирилл. На крыльце уже собрались писатели: Ю. Беляев, Д. Жуков, В. Муссалитин, А. Печерский. Должен был прийти Ю. Поляков, но смерть Ельцина поменяла его планы.

Молодой монах проводил нас сперва в гардероб, а затем на второй этаж, в небольшой зал с иконой Господа Бога и большим складнем, на котором - слева и справа - по три изображения Патриарха Алексия. Овальный стол, стулья. Мы присели в ожидании митрополита. Телевизионщики установили камеру.

Явился митрополит Кирилл в обычном церковном одеянии. Поздоровался, присел к узкой части стола, так что оказался как раз посередине между нами. Его я вижу, знаю уже много лет, точнее, со Второго Всемирного Русского Народного Собора, который проходил здесь, в Москве, в начале декабря 1995 года. А за месяц до этого умер митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн.

Все мы - верующие и неверующие - скорбели об уходе из жизни одного из благороднейших, умнейших людей современности, прекрасного человека и авторитетного священника. Мне не довелось напрямую общаться и разговаривать с ним, но его речи, статьи, его глубокое понимание той беды, которая пришла с перестройкой в Россию, вызывали к нему уважение и даже почтение.

На Соборе среди других выступлений было и моё, и моему волнению не было предела. Но больше всего меня тронуло выступление митрополита Кирилла. Обращаясь, прежде всего, к писателям, он говорил об острой необходимости создания в современной литературе положительного героя. Те бескультурье и пошлость, которые ныне хлынули на страницы книг и журналов благодаря особо «продвинутым» авторам, самым негативным образом влияют на нашу жизнь, на наши идеалы, на саму суть человеческого бытия.

Здесь, в Актовом зале Свято-Данилова монастыря, где проходил Собор, мы сидели вместе с Глебом Горышиным. Я сказал:

- Вот кого я хотел бы видеть митрополитом в Санкт-Петербурге.

- Ты о чём? - Глеб Александрович сделал вид, что не понял.

- Надо поговорить с митрополитом Кириллом - может быть, это возможно?

- Не вмешивайся, они примут решение без тебя.

- В том-то и дело, - вздохнул я. - Но какое?

- Можешь попробовать. Поговори.

- Давай вместе?

- Нет, уволь. Ты - руководитель писательской организации, тебе проще.

- А ты - известный писатель, наверное, он тебя знает.

- Нет, спасибо, я здесь не для этого.

Помню с детства мамины слова: «Если тебе пришла какая-то мысль, не отвергай её, в особенности если она подталкивает тебя на какое-то действие, сначала разберись. Только трус либо человек нерешительный отвергает всё что ни придёт ему в голову». Конечно, она не такими «культурными» словами говорила мне это, но я помнил смысл её назидания и старался ему следовать всю свою жизнь.

Дождался перерыва, подошёл к сцене, с которой должен был спуститься митрополит Кирилл, и стал ждать. При этом я посматривал в зал - нет ли там Николая Коняева или Бориса Алмазова, чтобы они присоединились ко мне. К сожалению, не видно.

И вот митрополит Кирилл сходит со сцены, и тут же его окружают «соборяне» - каждому хочется что-то спросить, что-то сказать или просто поблагодарить за выступление. Я стою в некотором отдалении, он видит меня, понимает, что я хочу к нему обратиться, но не при всех. Завершив разговоры, сам подвинулся ко мне.

- Владыка Кирилл, - сказал я, когда мы оказались вдвоём. - Нас, петербужцев, постигло горе - ушёл из жизни митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн.

- Да, все мы скорбим, - кивнул он.

- И здесь, на Соборе, я подумал о том, что заменить его могли бы вы. Я слушал ваше выступление и укреплялся в мысли, что именно вас мы приняли бы с чувством глубокого уважения. Мне даже показалось, что ваша речь - это речь ленинградца, питерца.

- Да, я родился и вырос в Ленинграде, - кивнул он. - Но что касается вашего предложения, могу только ответить, что на всё воля Божья.

- Да, так, но, может быть, и от нас, от людей, что-то зависит? Мы тоже способны чем-то помочь, если чувствуем в этом необходимость.

Он опустил глаза:

- Даже не знаю, что посоветовать. Можете попробовать обратиться к Патриарху Алексию. Написать ему. Какое он примет решение, я не знаю.

Я поблагодарил его за совет и решил, что так и сделаю, как только вернусь в Петербург.

Вечером должны были состояться закрытие Собора и, по приглашению Патриарха, трапеза в Свято-Даниловом монастыре. Я приехал в гостиницу, чтобы собрать свои вещи и взять их с собой - из монастыря сразу поеду на вокзал. И тут мне передали, что со мной ещё до трапезы хотел бы встретиться Валерий Г аничев. Я покинул гостиницу и поехал на Комсомольский проспект. Думалось всякое, прежде всего, о моём разговоре с владыкой Кириллом, - может быть, я, действительно превысил свои делегатские полномочия и забрался не на свою «территорию»? Успел даже подумать о правоте Горышина, который не согласился поддержать моё обращение к владыке.

Но как только я вошёл в кабинет Ганичева, он встал мне навстречу, пожал руку и с некоторым даже удивлением сказал:

- Иван Иванович, это ведь очень серьёзное предложение, которое вы сделали митрополиту Кириллу.

У меня, что называется, отлегло. Но откуда Ганичев знает о нашем разговоре с митрополитом? Несомненно, от него самого. Г аничев - заместитель Председателя Всемирного Русского Народного Собора Патриарха Алексия, и владыка Кирилл не мог не сказать ему о нашем с ним разговоре.

- Сегодня вечером перед трапезой, - продолжал Г аничев, - я буду представлять Патриарху гостей нашего Собора. Вас попрошу подойти в самом конце, я и вас представлю и скажу, что вы хотите обратиться к нему лично. Вот и выскажете ваше предложение. Постарайтесь как можно короче, только самую суть.

Так и сделали. Когда к Патриарху подошёл последний из тех, кого представлял Ганичев, вслед за ним направился я и, после того как Ганичев назвал меня, сказал почти дословно то, что до этого говорил владыке Кириллу. И заметил, что Патриарх словно бы чуточку выпрямился и стал как будто выше и неприступнее. Взглянув мне в глаза острым, пронизывающим взглядом, строго произнёс:

- Спасибо за ваше предложение, большое спасибо. Будем думать.

Я отошёл с осознанием исполненного долга. И даже подумал, что Патриарх, при всей своей строгости и величии, может вполне просто принять такое решение. Сказал о разговоре с ним Ганичеву - тот чуть склонил голову к плечу и неуверенно ответил:

- «Будем думать» - единственный в данном случае ответ. Ничего другого он и не мог сказать. Хотя, как я понимаю, надежды мало.

Его отвлекли (всегда в какой-нибудь особо ответственный момент подбежит дамочка с неотложным делом), и мы прервали разговор.

Поздно вечером, оказавшись в одном купе с Борисом Алмазовым, я рассказал ему о своих переговорах с владыкой и Патриархом. Алмазов усмехнулся:

- Ничего у вас не получится, Патриарх не назначит в Петербург владыку Кирилла. А назначит кого-нибудь не столь яркого и умного. Потому что назначить

Кирилла - это заранее получить могущественного соперника. Всем известно, что Патриархами всякий раз становились те, кто возглавлял Петербургскую епархию.

- Выходит, Ганичев этого не понимает, если решил поддержать меня?

- Может, и не понимает. Или полагает, что Патриарх действительно хочет равноценной замены питерскому митрополиту Иоанну.

Прошло всего несколько дней, и я убедился в том, что Алмазов был прав. Митрополитом Петербургским и Ладожским стал митрополит Ростовский и Новочеркасский Владимир (Котляров). Его я впервые увидел и услышал в июне 96-го, на торжестве, посвящённом избранию первым губернатором Санкт-Петербурга В. Яковлева (до него А.Собчак был мэром). Приём проходил на Каменном острове, в резиденции губернатора. Полторы или две сотни приглашённых - вся деловая и творческая элита города. За роскошно сервированными столами располагаются гости. Рядом со мной наш писатель, он же Председатель Санкт-Петербургского городского суда Владимир Иванович Полудняков. Выступает губернатор, предупредив, что подготовил доклад минут на сорок, но попробует уложиться в пять. И уложился, напомнив, что в городе много проблем, их нужно решать и он надеется на понимание и помощь всех горожан, и прежде всего тех, кто в данный момент находится в зале.

Выступили ещё двое-трое. А затем слово предоставили новому здесь человеку - митрополиту Петербургскому и Ладожскому Владимиру. Невысокого роста, полноватый, большебородый, несколько суетливый, он подошёл к микрофону, слегка покашлял и начал:

- Вот когда я сейчас ехал сюда, обратил внимание, какие красивые автомобили ездят по городу. Большинство иностранного производства, лёгкие, удобные для передвижения. А что мы имели ещё несколько лет назад, в советское время? Какие-то жигули, волги, невзрачные москвичи. Или ещё обратил внимание на витрины магазинов - какие они нарядные, красивые. Город наш становится краше, и мне это о многом говорит.

Я видел, как люди, собравшиеся здесь, опускают глаза, словно от неловкости, с какой слушают не священника столь высокого ранга, а безголосого певца, который к тому же фальшивит.

Дождавшись, когда он окончит речь, Владимир Иванович сказал:

- Ему бы о духовном, а он о материальном.

Дома Галина слово в слово повторила то, что сказал Владимир Иванович.

Сегодня, идя на встречу с владыкой Кириллом, я невольно задумывался, рассказать ли ему о своём давнишнем разговоре с Патриархом? И решил, не надо. Раз тогда моё предложение не прошло, значит, действительно на всё воля Божья. И, возможно, Бог ещё что-то поправит.

Мы вручили владыке Кириллу Диплом Почётного президента Академии российской словесности. Он с благодарностью принял его, сказав, что у него много всевозможных наград и званий, но он с радостью возлагает на себя обязанность помогать общественному объединению - Академии российской словесности. Ибо видит в ней организацию, которая служит делу культуры, делу сохранения и развития русского языка. И пообещал способствовать в нахождении людей, которые могут содействовать решению возникающих перед Академией задач.

Беляев рассказал о составе академии, о людях, которые являются её действительными членами - академиками и членами-корреспондентами. Всё это выдающиеся лица - умные, высокообразованные, талантливые, но, к сожалению, в подавляющем своём большинстве глубоко пожилые - средний возраст их 68 лет. И необходимо «омолаживать» состав, чтобы столь серьёзная, нужная культуре и науке организация могла действовать более эффективно во благо России.

Затем начался обмен мнениями о современной жизни, о понимании каждым из нас того, чем живёт страна и что предстоит делать. Г оворили, в основном, о культуре. Я сказал:

- У нас в последнее время делаются попытки выработать ряд концепций скорейшего развития страны - экономическую, промышленную, оборонную, космическую, аграрную и пр. К сожалению, никто не думает, а значит, и не говорит о концепции культурного противостояния тому грубому, вульгарному, унижающему человеческое достоинство «искусству», которым потчуют нас телевидение, газеты и многие книги так называемых авторов. Без этой концепции, без выработки определённого отношения общества к проблемам нынешней культуры нам грозит потеря нашей самобытности, нашего языка, а значит, и жизни.

Владыка Кирилл поддержал меня. Он сказал, что вопросы культуры, языка занимают одно из главенствующих мест в решении других вопросов, от которых зависит жизнедеятельность нашего государства, его способность противостоять бескультурью и разрушению российского общества.

Уходил я вместе с Владимиром Муссалитиным. Пока шли до метро, говорили о наших дочках и сошлись во мнении, что они радуют нас, отцов. Потом он стал говорить о своём журнале «Форум», с которым много проблем. Любой главный редактор сейчас озабочен одним: на что выпускать? Прощупывал он и меня - чем я могу посодействовать? А чем? Только добрым словом, утверждающим качество и авторитет «Форума». Лет десять назад он напечатал большую подборку стихотворений белорусских поэтов С. Законникова, В. Зуёнка и А. Письменкова в моём переводе. Гонорара, конечно, никакого, и когда я приехал в Минск и привёз моим авторам журнал, у меня было ощущение, что они ждут и мзды. Могли даже подумать, что их гонорары я присвоил. Так что прежде чем порадовать кого-либо переводом и даже публикацией в солидном издании, предупреди о возможной безгонорарной публикации...

25 апреля. Третий день только и разговоров, что о смерти Ельцина. Точнее, разговоров на телевидении и радио, а москвичи об этом почти не говорят. Лишний раз убеждаешься в справедливости этического правила: «О мёртвых - либо хорошо, либо ничего». Хорошо о нём говорят только его бывшие подручные: Чубайс, Гайдар, Филатов...

А вот Никита Сергеевич Михалков постарался вывести себя из ряда приближённых Ельцина. Он заявил, что не слишком часто встречался с ним, но помнит его ответ, когда он, Никита, посетовал на то, что в стране слишком мало внимания уделяется культуре. А Ельцин якобы ему ответил: «Да, нехорошо, ведь культура - это мать народа». (Интересно, а кто же его отец?)

Крепко сказано, только вот кто же, как не вы, Борис Николаевич, один из её сыновей, держали свою мать-культуру в нищете и унижении? И не только культуру вообще, но каждого из её деятелей в отдельности: художника, писателя, композитора... Вы же первый не подписали (пусть даже куцый) Закон о творческих Союзах и творческих работниках. И тем самым обрекли их на жалкое существование и бесправие. У любого инженера, слесаря, продавца, столяра, врача, лётчика есть рабочее место, зарплата и оплачиваемый отпуск. А в случае болезни - больничный лист и, в конце концов, пенсия по старости (хотя бы нищенская). Писатель, художник, композитор, отдавшие свою жизнь созданию вещей не менее значимых, чем представители вышеперечисленных профессий, лишены такого права. Что это, как не целенаправленное разрушение, а по сути, убийство в творческих людях желания и самой возможности творить?

Да, разумно этическое правило: «О мёртвых - либо хорошо, либо ничего». Но перед правдой все равны. А правда о Ельцине такова, что уже через год даже его сторонники постесняются произносить это имя.

Позвонили из Постоянного комитета Союзного Государства - назначают встречу с Гос. секретарём Павлом Павловичем Бородиным для обсуждения вопроса о 50-томном российско-белорусском издании. Ого, это уже кое-что! Значит, не дремлют чиновники. Стараются поддержать то хорошее, что намечается в культуре. Тьфу-тьфу, не сглазить бы!

26 апреля. В МСПС - вечер памяти, посвященный народному поэту Калмыкии, Герою Социалистического Труда Давиду Никитичу Кугультинову. Мне поручено быть ведущим. Если бы он был жив, то ему уже исполнилось бы 85. Но в июне прошлого года его не стало...

С ним я дважды встречался: первый раз - в конце 80-х, в Ленинграде, куда он приезжал в составе небольшой писательской группы. Выступал с трибуны Дома писателя. Оратор он отменный. Рассказывал о своей жизни: как раскулачивали его родителей, как с детства писал стихи, как восемнадцатилетним пареньком его приняли в Союз писателей, как в девятнадцать пошёл на фронт, а в двадцать два попал в ГУЛаг, где еле выжил, и только через 13 лет вернулся в родную Калмыкию.

Сидящий в соседнем кресле Виктор Конецкий иногда поворачивал ко мне голову и говорил:

- Этот не врёт, но и заговорил лишь теперь, когда всем позволили языки развязать. А раньше молчал и стал Героем.

Не помню, что ещё говорил тогда Давид Никитич, но помню, что говорил беззлобно, желая не поразить слушателей, а только представить им свою жизнь такою, какою она была. Но и с пониманием всей той жуткой несправедливости, какую он пережил в молодые годы.

Когда подошёл к концу вечер в Доме писателя, мы с Конецким стали спускаться в кафе, но тут нас догнал руководитель Ленинградской писательской организации Анатолий Чепуров и обратился ко мне:

- Иван Иванович, кажется, вы живёте недалеко от места дуэли Пушкина с Дантесом?

- Да, в Приморском районе, рядом со станцией метро «Пионерская».

- Тут вот какое дело, наш знатный гость Давид Кугультинов хочет посетить это место, он там ещё не был. Не составите ли вы ему компанию? Покажете, познакомитесь.

- Машину дашь? - спросил Конецкий.

- Конечно, стоит у входа.

- Тогда и я поеду, они меня на Петроградской высадят.

- Вот и хорошо, - обрадовался Чепуров. - Я сейчас.

Через несколько минут Давид Никитич и Анатолий Николаевич спустились к нам. Мы вышли из Дома, сели втроём в чёрную «Волгу». Давид Никитич на переднем сиденье, рядом с водителем, а мы с Конецким сзади. Виктор тут же стал задавать ему вопросы, но тот либо устал после своего яркого выступления, либо вопросы оказались ему не совсем по душе - про ГУЛаг, про порядки в нём, про характеры зэков, так что только сдержанно отвечал:

- Ничего такого, как везде... разные были: и политические, и уголовники, и просто дураки, которых загнал в ГУЛаг язык. Но работали много, и это спасало.

У Дворца культуры Ленсовета Конецкий вышел из машины, а мы поехали дальше. Сам Давид Никитич не задавал вопросов, а я не считал возможным что- либо говорить, если он молчит.

У станции метро «Черная речка» он попросил остановить машину, вышел и купил штук сорок гвоздик. Вернулся, половину отдал мне, остальные бережно держал в руке.

Пролетели по набережной и свернули на «Коломяжскую дорогу». Вот и наше место. Вышли из машины, я повёл Давида Никитича под деревья, а там по широкой аллее - к невысокому каменному обелиску, установленному в 1937-м, в год столетия со дня смерти Поэта. Молча постояли рядом, затем Давид Никитич первым возложил цветы к подножию обелиска. Выпрямились, отошли на несколько шагов. Давид Никитич сказал:

- Спасибо, Поэт, что в своём творчестве ты не забыл и нас, калмыков. Мы не только друзья степей, но мы и твои друзья, и почитатели твоего таланта. Спасибо, что в мои самые тяжёлые дни ты не покидал меня, а звал к свету и свободе. Мне всегда хотелось знать столько, сколько знал ты, и я к этому иду всю свою жизнь. А ты пришёл раньше, совсем в молодые годы.

Он умолк, я думал, он ещё что-нибудь скажет, а он повернулся и пошагал к машине. Здесь мы пожали друг другу руки и расстались. Машина повезла его в гостиницу.

Второй и последний раз мы с ним встретились через 10 лет, в 1997-м, когда отмечали 100-летие со дня рождения классика казахской литературы Мухтара Ауэзова. В двадцатые годы Ауэзов учился в ЛГУ, поэтому юбилейные торжества были разделены на две части. Конференцию мы проводили в Санкт-Петербурге, в Таврическом дворце, концерт мастеров искусств Казахстана - в Доме Дружбы, на Фонтанке. Ответственными за литературную часть были мы с директором ИРЛИ (Пушкинский Дом) Н. Скатовым. Вечер в Доме Дружбы вёл я, там же познакомился с младшим сыном Ауэзова - Муратом, который пригласил меня и Скатова приехать осенью в Алма-Ату на продолжение торжеств.

Осенью, в сентябре, я прилетел в Алма-Ату один. Скатов не смог - он уже тогда себя неважно чувствовал, пошатнулось здоровье.

Поселили меня в высотной гостинице «Казахстан». Среди множества гостей - главный редактор журнала «Днепр» Михаил Шевченко, Чингиз Айматов, прилетевший из Люксембурга, и, к моей радости, единственный мой знакомый - Давид Кугультинов.

На торжественном собрании в Парламентском центре выступали многие писатели. Говорили разное, в том числе и то, что не особенно вписывалось в рамки международной этики. Например, М. Шевченко, очевидно, чтобы понравиться местным инициаторам ещё большего отъединения Казахстана от России, утверждал, что две самые близкие матери в мире - это казахская мать и украинская «нэнька». И что Казахстану и Украине нужно особенно остерегаться нашего общего северного соседа. И что-то ещё в том же духе, отчего становилось не столько жалко оратора, сколько смешно.

Выступил Давид Кугультинов. Он говорил о своих многочисленных встречах с Мухтаром, о дружбе с ним, о том, что Мухтар тоже мог разделить судьбу Кугультинова. В 1930 году Мухтара арестовали, и несколько лет он провёл в заключении. Но по воле Бога не попал в ГУЛаг, где ему, Кугультинову, пришлось хлебнуть немало унижений и горя. А если бы попал, то, скорее всего, живым бы не вышел.

Я слушал его и думал о том, как удивительно устроена наша жизнь: в юбилей знаменитого писателя другой знаменитый писатель говорит не про его творчество, не про его книги, а про аресты, тюрьмы и лагеря. Словно бы речь идёт не о великом труженике и мудреце, а о разбойнике.

В перерыве я встретился с Чингизом Айтматовым, пригласил в Петербург - его у нас примут как одного из самых любимых писателей. Он дипломатично выдержал паузу и, глядя куда-то за мою спину, сказал:

- Да, в Ленинграде я давно уже не был. Теперь живу в Европе, дела, всё некогда.

Его отвлекли, и разговор наш прервался. Потом мы ещё встречались, но он ни разу не вспомнил о моём приглашении.

А с Давидом Никитичем мы поговорили в театре, перед началом торжества. Я вспомнил нашу поездку на место дуэли Пушкина, вопросы Виктора Конецкого, на которые он тогда не дал ответа, и сам спросил:

- Так всё-таки теперь, когда прошло немало лет после заключения, что вы можете сказать о ГУЛаге? Чем в государстве была вызвана эта неадекватная мера наказания для многих советских людей?

- Прежде всего, недоверием большевиков к собственному народу. Во-вторых, страхом преобразований, которые могут лишить их власти. Они, по сути, пошли против своего народа и даже против самих себя. Скольких они отправили на тот свет, кто был с ними, делал революцию, а затем строил страну!

- Но я уже второй раз слушаю ваши выступления, и у меня не складывается ощущения, что вас переполняет месть к стране, к государству, которое столь жестоко распорядилось многими годами вашей жизни. Тогда как Солженицын, мне кажется, стал мстителем: Сталину, стране, эпохе...

- Солженицын пишет правду, и в этом его спасение как писателя. Я не задумывался над тем, мститель он или нет, наверное, в какой-то степени да. Лично я не собираюсь никому мстить, не до этого. Разобраться бы во всём, вот моя задача.

И сказать такое, чтобы предостеречь всякие новые власти от повторения большевистского разгула...

Сейчас, годы спустя, я, наверное, не совсем точно восстанавливаю слова Ку- гультинова, но хорошо помню, что он сдержанно говорил на такую больную для него тему.

Уже тогда Алма-Ата как столица доживала свои последние годы. Все только и говорили о том, что столица будет перенесена далеко на север, на место, где сейчас стоит Целиноград. Для неё пока что не придумано имя, но, без сомнения, оно будет казахское. И Республика не пожалеет никаких средств, чтобы столица стала прекрасным современным городом. Это поможет навечно утвердить за Казахстаном его северные территории.

А наш вечер в МСПС... Какой может быть вечер Кугультинова без самого Кугультинова?!

27 апреля. Умер Кирилл Лавров.

Умер Мстислав Ростропович.

Поезд «Москва-Северодвинск» прибыл в Няндому в 10 часов с минутами. На перроне мы увидели мужчину с табличкой в руках: «Литературный фестиваль. Встречаю москвичей». Оказалось, он встречает меня и Сергея Куняева. Сели в машину и полетели в Каргополь.

Поселились в двухэтажном кирпичном здании гостиницы «Каргополочка» - одном из немногих среди деревянных строений широко известного на Руси стиля «баракко». Зато храмы такие величественные, просто загляденье храмы! Почти дюжина их на крошечный городок с населением меньше десяти тысяч. Высокие, белокаменные, они глядятся, будто любуются собой, с низкого берега в Онегу. Когда-то их строили купцы, богатые люди. Строили красиво и качественно, на века.

Какой-нибудь бедный человек, к тому же не особенно умный, но тщеславный, напишет или нацарапает где-нибудь на дереве или на камне: «Здесь был Рассолов!» (Сейчас подумал, что среди множества подобных «документов» мне ни разу не довелось увидеть написанного женской рукой и подписанного женским именем. Что здесь? Осторожность человека, который боится расплескать себя, или внутренняя культурная установка - не пачкать?). А человек богатый, например купец, к тому же грешник, каких свет не видал, поступит иначе - построит до небес храм божий, чтобы в тени его спрятать свои грехи, оказаться хоть сколько- нибудь чище. Но это дело напрасное: храм остаётся храмом, а купец грешником. Да и храмы стоят пустые - в Каргополе и его ближайших окрестностях нет такого числа прихожан, чтобы наполнять их.

Однако история...

Всякий раз, когда видишь сплошной разор, удручающую бедность и бесхозяйственность, первым желанием является кого-то просить, куда-то писать - правительству, Президенту. Потом задумаешься: «Вот наш Президент живёт в столице, ездит во всякие благолепные места: в Санкт-Петербург, Париж, Иерусалим... Да заедь же ты сюда, в Каргополь, избранник ты наш. И окинь проницательным оком тутошнюю жизнь. И заплачь от вида, в коем пребывает часть твоей Родины. Нет, тебя не везут сюда по железной дороге, как по мусорной свалке. Не мелькают пред тобой разорённые, разбитые, как после войны, станции. И где же наше хвалёное путевое начальство, которое допускает на вверенном ему хозяйстве такой упадок и антисанитарию?! И не только здесь, но повсюду в России. Невольно вспомнишь, сколь ухожены, приведены в порядок железные и автомобильные дороги соседней Беларуси. Поезжай, посмотри и возьми пример, авось пригодится. И не оскверняй родную землю, по которой тебе ходить годы, а лежать в ней вечность.

Но здесь отступление по случаю...

Теперь по делу, которое нас сюда привело. Называется оно «IV-й областной литературный фестиваль молодых поэтов и прозаиков». Двумя семинарами поэзии руководят Инэль Яшина - Сергей Куняев, Мария Аввакумова - Александр Логинов. Я вместе с архангелогородским поэтом Еленой Кузьминой буду руководить семинаром прозы. Кузьмина мне хорошо знакома - в 1999 году она была участницей Конференции молодых писателей Северо-Запада в Петербурге, которую я возродил за два года до этого. Тогда же по итогам Конференции мы рекомендовали её в Союз писателей России.

Здесь в нашем семинаре 12 человек. Начали с творчества Елены Гермаковской, она пишет прозу, но представила сказки. Зря. Проза у неё лучше, одухотворённее. Сказки не лишены внешней, сценической привлекательности - их сыграют актёры, - но почти лишены «сказочного» содержания. Или того волшебства, которое отличает сказку от фантастики.

Елена Гермаковская рассказала, что сказки она пишет для сцены и сама их исполняет для маленьких ребят, и многим из них её сказки нравятся. То есть её сказки помогают воспитывать детей.

Потом были другие авторы. Лучшие из них Сергей Мурашёв, Александр Киров, Олег Борисов, Татьяна Москвина. У красивой, статной Москвиной - прозаические миниатюры, не лишённые новизны, понимания окружающего мира и человека в нём. Она пишет стихи и песни, к сожалению, в большей степени эстрадного характера, для сиюминутного звучания. Посетовала на то, что сейчас быстро увядает литературная критика. А ту, что ещё не увяла, отличает излишняя жёсткость и даже озлобленность. По мнению Татьяны Москвиной, критика должна идти от возвышенного, сердечного. Критикуя, нужно давать воздух автору, а не подрезать его крылья.

По итогам нашего семинара мы рекомендовали в Союз писателей юного Сергея Мурашёва и пятидесятилетнего Олега Борисова.

Оба поэтических семинара смогли рекомендовать в Союз писателей только Ингу Артееву из Нарьян-Мара.

Какой вывод можно сделать по итогам работы семинара прозы? Все его участники пишут в традиционной для русской литературы манере, не впадая ни в модернизм, ни в постмодернизм. Реалистическое письмо - подтверждение одарённости авторов и ещё того, что душа их здорова. А здоровая душа острее чувствует как свою боль, так и боль других. Одна беда: герои рассказов и повестей большинства авторов глубоко несчастные люди. Они живут в несчастливом месте, в несчастливое время. Страна больна, и неизвестно, когда пойдёт на поправку. Пора молодым писателям осознать, что русской литературе, всему российскому обществу нужен полный сил, созидающий герой. Я, например, не могу читать книгу, герои которой бедны духом, слабовольны и ни в кого и ни во что не влюблены. Такая книга, вместо того чтобы мне помочь укрепиться духом, сама высасывает из меня последние соки. Я без сожаления расстаюсь с ней, не дочитав.

И ещё: все авторы (может быть, чистая случайность?) внешне привлекательны. А хорошо известно, что красота физическая, внешняя подразумевает красоту духовную, нравственную. Не зря же мы всю жизнь ищем красоту?

28 апреля. Наш с Куняевым обратный поезд в 2 часа ночи. Нас уведомили, что за нами в полночь придёт машина и отвезёт в Няндому. Помогали нам её ждать М. Аввакумова, С. Мурашёв, А. Логинов. Читали стихи, шутили. Вчера вечером Александр Логинов пригласил нас с Сергеем Куняевым в гости - «на рыбу», которую он сам наловил (и когда успел, он же всё время с нами!). Долго шли по шоссе, пока не оказались в колонии деревянных бараков. В одном из них, далеко не новом, живёт большой русский поэт Александр Логинов. Вошли - чисто, уютно, на крошечной кухоньке жарит рыбу жена, тоже поэт - вместе с мужем училась в Литературном институте. Интересуюсь:

- Часто муж на рыбалку ходит?

- Нет, в этом году ещё не был.

- Откуда же рыбка? - показал я на сковороду.

- А-а, вот вы о чём. Ох, Сашенька, он всегда и всем говорит, что сам наловил. Такой шутник, знаете.

Сидели под иконой. Поднимали рюмки за поэзию, за город Каргополь, за талантливых молодых. И было на душе спокойно, и верилось, что всё у нас будет по-людски.

Я то и дело поглядывал на часы. Когда стрелки показали половину первого, заказал такси. На поезд успели.

Только лёжа в купе, вспомнил, что вслед за Ельциным ушли из жизни М. Ростропович и К. Лавров.

С Мстиславом Леопольдовичем встретиться не довелось, а с Кириллом Юрьевичем мы были знакомы много лет. Но дружил я не с ним, а с другим народным артистом Советского Союза - Аскольдом Анатольевичем Макаровым. Часто встречался с его женой Нинелью Петровой и сыном Сашей, бывал у них дома, на Петроградской стороне. После девятого класса моя дочка Ольга оставила учёбу в Вагановском училище, и Аскольд Анатольевич пригласил её в свой театр «Хореографические миниатюры», чтобы уход из знаменитой академии танца не был для неё особенно болезненным.

В 1996 году губернатором Санкт-Петербурга избрали Владимира Анатольевича Яковлева (вместо мэра А. Собчака). Он начал процесс формирования нового состава питерского правительства. Мы с Глебом Горышиным и Вячеславом Кузнецовым написали ему письмо о недопустимости продолжения деятельности В.П. Яковлева («маленького Яковлева») в должности вице-губернатора и председателя Комитета по культуре Санкт-Петербурга. С нашим письмом я ознакомил Кирилла Лаврова и Аскольда Макарова. Макаров тут же подписал его и сказал, что это правильная постановка вопроса о человеке, который почти открыто вредит питерской культуре. Кирилл Юрьевич, прочитав письмо, задумчиво улыбнулся:

- В вашем письме есть бесспорное, но и спорное. И, наверное, я бы всё-таки его подписал, попадись оно мне первым. Но дело в том, что я уже подписал другое письмо, где о «маленьком Яковлеве» утверждается обратное. Там поставили подпись Даниил Гранин, Андрей Петров, кто-то ещё. Так что теперь я не волен подписывать это.

На встрече в Смольном губернатор нам сообщил, что он получил оба письма. Здесь же кроме нас с А. Макаровым находились Д. Гранин, К. Лавров, А. Петров, многие члены Координационного совета Санкт-Петербурга. А также сам «маленький Яковлев».

Губернатор обратился ко мне:

- Иван Иванович, в подписанном вами письме говорится о негативной роли вице-губернатора, председателе Комитета по культуре Владимира Петровича Яковлева. Чем вызвано такое ваше и тех, кто подписали письмо вместе с вами, мнение?

- Прежде всего, - сказал я, - в силу малого авторитета вашего однофамильца и его неспособности влиять на развитие культуры города. Убеждён в том, что Елена Драпеко, возглавлявшая Комитет до него, была много полезнее в этой роли. Но он сдал её, когда на Объединённом пленуме творческих союзов России, который проходил в нашем городе, она подвергла критике Ельцина, расстрелявшего Белый Дом. Он тут же позвонил в Москву, где в это время находился Собчак, и доложил ему, что она посмела сказать о Ельцине. И тем самым лишил её должности.

«Маленький Яковлев» остро поглядывал на меня, как будто собирался возражать, но не перебивал.

- Владимир Петрович, - продолжал я, - наверное, был неплохим ректором театрального института, но это его потолок. Моя главная претензия к нему - не растёт. Чтобы руководить культурой такого уникального центра, как Петербург, нужно постоянно совершенствовать себя, вникать в тонкости как организационного, так и творческого процесса. За годы, которые он руководит культурой, у него не возникло желания встретиться с писателями. Он всегда только там, где и без него хорошо.

- Я могу сказать то же самое, - вступил в разговор Аскольд Макаров. - Сколько лет мы не можем решить вопрос о помещении для всемирно известной труппы «Хореографические миниатюры», созданной Леонидом Якобсоном, которую теперь я имею честь возглавлять.

При этом ни Д. Гранин, ни К. Лавров не проронили ни слова. Вероятно, они уже знали, что победителем выйдет их письмо.Так и случилось. Однако победа была недолгой - вскоре «маленький Яковлев» был лишён своих обеих правительственных должностей и стал заниматься более органичным для него делом - интуристским бизнесом.

Помню ещё одну встречу - во дворце Кшесинской, на заседании Всемирного клуба петербуржцев. Вдова Макарова Нинель Петрова пригласила друзей Аскольда Анатольевича - то ли это было 40 дней после его смерти, то ли день рождения (День памяти). Собралось много людей, среди них и Кирилл Юрьевич. Мне предоставили слово в самом начале вечера. Я рассказал о нескольких встречах со знаменитым артистом и прочитал небольшой отрывок из предисловия к своему роману «Открытый ринг». Там я на похоронах Радия Погодина обращаюсь к Богу, чтобы Он не оставил семью Радия Петровича и помог ей справиться с трудностями. И сейчас, повторив эту просьбу для семьи Макарова, подарил Нинели Александровне свою книгу.

В перерыве ко мне подошёл Кирилл Юрьевич и сказал, что хотел бы ознакомиться с моим романом. Я кивнул - у меня есть экземпляры этой книги, и я с удовольствием подарю ему. Но не случилось. Нужно было заехать в БДТ, художественным руководителем которого он был, и вручить. Или просто оставить для него. Теперь жалею. Тем более что была у нас ещё одна встреча в торжественный для нас обоих день. Случилась она в день 300-летия города на Неве, 27 мая 2003 года, в переполненном зале Эрмитажного театра. Тогда губернатор Яковлев вручал нам с Кириллом Юрьевичем премии правительства Санкт-Петербурга в области литературы, искусства и архитектуры. Кириллу Юрьевичу - за большой вклад в развитие театрального искусства, мне - за роман «Открытый ринг». Сначала вручили мне, и я, обращаясь к собравшимся, сказал: «Фёдор Михайлович Достоевский устами своих героев утверждал, что мир спасётся красотой. А сегодня здесь, в этом зале, собрались те, кто спасает саму красоту, спасибо вам».

Присутствовать на церемонии награждения и поздравить меня пришли мои друзья, среди которых чета Сиговых - Виктор Ивглафович и Галина Алексеевна, Валентина Евгеньевна Ветловская, Алексей Васильевич Воронцов, оргсекретарь нашей писательской организации Марина Васильевна Сенникова, писатели Николай Коняев и Александр Скоков, художники - отец, Леонид Васильевич Птицын, и его сын Алексей. Они даже принесли мой портрет, который Леонид Васильевич написал не так давно и ждал этого события, чтобы преподнести.

Но несравненно больше было тех, кто пришли поздравить Кирилла Юрьевича. И, когда вручали ему премию, зал взорвался от аплодисментов и криков «браво!». Ясно, что это артисты или будущие артисты, а они умеют выражать свои чувства.

После торжества мы с друзьями отправились в кафе «Маска», что на левом берегу Фонтанки, почти напротив БДТ.

В ко нце своей жизни Лавров снялся в телефильме «Мастер и Маргарита» в роли Понтия Пилата. Уже там видно, сколь тяжело ему даётся эта работа. Однако сдюжил. И спасибо ему. И спасибо его дочери Марии, которая была ему донором и пусть немного, но всё же продлила жизнь отца.

1 мая. Прохладно. Ярко. Писал дневник. Всё время такое чувство, что не могу выйти на главное, на то, что составляет суть времени, в котором я живу, и своего понимания жизни. Ах, как изменился я после моего минского детства и юности. Разве тогда я усидел бы дома в такой день?! Сначала утро, потом школа, потом демонстрация - веточки в руках с чуть назревшими, ещё не распустившимися берёзовыми листочками, девушки, разноцветные шарики, цветы, девушки, музыка, смех, улица, девушки, толпы весёлых людей, мороженое, девушки, небо... И это всё моё, для меня, со мной.

А сейчас? Словно бы густо черпаешь из той жизни детские радости, и переносишь сюда, в небольшой номер Дома творчества, и радуешься, что они у тебя были. И вспоминается песенка той поры:

Все, что было, всё, что ныло,

Всё давным-давно уплыло.

Только ты, моя гитара,

Прежним звоном хороша!

Теперь моя гитара, надо полагать, это мой чёрный ноутбук, на котором я едва играю - некогда и неохота осваивать это действительно великое создание в полную мою и его силу.

2 мая. Позвонил Юрий Герасимович Богомолов - сын белорусского академика Богомолова. Сказал, что у него в руках роман минского писателя Василя Якименко «Пакутны век» («Страдальческий век»), который он просит меня перевести на русский.

Договорились, что посмотрю. Назначили встречу - он придёт ко мне в четверг, во второй половине дня, и принесёт роман.

Вернулась из Питера Галина, там в нашей квартире небольшая протечка. Она вызвала аварийную службу, которая вырезала кусок трубы и заварила вставку. Была на даче - наш домик перезимовал хорошо. Кое-что поделала, кое-что посадила прямо под снег. В общем, не зря съездила.

На работе Кузнецов спросил, что мне известно про многострадальный Закон о творческих Союзах.

- Наверное, то же, что и вам, - сказал я. - В мою бытность руководителем Санкт-Петербургской писательской организации мы и депутаты Законодательного собрания Воронцов и Ягья даже пытались разработать закон только для Петербурга. Однако дальше разговоров и отдельных набросков в проект дело не пошло. Точно так же, как с законом об использовании и сохранении русского языка. Для этого закона мы даже создали Координационный совет, в состав которого вошли такие известные ленинградцы, как Михаил Аникушин, Глеб Горышин, Николай Скатов, Президент Русского географического общества Сергей Лавров и др. Но отсутствие квалифицированной юридической помощи остановило нашу работу.

- А вы какие-то аналоги имели?

- По закону о творческих Союзах - нет, а по языку - да. Я обратился в Генеральное консульство Франции в Петербурге, зная, что они ещё летом 1994 года приняли у себя такой закон, попросил предоставить нам его копию и приготовился ждать. А утром следующего дня в своём домашнем почтовом ящике обнаружил ответ Генерального консула Франции - закон на французском и русском языках и обширный комментарий к нему ряда государственных деятелей Франции: премьер-министра, министра культуры и др. Копию закона я передал депутату Законодательного собрания Санкт-Петербурга Алексею Воронцову, а тот направил его в Гос. Думу. Прошли годы, прежде чем Дума приняла куцый, кардинально отличающийся от французского, «Закон о Государственном языке Российской Федерации».

- А закон о творческих Союзах?

- Нет, подобного закона у нас не было, хотя он должен быть. Нам присылали проект из Москвы, кажется, из Счётной палаты, и мы писали о нём своё мнение, вносили какие-то предложения, одно из которых я обнародовал ещё в 2004 году на съезде Союза писателей России в Орле. Оно сводилось к тому, чтобы творческие Союзы, прежде всего традиционные, которые существовали в СССР, не причисляли к общественным организациям. К таким как ветеранские, спортивные, молодёжные, а также клубы по интересам. Общественные организации, вплоть до политических, ничего не создают, тогда как писатели, художники, композиторы создают не только духовные, но и материальные ценности. Книги и картины продаются. И приносят государству немалый доход. Спрашивается, какие же мы общественники? Нас даже в том не подписанном Президентом законе называют работниками, точнее, творческими работниками. А это ещё выше!

- Если относить нас не к общественным организациям, то к каким же?

- К трудовым коллективам. К таким как театры, музеи, библиотеки, школы...

- Очень интересно. Но как это может отразиться на других законах, принятых в России? Не будет ли здесь противоречий?

- Разумеется, будут. Значит, нужно вносить и в них поправки.

- Думаю, наши либералы на это не пойдут. Они прекрасно понимают, что в данной ситуации с творческими Союзами они на любых выборах останутся в меньшинстве. А значит, будут всячески тормозить принятие такого Закона. И тормозят. Ждут, когда под экономическим, моральным, а часто и под криминальным давлением мы, творческие Союзы, рассыплемся и перестанем существовать.

- Не дождутся. Время показало, что большинство общественных организаций, включая многие политические партии, действительно рассыпались и разбежались. А в творческих Союзах, где люди объединены талантом и пониманием своей роли в деле культуры и жизни страны, они сплочены как никогда. И рано или поздно такой закон будет принят. А этот Федеральный закон о творческих Союзах, который приняла Дума и одобрил Совет Федерации, но не подписал Президент, точнее, тогда и.о. Президента, я бы на его месте тоже не подписал. Он громоздкий, там много невнятицы, а главное, он весь не о том. Мы не общественники вроде ветеранов настольного тенниса и не союз любителей книги, мы работники.

Кузнецов пригласил к нам заведующую канцелярией Нину Константиновну, передал ей какие-то бумаги и попросил сделать с них копию для меня.

- Я неспроста поинтересовался, знаете ли вы проблему с принятием этого закона, - сказал он. - Недавно Ганичев встречался с председателем верхней палаты Сергеем Мироновым, рассказал ему о сложностях, которые испытывают творческие Союзы в отсутствие этого закона, и попросил помощи. На что Миронов предложил срочно подготовить наши замечания в непринятый закон и передать ему. Сейчас я занят этим делом. Прошу и вас внимательно прочитать закон и представить мне свои предложения, чтобы я смог включить их в нашу работу.

Вошла Нина Константиновна и передала мне три документа: «Федеральный закон о творческих работниках литературы и искусства и об их творческих Союзах», принятый Гос. Думой и Советом Федерации в 23 декабря 1999 года и отклонённый Путиным 3 января 2000 г. Второй документ - основания, по которым Путин отклонил его, и третий - проект Федерального закона «О внесении изменений в отдельные законодательные статьи РФ» (в части обеспечения творческим работникам гарантий социальной защиты).

Я коротко рассказал Кузнецову о поездке в Каргополь и вернулся в свой кабинет. Вникнув в положения закона, укрепился в мысли о том, что творческие Союзы не должны относиться к общественным организациям.

3 мая. В два часа дня, как договорились, пришёл Юрий Богомолов - огромного роста, богатырского сложения, голубоглазый, светловолосый. Родился в Москве, жил в Минске, занимался баскетболом, играл в команде мастеров за «Локомотив». Сейчас в Совете Федерации он является помощником сенатора Алиева. Достал из портфеля большую книгу - роман Василя Якименко «Пакутны век».

- Ого! - восхитился я и заглянул в выходные данные: почти 39 листов! Сколько же понадобится времени, чтобы перевести?! - О чём он?

- Это вторая часть дилогии про всемирно знаменитого белоруса Бориса Кита, который, боясь репрессий, в конце 40-х переехал в США. Благодаря ему были созданы первые американские ракетные системы.

- Да, да, я что-то слышал о нём, но думал, что он...

- Нет, жив, здоров, и возраст его где-то под сотню лет. Посмотрите, вы знаете язык, вам проще, - сказал мой гость. - Я слегка почитал, много интересного. С некоторым, я бы сказал, националистическим уклоном. Но во взвешенной, не грубой манере.

- Он уже искал переводчика?

- Не знаю, как он, а я обращался к Валерию Ганичеву с просьбой, чтобы он предложил Куняеву перевести и напечатать в «Нашем современнике». Ганичев немного знает белорусский язык, полистал и поморщился: «Россию ругает, к русским питает недобрые чувства...» И отказался поддержать.

- Есть резон, - сказал я. - Как же вы собираетесь переводить в России то, что против России?

- На Украине уже перевели. Не успела выйти книга, её тут же перевели и выпустили на украинской мове.

- Ну, разнообразие нынешней украинской жизни нам хорошо известно, - сказал я.

Хотелось вернуть ему книгу, но, глядя в его светлые глаза, простое, хотя и с некоторой хитринкой, лицо, я сказал:

- Ладно, оставьте, посмотрю. Но я не готов к такому объёму, даже если роман заслуживает внимания.

4-6 мая. Переделкино. Несмотря на прохладную погоду, весна постепенно переходит в лето. Деловито порхают и скачут по земле воробьи, скворцы, сойки. Просыпаются они рано, в пятом часу утра. Начинают посвистывать, перекликаться, приветствовать друг друга бодрыми голосами. К пяти затихают - заняты хлопотами по добыче пропитания для себя и для деток.

Утром наблюдал сцену: по зелёному газону, что против моего окна, расхаживает ворона. Вдруг прямо на неё пикирует сойка и, едва не задев воронью голову, улетает прочь. Тут же ворону атакует другая сойка - ясно, отгоняют от гнезда. И хищница, не выдержав яростных атак, ковыляет в сторону, а затем и вовсе улетает. А я себе думаю: это же надо сойкам как-то сговориться, чтобы действовать заодно.

В воскресенье вечером стало известно, что новым Президентом Франции стал бывший министр МВД Николя Саркози - француз с венгерскими корнями, с «интернациональной» внешностью и часто комичным выражением лица. В его лице можно обнаружить черты и венгра, и француза, и еврея - кажется, такие носы, как у него, чаще всего у евреев. Впрочем, Де Голль имел такой же носище, писал стихи, был генералом, Президентом Франции и великим романтиком. Только великий романтик может завещать похоронить его не у «кремлёвской стены», а на сельском кладбище в нескольких сотнях километров от Парижа.

Есть страны, где не особенно важно, кто Президент. К ним можно отнести Францию, Штаты, Италию... Кого там ещё? Только не Россию. У нас ещё с царских времён роль главы государства неоправданно завышена. Отсюда многие наши перекосы и беды.

Днём приехала Галина, встретил её у платформы. Солнечный день, тепло.

Зашли к Пастернаку. Здесь я бывал неоднократно, а Галина ещё нет. Большой клинообразный участок, наверное, с полгектара, большой двухэтажный дом, деревянный, с большими окнами веранды. Ухоженный, внутри чистый, без лишней мебели и прочих, часто ненужных, вещей.

Женщина-смотрительница, увидев нас, сказала:

- Пенсионерам дешевле, всего по 25 рублей. - И повела показывать.

Картины отца поэта, Леонида Осиповича. Книги, в основном, на лестнице.

Рояль.

Женщина-служительница рассказывает только то, что ей известно от экскурсоводов. На вопросы ответить не может, да нам и не нужны её ответы. Всё, что нужно знать о Пастернаке, мы знаем. Большой русский, советский поэт, судя по даче, пользовался всеми благами тогдашней советской жизни. А в конце её издал в Италии, затем в Англии свой скандально знаменитый роман.

В начале 60-х, когда у нас он был под запретом, я прочитал его. Тогда я ходил в литературное объединение молодых писателей «Голос Юности» при Доме культуры «Трудовых резервов», что на улице Софьи Перовской. Однажды к нам кто-то привёл уже немолодого, как мне тогда казалось, лет 30-32, американца Джона - стройного, совершенно лысого, с постоянной радостной улыбкой и отличным русским языком. Он с женой приехал из Нью-Йорка, живёт то в Москве, то в Ленинграде, бакалавр, здесь, в Советском Союзе, изучает материалы о жизни и творчестве выдающегося русского писателя Ивана Бунина.

Очень скоро наш разговор коснулся событий, связанных с Борисом Пастернаком и его романом. Джон, словно бы слегка стесняясь, поведал нам, что привёз с собой несколько экземпляров «Доктора Живаго», но они остались в Москве. Скоро он туда уезжает, и если мы хотим получить эту книгу для прочтения, то нужно кому-то из нас поехать с ним в Москву, он подарит её.

- Я считаю, что молодые люди на родине одного из крупнейших художников слова - Пастернака - имеют право знать то, что он написал, - сказал Джон.

Согласился поехать Валерий Фёдоров и привёз роман. Читали по очереди. Когда я тоже прочитал, долго думал, чем эта интересная книга так всколыхнула наших «искусствоведов в штатском». Её главным достоинством является то, что она не оставляет равнодушным, потрогает сердце, что её герои - почти все - вызывают чувство жалости и сострадания. И невольно подумалось: «А нужна ли Революция, которая приводит к такому общественному слому и таким страданиям?» Это, конечно, не «Тихий Дон», это уже что-то логическое, что не могло бы появиться без «Тихого Дона». Словно сдержанный ответ на шолоховскую бурю событий, страстей, вероломства рождающегося нового мира. Как, впрочем, и роман Даниила Гранина «Иду на грозу» не мог бы возникнуть, не появись задолго до него роман классика американской литературы Митчелла Уилсона «Живи среди молний» (у нас в 1951 году опубликован под названием «Жизнь во мгле»). Но это уже совсем другие книги, а стало быть, другой разговор.

Двоякое чувство испытывал я, читая «Живаго». С одной стороны, был уверен в том, что я, начинающий литератор, должен знать всё, что знают другие. Прежде всего, то нашумевшее, сенсационное и почему-то запретное, что вызвало столько эмоций. Хотя кто имеет право запрещать мысль, художественное полотно? С другой - испытывал чувство неловкости за то, что я клюнул на щедрый жест подрывного элемента - янки и, как щенок, схватил кусок отравленного сыра. Потом это прошло. Но всё же сам роман не стал для меня событием, я ожидал большего.

В особенности после грандиозной шумихи, какую несколько лет перед этим подняли как официальные, так и неофициальные круги.

Ещё, помню, Джон бурно расхваливал свою жену: красива, умна и - самое восторженное - «знает 14 кухонь»!

Я тогда учился в техникуме физической культуры и спорта, что входит в комплекс зданий Александро-Невской Лавры, и как-то проходя мимо Троицкого собора, увидел на его ступенях Джона с чудесной женщиной - юной, стройной, красивой, в светло-кремовом плаще и с зонтиком в руке. Мы поздоровались, Джон представил:

- Знакомься, тёзка, моя жена Рита.

Наверное, я долго смотрел на неё. Даже не просто смотрел, а любовался. И, чтобы так сразу не распрощаться с этим «чудным мгновеньем», стал приглашать их себе, на Пушкинскую, где в то время жил. Нет, они не могут, они сегодня уезжают, и неизвестно теперь, когда приедут опять, хотя Ленинград им по душе и они сохраняют надежду снова здесь побывать. Но обстановка политическая накаляется, Хрущёв действует жёстко, и это может привести к определённым напряжениям в отношениях Союза и Америки. А значит, в первую очередь, пострадает интеллигенция.

Тогда я не был готов к разговору такого уровня (мне был двадцать один год), поэтому постарался утешить их и пожелал счастливого пути.

Да, ещё помню, «Доктор Живаго» был издан в штате Мичиган, в тёмно-синей твёрдой обложке, на которой, как и на корешке книги, не было ни названия, ни имени автора...

После дачи Пастернака пересекли шоссе и двинулись на другую сторону, к Дому-музею Корнея Ивановича Чуковского. Тут всё иначе, всё для детей: сказочные герои на заборе при подходе к Дому, сам Дом с каменной жёлтой стеной, сказочное дерево, на котором вместо листьев и плодов - десятки пар детской и взрослой обуви: ботинки, туфли, босоножки, кроссовки, боты, сапоги, штиблеты, тапки, мокасины и даже кеды незапамятных времён.

В Дом мы не попали - экскурсия началась в 15-00, а сейчас половина четвёртого. Можно лишь погулять по заповедной территории. А территория во много раз больше пастернаковской. Можно представить себе, сколько жадных глаз зарятся на писательские, как им представляется, убогие лачуги, точнее, на примыкающие к ним территории. И сколько понадобится сил, чтобы удержать эти земли заповедными.

- В другой раз навестим, - сказал я.

- Да, вместе с Марией, - кивнула Галина. - Чтобы она своими глазами увидела«Чудо-дерево».

А под вечер приехали все наши. Мы встретили их у ворот. У Марии на щеке широкая ссадина - утром грохнулась с велосипеда.

- Болит? - спросил я.

- Да. Не знаю. Не болит, - ответила, не глядя на меня.

- Есть хочешь?

- Да, сейчас пойдём в ресторан и поедим макаронов.

После ужина вышли на детскую площадку. Детей нет, в песочнице горсть песка, синий совок и четыре еловые шишки. Мария принялась играть. Родители и бабушка направились к машине, а вслед за ними и мы с Марией.

- Ты ко мне будешь приезжать? - спросил я.

- Да, всегда. Ты живёшь в Переделкине, а я люблю Переделкино.

- За что ты любишь Переделкино?

Ответить не успела. Увидела, что родители открыли дверцы машины, и побежала к ним. Бурно прощались.

Я вернулся к себе в номер - солнечно, светло. Вечернее солнце всегда на моей стороне, и это хорошо.

6 мая. Утром позвонил Станислав Куняев, спросил, кто едет в Абхазию? Я назвал Леонида Бородина, Бориса Тарасова, Анатолия Парпару, Глана Онаняна, Виктора Широкова. Он попросил назвать число, когда мы с Гланом вылетаем, - постарается взять билет на тот же рейс. Я напомнил ему, что Абхазия приглашает писателей с жёнами, но Станислав сказал, что его жена сейчас нездорова.

- Захвати, пожалуйста, с собой 3-4 книжки четвёртого номера «Нашего современника» за этот год, - сказал я. - Ко мне с этой просьбой обратился Анатолий Аврутин - ты опубликовал его стихи. Я после Абхазии поеду в Брест, так что отвезу ему. Если хочешь, куплю, чтобы поддержать редакцию.

- Ничего подобного, я подарю.

- Не надо, у меня есть деньги. Если бы не было, тогда...

- Нет, подарю. Может быть, потом ты мне тоже окажешь какую-нибудь услугу.

- Я тебе и без этого окажу, - сказал я. - Мне по душе то, что ты делаешь всю свою жизнь, и я...

- Спасибо, спасибо, всё равно подарю.

Поговорив с Куняевым, позвонил в Петербург, в Пушкинский дом, сожалея, что нет там теперь директора Скатова. И вдруг услышал его голос.

- Николай Николаевич, неужто вернулись?!

- Нет, чуда здесь нет, - сказал он. - Просто изредка прихожу по небольшим делам, когда требуется помочь решить какие-то вопросы.

Поздравили друг друга с наступающим праздником. Я сообщил ему о приглашении в Абхазию - нет, он не может поехать, не те силы после двух инфарктов. Я спросил, избран ли новый директор Пушкинского дома.

- Да, Всеволод Евгеньевич Багно, - ответил он.

Более года назад, когда Скатов по состоянию здоровья вынужден был уйти с должности директора Пушкинского дома (ИРЛИ РАН), между собой стали соперничать Всеволод Багно и Владимир Котельников. При голосовании на вну- триинститутских выборах Багно опередил соперника то ли на два, то ли на три голоса. Но при таком раскладе это не позволяло ему стать директором - слишком небольшой перевес. Ждали решения филологического отделения РАН, но оно тоже ничего не решило. Назначили исполняющим обязанности Юрия Прозорова, но он только кандидат наук, а значит, не может руководить академическим институтом. Тогда срочно сделали Багно членом-корреспондентом РАН, и он таки возглавил ИРЛИ.

Интересные дела - директором Института русской литературы «Пушкинский дом» становится литературовед-испанист, переводчик с испанского. Конечно, он знает и русскую литературу, но настолько ли, чтобы руководить ИРЛИ?!..

9 мая. День Победы. Наш главный национальный праздник. Один - для всех. А есть только мой, незабываемый...

Июль 44-го, только что освобождён Минск. Ранним утром мы проснулись от страшного грохота и увидели наши танки на Железнодорожной улице, что рядом с моим домом. Их было много, они стояли друг за другом - все не сосчитать. Готовились продолжить победный путь на Запад. Танкисты разрешили пацанам постарше взобраться на грозные машины, а меня, самого младшего, один танкист даже подсадил на свой танк. Потом они, рыча и выворачивая камни из мостовой, уползли, я прибежал домой, а мама говорит: «Сынок, у нас большая радость, освободили Минск. А при большой радости нельзя быть одним, надо к людям. Собирайся скорей, пойдём к моей родной сестре, а твоей тёте Тоне, на Московскую улицу».

Когда мы пришли, то увидели, что наши танки стоят и здесь. И здесь такие же весёлые танкисты пустили нас, детей, на свои машины. Мы с моим двоюродным братом Женей забрались в танк. Женя, чуть постарше меня, стащил у танкистов перочинный ножик. Когда танки ушли, он радовался необыкновенно - ножик был красивый, с двумя лезвиями, большим и маленьким, и голубыми накладками на колодке. Я растерялся, нужно бы радоваться его радостью - экий хват! А я не радовался. Было не по себе: они освободили нас, пустили на танки и даже в танки, чтобы мы наяву почувствовали силу и свободу, а мы спёрли ножик.

Точнее, может быть, я тогда так не мог проанализировать этот позорный случай. Но и радоваться вместе с ним не мог... Потом он плохо кончил, не столько преступно, сколько глупо. Сначала из-за драки восемнадцатилетним попал в тюрьму - отсидел, кажется, полгода. Потом работал на стройке, украл несколько банок краски и пропил, и получил ещё год или полтора. В общем, пошло-поехало. Встретившись с ним после его очередной отсидки, я задал ему вопрос, есть ли у него живой пример человека, которому бы он хотел подражать? «Да, - ответил он. - Со мной сидел один по кличке «Прынц». Файный фраер, начитанный, до хрена знает. Клеил богатых чувих, выдавал себя то за крупного спеца, то за писателя; они приводили его домой и оставляли на ночь. Утром бежали на работу, а он, сам понимаешь, учил их. Наставник жизни, профессор!»

Стало ясно, что с таким «идеалом» он долго не протянет. Ему было немного за тридцать, когда, напившись какой-то пакости, он ушёл на тот свет. И оставил жену и четверых детей, из которых лишь один - его. Остальных жена ему нарожала, когда он сидел. Её ничуть не смущало, что дети не от мужа. И говорила, подбоченясь: «Он в тюрьме удовольствие получает, а я - здесь, на воле». Когда ему напоминали, что дети не его, он лишь усмехался в ответ: «Какая разница? Хорошо, что они есть. Травы много, вырастут!..»

Кто-то скажет: мол, подумаешь, переживут твои танкисты такой урон, это ж ребёнок, что с него возьмёшь! Да, там ребёнок, несмышлёныш, хотя и он, возможно, с этого поступка начал свой путь к распаду. Но вот в наши дни уже не детки, а великовозрастные карлики от политики крадут у танкистов, у Советской Армии победу. Жалко, мелочно долдонят, что мы не так воевали, не так строили оборону, не те у нас были главные командиры. Лилипуты по жизни и по делам своим хохмят, высмеивают Гулливеров. Потому что не способен их тихий ум оценить то, как мы шли к Победе. Всё высокое, великое им легче понизить до себя, до своей лилипутской сути. Отсюда, как из фановой трубы, ужастики с НКВД, ГУЛАГом, штрафбатами - хоть в телевизоре, хоть в либеральных печатных органах. И всё это в отрыве от времени, от эпохи. И ничего удивительного: показать подвиг, создать положительного героя - это не по их талантам, потому что их идеал, как у несчастного Жени Пунтика, - «файный фраер Прынц».

Не выходит из памяти случай, который помогает мне утверждать принцип бескорыстия. В железнодорожном училище в одной группе со мной учились два друга с улицы Чкалова - Вилька Моделевич и Миша Колганов - заядлые курильщики и любители анекдотов. Каждый понедельник, когда в кинотеатре «Центральный» начинали показывать новый фильм и когда билеты на утренние и дневные сеансы стоили всего рубль (цена 100 граммов пряников), они мотали занятия на одну-две пары и являлись только к обеду. Помощник директора по культурно-воспитательной работе Арон Ефимович Вольфсон их предупредил: «Ещё один прогул по неуважительный причине, и, кроме бледного вида, у вас ничего не останется».

Каково же было наше удивление, когда в следующий понедельник они снова явились только к обеду. Вольфсон и наш мастер на дыбы - мы вам покажем кино по понедельникам! Немедленно отчисляем и никаких гвоздей (мы - столярная группа, а настоящий столяр гвоздями не пользуется)!

Вильку и Мишу увели к директору. А вот что после мы узнали. Оказывается, ни в какой кинотеатр они сегодня не заходили, а по дороге в училище нашли маленькую женскую сумочку, в которой было немного денег, паспорт пожилой женщины, сберкнижка на 16 тысяч рублей (тогда легковой автомобиль «Победа» стоил 18 тысяч) и два золотых кольца - большое и маленькое. Недолго думая они отправились в милицию и сдали свою находку. Директор, Вольфсон и наш мастер не поверили, но в тот же день в училище прибыл старший лейтенант и принёс две благодарственные грамоты нашим героям - за бескорыстие и благородство.

Когда он ушёл, директор и Вольфсон сказали Мише и Вильке: «Олухи вы царя небесного! Вместо того чтобы принести находку в училище, вы на радостях поскакали в милицию, да? И теперь благодарят они только вас двоих. А так бы всё наше училище благодарили, все бы газеты про нас написали».

10 мая. С Парпарой и Онаняном я встретился у метро, а в аэропорту «Домодедово» - с Куняевым.

Посидели в кафе аэропорта. Стакан чаю здесь стоит 79 рублей - столько же, сколько в магазине бутылка водки. Мы выпили по чашке. У Куняева - синдром похмелья, вчера бурно отметил День Победы. Но держится и даже помнит:

- Ты просил привезти несколько журналов для Аврутина, где я напечатал его стихи? А я привёз только один. Он в Минске мог бы и подписаться.

- Хорошо, скажу ему. Но, кажется, он выписывает «Наш современник».

- Тогда тем более.

В Адлере приземлились, когда стемнело. Встречал нас Мушни Ласурия, посадил в машину. Сказал, что Леонид Бородин с дочкой, ректор Литературного института Борис Тарасов и поэт Виктор Широков уже прилетели.

Поехали в Пицунду. На выезде из Сочи - граница и таможня, скорая и необременительная. Впрочем, может быть, только для нас?

Ехали в темноте. Разговаривали о событиях в Абхазии. В основном, о грузиноабхазской войне 1992-93 гг. сказал, что маленькая Абхазия понесла неисчислимые потери, тысячи и тысячи погибших, тысячи разрушенных домов, подорвана экономика республики. Кроме того, страна сейчас находится в международной изоляции. Население Абхазии приблизительно 250 тысяч человек, из них примерно 60-90 тысяч абхазов.

Я не участвовал в разговоре - думал. И ждал, когда мы приедем в наш так полюбившийся нам Дом творчества писателей в Пицунде. Сколько раз я с женой и маленькой дочкой Ольгой приезжал сюда в 80-е и в начале 90-х! Нет, здесь почти не писалось, но здесь море и солнце, и этим всё сказано.

- Надо подождать, чем закончится проблема с Косово, - услышал я. - Тогда и Абхазии будет легче.

- Не надо оглядываться на Косово, - вмешался я. - Свои проблемы Абхазия должна решать сама. И Грузия тоже. Но только свои, а не чужие.

Вот и наш Дом, правда, теперь уже бывший. Всё то же: ночь, правда, без звёзд, тот же двор, правда, теперь уже с будкой охраны и шлагбаумом. Просторный холл, как в былые времена, но теперь уже с деревянным барьером, за которым три сотрудницы, как в гостинице.

Короткая сверка фамилий, и я в шикарном номере на девятом этаже: прихожая, ванная с туалетом, две комнаты - гостиная и спальная - и рабочий кабинет с письменным столом и диваном. И окно на море. Чистота, уют, порядок.

В холодильнике - ужин: салат, мясо и рыба, что-то к чаю. Но в самолёте нас кормили, и еда осталась невостребованной.

Пришёл Мушни Ласурия. Рассказал о предстоящих событиях: конференция - попросил выступить; встреча с Президентом Багапшем - попросил сказать несколько слов; вечер в театре - попросил выступить, поездка в село Члоу, на родину Б. Шинкуба - попросил сказать несколько слов на открытии музея его имени. Кроме того, посоветовал на встрече с Президентом затронуть тему Дома творчества Литфонда в Пицунде - как потенциальной базы пребывания российских писателей.

Эта тема мною обсуждалась в Москве с Кузнецовым и председателем Совета директоров ООО «Ассоциация предприятий Минатома» Виктором Артюшенко- вым. Дом творчества писателей Литфонда в Пицунде сейчас фактически принадлежит Минатому, который арендовал его на 15 лет. Привёл в порядок, произвёл ремонт и сделал из него курортное учреждение, куда по путёвкам приезжают сотрудники Минатома, но не только. Договорились с Артюшенковым о том, что, когда я приеду в Абхазию, мы обсудим вопрос о возможности писателей приезжать в Дом творчества работать и отдыхать. Для этого необходим договор между МСПС и Минатомом. И согласие местных властей в лице Президента Абхазии.

Ладно, это потом, а теперь - на минуту на балкон и спать.

Вышел. Ночь. Темно. Небо закрыто облаками. Прохладно. Там, где море, сплошной мрак. Оставалось замереть и прислушаться - вдруг долетит сюда всплеск волны. Нет, всё тихо, море молчит.

11 мая. Дорога в Сухуми, на конференцию памяти Шинкуба. Первый раз я здесь ехал двадцать два года назад - это были цветущие сёла, красивые каменные дома, полные фруктовых деревьев сады, бушующие зелёной жизнью огороды. Теперь слева и справа от дороги - дома, зияющие чёрными дырами бывших окон и дверей. Сплошное кладбище домов. Лишь кое-где в них сохранилась жизнь, блестят под солнцем уцелевшие окна, а людей не видно. У шоссе, а часто и на шоссе - коровы, телята, свиньи - не боятся машин и неохотно уступают проезжую часть. У свиней на шее - большие деревянные треугольники-хомуты, чтобы не смогли пролезть сквозь плетни и заборы в огороды.

При выезде из Пицунды море было слева, а сейчас оно справа. Поднимаемся в горы. Глазам радостно от того, что им открывается: горы и море, лес и небо. Преодолеваем перевал, в ушах постреливает, как при наборе высоты самолётом, хотя перепад небольшой.

Мушни рассказывает:

- Господь, раздав народам всю землю, крохотный кусочек её оставил для себя. Но, увидев, что абхазы остались без земли, отдал им - живите, радуйтесь...

Въезжаем в столицу Абхазии. И здесь разрушенные дома, только уже многоэтажные. Остановились в центре города, где собрались люди - будет возложение цветов к памятнику классика абхазской литературы Дмитрия Гулиа. Мы с Куня- евым берём огромный букет роз и несём к памятнику. Но что это? У памятника нет головы - снесена, возможно, случайным, а возможно, направленным ударом снаряда. Венера без обеих рук - это ещё ничего, но памятник поэту без головы - тяжёлое зрелище.

Возложили цветы. Поклонились. Я подумал, что это не совсем правильно - оставлять просто букет, нужно его разобрать, раздать цветы людям, чтобы каждый мог принять участие в торжественном событии. У памятника Пушкину так и сделали. А потом - и на могиле Шинкуба, и везде, где приходилось возлагать цветы.

И вот конференция, или, как здесь её назвали, «Юбилейная научная сессия», посвящённая 90-летию со дня рождения Баграта Шинкуба.

Я в своём выступлении сказал, что в Баграте Шинкуба прекрасно сочетался художественный талант поэта и государственного деятеля. Мне особенно по душе его роман «Последний из уходящих». Лишаясь своей земли и своего языка, человек теряет всё и становится пылью на ветру. Никогда и ничто не заменит ему родину и родной язык.

В перерыве ко мне подошёл сын Баграта Шинкуба - Бенур. Пожал руку:

- Спасибо, друг, мои земляки понимают смысл ваших слов и сохраняют свою землю, хотя в наших условиях это непросто...

На обратном пути в автобусе снова говорили о грузино-абхазской войне. Я сказал, что на ней погиб мой свояк - молодой поэт и журналист Александр Бардо- дым, племянник жены моего двоюродного брата Татьяны.

- В Абхазии это имя известно абсолютно всем, - сказал Виктор Артюшенков. - Абхазы его считают своим героем. Правда, нет точной информации, как он погиб.

- Я был дома, в Ленинграде, когда по телевизору услышал, что в Абхазии убит журналист Александр Бардодым, - сказал я. - Сообщили, что он ехал на машине, раздался выстрел - и насмерть.

- Бардодым с друзьями в Москве создал группу поэтов, куртуазных маньеристов, - сказал Анатолий Парпара. - Они считали себя аристократами духа, создающими литературные произведения, которые отличаются изящной словесностью, мягкой иронией и возвеличивают женщину. А кем он тебе приходился?

- Он родной племянник Татьяны - жены моего двоюродного брата Петра Сабило, в девичестве Бардодым, которая живёт в Минске. А Саша - сын её родного брата Виктора Бардодыма, который живёт в Москве.

- Да, родители Саши - художники.

- Сейчас мы подъезжаем к Новому Афону, он здесь похоронен, - сказал Виктор Артюшенков. - Можем сделать остановку, тут посреди небольшого озера - кафе, зайдём, посидим.

Подъехали к озеру, напоминающему городской пруд. Белые лебеди плывут по водной глади, зелень кругом. В небольшой лодке стоит человек, косит водоросли обычной косой и переваливает их через борт своей лодки - очищает воду.

По узкому проходу прошли с берега на островок-кафе, сели за столик. На другой стороне пруда, на невысоком здании - цветной портрет молодого красивого человека. И слова, которых отсюда не прочитать.

- Саша Бардодым, его любят здесь, - сказал Виктор Артюшенков. - Там написаны строчки из его песни. Когда поедем на родину Шинкуба, на обратном пути заедем туда. Хотя нет, у вас будет свободный день, и можно сделать экскурсию в Новый Афон. Тогда и на могилу Саши зайдёте.

Посидели в кафе, выпили вина «Апсны» и поехали дальше.

К вечеру тучи разошлись, стало теплее, в ночном небе зажглись звёзды.

12 мая. Утро чудесное: солнце, синее небо, синее море. Вода холодная - 12 градусов. Но придя на пляж, я не утерпел и проплыл метров двадцать. Свело левую ногу, я подтянул колено к животу и обхватил стопу руками - отпустило. Кое- как по непривычно острой гальке выполз на берег. Раннее солнце ещё не особенно греет. Вспомнил рассказ Радия Погодина «Кто нагрел море». Там мама привозит сына на море, отправляются на пляж, но, потрогав воду, мама находит, что она ещё холодная, и не разрешает купаться. Говорит: мол, когда солнышко нагреет воду, тогда будет можно. Постелила на песок полотенце, легла и уснула. А сын походил по камешкам и, ощутив, что они тёплые, стал бросать их в море. Долго бросал. Мама проснулась, потрогала воду - тёплая. И сказала: «Вот, сынок, солнышко нагрело море, и теперь можно купаться». А сын только улыбнулся - мама не знала, кто нагрел море...

Однако подул ветерок, и зябко стало мне на берегу. Словно бы и не юг, не Чёрное море, а родная Ладога, где почти всегда холодно.

Пришёл к нашему корпусу и нырнул в бассейн, где хорошим спортивным стилем плавал Куняев. Вода - почти как в ванне. Но плескаться в ней расхотелось: и тёплая, и не морская.

Завтракали в нашей прежней столовой, теперь здесь нововведение - шведский стол. Неплохо, конечно, всё вкусно и всего много. Не хуже, чем было тогда. Но всё же чего-то «тогдашнего» не хватает. Может быть, жены, которая тогда была на четверть века моложе? И дочки, которой тогда было 6 - 10 лет? А может быть, ощущения счастливого будущего, которое казалось ясным и полным радужных надежд? Оно и теперь как будто есть: в «удвоении ВВП, в желанной сочинской Олимпиаде...» В чём там ещё?

Здесь в наших поездках мы, как правило, сидим на переднем сиденье с Анатолием Парпарой. Разговор обычный - о Питере, о Глебе Горбовском, Викторе Со- сноре, Вадиме Шефнере, Михаиле Дудине... Нами прожита большая часть жизни, есть о чём поговорить. Но разговоры неглубокие, тут же забываются. Правда, какое-то время помнилось, когда он сказал, что уже давно находится с Куняе- вым в неприязненных отношениях. Но и это вскоре забылось. Может быть, дело в природе - она забирает всё моё внимание. Хочется не только наслаждаться тем, что видишь, но и сохранить в памяти поросшие деревьями и густым кустарником горы, море до самого горизонта, небо, которое здесь, частично взятое горами, кажется не столь широким, как у нас на равнине.

В Сухуми посетили фотовыставку в Центральном выставочном зале. Лишний раз убедился в том, что более всего мне интересны фотопортреты. Они всегда оригинальны - старик ли это, или ребёнок, девушка ли, или сын с матерью. А дома, здания, фонтаны, памятники, пирамиды и даже древние развалины - как будто всегда одни и те же.

Встретились с Президентом Абхазии Сергеем Васильевичем Багапшем. Я представил московских писателей. Президент коротко рассказал о жизни в Абхазии - трудная жизнь, несмотря на благословенное место, трудные отношения с Грузией, с её неубывающей устремлённостью завладеть республикой, подчинив её своим интересам. Нет сомнения в том, что они попытаются силой навязать абхазам свою волю. Скудоумие и ничем не управляемые амбиции отличают ныне высших грузинских руководителей, и это может привести к новому конфликту, если не сказать, к новой войне.

Высказав это, он предоставил слово нам. Я сказал о наших интересах, связанных с построенным на писательские средства зданием Дома творчества Литфонда в Пицунде, и попросил помощи Президента в предоставлении писателям возможности пользоваться «своим» Домом. Сергей Васильевич обещал содействие.

Завершив встречу, вместе отправились на вечер памяти Б. Шинкуба в Абхазский государственный драматический театр имени родоначальника абхазской драмы Самсона Чанба (в 1937-м в возрасте пятидесяти лет репрессирован и расстрелян). Идти недалеко, и Президент шёл с нами. Леонид Иванович Бородин неважно себя почувствовал, его повезли на машине. А мы втроём - Багапш, Ку- няев и я - шли вместе, разговаривали. Мы с Куняевым сказали, что сейчас, когда Абхазия находится в международной изоляции, было бы правильно сделать «Дни Баграта Шинкуба» ежегодными, традиционными. С приглашением писателей, деятелей культуры не только из Москвы, России, но из многих стран, прежде всего из Беларуси, Украины, Казахстана.

Президент одобрил наше предложение, они здесь, в Абхазии, будут советоваться, как это сделать.

Торжественный вечер в театре затянулся из-за перевода выступлений докладчиков на русский язык. Возвращались в Литфонд поздно, ужинали у себя в номерах.

Ночью я вышел на берег моря. Тишина и покой. Звёзд не видно, значит, не совсем чистое небо. Очевидно, пока мы здесь, нам не дождаться хорошей погоды.

13 мая. С утра отправились в Члоу - родное село Баграта Шинкуба.

Туманно, сыро, накрапывает мелкий дождик. Мокрый асфальт шоссе, мокрые деревья, хмурое, низкое небо. Южная ночь без звёзд и южный день без солнца. Но понимаешь, что подобное состояние природы временное. Не завтра, так послезавтра погода изменится, вернётся солнце и всё вокруг засверкает яркими южными красками.

В автобусе рядом со мной сел Станислав Куняев. Отсюда он поедет в Белгород на выездной Пленум Союза писателей России. Я - в Беларусь, в Брест, на Международный фестиваль русской поэзии «Созвучье слов живых». Он будет проходить в рамках Дней славянской письменности и культуры. Мне предстоит возглавить жюри поэтического конкурса. Куняев собирается выступить на Пленуме с речью о необходимости Закона об использовании и защите русского языка.

- Толком не знаю, про что говорить, - вздохнул он. - Уже столько про это сказано, а дело не с места.

- Да, я об этом говорил в своём выступлении в Якутске ещё в 95-м году. За несколько дней до Пленума в газете «Санкт-Петербургские ведомости» вышла моя статья «Сберечь язык - сберечь народ». Комитет по образованию Питера предложил её старшеклассникам города в качестве «вольной» темы сочинения на выпускных экзаменах.

- Про что она?

- Про то, с чем тебе нужно выступать на Пленуме. Прежде чем её написать, я подумал, есть ли подобные законы в других странах. Пошёл в Публичку, попросил библиографов помочь. Они мне тут же сообщили, что самого Закона Французской Республики о языке они ещё не имеют, но есть сведения, что он принят во Франции летом 1994 года. Я намотал на ус.

А тут в Питере состоялся Пленум творческих Союзов России. В Доме актёра, где он проходил, я тоже выступил. И внёс предложение обратиться к Президенту Ельцину и в Гос. Думу к Рыбкину с предложением принять закон о защите русского языка. По реакции зала было понятно, что далеко не все понимают, о чём идёт речь. Однако те, кто против всего русского, в чём бы оно ни выражалось, тут же стали протестовать против такого обращения. Один писатель сказал, что ему кажется ненужным такое предложение, ибо «язык сам себя защищает и защитит».

- Кто? - спросил Куняев.

- Ладно, не буду называть его имени, он потом погиб под колёсами автомобиля.

- И что зал?

- А в зале из предпоследнего ряда поднялся Михаил Константинович Аникушин и сказал: «Только совершенно далёкий от этой проблемы человек не понимает, что предлагает Сабило. Если сегодня мы не защитим русский язык, завтра никто не будет защищать нас, творческую интеллигенцию».

Поставили вопрос на голосование. Незначительным числом голосов противники обращения победили, и предложение не прошло. Тогда мы его приняли на общем писательском собрании и отправили в Москву. А сразу после этого я обратился в Генеральное консульство Франции в Петербурге, и они мне тут же дали свой закон. В первой его статье говорится: «Являющийся государственным языком Республики в соответствии с Конституцией, французский язык представляет собой основной элемент исторического лица и наследия Франции. Он служит языком образования, работы, обменов и услуг в государстве. Он является основной связью между государствами, составляющими Сообщество франкоговорящих государств...» Во, помню!

- Хорошо сказано, - оживился Куняев. - А где у тебя эта статья?

- В Москве, в книге «Приговор». Закон Франции - в Питере. Вернёмся в Москву, я тебе дам книжку.

- Я не еду в Москву, я отсюда - прямо в Белгород. Но хорошо, что ты мне это рассказал. Кстати, видел в Интернете сообщение о выдвижении твоей книги на Союзную премию. Это хорошая премия.

Мне боязно поддерживать разговор о премии, тем более что целый год будет приниматься по ней решение. В прошлом году её вручили Куняеву - за перевод средневековой поэмы белоруса Миколы Гусовского «Песня про зубра».

- Хорошо бы, - сказал я, - только до этого ещё надо дожить.

- Вот именно. Мне ведь тоже не с первого раза вручили. Первый раз там какие- то дамочки запаслись голосами членов жюри из тех, кто не принимал участия в голосовании, и прокатили.

Туман сгущается. Дождик слабый, и порой кажется, вот-вот перестанет. Приехали в Члоу - море людей. И Президент Абхазии С. Багапш с ними - высокий, атлетически сложённый. Обычно возле президентов суетится свита - министры, помощники, телохранители. Здесь этого нет. К нему подходят люди. Здороваются за руку, разговаривают. Поздоровались и мы.

Нас пригласили в Дом-музей Шинкуба - всё просто: фотографии на стене, кабинет, письменный стол, просторные комнаты, ничего лишнего. Много книг, много света, несмотря на то, что за окнами туманный, дождливый день. Подумал: как много делает писатель! И как неприхотлив он в жизни, в быту. Каким минимумом обходится он, преодолевая путь, который ведёт только в небо.

Торжественно открыли музей. Выступал министр культуры Абхазии, произносили речи писатели, читали стихи поэты. Я говорил о детях, о нашей ответственности перед ними. После выступления спустился вниз, стал прохаживаться по лужайке, под деревьями. Дождь кончился, и туман уже не такой густой, как час назад. Народу много, но все легко уместились в заранее возведённом гигантском шатре с деревянными скамейками и столами. На столах угощения - ешь, пей на здоровье в память славного сына Абхазии Баграта Шинкуба.

Рассказывали, что накануне грузино-абхазской войны высокопоставленные грузинские деятели обращались к Шинкуба и к первому Президенту Абхазии Владиславу Ардзинбе с предложением занять грузинскую позицию, обещали золотые горы, но получили отказ.

Сергей Васильевич Багапш и его министры тоже за столом. Тамада произносит тост и тут же передаёт микрофон тому, кто пожелает что-то сказать. Когда предложили поднять бокалы (белые одноразовые стаканчики) за дружбу Абхазии и России, все встали. Чокнулись без звона и выпили. Я подумал: как же теперь не хватает нам красивой лирической песни. И вот группа абхазов, сидевших за столом у входа в шатёр, запела. Красивое пение, многоголосое. И не требуется перевода - всё про тебя, про твою жизнь.

14 мая. С утра - чистое небо, солнце, ласковое море. После завтрака вышел на пляж - вода по-прежнему 12 градусов, но всё же выкупался. Недолго поплавал - и на берег. Нашёл камень, килограмма четыре, и позанимался. Море и пляж пустынны. Всё время в памяти - моя жизнь здесь более чем двадцатилетней давности: жена, дочка, бородатый, ироничный Радий Погодин, маленький, комичный Эдвард Радзинский в светлых шортах и с теннисной ракеткой в руке. Ничто не предвещало той жути, которая начнётся с так называемой перестройки. Сколько сломанных судеб, сколько крови и несчастий принесёт она. Была черноморская жемчужина - Абхазия, а теперь что? Разбитые, сожжённые дома, чёрные провалы окон, тлен и разруха - вот апофеоз «перестройки». И не скоро ещё вернутся сюда покой и порядок. А до процветания и того дольше.

За теми из нас, кто желает посетить Новый Афон, прикатил маленький автобус. Желающих немного: Онанян, Парпара, Широков и я. И наш экскурсовод Галина.

Я ещё не был в Новом Афоне, знаю только, что это большой посёлок, где величественный православный храм, построенный в XIX веке при мужском монастыре. По дороге к нему я искал глазами - не продают ли цветы? Но так и не увидел.

Приехали, вошли на территорию монастыря. Из храма навстречу нам вышел бородатый человек. Он сказал, что сегодня понедельник и все службы выходные. Заметив, что мы огорчились этому обстоятельству, предложил показать нам немногое из того, что здесь построено.

- Сейчас идёт реставрация, - сказал он. - Меня зовут Нодар, я художник, один из тех, кто восстанавливает это святое место.

Вошли в храм - размеры его впечатляют. Убранство недорогое, сейчас Нодар воссоздаёт утраченные во время «большевизма» (так он выразился) ценности храма. Работы много. Средств отпускается крайне мало, отсюда медленный темп и недостаток специалистов.

После храма он привёл нас в свою мастерскую, показал макеты воссоздаваемых атрибутов храма - всё в дереве, всё красиво.

Мы недолго ходили по монастырю. А когда спросили Нодара, как нам пройти к могиле Александра Бардодыма, он улыбнулся:

- Саша был моим другом. Идёмте, я покажу.

Мы спустились к пруду и подошли к невысокому обелиску, на котором написано:

АЛЕКСАНДР ВИКТОРОВИЧ БАРДОДЫМ 1966 — 1992

- Двадцать шесть лет было, когда он погиб, - сказал Нодар. - Талантливый был человек.

- Мне рассказывали, будто бы его застрелил алчный чеченец, чтобы завладеть каким-то особенно хорошим автоматом, - сказал я. - А ранее по телевизору объявили, что его сразила случайная пуля, когда он ехал на машине.

- Всё не так, - сказал Нодар. - Дело в том, что он был одним из тех, кто занимался поставками оружия в Абхазию. Точнее, был посредником в этих делах. Благодаря ему абхазы приобретали оружие значительно дешевле, чем у других поставщиков. И конкуренты не могли ему этого простить.

- Имел ли к этому отношение Шамиль Басаев? - спросил я.

- Не думаю. Басаев воевал на стороне абхазов. Это был ещё не тот Басаев, который потом станет убивать женщин и детей.

Я отошёл в сад, сломал две веточки каких-то мелких растений, похожих на цветы, принёс и положил их на могилу. Сфотографировались у обелиска, после этого я пригласил всех в кафе, что посреди озера, - помянуть свояка. Заказал водки, яблок и маслин, и мы поговорили о войне и бренности человеческой жизни.

- Почему именно здесь он похоронен? - спросил я.

- Он поэт, он предчувствовал свою смерть, - сказал Нодар. - Когда он погиб, в его вещах обнаружили завещание, где он просил похоронить его в Абхазии, в Новом Афоне... Сюда приезжают его родители-художники. Горькая у них доля. И лишний раз подумаешь, какому страшному риску подвергаем мы себя, когда выпускаем на свет только одного ребёнка. Вы их знаете?

- Нет, я с ними незнаком, - сказал я. - Знаю только его тётку, Татьяну Григорьевну Сабило, что живёт в Минске. Она - вдова моего двоюродного брата Петра. И когда-то рассказывала, что в Москве у нее есть племянник Саша Бардодым, поэт, куртуазный маньерист. И что ей нравятся его стихи.

Выпили за здоровье его родителей и тётки Татьяны...

15 мая. Готовимся к отъезду. Пришёл на берег моря и, хотя купаться не хотелось, заставил себя поплавать. Выходя, поцеловал море в лицо в память о прежних поездках сюда. На берегу неуютно и холодно, хотя светит солнце. Наверное, от потянувшего прохладного ветра.

Позавтракали и в путь, в аэропорт.

Солнце печёт по-летнему. Особенно палит оно на границе с Россией. Вышли из автобуса, предъявили таможенникам документы - всё в порядке, пропускают. Потом долго на жаре ожидали, когда досмотрят и пропустят наш автобус. И вот мы благополучно прибываем в Адлер.

Здесь полно дорожной техники - расширяют, удлиняют взлётно-посадочную полосу. Сочи готовится к зимней Олимпиаде-2014. И правильно, лично у меня нет сомнений в том, что Олимпиада состоится именно здесь. Тем более что в мире нет страны, которая могла бы предъявить столь же внушительные достижения в зимних видах спорта, как Россия. А ранее - Советский Союз.

17 мая. Брест. Купания в Чёрном море не прошли для меня даром. Першит в горле, я почти лишился голоса. А тут новая поездка - в Брест. Приглашение прислал Сергей Молодов - председатель республиканской организации «Русское общество».

На мою родину, в Беларусь, меня особенно долго приглашать не надо: только намекни, что я для чего-то нужен, и я готов.

Из шести областных центров республики я был в четырёх - в Минске, Гомеле, Витебске, Могилеве. А в Гродно и Бресте побывать не довелось.

В Бресте видна всё та же ухоженность, что и везде по Беларуси. Порядок и чистота, но не музейная, когда ни цветочка, ни зелёного оазиса с голубой водицей, а настоящая, живая, хотя и городская, природа. Здесь две реки - Западный Буг и Мухавец, а при их слиянии - Брестская крепость.

Вместе со мной сюда приехал главный редактор московского журнала «Братина» Фёдор Черепанов. Из Минска прибыли поэты Анатолий Аврутин, Валентина Поликанина, Юрий Сапожков. А также поэты из Витебска, Гомеля, Гродно, Могилёва. Всё как всегда: встречи, разговоры, сдержанная радость от того, что снова вместе.

И началась работа. Наши заседания проходили в актовом зале брестского лицея. Читали конкурсные стихи и слушали юных поэтов. Лучшими из них стали: М. Казеко, В. Сосновская, Е. Кисель, М. Гагарский. Лучшим исполнителем своих стихов признан Д. Родиончик. Первое место отдано 19-летней Марии Казеко, изящной и светлоокой студентке из Могилёва.

24 мая. Москва. Позвонили из Постоянного комитета Союзного Государства: встреча с Павлом Бородиным переносится на более поздний срок - у него срочная поездка.

Ну вот, а ты радовался.

По телевизору показали полковника ВДВ, он говорил: «Мы, с учётом того, что в войска сейчас придут священники, обратились в Минюст об учреждении благотворительного фонда имени Ильи Пророка. Минюст ответил: а согласны ли ближайшие родственники Ильи Пророка? Да, отвечаем, мы - ближайшие родственники Ильи Пророка - согласны».

13 июня. Из Минска позвонила начальник отдела организации пресс- конференций Интернет-вещания Елена Готовчиц. Сказала, что меня приглашают на «Славянский базар» в город Витебск. Там пройдёт творческая встреча номинантов на соискание премии Союзного Государства в области литературы и искусства. Смогу ли я приехать?

- Постараюсь, - сказал я, радуясь этому приглашению и огорчаясь, что не встретился с Бородиным. Совсем иная поездка могла быть, если бы наша встреча прошла успешно.

Сказал о грядущей поездке дома - все в один голос: надо ехать, это серьёзно.

14 июня. Из Министерства информации Республики Беларусь по факсу пришёл вызов на «Славянский базар» в Витебск. Приехать нужно на три дня - 7-9 июля. Попросили сообщить, когда возьму билет.

Позвонил Татьяне Ильиничне Копушевой (ведомство П. Бородина) и спросил, как долго будет отсутствовать Бородин и возможна ли в принципе наша с ним встреча. Она сказала, да, возможна, только предварительно нам необходимо представить смету будущей библиотеки, чтобы разговор мог носить конкретный характер.

Вместе с Игорем Блудилиным-Аверьяном и Николаем Плиско составили смету - и удивились: 50-томная библиотека тиражом 15 тысяч экземпляров обойдётся (в сегодняшних ценах) в 61 миллион рублей. Не так мало, но и не слишком много. В самый раз. То есть для нас в самый раз, а для них?

Татьяна Ильинична сказала, что на 2008-й год мы уже не попадаем, но у Бородина есть «свой» фонд и он может поддержать наше предложение. Только беда в том, что Бородин срочно отправляется в Минск, потом вернётся ненадолго в Москву и тут же отправится в Витебск на «Славянский базар». Таким образом, она не может гарантировать нам встречу в летние месяцы.

Договорились, что мы пошлём смету по факсу, а встречу перенесём на вторую половину сентября.

26 июля. Полтора месяца не вспоминал о дневнике. Точнее, вспоминал, но ленился «думать» на бумаге. И вообще ленился, убеждая себя в том, что хорошая лень - как подзарядка аккумуляторов.

Самая большая радость - Мария.

Бабушка рассказала, что Мария, когда её привезли на дачу, целый день гуляла по двору, по участку, а вечером спрашивает:

- А где дача?

Недавно мне говорит:

- Деда, пойдём за шишками? (Их у неё уже огромная картонная коробка под крыльцом, но всё мало).

- Пойдём, бери полиэтиленовый мешок.

- Нет, не буду. Мы шишки соберём в твои карманы.

Пришли в лес. Шишек полно. Быстро наполнили карманы моих спортивных штанов. Возвращаемся.

- Там ещё много шишек осталось, - вздохнула она.

- Конечно. Ты же не захотела взять мешок.

Несколько секунд шла молча и вдруг, с горечью:

- Да, деда, я ошиблась.

Глеб Горбовский написал:

Они растут по миллиметрам,

А мы - по приходящим чувствам...

Не столько лень, сколько множество событий отрывало от дневника. Прежде всего, поездка в Витебск на большой, красивый праздник - «Славянский базар». Вместе со мной - другие соискатели премии Союзного Государства: Народный артист Беларуси Владимир Гостюхин, Народный артист Беларуси Михаил Фин- берг, Народный артист России, режиссёр Сергей Арцибашев, Международное театральное агенство «АРТ-Партнёр XXI век» (режиссёр Валерий Асхадов, актёры Сергей Безруков, Любовь Полищук (посмертно), Борис Щербаков), а также белорусский скульптор, один из авторов мемориального комплекса «Хатынь» Валентин Занкович. Компания хорошая, но несколько смущает лицедейский перекос. Полагаю, это происходит по причине кино-и телепопулярности, хотя никакой актёр не выйдет на сцену, если в уста его не вложит слова писатель. В пресс-релизе перечислены ещё несколько имён артистов, ставших лауреатами в прошлые годы. Среди них от России - Алексей Петренко и Александр Калягин. Но почему-то не оказалось, на мой взгляд, более значительных актёрских имён - Алексея Баталова и Вячеслава Тихонова. И ни одного оперного певца, как будто Беларусь и Россия петь перестали.

Пресс-конференция, возможно, из-за жары, прошла на удивление спокойно. Полный зал журналистов - газеты, радио, телевидение - и ни одного вопроса, ни к кому! Правда, организаторы нашей встречи постарались подготовить большеобъёмный пресс-релиз, включающий самую подробную информацию о номинантах. Каждому из нас было предоставлено слово, чтобы коротко и лаконично поведали о себе.

Организаторы встречи обратились к залу - попросили слушателей поделиться впечатлениями. Запомнилось выступление руководителя Витебской писательской организации Тамары Красновой-Гусаченко. Она прочитала своё стихотворение «Три родины во мне живут», а затем с похвалой отозвалась о моём творчестве. После пресс-конференции ко мне подошли журналисты из Узбекистана, Москвы, Минска, Витебска и задали несколько вопросов. Я постарался ответить и вручил каждому из них по своей книге - на доброе чтение.

Вечером были на концерте-конкурсе в знаменитом Летнем амфитеатре. Весёлое, жизнерадостное действо, живой оркестр, красивые, доброжелательные зрители.

А ровно через месяц я снова был в Беларуси, в городе Бресте. Теперь уже в составе делегации Москвы на XV слёте городов-героев стран СНГ. Слёт прошёл при участии руководства города и области. Сама организация праздника - Дня города, обстановка, добросердечие горожан, величественный памятник защитникам Брестской крепости - всё это произвело сильное впечатление на нас, гостей Бреста.

А из Бреста сразу к маме, в Минск. Слава Богу, здорова, насколько позволяет возраст. Плохой сон, но хороший аппетит, уже не выходит на улицу, но почти целиком обслуживает себя сама.

Встретился с Анатолием Аврутиным, а затем, по его предложению, с заместителем начальника Управления социально-культурной сферы Совета Министров Беларуси Натальей Голубевой. Пришли к ней в Дом Правительства. Она сказала, что сейчас идёт подготовка к принятию бюджета Республики на 2008 год, поэтому необходимо определиться с суммой, которую можно будет заложить в него на издание 50-томной библиотеки. Я сказал, что нами в Москве подготовлена смета на 61 миллион, а также обширное пояснение к ней и они переданы по факсу Госсекретарю Павлу Бородину.

- Много, - сказала Наталья Александровна. - Думаю, ваша сумма нереальна. Каков тираж по смете?

- Пятнадцать тысяч.

- Много.

- Но мы имеем планы обеспечить библиотеки Беларуси и России...

- Мало. Только в Беларуси более 7 тысяч, а в России их, наверное, не меньше 50.

- Да, но их число катастрофически сокращается, - сказал Аврутин. - И может случиться, что к выходу нашего многотомного издания, их количество будет соответствовать нашему тиражу.

- Мне нужна смета.

- Вам надо связаться с Москвой, они могут переслать её вам.

Я назвал телефоны, и Наталья Александровна обещала сегодня же это сделать.

Я думал, перед нами просто чиновница высокого ранга, оперативно принимающая решения, но при расставании она протянула мне книгу со своим портретом на обложке и названием: «Судьбы изменчивые лики». Сборник рассказов. На портрете - лицо надёжного человека. Так я подумал. И ей сказал. Она улыбнулась:

- Сохранится ли это мнение у вас после чтения книги?..

Встретились с Николаем Чергинцом - он нас с Аврутиным пригласил на обед в ресторан. Посидели, поговорили. Я сказал, что прочитал его книгу «Тайны овального кабинета». Автору удалось показать, откуда идут чёрные политические тучи и заразные, растлевающие сознание людей дожди.

- Не из-за этой книги вы стали не выездным в Штаты?

- Нет, в основном из-за того, что поддерживаю Президента Беларуси.

В октябре этого года Чергинцу исполняется 70 лет. Хорошо бы его юбилей отметить у нас в Москве. Нужно поговорить с Михалковым и Кузнецовым. И подумать, как это сделать. Не обязательно осенью, можно и позже.

Я пытался хотя бы частично рассчитаться за ресторан, но Чергинец не позволил, и я пожалел, что с самого начала не условился с ним о равнодолевой оплате.

На следующее утро меня пригласили в редакцию газеты «Лггаратура i мастац- тва», где я дал интервью. Собираются опубликовать в августе.

28 июля. Меня радует, что мама выглядит и чувствует себя хорошо. Ей 94-й год. Послушал пульс - чёткого, ровного наполнения, 67 ударов в минуту. Сказал ей, что пульс у неё как у молодой. Наверное, она не расслышала, потому что спросила:

- Сынок, а ты приедешь меня хоронить?

- Ну да, если ты уйдёшь из жизни раньше, чем я.

- Ай, сынок, для тебя это связано с большими расходами, с потерей времени. Ты так занят, не беспокойся. Меня здесь дочки и родственники похоронят.

- Мам, живи себе сколько отпущено. Раньше ты говорила: «Чему быть, того не миновать». В одном могу тебя заверить: если случится непоправимое, сделаем всё как положено, по-людски.

- Тогда попрошу меня похоронить на моей родине, в Паздерках. Там сынок мой маленький Женя, мои папа и мама, и я бы хотела соединиться с ними.

- Хорошо, мама, твоя воля - для нас закон. А пока живи себе и не торопи то, что само приходит. Давай лучше споём песню, которую ты и бабушка Юлька пели мне в детстве.

- Это какую же?

- «На берегу сидит девица».

- Ты её помнишь?

- А как же! Песни, которые тебе в детстве поют бабушка и мама, не забываются. К сожалению, теперь таких песен не сочиняют и не поют.

Мы начали. Удивительно, что при её серьёзной глухоте, она не путала мелодию и пела в унисон:

На берегу сидит девица,

Она платочек шёлком шьёт.

Работа чудная такая,

А шёлку ей недостаёт.

Но вот, на счастье, парус вьётся

В сиянье голубого дня.

- Моряк, моряк, не найдётся ль шёлку,

Немного шёлку для меня?

- У меня есть шёлк, и разноцветный,

Какой угодно, для тебя.

Ты потрудись, моя дорогая,

Взойти на палубу мою.

Но парус снялся и уехал.

Моряк ей шёлку не даёт.

Он про любовь в стране далёкой

Ей песню чудную поёт.

От шума волн и звуков песни

Она уснула крепким сном,

А пробудившись, видит море,

Лишь море синее кругом.

- Моряк, моряк, пусти на берег,

Мне тяжко от волны морской.

- Проси что хочешь, но не это,

Ты здесь останешься со мной.

- Нас три сестры: одна - за графом,

Другая - герцога жена.

А я, моложе всех и краше,

Простой морячкой стать должна.

- Оставь, оставь, моя родная,

Оставь печаль, оставь мечты.

Не быть тебе простой морячкой,

А королевой будешь ты.

Я много лет искал по свету

Тебя, прекрасная моя.

А если знать ты хочешь, кто я,

Я - сын, наследник короля!

От песни, оттого, что уже давно не пела и, может быть, оттого, что песня у нас получилась, у мамы заблестели глаза, порозовели щёки, - она вздохнула и похвалила меня:

- А ты, сынок, не разучился петь. И голос у тебя красивый, почему ты не пошёл в пение?

- Ходил, мама, прослушали и сначала взяли. А потом сказали, нет в голосе металла.Так что петь не буду, только напевать. Я и не стремлюсь. Я не пою, а рассказываю песню, стараясь придерживаться мелодии.

- Теперь мало поют. Теперь даже в застолье не всегда поют. А я помню, как мы пели. Особенно после войны. И песни какие были! Теперь не держат песню, не берегут. Даже не знаю почему. Может, у людей мало радости?

- Да, жизнь жестокая. И вместе с тем для многих разгульная, бесшабашная. Мы словно не живём, а лишь примериваемся к жизни. И песен таких, как раньше, нет. Измельчала жизнь - измельчали песни.

- А что делать, сынок? Как возвращать песню?

- Никак, сама вернётся. Вот осознаем, откуда мы родом, кто наши деды, отцы, матери, вот полюбим детей и жизнь - и песня вернётся.

Мы ещё долго разговаривали, пока она не захотела прилечь.

Всякий раз, бывая в Минске, стараюсь поддержать сестру Валентину - даю немного денег. Они не бедствуют, Валентина и Мишка работают, у мамы неплохая пенсия. Валечка заботится о маме, жалеет её. Иногда помогает Алла, однако из нас троих на Валечке лежит основной уход за престарелой матерью.

Много раз я звал маму в Ленинград, но безуспешно. «Нет, сынок, мне там у вас хорошо только в момент встречи, когда я приезжаю к вам. А уже на следующий день чувствую себя оторванной от дома. У меня там ни родственников, ни знакомых - никого. И как мне где-то находиться, когда я мыслями всё равно дома?»

2 августа. Петербург. Вернулся и сразу - на дачу.

Мария увидела, что я поморщился, ударившись ногой о лопату, когда подсыпал песок в её песочницу, попросила:

- Покажи, пожалуйста, ногу.

Я задрал штанину - видна розовая ссадина. Она посмотрела и - тихонько:

- Ничего страшного, давай я тебя пожалею.

Ходили с нею в лес за шишками. По дороге я дал ей конфету. Когда возвращались домой, я заметил, что она держит кулачок всё время сжатым. Оказалось, в нём бумажка, которую она не может бросить - некуда. Ну, подумал я, у нас не будет проблем с твоей этикой.

Из Москвы позвонила корреспондент Нина Катаева. Она прочитала «Открытый ринг» и попросила дать интервью для газеты «Союзное вече».

14 августа. Умер Тихон Иванович Хренников - один из трёх моих самых любимых композиторов-мелодистов, наряду с Дунаевским и Соловьёвым-Седым. Так же как они, Хренников пришёл ко мне сначала по радио, потом из кино: «Свинарка и пастух», «Верные друзья», «Гусарская баллада» - фильмы, немыслимые без музыки. Он любил свою страну, своё дело; он 40 лет руководил Союзом советских композиторов - тогда это был действительно коллектив, в котором почти что каждый - великий!

Под стать композиторам жили поэты-песенники, один из них - Михаил Матусовский:

Шёл ли дальней стороною,

Плыл ли морем я,

Всюду были вы со мною,

Верные друзья...

И:

Через годы я пройду дорогой смелою.

Поднимусь на крыльях в синеву

И отныне всё, что я ни сделаю,

Светлым именем твоим я назову.

Или Александр Гладков:

Догорает свечка,

Догорит дотла...

Спи, моё сердечко,

Ночь, как день, светла.

23 августа. Пригласил в гости своих друзей - доктора биологических наук, автора многих книг о природе и животном мире - Николая Ловелиуса (когда-то мы с ним окончили Ленинградский техникум физической культуры и спорта) и писателя Юрия Туйска, которому, как он говорит, я «дал путёвку в литературу».

Николай Владимирович среднего роста, на пять лет старше меня, в прошлом тоже боксёр, судья международной категории по боксу, хороший рассказчик. Детдомовец, сирота. Отец погиб в 43-м, под Ленинградом, судьба матери ему неизвестна. Откуда у него такая фамилия, тоже не знает. Я предположил, что у него казачья фамилия, кубанская, на том основании, что у меня был друг из Краснодара Пётр Придиус - руководитель Краснодарской писательской организации.

Но Николай Владимирович не согласился - ни в его памяти, ни в сохранившихся документах нет никакого знака, подтверждающего моё предположение.

Юрий Викторович Туйск - мой ровесник, дитя блокады. Высокий, крупный, с внимательным, готовым к улыбке лицом. Геолог, педагог, один из крупнейших знатоков минералов, автор популярной книги «Таинственный мир самоцветов». Она подтверждает вывод многих авторов, писавших о драгоценностях и судьбах людей, ими владевших, о том, что обладание алмазами, бриллиантами, изумрудами, гранатами, как правило, приносит несчастье. И даже смерть.

Мы с ним познакомились почти четверть века назад, когда в поездку по Ленинградской области его и меня пригласила Оксана Владимировна Соколова - ответственный секретарь Общества книголюбов Ждановского (ныне Приморского) района Ленинграда. В сельском Доме культуры я представил свою книгу - про юного партизана Великой Отечественной войны Сашу Бородулина. Из зала ко мне на сцену вышел пожилой человек, обнял меня и сказал, что моя книга «Остаюсь в заслоне» и про него тоже, потому что он участник описываемых в ней событий.

Все мы тогда порадовались такой встрече, а Юрий Викторович как-то особенно живо воспринял необычный эпизод и сказал, что это большая удача писателя - встретить в жизни одного из героев своей книги.

С нами в поездке была пятнадцатилетняя девочка - дочка Оксаны Владимировны. Как-то идя по дороге к лесу, она подняла красивый камешек и показала Юрию Викторовичу: «Не кажется ли Вам, что он тоже драгоценный?» Юрий Викторович внимательно оглядел его, сказал, что это кремень, и стал рассказывать о его целебных свойствах и о нём с таким знанием дела и так тепло, как будто случайный придорожный камень имел живую душу и особенную судьбу.

Я не удержался от шутки:

- Ну, Юрий Викторович, Вы рассказали, как настоящий художник. Вас хоть сейчас можно принимать в Союз писателей по устному жанру.

- Что вы, что вы, - смутился он. - Просто, я знаю камни, я долго их изучал.

Когда вернулись в Ленинград, я познакомил его с Геннадием Лисовым - журналистом и знатоком всяческой чертовщины - от летающих тарелок до полтер- гейстов, экстрасенсорики и телекинеза. А также с писателем-публицистом, составителем знаменитого альманаха «Хочу всё знать» Анатолием Томилиным. Вскоре Юрий Викторович стал широко печататься в различных изданиях, а потом и книги явились - одна интереснее другой. Пришла пора, и я дал ему рекомендацию в Союз писателей.

До встречи с ними я прочитал их книги: «Овцебык в тундре России» про расселение овцебыка на Российском Севере - Ловелиуса (он составитель и один из авторов) и «Красоты России» - Туйска. Более содержательная и глубокая - про овцебыка: изумительное животное и крайне беззащитное. Его к нам привезли из Канады, и дай бог ему сохраниться, прижиться у нас, если, конечно, позволят двуногие безрогие со своими двустволками. «Красоты России» можно отнести к серии краеведческих книг, в которых, наряду с экзотикой, множество известных, давно освоенных мест. Занимательно и познавательно.

Пили водку, закусывали рыбой. С удивлением признали факт, что все мы уже вошли в старшее поколение. Многое утратили, зато научились восторгаться женщинами и детьми. Николай сказал, что недавно, в одной своей экспедиции на Север, на него нахлынули стихи. Мы с Юрой попросили прочитать, что он и сделал. И спросил: как быть?

- Издавать! - сказал я. - Твои стихи - продолжение природы, они из чистой правды. Поэзия из чистой правды - сверхпоэзия. От неё, как от печки, можно пускаться в любую лирику, эпику и даже патриотику.

- Да, но мне говорили, что мои стихи не совершенны?

- Совершенные стихи ты напишешь потом, если получится. А эти издай, пускай небольшим тиражом, хотя бы в три экземпляра. Один оставишь себе и нам с Юрой по одному.

- Ну, если вы так считаете...

- За поэзию! - предложил Юра. И мы поддержали его.

- Сейчас меньше всего думают о таланте и той нравственной пользе, которую он приносит, - сказал я.

- Да, - сказал Юра. - А больше - о деньгах, которые на нём можно заработать. Даже если это бездарь, но «раскрученная» бездарь.

- Дело будет развиваться, если во главе его будут стоять специалисты, а не устроители, - добавил Николай. И мы выпили за специалистов.

- За границами ищем то, чего мы там никогда не найдём, - сказал Николай. - Тогда как в России столько чудес, что никакая заграница не сравнится.

И мы подняли рюмки за рифму: «заграница - не сравницца».

Более всего я радуюсь общению с художниками, писателями, учёными и простыми людьми. Тех и других объединяет труд - каждодневный, упорный, делающий человека устремлённым в будущее. Потерянно выглядели бы рядом с ними выскочки, чиновники, лакействующие журналисты - этакие ломаки на службе у режима. Ни естества у них, ни слова правды. Мне близки люди, несущие свой крест - дохристианский символ жизни.

26 августа. Позвонила старшая дочка Вера - наверное, поселится с мужем у меня. Они купили себе новую квартиру недалеко от моего дома, на Ситцевой улице. Влезли в долги, собираются её сдавать, а жить у меня. И пускай себе живут, я рад, что могу им оказать хоть какую-то помощь.

4 сентября. Москва. Вернулся в столицу - и сразу в Переделкино. Дочка Оля прибыла сюда вчера вечером. Саша уехал на машине в Петербург, где нынче Галина с внучкой. В нашей московской квартире большой ремонт. Сначала поклеили новые обои, сейчас кладут паркет. Работы на 10-12 дней, всё это время мы с дочкой будем жить в Доме творчества.

Раннее бабье лето - 23 градуса тепла. Синее небо, щедрое солнце. И почти нет жёлтых листьев, тогда как в Петербурге их полным-полно.

На службе встретился с Кузнецовым - он обрадовался, что я приехал раньше, чем он предполагал. Он сам собирается в отпуск, а здесь нужно заниматься делами. Главное из них - участие в «Днях русской культуры в Армении», куда предстоит полететь мне. Но к этому вопросу мы ещё вернёмся.

Салтыкова озадачена и даже уязвлена: Владимир Георгиевич Бояринов попал в больницу, сделали операцию. Его состояние усугубляется тем, что он ушёл из семьи, «связался с молодой» (сотрудницей Московской писательской организации), ездил с нею в Карловы Вары. Жена в гневе, приходила к нему на работу, грозила убить Бояринова, а его возлюбленной залить лицо кислотой. В общем, леди Макбет наших дней. Я однажды видел жену Бояринова - крошечного роста, женщина-ребёнок.

Салтыкова сказала, что Михалков об этом не знает. И хорошо, ему только этого не хватало.

Мне Владимир Георгиевич по-человечески интересен. Хороший поэт, а это в нём главное. В остальном - каждый человек сам себе режиссёр.

6 сентября. Дочка после работы приезжает поздно, и я каждый вечер её встречаю на станции. Она рассказывает о банковских делах, в частности, о системе кредитования. Мне по душе её обширные знания, её понимание не только экономических, но и нравственных принципов. Мне в ней всё по душе, прежде всего, строгость в словах и поступках. Она никогда ни на кого не жалуется, хотя в её жизни, как во всякой другой, тоже немало обид и огорчений. Пятнадцатилетней девочкой она стойко перенесла уход из Вагановского училища, где была одной из лучших учениц, но где ей, к сожалению, не хватило физических данных. Чтобы расставание с мечтой стать артисткой было не столь болезненным, некоторое время занималась в молодёжном коллективе театра «Хореографические миниатюры». Потом - в ансамбле «Фламенко», даже ездила на выступления в Финляндию. После успешного окончания петербургской гимназии и университета, поступила в аспирантуру и стала кандидатом экономических наук. И всё это, хотя и с немалым трудом, но вовремя, без срывов и метаний. Вовремя вышла замуж, родила дочку, определилась с профессией и работой. Весьма начитанная, современная молодая женщина. Её муж, Саша Докучаев, выпускник Санкт-Петербургской военно-космической академии имени Можайского. Познакомились они в кафе «Метро», когда Оля училась на втором курсе «Политеха», а Саша - на пятом «Можай- ки». Была у него на выпускном вечере, после которого Саша получил назначение в Якутию на станцию слежения за спутниками.

Нам с женой казалось, что дочка спокойно относится к расставанию с другом: пишет ему письма, продолжает учёбу и нечасто в разговорах с нами упоминает его имя. Оказывается, всё далеко не так, мы её сдержанность принимали за спокойствие. И однажды летом, когда я был на даче, она приехала: нужно со мной посоветоваться. Хорошо, пойдём на озеро, по дороге потолкуем.

До Лебяжьего озера от нас около четырёх километров. Пока шли, я узнал, что Ольга всё это время только и думает о Саше и беспокоится, всё ли у него хорошо. Я говорю: мол, он военный человек, служит, вот уже стал старшим лейтенантом. И тут она заявляет, что ей надо срочно к нему в Якутию. Она повидается с ним, побудет немного, а к учёбе вернётся, и всё пойдёт своим чередом.

В принципе, я мог согласиться с её доводами - пускай слетает к любимому. Но всё же решил воздержаться от прямой поддержки и выразить ей своё понимание. Я сказал: «Можно, конечно, поехать и навестить друга. Но вот как я представляю себе вашу встречу: сначала радость, восторг, что вы снова вместе, отличное настроение и так далее. Но тут же возникнут проблемы, главная из которых - где тебе остановиться. Он военный человек, офицер, живёт там, где укажут, и что, скажи, ему делать с тобой? Куда селить? Мой совет: не тебе ехать в Якутию, а дождаться, когда он сам приедет в отпуск в Петербург или к своим родителям в Москву. А там, возможно, он примет решение перейти на гражданку. Сейчас в нашей армии не особенно держатся за офицеров, так что препятствовать не будут».

Полагал, дочка станет возражать, доказывать, что раз уж надумала, то надо ехать, а она молчит. Пришли на озеро. Солнечный день, тепло. Но она не стала купаться, а простояла на берегу, пока я плавал и нырял. На обратном пути она сказала, что напишет ему большое письмо и пошлёт носки, связанные из шерсти нашей Дуни.

Вскоре мы с Галиной узнали, что Саша действительно уволился из армии, хотя командование части, в которой он служил, не хотело отпускать толкового офицера. Даже майорскую должность предлагали, но он с благодарностью отказался...

А когда Ольга окончила университет, мы у нас в Петербурге сыграли свадьбу в кафе недалеко от нашего дома. Это был красивый праздник, приехали из Москвы родители Саши, их родные. Приехала из Минска Валечка с мужем и сыном. А также пришли Сашины и Ольгины друзья. Красиво было. Но наше торжество проходило под знаком беды - близкие Саши и мы с Галиной знали, что его мама Людмила Леонидовна неизлечимо больна.

Сразу после свадьбы Саша и его родные уехали в Москву.

Ольга стала готовиться к поступлению в аспирантуру.

Звонил в Петербург, Верочка с мужем поселились в нашей квартире. Саша вернётся в субботу.

Позвонила корреспондент «Союзного вече» Нина Катаева - в газете опубликовано её интервью со мной. Сказала, что оставит на вахте для меня 5 экземпляров.

В конце рабочего дня поехал и забрал. Сидя в электричке, прочитал. Мне кажется, получилось неплохо. Никакой корреспондентской отсебятины, очищено от лишнего. Тираж газеты 330 тысяч, а я впервые держу её в руках.

7 сентября. По телефону сообщил данные своего загранпаспорта.

В Армению летит большая культурная делегация: писатели, молодые артисты, телегруппа, журналисты. Вместе со мной писательскую команду составили: Татьяна Жарикова, Леонид Бородин, Глан Онанян, Пётр Алёшкин с женой, Марина и Николай Переясловы.

10 сентября. Из Петербурга позвонила Татьяна Захарова - у неё вышла новая книга «Горсть Земли», которую я редактировал и к которой написал предисловие. Она не скрывает своей радости, сказала, что в двадцатых числах в Москву приедет её внучка Катя и привезёт мне 10 экземпляров.

Не успел закончить разговор, как в мой кабинет поднялась Нина Константиновна и сказала, что меня просит зайти Кузнецов.

Спустился. Здесь Кузнецов и Бояринов.

- Наш вопрос, - сказал Кузнецов и посмотрел на Бояринова, - о повышении зарплаты сотрудникам МСПС...

- Феликс Феодосьевич, - перебил его Бояринов, - я очень уважаю Ивана Ивановича, но, по всей видимости, такой вопрос нужно решать без него.

- Объясните, почему? - спросил Кузнецов. - Он один из руководителей Исполкома, и кому, как не ему, знать, что у нас делается с зарплатой. Я прошу вас, Иван Иванович, остаться.

Неловкость, какую испытал Бояринов, заставила меня пожалеть его.

Была приглашена главный бухгалтер, и вопрос с зарплатой оказался нетрудным. И не бог весть какая сумма, на которую она повышалась: например, я теперь вместо 10 тысяч буду получать 13. А с вычетом подоходного налога и того меньше. Сокращается должность секретаря Исполкома Бронтоя Бедюрова - он написал заявление об уходе, а также консультанта Шилова и одной из двух сотрудниц отдела кадров, которая занималась писательским архивом.

Когда вопрос был решён, Бояринов обратился ко мне:

- Ну вот, Иван Иванович, теперь не только у нас, но и у вас должна болеть голова о проблемах зарплаты.

- Пускай болит, - равнодушно проговорил я, понимая, что Бояринов не зря предлагал Кузнецову обсуждать этот вопрос без меня. Ведь при мне никто из них не сказал о главном - о зарплате Михалкова, Кузнецова и самого Бояринова. И бухгалтер не заикнулась об этом. Не знаю всей подоплёки подобной скрытности, но понимаю, что это не украшает их.

Позже мы снова встретились с Кузнецовым. Говорили про обстановку в писательской среде Армении. Там тоже нет единства: одни писатели - за более тесные связи с писателями России, другие - против и посматривают на Запад. Кроме того, у них весьма напряженные отношения с Азербайджаном из-за Нагорного Карабаха, так что нам, писателям, необходимо блюсти политес и не дать повода усомниться в наших благих намерениях.

Не успел подняться к себе, как пришла Турсунай и с ходу:

- Иван Иванович, вы знаете о том, что некоторые наши сотрудники кроме официальной зарплаты получают дополнительную, в конвертах?

- И кто же они?

- Ну, Михалков, Кузнецов, Бояринов, Салтыкова.

- Кому это известно, кроме вас?

- Думаю, всем, но молчат, потому что боятся. А вам я об этом говорю, потому что уверена, что вы никаких конвертов не получаете.

- Нет, Торсунай, не получаю. И даже как-то стыдно, если такое практикуется другими. Могу я сослаться на вас, если поставлю этот вопрос на секретариате?

- Что вы, меня сразу уволят.

- Хорошо, поговорю об этом с Людмилой Дмитриевной. Но если она станет отрицать, у меня нет никаких доказательств.

- Да, это так, - кивнула Турсунай.

11 сентября. Ереван. В московской делегации семеро писателей: Леонид Бородин, Глан Онанян, Пётр Алёшкин, Александр Хорт, Николай Переяслов, Марина Переяслова и я. А также представители высших учебных заведений, Министерства культуры, студенты творческих вузов столицы, молодые актёры. Один из них, разговаривая в самолёте со своими коллегами, как-то уж совсем разнузданно матерился, и я рыкнул на него, чтобы перестал, а то не поленюсь и высажу из самолёта. Подействовало.

Ранним утром из аэропорта нас привезли в город. Леонида Ивановича Бородина, к его неудовольствию, почему-то поместили отдельно от группы, а нас поселили в гостинице «Ширак». Обыкновенная высотка, а внутри хорошо, удобно, всё приведено в порядок. Одноместный номер, кондиционер, балкон на 11-м этаже. Прямо передо мной - Арарат. Сегодня под солнцем он хорошо виден, в особенности - его белая снежная шапка. Слева от Большого Арарата - Малый, пониже ростом, как младший брат (или, если иметь в виду, что это гора, - как младшая сестра). Библейские горы, сюда воды всемирного потопа принесли Ноев ковчег. И хотя много путаницы и недоумений вызывают отдельные толкования этого мифа, одно не подлежит сомнению: величественный Арарат - символ Армении, её желанная (Арарат принадлежит Турции) и, по мнению многих, столь же ненужная часть. Учёные спорили и спорят о происхождении этого слова, его этимологии. Могу высказать своё понимание, откуда взялось оно. Полагаю, от имени древнеегипетского бога солнца Ра. Две вершины - две освещённых солнцем головы. И, если даже прочитать Арарат наоборот, всё равно два Ра остаются. Шутка, но, впрочем, возможна доля правды.

Сделал дюжину снимков - на память о встрече.

С упоением снимал Ереван - отсюда, с одиннадцатого этажа, он далеко виден. Первое впечатление - бесконечное нагромождение каменных коробок, хотя прямо передо мной - небольшой островок зелени. Очевидно, армянская столица из тех городов, в которые нужно вглядеться. Как в иного человека.

Народ яркий, красивый, в большинстве своём - среднего роста. Женщины, девушки - ладные, черноволосые, с нежной смуглой кожей. Я был в Греции - армянские женщины мне напомнили гречанок.

Много лет назад Андрей Битов в своей книге «Уроки Армении» сказал об особой верности армянских женщин. И это его замечание почему-то запомнилось больше всего.

После обеда возлагали цветы к памятникам Александру Грибоедову, генералу Ивану Паскевичу и у мемориального комплекса «Цицернакаберд» памяти жертв геноцида армян 1915 года. Тогда турки вырезали половину армян - 1,5 миллиона человек.

На пресс-конференции в Министерстве культуры выступали, в основном, армяне. Говорили о тесных культурных связях народов Армении и России на протяжении многих веков, о том, что в годы лихолетья мы всегда были вместе. Я ответил на вопрос - о журнале «Дом Ростовых», который мы выпустили как раз к нашей поездке. В нём большинство авторов - армянские писатели, поэты, публицисты.

По завершении пресс-конференции состоялся приём нашей делегации в Армянском обществе культурных связей и Обществе дружбы «Армения-Россия».

За столом я сидел вместе с Леонидом Бородиным. Порадовались, что наши армянские друзья владеют русским языком и нам нигде не требовался переводчик. Я сказал Леониду Ивановичу, что у меня задание от МСПС - подписать с армянскими коллегами договор о сотрудничестве, но что-то наши армянские друзья молчат.

- И будут молчать, - сказал он. - В МСПС входит Азербайджан?

- Да, на полном основании.

- У армян к ним пристрастное отношение, такое же, как к Турции. Туркам они не могут простить геноцида 1915 года, а с Азербайджаном находятся в состоянии войны из-за Нагорного Карабаха. Только что не стреляют. Но вряд ли миром разрешится эта проблема. Азербайджан, который значительно богаче Армении, сейчас активно вооружается, и, похоже, новой войны между ними не избежать.

- Но воевать Азербайджану с Арменией значит воевать с Россией? У нас же здесь военная база, тяжёлая техника, авиация?

- Если бы не осознание этого, Азербайджан, думаю, уже начал бы войну. Кроме того, понимая зыбкость своего положения, армяне ведут переговоры с НАТО.

И американцы давно устремляют сюда свой орлиный взор - у них свои интересы на Кавказе.

- У них по всему миру свои интересы, - сказал я. - В конце семидесятых я одно время вёл спортивную работу в Ленинградском объединении «Пролетарский труд». К нам как-то приехала Валентина Терешкова, возглавлявшая тогда Комитет советских женщин. И привезла нескольких иностранок, среди которых была американка. На встрече с женщинами объединения та с гордостью заявила: «Я - гражданка Соединённых Штатов, я отвечаю за весь мир!»

- Так оно и есть, они чувствуют себя хозяевами на планете.

- Ну да, отвечают за мир, а порядок наводят бомбами и ракетами.

Наш разговор с Бородиным прервала блондинка, которая также входила в состав московской делегации, - то ли университетский работник, то ли служащая министерства культуры. Она страстно стала говорить, какой прекрасный фильм «Мимино», как он сближает наши народы и как жаль, что кинематографисты не делают сейчас таких фильмов.

С нею согласились, и встреча закончилась.

Когда садились в автобус, я не удержался:

- «Мимино» - пример того, как против русских могут объединиться даже грузины с армянами.

Женщина резко повернулась ко мне, в глазах её вспыхнул полемический задор:

- Вы так считаете? Тогда советую посмотреть ещё раз. Надо же такое сказать про отличный фильм!

После ужина я увидел, что Леонид Иванович не особенно стремится в свой отдельный приют, и пригласил его ко мне. В лифте вместе с нами поднималась та же блондинка и вдруг, привычно улыбаясь, стала говорить, что она знает Бородина, его «жизненные обстоятельства», и выразила недоумение, что он согласился получить премию Солженицына.

- Вы разве не понимали, что получаете деньги из рук врага нашей страны? Это как если бы Сталину вручили премию Троцкого.

Что-то довлатовское, парадоксальное уловил я в этой фразе, вряд ли сама дамочка додумалась до такого.

Лифт остановился на нашем этаже, блондинка вышла с нами. Она ждала ответа на свой вопрос, но Леонид Иванович не собирался отвечать. И чтобы поскорее расстаться с нею, я, как человек ответственный за своего гостя, сказал:

- Предлагаю отказаться от премии Солженицына, когда будут вручать её вам.

Глупые, конечно, слова, но других, к сожалению, под рукой не оказалось. Однако дама хлопнула ресницами и рассмеялась. Кажется, она была не прочь продолжить беседу, но мы пожелали ей всего хорошего.

В номере какое-то время оба молчали. Мы с Леонидом Ивановичем не настолько близки, чтобы сразу включиться в разговор после выходки занозистой дамы. Он стоял у окна, смотрел на вечерний Арарат и вскоре нарушил тишину:

- Не она одна задаёт такой вопрос. Это от непонимания всего, что сделал Солженицын.

Я знал, что мы сейчас в разговоре касаемся особой темы, но и остановиться уже не мог. Во мне давно сформировалось и укрепилось негативное отношение к тому, кто на мести советской эпохе неимоверно разбогател, и я сказал:

- Я осилил почти половину «Архипелага» и подивился той множественности фактов насилия над человеком, которые приводит автор в своей книге. Мне кажется, в «Иване Денисовиче» ему удалось больше, нежели в многотомном ГУЛаге.

- Так оно и есть. Но, видимо, сам материал диктовал ему объём книги. Хотя там действительно много повторов.

- Это как если бы кто-то взялся писать книгу о том, как мужья избивают и даже убивают своих жён, и стал перечислять поимённо всех, кто это делает.

- Нет, не могу с вами согласиться. Ласкать жён или бить их - дело частное, вытекающее из личных отношений, а репрессировать сотни тысяч и даже миллионы людей только для того, чтобы блюсти утопическую идею, - совсем другое.

- Но вы тоже были репрессированы, много лет отсидели, однако в ваших произведениях, как я понимаю, нет сведения счётов...

- Для этого несколько причин. Первая - я не мог идти по пути, которым до меня уже прошли многие авторы. Но главная - меня интересует сам человек, если хотите, его душа. Причём не обязательно мой современник. Не всё получилось, но это уже зависело не от меня.

Мы разговаривали недолго, Леонид Иванович достал из кармана сигареты и направился к выходу. Я проводил его до лифта, и мы расстались.

Я не понимаю, как люди переносили тюрьму и лагеря. Я не представляю себя в тюрьме или в лагере. С моим характером я бы там добился того, что меня бы зарезали ночью или зарубили на лесоповале.

Вернувшись в номер, я пожалел, что наша беседа оказалась такой короткой. Но, может быть, мы её продолжим?

12—18 сентября. В Москве меня ждали сюрпризы. Первый - получив сданную в багаж в Ереване сумку, дома я не обнаружил в ней фотоаппарата «Олимпус», подаренного женой на день рождения, и мобильного телефона - подарка Ольги и Саши. Особенно жалко фотоаппарата, в нём столько снимков об Армении! Даже думать об этом неловко - такая мелочность в системе наших авиаперевозок. Но всё же позвонил в милицию аэропорта «Шереметьево», сообщил о краже. Мне вопрос: «А где, скажите, у вас пропали вещи - в Ереване или уже в Москве?» Я положил трубку.

Ещё сюрприз - экспертная комиссия по премиям Союзного Государства проголосовала (тайно) за её вручение народным артистам В. Гостюхину, М. Финбергу и С. Арцибашеву. Что ж, поздравляю!

30 сентября. Прошёл сентябрь. Наша встреча с Павлом Бородиным так и не состоялась, ему некогда. Остаётся ждать заседания Совета Министров Союзного Государства - может быть, на нём решат вопрос о 50-томной библиотеке.

3 октября. Мария рвёт листы из папиной записной книжки.

- Машенька, книжке больно!

- Не нервничай, деда, я потом её вылечу.

Вчера она первый раз ходила в детский сад. И, вопреки нашему беспокойству, хорошо провела там время. После обеда её забрала бабушка. Настроение отличное, внучка довольна.

4 октября. Мария вчера в детском саду ревела. Отказалась завтракать. Потребовала «мою Галочку». Её долго успокаивали воспитательница и медсестра.

Пришла «Галочка», забрала её, а дома она заявила, что завтра в садик не пойдёт - там не дают играть.

Во время ужина Ольга и Саша говорили о делах служебных, о банковской системе, ипотеке, экономике. Мария слушала, не перебивая, не задавая вопросов. Но уходя спать, громко произнесла: «Экономика России, экономика России».

Прочитал новую книгу Игоря Блудилина-Аверьяна «Китайская шкатулка». Порадовался тому, что жизненные обстоятельства привели меня к встрече с ним.

Скоро у Владимира Путина день рождения - 55 лет. Дамская юбилейная дата. По просьбе Салтыковой написал поздравительную телеграмму от имени Михалкова.

6 октября. С Галиной зашли на почту, где получили присланные из Витебска Тамарой Красновой-Гусаченко два экземпляра журнала «Неман» № 9. В нём опубликована её статья «Открытый ринг Ивана Сабило» (раньше статью с таким же названием опубликовал А. Аврутин в газете «Лггаратура i мастацтва»). Хорошо написано, темпераментно. И не только о романе, но и о повести «Большой розыск». С цитатами, с глубиной понимания.

Галина похвалила автора. Сказала, что так искренне ещё никто обо мне не писал.

7 октября. Кончилось «бабье лето». Пошли дожди, это как нельзя кстати. Москва в жару почти всегда задымлена, трудно дышать. В дождик живётся плодотворнее.

Мария, которой уже два с половиной года, улеглась на бабушкином диване и заявила:

- Я здесь спать буду.

- А почему не в своей кроватке?

- Потому что у меня голова болит. И давление.

Еле уговорили перебраться в свою.

8 октября. С утра сильный дождь. Он и ночью лил не переставая. Даже не верится, что дождь может так щедро, так долго радовать глаз и сердце. Но шёл я всё-таки под зонтом.

Позвонили из Петербурга, сказали, что я вошёл в состав питерской делегации на съезд белорусов России, который пройдёт в Москве, в конференц-зале мэрии Москвы на Новом Арбате.

9 октября. В час дня пришёл Михалков. Сели у него в кабинете: Бояринов, Салтыкова и я. Говорили о предстоящем Международном конгрессе писателей. Михалков попросил меня подготовить его обращение к участникам форума.

Следующий вопрос - о предстоящем судебном заседании 23 октября, в котором примут участие Кузнецов, Бояринов, Задорожный и адвокат Наталья Романова.

- Достаточно ли четверых? - спросил Михалков.

- Суд не любит, когда много, - сказал Бояринов. - А наши писатели ведут себя в суде эмоционально, и судьи могут их попросить из зала.

Михалков кивнул, принимая подобный довод.

Но вот все разговоры кончились. Михалков пожал всем руки, а меня попросил остаться. Долго смотрел в глаза, потом медленно заговорил:

- Я почему, Иван Иванович, попросил вас задержаться? Мне кажется, дела в МСПС идут не так, как хотелось бы. И у меня на вас большие планы. Вы человек надёжный, и я просил бы вас стать заместителем председателя Исполкома. Нужно многое укреплять. Я сам, как вы понимаете, уже не могу постоянно заниматься творческими и другими делами. А вам вполне по силам возглавить творческую работу. Согласны ли вы?

Мне по душе этика Михалкова - он не сказал: «моим заместителем», а сказал: «заместителем председателя Исполкома».

- Почту за честь, - сказал я. - Прежде всего потому, что здесь работают многие уважаемые мной люди, наиболее яркие из которых Кузнецов, Онанян, Оразбаева, Блудилин-Аверьян. С ними можно решать любые задачи.

- Ну, Кузнецов не так прост, как вам может показаться, - сказал Михалков.

10 октября. Прохладно: +5. Дождик. Осень.

Мария что-то изображает в большой красной тетради.

Бабушка:

- Машенька, что ты рисуешь?

- Я не рисую, а пишу.

- А что ты пишешь?

- Экономику России.

- Ну и как, получается?

- Нет, не получается.

16 октября. Из отпуска вышел Феликс Кузнецов. Я передал ему Закон Французской Республики о языке. Он с ним знаком, но взял для подготовки своего выступления на Международном конгрессе. Показал ему свою статью «Сберечь язык - сберечь народ». Он бегло взглянул и сказал, что именно об этом и нужно говорить на конгрессе.

Пришёл Сергей Владимирович, и снова говорили о предстоящем Арбитражном суде. На завтра назначена встреча Кузнецова и Бояринова с председателем Высшего Арбитражного суда Антоном Ивановым.

Михалков спросил у меня, приходилось ли мне в мою бытность руководителем Санкт-Петербургской писательской организации судиться в Арбитражном суде?

- Неоднократно, - сказал я. - И не с какими-то частными хватами, а с КУГИ - Комитетом по управлению городским имуществом. Он отнимал у нас помещение, в котором расположена писательская организация. Мы прошли пять судов и отстояли, причём без блата и взяток.

- Вот, - сказал Михалков. - Значит, и наше дело не безнадёжное.

После короткого совещания у Михалкова перешли в конференц-зал, где состоялся секретариат по конгрессу. Мы планировали пригласить на конгресс как можно больше писателей стран СНГ и Прибалтики, но мэрия Москвы и Лужков стали настаивать на приглашении писателей дальнего зарубежья - русскопишу- щих. Пришлось искать компромисс.

После секретариата Салтыкова сказала мне, что Михалков строго поговорил с Бояриновым. О чём - ей неизвестно. Как она полагает, Сергей Владимирович недоволен, что в руках Бояринова сосредоточены финансовые рычаги не только Московской городской писательской организации, но и МСПС. Михалков даже хотел уволить Бояринова, но, кажется, они пришли к временному примирению.

Михалков и Кузнецов приняли решение утвердить меня в качестве заместителя председателя Исполкома по издательским и творческим вопросам. И сделать это на заседании Исполкома сразу после конгресса - 21 ноября.

«Чему быть, того не миновать», - вспомнил я, всё же чувствуя удовлетворение от того, что мне поручают столь необходимое в нашей организации дело.

17 октября. Сборная России по футболу в присутствии 80-ти тысяч болельщиков одолела в Лужниках сборную Англии со счетом 2:1. Восторг и радость сумасшедшие. Мало, слишком мало у нас общих радостей, и хорошо, что есть футбол.

21 октября. Принялся за неоконченный роман «Возвращение “Гардарики”». Читая его страницы, с удивлением, переходящим в ужас, понимаешь, сколь изменилась наша российская жизнь за четверть века. Сколь ожесточилась и нравственно пала она по сравнению с тем, что было. То, что раньше считалось криминалом, сейчас можно рассматривать как лёгкую шалость. То, что раньше было позорным и даже преступным, например спекуляция, теперь поощряется и даже имеет своё новое название - бизнес. Отрицательный для своего времени герой Гайдара Ква- кин в наши дни - просто живой, разнообразных дарований, мальчик. Остап Бендер - милый, остроумный затейник и обаяшка. Недаром же в центре Петербурга, на знаменитой площади Искусств ему поставили памятник. И теперь аникушин- ский Пушкин именно на него указывает рукой - как на героя нашего времени. Сплошной постмодернизм не только в искусстве, в литературе, но и в жизни. Самый невинный - татуировка на женской груди. Раньше власти метили женщин лёгкого поведения татуированной на плече лилией, а теперь многие дамочки сами осуществляют на своём теле «резьбу по дубу». И не только они.

Нужно думать и думать над тем, как представить моих героев современному миру. А ещё написать бы о внутренней чистоплотности людей, которая не меняется, несмотря ни на какие катаклизмы, происходящие в обществе. Я знаю таких людей, они встретились мне в Минске, в Ленинграде-Петербурге, в посёлке имени Морозова, что в самом истоке Невы. И вот теперь в Москве... Кажется, «Возвращение “Гардарики”» - о них.

Послезавтра, 23 октября, день рождения Василия Ивановича Белова.

На выездном секретариате Союза писателей России, который проходил в Вологде в декабре 1999 года, я подарил Василию Ивановичу свою книгу публицистики «Приговор». Вскоре получил от него письмо, где он положительно отозвался о ней, но не преминул сказать: «А с Михаилом Аникушиным ты бы мог поговорить и без магнитофона!» Не мог, Василий Иванович, не мог. Без магнитофона я бы не вспомнил и пятой доли того, что он рассказывал.

22 октября. Был в театре киноактёра на вечере, посвящённом 70-летию со дня Указа, подписанного Сталиным, об учреждении в Советском Союзе почётного звания «Народный артист СССР». Открыл его председатель Комитета по культуре Государственой Думы, Народный артист СССР Иосиф Кобзон. Сказал тёплые слова, применительно к этому событию, и запел: «Любимую землю, счастливую землю, где мы родились и живём...», «Я люблю тебя, жизнь» и какую-то ещё. И Народный артист СССР Николай Сличенко тоже пел и плясал цыганочку. Из Народных артистов СССР были Инна Макарова, Юрий Соломин, Василий Лановой... Их приветствовали и поздравляли Герои Советского Союза и России - трогательно и тепло, с глубоким уважением к юбилярам.

Я сидел и думал, сколь серьёзно было всё, что делалось в Советском Союзе. Хоть в промышленности, хоть в армии, хоть в культуре. И о той строгости, с которой подходило Государство к выполнению каждым человеком своих обязанностей. «За прогул - под суд!» До сих пор страна живёт прошлым заделом, почти ничего не добавляя и не приумножая. И как не вяжется с действительным величием бывшей страны всё мелкое, всё жестокое, что творилось в ней в тридцатые- сороковые годы.

Сегодня же в Москве, рядом с театром киноактёра, открыли памятник первому русскому Нобелевскому лауреату по литературе Ивану Алексеевичу Бунину. Писатель предстал в полный рост, во фраке и галстуке, с плащом на сложенных вместе руках. Красив, изящен, по-писательски строг. Скульптор Александр Бурганов и архитектор Виктор Пасенко создали запоминающийся образ великого художника слова. Он стоит почти напротив дома, в котором когда-то жил и в который ему уже никогда не вернуться.

23 октября. На заседание Арбитражного суда отправились юрист Наталья Романова, Феликс Кузнецов, Владимир Бояринов, Людмила Салтыкова и я. А также представитель Министерства культуры, который собирается подтвердить невозможность продажи как всего «Дома Ростовых», так и его части.

Меня и Салтыкову Бояринов брать не хотел, но Кузнецов настоял. Бояринов был против присутствия в судах и Кузнецова, и тот не ходил. Но ещё прошлогодней весной, когда Кузнецов сказал мне, что его не берут на судебные заседания, я удивился: в Питере я прошёл процедуры нескольких Арбитражных судов, и каждый раз со мной приходили наши наиболее известные писатели. При этом все вопросы у суда и у юриста противной стороны были ко мне, руководителю организации. И никто, кроме меня, не мог бы на них ответить. Как же без руководителя?!

Кузнецов выслушал меня и согласился, что ему, Первому секретарю Исполкома МСПС, второму лицу после Михалкова, на суды нужно ходить.

- Вы должны знать всё и во всех деталях, - сказал я. - По крайней мере не меньше, чем Бояринов и даже юрист.

- Хорошо, - сказал он. - На следующие судебные заседания пойдём вместе...

Сейчас, когда процесс завершился в нашу пользу, я с большим удовлетворением вспомнил тот наш разговор. Потому что выступил Кузнецов на суде блестяще. Он подготовил своё выступление в письменном виде и читал его в течение 20-ти минут. Чётко и обстоятельно, с учётом всех фактов дела он разъяснил суду суть того, что произошло, а заодно подчеркнул непримиримую писательскую позицию в отстаивании неприкосновенности «Дома Ростовых». Он пояснил, что факта продажи, или, точнее, разрешения на продажу части «Дома» Сергеем Михалковым не было. Равно как и выдачи для этого доверенности А. Ларионову не могло быть по нескольким причинам, главные из которых:

1. Для писателей «Дом Ростовых» такая же святыня, как для России - Московский Кремль;

2. Михалков, если бы даже захотел продать часть «Дома», не смог бы этого сделать, так как в Уставе МСПС сказано, что вопросы имущественного характера решает только Исполком. Именно поэтому Ларионов утверждает, что в день своего юбилея - 13 марта 2003 года - Михалков якобы собрал Исполком, принявший решение о продаже части «Дома». На самом деле никакого Исполкома не было и решение не принималось. Я лично это подтвердил своим нотариально заверенным заявлением. Я приезжал на юбилей Михалкова, который проходил в конференц-зале МСПС, а затем, вечером, в Государственном Кремлёвском Дворце. В тот же день домой к Михалкову приехал Президент России Путин и поздравил его. До Исполкома ли в такой для его председателя день? Но весь хитроумный расчёт Ларионова заключался в том, что члены Исполкома действительно приехали из разных стран и городов России. А главное, зная физическое состояние Сергея Владимировича, он надеялся на скорый уход Михалкова из жизни, а тогда уж было бы совсем легко доказать, что продажа части «Дома» была произведена с его согласия. 15 марта этого года в МСПС, в кабинете Михалкова состоялось выездное заседание Арбитражного суда. Председателю Исполкома было предложено поставить несколько десятков своих подписей и собственноручно написать какой-либо текст для проведения графологической экспертизы - та ли подпись на доверенности, разрешающей продажу? Спустя некоторое время стали известны результаты экспертизы - подпись на предъявленной Ларионовым доверенности фальшивая.

Кузнецов окончил свою речь и глубоко вздохнул.

Казалось бы, юристам противной стороны - а их было двое - следовало извиниться, признать доводы безупречными и покинуть зал. Но нет, они снова стали утверждать, что доверенность всё-таки была выдана Михалковым, но он, по старости пет, забыл об этом. А затем вообще заявили, что они написали письмо в Генеральную прокуратуру, в котором требуют провести расследование - та ли доверенность была представлена для экспертизы. Может быть, писатели, передавая доверенность, как-то смогли подменить её?

Один из них с готовностью передал суду копию этого письма.

И тут восстал Кузнецов:

- А где копия вашего письма для нас? Почему вы отдали свою копию только суду? Мы вас привлечём к уголовной ответственности за клевету!

Судья успокоил: мол, не беспокойтесь, мы сделаем для вас копию.

Однако было видно, что спесь с адвокатов противной стороны сбита, они уже не столь активны и даже будто устали. Парочка вульгарных филистеров, защищающих жуликов.

Всё время суда Салтыкова плакала - тихо и почти без слёз. Бояринов молчал. Юрист Наталья Борисовна говорила по существу и без видимых эмоций. Представитель Министерства культуры подтвердил, что ни само здание, ни часть его не могли быть проданы без разрешения Министерства культуры.

Говоря о не состоявшемся, но обозначенном в документах Ларионова как состоявшемся заседании Исполкома, Кузнецов указал суду на меня - здесь присутствует бывший руководитель Санкт-Петербургской писательской организации Иван Иванович Сабило, он может подтвердить. Подтверждать не пришлось.

Я наблюдал за судьями - женщиной и двумя мужчинами. По их лицам видно, что они всё понимают, видят зло, исходящее от адвокатов противной стороны, и будут принимать решение по справедливости.

Так и произошло. Мы недолго ждали в коридоре судебного решения. При этом случился забавный эпизод: Бояринов вдруг обратился к Салтыковой и вроде бы в шутку, но каким-то полным драматизма голосом потребовал:

- Мне скоро шестьдесят! У меня должен быть орден!

Это было настолько не к месту, что все мы невольно опустили глаза. Салтыкова, не отошедшая от волнений, собиралась с ответом, но в эту минуту нас пригласили в зал. И объявили нашу победу!

Я, к этой победе не имеющий никакого отношения, поздравил всех наших и всё-таки вспомнил свой прошлогодний разговор с Кузнецовым и мой настоятельный совет ему лично участвовать в судебных заседаниях.

25 октября. Вместе с Салтыковой «дорабатывали» интервью Михалкова, которое взял у него Иван Голубничий по поводу предстоящего Конгресса писателей русского зарубежья. Сократили объём каждого из вопросов. Дали Кузнецову, тот внёс небольшую правку. Набрали на компьютере и передали в «Литературную газету».

Домой приехал в девятом часу. Привёз Марии очередную машинку. Теперь у неё семь машин, целый парк. Есть легковая, вездеход, грузовая, милицейская, автобус «Икарус» с гармошкой и даже радиоуправляемая - эту подарил папа. Но нет ещё машин скорой помощи и пожарной, а как же без них!

- Тебе нравятся твои машины?

- Да, но они голодные, я их буду кормить.

Иногда даже не по себе от понимания, какое это счастье - ребёнок! Даже не верится, хочется взять на руки, прикоснуться губами к щеке, к одежде, к руке. И поблагодарить Судьбу за то, что позволила встретиться...

Утром из гостиницы ехали в автобусе вместе с Юрием Поляковым. Он знает, что я в прошлом боксёр. Рассказал мне, что в юности тоже намеревался заняться боксом, но на первой же тренировке его поставили с опытным, к тому же не совсем деликатным парнем - тот врезал ему так, что у Юры после этого неделю болела голова. И бокс для него потерял привлекательность.

- К сожалению, встречаются горе-тренеры, - сказал я. - Окажись такие в бассейне, утопят половину новичков.

16 ноября. Алма-Ата. Государственный академический драматический театр имени М. Ауэзова. Огромный переполненный зал. Юбилей Нурлана Ора- залина.

Пришёл Оразалин вместе с Чингизом Айтматовым. Я с ним знаком уже десять лет, с юбилея Мухтара Ауэзова, который мы проводили здесь, в Алма-Ате.

Перед торжеством нас пригласили на чай. Мы с Айтматовым оказались рядом за столом. Он поинтересовался, как самочувствие питерских писателей, на что я ответил:

- Надо бы лучше, да некуда.

Чингиз кивнул:

- Да, как везде. И улучшения в ближайшие годы не предвидится.

Заметив в моих руках книгу «Война была долгой», похвалил название, перелистал её и, увидев автограф, который я написал Нурлану Оразалину, повторил:

- Хорошее название.

Стали разговаривать. Чингиз Торекулович поинтересовался, где я сейчас. А я, в свою очередь, - где он. Он сказал, что завершает свою посольскую деятельность в Европе и возвращается домой, в Киргизию.

- Через год у меня тоже юбилей, но не шестьдесят, как нашему другу Оразали- ну, а восемьдесят. Хотелось бы дожить и отметить эту дату на родине, в Киргизии, а затем в Москве.

- Что, возраст не позволяет дальше заниматься Европой?

- И возраст, конечно, но более всего отсутствие воздуха, в котором можно что- то делать. Там литература мало кого интересует. Там ею занимаются не по душе, а по должности.

- Вы имеете в виду читателей?

- Не только, в большей степени саму атмосферу. Сейчас нигде в мире нет той атмосферы, что была в Советском Союзе. В особенности в 60-е - 70-е годы.

- Да, мы все это ощущаем. Но у меня вот какой вопрос - вас на Нобелевскую премию выдвигали?

- Нет, - усмехнулся он. - Потому что много издавался в СССР и в других странах. И диссидентом не был.

- А если сейчас выдвинуть?

- Да вроде бы в Турции какие-то общественные слои собирались. Но, я думаю, это очень громоздкая процедура и в моём случае неосуществимая.

- А если попробовать?

- Ну, надо знать положение, как это всё идёт, кто выдвигает.

Мы не договорили. Нас попросили занять места в первом ряду.

Начались выступления. Сразу, к неописуемому восторгу зрителей, предоставили слово Чингизу Айтматову. Он сказал, что в последние годы многие государства озабочены поиском в большей степени денег, чем талантов. И это большая ошибка. Потому что будут таланты - будут и деньги.

Зал долго аплодировал этим словам. Айтматову преподнесли казахский ха- лат-шапан и меховую шапку. Потом выступил я и вручил юбиляру свою книгу и медаль с изображением Константина Михайловича Симонова. Зал и юбиляр выразили своё удовлетворение наградой. И меня наградили халатом и шапкой.

В этот вечер самому Оразалину преподнесли не менее полудюжины подобных нарядов - он тут же передаривал их своим гостям.

19 ноября. ЦДЛ. Начало работы Международного конгресса писателей русского зарубежья «Русский язык - связующая нить культур». Открывает наше собрание Сергей Михалков. Он читает обращение к участникам конгресса, которое я написал, и меня разбирает знакомое волнение - так ли хорошо оно звучит для всех? Потом зачитывают обращение Президента Путина. Вслед за ним - обращение Патриарха Московского и всея Руси Алексия. Обращение мэра Москвы Ю. Лужкова зачитывает его заместитель по социальным вопросам Людмила Швецова.

Зазвучали речи писателей.

Да, не обошлось без накладки: только Михалков стал зачитывать своё приветствие, как над сценой, над столом президиума, погас свет. Сергей Владимирович замолчал - ничего не видно. В зале свет не гасили. Михалков проговорил:

- Вот когда Центральный дом литераторов принадлежал писателям, свет не вырубали.

Света не было 3-4 минуты. Наконец дали, и он продолжил чтение.

Во вступительном слове Феликс Кузнецов сказал:

- Особенно незащищённой от чёрных ветров аморализма и бездуховности на переломе ХХ-ХХІ веков оказалась Россия. Наша национальная культура с её высочайшими духовно-нравственными традициями, лишенная в этом отношении иммунитета, оказалась брошенной в объятия «дикого», бандитского рынка со всеми вытекающими отсюда последствиями. При этом литература, культура были отданы во власть рынка при принципиальном отстранении от них государства... И рынок сделал своё дело! Незадолго перед смертью всеми признанный классик отечественной литературы Расул Гамзатов, вместе с также недавно ушедшими из жизни Давидом Кугультиновым и Мустаем Каримом, встретился с Президентом Путиным. Расул Гамзатов рассказывал мне об этой встрече. Он тогда сказал

Путину: «Раньше церковь была отделена от государства, а теперь от государства отделена литература. И это неправильно!» И Путин согласился со мной, правда, никак не комментируя мои слова».

Выступали писатели. Хорошие выступления, только меня всё время не покидало чувство, что всё это я уже многократно слышал. Но дальше нас это не идёт. Как будто мы находимся в резервации и не просто отделены от государства, а изолированы от народа как прокажённые. И государство наше интересное: объявило 2007-й год Годом русского языка, но ни словом не обмолвилось о великой русской литературе. И понятно почему: если сказать о литературе, то нужно говорить

о писателях. А что власти говорить о писателях, когда она в упор их не видит? И, судя по всему, не читает!

Много сейчас говорят о выборах в Думу, о выборах нового Президента, но можно с уверенностью сказать, что ничего положительного они не принесут. Произойдёт то, что можно охарактеризовать: «власть меняется, не меняясь». Всё это вызывает крайнее общественное недовольство.

К своей большой радости, встретился с Анатолием Аврутиным и Александром Соколовым - они на конгрессе представляют Беларусь. Вместе отправились в «Дом Ростовых».

Я не забыл о разговоре с Айтматовым и попросил Игоря Михайловича Блу- дилина-Аверьяна отыскать в Интернете Положение о Нобелевской премии. Он нашёл. Оказывается, для выдвижения кандидата необходима поддержка Нобелевского лауреата. У нас в России только один живой литературный лауреат - Александр Солженицын. Захочет ли он выдвинуть Айтматова? Скорее всего, нет. В то время когда Айтматов становился всемирно известным автором, получал высочайшие государственные награды - Ленинскую премию, Гос. премии, Звезду Героя и многие другие, Солженицын числился в непримиримых диссидентах, гонимых государством.

Сказал об этом Феликсу Кузнецову, он выразил желание ознакомиться с Положением и предложил мне вместе с ним переговорить с Чингизом о том, чтобы в следующем, юбилейном для Айтматова, году провести в Москве его большой творческий вечер в ЦДЛ или в Колонном зале, а после этого вернуться к идее Нобелевской премии.

Мы так и сделали, чем смутили, но, как мне показалось, и обрадовали Чингиза Торекуловича.

20 ноября. Конференц-зал МСПС. Мне поручено вести самую многочисленную секцию «Творчество соотечественников в контексте евразийской идеи». 27 участников, 14 выступивших. Наибольший интерес вызвало выступление Чингиза Абдуллаева из Азербайджана. Он, русскопишущий, говорил о непреходящем значении русского языка в деле перевода литературных произведений национальных писателей на многие языки мира. Я хотел предложить ему провести в МСПС его творческий вечер, но не успел - вечером мы узнали, что у него умер отец и он срочно улетел в Баку.

21 ноября. Конгресс перешёл в свою заключительную стадию. Его участники - зарубежные гости - знакомятся с Москвой. А в конференц-зале МСПС С. Михалков открыл заседание Исполкома. И начал с приказа: «Назначить на должность заместителя председателя Исполкома Международного сообщества писательских союзов по творческой работе Сабило Ивана Ивановича».

Раздались аплодисменты, Михалков пожал мне руку и сказал несколько слов обо мне.

Вёл заседание Ф. Кузнецов.

С. Михалков прочитал подготовленное мной обращение к Исполкому, в котором обозначил несколько серьёзных мероприятий, проведённых в МСПС, и, главное, дал информацию о нашей победе в 9-м арбитражном суде. После чего предоставил слово мне.

Я рассказал о 2-м форуме творческой и научной интеллигенции в Астане, а также о своём участии в первом заседании Попечительского совета Государственного издательства «Художественная литература». Оно прошло в здании Агентства по печати, его цель - создать такую издательскую структуру, которая занялась бы выпуском достойных произведений современных русских, российских писателей, а также писателей СНГ. Выразил сомнение, что нам удастся повлиять на формирование руководства будущего издательства, хотелось бы, чтобы его возглавили государственники, а не либералы.

После Исполкома состоялось заседание президиума Международного литфонда, членом которого я состою. Недолго послушал речь генерального директора Переверзина о том, как трудно решаются проблемы сохранения того немногого, что писатели имеют, и предложил повести разговор по существу.

Лев Котюков задал Переверзину вопрос:

- Иван Иванович, что ты от нас хочешь? Скажи, мы проголосуем и разойдёмся.

Переверзин опять принялся говорить о трудностях, о том, как руководство

Литфонда их преодолевает, и это уже невозможно было слушать. Зная, что меня в фойе дожидаются Аврутин и Соколов, я покинул заседание. Забрал их и повёз к себе домой для более тесного общения. Поужинали, поговорили, а потом мы с Сашей доставили их в машине на Белорусский вокзал.

23 ноября. Мария вечером родителям:

- В магазине тишину не продают.

Потом мне:

- Деда, ты умеешь падать?

- Да, но не всегда получается без боли.

- А когда была боль?

- Когда я поскользнулся на льду и упал на локоть.

- Было больно? А сейчас?

- А сейчас боли как будто нет.

Мария ушла, принесла метровую рулетку, приложила её к моей руке:

- Моя рулетка не показывает боли, значит, ты поправился.

13 декабря. В Малом зале ЦДЛ - торжественный вечер, посвящённый 325-летию присоединения Якутии к России. Я дважды был в Якутии, выступал в различных коллективах, в том числе в драмтеатре, в Союзе писателей, в Якутской академии наук. Может быть, именно поэтому сегодня я оказался в числе награждённых - мне вручили юбилейную медаль и крошечный алмаз - 0,02 карата - в прозрачной коробочке. Точнее, бриллиант. Его я подарил Марии.

19 декабря. Вроде бы зима, а нет ни снега, ни мороза, и температура около нуля. Новый год не за горами, хотелось бы настоящей зимы.

Театр сатиры. 45-летний юбилей сатирического киножурнала «Фитиль». Огромный зал далеко не полон. В переднем ряду - первый и единственный главный редактор «Фитиля» - Сергей Владимирович Михалков с женой Юлией Валерьевной. Мы с Салтыковой и оргсекретарём Московского союза литераторов Лидией Александровой - в последнем ряду, нам спокойно.

Сегодня моя задача не только присутствовать на вечере, но и попросить Сергея Владимировича подписать благодарственную грамоту за труд одному хорошему писате лю-юбиляру.

Начинается действо с неполадок. Дали на экране «Фитиль», а звука не дали. Начали снова. И снова то же самое. Везёт Михалкову: то свет погаснет в ЦДЛ, когда он открывает конгресс писателей, то вот как сейчас: видео есть, но аудио отсутствует. Кое-как справились, дело пошло ни шатко ни валко, но до чего же провинциально! Зачем здесь руководитель агентства по культуре Швыдкой с его плоскими словесами? Зачем в этот особенный, ни на что не похожий вечер вклеили переделанную на сатирический лад маленькую трагедию «Моцарт и Сальери»? Кто-то был третий в этой фальшивке, и этим третьим, к сожалению, оказался хороший актёр Александр Ширвиндт.

Спасали положение двое ведущих - Председатель Счётной палаты Сергей Степашин и режиссёр Игорь Угольников. Это он в своё время предложил Михалкову возобновить выпуск «Фитиля» и сделать его телевизионным, для канала «Россия».

Степашин и Угольников упросили сказать несколько слов Михалкова, и Сергей Владимирович, посетовав на то, что в советское время были проблемы с нравственностью и культурой, сказал, что сегодня они почти совсем отсутствуют. И ныне уже мало просто фитиля в одно место, нужны кардинальные меры.

Лидия Ивановна призналась, что ожидала от вечера большего, и я с нею согласился.

Когда отзвучали последние аплодисменты, я подошёл к Сергею Владимировичу и сказал, что завтра исполняется 80 лет со дня рождения известного детского писателя, сказочника, переводчика с белорусского языка Ивана Терентьевича Бурсова. И протянул ему Почётную грамоту, чтобы он расписался под поздравительным текстом. Михалков сделал это и попросил передать Бурсову привет.

21 декабря. Библиотека имени Некрасова. Творческий вечер, посвящённый 80-летию Ивана Бурсова. Для меня этот человек особый. Летом 1963 года, будучи в Минске, я зашёл в журнал «Неман» и принёс свой рассказ «Ровеснику». Меня принял молодой сотрудник отдела прозы Иван Бурсов. Взяв рукопись, бегло ознакомился и кивнул: «Пойдёт!»

Рассказ в «Немане» появился в феврале 1964 года - это моя первая публикация. Мне прислали журнал и гонорар, на который я тут же купил в комиссионке пишущую машинку «Москва».

И вот через 44 года я снова вижу этого человека, которого знал всю жизнь по его детским книгам «95 ежей», «На золотом крыльце сидели...», «Летучая корова» и другим. А также по его стихам и переводам с белорусского в «Литературной газете».Теперь мой земляк, судьба которого, прежде всего, литературная, началась в Беларуси, а продолжилась в России, глубоко пожилой человек с огромной бородой.

Мы поздравили юбиляра, я вручил ему Почётную грамоту и свою книгу «Война была долгой». Он сказал, что все эти годы помнил меня и следил за моим творчеством, правда, при этом почему-то дважды назвал меня Володей. Было много выступающих, много тёплых слов он услышал в этот вечер. Читал свои стихи, но, вероятно, здоровье в последнее время слегка подкачало - чтение давалось с трудом.

Потом, как водится, последовало застолье. Звучали белорусские песни в исполнении женского квартета «Журавинка». Хорошо звучат белорусские, русские, украинские, польские, итальянские песни - в них, что называется, не только мелодия, но и душа.

24 декабря. Бабушка забрала Марию из детского сада. Пришли домой. Мария, не разуваясь, побежала в квартиру. Бабушка сделала ей замечание. Мария недовольна, завизжала. Бабушка стала укорять её, что ведёт она себя некрасиво.

Разделись, разулись. Мария пошла в свою комнату, села за свой стол, взяла лист бумаги и ручку.

- Что ты пишешь? - спросила бабушка.

- Пишу в милицию, чтобы она приехала и забрала тебя.

- И тебе не жалко свою бабушку?

Бросила бумагу, ручку, уткнулась бабушке в колени и заплакала.

- Ну что, мириться будем?

-Да-а...

Когда конфликт уладили, я весело спросил, откуда ей известно, что можно вызывать милицию.

- Наша нянечка так говорит. Если кто-то безобразничает, она говорит, что вызовет милицию.

25 декабря. Вечером встретился с Николаем Коняевым. По дороге в метро Николай Михайлович рассказал мне, как его чествовали в Якутии за то, что написал книгу о бывшем её ПрезидентеНиколаеве.

- Молодец! - сказал я. - Но всё-таки жаль, что талантливый русский писатель своё творчество превращает в обслугу высокопоставленных функционеров.

- А что делать? На что-то жить надо!

- Надеюсь, хорошо заплатили?

- Да, очень хорошо!

Я вручил ему копию письма С. Михалкова к президенту АО «Российские железные дороги» В. Якунину, которое подготовил в надежде, что он поможет журналу «Аврора».

Пока ехали, Николай Михайлович долго читал обращение и, не глядя на меня, глубоко вздыхал.

26 декабря. В конференц-зале МСПС - творческий вечер Дмитрия Анатольевича Жукова, посвящённый 80-летию со дня рождения и выходу «Избранного» в 3-х томах (более 140 а.л.). Все 3 тома настольные, потому что читать их где-то в пути, в метро невозможно из-за гигантского веса и габаритов.

Всё готово к торжеству: столы накрыты, сервированы по лучшим меркам гостеприимства. Душой этого нелёгкого магазинного дела стали Салтыкова и жена писателя Ирина Аркадьевна.

От МСПС приглашены Михалков, Кузнецов и я. От Жуковых - оба сына с жёнами, дочка с мужем, родственники, близкие друзья, писатели. Я думал, что сын Александр, вице-премьер Правительства России, скорее всего, явится с охраной. Нет, я ошибся: он вошел в зал один и сел за стол рядом с мамой.

И вот все в сборе. Открыл торжество сам Жуков. Поздравил всех собравшихся с наступающим Новым годом и попросил, чтобы несколько слов сказал Михалков.

Сергей Владимирович тоже стал поздравлять всех с Новым годом, позабыв, правда, что сегодня мы собрались по другому поводу. Но ему напомнили, и он сказал, что Жукова знает много лет, высоко ценит как писателя, публициста, переводчика и желает юбиляру крепкого здоровья и успехов.

А дальше попросили меня вести наше собрание, что я и делал, предоставляя слово гостям.

Оживление вызвал эпизод, рассказанный Ириной Аркадьевной. Она передала давний разговор, который услышала во время застольной беседы мужа и его приятеля. Дмитрий Анатольевич тогда заявил: «Убить свою жену я бы, наверное, смог, но развестись с нею - никогда!»

Пришла пора и мне сказать несколько слов. Тем более что я, наверное, единственный, кто, кроме автора, прочитал все его три тома. Это действительно качественная работа историко-биографического содержания, где много событий, а главное, много живых имён - художник Верещагин, борец Подцубный, А.К Толстой и многие другие, оставшиеся в русской истории навсегда. Выделив повесть об Иване Поддубном, я отметил знание автором спортивных тонкостей, которые отличают зрелую, профессионально написанную прозу. И в заключение сказал:

- Великий русский учёный, тёзка нашего юбиляра, Дмитрий Иванович Менделеев открыл периодическую систему химических элементов. Я не знаю, создадут ли когда-нибудь «периодическую систему» произведений художественной литературы, но если да, убеждён, что в ней будет ячейка: «Дмитрий Жуков».

27 декабря. Мы с Кузнецовым пригласили сотрудников МСПС в конференц-зал, чтобы поздравить их с наступающим Новым годом. Приготовили шампанское и лёгкое угощение - конфеты, яблоки, мандарины. Попросили наполнить бокалы.

Кузнецов говорил о главных событиях, которые наш коллектив пережил в уходящем году. Это и конгресс писателей русского зарубежья, и выпуск первых номеров журнала «Дом Ростовых», и, может быть, самое главное, победа в Арбитражном суде, которая позволяет нам оберегать писательский «Дом» от жулья. Правда, впереди ещё апелляционный суд, а значит, жульё, включив рычаги материального растления, попробует осрамить и нашу победу, и решение Арбитражного суда. Но и мы уже не лыком шиты, разберёмся.

Я, будучи заместителем председателя Исполкома и руководителем аппарата МСПС, обратил внимание на то, что мы сегодня совершенно случайно оказались за столом «стенка на стенку»: на одной стороне длинного, почти во весь зал стола - женщины, на другой -мужчины. Поблагодарив женщин за их постоянный, кропотливый труд, я не преминул оценить их красоту и рассказал свою любимую легенду-притчу, которая, по неведомой для меня причине, всегда со мной:

- В Древней Греции перед судом предстала женщина за убийство своего мужа. Когда ей предоставили последнее слово, она, ничего не говоря, обнажилась, и все увидели, как она прекрасна. И суд оправдал её с формулировкой: «Женщина, обладающая такой красотой, не может быть убийцей. Ибо красота физическая, телесная подразумевает красоту духовную, нравственную».

Я увидел, сколь неожиданной оказалась легенда для наших сотрудников. Все смотрят на меня, ожидая объяснения, как я сам понимаю смысл произнесённых мною слов.

- Думаю, - сказал я, - Фёдор Михайлович Достоевский, который устами своих героев утверждал, что мир спасётся красотой, знал эту легенду. И правда: если красота спасла от смерти одного человека, то почему бы ей не спасти весь мир?!

И мы выпили за красоту.

28 декабря. В ночь на 29-е к родным в Новосибирск улетела Галина. Летом умерла её старшая сестра, Антонина Фёдоровна, 84-х лет. После гибели отца в 1941-м (пропал без вести под Ленинградом) и смерти матери в 1941-м (встречала мужа с Дальнего Востока и провожала на фронт - через Бийск, простудилась, пережидая паромную переправу через Бию) дети остались сиротами. Их было четверо: двухлетняя Галина, её братья - Виталий, 10 лет, Евгений, 13 лет, и 17-летняя Тоня, которая заменила им мать. Вырастила, выучила, помогла встать на ноги. И это при том, что никакой помощи от государства они не получали, так как детям пропавших без вести воинов пособия не полагались. Вопиющая несправедливость: вы же забрали у них отца, а по сути, и мать, вы же не вернули их, и вы же отказываетесь помогать детям-сиротам. Как чужим. Но кто здесь чужой - дети вам или вы им?!

Летом Галина поехать не смогла - была с внучкой. И вот теперь полетела под большие выходные, чтобы на кладбище поклониться праху сестры.

29 декабря. Хотел на все праздники, а это у меня 12 дней, уехать в Переделкино и не смог: Дом творчества писателей заняли коммерческие структуры. Позвоню 2-го, может быть, уеду.

Интересная жизнь наступила в России, где сейчас главный принцип: гуляй, пока власть гуляет. Советское государство нацеливало своих подданных на труд и потому развивалось семимильными шагами, а российские власти сами хотят гулять и народ гулять принуждают. Причём сами гуляют в заграничных райских кущах, а народ торчит в своих нищих квартирах и глушит спиртное...

31 декабря. Позвонил в Минск, поздравил маму и Валечку с наступающим Новым годом. Валечка сказала, что на 98-м году жизни скончалась наша тётка мамина родная сестра Надежда Николаевна. Последние два года она молила Бога, чтобы взял её к себе. И Бог услышал. Её мама - моя бабушка Аленка (Елена Григорьевна Бортник) умерла на 95-м году жизни. Тётя Маня - на 96-м. Моей маме идёт 94-й. Тёте Вере - моей крестной матери - 83-й. Тёте Любе - самой младшей из них и, как все они считают, самой лучшей - Любови Николаевне Бортник было 20, когда она погибла в Освенциме. А моему родному брату Жене было всего три месяца, когда он во время войны ушёл в иной мир...

Мама здорова, много двигается, а на улицу редко выходит. Часто ей кажется, что она пришла в гости, и спрашивает, «когда пойдём домой?».

Мы Новый год встретили дома - дочка, Саша и я. Мария спала в своей кроватке. За несколько минут до боя курантов на экране телевизора возник Президент и произнёс несколько общих фраз. При его уме (а в том, что он умён, никто не сомневается) можно было выступить более проникновенно, найти человеческие слова.

Content

Сабило Иван Крупным планом (Роман-дневник). 2007.