Кэт Патрик

ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ДЭЙЗИ ВЕСТ

Лекарство есть, что оживит и камень,

Встряхнет скалу, вас танцевать заставит

Канарский танец живо и с огнем!

Пипина воскресит, даст в руки Карлу

Великому перо, чтоб написать ей

Любовное письмо!

Уильям Шекспир,

«Все хорошо, что хорошо кончается». [1]

Посвящается Ною…

Ты всегда стоишь рядом и держишь меня за руку.

1

Я бьюсь в конвульсиях, лежа на разогретой солнцем дорожке возле футбольного поля. Поначалу кажется, что подо мной асфальт, но приглядевшись, понимаю, что покрытие сделано из какого-то современного материала, наподобие вспененного бетона. Судя по резкому запаху, дорожку замостили совсем недавно. Рядом, возле моего правого плеча, на коленях стоит женщина с сотовым телефоном в руке.

— Ее зовут Дэйзи!.. Да!.. — кричит она в трубку, шумно дыша. — Да не знаю я ее фамилии!

На какую-то долю секунды мне кажется, что я и сама ее забыла.

— Эплби, — подсказывает кто-то из учителей.

— Эплби, — говорит женщина диспетчеру службы спасения. — Похоже, у нее острая аллергическая реакция на что-то.

«Пчелы…» — хочу сказать я, но воздуха в легких не осталось. Я не могу произнести ни слова.

Руки и ноги, дергающиеся непроизвольно, извиваются так, что похожи на ядовитых змей, нападающих на столпившихся вокруг меня школьников. При каждом резком движении ребята в страхе отпрыгивают, что лишь усиливает сходство. Я пытаюсь вздохнуть всем телом, каждая мышца напрягается в тщетной попытке втянуть в легкие глоток воздуха, но попытка оказывается успешной лишь однажды, и я понимаю — возможно, это мой последний вздох на этом свете.

Когда учитель физкультуры сказал, что сегодня в качестве разминки перед волейбольным матчем нам предстоит кросс вокруг стадиона, я обрадовалась возможности подышать свежим воздухом. По крайней мере, подумала я, хоть щеки немного порозовеют. Но во время пробежки ко мне решила присоединиться та черно-желтая полосатая дрянь, а потом ей еще и вздумалось пригласить на прогулку несколько друзей. Почувствовав знакомую боль от первого укуса, я успела набрать номер под цифрой один в списке быстрого набора; надеюсь, Мэйсон успеет приехать.

По телу постепенно распространяется онемение, несущее с собой ощущение покоя и умиротворения. Теперь я знаю, что мне осталось недолго. Мышцы, одна за одной, расслабляются. Когда угроза получить удар ногой или рукой исчезает, ребята обступают меня теснее. Я поочередно рассматриваю склонившиеся надо мной лица. Никого не знаю: я стала старшеклассницей только вчера, и никто из знакомых по средней школе в мой физкультурный класс не попал.

Многие напуганы. Несколько девочек плачут. Пришедший директор пытается разогнать толпу, но чужая беда всегда действует на людей как магнит.

— Расступитесь! — кричит он. — Расступитесь, дайте пройти бригаде «скорой помощи».

Никто не реагирует на его призывы, и одноклассники, сами того не осознавая, отрезают меня от того места, откуда должна прийти помощь.

Я смотрю в глаза красивой смуглой девочке. Ее шкафчик в раздевалке находится рядом с моим. Она показалась мне достаточно дружелюбной и подходит на роль последнего человека на земле, которого я увижу. Она не плачет, но видно, что очень расстроена. Мы могли бы с ней подружиться.

Я не отрываясь смотрю на нее, она — на меня. Так продолжается до тех пор, пока я не закрываю отяжелевшие веки.

По толпе разносится горестный вздох.

— Боже мой!

— Сделайте же что-нибудь!

— Помогите ей! — стонет какой-то парень.

Раздается приближающийся вой сирены. Вслед за ней я слышу звук удаляющихся шагов — теннисные туфли на твердой подошве или что-то в этом роде. Звук напоминает гром. Вероятно, человек побежал показывать дорогу врачам «скорой помощи». Не знаю уж, кто приехал — Мэйсон с Кэйси или бригада настоящих медиков.

Ноги и руки полностью онемели.

— Дэйзи, держись! — кричит какая-то девочка. Мне хочется думать, что голос принадлежит той, на которую я смотрела, но проверять это желания не возникает, да и глаза уже не открываются. Через секунду сознание практически покидает меня. Звуки доносятся смутно, как сквозь толщу воды. Мир превращается в ничтожную точку на горизонте, и, не успев больше ни о чем подумать, я умираю.

2

— У тебя есть все, что нужно? — спрашивает Мэйсон шепотом, пока мы идем в темноте к ожидающему на улице внедорожнику. Мы в Фрозен-Хиллс, штат Мичиган, на дворе ночь, и до очередного переезда осталось несколько минут.

— Да, — уверенно отвечаю я, твердо помня, что не оставила в доме ничего, кроме мебели и старой одежды, для которой сейчас не сезон. Правила я знаю: мы переезжаем не в первый раз.

— Дай я возьму, — говорит Мэйсон, указывая на чемодан, который я с трудом тащу за собой по мощенному булыжником тротуару. Позволяю ему забрать чемодан, потому что я еще не вполне оправилась после лечения. Мне все еще не по себе. Мэйсон берет чемодан легко, словно тот набит перьями, а не камнями, как казалось мне. Бросив его на кучу вещей, лежащих в багажнике, он беззвучно захлопывает крышку.

Забираюсь на заднее сиденье. Кэйси, сидящая впереди, на мгновение поворачивается, чтобы поприветствовать меня, и снова углубляется в работу. Она все еще облачена в форму врача «скорой помощи», поверх которой натянута потертая серая спортивная толстовка из хлопка. Светлые волосы с легкой рыжиной убраны в тугой пучок, перехваченный резинкой на затылке. Кэйси поправляет сползшие к кончику носа очки без оправы, в которых она выглядит старше своих лет, и смотрит на экран смартфона, под который замаскирован мощный служебный компьютер.

Я слежу за тем, как Мэйсон заходит в дом, чтобы прибраться там напоследок, потом любуюсь фасадом, к которому за последние три года успела привыкнуть. Дом двухэтажный, из красного кирпича. Такие жилища люди строили, когда в качестве основного средства связи еще использовался телеграф; у дома есть характер, порой он стонет и скрипит от старости. Мне будет его не хватать. Сейчас, когда до отъезда осталось несколько мгновений, я понимаю, что из всех домов, в которых мне приходилось жить, этот мне нравился больше всех. Впрочем, как знать, может, следующий будет еще лучше.

Углубившись в размышления о том, как обставить новую спальню, я снова возвращаюсь к происходящему, лишь когда замечаю, что к нам приближается автомобиль с включенными фарами. Увидев, как из черного седана выходят двое в темной униформе, я, как всегда, испытываю прилив воодушевления с оттенком легкого ужаса: люди из подразделения, отвечающего за уничтожение следов, выглядят внушительно.

Мужчины определенно никогда здесь не были раньше, однако, выйдя из машины, они уверено проходят в черную кованую калитку и поднимаются на крыльцо. Один из агентов берется за ручку, а Мэйсон как раз в этот момент открывает входную дверь. Они проходят друг мимо друга молча, ограничившись лишь коротким кивком.

Я смотрю на дверь, закрывшуюся за спиной агентов. Потом напрягаю зрение и, распахнув пошире глаза, как сова, пытаюсь увидеть в доме признаки присутствия человека, но свет в окнах не зажигается; вокруг, как и прежде, тихо. Если бы я не видела собственными глазами, как в дом вошли люди, ни за что не догадалась бы, что там кто-то есть. Ниндзя в черных хлопчатобумажных брюках и спортивных куртках с начесом сотрут следы существования моей фальшивой семьи, оставив дом в таком состоянии, что агент по продаже недвижимости, зайдя в него с потенциальными покупателями, будет на сто процентов уверен, что в нем жила милая молодая пара и их несчастная больная дочь, которая, к сожалению, скончалась.

Окончив зачистку, команда займется созданием легенды, распуская по району слухи о том, что семья после смерти девочки вернулась в Аризону, Джорджию или Мэн, чтобы похоронить дочь. Такие слухи обычно распускает парень с плохо запоминающейся физиономией, которого вы встретили на бензоколонке, или похожая на мышь девушка, сидящая за соседним компьютером в библиотеке.

Агенты — Апостолы — имеют медицинскую квалификацию, ученые степени, навыки телохранителей и разведчиков, но мне всегда казалось, что любой из них мог бы преуспеть и в Голливуде.

Мэйсон, на долю которого выпала роль моего «любящего папочки», забирается на водительское сиденье. В потертых джинсах, мокасинах и теплом коричневом свитере, с вечно усталыми зелеными глазами и темными (но до срока начавшими седеть) торчащими волосами Мэйсон как нельзя лучше подходит на роль, которую ему приходится играть уже одиннадцать лет.

— Куда едем? — спрашивает он Кэйси. Девушка, не отрываясь от экрана миниатюрного компьютера, отвечает ему с заметным южным акцентом.

— Небраска. Омаха.

Коротко кивнув, Мэйсон включает заднюю передачу. Я еще раз оборачиваюсь, чтобы в последний раз взглянуть на дом и проверить, заметно ли в нем присутствие агентов, — но, естественно, безуспешно. Затем, когда автомобиль уже выруливает на улицу, выбросив из головы мысли о городе, который мы покидаем, и о прошлом, я прикладываю к прохладному стеклу задней двери подушку и мгновенно засыпаю.

Открываю глаза, когда на улице уже день. Яркий, солнечный день. Света так много, что хочется бросить в солнце камень. Шея болит, а во рту ощущение, словно я ела соленые шарики из ваты. Мэйсон, увидев в зеркало заднего вида, что я проснулась, приветствует меня.

— Доброе утро, — говорит он. Трудно сказать, смотрит ли он на меня или на дорогу, потому что глаза его прикрыты солнечными очками.

— Доброе, — ворчу я.

— Как себя чувствуешь?

— Голова болит.

— Это нормально.

— Я знаю.

— Попей, — говорит Кэйси и, не глядя, передает мне бутылку с водой. Я за пару секунд выпиваю половину одним длинным глотком и смотрю в окно, за которым на скорости сто двадцать километров в час пролетает неопределенный пейзаж.

— Где мы? — спрашиваю я.

— В Иллинойсе, — отвечает Мэйсон.

— В Иллинойсе?! — кричу я.

Кэйси, слегка подпрыгнув от неожиданности, так и не оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Я делаю глубокий вдох и, широко раскрыв рот, зеваю.

— Сколько же я спала? — спрашиваю я уже более спокойным тоном, протирая заспанные глаза.

Мэйсон смотрит на Кэйси. Девушка бросает взгляд на часы.

— Я бы сказал, часов восемь, — говорит Мэйсон будничным голосом комментатора, читающего прогноз погоды.

— Восемь часов? Это невозможно!

— В состав добавили успокоительное… чтобы не было стресса, — объясняет Мэйсон.

Почувствовав, что слабость еще не прошла, киваю в знак согласия.

— Мне кажется, стоит еще поработать над силой воздействия, — замечаю я, — если, конечно, они не хотят, чтобы эта штука моментально валила с ног.

— Я буду иметь это в виду, — говорит Кэйси, продолжая глядеть в экран. Когда мы не на публике, Кэйси становится самой собой, то есть законченным трудоголиком, живущим жизнью робота.

— И какая у нас теперь будет фамилия? — спрашиваю я. Каждый раз, переезжая в другой город, мы меняем фамилию. Имена остаются прежними, чтобы не путаться.

— Вест, — отвечает Мэйсон.

— Ясно, — говорю я, пытаясь понять, нравится ли мне новое имя или нет. В любом случае Дэйзи Вест звучит лучше, чем Дэйзи Джонсон из Палмдейл, хотя, пожалуй, слишком уж легкомысленно. Хотя в Риджлэнде мне пришлось быть Дэйзи Даймонд, и это было ужасно. — Кажется, Эплби мне нравилась больше, — решаю я вслух.

— Ты просто привыкла, — отвечает Мэйсон. — Вест — нормальная фамилия.

Я пожимаю плечами и начинаю думать о том, как скоротать время.

— Жаль, нельзя полететь самолетом, — бормочу я под нос, но Мэйсон меня слышит.

— Здорово было бы, — соглашается он. К сожалению, из-за четвертого пассажира, едущего в нашей машине — сверхсекретного препарата под названием «Воскрешение», при помощи которого можно возвращать людей из мира мертвых, мы не можем пользоваться воздушным транспортом. Препарат нельзя ни сдать в багаж, ни взять с собой в качестве ручной клади. Так что каждый раз, когда нам приходится переезжать, мы садимся в машину; а я никогда не понимала, чем можно заняться в дороге. Даже читать не могу — меня начинает мутить, и поскольку очередной переезд случился внезапно, у меня не было возможности зарядить айпод. В общем, ничего другого, кроме как считать километровые столбики, мне в голову не приходит. Этим я и занимаюсь до тех пор, пока не начинаю чувствовать, что если мы немедленно не остановимся, я написаю в штаны. Прошу Мэйсона притормозить у какой-нибудь забегаловки, а поскольку на дворе уже полдень, мы решаем заодно и перекусить.

Посетив необыкновенно чистую для придорожного кафе уборную, возвращаюсь к Мэйсону и Кэйси, занявшим столик в дальнем конце зала. Они молча сидят друг напротив друга и выглядят вполне типичной американской парой. Подумав буквально полсекунды, сажусь на диванчик рядом с Кэйси, решив на этот раз побыть маминой дочкой. Кэйси смотрит на меня с довольной улыбкой.

На нас смотрят, и Кэйси входит в роль, став на время человеком.

— Ты так похожа на маму, — умиляется официантка, принимающая заказ. Она не первый человек, от которого я это слышу, но девушка ошиблась, убедив саму себя в правоте своих слов. У Кэйси прямые светлые волосы с едва заметным оттенком меди, а у меня вьющиеся и такие грязные, что стали фактически светло-коричневыми. Глаза у Кэйси круглые, глубокого синего цвета, как вода в океане, а у меня — прозрачного небесно-голубого оттенка, широко посаженные и миндалевидные. Ее рост почти сто восемьдесят, а я чуть ли не на пятнадцать сантиметров ниже; у Кэйси округлые формы, в то время как я могу носить джинсы, купленные в магазине для мальчиков.

Но действительно абсурдным делает замечание официантки тот факт, что Кэйси старше меня всего на тринадцать лет.

И все же мы играем отведенную нам роль.

— О, благодарю вас! — говорит Кэйси, прикладывая руку к груди с крайне польщенным видом.

— А, да, спасибо, — бормочу я, надеясь, что веду себя естественно для типичного подростка, которому приторные заявления по поводу сходства с матерью не слишком по нраву. Хотя, по правде говоря, при почти полном отсутствии личности Кэйси девушка симпатичная, и люди, считающие, что я на нее похожа, сами того не подозревая, мне льстят.

— О, что вы, не стоит благодарности, — говорит женщина с бейджиком, на котором написано «Привет, меня зовут Бесс». — Что вам предложить?

Я заказываю вегетарианский бургер и шоколадный коктейль; Мэйсон просит принести кофе и омлет по-испански; Кэйси выбирает яйцо вкрутую, подсушенный тост из пшеничной муки и ломтики дыни на десерт.

Сделав в блокноте соответствующую запись, Бесс уходит и возвращается с готовым заказом так быстро, что трудно даже представить себе, что за такое короткое время кто-то смог приготовить столько еды. Действуя так же энергично, она расставляет перед нами тарелки, разливает кофе и, достав из кармана бутылку с кетчупом, ставит ее на стол.

— Что-нибудь еще? — спрашивает она. Мы как по команде синхронно качаем головами, и Бесс скрывается в недрах закусочной.

Все молча принимаются за еду. Я набрасываюсь на бургер как человек, не евший по крайней мере неделю, размышляя над тем, не добавили ли ученые из центральной лаборатории в состав «Воскрешения», наряду с седативными препаратами, какое-нибудь снадобье, ускоряющее обмен веществ. Конечно, это глупость, поэтому к Мэйсону за разъяснениями на сей счет я не обращаюсь. Но на тарелках, стоящих перед Мэйсоном и Кэйси, все еще полно еды, тогда как на моей практически пусто и осталось разве что вылизать ее до блеска.

— Так почему мы едем именно в Омаху? — спрашиваю я Мэйсона, пробующего омлет. Слежу за выражением его лица, вернее, наблюдаю за работой мышц, сжимающих и разжимающих мерно жующие челюсти. Прежде чем ответить, Мэйсон тщательно прожевывает пищу.

— Это один из его любимых городов, — говорит он, намекая на руководителя проекта «Воскрешение», нацеленного на возвращение людей с того света. Поскольку этого человека практически никто никогда не видел, он заслужил прозвище Бог.

— И за что он его так любит?

— За то, что там тихо, я полагаю. Скромный город. Не большой, но и не маленький. Серьезные события, о которых говорят в новостях, случаются редко. Дружелюбное население. В меру гентрифицированный. Тебе известно, что это значит?

Я закатываю глаза.

— Словом, он отлично подходит тем, кто вынужден жить под прикрытием. Если, конечно…

— Если что? — спрашиваю я.

Прежде чем ответить, Мэйсон оглядывается.

— Если, конечно, не произойдет что-то непредвиденное, — говорит он вполголоса.

— Я не специально это сделала, ты же знаешь, — говорю я так же тихо.

— Как всегда, — соглашается Мэйсон, глядя мне в глаза, — но и шприца с эпинефрином у тебя с собой не было.

— Да, забыла, — быстро отвечаю я.

Это не совсем так.

По правде говоря, я слишком долго выбирала, что бы такое надеть, и на то, чтобы уложить волосы с хотя бы каким-нибудь намеком на стиль, осталось не более пяти минут. В школу пришлось мчаться на всех парах, и я вспомнила о шприце с эпинефрином, при помощи которого мне, очевидно, удалось бы спасти жизнь, только пробежав полквартала. Я могла вернуться за шприцем, не опоздав на уроки, время еще оставалось, но почему-то решила этого не делать.

Мэйсон, которого учили распознавать, когда человек лжет, смотрит на меня, прищурившись. Полагаю, Кэйси делает то же самое, но на нее я не смотрю. На несколько секунд меня охватывает абсолютная уверенность в том, что он вот-вот скажет мне, что я лгу, но Мэйсон, слава богу, продолжает:

— Дэйзи, я думаю, ты должна знать, что на этот раз мы едва сумели вернуть тебя, — говорит он так тихо, что мне приходится чуть ли не читать по губам. Он никогда не пытается подсластить пилюлю — я к этому привыкла, потому что относится ко мне как к партнеру, а не как к дочери. Однако мысль о том, что я могла умереть на самом деле, оказывается для меня неожиданной.

— Что, состав в ампуле был испорченный?

— Нет, с ним все в порядке, — говорит Мэйсон. — Дело в… тебе.

— В какой-то момент он констатировал смерть, — говорит Кэйси.

Я в ошеломлении смотрю на нее, потом снова перевожу взгляд на Мэйсона.

— Серьезно?

— Было очень неприятно, — кивает он.

На мгновение в его зеленых глазах появляется намек на какие-то чувства; похоже, он тревожится за меня. Немного подумав, я прихожу к выводу, кажущемуся мне разумным.

— Но, раз уж у вас получилось, значит, все нормально.

— А в следующий раз может и не получиться, — возражает Мэйсон. — Я просто советую тебе быть осторожней. Помнишь Чейза?

Вспомнив, о чем говорит Мэйсон, я холодею: семь лет назад после катастрофы пассажирского автобуса, с которой все началось, Чейз Роджерс неожиданно, без видимых причин, снова умер. Его воскресили еще раз, но, рассказывал Мэйсон, у него развился иммунитет к составу. После чего он опять умер, на этот раз навсегда.

— Со мной так не будет, — говорю я тихо.

К столику подходит Бесс со счетом, и разговор на время прекращается.

— Нет, я не такая, — снова говорю я, когда официантка уходит.

— Надеюсь, нет, — отвечает Мэйсон, глядя мне в глаза. — Но будь осторожнее, ладно?

— Ладно, — соглашаюсь я.

За соседний столик садятся люди, и обсуждение приходится прекратить, по крайней мере на время.

— Ну что, мои прекрасные дамы окончили трапезу? — громко, чтобы слышали соседи, спрашивает Мэйсон. Мамаша за соседним столиком вздыхает: Мэйсон, когда он этого хочет, может быть обворожительным.

На тарелке не осталось ничего, кроме колечек лука, пары поникших листьев салата и огрызка маринованного огурца.

— Ага… все, — говорю я, снова входя в роль пресыщенного подростка.

— Я тоже все, — подтверждает Кэйси, хлопая себя по плоскому животу, — сыта по горло.

— Отлично, — говорит Мэйсон, — тогда пошли.

Подойдя к стойке, наблюдаю, как Мэйсон расплачивается, а Кэйси тем временем приглаживает мои длинные волосы с отстраненным видом усталой, но заботливой мамы. При этом она смотрит на меня с такой неподдельной любовью, что я, закатив глаза, отвожу ее руку.

Оставив пять долларов на чай Бесс, Мэйсон открывает дверь с табличкой «Выход», пробудив батарею дверных колокольчиков, и придерживает ее, пропуская вперед жену и дочь. На стоянке, где нас могут видеть из окон другие посетители, я, потупившись, семеню в трех шагах позади родителей, держащихся за руки. Кэйси смеется, хотя повода никакого нет.

Мы садимся во внедорожник и отчаливаем.

3

Возможно, по условиям эксперимента все так и должно быть, но я не могу уехать из города, не покопавшись как следует в прошлом. В течение нескольких часов поездки, сидя на заднем сиденье, я прокручиваю в памяти три года, прожитые в Фрозен-Хиллс: новорожденная Дэйзи Вест проводит нечто вроде духовного вскрытия своей почившей предшественницы Дэйзи Эплби.

В Фрозен-Хиллс мы переехали летом после шестого класса, когда я умерла от асфиксии в городе Риджлэнд, штат Миссисипи. Точнее, не совсем в городе, если уж придерживаться фактов: я купалась в гавани, где стояли катера, и погибла, отравившись угарным газом, распространяемым выхлопной трубой двигателя, работавшего на холостых оборотах.

Если не учитывать сам факт смерти, мне, можно сказать, повезло, что это случилось летом, во время каникул. Повезло даже вдвойне: при переходе в старшие классы все школьники Фрозен-Хиллс перемещаются в новую школу, поэтому я не стала единственным новичком в разношерстной компании новоиспеченных старшеклассников с покрытыми прыщами физиономиями, украшенными скобами для исправления прикуса. После переезда я едва успела окончить обустройство спальни, выдержанной в духе покорителей космоса, как начался новый учебный год.

— Думаешь о том, что было в Фрозен-Хиллс? — спрашивает Мэйсон, прерывая поток воспоминаний. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида улыбаясь: он неплохо изучил мой образ мыслей.

— Да, — признаюсь я, — думаю о вечеринке в честь дня рождения.

— А, — говорит Мэйсон, кивая, — день рождения Норы…

— Фицджеральд, — отвечаем мы с Кэйси хором.

— Точно, — подтверждаю я, снова возвращаясь к своим мыслям.

Нора Фицджеральд.

Она жила на той же улице, в доме, окрашенном ярко-желтой краской, с темно-зелеными ставнями и надписью «Добро пожаловать» на входной двери. Мама Норы принадлежала к тому типу доброжелательных домохозяек, которые появляются на пороге вашего дома с корзинкой, полной свежей выпечки, когда вы еще только разгружаете вещи после переезда. Желание миссис Фицджеральд втереться к нам в доверие всегда раздражало Кэйси. Моя «мама», всегда страдавшая паранойей, несколько раз высказывала предположение, что миссис Фицджеральд на самом деле никакая не соседка, а разведчица иностранного государства, подосланная к нам, чтобы выкрасть формулу «Воскрешения». В подтверждение своих слов Кэйси говорила, что «домохозяйка с окраины» — идеальный образ для прикрытия секретного агента.

Через две недели после нашего прибытия ее дочь Нора появилась на крыльце нашего дома, куда ее, вне всякого сомнения, подослала мать, с приглашением на вечеринку в честь дня рождения.

— Привет, — сказала она, — меня зовут Нора.

— Я помню. Мы познакомились, когда вы с мамой угощали нас выпечкой. Я — Дэйзи.

— Здорово.

В течение какого-то времени мы молча смотрели друг на друга, и я думала о том, что Нора похожа на куклу Скиппера. Интересно, размышляла я, есть ли у нее хоть один комплект одежды из вещей, не сочетающихся друг с другом от сандалий до клипс на ушах. Нора тем временем, очевидно, решила, что в смелых джинсовых шортиках и бело-красной полосатой футболке я похожа на существо с другой планеты.

— Да, кстати, — сказала она наконец, протягивая мне небольшой розовый конверт, — это приглашение на мой день рождения. Вечеринка в следующие выходные.

— О, — сказала я, — спасибо.

— Не за что, — ответила Нора. — Увидимся.

В следующие выходные я прикинулась больной и, сидя в удобном кресле у окна своей увешанной постерами спальни, наблюдала за тем, как в дом Норы съезжаются гости. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мое поведение в том случае и определило образ Дэйзи Эплби. В течение первых нескольких недель учебного года день рождения Норы Фицджеральд оставался главной темой разговоров: на вечеринку пригласили как девочек, так и мальчиков, и тот, кто на ней не был, пропустил, по мнению большинства, решительно все в этой жизни. В дальнейшем, когда мы встречались на благотворительных мероприятиях в районе или в школьных коридорах, Нора вежливо приветствовала меня. Но к восьмому классу, когда скобы для исправления прикуса были сняты, а грудь Норы потребовала бюстгальтера второго размера, она семимильными шагами шла к званию королевы школы, а я оставалась всего лишь странной девицей, живущей по соседству, нелюдимой и замкнутой. Так, сама того не подозревая, я испортила отношения с одной из самых популярных девочек в школе.

Я стала для всех как будто невидимой.

Не к тому я стремилась.

Программа «Воскрешение» основана на принципе секретности, и быть невидимкой в школе, в сущности, неплохо. Даже если мне удавалось завязать с кем-нибудь приятельские отношения, они никогда не переходили в дружбу. Моя фальшивая семья была и остается лишь фасадом, и мы могли переехать в любую секунду.

Впрочем, сказать, что в Фрозен-Хиллс я страдала от одиночества, было бы преувеличением. После школы я посещала факультативные занятия и время от времени ходила развлекаться с кем-нибудь из группы. К тому же я никогда не испытывала неудобства от того, что в кино или на концерт приходится идти одной. Не знаю уж, в какой момент на обычных детей снисходит понимание того, что отправиться куда-то в одиночестве дурно, но я, слава богу, от этого комплекса никогда не страдала.

Всю дорогу я методично рассортировываю воспоминания, накопившиеся за три года, и к девяти часам вечера, когда мы въезжаем в новый «родной город» Омаха, штат Небраска, мне становится ясно, что время, проведенное в Фрозен-Хиллс, было прожито не зря. Я стала старшеклассницей и не нажила при этом практически никаких неприятностей. Наше прикрытие осталось нерушимым, и я не вызвала ни у кого подозрений своим поведением и ухитрилась не сблизиться слишком сильно с людьми, с которыми рано или поздно предстояло расстаться.

Разобравшись с воспоминаниями и подготовившись встретить будущее, что бы оно ни сулило, я с любопытством разглядываю город через боковое стекло автомобиля.

— Он больше, чем мне казалось, — говорю я.

— Это самый густонаселенный город в Небраске, — просвещает меня Мэйсон.

— И сколько же человек здесь живет? — спрашиваю я, понимая, что Мэйсон, наша ходячая Википедия, как всегда, знает ответ.

— Почти полмиллиона, — сообщает он. — В городе базируются несколько крупных корпораций…

Запускать поиск в энциклопедии Мэйсона не всегда безопасно: если он в подходящем настроении, расскажет тебе все.

Ничего не остается, кроме как отключиться и не слушать его. К моему удивлению, мысленно я снова возвращаюсь к жизни в Фрозен-Хиллс. Раньше я, оценив и взвесив полученный опыт, обо всем забывала, но на этот раз что-то меня терзает.

Что же я могла упустить?

— Что с тобой? — спрашивает Мэйсон.

— Да нет, все в порядке, — отвечаю я. — Просто подумала, если меня в Омахе снова кто-нибудь пригласит на вечеринку, я, может, и соглашусь.

4

В разгар работы по обустройству новой спальни, когда я решаю сделать перерыв и немного перевести дух, телефон издает короткий сигнал, оповещающий о том, что кто-то прислал мне текстовое сообщение. Это Меган, девочка, погибшая вместе со мной в Айове одиннадцать лет назад, входящая в группу так называемых детей из автобуса, и участница проекта «Воскрешение». Меган живет в Сиэтле, и мы с ней переписываемся. Сначала мы просто общались как участницы проекта, но позже сблизились, почувствовав, что понимаем друг друга, как сестры, внезапно обнаружившие, что их помимо родственных уз связывает дружба.

Тычу пальцем в экран, чтобы прочесть сообщение.

«Ты не отписалась в блоге… Все нормально?»

Мы с Меган ведем совместный дневник под никами «Девочка-цветок» и «Великолепная». Блог называется «Всеобщая вивисекция» и служит для публикации статей, в которых беспощадно критикуется музыка, книги, мода, гастрономия и бог знает что еще. Записи в блоге носят характер диалога девочка/девочка или девочка/мальчик, так как Меган — транссексуал, и если один из нас не отписывается, формат нарушается.

«Прости, пришлось переезжать», — пишу я в ответ.

В ожидании ответа я представляю себе, как густо подведенные черной тушью глаза Меган вылезают из орбит, когда она читает мое сообщение. Когда от нее приходит очередное сообщение, я, не выдержав, начинаю громко хохотать.

«Что, опять???!!!???»

— К сожалению, — говорю я вслух, обращаясь к самой себе, хотя, конечно, Меган меня услышать не может.

«Да, опять. Пчелы», — пишу я в ответ.

«Я тебя переименую в Сладкую».

«Нет, не надо».

«Ты же Маргаритка, вот они к тебе и лезут». [2]

«Обещаю отписаться дважды на этой неделе. Я тут спальню себе обустраиваю. Попозже пообщаемся, ладно?»

«Ладно. Люблю тебя до безумия».

«Я тебя еще больше люблю».

Отложив в сторону телефон, беру валик и ведерко с краской.

Кто-то скажет, что глупо делать ремонт в комнате, которую тебе, возможно, скоро придется оставить, но для меня персонализация комнаты, в которой я живу, ключевой момент любого переезда. А что еще мне остается делать? Я живу с секретными агентами, всерьез занимающимися сложной научной проблемой; моя спальня — моя крепость. Учитывая, что в любой момент могут найтись люди, которым захочется на нее взглянуть, я забочусь о том, чтобы интерьер соответствовал моей личности. Он должен выглядеть постоянным.

Первые три дня в Омахе, пока Мэйсон и Кэйси сидят в лаборатории в подвале, я играю в дизайнера из передачи «Квартирный вопрос», создающего идеальный интерьер. Поскольку до дня рождения осталось меньше месяца, я заставила Мэйсона свозить меня в Таргет, где расположен самый большой в Небраске мебельный магазин, и посетила мастерскую, где колеруют краски, и теперь осталось только приложить силы и реализовать свои идеи.

В новом доме у меня возникло желание создать спокойный, идиллический интерьер. Для стен я подобрала серую краску с приятным теплым оттенком, а деревянные полы, давно требующие того, чтобы их отлакировали, постаралась по максимуму прикрыть красивым мягким ковром. Одну стену полностью закрыл длинный белый стеллаж, а белые тумбочка и кровать, приехавшие из Фрозен-Хиллс, расположились в укромном дальнем конце комнаты, выстроенной в форме латинской буквы «L». У самого большого окна я поставила коричневый письменный стол, путешествующий со мной с того времени, когда мне было десять; увидев, что он в интерьер не вписывается, я перекрасила его в цвет лаванды.

Покончив с основой, я занялась нюансами, которые, на мой взгляд, очень важны: рассортировала книги по цвету обложки и разложила их горизонтальными стопками в квадратных ячейках стеллажа. Пожалуй, служащий библиотеки счел бы такое распределение книг настоящим кошмаром. Отобрав черно-белые постеры и вставив их в рамы, я заполнила ими пустые места на стенах; оставшиеся картинки аккуратно свернула, упаковала и сложила под кроватью. Покопавшись в каталогах на сайтах Etsy и Craiglist, я нашла и заказала для одной из стен огромную переводную картинку, зеркало, которое повесила над новеньким черным комодом, прозрачные белые занавески для окон и бескаркасное кресло в серую и белую полоску.

— А где электрический степлер? — спрашиваю я Мэйсона утром, за день до начала учебного года. Завтра мне предстоит отправиться в Виктори Хай Скул, мою новую школу.

Мэйсон сидит в кабинете напротив огромного монитора, погрузившись в работу: подает жестами команды одному из трех портативных компьютеров в доме.

— А зачем тебе? — спрашивает он.

— Хочу заново обтянуть кресло у письменного стола, — объясняю я, избегая упоминания о том, что материалом для новой обшивки послужило старое одеяло, хотя в принципе я даю новую жизнь отслужившей вещи и Мэйсону следует мной гордиться.

— В гараже, — говорит Мэйсон, с усилием потирая лоб. — Третий ящик слева. Только осторожней, пожалуйста.

— Вряд ли я убью себя электрическим степлером.

— Да, наверное, но глаз выбить точно можно.

— Надену очки, — говорю я.

Мэйсон кивает и возвращается к работе. Я иду вниз на поиски степлера.

Покончив с интерьером, сажусь в кресло и минут пять наслаждаюсь достигнутым результатом, после чего мной овладевает беспокойство. Вскочив, бегу вниз, с ходу преодолевая два пролета лестницы, ведущей в подвал, чтобы посмотреть, как там идут дела.

— Ух ты! Круто! — говорю я, щурясь от света мегаваттных флуоресцентных ламп, которыми увешан практически весь потолок.

— Нужно видеть, что делаешь, — комментирует Кэйси.

— Дело сделано, — рапортую я.

Мэйсон тихонько хихикает, а я с интересом разглядываю просторное помещение. Конечно, с большой лабораторией в Вирджинии его не сравнить, и все же оно производит впечатление. В лаборатории две рабочие станции, состоящие из тех же миниатюрных компьютеров с огромными мониторами, что и в кабинете Мэйсона наверху. На полу стоит аппарат для полимеразной цепной реакции, секвенирования ДНК и картирования генов, похожий на факс, скрещенный с небольшим холодильником. Есть центрифуги, виброустановки, ротаторы и гомогенизатор, или смесительная установка для тканей. Имеется устройство для разогрева и ящик с сухим льдом, ванна с водой и весы. И конечно же десятки пищащих лабораторных крыс.

Все Апостолы занимаются исследованиями, но не всем нужна такая лаборатория, как в домах, где живем мы. Область их интересов широка: от мониторинга научной работы над проектами, подобными «Воскрешению», в других странах до совершенствования нашей собственной технологии, контроля за своевременной редислокацией групп и наружного наблюдения в целях обеспечения безопасности.

Агенты, работающие в крупных лабораториях, занимаются непосредственно «Воскрешением» — тестируют новые компоненты и их сочетания, а такие как Мэйсон и Кэйси следят за здоровьем и состоянием тех, кому была сделана инъекция оригинального состава. В рамках программы мои Апостолы постоянно занимаются изучением поведения и анализов, взятых у детей из «автобусной группы»; но для окружающего мира Мэйсон — психолог, а Кэйси — домохозяйка.

Как всегда, ультрасовременная, обустроенная по последнему слову техники лаборатория, спрятана во внешне заурядном подвале.

— Я смотрю, тут у вас все замечательно, — говорю я.

— Спасибо, — улыбаясь, отзывается Мэйсон. — Здесь больше места, чем в Мичигане, это удобно.

— Да уж, — говорю я, еще раз оглядывая помещение. Удовлетворив любопытство, снова смотрю на Мэйсона. — В общем, я закончила с комнатой и хочу выйти на улицу.

— Тебе что-то нужно? — спрашивает Мэйсон, приподняв брови.

— Нет, ничего особенного, — говорю я. — Хотела записаться в библиотеку. Посмотреть, есть ли в Омахе хорошие обувные магазины. Может быть, в кино схожу. В общем, нужно что-то делать, чтобы почувствовать себя дома. Завтра в школу, я еще ничего не знаю о городе.

Мэйсон, слегка склонив голову, думает.

— Ладно, — говорит он, вставая и вытирая руки об джинсы, — я тебя отвезу.

Кэйси бросает на него неодобрительный взгляд: Мэйсон уходит, а значит, заканчивать обустройство в лаборатории придется ей одной.

— Пошли вместе, — предлагает Мэйсон. — Дэйзи права: нам всем полезно посмотреть Омаху.

Кэйси смотрит на него сердито, но через пару секунд соглашается. В конце концов, Мэйсон ее начальник.

— Дайте мне хотя бы пару минут, чтобы переодеться.

Через час я стою посреди пустыни, пытаясь представить, каково это — быть выброшенным на берег после кораблекрушения без питьевой воды.

— Как ты думаешь, «Воскрешение» помогает, если человек умер от обезвоживания? — спрашиваю я Кэйси вполголоса, глядя в верхнюю точку крыши Пустынного купола в городском зоопарке.

— Думаю, да, — отвечает Кэйси, не отрывая взгляда от кактуса. — Мы проводили опыты с крысами в состоянии обезвоживания. В семидесяти двух процентах случаев эксперимент оказывался успешным.

— Это лучше, чем умереть от удушья, — говорю я.

— Или от попадания воды в легкие, — подхватывает Мэйсон.

Слово «вода» напоминает мне о том, куда я хотела попасть, придя в зоопарк.

— Хочу посмотреть аквариум, — заявляю я.

— Встретимся у входа в три часа, — решает Мэйсон, направляясь к вольеру с летучими мышами. Кэйси, похоже, увлеклась созерцанием кактуса, поэтому я отправляюсь на экскурсию в подводный мир в одиночестве.

— Они жили на Земле еще в те времена, когда на ней не было динозавров.

Оторвав взгляд от стеклянной стены резервуара с акулами, я вежливо улыбаюсь обратившемуся ко мне мужчине и отворачиваюсь, чтобы продолжить прерванное занятие, наблюдая за стоящим рядом человеком краем глаза. Он, судя по всему, тоже смотрит на акул.

— Удивительные создания, — говорит мужчина, мило шепелявя. Решаю ему ответить.

— Мне морские черепахи больше нравятся, — говорю я как бы про себя, глядя на проплывающего мимо представителя этого славного семейства и чувствуя, как на лице играют блики отраженного водой света.

— Гм… — произносит мужчина, — вы правы… Они тоже впечатляют.

Кроме меня и этого мужчины, в подводном стеклянном туннеле, проложенном по дну резервуара с морскими жителями, находятся еще три человека. Мы на дне океана, вернее, его рукотворного варианта. Зрелище умиротворяющее и прекрасное, хотя и опасное для тех, кто страдает клаустрофобией. Пытаюсь представить себе на секунду, что может случиться, если в стеклянной стенке туннеля появится трещина. Тогда я утону. Снова.

— А что, сегодня в школе нет занятий? — спрашивает мужчина.

— Нет, дело не в этом, — объясняю я. — Мы только приехали в город. В школу я пойду лишь завтра.

— Да, переезд — дело тяжелое, — говорит мужчина тихим, успокаивающим голосом.

— Ну… да… — соглашаюсь я.

— А в каком ты классе?

— В десятом.

— А, в десятом, — понимающе говорит мужчина, глядя на проплывающую мимо акулу. — Что ж, надеюсь, тебе понравится в городе.

В течение какого-то времени я наслаждаюсь игрой солнечных зайчиков на лице и отвечаю не сразу.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Можете мне рассказать что-нибудь о городе?

— Ты с кем разговариваешь? — раздается слева голос Кэйси.

Вздрогнув от неожиданности, я отрываюсь от созерцания подводного мира и быстро смотрю на нее, потом поворачиваю голову вправо, туда, где стоял мужчина. Его и след простыл. Я в недоумении поворачиваюсь к Кэйси.

— Да был тут какой-то пижон, а потом исчез.

— Как он выглядел? — спрашивает Кэйси автоматически. К этому вопросу я привыкла. Мэйсон с Кэйси систематически пытаются привить мне навыки жизни в большом мире. К примеру, внимательно наблюдать за происходящим. Как правило, я с этим неплохо справляюсь, но, пытаясь вспомнить, как выглядел мужчина, ничего, кроме слова «среднестатистический», в голову не приходит. Стараюсь хотя бы припомнить, какого цвета у него были волосы или во что он был одет. Может быть, у него был головной убор или какие-то особенные ботинки? Нет, ничего.

— Не помню, — признаюсь я.

Кэйси на мгновение заглядывает мне в глаза, вероятно, ожидая, что я вот-вот начну говорить обычные в таких случаях общие, ничего не значащие фразы. Однако поняв, что я не собираюсь продолжать разговор, она берет меня за руку и тянет к выходу.

— Мэйсон ждет, пошли, — говорит Кэйси.

По дороге к машине мне все-таки удается вспомнить одну особенность: мужчина заметно шепелявил, произнося некоторые звуки, к примеру, в слове «создания». Обрадованно смотрю на Кэйси, желая поделиться с ней открытием, но та, как обычно, идет, уставившись в экран телефона.

5

Здание школы, к которому я подхожу на следующее утро, поражает своей современностью и новизной. Стиль хай-тек: острые углы, идеально подстриженные газоны и абсолютная функциональность. Уроки начинаются в 7:45, но мы с Мэйсоном и Кэйси въезжаем на автостоянку в 7:00, чтобы зайти в офис и успеть узнать расписание и номер шкафчика в раздевалке. В поисках приемной мы идем, руководствуясь нанесенными на стены знаками, по практически пустым и издающим специфический запах непросохших строительных материалов коридорам. Нас встречает неожиданно молодая темноволосая женщина в джинсах и свитере.

— Меня зовут Эрин Вэйверли, я заместитель директора, — представляется женщина, протягивая руку.

— Мэйсон Вест, — говорит, улыбаясь, Мэйсон и обменивается с ней рукопожатием.

— Кэйси Вест, — представляется Кэйси. — Приятно познакомиться.

Голос Кэйси так и сочится медом, как пончик, который я ела на завтрак.

— А вы, должно быть, Дэйзи, — произносит миссис Вэйверли, глядя на меня с дружелюбной улыбкой. — Добро пожаловать в Виктори Хай Скул.

— Спасибо, — благодарю я.

Мы все вместе идем в кабинет и садимся втроем на небольшой диванчик напротив стола миссис Вэйверли. Она углубляется в изучение моего настоящего, но слегка измененного свидетельства о рождении, самых что ни на есть неподдельных школьных табелей об успеваемости, поддельной медицинской карты с записями о прививках, которые мне действительно делали, и совсем уж фальшивого подтверждения адреса проживания.

— Ты была в классе для отличников в предыдущей школе, — замечает миссис Вэйверли, откладывая в сторону табели.

— Да, — соглашаюсь я.

— Она у нас вообще неглупая девочка, — говорит Кэйси, гладя меня по голове.

— Мам! — тихо, но решительно возражаю я, закатывая глаза и старательно изображая смущение.

— Я понимаю, Дэйзи — хорошая ученица, — объясняет миссис Вэйверли, — но у нас, к сожалению, в этом году собралось слишком много десятиклассников по той причине, что в одной из соседних специализированных школ были реализованы некоторые нововведения. В общем, выходит, что классы для отличников у нас полностью укомплектованы.

— Разве нельзя найти место для еще одной отличницы? — спрашивает Мэйсон, ерзая.

Миссис Вэйверли поднимает руку.

— Прошу вас, не спешите относиться к этому как к проблеме, — говорит она. — Мне кажется, я знаю, что делать.

— Вот как? — спрашивает Мэйсон.

— О, да. Думаю, основываясь на результатах тестов Дэйзи, она будет прекрасно чувствовать себя в девятом классе, где основной упор делается на обучении математике, физике и родному языку.

В животе появляется странное ощущение: похоже, это что-то нервное. В Виктори Хай Скул старшеклассники учатся с девятого по двенадцатый класс, а я и так перешла в десятый на год позже, чем мои сверстники; а теперь мне еще и предлагают снова учиться в девятом? Хотя, если подумать, учиться в специализированном девятом классе, вполне возможно, интереснее, чем в обычном десятом.

Тем не менее это означает, что в школе мне придется провести лишний год.

В конце концов мы соглашаемся на предложенный компромисс и вскоре выходим из кабинета, улыбаясь друг другу и излучая оптимизм. Я провожаю Мэйсона и Кэйси до выхода и остаюсь одна. Когда они уходят, я нахожу свой шкафчик в раздевалке для учащихся математических классов, краем глаза следя за прибывающим потоком школьников. Будучи «профессиональным новичком», я по укоренившейся привычке смотрю, во что одеты ребята, и с удовлетворением отмечаю про себя, что длинная красная футболка и потертые джинсы в обтяжку, похоже, оказались правильным выбором для первого дня.

Подобно хамелеону, я меняю цвет в зависимости от обстановки.

— Классные «Томсы» у тебя, — доносится до меня чей-то голос. Очевидно, фраза предназначалась мне. Вынырнув из-за дверцы шкафа, я оглядываюсь, чтобы найти того, кто ее произнес. Красивая девочка, стоящая возле одного из соседних шкафчиков, указывает на мои серебристые туфли.

— Спасибо, — говорю я, переобуваясь. Меня снова посещает мысль о дне рождения Норы, побуждая продолжить разговор, и я решаю поддержать беседу: — А у тебя прическа красивая.

Девушка поднимает руку и проводит по волосам, тонированным в два цвета — золотистые обесцвеченные пряди поверх радикально черных, и широко улыбается. Даже точеный голливудский подбородок и темные карие глаза, кажется, расплываются в улыбке. На девочке бирюзовый сарафан и ковбойские сапожки с низкими голенищами. У меня появляется чувство, что я снова имею дело с одной из самых популярных девочек в школе. Уж слишком в ней все прекрасно.

— Спасибо, — говорит она. — Мою маму она бесит.

— А мою бесят эти туфли, — отвечаю я, пожимая плечами. Эта информация, кстати, почти правдива: Кэйси ненавидит яркие вещи, способные привлечь излишнее внимание.

Девочка в ответ смеется.

— Меня зовут Одри Маккин, — представляется она.

— Дэйзи Вест, — говорю я, улыбаясь.

— Ты новенькая, наверное. Я здесь всех знаю.

Все верно, она популярна.

— Я сегодня первый день. Мы только что переехали из Мичигана.

К шкафчику, расположенному между моим и Одри, подходит мальчик, и мы друг друга больше не видим. Одри, выглянув из-за его спины, корчит смешную гримасу, затем, захлопнув дверь, обходит парня и подходит ко мне.

— Так какой у тебя первый урок? — спрашивает она.

— Английский, — говорю я. — У мистера Джефферсона, кажется.

— Так ты в девятом?

— Вообще-то должна быть в десятом.

— Не может быть.

Я смотрю на нее, удивленно приподняв брови.

— Просто выглядишь старше, — объясняет Одри. — Ты, наверное, второгодница.

Это заявление окончательно потрясает меня.

— Шучу! — быстро говорит Одри, легонько хлопая меня по плечу, словно мы с ней старые знакомые. — Давай я покажу тебе, куда идти. У меня сейчас урок испанского, это в другом крыле.

— Ой, спасибо, — говорю я. — Это очень мило с твоей стороны.

— Да не за что, — отвечает Одри. — Пошли, нам сюда.

Всю дорогу до кабинета мы с Одри продолжаем болтать об обуви. Она с восторгом рассказывает о новой паре беговых кроссовок без шнурков, а я рассуждаю о разнице между туфлями с острым и закругленным носком. Разговор напоминает беседы о пустяках с Меган, и я успеваю устать от него к тому моменту, когда мы оказываемся у двери, ведущей в класс.

— Слушай, а ты не хочешь сходить на большой перемене куда-нибудь на ланч? — спрашивает Одри.

— Э-э-э… — мычу я потрясенно, поражаясь тому, что девочка, к которой, по идее, нужно записываться загодя, чтобы удостоиться чести, посидеть с ней где-нибудь, уделяет мне столько внимания. Поддавшись паранойе, которой меня заразила Кэйси, я смотрю на девочку с подозрением. — Ну…

— А, ладно, — говорит Одри, едва заметно меняясь в лице. — Если у тебя другие планы, все нормально. Просто я подумала, раз уж ты новенькая и все такое…

— Нет, — говорю я решительно, перебивая ее. — У меня нет других планов. И я очень хочу пойти вместе с тобой. Где встретимся? У шкафчиков?

— Да, давай там, — отвечает Одри, лучезарно улыбаясь. — Увидимся!

Мистер Джефферсон произносит приветственную речь, дает мне учебник, пахнущий супом, учебную программу, напечатанную на желтой бумаге, и провожает меня к свободной парте в боковом ряду у окна. Какая-то девочка таращится на меня; я улыбаюсь ей в ответ, и она отводит глаза. Радуясь возможности сидеть у окна, я сажусь на стул, прогретый утренним солнцем. Достав тетрадь и ручку из рюкзака, углубляюсь в изучение программы, наблюдая краем глаза за прибывающими одноклассниками.

Очевидно, скоро прозвенит звонок, так как мистер Джефферсон встает из-за стола и направляется к кафедре, прочищая по дороге горло кашлем. Отложив программу в сторону, я оглядываю аудиторию, с удовлетворением отмечая про себя, что никто не смотрит на меня с открытой враждебностью.

Когда раздается звонок, я от неожиданности слегка подскакиваю на стуле: звук совсем не такой, как в Фрозен-Хиллс. В новой школе он больше похож не на звонок, а на низкий сигнал, который используют при проверке слуха.

После звонка я сажусь, выпрямив спину, и беру ручку, чтобы записывать то, что собирается рассказать мистер Джефферсон. Учитель снова откашливается; я с интересом наблюдаю за ним. Возможно, у него тик или что-нибудь в этом роде. Стоя на кафедре, мистер Джефферсон провожает негодующим взглядом опоздавшего ученика, но ничего не говорит.

Для начала он решает представить меня.

— Класс, — говорит мистер Джефферсон, указывая рукой на меня, — у нас появилась новая ученица.

Головы, как падающие костяшки домино, одна за одной поворачиваются в мою сторону.

— Ее зовут Дэйзи Вест, — продолжает мистер Джефферсон, — она приехала из Мичигана. Давайте по нашей школьной традиции поприветствуем ее.

Ребята улыбаются мне; кое-кто машет рукой или говорит «привет». Я, вежливо улыбаясь, дожидаюсь момента, когда первая волна любопытства схлынет и ребята вернутся к своим занятиям. Головы снова, подобно костяшкам домино, одна за одной поворачиваются, но на этот раз в другую сторону. Заметив, что на меня больше никто не смотрит, я облегченно вздыхаю. Мистер Джефферсон, наверное, уже в сотый раз прочистив горло, начинает урок.

Я никак не могу избавиться от беспокойного ощущения, будто меня кто-то разглядывает.

Стараясь не выдавать себя, осторожно оглядываю комнату. Ребята в соседнем ряду и дальше, в следующем, внимательно слушают мистера Джефферсона. Перейдя к тем, кто сидит у двери, вижу, что парень, опоздавший на урок, пялится на меня. Посмотрев на него, я замечаю нечто такое, чему поначалу значения не придала: парень невероятно, потрясающе, отчаянно красив.

Он откидывает со лба падающую на глаза спутанную челку. Длинные волосы спрятаны за уши, и это выглядит так мило и непринужденно, что сказать, нужно ли ему постричься или, наоборот, он уже постригся, решительно невозможно. У него черные брови, как у сексуальных негодяев из телесериалов, и миндалевидные глаза, придающие лицу загадочный вид. Одет в выцветшую зеленую футболку и поношенные джинсы; сидит, чуть ссутулившись, и улыбается мне… как старой знакомой.

Затем парень поворачивается к доске и больше на меня не смотрит, отчего мне кажется, будто я упала на землю с седьмого неба.

Я глазею на него на протяжении всего урока, но он больше не поворачивается. Когда звенит звонок, я наклоняюсь, чтобы положить вещи в рюкзак. Покончив со сборами, поднимаю голову и снова поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но парень уже ушел. Расстроившись поначалу, через некоторое время осознаю, что увижу его завтра на том же уроке, а потом еще и еще раз, и так до конца года.

Поняв это, я мысленно благодарю за это миссис Вэйверли.

На большой перемене мы с Одри, как и было запланировано, встречаемся в раздевалке.

— Привет! — говорю я, приближаясь.

— А, Дэйзи! — восклицает Одри, радостно улыбаясь в ответ. — Как дела?

— Да все хорошо пока что, — говорю я, смущенно отворачиваясь.

— Что такое? — проницательно спрашивает Одри.

— Нет, ничего, — отвечаю я, — просто увидела симпатичного парня на уроке английского.

— О, правда? — восклицает она. — Я хочу, чтобы ты мне все о нем рассказала. Только давай по дороге, у нас всего сорок пять минут.

Закрыв шкафчики, мы собираемся уходить, и в этот момент мимо проходят две девочки. Они смотрят на меня с недоумением, а потом как-то вяло машут Одри в знак приветствия, как будто вежливость вынуждает их поздороваться с ней, хотя им и не очень хочется это делать. Одри кивает им в ответ и поворачивается ко мне.

— Есть хочешь? — спрашивает она.

— Как всегда.

— Тогда пошли.

Одри идет впереди, указывая мне дорогу и лихо лавируя между толпами школьников. Попутно я узнаю, как можно срезать путь к автостоянке, и вскоре мы уже сидим в ее желтом «Мини Купере».

— Какая классная машина, — замечаю я.

— Спасибо, — говорит Одри. — Мне тоже нравится. Я два лета сидела с детьми, чтобы сделать первый взнос, но оно того стоило.

— Нянькам много платят, оказывается, — замечаю я.

— Нет, ну, родители, конечно, добавили, — смущенно признается Одри.

— Хорошие у тебя родители.

— А у тебя есть машина? — спрашивает Одри, выруливая со стоянки на улицу.

— Нет… пока, — признаюсь я. — Мне шестнадцать только в следующем месяце будет.

— Не может быть, — говорит Одри, удивленно качая головой.

— Может, — заверяю я ее, смеясь.

Одри, продолжая рулить одной рукой, копается в настройках магнитолы. Перебрав пару радиостанций, она останавливает выбор на композиции какой-то альтернативной группы. Вновь взявшись за руль обеими руками, она начинает выстукивать ритм кончиками пальцев.

— Тебе нравится? — спрашивает она.

— Хорошая музыка, — отвечаю я, улыбаясь. — Слушай, а у тебя миссис Ченг преподает?

— Географию или рисование?

— Географию. А что, есть еще одна миссис Ченг?

— Ага, — говорит Одри, опуская стекло. В салон врывается свежий ветер, который раздувая мне волосы, которые щекочут лоб, и я потираю его, чтобы избавиться от этого ощущения. — Хотя постой, — добавляет Одри, — возможно, фамилия учительницы по рисованию Чанг, а не Ченг.

— В общем, — говорю я, — мне она не понравилась.

— Ну, не знаю, — говорит Одри, пожимая плечами. — У меня нет уроков ни у Чанг, ни у Ченг.

Она корчит забавную гримаску, и я, не удержавшись, снова смеюсь.

Услышав популярную мелодию, Одри прибавляет звук, и разговор прерывается. Мы киваем головами в такт и на ходу выстукиваем мелодию пальцами.

У пиццерии, в которую мы направляемся, Одри, заметив свободное место, с ходу загоняет «Мини» на стоянку, словно опасаясь, что, не будь она такой расторопной, кто-нибудь его немедленно займет.

Оказавшись в зале, мы обе заказываем одно и то же блюдо дня: по куску пиццы и салаты со шведского стола. После обеда выясняется, что у нас еще осталось время, и мы коротаем его за разговором о пустяках, попутно издеваясь над троицей самодовольных торгашей в мокасинах из жатой кожи, вышедших из моды еще до моего рождения.

— Я поражаюсь, откуда ты знаешь, что Айова — штат орла? — насмешливо спрашивает сытая и довольная Одри.

— Вернее, штат зоркого орла, — поправляю ее я.

— О, простите, — продолжает дурачиться Одри, — я же имею дело с непревзойденным экспертом по Айове!

— Кто бы говорил! Человек, которому известно полное имя Эдди Веддера!

— Эдвард Луис Северсон Третий, — говорим мы хором и смеемся.

— Нет, серьезно, — спрашиваю я, — откуда ты это знаешь? Ты что, ботаник?

— Моя мама его обожает, — говорит Одри, закидывая за плечо длинные волосы. — Она рассказывала нам о том, как ей нравилось ходить на концерты «Перл Джем», когда она училась в школе.

— Нам? — спрашиваю я. — У тебя есть братья и сестры?

— Только брат, — объясняет Одри. — Он учится в девятом, в нашей школе. Я тебя с ним познакомлю как-нибудь.

— О, здорово! — восклицаю я, радуясь тому, что Одри не прочь познакомить меня с членами семьи.

Забравшись в машину, Одри включает зажигание, и через секунду мы снова пускаемся в плавание по волнам музыки: звучит акустическая версия «Джереми» группы «Перл Джем». Одри начинает подпевать, и я, не удержавшись, присоединяюсь к ней: конечно же, слова этой песни известны мне от начала до конца. Окна опущены, и мы, проезжая мимо с дикими криками и завыванием, пугаем какого-то пешехода. Всю оставшуюся дорогу до школы мы с большим воодушевлением исполняем песню, как бэк-вокалистки на сцене во время концерта.

Мне начинает казаться, что я знаю Одри с рождения.

Вечером, сделав в блоге запись, содержащую пространный анализ альбома «Тен» — старого, но не потерявшего актуальность, я, наконец успокоившись, получаю возможность оценить прошедший день со стороны.

В некотором смысле я приняла от Одри приглашение на вечеринку по случаю дня рождения — и не прогадала. Следует признать, что новое знакомство оказалось необычайно приятным. Однако будучи человеком, большая часть жизни которого прошла под прикрытием, я привыкла анализировать мотивы своего поведения. Что стало причиной утреннего знакомства, и почему я решила его укрепить? Стало ли основой моего решения желание завести друга, или я действовала по схеме создания образа Дэйзи Вест и сделала это, повинуясь необходимости лицемерить?

От этих мыслей меня отвлекает короткий звонок, сигнализирующий о поступлении на телефон сообщения.

«С чего это ты зарядила статью о „Перл Джем“? Вообще-то это я живу в столице гранджа. Правда, наши читатели этого не знают. Ни один из 372;)»

Прочитав сообщение, я улыбаюсь и набираю ответ:

«Я так понимаю, по этой причине ты в ответном сообщении и камня на камне от моих теорий не оставишь?»

Даже соглашаясь со мной, Меган не может избавиться от вечно обуревающего ее желания противоречить.

«Естественно».

После паузы от Меган приходит еще одно сообщение:

«Как прошел первый день в школе? Все в порядке?»

«Кажется, да. Как ты считаешь, можно ли подружиться с человеком, если ты не собираешься раскрывать ему истинные обстоятельства своей жизни?»

«Я об этом не задумывалась. А ты с кем-то подружилась?»

«Возможно».

«Надеюсь, не с каким-нибудь очередным уродцем из нашей группы подопытных? Что, с кем-нибудь из обычных людей?»

«Вообще-то эти „уродцы“ тоже когда-то были друзьями».

«Ты понимаешь, что я хочу сказать».

«Да, понимаю… Нет, с классной девчонкой из школы. Ее зовут Одри».

«Ди?»

«Что?»

«Не нужно слишком усердно копаться в себе».

«Я пытаюсь».

«Это хорошо. Ладно, пошла писать разгромный ответ на твой пост. Люблю тебя».

«И я тебя. Пока».

6

— У тебя нет планов на сегодня, не так ли? — спрашивает Мэйсон, когда я, пошатываясь от бессонницы, вползаю в кухню. Вчера я совершила ошибку, взявшись за новый фантастический роман в половине девятого вечера. К десяти часам чтение поглотило меня настолько, что отложить книгу я не смогла. В итоге легла спать только в два часа ночи.

— Нет, планов нет, — ворчу я, плюхаясь в кресло. Мэйсон переворачивает жарящиеся на сковородке блины. Он очень неплохо готовит, хотя делает это достаточно редко.

— Тебе нужно как следует позавтракать, — поясняет он. — На сегодня запланирована ежегодная диспансеризация.

— Но почему сегодня? — протестую я. — Без предупреждения? В субботу?

— Прости, Дэйзи, — сочувственно говорит Мэйсон. — У меня сложилось впечатление, что ты переносишь процедуры легче, если тебя заранее не предупреждать; в таком случае ты не успеваешь разволноваться.

— Но почему именно сегодня?

— Обычно диспансеризацию назначают, когда до годовщины катастрофы остается несколько дней.

Автобус, в котором я ехала много лет назад, потерял управление на обледенелой дороге и упал на дно озера, унеся с собой двадцать одну жизнь, хотя в списке погибших осталось с тех пор всего семь человек. Это случилось в начале декабря, пятого числа. Ежегодную диспансеризацию обычно назначают, когда до этой даты остается несколько дней.

— Бог попросил сделать это раньше, — объясняет Мэйсон, глядя на меня со странным выражением.

— Не понимаю, — говорю я. — Не помню, чтобы раньше такое случалось… Такое было когда-нибудь?

— Нет.

— Странно.

Мэйсон перекладывает блины на тарелку и замирает со сковородкой в одной руке и лопаточкой в другой.

— Да, мне тоже так кажется, — говорит он, — но, видимо, на то есть причины. Давай сделаем то, что он просит, и забудем об этом еще на год.

Однажды я читала об интенсивной медицинской проверке, которую проходят космонавты, чтобы получить допуск к полетам. Конечно, это лишь мое мнение, но диспансеризация, которую проводят раз в год в рамках проекта «Воскрешение», еще более сурова.

Первый этап — медицинский осмотр, который, конечно, «обычным» не назовешь. Первым делом, как и положено, проверяют зрение, слух, рефлексы, работу сердца, а потом проводится полный неврологический анализ с проверкой на координацию движений и способность удерживать равновесие. Затем берут образцы волос для изучения в лаборатории и мазок из горла, даже если я ни на что не жалуюсь. Следом проводится полное сканирование кожного покрова, по итогам которого составляется карта родинок и иных образований. После этого изучают записи в карте о состоянии моего здоровья и питании на протяжении года.

Словом, это вам не обычная диспансеризация, которую проходят школьники в поликлинике.

В конце проводится проверка памяти. Эта процедура по-своему приятная, так как обычно она выливается в соревнование между Мэйсоном и мной, в котором я неизменно одерживаю победу. В прошлом году мы, к примеру, битый час спорили о том, где находилась начальная школа, в которую я ходила в Палмдейле, штат Флорида: на Коннектикут-авеню или на Коннектикут-стрит.

— Авеню, — утверждала я.

— Ты ошибаешься, — отвечал он.

— Нет, не ошибаюсь.

— Тебе было пять лет. Как ты можешь это помнить?

— Я это помню. Автобус останавливался на углу Коннектикут-авеню и Первой улицы.

— Откуда тебе это известно?

— Просто помню, и все.

Я не стала говорить ему, что запомнила название из-за него, потому что постоянно смотрела на указатель, мечтая о том, чтобы оказаться в настоящем Коннектикуте вместо Коннектикут-авеню — так сильно я боялась ехать в школу на автобусе. Только когда однажды утром со мной случилась истерика, Мэйсон понял, насколько сильно подействовала на меня та катастрофа.

Когда до него наконец дошло, он стал сам возить меня в школу на машине.

После проверки памяти Мэйсон проводит оценку моего психического состояния. Это странная процедура, потому что ее проводит не кто иной, как человек, постоянно находящийся рядом со мной и играющий роль отца. Впрочем, пока все нормально. Далее следует тест на уровень интеллекта, а после него экзамены на, знание математики, физики, навыков чтения и родного языка.

Хотя диспансеризация — утомительное занятие, если не сказать хуже, я мирюсь с ним, так как понимаю, насколько важны ее результаты для проекта с точки зрения сбора информации о состоянии детей из нашей так называемой автобусной группы. Ненавижу в нем я только одну процедуру — сдачу крови. Одно дело сдать образцы ткани — частички кожи просто отщипывают от тебя, и это происходит быстро, но когда приходится «нацедить» пятьдесят пробирок, это все равно что находиться в объятиях вампира, медленно высасывающего из тебя кровь. Сначала кружится голова, а потом все тело становится ватным.

Это самая неприятная часть.

Хотя я понимаю ценность диспансеризации, включая даже эту отвратительную сдачу крови — процесс отнимает много времени и сил, и по ее окончании я чувствую себя изможденной. Я живу с двумя агентами и, по сути, являюсь кем-то вроде их человекообразной лабораторной крысы, поэтому диспансеризация занимает один день, тогда как обычно на проверку состояния воскрешенного требуется четыре или пять. Помимо всего прочего процедуры идут одна за другой, без перерыва, поэтому отдохнуть и восстановиться, к примеру, между оценкой психического состояния и тестом на уровень интеллекта, возможности не предоставляется.

Когда диспансеризация заканчивается, я чувствую себя предельно усталой и едва осознаю происходящее. Мне еще предстоит поставить автограф под договором, согласно которому я живу под прикрытием и не возражаю против того, чтобы надо мной проводили научные эксперименты. В договоре указана моя настоящая фамилия — Макдэниел. Покончив с формальностями, я, вместо того чтобы сделать макияж и, нарядившись, отправиться на вечеринку, как делают нормальные девушки моего возраста в субботу вечером, переодеваюсь в пижаму и, едва удерживаясь на ногах, чищу зубы, чтобы завалиться спать.

День летнего солнцестояния сущая ерунда по сравнению с днем диспансеризации — длиннее его в году нет.

7

В воскресенье я просыпаюсь в полдень. Хочется пить, в голове дурман. Потягиваясь, с трудом заставляю себя подняться. Не знаю уж почему, но прежде всего я решаю проверить, не звонил ли мне кто-нибудь. В телефоне обнаруживается сообщение от Одри.

«Приходи в гости?»

Я надеваю бюстгальтер и, сходив в душ, спускаюсь вниз, чтобы найти Мэйсона. В кухне его нет, и я решаю спуститься в подвал, но останавливаюсь на полпути, услышав голоса.

— Это для меня полная неожиданность, — говорит Мэйсон.

— Но почему именно Сидни? — спрашивает Кэйси. — Она давно демобилизовалась.

Услышав имя Сидни, я задерживаю дыхание. Кэйси не всегда работала в паре с Мэйсоном. В течение первых пяти лет с нами была Сидни; Кэйси сменила ее, когда мне было десять. Я обожала ее как мать, которой у меня никогда не было, но она влюбилась в кого-то из Апостолов и забеременела. Ей пришлось уйти из проекта, оставив фальшивую семью, чтобы выйти замуж.

Согласно правилам, уходя, уходишь навсегда.

Я знала об этом, но все равно после ухода Сидни несколько месяцев бродила по дому, как брошенная собачонка, и старалась вести себя как ни в чем не бывало на людях, а ночью плакала в подушку и умоляла Мэйсона вернуть ее.

Чувствуя себя слишком слабой для шпионских дел, я продолжаю спускаться по лестнице, нарочито громко топая, чтобы предупредить Мэйсона и Кэйси о своем присутствии. Чаще всего Мэйсон говорит со мной о деталях проекта открыто, но когда я вхожу в лабораторию, по его лицу можно догадаться, что вопросов задавать не стоит. По крайней мере, сейчас.

— Могу я пойти в гости к Одри? — спрашиваю я.

Мэйсон приподнимает бровь от удивления, и даже обычно неэмоциональная Кэйси смотрит на меня с интересом.

— Это та девочка, с которой ты ходила на ланч? — спрашивает Мэйсон.

— Да.

— Она тебя пригласила?

— Нет, я собираюсь завалиться без приглашения, — отвечаю я саркастически. — Конечно пригласила!

— Хорошо, — говорит Мэйсон, окидывая взглядом ворох документов и горы лабораторных принадлежностей, которыми завален его стол. — Во сколько?

— Сейчас.

— Мне нужно двадцать минут.

— Само собой.

Поднявшись в спальню, отправляю сообщение Одри и принимаю душ, стараясь не намочить голову. После душа я наряжаюсь в шорты, потрепанную футболку и шлепанцы, так как в Омахе, похоже, еще никто не заметил, что на улице осень.

Мэйсон настаивает на том, чтобы я перекусила перед выходом, и я, торопясь, съедаю половину сандвича и несколько маленьких морковок, а по дороге еще и захватываю с собой горсть винограда. Ягоды сладкие и вкусные. Я набиваю полный рот и жую всю дорогу до дома Одри. Мне как раз не хочется разговаривать — что с полным ртом делать, кстати, довольно сложно, — и я, пользуясь вынужденным молчанием, погружаюсь в свои мысли. Виноградины, перекатывающиеся во рту, напоминают о том, как я умерла в третий раз.

В то время, когда мне было пять с половиной лет, я ходила в подготовительный класс, в группу полного дня — Мэйсон вычитал где-то, что это полезно для развития.

Словом, в школе я то ли нарочно пропустила завтрак, то ли потратила слишком много энергии, а потом засела в каком-то укромном уголке, а может, просто была слишком странным ребенком, но факт в том, что я не поела в тот день с утра и ко времени второго завтрака была голодной как волк. Сначала я не жуя проглотила сандвич с арахисовым маслом и джемом, а потом набила полный рот винограда, и огромные ягоды закупорили дыхательное горло.

Поскольку в тот день я была за столиком одна — девочка, с которой я сидела, накануне заболела и осталась дома, — никто этого не заметил. Вероятно, кашель подавившегося ребенка трудно услышать в столовой для буйных школьников начальных классов. Я упала на пол, и меня обнаружила случайно проходившая мимо девочка из пятого класса.

Сидни, одетая в форму врача-реаниматолога, приехала за мной на взятой в прокат или украденной карете «скорой помощи». Мэйсон со всем необходимым оборудованием для воскрешения ждал в машине.

Помню, очнувшись, я почувствовала озноб и головокружение. Горло болело — не знаю уж, каким инструментом пользовался Мэйсон, чтобы извлечь застрявшие ягоды. В легких от прилива кислорода ощущалось жжение, и в течение первых пяти минут я не могла понять, что случилось. Мэйсон, рассказывая, что я снова умерла, впервые в жизни обнял меня.

По этой причине, как ни дико это звучит, я вспоминаю смерть номер три с некоторой, можно сказать, признательностью.

— Думаю, излишне напоминать, — говорит Мэйсон, заставляя меня вернуться к реальности, — что с новыми друзьями следует проявлять предельную осторожность.

— Знаю, — с трудом произношу я, перекатывая во рту ягоды.

— Она будет спрашивать о прошлом… о родителях… о том, где ты жила раньше.

— Мне известно, что нужно говорить, — заверяю его я, проглотив виноград.

— Да, я не сомневаюсь, — соглашается Мэйсон.

— Не волнуйся, ладно? Я сохраню прикрытие.

Мэйсон, бросив на меня удовлетворенный взгляд и улыбнувшись, снова смотрит на дорогу. Я отворачиваюсь к окну и принимаюсь изучать проносящийся мимо пригородный пейзаж. Вдоль улицы, по которой мы едем, выстроился ряд не новых, но солидных домов с большими палисадниками, в которых растут крупные старые деревья. Вероятно, живущие здесь дети не всегда в состоянии побороть соблазн взобраться на них. На дорожке у одного из домов стоит минивэн. Живущая в доме семья куда-то собирается. Родители одеты для прогулки, старшая дочь разряжена, как принцесса, а младшая еще в пижаме. На следующем перекрестке мы останавливаемся у знака «Стоп», чтобы пропустить трех девочек с хвостиками. Они катят велосипеды и переходят через дорогу друг за другом, как утята.

Когда женский голос, которым говорит навигатор, сообщает, что мы «достигли пункта назначения», я ощущаю на душе невесть откуда взявшееся волнение, от которого у меня даже начинает болеть желудок.

Мэйсон без колебания сворачивает на подъездную дорожку, ведущую к дому из коричневого кирпича, похожему на жилище плантатора. Он едет слишком быстро, чтобы я успела успокоиться. Дом красивый — крыльцо с колоннами и прочие архитектурные излишества. Мне хочется как следует разглядеть его, но Мэйсон уже вышел из машины, и мне остается лишь последовать за ним. Одри, вероятно, наблюдала за нашим прибытием из окна — когда мы подходим к крыльцу, дверь тут же открывается, и она выпархивает навстречу.

— Привет! — говорит она.

— Привет, Одри!

Мэйсон поднимается на крыльцо раньше меня.

— Это мой отец, Мэйсон, — говорю я, предупреждая его попытку заговорить первым.

— Здравствуйте, папа Дэйзи, — говорит Одри. За ее спиной в дверях появляется мама, и они с Мэйсоном обмениваются таким церемонным рукопожатием, словно мы с Одри собираемся пожениться.

— Джоанна Маккин, — представляется мама Одри, взяв мою руку в свои. — Рада с тобой познакомиться, Дэйзи.

— Мне тоже приятно с вами познакомиться.

У миссис Маккин отличный маникюр и гладкая кожа. От нее слегка пахнет кленовым сиропом. Одета она в синий кардиган и потертые джинсы. На ногах туфли без каблуков, на шее золотой крестик. Светлые волосы аккуратно уложены. Ее фотография могла бы украсить страницу энциклопедии со статьей о матери и материнстве. Она напоминает мне Сидни, хотя внешнего сходства между ними нет.

Светская беседа прекращается лишь после того, как я недвусмысленно намекаю Мэйсону, что ему пора идти. «Пап, ты же куда-то собирался?» — спрашиваю я, и мы с Одри заходим в дом. Она быстро проводит меня по первому этажу. Обстановка — нечто среднее между картинной галереей и интерьерами из каталога «Поттери Барн». Когда краткая экскурсия подходит к концу, мы с Одри удаляемся в ее спальню.

Оказавшись на пороге комнаты Одри, я понимаю, что она нравится мне все больше.

Стена у изголовья ее ярко-желтой лакированной кровати окрашена черной краской, поблескивающей, как антрацит, и делающей стену похожей на школьную доску. Она сплошь увешана рисунками, листками с непонятными каракулями и от пола до потолка исписана всевозможными цитатами и заметками на память. На кровати простые белые простыни, поверх которых лежит симпатичная декоративная подушка, украшенная вышивкой в виде карикатурной карты Небраски.

Все остальные стены белого цвета. Напротив кровати стоит современный черный гардероб, а у двери — небольшой письменный стол белого цвета, над которым висят простые книжные полки. Есть на стенах и несколько фотографий, на которых изображена Одри и члены ее семьи. На некоторых снимках, очевидно, ее подруги, которых я не знаю. Я снова задаю себе вопрос: почему у Одри не так много друзей, как я думала. Внутренне радуясь тому, что оказалась в их числе, прохожу в комнату.

В углу, у самого большого окна, стоит небольшая кушетка, а напротив нее кресло в желтую, красную и черную полоску. Между ними небольшой прозрачный кофейный столик, на котором лежит стопка журналов. Издалека кажется, что они парят в воздухе.

— Это Люсит? — спрашиваю я, садясь в кресло напротив Одри и указывая на столик.

— Да, наверное.

— Классно, — тихонько говорю я. — Ты сама придумала интерьер?

Одри с гордостью кивает, улыбаясь мне.

— Я тоже этим увлекаюсь.

— Здорово.

В наступившей тишине я мучительно пытаюсь придумать, о чем бы таком еще поговорить. Неужели я растеряла все коммуникативные навыки после какой-то пары дней общения?

К счастью, Одри берет труд поддерживать беседу на себя.

— Мне твой папа показался очень интересным, — говорит она.

— Серьезно? — спрашиваю я, удивленно поднимая брови.

— Серьезно, — заверяет меня Одри. — Он разговаривает с тобой, как со взрослой.

— Да уж.

— Я знаю, ты сейчас меня убьешь, но он очень привлекательный мужчина, — заявляет Одри.

— Где тут у тебя туалет? — шутливо спрашиваю я, привставая. Одри хохочет, и я сажусь обратно.

— Да ладно, тебе наверняка все это говорят, — продолжает она. — Он похож на Джорджа Клуни… только не такой старый.

— Я никогда об этом не задумывалась, но, наверное, ты права. Чем-то похож.

— Очень похож. Но он такой темненький, а ты светленькая. Ты, наверное, на маму похожа.

— Может, и похожа, — говорю я, не успев осознать, что же такое я несу.

Одри удивленно смотрит на меня, и я, вспомнив об осторожности, напоминаю себе о том, что необходимо тщательно обдумывать каждое слово: есть вещи, которыми я могу поделиться, но есть и такое, о чем говорить я просто не имею права.

— У меня приемные родители, — признаюсь я, практически не кривя душой. Конечно, нет необходимости рассказывать Одри о том, что я была сиротой уже в момент катастрофы, в которой я погибла. Секретная служба, воскресив меня, поначалу не знала, что со мной делать дальше. Конечно, я не могу поведать ей о том, что Мэйсон получил задание опекать меня всю мою жизнь… вернее, до наступления совершеннолетия. Есть и еще более пикантные детали: к примеру, Мэйсон действительно мой приемный отец, но его статус едва ли имеет законную силу, коль скоро официально я скончалась в городе Берн, штат Айова, одиннадцать лет назад.

— Ух ты, — говорит Одри, которую, видимо, романтическая история о приемных родителях заинтриговала, и смотрит на меня большими карими глазами, в которых мечутся огоньки любопытства.

— Угу, — подтверждаю я.

— Ты первый приемный ребенок, с которым я познакомилась лично, — говорит Одри. — А когда ты была маленькой, они от тебя это скрывали? Ну, в смысле, бывает, родители разыгрывают целый спектакль и рассказывают ребенку о том, что у него где-то есть мать, только если мамаша смертельно больна и нуждается в пересадке печени, или что-нибудь такое.

— Нет, что ты, — отвечаю я, смеясь. — Я всегда знала. Как ты правильно заметила, отец относится ко мне, как к взрослой. То же самое с мамой. У нас в семье секретов нет.

Да уж, думаю я, по крайней мере, друг от друга. Поймав себя на почесывании носа, вспоминаю, что в среде агентов этот жест считается признаком того, что собеседник лжет. Я пристыженно опускаю руку на колено.

— Я поняла, — говорит Одри, которая, похоже, не привыкла придавать значение таким признакам. — А тебе не интересно, кто были твои настоящие родители?

— Не особенно, — искренне сознаюсь я.

— Правда? А я бы не смогла удержаться.

— Понимаешь, я решила, раз людям нет до меня дела, мне они тоже неинтересны. Не в том смысле, что я на них обижена, а просто у людей, наверное, есть на то свои причины. Не хочется тратить время и энергию на тех, кого нет со мной рядом.

— Да, наверное, так и надо к этому относиться, — соглашается Одри. — Ты, похоже, хорошо адаптирована к этой ситуации.

— Да, спасибо, — говорю я, смеясь и склоняя голову набок, — но меня никто еще не называл «адаптированной».

Одри тоже начинает хихикать, а я, хоть и сомневаюсь в том, что в точности следую легенде, все равно радуюсь, что кто-то расспрашивает меня о прошлом. Разговор так увлекает меня, что когда Одри спрашивает, сколько мне было лет, когда родители меня удочерили, я тут же, не задумываясь, выкладываю правду.

— Четыре года, — говорю я.

— А где ты жила до этого? — спрашивает она.

В ушах раздается душераздирающий визг шин, как тревожный звонок, возвещающий о том, что я у опасной черты; пальцы самопроизвольно впиваются в ручки кресла. Из практических соображений — к примеру, если я попаду в приемный покой настоящей службы «скорой помощи», где случайно выяснится, что моя группа крови не совпадает с родительской, — рассказывать о том, что я приемный ребенок, не возбраняется. Однако согласно сценарию я должна говорить, что приемные родители взяли меня в семью вскоре после рождения. Соответственно, информация о том, где я жила раньше, в досье не содержится.

— Чего я не могу понять, так это как мама разрешила тебе покрасить в черный цвет целую стену, — говорю я, глядя поверх головы Одри и силой заставляю себя снова положить руки на колени. Девочка, очевидно, ничего не имеет против того, чтобы сменить предмет разговора, и, обернувшись, с удовольствием разглядывает стену вместе со мной.

— Мама разрешает мне делать то, что я хочу, — говорит Одри тоном, который, несмотря на суть высказывания, эгоистичным никак не назовешь. Ее голос меняется, становясь странным и отчасти даже… грустным. Повернувшись ко мне, Одри избегает прямого взгляда и сидит, глядя в пол. В разговоре снова наступает пауза. Неожиданно, как раз в тот момент, когда я начинаю испытывать неловкость, девушка резко поднимает голову и смотрит мне в глаза. — Слушай, а хочешь колы? — спрашивает Одри.

— Конечно, — говорю я, радуясь тому, что она не заводит снова разговор о приемных родителях.

— Обычной или диетической?

— Обычной.

— Ладно, я быстро, — говорит Одри, поднимаясь с кушетки. — Музыку поставить? — спрашивает она, на миг замирая, прежде чем уйти.

— Давай.

Одри идет к столу, но, добравшись до него, останавливается, негодующе фыркает и качает головой. Мне интересно, что же могло ее рассердить, но я удерживаюсь от расспросов, чтобы не показаться навязчивой. Я молча слежу за тем, как она, поколдовав над лежащим на столе ноутбуком, загружает iTunes и, выбрав список воспроизведения, крутит ручку уровня громкости на одной из двух стоящих на столе небольших колонок.

— Так нормально? — спрашивает она.

— Да, отлично.

— Ладно, тогда я пошла за колой.

Одри уходит, и я остаюсь одна. Откинувшись на спинку, думаю о том, что мне нравится и кресло, и сама комната. Мне уютно, а для девочки без корней ощущения уюта вполне достаточно, чтобы почувствовать себя как дома.

Одна песня заканчивается, и начинается другая, которую я знаю и люблю. Ощутив прилив счастья, я, не удержавшись, начинаю подпевать вслух.

8

Увлеченно распевая, я краем глаза замечаю, что в дверях кто-то шевелится. Резко оборвав очередной пассаж и откровенно сфальшивив на последней ноте, я прижимаю руки к груди. Приглядываюсь, рассчитывая увидеть Одри, но вместо нее в дверях неожиданно обнаруживается парень, по которому я вздыхала всю неделю на уроках английского. Кажется, его зовут Мэтт.

— Отлично сотрясаешь воздух, — говорит он шутливым тоном, криво усмехаясь. Улыбка у него озорная; глаза киношного злодея сияют; выражение на лице игривое. Похоже, он рад меня видеть.

— Спасибо, — с трудом выговариваю я, практически потеряв дар речи от бесплодных попыток понять, что же он здесь, собственно, делает. Неужели он парень Одри? Может, просто приятель, которого она пригласила, чтобы разбавить компанию? Неожиданно замечаю, что он стоит босиком, да вдобавок еще и непринужденно прислонившись к косяку с хозяйским видом.

Боже мой.

Мэтт — брат Одри.

— Ты еще не видел, как я сотрясаю воздух по-настоящему, — отвечаю я, стараясь говорить таким же шутливым тоном и радуясь тому, что разгадала тайну его появления на пороге спальни Одри. — Это зрелище не для слабонервных.

— Если честно, мне понравилось, как ты поешь, — говорит Мэтт, награждая меня на этот раз самой настоящей улыбкой. — Особенно последняя самая высокая нота была гениальна, — добавляет он, поглаживая резко очерченную челюсть тыльной стороной указательного пальца. Этот жест неожиданно кажется мне необыкновенно сексуальным.

— Круто, да? — спрашиваю я, надеясь, что голос звучит непринужденно и не выдает царящего в душе волнения.

Мэтт поднимает вверх большие пальцы обеих рук, улыбаясь до ушей.

— Тебе ничего не стоит подписать контракт с звукозаписывающей компанией, — замечает он.

Мы оба смеемся, а когда смех стихает, на несколько секунд замираем, глядя друг на друга.

— Меня зовут Дэйзи, — говорю я на случай, если он меня не узнал. — Мы виделись на уроке английского.

— Да, я помню, — автоматически отвечает Мэтт.

Он на мгновение опускает глаза вниз, улыбаясь собственным мыслям, как будто понял, что ответил слишком быстро, и это его смутило. Наконец Мэтт снова поднимает глаза и смотрит на меня, прищурившись.

— Я не знал, что ты дружишь с сестрой, — говорит он.

— У нас шкафчики в одном коридоре, — объясняю я. — Вот мы и познакомились. Она говорила, что у нее есть брат. Но я не знала, что это ты.

— Это я, — говорит Мэтт, кивая и засовывая руки в карманы вытертых джинсов. На его лице появляются признаки внутренней борьбы, словно он понимает, что ему пора идти, но ищет повод остаться.

— Одри пошла за колой, — говорю я, лишь бы что-нибудь сказать. Мне хочется, чтобы он остался, и я решаю продолжать разговор в надежде, что он не уйдет. План срабатывает, по крайней мере в ближайшую минуту он не уходит.

— Как ты написала последнюю контрольную? — спрашивает Мэтт.

— Хорошо, — говорю я. — На пять.

— И я на пять, — сообщает он, кивая.

В наступившей тишине мы, не отрываясь, смотрим друг другу в глаза со смешанным чувством неловкости и радости. Нечто подобное я испытывала, когда пришлось выступать на защите проекта перед всем классом: я опасалась провала и в то же время испытывала прилив вдохновения.

Мэтт достает из правого кармана айфон и заходит в комнату ровно настолько, чтобы дотянуться до стола и вставить его в зарядное устройство. Он так близко, что я снова начинаю ерзать в кресле.

— Не рассказывай Одри об этом, ладно?

— Хорошо, — отвечаю я, испытывая легкое недоумение. — А что, у тебя своего телефона нет?

— Есть, но в ее телефоне музыка лучше. Однажды я случайно… — говорит Мэтт и обрывает себя на полуслове, как человек, неожиданно вспомнивший о том, что ему давно пора быть в другом месте. — Ладно, это длинная и неинтересная история.

Мне хочется сказать ему, что я готова слушать сколь угодно длинную и скучную историю, лишь бы он ее рассказывал, но, конечно же, произнести эти слова вслух не представляется возможным. Мэтт снова занимает позицию в дверях.

— Ладно, — говорит он, — увидимся на английском, я так понимаю.

Помешкав, он поднимает руку и, махнув мне на прощание, разворачивается, чтобы уйти.

— Пока, — тихо говорю я. В этот момент, словно по заказу, композиция, игравшая все это время, заканчивается, и начинается другая — романтическая любовная песня, в точности отражающая мое настроение. Однако погрузиться в мир фантазий я не успеваю, так как в дверях появляется Одри.

— Прости, что так долго, — говорит она, вбегая в комнату и слегка задыхаясь. — Папа позвонил с работы и долго мучил меня по поводу домашнего задания. Я не хотела надолго оставлять тебя здесь одну, но…

Неожиданно прекратив речь, Одри смотрит на меня с любопытством.

— А что это ты так мечтательно улыбаешься? — спрашивает она.

— А, я тут думала об одном парне, — уклончиво отвечаю я, решив не посвящать Одри в то, что я влюбилась в ее брата.

— А он похож на Джейка Джилленхола? Джейк — самый привлекательный мужчина в мире.

— Нет, — отвечаю я, качая головой. — Не похож.

По мне, так Мэтт куда лучше.

Мы с Одри листаем журналы, в которых пишут о знаменитостях, и говорим о том, с кем из них нам хотелось бы поужинать. Она показывает мне туфли, о которых рассказывала раньше, а я рисую маргаритки на черной стене. Через некоторое время приходит мама Одри и приглашает нас вниз пить чай с пирожными. Одри закатывает глаза, а у меня слюнки текут — в нашем доме пирожных никто не делает.

Скатившись вниз по лестнице, мы забегаем в кухню и плюхаемся на скамейку, стоящую у деревянного стола. Миссис Маккин со словами «Не беспокойтесь, они диетические, на обезжиренном молоке» дает нам по две штуки. Одри кивает, и мы начинаем пить чай.

Неожиданно в кухне появляется Мэтт, и я чувствую, как приятная расслабленность в теле сменяется напряжением.

— Привет, — говорит он маме.

— Здравствуй, Мэтти, — приветствует его миссис Маккин и, приподнявшись на цыпочки, целует сына в щеку. Он не отстраняется, но, заглянув в его глаза и увидев в них тень смущения, я гадаю, что стало тому причиной — поцелуй или домашнее имя, которым назвала его мать, а может, и то, и другое.

Мэтт подходит к буфету и, взяв кофейник, наливает полную кружку, добавив каплю молока. Сахара он в кофе не кладет. Взяв с блюда пирожное, он присаживается за стол напротив нас с Одри.

Увидев длинные волосы, по обыкновению убранные за уши, я чувствую, как у меня начинает учащенно биться сердце. Обычно я любуюсь ими во время урока, причем издалека. Сейчас же он так близко, что мне с трудом удается подавить желание потрогать эти мягкие завитки. Мэтт, как будто прочитав мои мысли, смотрит на меня с любопытством, словно прикидывая, готова ли я сделать то, о чем думаю.

— Мэтти, ты весь день проспал, — говорит миссис Маккин из другого конца кухни.

— Еще бы, учитывая, во сколько он вернулся, — произносит Одри едва слышно. Брат и сестра одновременно поворачиваются к маме, чтобы проверить, не услышала ли она случайно, что сказала дочь.

— Я почти до самого утра читал, — говорит Мэтт, обращаясь к матери. Она, повернувшись к нам спиной, достает из духовки противень с новыми пирожными. В кухне и так не холодно, но когда миссис Маккин открывает дверцу пышущей жаром духовки, из нее вырывается разогретый воздух и становится жарко.

— Концерт затянулся, — объясняет Мэтт сестре шепотом. — Их еще на бис вызывали. Не мог же я это пропустить.

— Дети, о чем вы там секретничаете? — спрашивает миссис Маккин, стоя у плиты с лопаткой в руке.

— Ни о чем, — отвечают Мэтт и Одри хором.

В наступившей тишине мы в течение некоторого времени сосредоточенно жуем пирожные. Потом Одри снова начинает нападать на Мэтта. Поставив локти на стол, она наклоняется вперед и, поджав губы и прищурившись, неодобрительно смотрит на брата.

— Кстати, я знаю, что ты снова брал мой телефон. Если тебе лень зарядить свой, это еще не значит, что нужно брать мои вещи когда тебе заблагорассудится. Прекрати это.

Мэтт закатывает глаза к потолку, а потом смотрит на меня со странным выражением то ли раздражения, то ли скрытого веселья.

— Ну, спасибо за компанию, — говорит он тоном, как мне кажется, полным сарказма, но я не настолько хорошо его знаю, чтобы судить об этом. — Ладно, увидимся, — добавляет он, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Пока, — тихонько говорю я, жалея о том, что не могу предложить ему остаться.

Мы решаем отправиться в новый торговый центр, который Одри иначе как «раем для покупателей» не называет. Согласовав план с ее мамой и Мэйсоном, мы садимся в «Мини» цвета солнца и отправляемся в дорогу. Пока мы ходим по магазинам, я борюсь с одолевающим меня желанием расспросить Одри о Мэтте. Мне хочется поскорее узнать Одри как можно ближе — так я надеюсь получить возможность говорить о ее брате без конца. Однако мне не хотелось бы, чтобы Одри сочла, что меня больше интересует брат, а не она. Поэтому, пока мы с ней идем по крытому внутреннему двору, я решаю, что ограничусь всего тремя вопросами.

Медленно прохаживаясь между рядами с «Von Maur», «GAP», «Abercrombie & Fitch» и «Hot Topic», мы с Одри ведем непринужденную беседу обо всем на свете. Через полчаса я уже знаю, что тонирование ей сделали в салоне красоты на первом этаже, что ей нравятся стеклянные лифты, что она мечтает однажды отправиться в Париж, но в школе учит испанский, что она предпочитает крекеры печенью и пряникам и что ее конек — история костюма.

— Я была бы звездой в эпоху королевы Виктории, — говорит Одри, проводя пальцем по краю гофрированной юбки в стиле вышеупомянутой королевы, висящей на вешалке в магазине «Anthropologie».

— Думаю, ты права, — говорю я, — но носить корсеты? Нет уж, спасибо.

— Я уверена, корсет не так уж плох, если к нему привыкнуть.

Посмотрев на Одри, как на сумасшедшую, я на всякий случай прячусь за вешалку.

— Мне нравится эта песня, — тихонько напеваю я, копаясь в стопке брюк, которые мне не по карману, так как я уже истратила свою квоту на покупку мебели в спальню.

— «Ай-си-кей», — говорит Одри. — Я вообще эту группу не понимаю. А вам с Мэттом нравится.

Я, затаив дыхание, жду, не скажет ли она еще что-нибудь о брате. Но Одри, ограничившись одним замечанием, молчит, и я решаю пустить в ход вопрос номер один.

— А на какой концерт он ходил вчера вечером? — спрашиваю я, старательно имитируя безразличие.

— «Кранч Тост».

— О, этих я тоже люблю.

— Ну, с этим я готова согласиться. Они классные. Однажды я…

Одри продолжает рассказывать, а я пытаюсь ее слушать, но теряю нить, вспомнив мягкие завитки волос за ушами Мэтта. У него загорелые руки, а на запястье большие спортивные часы, как у скейтбордистов, и они, кажется, как будто созданы для его руки. Вспоминаю его запах — тонкое сочетание огуречного лосьона и мяты — оба эти ингредиента, наверное, содержатся в шампуне, которым он мыл голову. Мне очень понравилось, как он пил кофе: не прихлебывая по-свински, но и не беззвучно. Звук был похож… на легкий вдох. А как он мило улыбался… Джинсы, которые были на нем, идеально сидели на его бедрах. А его босые ноги… самые красивые мужские ступни, которые я видела. Впрочем, нельзя сказать, что я в этом эксперт.

Пытаюсь представить себе, что он делает.

Вспоминаю, что Мэтт без ума от айфона.

Интересно, думает ли он обо мне.

— Ты здесь? — спрашивает Одри. — Ты меня слушаешь?

— Прости, что ты сказала? — спрашиваю я, смущенно моргая.

— Ты… пойдешь… пить… кофе? — повторяет Одри, растягивая каждое слово. Вид у нее неожиданно усталый.

— А, да, конечно, — соглашаюсь я, вешая на место юбку, которую я бог знает когда успела взять в руки.

Мы поднимаемся на эскалаторе на второй этаж, где расположена кофейня. Одри заказывает латте с обезжиренным молоком и карамелью, и это сочетание кажется мне таким привлекательным, что я прошу принести то же самое. Усевшись за столиком у окна, Одри вынимает телефон и смотрит на экран.

— Во сколько тебе нужно быть дома?

— В пять, — отвечаю я, прихлебывая кофе.

— Ну, тогда у нас полно времени.

Одри продолжает копаться в телефоне, и я решаю, что наступил подходящий момент для второго вопроса о брате.

— А почему Мэтт брал твой телефон? — спрашиваю я.

Одри, как драматическая актриса, закатывает глаза к потолку, изображая страдание.

— Потому что он идиот.

Я смотрю на нее, подняв брови.

— Он по ошибке скачал все свои музыкальные файлы на мой телефон. На это ушла целая вечность, а теперь ему лень перекачивать все заново на свой телефон. Так что, если я дома, он все время утаскивает мой телефон. Меня это раздражает.

— Я вчера видела, как он принес его обратно. А теперь, наверное, думает, что я его заложила.

— Да я все равно поняла, что он его брал, — говорит Одри. — Он никогда не кладет вещи на место.

— Но он, наверное, все равно на меня злится.

— Вряд ли.

— А мне так показалось.

— Ты имеешь в виду, когда он сказал «Спасибо за компанию»? — спрашивает Одри, потягивая кофе.

— Ага.

— Да нет, это он просто выпендривался. По крайней мере, мне так показалось. Хотя в последнее время я стала его хуже понимать.

— В каком смысле? — спрашиваю я, понимая, что этот вопрос, очевидно, последний из трех.

— А, да так, ничего особенного, — отвечает Одри, расстраивая меня бессодержательностью ответа. — Просто у него что-то на уме, но я не знаю что.

Одри, явно исчерпав тему, умолкает. Я, ругая себя за то, что растратила все вопросы о Мэтте, отворачиваюсь к окну и смотрю на разгуливающих по стоянке посетителей с тележками и сумками. В этот момент я краем глаза улавливаю с другой стороны, у кадки с пальмой, какое-то движение. Приглядевшись, вижу мужчину в синей рубашке на пуговицах и в джинсах. Он, очевидно, кого-то дожидается, но в тот момент, когда я его замечаю, смотрит почему-то на меня. Окинув меня напоследок взглядом, вполне обычным, впрочем, для скучающего человека, мужчина берет телефон и начинает тыкать пальцем по кнопкам. Решив, что он набирает сообщение жене или своей девушке, задержавшейся в магазине, я уже собираюсь отвернуться, но что-то мне мешает это сделать. Подумав, понимаю, что мое внимание привлекло выражение глаз мужчины — он смотрел на меня бесстрастно, как робот. Так на меня не раз смотрели Кэйси и Мэйсон, да и другие известные мне агенты, к примеру, из службы зачистки.

В этот момент у меня звонит телефон. Это Мэйсон.

— Все в порядке? — спрашивает он.

— Да, а что?

— Да нет, ничего особенного. Карточку взяла?

— Да.

Мэйсон имеет в виду дебетовую карту, на которую он переводит выделяемую мне ежемесячно сумму денег.

— Ладно, хорошо, — говорит Мэйсон. — Развлекайтесь.

9

В течение пяти дней я живу нормальной жизнью, иногда даже забывая, что она во многом выдуманная. В понедельник, заметив меня перед уроком, Мэтт машет рукой в знак приветствия. Во вторник спрашивает, как у меня дела — на виду у всего класса, прямо со своего места у двери, — причиняя невообразимые страдания как минимум трем девочкам, сидящим за партами между им и мной. Каждый день, за исключением среды — в этот день у Одри на час дня назначена какая-то встреча, — мы ходим обедать вместе, в школьную столовую или в город. Хотя другие школьники в коридорах здороваются с ней, похоже, друзей, кроме меня, у Одри нет. Каждый вечер мы пишем друг другу сообщения, и Одри вдобавок читает наш блог.

В четверг вечером она пишет:

«Мне понравился пост о составе толпы в торговом центре».

«Спасибо!»

«Не за что. Твоя знакомая тоже здорово пишет».

«Ее зовут Меган. Она бы тебе наверняка понравилась».

Жизнь явно налаживается и начинает напоминать увлекательный телесериал.

Однако уже в пятницу на безоблачном небе неожиданно появляются легкие облачка.

Утро проходит отлично, но к обеду появляются первые признаки надвигающихся неприятностей. Мы с Одри идем в мексиканский ресторанчик неподалеку от школы. Там мы, как обычно, заказываем блюдо дня: два такос на тортилье, чипсы с соусом сальса и напитки. Как только мы заканчиваем есть, Одри бежит в туалет, и там ее рвет (я это слышу, потому что нам достался столик неподалеку). Однако, вернувшись, она мне об этом не рассказывает.

— Боже, что с тобой? — спрашиваю я, когда она садится. Карие глаза Одри наполнены слезами, а лицо бледное до прозрачности.

— Да все в порядке, — говорит она, делая глоток колы из стакана. — Просто я чуть не описалась.

— Точно все в порядке? — переспрашиваю я. — Просто мне показалось, что тебя…

— Вырвало? — перебивает меня Одри, наклоняясь и переходя на шепот. — Там была еще одна девочка. И ее рвало, просто ужас. Я подумала, у нее булимия или что-нибудь в этом роде.

Я смотрю на дверь туалета, ожидая увидеть выходящую оттуда тощую девочку с круглым, как циферблат часов, лицом и озабоченным выражением. Мне хочется верить новой подруге. Однако принять рассказанную ею историю за чистую монету никак нельзя — хотя она неплохо придумана, даже, можно сказать, хорошо. Однако когда Одри нагнулась, перейдя на шепот, ее выдало дыхание.

От Одри пахло рвотой.

Когда мы возвращаемся в школу, мы встречаем в холле высокого светловолосого парня. Он подходит ближе, не спуская с Одри глаз. В этом нет ничего из ряда вон выходящего, если бы не одно обстоятельство: парень смотрит вовсе не так, как это бывает, когда глазеют на понравившуюся девочку. Я готова поклясться, что он печален. Даже более того — он просто убит горем.

Остановившись около нас, он открывает рот, очевидно, желая что-то сказать. Заглянув в его затравленные глаза, испытываю желание выслушать парня, но Одри быстро хватает меня за руку, оттаскивая в сторону, и прибавляет шаг. Большая перемена в самом разгаре, и в холле полно школьников. Я замечаю, как странно смотрят на нас те, кто наблюдал только что произошедшую немую сцену.

— Что это было? — спрашиваю я тихо, когда мы оказываемся в коридоре, где находятся наши шкафчики.

— Так, бывший парень, — отвечает Одри.

— Ух ты. Классный.

Одри отвечает не сразу.

— Да, был классным, — говорит она после паузы.

Звонок зовет нас на урок, и возможности узнать, что именно она имела в виду, мне не предоставляется.

По дороге домой Одри предлагает вечером сходить в кино. Я воспринимаю предложение как добрый знак, свидетельствующий о том, что странности, проявившиеся днем, прекратились и жизнь снова приходит в норму. Вернувшись домой и бросив рюкзак на пол, я направляюсь в подвал, чтобы поздороваться с Мэйсоном, и он тут же все портит.

— В выходные едем в Канзас-Сити, — бросает он, не отрываясь от работы.

— Знаю, — говорю я. — Ты мне утром уже об этом говорил. У тебя болезнь Альцгеймера, что ли, началась?

Я улыбаюсь, так как шутка кажется мне удачной, но Мэйсон не проявляет признаков веселости. Наоборот, впечатление такое, словно он чем-то расстроен.

— Я сказал, что мы с Кэйси едем туда завтра, и ты едешь с нами.

— Не-е-е-е-ет! — протестую я. — Вы же будете тестировать Вэйда!

Вэйд Циммерман, в прошлом Вэйд Сарджент, вне всякого сомнения, самый противный из всех детей, попавших в автокатастрофу вместе со мной. Он всего на год старше меня, но пытается вести себя как взрослый. Говорит со всеми свысока. Но больше всего бесит меня то, что он не признает нашего общего прошлого. Он ни разу даже не попытался поговорить со мной о проекте. Это ужасно.

— Вэйд — прекрасный молодой человек, — говорит Мэйсон, качая головой и делая какую-то запись в блокноте. В этот момент Кэйси чихает, и от неожиданности я подпрыгиваю, так как даже не заметила до сих пор ее присутствия в комнате.

— Вэйд — зазнайка, — заявляю я, не обращая внимания на сопение Кэйси. — И вы всегда позволяли мне самой решать, еду я с вами на тестирование или нет. Почему на этот раз вы принимаете решение за меня?

— Не знаю, — признается Мэйсон, вздыхая. — Что-то меня беспокоит, но я не могу понять, что именно. Можешь назвать меня параноиком, если хочешь. Но я бы хотел, чтобы в выходные ты была при мне.

Мне отлично известно, что Мэйсон не просто рядовой Апостол, а один из любимчиков Бога, и причина любви начальника к нему как раз в том, что Мэйсон обладает шестым чувством (пугающим и сверхъестественным, на мой взгляд). Поэтому когда Мэйсон говорит, что у него есть какие-то нехорошие предчувствия, мне всегда становится страшно.

— Могу я, по крайней мере, сегодня вечером сходить в кино с Одри? — спрашиваю я.

Тишина.

— Ладно, иди, — наконец произносит Мэйсон, хотя по его хмурой физиономии можно прочесть явное нежелание меня отпускать.

И тем не менее, игнорируя очевидные признаки того, что жизнь выбивается из колеи, я решаю пойти.

Мэйсон утверждает, что собирался поехать за продуктами, поэтому настаивает на том, чтобы подбросить меня к дому Одри, хотя первоначально мы хотели, чтобы она заехала за мной. В машине он снова предупреждает меня о том, чтобы я не сближалась слишком сильно с новой подругой.

— Дэйзи, я не хочу, чтобы ты думала, будто я против того, чтобы у тебя были друзья, — говорит он медленно. — Я лишь хочу напомнить тебе, как много поставлено на карту.

— А я хочу напомнить тебе, что участвую в проекте практически столько же, сколько ты, — парирую я. — У меня все под контролем.

— Я знаю, — говорит Мэйсон. — Просто дело в том, что у тебя нет большого опыта общения с посторонними. Вокруг тебя были в основном участники проекта или агенты. Я не хочу, чтобы ты теряла голову.

— С головой все в порядке, — заверяю его я.

— Это все, о чем я тебя прошу.

Мы останавливаемся у дома Одри, и я на мгновение пугаюсь, заметив, как внимательно Мэйсон смотрит в зеркало заднего вида, но когда испуг проходит, выпрыгиваю из машины. Я машу ему рукой на прощание, но Мэйсон не уезжает — он следит за тем, как я звоню в дверь и жду, пока мне откроют. Из-за двери доносится звук шагов, и на крыльце появляется весело улыбающаяся Одри. Мэйсон наконец уезжает.

— Привет! — говорит Одри. — Ты опоздала!

— Это Мэй… папа виноват, — говорю я, хотя, по правде сказать, это ложь. Я никак не могла решить, что надеть: удобный спортивный свитер, старые джинсы и кеды или что-то менее удобное, но красивое. К примеру, новые джинсы, короткую футболку, открывающую живот, и туфли без каблуков, на случай…

— С нами пойдет Мэтт, — сообщает Одри. — Я подумала, лучше скажу тебе сразу, чтобы тебе не пришлось краснеть…

Одри делает паузу, чтобы посмотреть на мою реакцию.

— В общем, чтобы не пришлось при нем говорить, — добавляет она.

— В каком смысле — краснеть? — спрашиваю я с достоинством.

— Ой, да ладно тебе, — насмешливо возражает Одри. — Я знаю, что он тебе нравится.

— С чего ты взяла?

— Тогда почему ты покраснела?

— Я покраснела?

— Ну да. Хотя не страшно. Мэтт не заметит.

Одри уносится наверх, чтобы сказать Мэтту, что мы ждем его в машине, а потом, спустившись, протискивается мимо меня на улицу. Я иду вслед за ней. Мы усаживаемся впереди, и пока Мэтт не пришел, я решаюсь задать Одри мучающий меня вопрос.

— Почему ты считаешь, что Мэтт меня не заметит? — спрашиваю я шепотом.

Одри непонимающе смотрит на меня.

— Ты так сказала, — напоминаю я. — Что Мэтт не заметит, что я покраснела.

— О боже, Дэйзи, не будь такой чувствительной! — восклицает Одри. — Я не имела в виду, что он не заметит тебя. Просто он, по-моему, последнее время вообще ничего не замечает. Недавно он спросил меня, где его шапка. А она была у него на голове.

— Может, у него в жизни происходит что-то важное, — предполагаю я, надеясь, что Одри объяснит мне, что это может быть.

Одри закатывает глаза.

— У всех у нас в жизни происходит что-то важное, — говорит она.

Мне очень хочется спросить, что происходит в ее жизни, и задать еще тысячу разных вопросов, но в этот момент Мэтт, открыв дверцу, залезает на заднее сиденье.

— Привет, — говорит он, когда я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него. На нем превосходно состаренные джинсы и толстовка в бордовую и серую полоску с капюшоном. Выглядит он, как модель из каталога Levi’s.

— Привет, Мэтт, — говорю я, — красивый свитер у тебя.

— Спасибо, — отвечает он с легкой улыбкой. — Мне твой тоже нравится.

Одри, смущенно посмеиваясь, включает заднюю передачу, и мы выезжаем на улицу.

— Все выглядят круто, — говорит она, — но нам пора ехать, а то пропустим рекламу.

Я поворачиваюсь вперед и, глубоко вздохнув, улыбаюсь собственным мыслям. Посмотрев вниз, на свою скромную поношенную толстовку, даю себе слово в следующий раз надеть что-нибудь более эффектное — пусть даже пуговица на джинсах проткнет мне живот.

Показывают комедию, но я почти не смеюсь — слежу за поведением Мэтта. Он реагирует только на тонкие шутки, а тупые гэги пропускает мимо ушей, хотя вокруг все просто беснуются от хохота. Но когда что-то кажется ему смешным, я, глядя на него, не могу сдержать улыбку. Он начинает смеяться тихо и чем дольше смеется, тем громче становится смех, похожий на шоколадные пирожные, которые печет его мама, — такой же теплый и сочный. Каждый раз, когда Мэтт смеется, мне хочется заключить его в объятия и прижать к себе. Смотреть на него — одно удовольствие.

Одри, наоборот, как-то тяжело и неровно дышит. Такое впечатление, что она больна, и неприятный инцидент за обедом кажется мне подтверждением этой теории.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спрашиваю я шепотом.

— Тсс, — отвечает Одри. — Я смотрю кино.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Мэтта, и вижу, что он смотрит на меня. Его взгляд поражает меня словно молния. Я обольстительно улыбаюсь ему и, откинувшись на спинку, засовываю руку в ведерко с попкорном, который мы с Одри едим наперегонки.

Когда фильм заканчивается, мы идем в фудкорт, так как гигантского, как планета Земля, ведра с попкорном Одри почему-то не хватило. Она отправляется за пончиками, а мы с Мэттом находим свободный столик и садимся, испытывая неловкость и опасаясь смотреть друг на друга. Молчание длится так долго, что я не выдерживаю.

— Тебе нравится мистер Джефферсон? — спрашиваю я.

— Да, он ничего, — отвечает Мэтт. — А тебе?

— Мне тоже нравится.

Пауза.

— Я не рассказывала Одри о том, что ты брал ее телефон, — говорю я, тут же пожалев о выбранной теме. Он, наверное, уже и не помнит, о чем я говорю. Впрочем, тут же выясняется, что я ошиблась.

— Я знаю, — отвечает Мэтт, улыбаясь одними глазами. За соседним столиком кто-то визжит, и Мэтт поворачивается, чтобы посмотреть, что случилось. Я пользуюсь моментом, чтобы полюбоваться его профилем. У него смуглая кожа — летний загар еще не сошел — и очень гладкая. Картину нарушает лишь небольшой шрам на подбородке да крошечная родинка на скуле. Когда Мэтт смотрит в сторону, лицо становится суровым, но, повернувшись ко мне, он снова улыбается, обнажив полоску ровных, белых зубов, таких красивых, что их хочется потрогать. Я заставляю себя отвернуться, чтобы не сказать какую-нибудь глупость вроде «ты прекрасен».

— Спасибо, что ты ей не сказала, — говорит Мэтт, вспомнив об айфоне.

— Не за что, — отвечаю я.

Случайно заглянув под стол, вижу свое колено, подпрыгивающее, как шарик для игры в пинг-понг, а так бывает, только когда я сильно нервничаю.

— Что же Одри так долго ходит, — говорю я. Мэтт пожимает плечами и начинает тихонько постукивать пальцем по столу.

Чем дольше я нахожусь с ним наедине, тем больше волнуюсь. В конце концов, чтобы занять чем-нибудь руки, беру со стола забытую кем-то салфетку и начинаю делать из нее бумажного журавлика. В этот момент возвращается Одри.

Впрочем, всего на секунду.

— А, черт! — говорит она, садясь за столик. — Я же забыла воды налить.

Одри берет с подноса бумажный стаканчик и вертит его в руках. Я замечаю у нее на лбу легкую испарину, хотя в торговом центре прохладно.

— Я принесу, — предлагаю я, быстро вставая. Мне уже кажется, что Мэтт похож на яркое солнце, а я пытаюсь смотреть на него без защитных очков. Он разжег в моей душе такое пламя, что мне необходимо побыть хотя бы минутку наедине с собой, чтобы успокоиться. — Ты ешь пока, — говорю я, обращаясь к Одри. — А с каким вкусом, кстати?

— Обычную газировку, — просит Одри, засовывая в рот пончик.

— Ладно, — говорю я, направляясь к аппарату с газировкой, стоящему на прилавке в пончиковой. Там я, наполнив стаканчик Одри газировкой, получаю долгожданную возможность перевести дух. Постояв немного, я укоризненно качаю головой, поражаясь силе женской натуры, таящейся в моей груди. Ощутив вскоре, что самообладание возвращается, и почувствовав себя на удивление собранной, я опускаю в стакан соломинку и направляюсь обратно.

— А чаевые мне за это полагаются? — спрашиваю я Одри, приближаясь к столику.

— Размечталась! — восклицает она, громко хохоча.

— Ладно, тогда отнесу назад, — говорю я, делая вид, что разворачиваюсь.

— Отдай немедленно мой стакан! — кричит Одри игриво. Ее голос, отразившись от стен, поднимается вверх и отдается под стеклянным куполом громким гулом. Люди, сидящие за столиком, отрываются от поглощения жирной пищи и смотрят на нас. Одна пожилая дама с интересом наблюдает за сценой, которую мы разыгрываем; две девочки за соседним столиком весело смеются.

И в этот момент я вижу ее.

В противоположной стороне зала Нора Фитцджеральд из Фрозен-Хиллс поворачивается вместе со стулом, чтобы посмотреть, что привлекло всеобщее внимание.

Я срываюсь с места, как олень, заметивший охотника. Только завернув за угол, в коридор, разрезающий пополам основную часть торгового комплекса, а затем укрывшись в одном из боковых проходов, ведущих к унылой пожарной лестнице, я понимаю, что так и не отдала Одри стаканчик с газировкой. Убедившись в том, что меня никто не преследует, я сажусь на корточки, прислонившись к стене, и пишу сообщение Одри.

«ПРОСТИТЕ! Я все объясню. Встретимся на углу у „Foot Find“».

Отправляю сообщение и жду. Одри с Мэттом появляются буквально через минуту.

— Могла бы попросить, я бы и так дала тебе водички, Дэйз, — шутит Одри, взяв у меня из рук стаканчик и делая глоток. — Что случилось?

Мэтт стоит напротив, спиной к коридору. Я инстинктивно встаю так, чтобы спрятаться за ним, как за щитом. Он смотрит на меня с удивлением.

— Ты как будто привидение увидела, — замечает Мэтт.

Скорее уж его увидела Нора, думаю я про себя.

— Я заметила девочку из школы, в которой училась раньше, и она… в общем… ненавидит меня, — оправдываюсь я. — Давайте уйдем отсюда?

Мэтт пожимает плечами, а Одри кивает в знак согласия.

Пока мы пробираемся к стоянке возле входа в кинотеатр, я ежеминутно оглядываюсь в поисках Норы, а Мэтт поглядывает на меня с видом человека, понимающего, что ему лгут. Очевидно, ему любопытно, что же произошло на самом деле. Слава богу, у него достаточно такта. Вопросов Мэтт не задает, и я понемногу прихожу в себя.

10

— Это же просто еще одни долгие скучные выходные, — говорит Мэйсон, глядя на меня в зеркало заднего вида. Мы летим в кромешной тьме по шоссе 29.

— Да понятно, — мрачно отвечаю я, — но мы же собирались ехать завтра. И, подожди, что ты подразумеваешь под «долгими скучными выходными»?

— Мне казалось, я говорил, что мы останемся в Канзас-Сити до вечера понедельника, — объясняет Мэйсон. — Чтобы не пришлось проводить тестирование Вэйда второпях. Мы позвонили в школу и предупредили о том, что тебя не будет.

— Нет, не говорил, — бормочу я себе под нос, поворачиваясь к заднему стеклу и наблюдая за тем, как огни Омахи тают вдалеке. Я уже жалею, что рассказала Мэйсону и Кэйси о встрече с Норой, потому что у них появился формальный повод уехать из города сегодня. Теперь же я чувствую себя еще хуже, потому что не увижу Одри и Мэтта в понедельник. — Я вообще не должна была ехать с вами.

— Ты не должна была попадаться людям на глаза, — говорит Кэйси, не отрывая взгляд от экрана. Тон, которым она это сказала, удивляет меня — обычно она не позволяет себе быть такой резкой. К сожалению, она права.

— Да что Нора вообще делает в Омахе? — бормочу я.

— Мы просмотрели ее электронную почту, — объясняет Кэйси. — Она приехала к родственникам. Вся семья соберется в городе в выходные.

— То есть она здесь случайно, — говорю я, качая головой. — И что с ней будет?

— Зависит от нескольких факторов, — говорит Мэйсон, чеша в затылке.

— Каких? — спрашиваю я, испытующе глядя на него.

— От того, видела она тебя или нет. И к каким пришла выводам, если видела, — подумала, что ей показалось, или решила, что ты и вправду жива.

— И что?

— Все зависит от того, как она поступит с информацией.

— Если она напишет об этом в… — начинаю я.

— Если она где-нибудь об этом напишет, — перебивает меня Кэйси, — проект, который длится уже тридцать лет, закончится.

— Но неужели это первый случай? — протестую я.

— Насколько мне известно, раньше это случалось лишь однажды, — говорит Кэйси.

— Дважды, — поправляет ее Мэйсон. — Первый раз в Миссури.

— Я об этом случае и говорю. А где во второй раз?

— Во Флориде.

— А, точно, — говорит Кэйси, снова утыкаясь в экран компьютера.

Меня бесит то, что она говорит так, словно уже участвовала в проекте в то время. Кэйси моложе других агентов. Ее взяли на службу прямо из колледжа, и проект к тому времени уже давно существовал. Поначалу Кэйси получила назначение в центральную лабораторию, но потом начальство решило, что в качестве полевого игрока она будет полезнее. Поэтому, когда Сидни ушла, на ее позицию назначили Кэйси. И тем не менее порой Кэйси говорит так, словно участвовала в проекте со дня запуска.

— С моей точки зрения, наиболее благоприятная модель поведения на данный момент — следить и ждать, — говорит Кэйси. — За Норой следит целая группа. Если она не придаст значения тому, что видела, нам тоже нет смысла делать из этого проблему.

— А если придаст? — спрашиваю я.

— Кто знает, что он сделает в этом случае? — бормочет Мэйсон себе под нос. Кэйси удивленно смотрит на него, и Мэйсон, опомнившись, смягчает тон. — Что бы ни случилось, — говорит он, стараясь, как мне кажется, убедить в этом не нас с Кэйси, а себя самого, — мы с этим разберемся.

— Если Нора начнет меня искать, придется снова переезжать? — спрашиваю я.

— Вероятно, — как всегда искренне, говорит Мэйсон.

И только в этот момент, почувствовав в животе противный холодок, я понимаю, насколько не вымышленной стала моя жизнь. Я хочу остаться в Омахе навсегда. Мне очень нравится Одри, и к Мэтту я испытываю самые настоящие чувства.

Столкнувшись лицом к лицу с потенциальной возможностью смены места жительства, я как никогда хочу осесть на одном месте, остаться там, где мне хорошо.

После часа дня я сажусь за свой старенький компьютер, с нетерпением ожидая, когда же он наконец соизволит загрузиться. Естественно, таскать в школу сверхсовременную шпионскую технику я не могу, поэтому, в отличие от Мэйсона и Кэйси, я пользуюсь тяжелым, как кирпич, и шумным, как взлетающий аэроплан, ноутбуком, которому уже несколько лет.

В небольшом частном отеле, где мы остановились, есть вай-фай, но сигнал слабый. Мой допотопный ноутбук к тому же, даже найдя Интернет, открывает страницы так долго, что впору повеситься. Однако после долгих мучений связь кое-как налаживается, и я, открыв окошко чата, ввожу логин и пароль, который Мэйсон заставляет меня менять каждый месяц. Зайдя в систему поиска, я вбиваю ник, которым пользуется Одри — QueenMcKean, чтобы посмотреть, нет ли ее в списке активных пользователей. Зеленой точки рядом с ее номером нет — Одри в оффлайне.

Тяжело вздохнув, открываю почту. Выбрав пункт «новое письмо», набираю в строке адреса несколько букв, пробуждая к жизни утилиту автозаполнения, дописывающую за меня адрес.

То: almckean@smail.com

Subject: странная ночь.

Привет, Од.

Как тебе такое: пишу из гостиничного номера в Канзас-Сити. Родители собирались сюда на выходные и хотели оставить меня дома, но в последнюю минуту передумали. Посмотрели, наверное, фильм о подростке, устроившем дома вечеринку, как только родители отправились в отпуск, и решили на всякий случай взять меня с собой. Естественно, я не собиралась ничего устраивать.

Еще раз прошу прощения за то, что устроила в торговом центре. Мне показалось, ты по дороге домой была сама не своя. Ты злишься на меня или что? Я попросила вас уйти вместе со мной, но мне казалось, в этом нет ничего ужасного. Хотя, если тебя это задело, я еще раз прошу прощения.

В любом случае спасибо за хороший вечер, и передай Мэтту мою благодарность. Ладно уж, признаюсь, ты была права — он мне немножко нравится. Я сейчас здесь, в номере, за компьютером, и мне не так стыдно говорить об этом. Надеюсь, тебя не стошнит от того, что кто-то находит твоего брата привлекательным. Но ты же первая сказала, что мой папа симпатичный, так что теперь мы квиты.

Дэйзи.

Нажав кнопку «отправить», я слежу за тем, как письмо перемещается из папки «исходящие» в папку «отправленные». Затем, соскочив с кровати, беру из сумки туалетные принадлежности, нахожу пижаму и отправляюсь в ванную готовиться ко сну. Вернувшись, я понимаю, что на дворе глубокая ночь, и лезу в почту, расстраиваюсь тому, что ответа на письмо нет. Были случаи, когда Одри посылала мне письма и позже, а теперь я начинаю думать, что она и вправду за что-то на меня злится.

Забравшись под накрахмаленные до хруста простыни, я от выпитой колы, чрезмерного количества адреналина в крови и общего ощущения путаницы в жизни еще долго не могу уснуть.

Проспав в общей сложности часа три, показавшиеся мне всего лишь парой минут, я просыпаюсь от звонка мобильного телефона. Звук сигнала так меня бесит, что хочется выбросить телефон в окно. Пересилив себя, я перекатываюсь на бок, беру трубку в руки и нажимаю кнопку отбоя, намереваясь спать дальше, но через десять минут кто-то стучит в дверь номера.

— Дэйзи, ты уже встала? — доносится до меня сквозь стену приглушенный голос Мэйсона.

— Да! — рычу я, чувствуя себя абсолютно измученной.

— Не будь такой ворчливой, — говорит Мэйсон.

— Буду! — кричу я.

Мэйсон не отвечает.

Щурясь от бьющих в окна солнечных лучей, я выбираюсь из кровати и отправляюсь в ванную, зацепившись по дороге за шнур зарядки ноутбука. Упав с глухим стуком на грязный ковер, я остаюсь лежать, гадая, какие еще гадости приготовил мне начинающийся день.

В конце концов, собравшись с духом, я все-таки умудряюсь принять душ, после которого мне становится немного лучше, однако вскоре настроение окончательно портится, так как я вспоминаю, куда нам сегодня предстоит отправиться.

Мы идем домой к Вэйду.

С тех пор, когда я в последний раз — также не по своей воле — приезжала в Канзас-Сити, семейство Циммерманов переселилось, очевидно, в еще более просторный дом — и это для трех-то человек, так как район, по которому мы едем, мне незнаком.

По сравнению с тем местом, где живут Одри и Мэтт, обстановка весьма претенциозная. Здесь и там большие дома стоят на значительном расстоянии от улицы. На широких подъездных дорожках играют дети. Разница в том, что здесь все дома новые, похожи друг на друга и, несмотря на усилия хозяев, особой индивидуальностью не отличаются. К примеру, заметив, как почтальон подходит к огромному общему металлическому шкафу для корреспонденции с секциями для каждой семьи, я понимаю, что милых индивидуальных почтовых ящиков у здешних жителей нет. Казалось бы, что здесь ужасного? Однако это обстоятельство почему-то раздражает меня.

Словно прочитав мои мысли, Меган присылает сообщение на телефон.

«Ты где?»

«В КС».

«Ужас!»

«Да. Мэйсон меня заставил».

«Сочувствую тебе, детка. Я знаю, как тебя бесит Вэйд. Держись там, ладно? Я в твою честь напишу сегодня еще один пост. И подарю тебе что-нибудь из своего гардероба. Хорошо?»

«ЧУДЕСНО».

«Целую, люблю».

«И я тебя».

В этот момент мы подъезжаем к жилищу, которое можно описать как увеличенную копию домика Барби, разве что не розовую. Стоящий у дверей «Порше» довершает картину. На номерной табличке красуется аббревиатура «ШКС ПИ».

ШКС… Это Школа Канзас-Сити, что ли?

— Это что, машина Вэйда? — спрашиваю я вслух.

— Да, наверное, — отвечает Мэйсон. — Вон, на стекле пропуск на школьную стоянку.

Да уж, думаю я, наблюдательности Мэйсону не занимать.

Я рычу от негодования.

— Дэйзи, будь умницей, — тихо говорит мне Мэйсон, когда мы подходим к крыльцу, и нажимает кнопку звонка.

— Хорошо, как скажешь.

Вэйд Циммерман — здоровяк с квадратной головой, такой же челюстью и плечами. Ростом выше Мэйсона, кожа гладкая, волосы коротко острижены, зубы белые, по большей части ровные. Нос свернут на сторону. Этот нюанс мог бы добавить ему привлекательности, если бы он не любил рассказывать всем, как он сломал его, упав с механического быка… продержавшись восемь секунд, естественно. Девочки, которым нравятся шовинистически настроенные мерзавцы, или, может быть, даже взрослые женщины, падкие на молодых мальчиков, могли бы найти Вэйда привлекательным, но я к их числу не принадлежу.

Внутренний радар, безошибочно определяющий пошлость, зашкаливает сразу после того, как мы входим в дом. На Вэйде… безрукавка. Я не шучу. Не сексуальный свитер без рукавов, из тех, что продают, к примеру, в «J. Crew», а шерстяная безрукавка, какие носят престарелые политики.

— Рад снова тебя видеть, Дэйзи, — говорит Вэйд, протягивая руку для пожатия. Жест кажется мне таким претенциозным, что я с трудом сдерживаю желание закатить глаза к потолку или ответить с фальшивым британским акцентом.

— Рада тебя видеть, — бормочу я в ответ.

— Как тебе новая школа? — спрашивает он. Ну почему Вэйд постоянно говорит, как будто ему сорок семь?

— Хорошая, — отвечаю я. — А откуда у тебя «Порше»?

— О, тебе она понравилась? — спрашивает Вэйд. — Родители подарили на день рождения. Я на ней езжу на тренировки, — добавляет он, пожимая плечами.

— Прикольная, — говорю я, хотя на самом деле так не думаю. Очень хочется сказать, что он самодовольный нахал, но вместо этого я задаю вопрос о непонятных буквах на номерном знаке.

— А что значит «ПИ»?

Вэйд громко хихикает: «Ха, ха, ха, ха». Смехом это назвать нельзя; я вообще сомневаюсь, что он когда-нибудь смеется от души.

Успокоившись, он объясняет, чем был вызван приступ веселья.

— Это значит «Профессиональный игрок», — говорит Вэйд. — Ребята дали мне такое прозвище за талантливую игру в нападении. Словом, это означает, что меня ценят в команде. Хотя это все не очень серьезно.

Несерьезно?

Вэйд неумело делает вид, будто смущен, но у него это крайне плохо получается. На физиономии не отражается ничего, кроме гордости и самолюбования.

Он предельно самолюбив.

— Круто, — говорю я, снова откровенно лицемеря. Мэйсон попросил меня быть вежливой, и я по мере сил пытаюсь оставаться в рамках приличия.

Поговорив о пустяках, выслушав несколько тупых шуток и, конечно же, очередную историю о том, как скауты специально приходили на матч, чтобы полюбоваться игрой Вэйда, я попадаю в кабинет на первом этаже дома Циммерманов, где у меня появляется возможность выйти в Интернет, пока Мэйсон и Кэйси работают. Войдя в почту, я ищу во «Входящих» ответ от Одри, но его нет. Дав себе слово не расстраиваться, я перехожу на страницу нашего с Меган блога и пишу пост об автомобилях для подростков: какие модели приемлемо дарить детям, а какие покупать им не стоит ни под каким видом. Закончив, я отвечаю на предыдущую рецензию Меган на свежий ролик, получивший наибольшее количество просмотров на YouTube. В тот момент, когда я нажимаю кнопку «опубликовать», Мэйсон кладет руку мне на плечо.

— Ай! — вскрикиваю я, выпрыгивая из кресла от неожиданности. Мэйсон, подняв ладони вверх, отступает.

— Прости, я думал, ты заметила, что я вошел, — говорит он, сдерживая смех.

— Ты ходишь как ниндзя. Как я могла заметить?

Услышав это, Мэйсон разражается хохотом, и я, в свою очередь, понимаю, что не могу смотреть на него строго. Мэйсон редко смеется, и наблюдать это явление мало кому удавалось. Услышать его смех — все равно что присутствовать на комедийном шоу и увидеть, как комик, выйдя на мгновение из роли, радуется особо удачной шутке. Словом, это мало кому известно, но смеется Мэйсон заразительно.

— Я хотел удостовериться, что ты здесь во всем разобралась, — говорит он, указывая рукой на монитор и прочую технику, когда мы оба наконец приходим в себя.

— Да, спасибо, разобралась, — отвечаю я, садясь в кресло.

— Отлично. Я рад. Дело в том, что мы начинаем, и в течение ближайших трех часов перерыва не будет, — объясняет Мэйсон.

— Ну, хорошо, — говорю я.

Мэйсон поворачивается к двери и собирается уходить, но я его останавливаю.

— Подожди, — прошу я.

Он поворачивается и смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Знаешь, — говорю я, — кажется, я привязалась к Омахе.

Сказав это, я испытываю облегчение, как будто таскала на плечах большой груз и сбросила его. Услышав ответ Мэйсона, я радуюсь еще больше.

— Дэйзи, ты адаптивная девушка, и это твое качество очень ценно для проекта, — говорит он. — И если бы ты потеряла способность привязываться к местам и людям, я бы забеспокоился. Честно говоря, мне отрадно это слышать.

— Надеюсь, нам не придется оттуда уезжать.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не случилось.

Я провожаю Мэйсона улыбкой, а когда он уходит, сижу за компьютером Вэйда, размышляя над тем, что он сказал. Приятно, что он испытывает какие-то чувства и относится ко мне как к человеку, но не факт, что от этого будет какая-то польза. Я слышала, что Бог любит Мэйсона, но принимать решения все равно прерогатива Бога.

Если он скажет, что мы должны переехать, Мэйсон ничего не сможет с этим сделать.

Если Бог прикажет переезжать, мы переедем.

11

За обедом взрослые предлагают нам с Вэйдом куда-нибудь сходить вечером. Судя по натянутой улыбке и сжатым до зубовного скрежета челюстям, Вэйду эта мысль нравится еще меньше, чем мне. Когда мистер и миссис Циммерман встают, чтобы убрать со стола опустевшие тарелки и подать десерт, Вэйд, засунув руки под стол, отсылает кому-то текстовое сообщение, а Мэйсон наклоняется ко мне, чтобы пошептаться.

— Я действительно думаю, тебе стоит это сделать, — говорит он.

— Но я собиралась полежать в номере и посмотреть кино, — протестую я и добавляю, осторожно показывая на Вэйда большим пальцем, чтобы он не заметил, если вдруг случайно вскинет голову. — Ты же знаешь, что я думаю о…

— В этом-то все и дело, — объясняет Мэйсон. — Может быть, вам просто нужно получше узнать друг друга. Мне кажется, у тебя должны быть друзья, это важно. А Вэйд, по крайней мере, знает о твоем прошлом. С ним ты можешь поговорить об этом.

Мэйсон многозначительно смотрит на меня, очевидно, желая напомнить, что говорить о проекте с Одри или Мэттом нельзя.

— Да, все бы хорошо, но именно об этом он говорить отказывается, — бормочу я под нос.

— Тебе понравится, — шепчет Мэйсон напоследок и отсаживается подальше, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Миссис Циммерман возвращается к столу с кофейником; за ней, неся пирог, следует мистер Циммерман.

— Кто любит чернику? — спрашивает миссис Циммерман. Это мои любимые ягоды, но сейчас, оказавшись перед необходимостью провести вечер с Вэйдом, а не с Одри и Мэттом в Омахе, как хочется мне, я не могу радоваться даже пирогу с черникой.

Через час я еду на бешеной скорости в одной из тех машин, которые не стоит дарить тинейджерам, слушая на чудовищной громкости какую-то ужасную помесь рэпа и кантри, от всей души жалея о том, что так и не научилась добиваться выгодных для себя условий в переговорах с Мэйсоном. Когда очередная шумная композиция наконец оканчивается, я, пользуясь кратким затишьем, выключаю магнитолу. Вэйд смотрит на меня так, словно я влепила ему пощечину, но включить музыку снова не пытается.

— Так какие у нас планы на вечер? — спрашиваю я.

— Я хотел посидеть с друзьями и своей девушкой на поле. Потом отправимся на вечеринку.

Мне приходится укусить себя за язык, чтобы не рассмеяться — слишком уж просто и легко он переключается от одной жизни к другой. Из него бы вышел отличный Апостол — если бы он, конечно, не стеснялся участия в проекте. Хотя как знать, быть может, он изменил свое отношение к нему. Мы давно не говорили об этом. Нужно попробовать еще раз.

— И как проходит тестирование? — спрашиваю я.

— Да неплохо, — отвечает Вэйд, — знаешь ли…

— Понятно. И на какой стадии вы остановились?

— Завершили исследование физического состояния, — говорит Вэйд.

Судя по тону, он не слишком горит желанием поддерживать этот разговор, но и открытого неприятия я не улавливаю. Решаю взять быка за рога и задать вопрос в лоб:

— Вэйд, а скажи мне, ты помнишь какие-нибудь подробности автобусной катастрофы?

Вэйд резко поворачивается ко мне и не смотрит на дорогу так долго, что я начинаю опасаться, как бы он не разбил свой «Порше». Наконец, придя в себя, он вспоминает о необходимости уделять внимание управлению автомобилем и отворачивается.

— Не помню, — говорит он, прежде чем снова включить музыку. На протяжении всего остатка пути Вэйд старательно меня игнорирует.

Выясняется, что «поле» вовсе не какой-нибудь бар для хипстеров из даунтауна. Слово, что я приняла за название заведения, оказывается, имеет непосредственное отношение к полю, по которому бегают игроки во время матча. Словом, это самый настоящий футбольный стадион под открытым небом.

И это ужасно.

Мы сидим на верхнем ярусе передвижных трибун с девушкой Вэйда по имени Бритни и с его друзьями Нэйтом и Колином. Солнце почти уже скрылось за горизонтом, но мне не холодно, хотя на мне тонкие джинсы и футболка без рукавов.

— Ты не напомнишь еще раз, где вы познакомились с моим парнем? — спрашивает Бритни ревнивым тоном, прихлебывая непонятную бурду из бокала, от которой ее передергивает.

— Ее отец друг моего отца, — быстро отвечает за меня Вэйд. Он смотрит на меня с улыбкой, но в глазах я вижу предупреждение: осторожней с разговорами.

— А, точно, — говорит Бритни, перебрасывая за плечо прядь шелковистых черных волос и попадая мне при этом по лицу.

Колин и Вэйд сидят напротив нас с Бритни, а Нэйт, слишком молчаливый на мой вкус, на четыре ряда ниже и в стороне.

Колин, мускулистый блондин с голубыми глазами, улыбается мне. Он смазлив, но до Мэтта ему далеко. С одной стороны, Колин обычный парень, каких немало в каждом районе, с другой — для типичного юноши он слишком красив. Увидев такого парня, трудно поверить, что он живет в том же городе, что и вы; увидев Мэтта, поражаешься тому, что вы с ним живете на одной планете.

Колин настолько недвусмысленно пытается меня склеить, что мной овладевает легкое отвращение.

— Я еле выбрался сегодня, — сообщает он, стараясь говорить нарочито басовитым голосом. Оглянувшись, я замечаю, что Вэйд и Бритни целуются взасос. Прямо рядом с нами. Я быстро отворачиваюсь. — Но я чертовски рад, что смог приехать, — продолжает Колин, разглядывая меня. — Так приятно с тобой познакомиться.

— Спасибо, — говорю я, отодвигаясь подальше. Чтобы не наблюдать публичное проявление чувств, происходящее по правую руку, я смотрю, как Колин потягивает из бокала алкоголь. Мне не нравится даже, как он пьет.

В конце концов Бритни и Вэйд отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, и я радуюсь тому, что они сделали перерыв: неприятно сидеть в тишине, прислушиваясь к чмоканью и слюнявым поцелуям. Кроме того, мне скучно.

Я смотрю на красную жидкость в моем бокале. Мэйсон сказал бы, что, судя по виду, она способна вышибить мозги любому, но, кажется, общество Вэйда и его друзей для меня опасней выпивки. И между прочим, прийти сюда меня заставил именно Мэйсон. Пожав плечами, я одним глотком осушаю бокал.

— Еще налить? — спрашивает Бритни, которая, видимо, стала уважать меня несколько больше. Она берет термос и встряхивает его.

— Конечно, — говорю я. — Наливай.

Бог знает, сколько времени спустя я, проснувшись, обнаруживаю себя лежащей на вонючем ковре в полутемной комнате, освещенной лишь одним красным светильником. Откуда-то доносится музыка, до предела наполненная чудовищными басами. Где я, совершенно непонятно, но в первые несколько минут после пробуждения меня это даже не интересует. Все, кроме собственного самочувствия, отходит на второй план. А чувствую я себя плохо.

Вернее, отвратительно.

Я потею и мерзну одновременно. Если бы я могла пошевелиться, чем-нибудь накрылась бы. Голову хочется отрубить, так она болит. Еще лучше — свернуться в клубок и умереть, если, конечно, я еще не умерла. Чтобы проверить это, щипаю себя за руку.

Постепенно, кусками, ко мне возвращается память.

Вспоминаю, как бегала по футбольному полю за Бритни.

Поспорив с Колином, пила пиво из бочки с краном, стоя на голове.

Пела под караоке с Колином «Без кислорода» Джордин Спаркс…

Зажала в углу на танцполе Вэйда и пыталась силой заставить его рассказать, почему он не хочет говорить о проекте.

«Да какого черта»? — вопила я. Вспомнив, как он вытирал лицо, когда я его наконец выпустила, с ужасом понимаю, что, видимо, брызгала слюной во время разговора.

Не выдержав позора, начинаю стонать, лежа на чужом полу. Облизав губы, понимаю, что они пересохли и потрескались. Во рту остается привкус алкоголя с сахаром — и еще чего-то. Возможно, я ела хот-дог. Где-то рядом куча блевотины, но я даже не пытаюсь отодвинуться или хотя бы посмотреть, где находится источник вони. Неожиданно басы усиливаются — кто-то, похоже, открыл дверь в комнату.

— Мне кажется, это здесь, — произносит мужской голос. — Подожди-ка.

Парень вошел в комнату — слышно, как он шаркает ногами по ковру, пытаясь что-то найти в полутьме. Я стараюсь не дышать, потому что не знаю, можно ли здесь находиться или нет. Он подходит совсем близко, и я, вытянув пальцы правой руки, касаюсь подошвы его ботинка. Заметив меня, парень испуганно вскрикивает.

— Черт! Ты меня напугала!

— Прости, — бормочу я, шевеля сухими губами.

— Что ты здесь делаешь?

— Отдыхаю.

— И давно ты тут отдыхаешь?

Я пожимаю плечами.

— Э… ну, ладно. Лежи, раз нравится, — говорит парень, пятясь к двери. — Или, может, кому-нибудь позвонить?

— Нет, спасибо, я уже позвонила своей подруге Одри, — отвечаю я.

Разве я ей звонила? Что-то не помню, чтобы я с ней говорила.

— А, отлично, — говорит парень, осторожно отступая, чтобы не задеть мое распростертое тело. — Я попрошу швейцара проводить твою подругу. Скажу ему, где тебя искать.

Я больше ничего не говорю, потому что снова проваливаюсь в сон.

Через три минуты или три часа я просыпаюсь, чувствуя, что меня кто-то трясет. Мне хочется протестовать: свернуться в клубок и ударить ногой того, кто нарушает мое забытье, но я даже сказать ничего не могу — губы не слушаются. Тело превратилось в неподвижную колоду. Кто-то, я не вижу кто, не говоря ни слова, поднимает меня, выносит на улицу, кладет в машину и куда-то увозит.

12

— Дэйзи? Ты спишь? — кричит Мэйсон из другого конца фуд-корта в торговом комплексе. Он сидит за столиком с Кэйси и Норой Фитцджеральд. Все трое смотрят на меня. Мэйсон пару раз ударяет по столу костяшками пальцев, как будто передает мне зашифрованное послание. Стукнув в третий раз, он замирает в ожидании, глядя на меня, как будто я должна знать, что он хочет мне сообщить.

— Дэйзи? — снова зовет меня он.

Я в замешательстве смотрю через стол. Напротив меня сидит Мэтт.

— Ответь же ему, — говорит он.

Почувствовав на плече чью-то крепкую руку, я просыпаюсь.

Открыв глаза, я наблюдаю дивное зрелище: рядом на боку, лицом ко мне, лежит Мэтт, и это не сон. Увидев его, я перестаю дышать.

— Ответь отцу, — беззвучно шепчет он. Я непонимающе хмурюсь.

— Ответь, или он захочет войти, — объясняет Мэтт. Поняв наконец, что он хочет сказать, я пытаюсь ответить Мэйсону, но не могу произнести ни слова. Пытаясь прочистить горло кашлем, я вспоминаю мистера Джефферсона. Интересно, он кашляет, потому что пьет? Понемногу голос возвращается ко мне.

— Я не сплю! — морщась от головной боли, кричу я.

Смотрю в темные глаза Мэтта. Он смотрит на меня. Если бы говорить было не так долго, я бы спросила его, что он здесь делает.

— Хорошо! — кричит Мэйсон за стеной. — Мы с Кэйси пойдем есть омлет в ресторан отеля, а потом поедем к Циммерманам. Нам нужно успеть к восьми. Ты едешь с нами?

На мгновение мне приходит в голову, что Мэтту, возможно, показалось странным, что Мэйсон назвал мою «мать» Кэйси, а не мамой. Однако Мэтт, похоже, не придал этому значения. В этот момент в желудке начинает так страшно бурчать, что желание раздумывать на эту тему пропадает само собой.

— Спроси, можно ли тебе остаться в номере, — шепчет Мэтт.

Я киваю.

Опасаясь дышать на него и понимая, что от меня пахнет перегаром, я отворачиваюсь.

— Ты не против, если я сегодня побуду в номере? — спрашиваю я у стены. Ответа с той стороны приходится ждать довольно долго. — Я бы хотела почитать кое-что к уроку литературы, — добавляю я, стараясь говорить как ни в чем не бывало, хотя в душе, конечно же, ужасно волнуюсь. Мэйсон снова медлит с ответом, как будто то, что я сказала, требует детального обдумывания.

— Ладно, оставайся в гостинице, — наконец говорит он.

— Хорошо! — кричу я. — Спасибо.

Желудок снова дает о себе знать, и я подтягиваю ноги к груди, чтобы стало легче.

— Тебя опять тошнит? — шепотом спрашивает Мэтт.

— Не знаю, — шепчу я в ответ.

— Мы вернемся в семь, — говорит Мэйсон сквозь стену. — Поужинаем вместе.

От всей души желая, чтобы Мэйсон прекратил разговоры о еде, я, собрав остаток сил, отвечаю ему спокойным, ровным голосом:

— Ладно, договорились.

Прекратившиеся было рвотные позывы возобновляются с новой силой.

— Пойдешь в ванную? — спрашивает Мэтт тихо.

— Нет, не хочу двигаться.

Мэтт смотрит на меня с легкой улыбкой и убирает со лба прилипшую прядь волос.

— Тогда не ходи, — говорит он.

Вскрикнув во сне от испуга, я широко распахиваю глаза и лежу, прислушиваясь к бешеному сердцебиению. Мэтт все еще со мной: лежит на спине и глядит в потолок. Заметив, что я проснулась, оборачивается и обеспокоенно смотрит на меня.

— Кошмар приснился?

— Не знаю, — честно признаюсь я, так как то, что я видела во сне, успело спрятаться в глубины подсознания и в памяти не сохранилось. Даже не шевелясь, я понимаю, что сон пошел мне на пользу, и силы понемногу восстанавливаются. Я делаю глубокий вдох, выдыхаю и смачиваю губы языком. — Значит… ночью я тебе звонила?

Мэтт перекатывается на бок и, ухмыляясь, смотрит на меня.

— Да. Ты была пьяна и отправила мне сообщение.

— И что же там было написано? — смущенно спрашиваю я.

— Что-то вроде «спаси меня от этих пошляков», — объясняет Мэтт, и в его глазах я читаю едва различимые нотки раздражения. Или ревности?

— А дальше?

— Получив сообщение, я позвонил тебе, и ты сказала, что гуляешь с каким-то геем по имени Вэйд и…

— Я сказала, что Вэйд гомосексуалист? — переспрашиваю я.

— Не совсем так. Но ты все время повторяла, что ему нужно начать говорить обо всем открыто, — отвечает Мэтт.

— Думаю, я имела в виду что-то другое, — говорю я, тихо смеясь. — Хотя неважно. Продолжай.

— Да. А потом ты начала сбивчиво объяснять, где тебя искать, — говорит Мэтт. — Сказала, что ты в сортире с лосем.

— Это что еще за чертовщина? — спрашиваю я смущенно, ругая себя за то, что несла чушь, и, конечно же, за то, что так сильно напилась. Это совершенно не в моих правилах.

— Я тоже долго размышлял над этим вопросом, — объясняет Мэтт, — а потом пришел к выводу, что ты в Спектор-Холле. Там перед зданием на газоне стоит здоровенная статуя северного оленя, вся в огоньках. Его легко спутать с лосем.

— Сейчас сентябрь, — говорю я.

— Да, конечно, — соглашается Мэтт. — Но по этому лосю я и определил, где ты.

— Прости меня, пожалуйста.

— Не стоит, это было по-своему забавно, — говорит Мэтт. — Я вообразил себя участником телешоу… Знаешь, бывают такие передачи, в которых нужно делать нереальные вещи, и на все дается три часа. И, если уложиться в срок, выиграешь миллион долларов.

— И ты выиграл? — спрашиваю я.

— Нет, — признается Мэтт. — Но я опоздал всего на пятнадцать минут.

— Могу себе представить, какими мерзостями я занималась, пока ты ехал из Омахи.

— Нет, все было нормально, — возражает Мэтт. — Я пару раз звонил тебе из машины. Ты по большей части находилась в красной комнате и только иногда ходила в ванную блевать.

Я молчу, испытывая, с одной стороны, ужасное смущение, а с другой, радость от того, что Мэтт обо мне позаботился.

— Это счастье, что родители сняли для тебя отдельный номер, — добавляет Мэтт.

— Да уж, — соглашаюсь я, снова испытывая слабость.

— Иначе тебя бы неминуемо застукали, — продолжает он. — Вообще, это было ужасно глупо: напиться с незнакомыми парнями, в незнакомом городе. Да с тобой неизвестно что…

— Да, ты прав, — тихо соглашаюсь я.

— Или даже, черт возьми…

— Да, ты прав! — повторяю я, на этот раз гораздо громче. — Перестань уже!

Мэтт удивленно смотрит на меня, и мы оба смеемся. Успокоившись, мы долго смотрим друг на друга.

— Спасибо тебе, — говорю я.

— Да не за что, — отвечает Мэтт. — Но вот за что тебе действительно стоит меня поблагодарить, так это за то, что я отмыл от твоих волос блевотину.

Я испуганно смотрю на него и прячусь под простыню с головой. Мэтт, хохоча, легонько тычет меня кулаком в плечо.

— Я хочу заказать еду в номер, — говорит он. — Что ты будешь?

— Чизбургер, — быстро отвечаю я.

Сквозь простыню я слышу, как Мэтт звонит в службу доставки и просит прислать в номер два чизбургера с картошкой и два стакана колы.

— Ты заказал мне обычную, а не диетическую, — замечаю я, когда он вешает трубку.

— И что? — спрашивает он. — Я знаю, что ты пьешь обычную.

— Откуда?

— Ты заказывала ее, когда мы ходили в кино.

Я испытываю волнение от осознания того, что Мэтт наблюдал за мной. Он сдергивает простыни с моего лица.

— Ты бы пока в душ сходила, — предлагает Мэтт. — Тебе сразу лучше станет.

Его лицо находится на расстоянии нескольких сантиметров от моего, отчего волнение усиливается еще больше. Мы смотрим друг другу в глаза до тех пор, пока горничная, пришедшая убирать номер, не начинает стучать в дверь. Испугавшись резкого звука, я вздрагиваю и спускаюсь с небес на землю. Поднявшись, я нетвердой походкой иду к двери, чтобы сказать ей, что мне ничего не нужно. Затем перемещаюсь в душ и моюсь, продолжая все это время испытывать волнение. Несмотря на то что я проснулась в ужасном состоянии, день начался удачно. Мне не только удалось без последствий пережить вчерашний вечер с Вэйдом, но еще и Мэтт приехал, чтобы забрать меня, и сейчас он здесь, со мной.

Трудно отрицать, что он мне ужасно нравится. А тот факт, что вчера ночью он примчался спасать меня, и то, что он запомнил, что я пила в кинотеатре, недвусмысленно свидетельствует о том, что и я ему небезразлична.

К часу дня я вымыта, накормлена и практически полностью пришла в себя. Мэтт включает DVD-плеер, и мы садимся на пол, прислонившись к спинке кровати, чтобы посмотреть фильм. Я прижимаю к груди подушку и честно стараюсь уделять внимание происходящему на экране в течение первых пяти, затем десяти, а потом и пятнадцати минут. Но что-то терзает меня.

— А почему Одри мне не перезвонила? — спрашиваю я, не отрывая глаз от экрана.

— Тсс, — шипит Мэтт, махая рукой.

Я выдерживаю еще пять минут, размышляя над тем, как и каким образом могла до такой степени испортить отношения с Одри. Но как ни стараюсь, не могу понять, что могло произойти.

— Серьезно, Мэтт, она что, злится на меня?

— Нет, — отвечает он, не глядя на меня.

— А откуда ты знаешь?

— Просто знаю, и все.

Я снова пытаюсь сконцентрироваться на действии, но вскоре мысленно переношусь в вечер пятницы и углубляюсь в воспоминания о том, что произошло в торговом центре. Это было всего пару дней назад, а впечатление такое, будто с тех пор прошла целая вечность. Перед глазами всплывает отсутствующее лицо Одри по дороге домой. Если она не злится на меня, то в чем может быть дело?

Затем я вспоминаю наш с ней утренний поход в мексиканский ресторан и то, как ее стошнило после такое. Она солгала мне, но зачем? Вернувшись из туалета, Одри тяжело дышала. Когда мы сидели в фуд-корте, ее долго не было. Потом она вернулась, и ее лоб был покрыт испариной.

— С Одри что-то не так, верно? — спрашиваю я. Мэтт резко поворачивается в мою сторону.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, хотя, судя по тону, он не задает вопрос, а, скорее, пытается защититься. Резкость его тона говорит о том, что я попала в точку.

— Иногда она тяжело дышит и быстро устает. В пятницу, после кино, у нее был болезненный вид… — говорю я, начав фразу громко и закончив совсем тихо.

Когда говоришь такие вещи вслух, они звучат глупо. А Мэтт смотрит на меня так, словно я только что переехала его собаку.

— Да что с ней? — спрашиваю я, старясь говорить как можно мягче. Не задумываясь над тем, что я делаю, протягиваю руку и касаюсь его руки кончиками пальцев. Поразившись своей наглости, я тем не менее руку не убираю. Мэтт отворачивается, но его рука остается на месте.

— Я не должен тебе об этом рассказывать, — говорит он безжизненным голосом.

— О чем рассказывать? — спрашиваю я раздраженно. — Это так неприятно, когда начинаются какие-то секреты. Я…

И в этот момент Мэтт выкладывает правду.

— У Одри рак.

13

В три часа, оставив под дверью записку для Мэйсона, мы с Мэттом находимся на полпути к Омахе.

Преодолевая милю за милей, мы молчим, но это не то неловкое молчание, которое заставляет людей испытывать неудобство, мучительно размышляя, что бы такое сказать. Не знаю уж, как и когда это случилось, но в какой-то момент между пробуждением с Мэттом в одной постели и незапланированной поездкой в Омаху нервное напряжение, которое я испытывала, оказываясь с ним наедине, ослабло. Оно не исчезло совсем, сменившись непринужденным общением, как с Одри или Меган, но теперь, когда мы разговариваем, я уже не испытываю былого напряжения. Когда мы молчим, я тоже не испытываю страданий. Хотя эмоции, как и прежде, теснят грудь, колено не дергается и дыхание не сбивается. Голову переполняют мрачные мысли, но присутствие Мэтта не дает мне погрузиться в депрессию. Покрытие на отрезке дороги, по которому мы сейчас едем, сделано из какого-то странного материала: шины, соприкасаясь с ним, издают звук, который можно услышать, если быстро расстегнуть или застегнуть «молнию», повторяющийся снова и снова. Необычный ритм убаюкивает меня, погружая в водоворот собственных мыслей. Я как будто нахожусь под водой и могу слышать внутренний диалог, который веду сама с собой.

Одри умирает.

Она действительно умирает.

Я сбежала, не позвонив Мэйсону.

Я хочу помочь Одри.

Но я ничего не могу сделать.

Да, теперь все встало на свои места. Ее тошнит. Мама разрешает ей делать все, что та хочет. Ребята в школе провожают ее грустными взглядами.

Неужели болезнь неизлечима?

Да, так оно и есть. Это можно прочесть по лицу Мэтта.

У меня будут неприятности.

Но мои неприятности ничто по сравнению с тем, что выпало на долю Одри.

У меня раньше никогда не было неприятностей.

Перестань вести себя как ребенок.

Одри УМИРАЕТ!

Да, но…

Да уж. У меня к смерти, мягко говоря, отношение не такое, как у других.

В голову приходит неожиданная мысль: я хочу рассказать Мэтту о «Воскрешении».

Подумав об этом, я вздрагиваю от ужаса и вскрикиваю, но из-за шума машины Мэтт меня, слава богу, не слышит. Никогда в жизни мне даже в голову не приходило посвятить кого-то в детали проекта, хотя технически в этом нет ничего сложного: достаточно открыть рот и рассказать все Мэтту прямо сейчас. Я могла бы сказать ему, что не являюсь обычным человеком в привычном понимании и отношение к смерти у меня другое. Участвовать в проекте, цель которого доказать, что смерть не является непредсказуемым и неизбежным событием, все равно что всю жизнь носить защитный костюм. Он придает мне уверенность, которой не могут похвастаться другие. К примеру, когда я была младше, я пошла учиться плавать, но барахтаться у бортика с другими детьми не стала, так как не боялась утонуть. Конечно, тонуть мне не хотелось — кроме того, я знала, как это бывает, но и такой фатальности, как для других, в этой потенциальной возможности не было.

Одно дело — не иметь желания умереть, другое — быть парализованным страхом перед лицом смерти.

Я могла бы рассказать Мэтту, какие противоречивые чувства испытываю в душе, как мне не хочется верить, что моя единственная подруга, не участвующая в проекте, больна раком. Инстинкт подсказывает мне, что нужно попытаться ее спасти, но будущее этой идеи ясно заранее: даже если Мэйсон согласится воскресить кого-то из посторонних, состав не действует на взрослых, людей, получивших пулевые ранения, и пациентов, умерших от рака. Но может быть…

Мысль о возможности поделиться тайной, к которой я причастна, так волнует меня, что в желудке возникает тупая боль и во рту становится сухо, пока я мысленно подбираю подходящие слова, которые позволили бы мне объяснить Мэтту, в чем дело. Мы с ним одни в машине, вокруг нас на много миль ни души. Он мне нравится, и надеюсь, я нравлюсь ему. Что мне мешает это сделать? Чувствуя, как сердце бьется все быстрее и быстрее, я уже вполне серьезно собираюсь…

Как вдруг — бах!

Понятно, что это простое совпадение, но именно когда я уже раскрыла рот, чтобы начать говорить, шумное покрытие, по которому мы все это время ехали, неожиданно сменяется гладким, свежим асфальтом, и в наступившей тишине я снова явственно слышу голос разума. Он подсказывает мне, что рассказать об участии в проекте не только предательство, но и глупость. Я едва знаю Мэтта; как я могу доверить ему такую важную информацию?

Мне стыдно от одной только мысли, что я хотела это сделать.

Чтобы вновь не погружаться в эти мысли, решаю заговорить с Мэттом.

— Скажи мне, как это случилось, — прошу я. — Как Одри узнала, что у нее рак?

Мэтт не отвечает, наверное, целую минуту.

— Ты точно хочешь знать подробности? — наконец спрашивает он.

— Точно.

— Хорошо, — говорит он.

Я слежу за тем, как он большим пальцем убирает челку, закрывающую лицо, и уменьшает уровень громкости до едва слышного писка, прежде чем начать рассказ.

— Два года назад мы с родителями поехали на озеро Фримонт на выходные. Там мы ели острые такос, и у Одри заболел живот. Потом ее вырвало, она едва стояла на ногах, и папа с мамой испугались. Они подумали, что у нее сильное пищевое отравление или что-нибудь в этом роде.

Отец немедленно отвез ее в больницу, и после осмотра у врача оказалось, что к такос это никакого отношения не имеет. Доктор решил, что у нее либо аппендицит, либо язва, и сказал, что Одри нужна немедленная операция.

Глядя на Мэтта, я вижу, как ходят желваки на его скулах. Он не плачет, рассказывая мне печальную историю, но глаза полны боли, которую ничем не излечить. Наклонившись к нему, я касаюсь его руки, чтобы ободрить. Он продолжает рассказ.

— В день операции мы с мамой поехали в больницу, где уже дежурил отец. Когда операция была окончена, доктор позвал родителей к себе в кабинет. Я сидел в приемной, дожидаясь их. Когда они вышли из кабинета, мать горько плакала и никак не могла остановиться. Это было…

Голос Мэтта дрожит, и он вынужден сделать паузу, чтобы справиться с ним.

— Отец рассказал, что в желудке и печени Одри во время операции обнаружили опухоли, — заканчивает он.

— Боже мой, — бормочу я, прикрывая рот рукой.

— Да, — говорит Мэтт, — это было страшно.

Я ничего не говорю, и Мэтт продолжает:

— После операции Одри провела в больнице пять или шесть дней. Первые три дня она была подключена к аппарату искусственного дыхания. Странно, но когда она пришла в себя, она никак не могла понять, где находится и как туда попала.

— Как и я прошлым вечером, — пытаюсь пошутить я, тут же пожалев об этом. Мэтт невесело смеется.

— Да уж, — соглашается он. — В общем, она все время засыпала, а когда просыпалась, у нее снова пропадала память. Нам пришлось рассказывать ей эту историю снова и снова. В конце концов она запомнила. Проснувшись в очередной раз, она уже не нуждалась в напоминаниях и только плакала. Это было ужасно.

— Я даже не могу себе это представить, — говорю я, чувствуя, что слова прозвучали неубедительно.

— Наконец ей стало чуть лучше, и ее выписали из больницы. Мы поехали домой, и родители стали водить ее по докторам. Каждый предлагал что-то свое, — говорит Мэтт, горестно хмыкая.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Да, эти врачи… — говорит Мэтт грустно. — У них нет конкретных решений. Их рекомендации — всего лишь личное мнение. И некоторые из них никуда не годятся.

Я вспоминаю единственного врача, известного мне: Мэйсона. У него есть медицинское образование, но ординатура у него была не такая, как у других — он работал в составе секретной группы под прикрытием Комиссии по контролю за лекарственными препаратами и пищевыми добавками. Решив, что думать о Мэйсоне сейчас не время, я решаю спросить, использовался ли единственный мне способ победить рак.

— А химиотерапию делали?

— Нет. Вероятно, в таких случаях, как у Одри, она не помогает, — говорит Мэтт.

— Ее лечение основывается на применении какого-то экспериментального лекарства. Ей дают таблетки и следят за состоянием. Это чушь собачья.

Вспоминаю решение, принятое относительно Норы. Такая же полумера, если разобраться.

— Неужели ничего больше нельзя сделать? — спрашиваю я, расстроившись при мысли о том, что Одри лечат плохие врачи. — А хирургическое вмешательство не поможет?

— Я так понимаю, в печени обнаружено так много мелких очагов рака, что вырезать их невозможно, — тихо говорит Мэтт.

— А трансплантацию печени не предлагали сделать?

Мэтт смотрит на меня с грустной улыбкой.

— Никто не пересадит здоровую печень пациенту, больному раком.

Поняв, что задаю дурацкие детские вопросы, я умолкаю и радуюсь тому, что Мэтт снова смотрит на дорогу.

— Как долго, по мнению врачей, она проживет? — спрашиваю я.

— Три года, — говорит Мэтт. — Прошло уже два с половиной. В течение какого-то времени она чувствовала себя хорошо, а теперь ее мучают боли. Время от времени Одри приходится ложиться в больницу.

— Сейчас она тоже там? — спрашиваю я шепотом.

— Уже нет, — говорит Мэтт. — Но именно поэтому она не могла тебе перезвонить. После того как мы в пятницу сходили в кино, она почувствовала себя плохо. Родители испугались и положили ее на обследование. Врачи сделали анализы и отправили ее домой, как обычно. Однако на этот раз ей прописали обезболивающее, и она выключилась на все выходные. Почти все время спала.

Я смотрю в окно, наблюдая за тем, как километровые столбики сначала приближаются, а потом, пролетев мимо, исчезают вдали. Пейзаж за окном усиливает ощущение грусти, раздражения и бессилия, царящих в душе. Я снова думаю о проекте и о том, что «Воскрешение» не действует на тех, кто болен раком.

Когда мне было семь лет, я получила в подарок от Мэйсона кролика. В то время мне было грустно, так как я лежала дома, после того как упала с дерева и сломала руку. Я назвала крольчиху Джинджер и хорошо о ней заботилась. Она жила в спальне, и я регулярно чистила ее клетку, а днем выпускала на пол, чтобы она побегала по дому, а иногда даже по заднему двору, огороженному забором. Я, конечно, не умею говорить на языке кроликов, но думаю, она была счастлива.

А потом оказалось, что Джинджер больна раком.

Сначала это была совсем маленькая опухоль, но со временем она так разрослась, что лапки крольчихи едва касались пола клетки. Рак пожирал ее изнутри. Она едва передвигалась и была похожа на покрытый мехом воздушный шар. Даже лап почти не было видно. Это было бы забавно, если бы не было так грустно. А потом Джинджер умерла.

Я умоляла Мэйсона спасти ее.

— Дай ей «Воскрешение», — говорила я, уткнувшись лицом в подушку и рыдая. Смотреть на мертвую крольчиху, лежащую на полу клетки, было невыносимо. Мэйсон сел рядом и начал гладить меня по голове.

— Не плачь, — тихо сказал он. — Я понимаю, ты расстроена. Ты любила Джинджер. Но, к сожалению, я не могу помочь, Дэйзи.

— Почему? — спросила я, всхлипывая.

— Потому что «Воскрешение» разработано не для кроликов.

— Откуда ты знаешь? Ты разве пробовал? — кричала я. Мэйсон погладил меня по спутанным волосам и вздохнул.

— Дэйзи, — сказал он, — у кролика был рак. Ты знаешь, что это такое?

— Да!

— Мы знаем, что действие «Воскрешения» ограничено, — продолжал Мэйсон будничным голосом, словно зачитывая доклад перед начальством, а не утешая приемную дочь.

— И что это значит? — спросила я, продолжая лежать, уткнувшись носом в подушку.

— Значит, что состав действует не на все тела.

— Только на тела людей? — спросила я.

— Нет, на крыс тоже, но дело не в этом, — объяснил Мэйсон. — Состав воздействует только на тела, бывшие здоровыми на момент смерти. На людей или животных, погибших внезапно и не от смертельного заболевания.

— А какие бывают смертельные заболевания? — спросила я, оторвав лицо от подушки и глядя на Мэйсона снизу вверх. Любопытство взяло верх над грустью, и я даже плакать перестала. Мэйсон на какое-то время задумался, очевидно, решая, какими словами легче объяснить суть семилетнему ребенку.

— Смертельное заболевание — это тяжелая болезнь, которая…

— Как насморк?

— Тише, дай мне закончить, — сказал Мэйсон, гладя меня по руке. — Да, как насморк, но намного хуже. Обычно ими не заражаются от других, и вылечить их при помощи лекарств не получается.

— А у меня будет такое заболевание? — спросила я, сев на постели. — Я не хочу опять умирать! Это больно!

— Нет, — сказал Мэйсон с уверенностью. — У тебя не будет смертельного заболевания, и ты не умрешь снова. Но, Дэйзи, послушай. У Джинджер был рак. Это смертельное заболевание. Неизлечимое, то есть сделать с ним ничего нельзя. Понимаешь?

Я посмотрела на стоящую у двери клетку и на безжизненное тело кролика, но возражать Мэйсону больше не стала.

— У Джинджер была хорошая жизнь, Дэйзи. Тебе должно быть легче от этой мысли.

— Нет, не легче, — честно призналась я.

Мэйсон слегка улыбнулся.

— Значит, со временем станет лучше, — сказал он, взяв клетку с мертвым кроликом и выходя из комнаты.

Проехав еще тридцать миль, мы с Мэттом останавливаемся на бензоколонке. Мэтт заправляет машину и, расплатившись за бензин, отправляется в магазин, чтобы купить еды. Я вижу через окно, как он ходит между полками в поисках чего-нибудь вкусного. Взяв в руку упаковку лакричных конфет, он демонстрирует ее мне, и я качаю головой, показывая, что предпочла бы что-нибудь другое. Тогда он берет шоколадку, но я корчу гримасу, и Мэтт кладет ее на место.

В конце концов он берет с полки пакет чипсов. Я поднимаю вверх большие пальцы обеих рук и медленно произношу слово «кола». Он внимательно смотрит на мои губы, потом поднимает глаза и, встретившись со мной взглядом, смеется. Я тоже смеюсь. Похоже, мы оба рады возможности расслабиться, занявшись чем-то незначительным, вроде выбора между чипсами и шоколадом, чтобы забыть на время о страшном несчастье, постигшем Одри.

Мы едем без остановок почти пять часов. Я открываю пакет с чипсами, и в этот момент мой телефон начинает звонить. Хотя я уверена, что Мэйсон пока не закончил тестирование Вэйда и будет работать с ним еще пару часов, я точно знаю, что звонит он, чтобы узнать, как у меня дела. Разговаривать с ним я не готова. Лгать по поводу того, где я нахожусь, не хочется, а если рассказать правду, он будет пытаться заставить меня вернуться.

— Стоит рассказать родителям, где ты, — говорит Мэтт, догадавшись, о чем я думаю.

— Они и так потом узнают. Я оставила записку.

— Да, но нужно сказать им, что все в порядке. Родители волнуются.

— Да, серьезно? — спрашиваю я. — А ты что сказал родителям, когда уехал?

Мэтт смотрит на меня, потом снова переводит взгляд на дорогу.

— Сказал, что еду к тебе, — отвечает он буднично. — Они мне доверяют.

— Повезло тебе, — говорю я, слушая, как Мэтт тихонько смеется. — И что же ты им сказал? «Мам, пап, я знаю, Одри плохо себя чувствует, но я должен поехать спасать пьяную Дэйзи, попавшую в идиотскую ситуацию»?

— Да, примерно так я и сказал, — соглашается Мэтт. Он снова улыбается во весь рот, и, зная теперь, что происходит с Одри и как грустно должно быть сейчас Мэтту, я понимаю, что эта улыбка — настоящее сокровище.

— Нет, ну все же, что ты им сказал? — спрашиваю я, любуясь его профилем. Золотистые лучи заката подчеркивают линии лица, а все вокруг постепенно растворяется в дымке подступающих сумерек. Кажется, будто я смотрю на его портрет, обработанный в графическом редакторе при помощи фильтра, позволяющего делать из современных фотографий старинные. Мне нравятся его густые черные ресницы и ровная античная линия носа. Я специально засунула левую руку под себя и сижу на ней, чтобы сдержать желание дотронуться до шрама на его идеальном подбородке.

— Сказал, что ты из маленького городка и потерялась, попав в большой город, — говорит Мэтт, вырывая меня из плена фантазии. — Объяснил, что ты испугана и нуждаешься в моей помощи.

— И все.

— Все.

— И они не рассердились из-за того, что ты не хочешь остаться дома и посидеть с Одри? — спрашиваю я.

— Нет, они все понимают, — отвечает Мэтт серьезным тоном. — Если бы я остался, то просто сидел бы и смотрел на нее, а ей это не нравится. Она сказала всем, что хочет побыть одна.

— Странно, что она не рассказала мне об этом, — говорю я. — Это не какая-нибудь ерунда, и не поделиться таким секретом с другом…

Говоря это, я понимаю, какая ирония сокрыта в моих словах, хотя, конечно, Мэтту трудно ее понять.

Мэтт снова поворачивается ко мне и смотрит с добротой во взгляде.

— Да нет, Дэйзи, ты не совсем правильно все поняла. Дело ведь не в том, что Одри чего-то стыдится и поэтому не хотела с тобой делиться. Проблема в том, что ее старые друзья чего-то испугались, когда узнали о болезни, и перестали общаться с ней.

— Это очень плохо, — говорю я.

— Не все и не сразу, но постепенно ситуация сложилась так. Сначала все старались ее поддержать. Но потом она перестала заниматься бегом, ходить по клубам и посещать вечеринки. И люди постепенно перестали звонить. Возможно, ты ее единственная подруга.

Я, не выдержав, улыбаюсь в ответ.

— Она тоже моя единственная подруга, — говорю я тихо. Меган, думаю я про себя, мне больше как сестра, а значит, так оно и есть.

Взглянув в окно, я вижу, что мы уже приближаемся к Омахе.

— Эй, a как же я? — спрашивает Мэтт шутливым тоном. — Я же тоже твой друг.

Я, игриво улыбаясь, смотрю на него.

— Ах, да. Чуть не забыла про тебя.

14

Я не видела Одри всего два дня, но за это время она как будто постарела на несколько лет. Мэтт с родителями предложили мне пойти в спальню к Одри одной, и, взглянув на нее с порога, я с трудом сдерживаю слезы. Одри лежит на спине, закрыв глаза. Руки, прижатые к бокам, лежат поверх покрывала. Лицо бледное, как у призрака, и выделяется своей белизной даже на фоне белой наволочки. Я не знаю, что сказать, и не решаюсь двинуться с места. Размышляя над этим, я рассматриваю надписи на черной стене. Там появилась новая цитата. Это что-то вроде пословицы: «Упал семь раз, встань восемь».

Я, грустно улыбаясь, стою без движения и смотрю на Одри. Она открывает глаза.

— Привет, — говорю я шепотом.

— Да какого черта ты шепчешь? — спрашивает Одри с бодрым смехом, лежа в своем гнездышке из покрывал.

— Прости, что разбудила, — продолжаю я уже обычным голосом.

— Ты меня не разбудила, — говорит Одри. — Я не спала. Я медитировала.

— А, понятно, — говорю я, кивая и стараясь определить, шутит она или нет. Никак не могу понять, устраивает ли она представление специально для меня или ведет себя естественно. Я испытываю неловкость и, переминаясь с ноги на ногу, стою посреди комнаты. Потом решаю, что пора перестать гадать. — Что ж, — продолжаю я, — спасибо, что рассказала мне о своей болезни.

Одри снова смеется. Вид у нее бледный, а смех веселый. Я делаю еще пару шагов вперед и осторожно присаживаюсь на край кровати.

— Упс, — говорит она.

— Упс? — удивленно переспрашиваю я.

— Упс, — повторяет Одри, пожимая плечами. — Как-то вот не вышло.

— Да ничего, — говорю я. — Все понятно. Но ты не волнуйся, я тебя не боюсь.

— Спасибо, Дэйзи, — отвечает она с нежностью.

— Тебе уже лучше?

— На самом деле, да. Мне гораздо лучше. В больнице мне дали обезболивающее, и вчера я почти весь день спала. Сильная штука. Конечно, хоть мне и лучше, родители все равно заставят лежать в постели еще пару дней.

Я киваю, размышляя над тем, что бы еще сказать.

— Кстати, я тут недавно твое письмо прочла, — говорит Одри. — Прости, что сразу не могла ответить. Мне не понравилось, что родители затащили тебя в Канзас-Сити насильно. И, конечно же, я на тебя не сердилась. Как ты могла такое вообразить?

— Не знаю, — признаюсь я постепенно затихающим голосом. — Просто… В общем, уже все прошло.

— Ну и хорошо, — говорит Одри. — Да, кстати. Тебя брат забрал из Канзас-Сити? Что случилось?

Я осторожно подбираюсь ближе и нагибаюсь к Одри, держась рукой за спинку кровати, как утром, когда рядом лежал Мэтт.

— Мне нужно о многом тебе рассказать, — говорю я, широко улыбаясь вопреки не слишком располагающей к этому обстановке.

Одри садится, устраивается поудобнее и смотрит на меня с явным интересом.

— Ну, давай же, рассказывай, — говорит она.

Поняв, что откладывать неприятный звонок уже бессмысленно, я набираю номер Мэйсона. Я сильно нервничаю, и меня даже начинает слегка мутить: наверное, то же самое чувствуют все дети, нарушающие правила. Услышав, что он взял трубку, я вся подбираюсь в ожидании взбучки. Однако Мэйсон ведет себя вовсе не так, как я ожидала.

— Как у тебя дела, Дэйзи? — спрашивает он обеспокоенным голосом.

От удивления я не сразу нахожусь что сказать.

— Дэйзи, ты меня слышишь?

— Да, — говорю я, смущенно покашливая. — Слышу. Я здесь.

— Что с тобой? — снова спрашивает Мэйсон.

— Все в порядке, — говорю я замирающим голосом. — Я хотела…

— Ты хотела повидаться с подругой, — заканчивает за меня фразу Мэйсон.

— Да, — признаюсь я.

— Я понимаю, — говорит Мэйсон, смягчаясь. — Только зря ты со мной об этом сразу не поговорила.

— Да, зря, но ты же был у Вэйда, а я случайно обо всем узнала. В общем, мне показалось, что я должна увидеть Одри немедленно.

— И как ты туда доехала?

— Брат Одри, Мэтт, заехал за мной и забрал, — отвечаю я, решив, что говорю правду, хотя и несколько подкорректированную с точки зрения хронологии.

— Ага, — произносит Мэйсон тоном, по которому можно заключить, что он не прочь расспросить меня о Мэтте.

— Это очень печально, — быстро говорю я, желая вернуть разговор к теме Одри.

— Без сомнения, Дэйзи, — соглашается Мэйсон. — Дай мне знать, если я могу чем-то помочь.

— Чем помочь? — спрашиваю я.

— Только, пожалуйста, будь разумной, — нерешительно добавляет Мэйсон.

— Воскреси ее, — прошу я шепотом. — Когда это случится, конечно. Верни ее.

Мэйсон смеется в трубку.

— Я не могу этого сделать, Дэйзи, — говорит он. — Как бы мне ни хотелось, ты знаешь, что я не могу.

— Ну почему же? Ты можешь. Когда она умрет, ты сделаешь ей инъекцию, и она снова будет жить, — говорю я, чувствуя подступающие слезы. — Как я.

— Она не как ты, — говорит Мэйсон. — Когда я узнал, куда ты уехала, я изучил историю болезни Одри. Дэйзи, ее тело разрушено. Безвозвратно. Я не могу сделать инъекцию стоимостью в два миллиона долларов тому, на кого она заведомо не подействует.

— Разве дело в деньгах? — раздраженно спрашиваю я.

— Не только, — отвечает Мэйсон тоном бизнесмена. Он всегда откровенен со мной, и порой я об этом даже жалею. — Дело обстояло бы иначе, если бы тело Одри не было в таком удручающем состоянии. Прибавь к этому обстоятельству чудовищную стоимость состава и взвесь все «за» и «против». К тому же она даже не участница проекта!

— Может быть, Бог на этот раз сделает исключение, — шепчу я.

— Ты сама прекрасно знаешь, что Бог не делает исключений, — говорит Мэйсон тихо. — Никто не может стать участником; никто не может покинуть проект. Если только…

Мне ясно, что он хочет сказать, заканчивать фразу не обязательно. Я решаю сменить тему.

— Когда вы вернетесь? — спрашиваю я.

— Ты не против, если мы будем следовать первоначальному плану? — спрашивает Мэйсон. — Вернемся вечером в понедельник?

— Хорошо.

— Давай я спрошу Маккинов, можно ли тебе остаться у них до утра, чтобы не быть одной?

— Это было бы здорово, — соглашаюсь я.

— Отлично, — говорит Мэйсон. — Так и сделаем. Только позвони мне завтра днем, хорошо?

— Обещаю.

— Да, Дэйзи, и еще кое-что, — говорит Мэйсон.

— Да? — бодро отзываюсь я.

— Если ты еще раз уедешь, прежде не спросив меня, я посажу тебя под замок до конца жизни.

15

Я радуюсь тому, что Одри отправляется спать в восемь часов вечера. Потом мне становится стыдно от того, что я, кажется, веду себя некрасиво. Когда Одри встает и с трагическим видом желает нам спокойной ночи, я чуть не подпрыгиваю в кресле от радости. Мы посмотрели первый за вечер фильм, и Одри уходит, как только начинаются титры. Когда она скрывается за дверью, мы с Мэттом вопросительно смотрим друг на друга, сидя на разных концах дивана.

— Давай сходим куда-нибудь? — спрашивает Мэтт. По его тону можно предположить, что он дожидался подходящего момента весь вечер. Мэтт одет в джинсы, на мне штаны для занятий йогой.

— Уже поздно, — протестую я, хотя в душе только о том и мечтаю, чтобы сходить куда-нибудь — вернее, куда угодно — с Мэттом.

— Не так уж и поздно, бабуля, — возражает Мэтт, поднимаясь с дивана и поглядывая на меня горящими глазами. — Скажу маме, что мы выйдем прогуляться. Ты пока одевайся, потом встретимся здесь, если ты, конечно, не собираешься идти в пижаме.

— Это не пижама, — поправляю его я. — Это стильная домашняя одежда.

— Значит, ты пойдешь гулять в стильной домашней одежде? — спрашивает Мэтт.

— Не думаю, — отвечаю я.

Мэтт отправляется на поиски матери, а я бегу в спальню для гостей — меня поселили там, а не в спальне Одри, чтобы я не мешала ей спать, — и быстро надеваю джинсы и легкий свитер поверх красной футболки. Потом снимаю свитер и красную футболку и надеваю лиловую футболку, с гофрированными нашивками. Я одолжила ее у Одри, и она, по ее словам, «очень мне идет». Я крашу губы, распускаю волосы, снова надеваю свитер и иду вниз встречаться с Мэттом.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю я.

— Отлично выглядишь, — замечает Мэтт, поворачиваясь к входной двери.

— Спасибо, — тихо говорю я, выходя вслед за ним на улицу, где стоит теплый осенний вечер.

Сажусь на пассажирское сиденье рядом с Мэттом. Запах в салоне после поездки из Канзас-Сити в Омаху кажется мне знакомым и приятным. Мэтт заводит двигатель и подключает свой айфон — который, возможно, на самом деле вовсе не его — к бортовой аудиосистеме. Музыка тут же начинает звучать на полную катушку, и Мэтт быстро убавляет звук. Я опускаю стекло, чтобы глотнуть свежего воздуха, и Мэтт следует моему примеру.

Когда мы съезжаем с бордюра, начинается моя любимая песня. Ветерок щекочет ноздри смесью запаха шампуня Мэтта и свежего аромата ранней осени, изо всех сил старающейся казаться поздним летом. Мне хочется сделать вдох и удерживать в легких этот чудный воздух сколько хватит сил. Я снова любуюсь профилем Мэтта, и он, очевидно, это замечает, так как улыбается, не отрывая глаз от дороги.

Все вокруг кажется мне таким прекрасным, что я, вспомнив Одри, думаю о том, что у нее, возможно, таких мгновений в жизни уже не будет.

Подумав об этом, я начинаю злиться на Мэйсона, хоть и понимаю, что он ни в чем не виноват.

Правила проекта придумал не он.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Мэтт.

Мне снова хочется пойти против совести и, сделав все вопреки наказу Мэйсона, рассказать Мэтту о проекте, но потом я вспоминаю о том, каким тревожным стал в последнее время мой приемный отец, об ожидаемом вскоре возвращении Сидни и о том, что Бог почему-то решил провести тестирование раньше обычного. Происходит нечто странное, и разглашение наших секретов, скорее всего, лишь усугубит положение.

— Ни о чем, — отвечаю я Мэтту. — Просто мне нравится эта песня.

Мы въезжаем на автомобильную стоянку, и Мэтт выключает двигатель.

— Хорошо, что ты надела свитер, — говорит он. — В том месте, куда мы идем, может быть холодно.

— Я подготовилась.

Вспомнив о том, как я вышла из дома, зная, что ингалятор остался там, понимаю, что Мэйсон и Кэйси отнеслись бы к моему заявлению скептически, но сейчас на улице осень, и я, по крайней мере, одета по погоде.

— Пойдем, — зовет меня Мэтт.

Я, не задумываясь, беру его за руку, и мы вместе выходим со стоянки и пересекаем широкое шоссе. Углубившись в рощу, мы выходим на набережную, за которой открывается вид на водную гладь.

— Что это? — спрашиваю я, указывая пальцем на воду.

— Река Миссури, — объясняет Мэтт. — Нам на другую сторону.

Решив отбросить беспокойство по поводу такого большого количества воды, я, улыбнувшись, иду вслед за ним по направлению к переброшенному через реку пешеходному мосту. Даже в темноте можно без труда разглядеть торчащие из воды и устремленные вверх массивные столбы, которые поддерживают хитросплетение стальных тросов, удерживающих в воздухе стальное полотно подвесного моста. Взойдя на него, я вижу одновременно и огни города, оставшиеся позади, и звезды, сияющие на безоблачном небе. Зрелище невероятно красивое.

— Красиво, правда? — спрашивает Мэтт.

— Да! — соглашаюсь я с воодушевлением. — Спасибо, что привел меня сюда. Я никогда раньше не бывала в таких местах.

— Серьезно? — удивляется Мэтт. — Неужели там, где ты была раньше, нет рек? Как назывался тот город?

Какой из них, хочу спросить я, но сдерживаюсь.

— Фрозен-Хиллс, штат Мичиган.

— Там, должно быть, холодно. [3]

— Так и есть.

Мы по-прежнему держимся за руки. Я одновременно удивляюсь и радуюсь тому, что не испытываю ни малейшего неудобства от этой близости. Мы словно всю жизнь это делали. Ладони не потеют; никто из нас не мучается вопросом, не слишком ли сильно или, наоборот, слабо он сжимает руку другого. Такое впечатление, будто руки сами инстинктивно понимают, как им нужно быть вместе.

— Все-таки я еще раз хочу сказать тебе спасибо за то, что ты приехал за мной в Канзас-Сити, — говорю я. — Ты такой молодец.

Мэтт молча пожимает плечами.

— Нет, серьезно, — настаиваю я. — Не знаю никого другого, кто сделал бы для меня то же самое.

— Я думаю, ты ошибаешься, — отвечает Мэтт.

Мы молча идем по мосту. От поднявшегося над рекой легкого бриза руки покрываются гусиной кожей. Надо бы застегнуть пуговицы на воротнике, но для этого нужно отпустить руку Мэтта, а этого я делать не хочу и прячусь от ветра, почти прижавшись к нему.

— Родители сильно рассердились из-за того, что ты уехала? — спрашивает Мэтт.

— Нет, не сильно, — говорю я. — Папа все понял.

— Ты никогда не говоришь о маме, — замечает Мэтт.

— Почему же, — возражаю я. — Что ты хочешь узнать?

— Как ее зовут?

— Кэйси.

— Чем она занимается?

— Она домохозяйка.

— Как и моя, — радуется Мэтт. — Это здорово. А папа?

— Он психолог, — говорю я, испытывая угрызения совести от того, что приходится лгать.

— Практикующий?

— Вроде того.

— Он, наверное, всегда анализирует твое поведение? — спрашивает Мэтт.

— Бывает, — говорю я, смеясь.

— Тебя это раздражает?

— Да нет, — отвечаю я, пожимая плечами. — Он хороший.

Почувствовав, что Мэтт хочет продолжать расспрашивать меня о родителях, я резко меняю тему разговора.

— Слушай, а ты уже знаешь о том, какая я отличная гимнастка? — спрашиваю я, отпуская руку Мэтта и направляясь к перилам.

— Гм… нет, — отвечает Мэтт, глядя на меня с любопытством и некоторой долей замешательства.

— Так вот, это правда, — говорю я, одну за другой сбрасывая туфли. — Особенно хорошо мне удается упражнение на бревне.

Прежде чем Мэтт успевает что-то ответить, я запрыгиваю на перила и, поймав равновесие, встаю во весь рост. Расставив руки в стороны, я иду вперед, вывернув носки, чтобы в случае чего можно было, подобно обезьяне, вцепиться в перила ногами.

— Что ты делаешь? — кричит Мэтт. Я смотрю на него, не поворачивая головы; он, похоже, всерьез испугался за меня.

— Я показываю тебе, как хорошо у меня получается упражнение на бревне, — говорю я, делая еще пару шагов вперед. — Хочешь посмотреть, как я буду делать разворот?

— Нет! — отвечает Мэтт сухо. — Я хочу, чтобы ты спустилась. Ты можешь упасть.

— Нет, не упаду, — возражаю я, стараясь не смотреть ему в глаза. — А даже если и упаду, ничего страшного. Здесь не так высоко. Промокну, и все. Вряд ли я здесь утону.

Звук шагов за моей спиной стихает. Мэтт остановился. Я осторожно разворачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Он явно не впечатлен моими умениями, если не сказать хуже. Он расстроен и даже слегка ненавидит меня. Я опускаюсь на корточки и спрыгиваю обратно на мост.

— Что? — спрашиваю я, возвращаясь на то место, где лежат мои туфли и надевая их. — Что не так?

— Ты всегда так себя ведешь? — спрашивает Мэтт. — Так безрассудно?

Мне тут же становится стыдно за свое бессмысленное бахвальство. Я просто хотела сменить тему разговора, а заодно немного повеселить Мэтта, но мне и в голову не пришло, что он может принять все это так близко к сердцу. Теперь-то мне понятно, какой идиотский поступок я совершила.

— О, Мэтт, прости меня. Я тут кувыркаюсь, а Одри лежит больная. Я не хотела… — говорю я, глядя в сердитые глаза Мэтта. — Мне очень стыдно. Хочешь поехать домой?

Мэтт в течение нескольких томительных мгновений не сводит с меня взбешенного взгляда, однако в конце концов решает мне ответить.

— Если ты возьмешь на себя труд держаться подальше от перил, я, пожалуй, еще погуляю с тобой некоторое время, если ты не возражаешь.

Мне тут же становится легче, но я решаю ответить ему в том же духе.

— Полагаю, я справлюсь, — говорю я, занимая позицию сбоку от Мэтта, продолжающего путь на другую сторону реки. Через несколько секунд он снова заговаривает со мной, на этот раз куда более спокойным тоном.

— Прости, я испугался, — говорит он.

— Нет-нет, это ты меня прости. Я не подумала о том, что у тебя на душе с тех пор, как Одри снова стало хуже. Я себя чувствую полной идиоткой.

Мэтт не отвечает, и я окончательно расстраиваюсь.

— Как же ты все это переносишь? Что ты чувствуешь? — спрашиваю я.

Мэтт пожимает плечами.

— Я более-менее в порядке, — говорит он, проводя рукой по спутанным темным волосам. — Если честно, я немного устал от расстройства. Может, то, что я говорю, и ужасно, но так оно и есть.

— Нет в этом ничего ужасного. Не так просто все время расстраиваться из-за кого-то.

— Да нет, дело не в этом, — объясняет Мэтт. — Я даже особенно и не расстраиваюсь из-за нее. Одри сама этого не хочет. Она хочет, чтобы я жил нормальной жизнью. Но все это длится так давно, что я уже успел многое пережить и понять. Сначала все это казалось трагичным, и мне было грустно. Я гадал, что будет дальше, а теперь я чувствую, что готов. Мне будет очень грустно, когда это случится, но пока сестра со мной, я постараюсь дать ей все, что смогу.

— Ты очень позитивно ко всему относишься.

— Это само по себе так получилось, — говорит Мэтт. — Я так чувствую, и все.

— У меня не так, — замечаю я.

— Ты не можешь относиться к этому позитивно? — спрашивает Мэтт.

— Нет, дело не в этом. Я только что об этом узнала, и все такое, а значит, я очень наивна, но, честно говоря, так хочется, чтобы она поправилась.

— Нет, она не поправится, — говорит Мэтт будничным тоном, который тут же выводит меня из себя. Мэтт застегивает «молнию» на горле свитера, напоминая мне о том, что я и сама недавно мерзла. Я застегиваю пуговицы и опускаю руки, надеясь, что он снова возьмет меня за руку, но Мэтт, очевидно, не хочет это делать. Стараюсь не расстраиваться, глядя, как он прячет руки в карманы свитера.

— Давай поговорим о чем-нибудь еще? — прошу я.

— Конечно, — соглашается Мэтт.

— Хорошо… Расскажи мне о себе, — прошу я. — Мне известно, что ты хорошо знаешь родной язык, не любишь публичного проявления глупости и спасаешь девиц, впавших в пьяный ступор. А что еще тебе нравится делать? С кем ты общаешься? Чем собираешься заняться, когда окончишь школу?

— Ого! — восклицает повеселевший Мэтт, смеясь. — Это что, допрос?

— Ладно, — говорю я. — Давай начнем с чего-нибудь простого. Ты, очевидно, знаешь, что Одри — моя лучшая подруга… А кто твой лучший друг?

Мэтт берет паузу, чтобы подумать, и мне начинает казаться, что он либо отделается парой дежурных, ничего не значащих фраз, либо скажет, что лучшего друга у него просто нет. Однако вскоре выясняется, что он отнесся к вопросу серьезно.

— Дрю, — произносит он наконец. — Мы с ним, как и с тобой, вместе занимаемся на уроках английского.

— Это тот парень, который сидит перед тобой? — уточняю я.

— Точно, — подтверждает Мэтт. — Мы с ним дружим с детского сада. Один из самых веселых ребят, кого я знаю. — Мэтт, усмехнувшись, продолжает: — Дрю отличный гитарист, кстати. Он играет в группе с ребятами из южного района. И меня постоянно зовет в группу.

— А ты на чем играешь? — спрашиваю я.

— На нервах, — шутит Мэтт.

— Нет, серьезно, — настаиваю я, стараясь вспомнить, попадались ли мне в доме музыкальные инструменты. Предположив, что в гараже может быть спрятана барабанная установка, я неожиданно вспоминаю, что видела…

— На пианино, — тихо говорит Мэтт. — А в группу меня зовут клавишником.

— Это здорово. Стоит согласиться.

— Наверное, — говорит Мэтт, демонстрируя показное безразличие. — А ты чем занимаешься в свободное время, когда не напиваешься со всякими «пошляками»?

— Очень смешно, — замечаю я, чтобы выиграть время, мысленно перебирая возможные варианты ответа.

Что я люблю делать? Таких замечательных способностей, как у него, у меня нет, и в группу меня никто не зовет. Чувствуя, что пауза затянулась дольше положенного, я решаю сказать все как есть.

— Люблю читать, — говорю я, — и, кстати, быстро читаю. Иногда четыре книги одновременно. Это, конечно, не так круто.

— Нет, это круто, — возражает Мэтт. — Я вот как раз хотел бы больше читать.

— А еще я веду блог.

Мэтт, улыбнувшись, отводит взгляд в сторону.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Нет, ничего… Я знаю. Од мне показывала его. Я слежу за постами. Они классные.

От такой неожиданности у меня даже дух захватывает: неужели Мэтт читает мой блог?

— Это плохо, что я его читал? — спрашивает Мэтт. — Я вторгся в твое…

— Личное пространство? — перебиваю его я, смеясь. — Нет, он же публичный. Просто я никогда не встречала тех, кто его читает.

— Серьезно? А как же друзья, которые остались в Фрозен-Хиллс?

Прежде чем ответить, я на мгновение задумываюсь.

— Знаешь, Мэтт, — говорю я наконец, — я хочу открыть тебе один секрет. В Фрозен-Хиллс у меня не было настоящих друзей.

Вместо того чтобы назвать меня лгуньей или, что еще хуже, спросить, почему так получилось, Мэтт тихо бормочет под нос: «Они много потеряли» — и идет дальше.

— Я слышал, ты любишь «Аркад Фаер», — говорит он, снова взяв меня за руку.

К сожалению, вскоре мост заканчивается, как мне кажется, несправедливо быстро. Мы останавливаемся, чтобы подумать, что делать дальше, и решаем вернуться. Оказывается, если смотреть в этом направлении, вид еще лучше. Перед нами панорама всего города и призрачный купол неба над ним, и от этого величественного зрелища в душе зарождается чувство свободы. Мне кажется, что в таком состоянии я могу позволить себе сказать что угодно. Очевидно, Мэтт испытывает то же, что и я.

— Я рад, что ты приехала в наш город, — говорит он, не отрывая взгляда от горизонта.

— Я тоже, — отвечаю я тихо.

— Ты мне очень нравишься, — продолжает Мэтт. — В жизни все так грустно и страшно, и тут появляешься ты. Как будто солнце взошло, и сразу стало светлее. Благодаря тебе я снова поверил, что в мире есть что-то позитивное.

От радости и гордости у меня возникает впечатление, будто в душе надувается большой воздушный шар.

— Таких приятных слов мне никто еще не говорил, — признаюсь я.

— Но это правда.

Мэтт крепче сжимает мою руку. На мгновение у меня появляется уверенность, что он вот-вот остановится и поцелует меня, но Мэтт идет дальше. Я снова стараюсь не расстраиваться и радуюсь тому, что он держит меня за руку. От этого я чувствую себя сильной и способной на все. Энергия Мэтта питает меня, как ток высокого напряжения.

Когда мы доходим до конца, я чувствую себя такой счастливой, что искренне расстраиваюсь от того, что наше неожиданное первое свидание заканчивается. Мэтт, видимо, испытывает те же чувства. Он замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается. Мы подходим к перилам и, облокотившись, смотрим на город.

— Поедем домой? — спрашивает Мэтт через некоторое время.

— Может быть, съездим куда-нибудь посидим?

— Отличная мысль, — говорит он с облегчением. Взявшись за руки, мы пересекаем шоссе и возвращаемся на стоянку. Открывая дверцу, я с удовлетворением отмечаю про себя, что пассажирское сиденье в его машине стало для меня самым прекрасным местом на земле.

— Я не понимаю, как это у тебя до сих пор нет девушки, — не выдержав, говорю я по дороге в любимую ночную закусочную Мэтта. Я прекрасно понимаю, как странно прозвучала эта фраза, но ничего не могу с собой поделать — настолько поразило меня это обстоятельство.

— А кто сказал, что у меня ее нет? — спрашивает Мэтт. Я резко оборачиваюсь к нему, испытывая потрясение и сильнейшую ревность.

— Что? — спрашиваю я так громко, что Мэтт начинает хохотать.

— Да я же пошутил, — говорит он сквозь смех. — У меня была девушка, но летом она уехала учиться в колледж. Мы думали, что отношения можно продолжать и на расстоянии. Ну, по крайней мере, я так думал. И она не хотела со мной расставаться.

К чувству ревности прибавляется еще и комплекс неполноценности: куда мне, тощей и долговязой пятнадцатилетней девочке, тягаться со студенткой университета.

— Да она дура, — говорит Мэтт, как бы прочитав мои мысли.

Мы оба смеемся, и настроение у меня снова повышается. Я смотрю в окно на старые и новые дома, думая, что разговор окончен. Но мы останавливаемся на перекрестке, чтобы дождаться зеленого сигнала светофора, и Мэтт поворачивается ко мне.

— Даже если бы она не уехала в колледж, — говорит Мэтт, — все равно все было бы кончено. Сейчас мне нравится другой человек.

Когда через несколько минут мы подъезжаем к закусочной, выясняется, что хотя на дворе ночь воскресенья, мы явно не единственные желающие нарушить правила здорового питания. Проехав несколько раз мимо, мы решаем оставить машину в соседнем квартале. Выйдя на улицу, я предлагаю пойти прямиком, через скверик.

— Это не самая безопасная часть города, — предупреждает Мэтт.

— Да ничего не будет, — говорю я, пожимая плечами, и решительно направляюсь в сторону закусочной. Мэтту остается либо отпустить меня одну, либо догнать и пойти вместе. Он припускает вслед за мной. За исключением случайной встречи с здоровенной крысой, все проходит благополучно, и вскоре мы уже стоим у дверей закусочной. Войдя внутрь вслед за мной, он останавливается и, повернувшись ко мне, заглядывает в глаза.

— Чего ты боишься? — спрашивает Мэтт.

Вопрос застает меня врасплох; я начинаю волноваться. Стараясь превозмочь волнение, я напускаю на себя нарочито безразличный вид.

— Ничего, — говорю я непринужденным тоном.

Мэтт смотрит на меня сердито, как после крайне неудачной попытки продемонстрировать навыки гимнастки.

— Ладно, так и быть, скажу, — сдаюсь я, вздыхая. — Пчел. Я боюсь пчел.

Через два часа, после огромной порции жареной картошки, сдобренной гигантским количеством молочного коктейля, я, понимая, что объелась, старательно втягиваю живот, когда Мэтт провожает меня до двери комнаты для гостей.

— Здорово было, — шепчу я, прекрасно понимая, что спальня родителей чуть ли не за соседней дверью.

— Да, — отвечает Мэтт с улыбкой. Он приближается ко мне на шаг, как это делают парни в кино, намереваясь поцеловать девушку на ночь, и у меня захватывает дух, как будто я, катаясь на американских горках, взлетела в тележке на самую вершину и остановилась на мгновение, прежде чем начать головокружительный спуск. Чтобы побудить его сделать это, я приподнимаю подбородок, показывая, что ничего не имею против.

Губы Мэтта пахнут ванилью. Его разгоряченная грудь касается моей. Руки Мэтта свободно свисают вдоль тела, но указательным пальцем левой он поглаживает мой палец. Поцелуй длится долго, и он полон нежности, а не страсти. К сожалению, как бы долго он ни продолжался, рано или поздно всему приходит конец. И, как мне показалось, поцелуй закончился слишком рано.

Подняв глаза, я любуюсь лицом Мэтта с близкого расстояния. В полутемной прихожей его темные глаза кажутся совсем черными, но не зловещими. Наши пальцы по-прежнему сплетены, но грудью мы друг друга уже не касаемся. Меня это, скорее, радует, потому что сердце и так бьется слишком быстро. Мэтт выдыхает, я делаю вдох.

— Нужно идти спать, — говорит он.

— О, да, — шепчу я.

Никто из нас не решается уйти первым.

— Я не хочу.

— Я тоже.

Мы стоим и смотрим друг другу в глаза. Раздаются чьи-то шаги, и слышно, как в туалете шумит вода.

— Хорошо, я пойду первым, — говорит Мэтт.

— Давай.

— Спокойной ночи, — шепчет он.

— Спокойной ночи, — отвечаю я.

Мэтт делает шаг в сторону, и наши пальцы расплетаются. На мгновение мной овладевает паника, как бывает, когда ты видишь, что со стола падает стакан с водой. Возникает непреодолимое желание дотянуться до Мэтта и остановить его. Продолжая смотреть мне в глаза, он делает еще шаг, потом еще два. Мне кажется, будто мы с ним связаны — куда он, туда и я, но мне удается удержаться на месте, хоть я и сама не понимаю как.

Он идет по коридору задом, не спуская с меня глаз, и останавливается у двери, за которой находится его спальня. Прощаясь, он поднимает руку вверх и машет мне. Я делаю то же самое. Мэтт, нагнув голову, нажимает на ручку и исчезает. Едва слышно щелкает замок, свидетельствуя о том, что дверь за ним закрылась.

И только после этого я снова начинаю дышать.

16

Понедельник похож на украденный выходной. Кэйси уже сообщила, что я не приду в школу по причине отъезда, а Одри все еще на больничном, хотя не лежит в постели и клянется, что чувствует себя хорошо. Только Мэтту нужно идти в школу. За завтраком я с трудом сдерживаю радостную улыбку, когда смотрю на него, любуясь мокрыми после душа волосами, прилипшими к шее. Ужасно хочется протянуть руку и взъерошить их, хотя бы таким неуклюжим поводом замаскировав непреодолимое желание дотронуться до него. Воспоминания о прошедшем вечере не стерлись из памяти: я чувствую вкус его губ и прилагаю неимоверные усилия к тому, чтобы не смотреть на них, пока Мэтт завтракает.

По крайней мере, кажется, он отвечает мне взаимностью.

Каждый раз, когда я бросаю на него взгляд, он либо уже смотрит на меня, либо, почувствовав внимание, поднимает глаза. Движения его слишком порывисты, а в глубине темных глаз сверкают искорки. От всего этого есть я практически не могу.

Потом становится еще хуже.

Одри, поедающая мюсли с молоком, начинает что-то напевать, не отрываясь от тарелки, и я очень быстро узнаю мелодию песни Ингрид Майкелсон «Я такая, какая есть». Решив поначалу, что Одри мурлыкает песню ради собственного удовольствия, я вскоре понимаю, что за этим кроется нечто большее.

— «Если тебе холодно, возьми мой свитер», — поет Одри, покачиваясь в такт. Мэтт смотрит на нее, наморщив лоб от удивления.

— Это что, обезболивающее на тебя так действует? — спрашивает он. — Зачем ты поешь песню миске с молоком?

Одри смотрит на него со странной улыбкой, а потом, повернув голову, бросает игривый взгляд на меня. Приложив руку к сердцу и склонив голову на бок, следующие две строчки она выдает на повышенной громкости.

До Мэтта наконец доходит, что Одри поет нам серенаду, и в этот момент вмешивается миссис Маккин.

— Какая чудесная песня! — говорит она, прерывая затянувшийся ритуал, заставивший нас с Мэттом смутиться.

— Да уж, хорошая, — соглашается Мэтт, шумно вздыхая. Он явно смущен, но старается не терять лицо. — Нужно тебя в хор пристроить.

Я, краснея, засовываю в рот кусок тоста и жую его. Мэтт неожиданно встает и собирается уходить.

— Мне нужно встретиться с Дрю, — говорит он извиняющимся тоном, глядя при этом на маму, а не на меня. Однако прежде чем уйти, он поворачивается ко мне и смотрит в глаза, как будто молча говоря: «До скорой встречи». Затем, повернувшись к Одри, он бросает ей: «Пока, Тельма».

Одри закатывает глаза. Мэтт подходит к маме, обнимает ее на прощание и оставляет нас.

— Прости, — говорит Одри, когда он скрывается за дверью, — но я не смогла удержаться. Вы двое до отвращения милы.

— Да ничего, — отвечаю я, откусывая еще кусок тоста. — А что это за Тельма?

Одри качает головой.

— Так меня хотел назвать отец. Мэтт считает, что это самое идиотское имя на свете, и, когда я его раздражаю, называет меня Тельмой.

Посмотрев друг на друга, мы разражаемся хохотом. В имени как таковом ничего особенно смешного нет, просто мы переживаем один из тех моментов, в которые стоит одному из собеседников усмехнуться, второй тут же начинает бешено хохотать. Я, очевидно, все еще нахожусь в возбуждении, после того как имела счастье лицезреть Мэтта утром, а Одри просто всегда не прочь подурачиться. Через пять минут мы обе все еще продолжаем хохотать, несмотря на то, что по физиономиям градом катятся слезы. Мама Одри, сделав несколько попыток вразумить нас, качает головой и выходит из комнаты, еще сильнее рассмешив нас. Мне уже плохо, но успокоиться нет никакой возможности: я чуть ли не по полу катаюсь от смеха.

Впрочем, иногда смех — лучшее лекарство от всех невзгод.

Мы с Одри проводим утро, крася ногти в бирюзовый цвет и краем глаза следя за ток-шоу по телевизору. После ленча, несмотря на мою нелюбовь к яркому солнечному свету, Одри тащит меня загорать на соседний пруд. На дворе конец сентября, но нетипичная для этого времени года жара позволяет понежиться на солнышке. Моя кожа покрыта кремом с защитным фактором SPF 50, а Одри преспокойно загорает без всякой защиты.

— По крайней мере, умру загорелой, — лениво произносит она, прикрыв глаза рукой.

— Не говори так, — прошу я, не глядя на нее.

— А почему нет? — спрашивает Одри. — Это же правда.

— Ненавижу правду, — бормочу я. — Кроме того, ты же не знаешь, может, завтра рак уже научатся лечить.

— Не говори глупостей, Дэйзи, — останавливает меня Одри.

Убрав руку от глаз, она, щурясь, смотрит на меня. Когда ее глаза, привыкнув к яркому солнцу, открываются шире, я замечаю в них сердитое выражение.

— Посмотри на меня, — требует Одри.

Я смотрю.

— Мне не страшно, Дэйзи.

А жаль, думаю я, но, конечно, вслух этого не говорю. Мне лучше других известно, как неприятно умирать.

— Это хорошо, — говорю я, не представляя, что еще сказать.

— Нет, серьезно, в том, что у меня рак, конечно, нет ничего хорошего. Когда я только узнала об этом, почувствовала себя обманутой. Я была уверена, что с этим нужно как-то бороться.

— Мне тоже так кажется, — говорю я, не испытывая особой уверенности в правоте своих слов. — Именно так и нужно к этому относиться.

— В том-то все и дело, Дэйзи, что не нужно, — возражает Одри. — В какой-то момент стоит понять, что смерть рано или поздно настигнет, и следует быть благодарной за то, что у тебя есть, вместо того чтобы сожалеть о том, чего не будет.

— Но ведь тебе еще нет и восемнадцати, — протестую я. — Разве можно в таком возрасте сдаваться?

— Я не сдаюсь, — говорит Одри, — я принимаю свою судьбу.

— Но это же слабость, — бормочу я под нос.

Одри рассердила меня, и я злюсь на саму себя за то, что испытываю по отношению к ней негативные чувства. С другой стороны, совершенно непонятно, чего я хотела добиться этим спором. Разве я хочу, чтобы болезнь стала для нее причиной расстройства?

Подумав об этом, я тут же жалею, что нельзя отмотать время назад, как магнитную ленту, и вернуться в тот миг, когда мы с ней хохотали на кухне. В итоге я удрученно молчу, а Одри отворачивается и снова прикрывает глаза ладонью.

— На самом деле, чтобы относиться ко всему со смирением, нужно быть очень сильной, Дэйзи, — говорит она. — Все мы рано или поздно покинем этот мир. Значит, пришла моя очередь.

Я горько качаю головой. Ее спокойствие кажется мне неподобающим. А потом появляется мысль: а что, если бы на ее месте оказалась я? Мэйсон рассказывал, что в последний раз им с трудом удалось оживить меня. А если бы я оказалась в положении Одри, смогла бы я сохранять такое буддистское спокойствие?

Вряд ли.

— Сколько мы здесь еще пробудем? — спрашиваю я, меняя тему разговора. — Кажется, я обгорела.

— Ты все время смотришь на часы, — дразнит Одри. Она не сердится на меня после недавнего разговора, и я успокаиваюсь. — Ты ждешь, когда Мэтт придет из школы.

Я немедленно закатываю глаза и начинаю интенсивно трясти головой, понимая в душе, что подруга права.

И, возможно, не только по поводу моих чувств к Мэтту.

17

Мэтт, очевидно, рванул домой сразу после того, как в два часа пятьдесят минут прозвенел звонок, возвещающий окончание уроков, потому что дома он появляется в три часа семь минут. Естественно, запыхавшимся он при этом не выглядит; входит вальяжно, как всегда.

— Привет! — говорю я с плохо скрываемым энтузиазмом, когда он заглядывает в гостиную, где мы с Одри смотрим по телевизору полуденное ток-шоу. Я стараюсь следить за собой, но понимаю, что едва ли способна кого-нибудь обмануть. Ожидая, когда он придет домой, я находилась в прострации, а теперь, наблюдая за тем, как он входит в комнату, пробудилась и стала гиперактивной.

— Привет, — говорит мне Мэтт, улыбаясь. — Здравствуй, Одри, — добавляет он, приветствуя сестру легким взмахом руки. Сумку с книгами Мэтт бросает на пол, а сам падает в мягкое кресло. Взглянув на экран, он удивленно поднимает брови. Речь идет о подростках, искореняющих дурные привычки родителей: запрещающих им курить, принимать наркотики и встречаться с двадцатилетними девочками и мальчиками.

— Что это вы смотрите? — спрашивает Мэтт.

— Настоящее телевидение, — говорит Одри. — Посмотришь пять минут и оторваться уже не сможешь.

В комнате появляется миссис Маккин, одетая в один из тех универсальных спортивных костюмов, в которых домохозяйки ходят как в фитнес-центр, так и в продуктовый магазин. Она потирает руки как человек, только что намазавший ладони кремом; я чувствую запах лимона.

— Одри, ты забыла, что тебе сегодня к врачу? — спрашивает она.

— Что? — говорит Одри, с трудом отрывая взгляд от телевизора, по которому показывают сцену крушения поезда.

— Осмотр назначен на четыре. Значит, чтобы успеть, мы должны выйти в половине четвертого, — продолжает миссис Маккин. — Дэйзи, если хочешь, мы можем по дороге завезти тебя домой, — добавляет она, бросив взгляд на меня.

— Я ее отвезу, — говорит Мэтт, не отрываясь от экрана. Я задерживаю дыхание.

— О, спасибо, Мэтти, — радуется мама. — Одри, детка, переодевайся, пора ехать.

Одри смотрит на себя: начало четвертого, а она все еще в пижаме, в которую облачилась, придя домой с пруда.

— Ладно, — говорит она. — Но я себя великолепно чувствую. Даже не знаю, стоит ли ехать сегодня.

— Ты же знаешь, доктор Олбрайт всегда настаивает на осмотре после того, как тебя увозят на «скорой», — возражает мама.

Одри закатывает глаза, но встает.

— Созвонимся позже, — говорит она мне, выходя из комнаты. Миссис Маккин следует за ней. Мэтт встает с кресла и выключает телевизор.

— Поедем? — спрашивает он.

— Да, конечно, — отвечаю я, чувствуя себя несколько обиженной тем, что он хочет отделаться от меня так быстро.

Всю дорогу до дома я молчу, погрузившись в собственные мысли, поэтому, когда мы оказываемся практически у дверей, у меня возникает ощущение, что дорога заняла всего несколько секунд. Взявшись за ручку, я собираюсь попрощаться, как вдруг Мэтт удивляет меня неожиданным вопросом.

— Можно зайти?

— Гм… да? — то ли соглашаюсь, то ли возражаю я.

— Точно можно?

— Да, — отвечаю я, приходя в себя. — Конечно, входи.

Мрачное настроение, охватившее меня по дороге, немедленно испаряется. Оказывается, Мэтт хотел для разнообразия провести время у меня.

Мы оставляем машину, и Мэтт берет с заднего сиденья сумку, с которой я ездила в Канзас-Сити. Поднявшись на крыльцо, я отпираю дверь. В доме немного душновато, так как хозяев нет уже несколько дней. Миновав прихожую, я прохожу в столовую и открываю окна. Мэтт ставит сумку у входа.

— Когда вернутся родители? — спрашивает он, оглядывая две гостиные и столовую на первом этаже, которые просматриваются с того места, где он стоит.

— Не раньше десяти, — говорю я, — а может, и позже.

Я наблюдаю за тем, как он изучает обстановку, и пытаюсь посмотреть на интерьер дома его глазами. Стоящий в одной из гостиных гарнитур выглядит новым, хотя ему, по всей видимости, уже одиннадцать лет. Он включает в себя коричневый кожаный диван, небольшую кушетку, пару кресел и два одинаковых стеклянных столика — журнальный и кофейный. Мебель расставлена на поглощающем звук шагов мягком ковре, украшенном орнаментом. На одной из стен висит телевизор, а над камином — зеркало в красивой раме. Стены обклеены обоями с изображением цветов. Этот рисунок, очевидно, был в моде, когда комнату отделывали, а теперь может показаться либо милым, либо безнадежно вульгарным, в зависимости от вашего отношения к винтажным обоям.

Во второй гостиной, поменьше, нет ничего, кроме стеллажей с книгами, занимающих три стены от пола до потолка, да пары огромных кресел с витиеватыми подлокотниками, обтянутых легкой тонкой тканью. Перед дверью стоит лесенка, которой пользуются, чтобы доставать книги с верхней полки, а между креслами виден небольшой столик. Единственная стена, не занятая стеллажами, покрашена темно-зеленой краской, а полки сделаны из темно-коричневого лакированного дерева. Обстановка делает комнату слегка мрачноватой и слишком темной для чтения.

Столовую украшает антикварная обеденная группа: стол на восемь персон, за которым, полагаю, более четырех человек никогда не собиралось, а также резной сервант и большой китайский шкаф для посуды со стеклянными дверцами и большим откидным столиком, мимо которого я боялась ходить, когда была маленькой, опасаясь, как бы он не упал и не раздавил меня. Над столом висит красивая люстра на длинном подвесе, которая уже была в доме, когда мы въехали; на полу лежит персидский ковер.

Оценивая то, как расставлена мебель, я осознаю, насколько скрупулезно поработала над обстановкой команда, готовившая дом к нашему приезду. Все продумано до мелочей, чтобы придать дому приличный, но незапоминающийся вид. Находиться в нем приятно, но вряд ли кто-то, побывав в гостях, захотел бы устроить у себя нечто подобное. Не хватает только…

— На стенах нет ни одной фотографии, — опережает меня Мэтт.

— Да, — говорю я. — Как ты знаешь, мы только пару недель назад переехали, и у мамы еще руки не дошли.

— А я было подумал, что родители не любят, когда на стенах что-то висит, — замечает Мэтт. — Ну, ты понимаешь, все эти унизительные детские фотки и прочее. Я уж собирался сказать, как тебе повезло.

— К сожалению, нет, — отвечаю я, подыгрывая ему.

Напомнив себе сказать Мэйсону, чтобы он как можно быстрее повесил на стены несколько детских фотографий, я предлагаю Мэтту провести небольшую экскурсию по дому. Кухню мы проходим быстро — при этом я намеренно стараюсь не смотреть на дверь, ведущую в подвал, ибо Кэйси убила бы меня, узнав, что я приводила в ее логово своего парня, — и направляемся на второй этаж. Только услышав под ногами поскрипывание ступенек, я понимаю, что делаю — веду мальчика, возможно, даже моего парня в свою спальню.

В моей комнате нет места, где можно было бы посидеть, как в спальне Одри, поэтому Мэтт, подойдя к кровати, садится в ногах. Я, остановившись посреди комнаты, думаю, что делать дальше. Затем, решив, что другого выхода я себе просто не оставила, я подхожу к кровати и также сажусь на солидной дистанции от Мэтта.

— Красивая комната, — говорит Мэтт, оглядываясь. Указав рукой на постер с изображением «Аркад Фаер», он улыбается, но никак не комментирует увиденное.

— Спасибо, — благодарю его я. — Мне нравится заниматься обустройством.

— В этом ты похожа на сестру, — замечает он, сдержанно смеясь, — но ты продвинулась дальше.

Я сижу, боясь пошевелиться, и от души надеюсь, что Мэтт этого не замечает. Колени напряженно сдвинуты, а плечи и подбородок развернуты в его сторону. Со стороны я, очевидно, похожа на цветок в горшке, стоящий на подоконнике и вращающий головкой, чтобы поймать лучи солнца. Правая сторона тела — та, что ближе к Мэтту, — кажется мне теплее левой.

— Так что же я пропустила сегодня на уроке английского? — спрашиваю я, наслаждаясь этим теплом.

— Да ничего особенного, — говорит Мэтт. — Мистер Джефферсон задал для изучения несколько новых словарных слов, и мы в основном весь урок корпели над ними.

— А что это были за слова? Интересно, я знаю или нет.

— Постой, дай-ка я вспомню… — говорит Мэтт, откидываясь назад и глядя в потолок. Я начинаю чувствовать себя нелепо, сидя рядом, как манекен. Приходится последовать его примеру, и я осторожно ложусь, опираясь на локоть и старательно следя за тем, чтобы, не дай бог, не оказаться слишком близко к Мэтту.

— Кажется, там было слово «подтрунивать», — вспоминает Мэтт.

— Чем мы все время и занимаемся, — отвечаю я, меняя позу и складывая руки на животе.

— И еще «изгонять», — добавляет Мэтт.

— Что? Сгонять? — переспрашиваю я. — Это что, словарное слово?

— Да нет — изгонять. Не в смысле жир сгонять на беговой дорожке, а демонов изгонять, и все такое.

— А, — говорю я, — ясно. Давай еще.

— Изобличать.

— Не представляю себе, что это.

— Я думаю, это значит обвинять кого-нибудь в чем-нибудь, — предполагает Мэтт. — Похоже на «обучать» еще.

— А еще?

— Что-то там было еще связанное с книгами, — продолжает Мэтт. — «Пролог» и «фолиант», что-то такое.

— Ну, это просто, — говорю я. — А какая была на этот раз загадка?

Мистер Джефферсон любит задавать нам на уроках загадки, связанные со словами. Если разгадываешь, получаешь хорошую оценку. Получив достаточное количество оценок за разгаданные слова, можно быть уверенным, что результат в четверти будет хорошим.

— Зимородок, — говорит Мэтт.

— Зимородок, — повторяю я. — Красивое слово. Не имею представления, что это может быть.

— Я тоже, — признается Мэтт. — Значит, узнаем завтра, когда мистер Джефферсон напишет значение на доске.

— Или давай вместе поищем, — говорю я, спрыгивая с кровати и направляясь к противоположной стене, где висит полка с книгами.

Книги расставлены по цветам, и толковый словарь стоит в красном секторе, вместе с учебником по интерьерному дизайну, двумя романами, триллером и «Властелином колец». Взяв словарь, я начинаю листать его.

— Оказывается, это птица, — говорю я, прочитав статью. — А еще есть прилагательное, означающее «спокойный, тихий, веселый, благоприятный или безмятежный».

— Отличное слово, — соглашается Мэтт. — Я его теперь никогда не забуду.

— Правда? — спрашиваю я, захлопывая словарь, и возвращаюсь на кровать. На этот раз я без колебаний ложусь и оказываюсь гораздо ближе к Мэтту, или по крайней мере мне так кажется, потому что я вижу его лучше. — Это почему же?

— Потому что безмятежный, спокойный… все эти слова напоминают о тебе, — отвечает Мэтт без колебаний, удивляя меня прямотой. Смотрит он уже не в потолок, а прямо мне в глаза, и взгляд его поражает словно молния. — Так я чувствую себя, когда ты рядом.

На меня снисходит озарение: его слова не просто лесть, они — универсальный ответ на все вопросы, которые я задаю себе уже несколько дней.

Нравлюсь ли я ему так же сильно, как он нравится мне?

Можно ли ему доверять?

Могу ли я рассказать ему?

Теперь я знаю, как следует отвечать. Да. Да. Да. Безоговорочное, абсолютное да.

18

— Гм… — говорит Мэтт через несколько минут, осматривая кабинет Мэйсона, в который я его привела. — А что мы здесь делаем?

— Присядь, — прошу его я, указывая на стул, стоящий возле массивного письменного стола. — Пожалуйста, — добавляю я, не желая превращать просьбу в приказание.

Сев за стол Мэйсона, я, подавив волнение, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы окончательно успокоиться. Пытаюсь сфокусироваться на позитивной стороне ситуации — Мэтт так близок мне, что с ним я не боюсь поставить на карту все, — но закрыть глаза на негативную сторону все же не получается. Я собираюсь выдать государственную тайну, и этот поступок может иметь далеко идущие последствия для всех, кого я знаю. Кроме того, я собираюсь открыть парню, который мне нравится, что я лгала ему с самого первого дня знакомства. И наконец, я должна открыть брату девушки, умирающей от рака, что есть лекарство, которым можно воскресить покойного… но сестра его получить не может, увы.

Все это так серьезно, что на мгновение меня посещает мысль об отступлении, но я тут же вспоминаю слова Мэтта: «Безмятежный, спокойный… все эти слова напоминают о тебе».

Он имеет право знать, кто я на самом деле.

— Мэтт, я должна тебе кое-что рассказать, — начинаю я. — О себе. О своей жизни.

— Хорошо, — соглашается он, глядя на меня с интересом. — И об этом непременно нужно говорить в кабинете отца? — шутит он, обводя рукой пустые белые стены и коричневую мебель.

— Получается, что так, — говорю я. — Да. Но я буквально через минуту до этого доберусь.

— Хорошо.

— Не знаю, с чего начать.

— Может, с начала? — предлагает Мэтт, продолжая улыбаться.

Громко вздохнув, я решаю перейти к делу.

— Я давала клятву не разглашать то, что собираюсь рассказать тебе.

Мэтт выпрямляет спину и смотрит на меня с удесятеренным интересом. Он кивает, показывая, что понимает, насколько важным секретом я хочу с ним поделиться, и обещает его не разглашать.

— В общем, при разработке лекарства, прежде чем его признают успешным, состав необходимо долго тестировать. Как правило, факт разработки нового лекарства не скрывают от общества, но иногда, если его свойства слишком необычны, тестирование проводится в обстановке секретности. На это могут уйти годы, даже десятилетия.

Я делаю паузу. Есть еще возможность остановиться, но я все-таки решаю продолжить.

— Я участвую в одной из таких программ.

— Здорово. И что это за лекарство? — спрашивает Мэтт, ни на секунду не задумываясь. Я слежу за выражением его лица. Оно такое… взволнованное. Мне хочется видеть его таким, и я тяну время, как только могу, не говоря самого главного. Рассказав ему все, я, наверное, повергну его в ужас, но как можно встречаться с человеком, если он не знает, кто я на самом деле?

— Это лекарство называется «Воскрешение», — наконец произношу я. — Оно способно воскрешать мертвых.

Мэтт непонимающе хмурится.

— Я умерла, когда мне было четыре года, — объясняю я. — И меня воскресили при помощи этого лекарства.

— Это… ты что, меня разыгрываешь? — спрашивает Мэтт.

— Нет, — говорю я с убийственной серьезностью.

Мэтт игриво смотрит на меня, ища в моих глазах признаки обмана. Однако, не найдя их, он мрачнеет.

— Как же ты умерла? — спрашивает он с тревогой в голосе.

— Я жила в Айове. Ехала в детский сад на автобусе, а он попал в аварию, — объясняю я. — Он вылетел с моста и упал в озеро.

По лицу Мэтта видно, как напряженно он думает.

— Это не тот случай, о котором потом передачу сделали? — спрашивает он, начиная что-то понимать.

Я киваю.

— И… — начинает он и умолкает, очевидно, осознав все, что ему только что довелось услышать. Он хмурится еще больше и начинает ерзать в кресле. Подумав еще несколько секунд, Мэтт задает вопрос, которого я ждала: — Одри?

Он произносит лишь имя, не решаясь произнести то, что, без сомнения, пришло ему в голову.

Я качаю головой, понимая, что объяснять все сложности не хочу, но через мгновение мне становится понятно, что этого не избежать.

— Оно не… — начинаю я, но, не справившись с голосом, умолкаю. Потратив несколько секунд и собравшись с духом, я продолжаю: — Оно не действует на людей с серьезными заболеваниями и на тех, кто умер от ран. При помощи состава нельзя восстановить поврежденную ткань. Его действие больше похоже на мощный электрический импульс, воздействующий на весь организм однократно. Это как электрошок, работающий изнутри, но вернуть к жизни тело, пораженное болезнью, состав не может.

На лице Мэтта снова отражается интенсивный мыслительный процесс.

— Более странной штуки я в жизни не слышал, — говорит он. Голос его звучит монотонно. Его взгляд рассеянно скользит по комнате, падая то на меня, то на письменный стол, то на пустые стены, как будто Мэтт пытается найти там ответы на возникшие у него вопросы. Он тяжело и шумно дышит; очевидно, мой рассказ потряс его до глубины души.

— Да, я понимаю.

— И… знаешь, я не… в смысле, я не уверен, что хочу об этом знать, — признается Мэтт. Помявшись, он вытирает вспотевшие ладони о джинсы. — В смысле, что я буду со всем этим знанием делать? — спрашивает он. — Если твое лекарство не может помочь Одри, так что толку мне знать, что оно есть? Это несправедливо.

Договорив, Мэтт опускает глаза. На лице его такое грустное выражение, что я начинаю сомневаться в верности своего решения.

— Прости, зря я тебе рассказала, — говорю я, чувствуя себя слегка обиженной от того, что Мэтт не понял, зачем я это сделала. — Я просто подумала… Ну, как бы хотела тебе что-то дать. Какую-то часть себя. Я решила, что ты должен знать, кто я на самом деле. Но я согласна с тобой и понимаю, почему ты не хочешь знать о «Воскрешении».

— Да нет, это я понял, — отвечает Мэтт, смягчаясь. Он поднимает голову и смотрит мне в глаза. — Просто для меня это очень серьезное противоречие, понимаешь? Я хочу узнать тебя получше, но мне трудно смириться с тем, что на свете есть такая удивительная штука, а помочь Одри она не может.

— Да, я понимаю, — снова говорю я, поднимаясь с кресла. — Давай снова пойдем в мою комнату, посидим… Прости меня за то, что завела об этом речь.

Мэтт следит за мной не вставая.

— Дэйзи?

— Что?

Сделав паузу, Мэтт смотрит на меня со странной полуулыбкой. Я чувствую, как сердце в груди сжимается в комок.

— Я хочу знать, — говорит Мэтт. — Расскажи мне о своей жизни.

С трудом собирая разбегающиеся мысли, я, перепрыгивая с одного на другое, говорю о переезде в Омаху, неизвестно зачем сообщаю Мэтту о том, что проект «Воскрешение» учрежден по инициативе Управления по контролю за лекарственными препаратами и пищевыми добавками, потом перехожу к описанию сурового ежегодного тестирования, снова возвращаюсь к переезду, и так далее. По лицу Мэтта видно, что следить за нитью рассказа ему нелегко, но когда я перехожу к описанию агентов и функций, которые они выполняют, он, как будто преодолев невидимый барьер, начинает не только все понимать, но и относиться ко всему, о чем я говорю, с неподдельным интересом.

— Проект был запущен за год до того момента, когда автобус, в котором я ехала, попал в аварию, — говорю я. — Они специально дожидались какой-нибудь катастрофы, чтобы заполучить человеческие тела, на которых можно было бы ставить опыты. Агентов тщательно отбирали по принципу специализации. Раньше каждый из них занимался той или иной работой, но, думаю, все они были рады поучаствовать.

— Откуда именно их набрали? — интересуется Мэтт.

— Кто-то был на государственной службе, в разных ее сферах, — объясняю я, пожимая плечами. — Кто-то не был. Кое-кого взяли прямо со студенческой скамьи, — добавляю я, вспомнив Кэйси.

— А сейчас они чем занимаются? — спрашивает Мэтт.

— Некоторые занимаются научной работой в центральной лаборатории в Вирджинии, — говорю я. — В основном изучают все, что связано со смертью. Другие играют роль телохранителей — надзирают за детьми, участниками проекта. Патрон моей подруги Меган — специалист по компьютерам. Он занимается троллингом в Интернете, следит за утечками информации о проекте. С виду он и сам похож на компьютер, причем далеко не на самый быстрый, но он настоящий гений. Он взломал мэйнфрейм ФБР, когда еще в школе учился, а однажды послал сообщение по почте с аккаунта президента США, теперь уже бывшего. Просто так, развлечения ради. Я точно знаю, он сидел бы в тюрьме, если бы не согласился работать над проектом…

— Постой, — перебивает меня Мэтт. — Твоя подруга Меган… ты имеешь в виду Великолепную? Ту девушку, с которой вы вместе ведете блог? Она тоже погибла в той аварии?

— Ага.

— С ума сойти, — произносит Мэтт, качая головой.

— Да уж, — тихо говорю я. — Странно тебе, наверное, все это слышать. Но такая уж у меня жизнь. Просто мне захотелось быть с тобой честной.

— Я очень рад этому, — отвечает Мэтт с легкой неуверенностью в голосе. — Продолжай, — говорит он, вздохнув.

— Да, хорошо. Как я уже сказала, каждый агент делает свою работу, — говорю я. — У Мэйсона и Кэйси медицинское образование, поэтому в их задачи входит наблюдение за здоровьем детей из «автобусной группы»…

— Мэйсон и Кэйси? — перебивает меня Мэтт. — Твои родители? Они тоже агенты?

— Ах да, прости, — говорю я, хмурясь. — Чуть не забыла рассказать об этом.

Мэтт снова потрясенно качает головой, затем проводит рукой по волосам. Я делаю паузу, думая, что он хочет еще что-то сказать, но Мэтт молчит. Я рассказываю ему о том, что живу с приемными родителями, и о том, что и раньше жила в приюте при монастыре. Одри уже рассказывала Мэтту, что я не родная дочь Мэйсона и Кэйси. Я объясняю, что другие дети из «автобусной группы» живут в настоящих семьях, а не с агентами, как я, так как семьи, в которую меня можно было бы вернуть, не было и Мэйсон стал моим приемным отцом.

— Так что же, монахиням сказали, что ты умерла? — снова перебивает Мэтт. Меня его неожиданные вопросы совершенно не раздражают — наоборот, приятно, что он интересуется.

— В городе Берн считают, что все дети, попавшие в катастрофу, погибли, — объясняю я. — Проект полностью засекречен.

— Но монахиням? Это как-то особенно ужасно.

— Да, думаю, лгать монахиням грешно, — соглашаюсь я. — Но самое удивительное, что им солгал Бог.

Мэтт смотрит на меня с недоумением в глазах: я забыла рассказать ему о жаргоне, которым пользуются участники проекта.

— Ой, прости, — говорю я. — Ты же не знаешь об этом. Видишь ли, поскольку состав воскрешает из мертвых, можно сказать, что он обладает свойствами, которые принято считать божественными. Поэтому агенты, участвовавшие в работе с самого начала, негласно окрестили его Божественным. Самого главного начальника, тоже за глаза, зовут Богом, а друг друга — Апостолами. Когда появились первые воскрешенные, их стали звать Новообращенными. Так эти прозвища и пристали.

— Это настоящее кощунство.

— Да, наверное, — соглашаюсь я, пожимая плечами. — Ты религиозен?

— Я верю в высшие силы, — объясняет Мэтт, — если ты это имела в виду. Наверное, это нельзя назвать религиозностью.

Я молча киваю. Смерть и то, что происходит после нее, — ключевые вопросы любой религии, но для меня они, коль скоро я участвую в проекте «Воскрешение», утратили остроту. К тому же среди работающих над «Воскрешением» агентов, немалую долю которых составляют ученые, религиозных людей почти нет. Однако я веры в высшие силы не утратила, и в этом мы с Мэттом схожи.

— Ладно, хватит о Боге, — говорю я, внезапно почувствовав, что могу потерять Мэтта. — Я привела тебя сюда прежде всего для того, чтобы показать кое-какие секретные документы, связанные с программой. Чтобы ты лучше понимал, о чем речь. Я, честно говоря, подумала, что ты не поверишь, если я не представлю доказательства.

Мэтт смотрит на меня с удивлением.

— Ты решила, что я тебе не поверю? — спрашивает он.

— Ну… да, — говорю я, испытывая некоторое смущение.

— Я тебе верю, — возражает Мэтт, делая акцент на этих словах и глядя мне прямо в глаза. У меня появляется впечатление, будто мы соединены друг с другом проводами, по которым пропущен электрический ток. Мэтт смотрит на меня, я — на него, так же пристально, и тепло, струящееся по связывающим нас невидимым проводам, согревает мне душу, так что страх потерять его исчезает. — Но все равно, я бы хотел взглянуть на всякие крутые штуки, — говорит Мэтт после паузы, улыбаясь. От его улыбки, как это часто бывает, обстановка, казавшаяся несколько секунд назад напряженной, как будто разряжается. Глядя на него, я не могу сдержать улыбку. Посмеявшись вместе с Мэттом, я подзываю его взмахом руки.

— Придвинь кресло к столу, чтобы видеть монитор. Сейчас я взорву тебе мозг.

19

Помахав рукой перед экраном, я активирую компьютер, затем касаюсь поверхности монитора, чтобы провести сканирование отпечатков пальцев и получить доступ к информации. Система просит ввести голосовой пароль, и я произношу первое пришедшее на ум трехсложное слово: ксенофоб. Мэтт усмехается, решив, очевидно, что пароль настоящий, хотя требуется произнести любое слово, в котором больше двух слогов, чтобы программа распознавания голоса могла меня идентифицировать.

— Присядь на корточки, — прошу я Мэтта. Он смотрит на меня с диким выражением, но просьбу исполняет, позволяя компьютерному «глазу» сканировать мой облик, не видя рядом постороннего человека. Убедившись, что перед ним Дэйзи, а не какой-нибудь нарушитель, система дает мне возможность войти в директорию, в которой находятся файлы Программы F-339145.

Божественного проекта.

— Нет, — рассеянно отвечаю я, оперируя кнопками интерфейса, управляемого жестами. — Как я уже говорила, с агентами живу только я. Мэйсон от меня ничего не скрывает. Он говорит, что я и сама практически как агент, а значит, у меня должен быть доступ к информации. Он мне доверяет.

— Это круто, — говорит Мэтт, завороженно глядя в экран. Я ничего не отвечаю, тихо наслаждаясь заключенной в последней фразе иронией.

Указав пальцем на папку, в которой хранятся отсканированные вырезки из газет со статьями о катастрофе в Айове, я открываю ее. Выбрав самую длинную и самую информативную передовицу, я загружаю текст и отъезжаю в сторону вместе с креслом, чтобы дать Мэтту возможность прочитать статью.

Сидя в стороне, я наблюдаю за тем, как его зрачки цвета шоколада бегают по строчкам. Сначала они до предела расширяются и сверкают: история потрясла его до глубины души и привела в ужас. После глаза грустнеют — зрачки сужаются и гаснут, как угольки, подернувшиеся золой. В конце концов на лице Мэтта появляется и уже не сходит застывшая гримаса ужаса и боли. Заставляю себя смотреть в сторону. Поскольку занять глаза мне нечем, я снова вместе с ним перечитываю до боли знакомую историю.

Двадцать детей и водитель автобуса погибли в дорожно-транспортном происшествии на шоссе 13

Четверг, 6 декабря 2001 года

Жули Пападополис, штатный корреспондент

Дорожная полиция штата Айова до сих пор не назвала имена самых младших из детей, которые признаны погибшими в результате ДТП на шоссе 13 с участием школьного автобуса Академии Браун, потерявшего управление на мосту и упавшего в озеро Конфидент. Автобус провалился под лед, в результате чего все находившиеся в нем пассажиры погибли. Причину ДТП полицейским на данный момент выяснить так и не удалось, так как 22-летняя Пегги Миллер, водитель автобуса, погибла вместе с детьми.

Несмотря на то что первая бригада «скорой помощи» прибыла на место происшествия менее чем через пятнадцать минут, медикам не удалось вернуть к жизни ни одного из 20 маленьких пассажиров, которым было от четырех до одиннадцати лет. Не избежала их участи и сидевшая за рулем автобуса Миллер.

«Страшнее этой трагедии в нашем городе не было, — заявил Филлип Гробенс, начальник полиции Берна, в котором расположена Академия Браун. — Я соболезную родителям погибших детей и матери мисс Миллер тоже».

Согласно показаниям свидетельницы, водительница автобуса резко приняла вправо, чтобы избежать столкновения с автомобилем, оказавшимся на встречной полосе двухполосной дороги. Свидетельница предположила, что водительница автобуса могла потерять управление по причине того, что на этом участке шоссе наблюдался гололед.

Лэйси Пайн, 18-летняя жительница Берна, наблюдавшая за аварией, сказала: «Автобус завилял, и на какое-то время, как мне показалось, водительнице удалось восстановить контроль над машиной, но потом заднюю часть резко занесло влево, а скорость была слишком велика. Многотонная машина пробила ограждение и на полной скорости вылетела с моста. Это было ужасно. Лед проломился, и автобус сразу же погрузился в воду. Никто не смог бы ничего сделать. Он потонул мгновенно».

Несмотря на показания Пайн и других свидетелей, Гробенс заявил, что полиция графства будет настаивать на проведении экспертизы с целью выяснить, не находилась ли Миллер под воздействием каких-либо запрещенных веществ, а также было ли ее здоровье в надлежащем состоянии в момент катастрофы. Миллер водила автобусы всего полгода.

«Учитывая масштабы катастрофы, затронувшей множество семей, мы обязаны исследовать все возможные причины», — сказал Гробенс.

Имена всех детей будут опубликованы после того, как их семьи получат официальные извещения о смерти. По сведениям Гробенса, родители одного ребенка в момент трагедии находились за пределами штата, и связаться с ними до сих пор не удалось.

В Академии Брауна, одном из наиболее престижных учебных заведений штата, учатся дети разного возраста — от дошкольников, посещающих детский сад, до старшеклассников. Школа имеет хорошую репутацию и неоднократно удостаивалась самых лестных отзывов за стабильно высокие результаты, которые показывают ученики при тестировании, и за благотворительные программы, целью которых является поддержка талантливых детей из малообеспеченных семей.

Директор Академии Браун Элизабет Френд в официальном заявлении от имени администрации сказала следующее: «Мы скорбим вместе с членами семей и друзьями детей, чья жизнь оборвалась в день ужасной трагедии. Для нас каждый из этих детей уникален. Они будут жить в наших сердцах вечно».

Занятия в Академия Браун в течение этой недели проводиться не будут, однако ученики, нуждающиеся в помощи и психологической поддержке, смогут получить ее в стенах школы. Для членов семей погибших из других городов в стенах Академии организовано бесплатное питание.

Полиция просит всех, кто оказался случайным свидетелем произошедшего ДТП, сообщить об этом в Дорожную полицию штата Айова по телефону 555–2301.

— Да уж, — говорит Мэтт, закончив читать. — Это страшно.

— Да, согласна, но посмотри, что из этого вышло. Почти все продолжают жить.

— А сколько человек умерло? — спрашивает Мэтт.

— Сейчас скажу, — отвечаю я, закрывая файл со статьей и открывая документ, содержащий список пассажиров школьного автобуса. — Шесть детей погибло. И водитель. Итого семь человек.

Мэтт читает список детей, и я вместе с ним.

Тиа Абернати, Майкл Декас (П), Эндрю Эванс (П), Тимоти Эванс (П), Натан Фрэнсис (П), Коди Фрост, Марисса Фрост, Джошуа Хилл, Тайлер Хилл, Дэйвид Кац, Дэйзи Макдэниэл, Элизабет Монро, Энн Мари Паттерсон (П), Маркус Питтс, Чейз Роджерс, Дэйвид Салазар, Вэйд Сарджент, Гэйвин Сильва, Келси Страуд (П), Николь Янг.

Взглянув на Мэтта, я понимаю, что он все еще перебирает в памяти имена.

— Значит, на самом деле ты — Дэйзи Макдэниэл?

— Да, — подтверждаю я.

— Мы сидели бы рядом на церемонии вручения аттестатов, если бы тебе не пришлось сменить фамилию, — мечтательно произносит Мэтт. Список так заворожил его, что я не спешу убирать его с экрана.

— Ты на год старше меня, — поправляю его я, — и закончишь школу на год раньше.

— Ах, да, точно. Я забыл об этом, потому что на английский мы ходим вместе.

— А если бы я не сменила фамилию, то есть не умерла бы, меня не было бы в Омахе.

Во время паузы, последовавшей за моим высказыванием, мне ужасно хочется спросить Мэтта, о чем он думает, но мне отлично известно, что таких вопросов парни не любят. Мэтт никак не может оторваться от списка, и я открываю рот, чтобы спросить, что вызвало у него такой усиленный интерес. Однако он успевает задать вопрос первым.

— А где же Меган? — спрашивает он.

— Тогда она была Маркусом Питтсом. Она родилась мальчиком. Отец под предлогом нелюбви к людям нетрадиционной ориентации ушел из семьи, и когда родители развелись, мать позволила Маркусу носить все что ему заблагорассудится и представлять себя кем угодно. С тех пор она одевается исключительно в женскую одежду.

— Но ей же было… пять лет?

— Ну, наверное, если ты знаешь про себя такое, ты это знаешь с самого начала, — говорю я, пожимая плечами.

— Да, наверное, — соглашается Мэтт. — А те, кто помечен буквой «П»…

— Погибшие, — говорю я, кивая.

— А эти ребята были братьями? — удивляется Мэтт. — По фамилии Эванс?

— Да.

— И оба погибли? — спрашивает он с ужасом.

— Да.

— Это несправедливо. Как это пережили родители, не понимаю.

— Я думаю, им было тяжело.

— Не только было, но и сейчас тяжело, я уверен.

Я смотрю на Мэтта: он сидит, подпирая голову правой рукой, на лице расстроенное выражение, лоб наморщен. И без того темные глаза покрыла черная пелена, как небо перед грозой. Ему жаль людей, которых он никогда не видел. Возможно, дело в том, что Одри больна, а может, он просто жалостливый человек. Как бы там ни было, но, увидев, как реагирует Мэтт, я задумываюсь над тем, что испытываю сама. Нужно быть честной с самой собой: я много раз заходила в базу данных и читала список, но никогда не останавливалась на именах погибших. Похоже, я никогда толком о них и не думала.

Неужели, прожив столько лет с Кэйси, я научилась у нее реагировать на все с хладнокровием робота? Или дело в моем научном складе ума, благодаря которому я смотрю на проект так бесстрастно? Может, просто такова сущность самого проекта? Ведь это он научил меня тому, что смерть — это лишь один из возможных исходов. Могло ли это привести к тому, что у меня выработался иммунитет к мыслям о смерти?

А как я буду реагировать, если умрет Одри?

Или следует задать вопрос иначе: как я буду реагировать, когда умрет Одри?

Чтобы отогнать эту ужасную мысль, я убираю список с экрана. Мэтт, сидящий рядом со мной, шумно выдыхает, как будто сидел задержав дыхание. Решив сначала, что пора выходить из программы, я, поняв, что увиденное захватило его, решаю показать Мэтту еще что-нибудь и открываю папку, где содержатся подробные отчеты по всем членам проекта. Информация по каждому из детей собрана в отдельной папке. Они не пронумерованы: название каждой директории начинается с F-339145 — кодового названия проекта, за которым следует набор букв. Понять по этой классификации, что содержится в папке, невозможно. Я перебираю папку за папкой — «ини», «миини», «мини», «моэ» и так далее. Мэтт молча следит за моими действиями.

Я решаю открыть «моэ», и тут же узнаю почерк Мэйсона. Страница датирована 5 декабря 2001 года, в этот день произошла катастрофа.

В самом начале проекта Бог, очевидно, боялся Интернета, поэтому заставлял агентов делать записи на бумаге. В конце концов ему, видимо, удалось преодолеть технофобию, поэтому документы были отсканированы, а оригиналы впоследствии уничтожили. Однако записи, сделанные от руки, имеют особый вес. Увидев лихорадочную скоропись Мэйсона, я понимаю, как тяжело приходилось всем в самом начале — почерк может рассказать о ситуации больше, чем компьютерный текст.

— Да уж… — бормочу я себе под нос.

— Что? — спрашивает Мэтт.

— Нет, ничего. Меня удивил почерк, — объясняю я. — Документ написал Мэйсон, и написан он почерком, который выглядит… безумно.

Мэтт кивает, но по лицу видно, что он не понял. Я указываю на дату.

— В этот день произошла катастрофа, — объясняю я. — Агентам нужно было обмениваться информацией о пациентах. Похоже, хаос был полный. Я уверена, им всем было нелегко. Мэйсону и другим необходимо было вернуть к жизни двадцать детей и девушку-водителя, а из инструментов в их распоряжении был только шприц с составом.

В течение нескольких секунд Мэтт обдумывает мои слова.

— Но если состав не действовал, они же могли использовать другие методы, которыми обычно реанимируют людей, так? — спрашивает он.

— Нет, в том-то все и дело, — говорю я, — что для успешной проверки «Воскрешения» разрешено было пользоваться только им. Даже искусственное дыхание и прочие вполне обычные методы применять не разрешалось.

— Но… — говорит Мэтт и замолкает, оборвав фразу на полуслове.

— Представь, что ты врач, знающий все приемы, которыми пользуются реаниматологи, и не имеешь права ими пользоваться? — предлагаю я.

— Это все равно что иметь сестру, больную раком, и знать, что есть лекарство, способное ее спасти, понимая при этом, что получить его она не может, — отвечает Мэтт, пристально глядя на меня.

— Да, похоже, — говорю я тихо.

— Прости, — извиняется Мэтт.

— Да нет, что ты. Не извиняйся. Ты прав.

Мы снова возвращаемся к открытому в компьютере документу. Вернее, Мэтт отворачивается и смотрит на экран. Не зная, что сказать, я начинаю читать записи Мэйсона вместе с ним.

Дело № 16

Имя: Келси Страуд.

Возраст: 6 лет.

Родители: Джонатан и Нэнси Страуд (разрешение получено в 9:17 утра).

Местонахождение тела: обнаружено под креслом номер 8 (левый ряд, середина).

Предположительная причина смерти: серьезная черепно-мозговая травма (в черепе обнаружен металлический предмет, пробивший левый висок). Травма привела к существенной потере крови; по шкале комы Глазго, за тест на реакцию открывания глаз оценка 1; на речевую реакцию — 1; на двигательную реакцию — 1.

Первая инъекция: 1 пузырек в 9.18 утра.

Реакция: отсутствует.

Повторная инъекция: не проводилась.

Рекомендации: провести вскрытие с целью точного определения причины смерти, а также изучения реакции организма на введенный состав. Несмотря на наличие явных признаков, позволяющих сделать заключение о том, что причиной смерти стала черепно-мозговая травма, необходимо взять пробы тканей и волос на предмет выявления других потенциальных причин. Решить, требуется ли перевод семьи погибшей на нелегальное положение, несмотря на то, что попытки реанимировать тело успехом не увенчались.

— Боже мой, — тихо говорит Мэтт, качая головой.

— Да, это ужасно, прости, — снова повторяю я. — Мне хотелось найти информацию по кому-нибудь из выживших, но я не могу в точности сказать, чье дело содержится в папке.

— А что случилось с родителями этой девочки? — спрашивает Мэтт, игнорируя мои попытки оправдаться. Закрыв записи Мэйсона, я открываю другой документ из той же папки. Это согласие на участие в проекте, подписанное родителями Келси. Убрав его с экрана, я открываю следующий файл. В нем содержится сопроводительная документация, в которой описана дальнейшая судьба родителей девочки, переведенных на нелегальное положение. Оказывается, их просто переселили в другое место, не меняя фамилию, так как причины делать это не было. Они живут в Северной Дакоте. В отчете о последнем контакте с ними, датированном 2011 годом, написано, что они «ведут нормальный образ жизни».

Да уж. Все нормально, за исключением того, что их дочь мертва.

Мэтт больше не задает вопросов, и я открываю следующую папку.

В первом документе содержатся записи, идентичные тем, что мы читали в деле Келсе. Они касаются другого ребенка из «автобусной группы», которого курирует не Мэйсон.

Дело № 20

Имя: Натан Фрэнсис.

Возраст: 9 лет.

Предположительная причина смерти: перелом шейного отдела позвоночника (на рентгеновском снимке заметен перелом шейного позвонка, что вполне согласуется с обстоятельствами гибели (дорожно-транспортное происшествие); признаки реакции отсутствуют).

Первая инъекция: не проводилась.

Реакция: отсутствует.

Вторая инъекция: не проводилась.

— Черт возьми! — снова восклицает Мэтт, на этот раз с большим жаром.

— Ой, прости, — говорю я.

Быстро закрыв файл и ткнув пальцем в экран, я открываю следующую папку. На этот раз, слава богу, мне попалось дело мальчика, которому удалось вернуть жизнь. Его зовут Гэйвин Сильва. Фамилия была изменена на Виллареал. Листая документ, описывающий его воскрешение, я громко и радостно вздыхаю. Семья Виллареал была перемещена в Нью-Йорк.

— Мы с ним знакомы, — говорю я. — Он такой классный.

— Да? — вяло спрашивает Мэтт. Похоже, ему хочется услышать хорошие новости не меньше, чем мне.

— Да, — подтверждаю я. — Воскрешение помогло многим из нас. Мы вернулись с того света.

Ощущение такое, будто я только что вышла из дома с привидениями: нервы звенят, как перетянутые струны, усталость — как после сильного стресса. Сделав паузу, чтобы прийти в себя, я пытаюсь объяснить Мэтту, в чем польза проекта «Воскрешение».

— Этому мальчику, Гэйвину, сейчас двадцать два года, — рассказываю я, стараясь говорить спокойно. — Он бы тебе понравился — такой веселый. Учится в художественном университете, великолепно рисует. На прошлый день рождения прислал мне рисунок… портрет в моей комнате, помнишь?

— Да, я видел.

— Так вот. Жизнь Гэйвина, как это ни странно звучит, после катастрофы наладилась. Несколько лет назад Мэйсон рассказывал мне, что когда они жили в Берне, отец издевался над ним — бил его, тушил о него сигареты, — рассказываю я, ежась от страха.

— Вот скотина, — говорит Мэтт, и в его глазах я замечаю огонек скрытой ярости.

— Да, точно, — соглашаюсь я. — Ужасный человек. Гэйвину приходилось нелегко. Но когда он стал участником проекта, все это прекратилось.

Мэтт недоуменно смотрит на меня, приподняв брови. Решив, что ему интересно узнать больше, я продолжаю рассказ:

— Лучшим другом Гэйвина был парень по имени Майкл Декас. Он погиб. В общем, еще до катастрофы родители Майкла стали подозревать, что в доме Гэйвина происходит что-то нехорошее, но заставить Гэйвина рассказать, что именно, так и не смогли. Мэйсон говорил мне, что они обращались с расспросами к матери Гэйвина, но та все отрицала и после этого запретила сыну на какое-то время ходить в гости к Декасам. Потом случилась эта авария. На Майкла состав не подействовал; его родители очень расстроились. А потом, когда оживляли Гэйвина, агенты обнаружили на его теле ожоги. Его тело никто вернуть не потребовал — родители, кажется, все это время были в Канаде, и агенты спросили у других родителей, знает ли кто-нибудь из них Гэйвина. Родители Майкла Декаса рассказали о том, что их дети дружили, и, увидев ожоги, немедленно заявили о том, что заберут Гэйвина и готовы вместе с ним перейти на нелегальное положение… усыновив его.

— Не может быть, — поражается Мэтт.

— Да, это правда, — подтверждаю я. — В каком-то смысле участие в проекте дважды спасло Гэйвину жизнь.

— Да, — соглашается Мэтт. — Но знаешь, это все равно что-то вроде похищения. Мне кажется, это еще хуже, чем врать монахиням.

— Да, наверное, — говорю я, сообразив, что никогда не думала об этом в таком ключе.

— Нет, ну, конечно, они правильно сделали, — быстро поправляется Мэтт. — В смысле, как они могли вернуть парня человеку, который использовал его как пепельницу?

— Да уж, это точно, — соглашаюсь я, не слишком, впрочем, уверенно, после чего мы с Мэттом оба погружаемся на какое-то время в свои мысли.

Мои думы окрашены сплошь в оттенки серого. Сколько раз я думала о том, насколько жизнь Гэйвина стала лучше, но об одном не подумала — что чувствует его родная мать? Каково ей было тогда, и что она переживает сейчас? Мне впервые приходит в голову, что эта ситуация, быть может, не так ясна с моральной точки зрения, как я привыкла считать.

Быть может, стоило предложить и ей перейти на нелегальное положение вместе с Гэйвином.

Что-то гложет меня, не знаю точно что. Похоже на чувство вины: ведь я пытаюсь переосмыслить проект, давший мне жизнь, родителей и дом. Подумав об этом, решаю оставить историю с Гэйвином, по крайней мере пока, и поговорить о ком-нибудь еще.

— Были и другие ребята, которым проект принес одно только добро, — говорю я Мэтту. — Как я уже сказала, Меган теперь живется куда лучше. А также Тайлеру и Джошуа Хиллам — они, кстати, близнецы, очень похожие. Воскресить удалось обоих. Они живут в Юте. Представляешь, как было бы ужасно, если бы выжил только один из них? Кстати, младшая сестра Элизабет Монро тоже должна была ехать в том автобусе, но не попала на него, потому что заболела и осталась дома. Но Элизабет воскресла, так что сестре никогда не придется обвинять себя в том, что ей повезло и она не села в тот день в автобус. Представь себе, что это такое — просыпаться каждое утро с мыслью о том, что твоя родная сестра не…

Мне так хотелось избежать сложных моральных дилемм и защитить проект, что я совершенно не отдавала себе отчета в том, что говорю. Однако осознав, как воспринимает мои слова Мэтт, я чувствую себя так, словно меня ударили обухом по голове. Снова обретя через какое-то время способность воспринимать происходящее, я смотрю на Мэтта широко раскрытыми от ужаса глазами.

Ему повезло, а Одри — нет.

— Боже мой, Мэтт, — говорю я, — поверить не могу в то, что я это сказала.

— Да ничего страшного, — отвечает Мэтт, устремляя взгляд в потолок. Там, конечно же, нет ничего интересного, но он все равно его разглядывает.

— Нет, это страшно.

Тишина в комнате такая, что кажется, даже воздух перестал двигаться.

— В общем-то, Дэйзи, ты права, — говорит после томительной паузы Мэтт, шумно вздохнув. Оторвав наконец взгляд от потолка, он смотрит на меня. В его темных глазах пылает огонь. — Страшно на самом деле то, что такое лекарство существует, но мою сестру спасти им нельзя. Это ужасно.

Я совершенно не понимаю, что делать, и, повернувшись к экрану, начинаю закрывать файлы, один за другим. В тишине комнаты, прерванной ненадолго лишь звоном часов внизу, мое учащенное дыхание кажется громким, как гул урагана.

— Мы не имеем права рассказывать об этом Одри, — говорит Мэтт без выражения.

— Ты не имеешь права рассказывать об этом никому, — предупреждаю я.

— Я же сказал, что не буду, — резко отвечает Мэтт. — Тебе придется поверить мне на слово.

— Я верю тебе, — говорю я мягко. — Просто я никогда никому об этом не рассказывала. Даже мысли такой не появлялось. Никогда в жизни я не встречала людей, которые казались бы мне такими близкими, как ты. А что было бы, если бы все узнали? Я думаю, люди начали бы бунтовать. Все захотели бы получить состав. Но не всем он принес бы пользу.

— Да, Одри, например, — говорит Мэтт с отчаянием в голосе. Гнев отхлынул так же быстро, как накатил, и я уже успела пожалеть об этом — злость лучше тоски. Злость можно подавить и жить дальше; тоска же гложет душу всегда.

— Да, Одри, например, — повторяю я, как эхо.

Хотя Одри никогда не станет участницей проекта, я это понимаю, все равно, было бы здорово увидеть запись, касающуюся ее, среди дел других ребят. Даже если бы там не было ничего, кроме написанного неразборчивой скорописью отчета о бесплодных попытках вернуть ее к жизни. Пусть даже это будет листок бумаги, на котором хладнокровной рукой ученого выведена дата ее смерти, и все.

Не могу же я просто так отмахнуться от неприятного холода в душе и тошнотворного ощущения в желудке.

Желая провести для Мэтта небольшую экскурсию в мир «Воскрешения», я, неожиданно для самой себя, оказалась в положении человека, переосмысляющего всю свою жизнь. Благодаря проекту я все еще живу на свете, но люди, учредившие его, украли ребенка у родной матери и не сделали все возможное, чтобы спасти жизнь семи другим детям. Как знать, может, обычные методы, которыми пользуются реаниматологи, спасли бы жизнь Майклу Декасу или Келси Страуд? Может, им нужна была операция, а не инъекция «Воскрешения»?

Мало того, хоть я и знала, что, рассказав Мэтту о проекте, я автоматически подведу его к мысли о невозможности спасения Одри, я не думала, что для меня эта мысль окажется такой же тяжелой, как и для него. Но теперь, даже сидя в кресле, я чувствую, как она тяжелым грузом лежит на моих плечах.

«Воскрешение» дало мне жизнь, и я являюсь неотъемлемой частью проекта, но для Одри это не значит ровным счетом ничего. У Мэтта есть право и повод злиться на тех, кто управляет проектом.

Есть они и у меня.

20

Услышав скрежет открывающейся гаражной двери, мы с Мэттом вскакиваем на ноги. Я быстро закрываю файлы, оставшиеся на экране, и делаю все необходимое, чтобы выйти из системы и отключить компьютер. Выбежав из кабинета Мэйсона, мы стремглав мчимся в мою комнату. Кто-то начинает подниматься по лестнице как раз в тот момент, когда я пытаюсь решить, что же все-таки лучше: выдавать секреты государственной важности или приглашать в спальню мальчиков.

— Быстро садись в кресло, — успеваю произнести я, и Мэтт немедленно бросается выполнять приказание. Я сажусь на пол и прислоняюсь спиной к кровати. Едва успев перевести дух, я уже слышу, как Мэйсон стучит в дверь.

— Дэйзи? — зовет меня он.

— Привет, пап, — говорю я. Услышав это обращение, он должен понять, что в комнате посторонние, я зову Мэйсона по имени, только когда мы дома. Мэйсон, конечно же, как всегда на высоте, потому что, открыв дверь, он заглядывает в комнату с образцовой отцовской улыбкой на лице. Я слышу, как Кэйси внизу открывает и закрывает дверцы кухонного шкафа: очевидно, она, заметив машину Мэтта у дверей, решила разогреть запеканку с картофелем и овощами.

— Привет, зайка, — говорит Мэйсон. — Здравствуй, Мэтт.

Мэтт машет ему рукой в знак приветствия.

— Привет, — отвечаю я. — Мы здесь английским занимаемся.

Естественно, все находящиеся в комнате знают, что это ложь — в пределах видимости нет ни одного учебника, но Мэйсону неизвестно, чем мы здесь на самом деле занимались, поэтому нужно придерживаться обычного сценария — я твердо намерена скрыть от Мэйсона то, что Мэтт теперь в курсе наших дел.

— Ясно, — говорит Мэйсон. — Надеюсь, вы неплохо преуспели, но завтра всем в школу, а на дворе уже вечер. Думаю, Мэтту тоже пора домой.

Взглянув на циферблат часов, я с удивлением обнаруживаю, что уже почти девять. Шесть часов, проведенные в компании Мэтта, пролетели как шесть минут.

Мэтт выбирается из мягкого бесформенного кресла, и Мэйсон разворачивается к двери.

— Приятно было познакомиться, молодой человек, — говорит он. — Надеюсь, твоя сестра чувствует себя лучше.

— Спасибо, — успевает ответить Мэтт, прежде чем Мэйсон выходит из комнаты.

— Извини, — шепчу я, — они слишком рано вернулись.

Мэтт подходит ко мне и встает совсем рядом, в трех десятках сантиметров.

— Я знаю, что он не твой отец, и это так странно, — говорит он. — Мэйсон ведет себя совершенно естественно. Он бы мог «Оскара» за это получить.

— Подожди, еще увидишь маму, — отвечаю я, закатывая глаза.

Мэтт издает мой любимый короткий смешок, и в этот момент, несмотря на неприятные мысли, возникшие после нашего разговора, я чувствую, что, рассказав ему все, поступила правильно. Мы с ним стали еще ближе.

Когда он, нагнувшись, целует меня снова, я понимаю, что между нами возникло что-то новое. Первый раз Мэтт целовал меня, стараясь продемонстрировать себя с самой лучшей стороны, показывая, какой он невероятный мужчина, и все такое. На этот раз в поцелуе я чувствую нечто более глубокое. Это чувство мгновенно проникает в меня и заполняет целиком; оно в животе и в пальцах на ногах — везде.

А главное — в сердце.

Когда Мэтт уходит, я открываю крышку своего собственного старенького ноутбука, чтобы проверить, нет ли в списке активных пользователей службы коротких сообщений Меган. Обнаружив ее, я посылаю ей сообщение с завуалированным описанием того, что случилось сегодня вечером. По крайней мере, той части, которая касается развития наших с Мэттом отношений.

«Что ты СДЕЛАЛА????»

«Да ничего».

«М. тебя убьет».

«Возможно».

«Оно того стоило?»

«Да, но только ничего, кроме поцелуя на прощание, не было».

«Да ладно, рассказывай…»

Мы болтаем примерно час, пока Меган не говорит, что ей пора делать уроки. Я решаю оставить в блоге очередную запись. Однако прежде чем я выхожу из Сети, от Меган приходит еще одно сообщение: «Не забудь ответить на мой последний пост.».

Заинтересовавшись, я ввожу в строке браузера адрес блога. Пост Меган называется «Вскрытие психологии стояния в очереди», и посвящен он личным особенностям, которые проявляют люди, столкнувшись с необходимостью чего-то ждать (нетерпеливые и пронырливые персонажи, норовящие пройти без очереди, противопоставляются добрым и мягкотелым, а также рассеянным людям, забывающим, где они находятся, до такой степени, что крик «Следующий!» заставляет их вздрогнуть от неожиданности). Меган на стороне наглецов, чье поведение ее веселит. Потратив час, я выстраиваю линию защиты для робких и терпеливых, основанную на понятии кармы. Будьте терпеливы, и вас ожидает награда, к примеру, в виде самого вкусного попкорна со свежим маслом; если же вы будете лезть всюду без очереди, рискуете, заняв, скажем, единственный свободный стул, обнаружить, что он испачкан шоколадом, заляпавшим вашу одежду.

Опубликовав пост, я начинаю готовиться ко сну. Вернувшись из ванной, я обнаруживаю в телефоне сообщение от Мэтта.

«Можем мы поговорить?»

«Конечно. Давай позвоню через пять минут?» — улыбаясь, пишу в ответ я.

«Хорошо, жду».

Лежа в темноте, я набираю номер Мэтта. Он берет трубку после первого гудка.

— Я тут думал кое о чем по дороге домой, — начинает он вместо приветствия.

— О чем же?

— Никак не могу понять, зачем вы переехали, — говорит он. Мне тут же становится не по себе. Вряд ли стоит рассказывать ему, что меня воскрешали не единожды. Не знаю уж почему, но мне так кажется. — Нет, в смысле, я очень рад, что вы сюда приехали, — поправляется Мэтт, приняв, очевидно, мое нервное молчание за выражение обиды. — Я вообще не то имел в виду. Я просто…

— Хорошо, я поняла, — перебиваю его я. — Мне немного неудобно рассказывать тебе, почему мы переехали. Я уже так много тебе сегодня рассказала, что подумала, может быть, стоит отложить это до следующего раза.

— Хорошо…

— Я умирала пять раз.

Теперь тишина наступает на том конце трубки.

— Ты где? — спрашиваю я.

— Я здесь, — отзывается Мэтт. — Ух ты…

— Да… — говорю я, сгорая от стыда. — Хотя знаешь, скорее, четыре раза, просто после той аварии меня пришлось воскрешать дважды, но раз уж мне сделали пять инъекций, значит, я умирала пять раз. После того первого раза… ну, в общем, у меня смертельная аллергия на пчел, а еще, похоже, несчастные случаи ходят за мной как тень.

— Обалдеть, — говорит Мэтт. — В смысле… и каково это?

— Что?

— Умирать, — спрашивает он.

— Ну…

— Если ты, конечно, можешь об этом говорить, — быстро добавляет он.

— Да нет, все нормально, — заверяю его я, — хотя… если честно, я не очень хорошо помню.

Это стопроцентная ложь: я помню множество визуальных деталей, но мне не хочется снова причинять Мэтту боль. Возможно, разговоры о смерти в данный момент кажутся ему притягательными, но позже, когда придет черед умирать Одри, он вспомнит то, что я ему могла бы рассказать, и будет испытывать боль и страх.

— А, ну ладно, — говорит Мэтт, как мне кажется, слегка разочарованно. Тем не менее тему разговора он меняет. — Ты завтра пойдешь в школу? — спрашивает он.

— Да, — говорю я.

— Одри тоже пойдет.

— Серьезно? — радостно спрашиваю я.

— Ага. Врач ее выписал, — бодро сообщает Мэтт. — Только он хотел, чтобы вокруг всегда были люди, на случай возникновения непредвиденных проблем. Так что мама не разрешает ей ездить в школу на своей машине. Я повезу ее.

Пауза.

— Хочешь, мы тебя захватим?

Я лежу, радостно думая о том, какой нормальный у нас под конец сложился разговор, хотя Мэтту известны обо мне вещи, далекие от нормы.

— Да, — говорю я.

— Отлично, мы подъедем в половине восьмого.

— Чудесно.

Уже ночь, и мы подошли к логическому завершению беседы, но меня не оставляет ощущение, что Мэтт хочет сказать что-то еще. Я терпеливо жду, чувствуя, как нервы с каждой секундой натягиваются все сильнее, словно тетива лука. В конце концов он решается заговорить.

— Дэйзи…

— Да?

— Странный был вечер, — констатирует Мэтт. Его голос звучит низко, интимно. У меня от него мурашки на руках.

— Да, ты прав.

— Но все равно было хорошо, — говорит Мэтт.

— Ты так считаешь?

— Да, — подтверждает он. — Было странно, но здорово, а все потому, что я был с тобой. Теперь я чувствую, что знаю тебя лучше. Мне даже лестно, что ты решила все это мне рассказать. И показала мне секретные файлы.

— Даже несмотря на то… — говорю я, понимая, что закончить фразу именем Одри выше моих сил.

— Да, Дэйзи, — соглашается Мэтт, — даже несмотря на это.

21

Меня мучает бессонница, и в три часа ночи, в очередной раз сходив в туалет, я открываю дверь, ведущую в кабинет Мэйсона, и вхожу в темное помещение. Дело Гэйвина притягивает меня как магнит. Мне совершенно не хочется о нем думать, но и не думать я не могу.

Запустив систему, я прикладываю палец к экрану для сканирования отпечатка пальца. Когда процесс загрузки системы подходит к фазе распознавания голоса, я встаю и, прокравшись на цыпочках к двери, открываю ее. Мне не хочется будить Мэйсона или Кэйси. Вернувшись за стол, я произношу слово «зимородок» так тихо, что компьютер, очевидно, не может меня услышать. Однако процедура успешно завершается — я в системе.

Хочется немедленно открыть файл с делом Гэйвина, но папки носят кодовые названия, и я забыла, в какой из них лежит информация по нему. Ткнув пальцем левой руки в иконку «Последние документы», я открываю весь список с детальной информацией по дате и времени обращения. Делаю выборку по времени последнего открытия файлов и нахожу то, что искала. И вдруг в списке мне бросается в глаза нечто странное: вчера была создана новая папка. Она названа, как и все остальные, кодовым сочетанием букв и цифр, но — и это особенно странно — в ее атрибутах включен параметр «Скрытая». Заглянув в директорию, где она находится, я понимаю, что, не найди я ее среди «Последних документов», так бы никогда ее и не увидела.

«Что бы это могло быть?» — шепчу я сама себе, открывая папку и следом первый попавшийся файл. В отличие от других, отчет набран на компьютере, а не написан от руки, однако структура документа осталась прежней. Изучая текст, я нервничаю, опасаясь увидеть историю гибели кого-нибудь вроде Чейза — бывшего члена «автобусной группы», которого не удалось воскресить, когда это потребовалось в очередной раз. Пропустив первый абзац, я ищу глазами строчку «Имя». Наконец прочитав ее, я склоняю голову набок и еще раз, искоса глядя в экран, перечитываю запись, оказавшуюся у меня перед глазами. Вместо имени я вижу слово: «Секретно».

Секретное имя?

Начав читать дальше, я вскоре узнаю, что инъекция «Воскрешения» на пациента подействовала: объект был воскрешен после аварии и переведен на нелегальное положение в городе Франклин, штат Невада. Однако в документе говорится об «автомобильной аварии», а не об «автобусной», как в других. Стало быть, речь идет о каком-то другом инциденте. Неужели кто-то из нашей группы снова попал в аварию?

Вернувшись к первой странице, я ищу номер дела, чтобы попытаться, воспользовавшись им, узнать имя Новообращенного. В течение пары томительных секунд я не могу его найти, а найдя, не верю глазам, так как номер дела…

Боже правый?!

Я перестаю дышать. Рука самопроизвольно поднимается к губам, и хотя рядом никого нет, я произношу вслух, прижав пальцы ко рту: «Не может быть».

Умом я понимаю, что нахожусь в абсолютной безопасности, в запертом доме, под охраной двух вооруженных правительственных агентов, спящих в соседней комнате, но на меня нападает жуткий страх. В кабинете слишком темно. За окном подозрительно тихо и не видно ни зги. То, что я только что увидела на экране, с трудом укладывается в голове. От страха мне начинает казаться, что за мной следят. Молниеносно выйдя из системы, я пулей вылетаю из кабинета в коридор и, пробежав по коридору, прячусь в кровати в своей спальне.

И только здесь, зарывшись с головой в одеяло, я обретаю способность мыслить и начинаю в полной мере отдавать себе отчет в том, что видела.

В автобусе было двадцать детей и девушка-водитель.

Я случайно обнаружила дело № 22.

22

Просыпаюсь я под звук автомобильной сирены. В голове туман, и я, едва продрав глаза, смотрю на циферблат часов. Несмотря на полнейший ступор, мозг обрабатывает полученную информацию, и я понимаю, что на часах 7:32. Резко проснувшись, я выпутываюсь из простыни, подбегаю к окну и вижу на подъездной дорожке автомобиль Мэтта. Рядом с водителем на пассажирском месте сидит Одри. В следующую секунду телефон подает сигнал, свидетельствующий о поступлении нового сообщения.

«Ты готова? Мы здесь».

«Я слышала… Пять минут».

«Нет проблем».

Подбежав к гардеробу, я беру с верхней полки чистое белье и стремительно натягиваю на себя бюстгальтер. Скинув пижаму, я впрыгиваю в трусики и поднимаю с пола вчерашние джинсы. Снова вернувшись к шкафу, я срываю с вешалки первую попавшуюся рубашку, оказавшуюся симпатичным ярко-синим топиком, кокетливо сползающим с плеча. Мне он на самом деле не очень нравится, но что попалось, то попалось.

Снова смотрю на часы. 7:34.

Сунув ноги в черные туфли без каблуков, бегу в туалет, чтобы пописать и почистить зубы, и, закончив, собираю волосы в толстый пучок на затылке. Взглянув в зеркало, понимаю, что результат мне нравится. Быстро нанеся на щеки небольшое количество румян и тени на веки, я чуть не выкалываю себе глаз, пытаясь наскоро накрасить ресницы. Заглянув на бегу в спальню, хватаю сумку и, спустившись, подлетаю к машине, слегка вспотев и тяжело дыша. На часах 7:38.

— Простите, — говорю я представителям младшего поколения семьи Маккин, бочком влезая на заднее сиденье, которое после пары поездок на переднем кажется мне не вполне законным местом.

— Нет проблем, — отвечает Одри, ослепительно улыбаясь.

Мэтт смотрит на меня в зеркало и сдает назад.

— Ты проспала? — спрашивает он.

— Ага, — признаюсь я. — Бессонница мучила. Поспала часа два, наверное.

— Ну, еще бы, — замечает Мэтт с чувством, вызвав улыбку одновременно у Одри и у меня.

— Да уж, — говорю я, чувствуя, как краснеют щеки.

Мэтт включает радио, и под звуки какой-то очередной романтической любовной песенки я с трудом сдерживаю улыбку всю дорогу до школы. Впрочем, Мэтт тоже улыбается, и это хорошо.

Весь день в школе меня раздирают противоречивые эмоции. С одной стороны, я рада тому, что Одри в хорошем настроении, а Мэтт проявляет ко мне самые теплые чувства. Затем я вспоминаю его поцелуи и хорошие слова, сказанные утром. С другой стороны, меня периодически накрывает паника, когда я вспоминаю о случайно обнаруженном вчера деле № 22. Особенное раздражение вызывает то, что я не могу понять, что именно меня пугает. Поделившись с Мэттом своими тайнами, я испытала облегчение, но, узнай об этом Мэйсон, его расстройству не было бы предела, и это меня угнетает.

Однако в конце концов радость от того, что между Мэттом и мной установилась новая прочная связь, берет верх над опасениями.

Во время урока английского я чувствую, как невидимые нити этой связи соединяют нас, несмотря на то, что мы сидим в разных концах аудитории. Отправившись вместе с Мэттом в шумную школьную столовую, я слышу все, что он говорит, так же ясно, как если бы его речь доносилась до меня из наушников на голове.

Одри тоже это замечает.

— Прости, если задаю неприличный вопрос, но у меня такое впечатление, что вы с братом?.. Нет? — шепчет она мне в коридоре, между пятым и шестым уроками.

— Что? — ошеломленно спрашиваю я. — Нет! Боже, нет!

— Ладно, ладно, — говорит она, хохоча и поднимая вверх руки. — Я поняла. Вы этого не делали. Просто у вас какой-то слишком уж романтический вид сегодня.

— А, — выговариваю я, заглядывая в шкафчик, чтобы скрыть смущение. — Просто мы вчера хорошо пообщались.

Лгать Одри неприятно, но Мэтт прав: нельзя рассказывать ей о «Воскрешении».

— Ясно, — говорит Одри, разглядывая меня со скептическим видом, — пообщались о том, как будете это делать…

— Одри! — кричу я, хохоча. — Заткнись!

— Ладно, ладно, — соглашается она. — Но так, на всякий случай, чтобы ты знала: мне кажется, ты врешь.

— А мне кажется, что ты сошла с ума.

— Ну, в этом смысле ты, наверное, права, — говорит Одри, перебрасывая за плечо свои красивые волосы и весело улыбаясь. У нее такие яркие белые зубы, а в темных глазах сверкают искорки. Блузка цвета лаванды, которую она сегодня надела, выгодно оттеняет великолепную кожу. Воистину, сегодня она особенно прекрасна.

Мне становится не по себе при мысли о том, что у Одри, быть может, осталось совсем немного времени.

Когда Мэтт с сестрой привозят меня домой, я, взяв на кухне немного еды, отправляюсь в подвал навестить Мэйсона и Кэйси. На выходных их не было, а сегодня утром я выскочила из дома на бешеной скорости. Выходит, мы с Мэйсоном не общались уже несколько дней. Однако открыв дверь, ведущую в подвал, я обнаруживаю, что свет внизу не горит — видимо, Мэйсон и Кэйси уехали. Держа в руке яблоко и энергетический шоколадный батончик, бросаюсь на второй этаж: это мой шанс взглянуть более детально на дело № 22.

Хотя Мэйсон и не имеет ничего против того, чтобы я изучала файлы, относящиеся к проекту, а Кэйси приходится это терпеть, так как другого выхода у нее просто нет, я испытываю сильную тревогу как человек, знающий, что делает нечто запрещенное. И все же, вопреки голосу совести, я снова лезу в список, содержащий названия файлов, к которым последнее время осуществлялся доступ.

Изучив номера в списке, я открываю последний, но на экране появляется файл с жизнеописанием Гэйвина, а не дело № 22. Снова открыв список, я повторяю операцию, но результат тот же.

Мне становится страшно еще до того, как я понимаю, что произошло.

Нажимаю кнопку «Обновить».

Снова обновляю экран.

Перехожу в другую директорию и возвращаюсь назад.

Как хакер, преследующий определенную цель, я перебираю способы, которые могут помочь найти требуемый файл, но тщетно. В конце концов внизу открывается дверь, и я, быстро выйдя из системы, бросаюсь в спальню, пытаясь рассортировать путающиеся мысли.

Я точно видела его вчера.

То, что я увидела, не давало мне сегодня покоя весь день.

Но, несмотря на все старания, найти его я не могу.

Дело № 22 исчезло.

23

В течение двух недель я не нахожу ни ответа на мучающий меня вопрос, ни даже малейшего намека. Поэтому скрепя сердце я загоняю мысли об исчезнувшем деле подальше, стараясь заставить себя не думать о нем. Конечно, любопытство по-прежнему гложет меня, но единственный способ узнать что-то — спросить об этом Мэйсона, а эта мысль меня пугает. Проблема в том, что Мэйсон крайне не глуп: если я спрошу его об исчезнувшем деле, он захочет знать, о чем речь.

Что было в файле?

Как ты его нашла?

Когда ты видела файл в последний раз?

Все эти «почему» пугают меня больше всего. Придется рассказать ему, что я копалась в компьютере в тот вечер, когда они с Кэйси возвращались из Канзас-Сити, а Мэтт был у нас дома. Если рассказать ему об этом, Мэйсон, один из самых умных людей среди тех, кого я знаю, немедленно догадается о том, что я сделала: поймет, что я рассказала Мэтту о проекте.

Поняв, что лишние неприятности мне не нужны, я решаю вплотную заняться своей новой жизнью и по возможности не обращать внимания на то, что происходит в проекте, пока не придумаю, как выяснить, что представляет собой дело № 22, не прибегая к помощи Мэйсона.

Мне начинает казаться, что я родилась и выросла в Омахе и знаю Маккинов с самого рождения. Мы с Мэттом и Одри вместе ездим в школу по утрам и проводим вместе каждый вечер. Одри может закончить фразу за меня, и я часто делаю то же самое. Она даже помогает мне найти интересные темы для обсуждения в блоге, к примеру: «Что хуже — вечер воскресенья или утро понедельника?» и «Учитель физкультуры — друг или враг?».

Что приятно, Одри с каждым днем чувствует себя лучше и лучше, что оправдывает мое приподнятое настроение. Хотя мы с Мэттом больше не говорили о проекте, то, как он наблюдает за пчелами, когда мы завтракаем на открытом воздухе, недвусмысленно намекает на его постоянное внимание к данному предмету. Гуляя по школьным коридорам, мы держимся за руки и переписываемся до поздней ночи, так что наши с ним отношения близки к идеальным.

У меня есть парень и лучшая подруга, и то, что они носят одну фамилию, мне особенно нравится.

В четверг, накануне моего дня рождения, мы с Одри завтракаем в школьной столовой вдвоем, так как Мэтт отправился к зубному врачу.

— Я люблю брата, но иногда приятно немного от него отдохнуть, — говорит Одри, опуская ложечку в йогурт.

— Да, девочкам иногда полезно поговорить тет-а-тет, — соглашаюсь я, улыбаясь ей.

— Так что, Дэйз, ты в него влюбилась?

— О, снова эти вопросы! — кричу я. — Боже мой!

Одри хихикает, а я краснею.

— Чтобы ты знала: я люблю другого парня. Ты его не знаешь, он живет в Ниагара-Фоллс, — шучу я, цитируя фразу из «Брекфаст-Клаб», сериала, который мы с Одри скачали из Интернета в прошлые выходные. Мы поддразнивали Мэтта, когда смотрели его, говоря, что у него прическа, как у Джадда Нельсона, хотя, конечно, Мэтт намного красивей.

— О, серьезно? — спрашивает Одри, подыгрывая мне. — Он симпатичный?

— Он прекрасен! — визжу я, заставляя девочек, сидящих за соседним столиком, обернуться, чтобы посмотреть, что происходит. Когда они возвращаются к своим тарелкам, разговор продолжается.

— А у тебя что происходит? — спрашиваю я, на этот раз серьезно. — Ты о парнях никогда не говоришь. Разве что о знаменитостях.

— А что толку? — говорит Одри с нетипичным для нее унынием. Однако, поняв это, она немедленно берет себя в руки. — Да что здесь ловить? — спрашивает она. — Самые симпатичные ребята уже школу окончили. Вот Беар Уильямс был — это да. Похож на молодого Джейка.

— У тебя Джилленхоломания, — констатирую я. — Потом, Беар? Не может быть у человека такого имени.

— Нет серьезно, его так звали. Клянусь.

— Не знаю уж, можно ли принимать всерьез парня по имени Беар.

— Ты так думаешь, потому что никогда не видела Беара Уильямса. Может, я приглашу его на праздник в честь твоего дня рождения.

Услышав это, я чуть не давлюсь маленькой морковкой.

— В смысле? — спрашиваю я. — На праздник? В честь дня рождения?

— Ну, на праздник, да, — повторяет Одри. — Только не нужно прикидываться, что тебе не исполняется в субботу шестнадцать лет, Дэйзи Вест.

— И что ты придумала? — спрашиваю я осторожно, чувствуя себя, впрочем, чрезвычайно польщенной.

— Ты все увидишь, когда придет время, — говорит Одри, напуская на себя таинственный вид. — Нет, это, конечно, не вечеринка, но я думаю, тебе понравится.

— Это так мило с твоей стороны, — благодарю ее я.

— Ну, не совсем даже с моей, — признается Одри. — Брат слегка соврал насчет того, куда он сегодня отправился.

Почувствовав возбуждение, я уже не могу ни о чем больше думать. Мне ужасно интересно, что задумали Мэтт и Одри.

В субботу Мэйсон кормит меня на завтрак оладьями за столом, украшенным горящими свечами, и вручает подарочную карту на скачивание музыки из iTunes и свидетельство об оплате курса в автошколе. Кэйси дарит мне открытку в виде конверта с двадцатью долларами внутри.

— Спасибо, ребята, — говорю я. — Как приятно.

— Ну, шестнадцать лет бывает в жизни только раз, — говорит Мэйсон, улыбаясь с искренней радостью.

— С днем рождения, — поздравляет меня Кэйси, направляясь на работу в подвальную лабораторию. Мэйсон, сообщив, что присоединится к ней через минуту, поворачивается ко мне.

— Как твои дела? — спрашивает он, когда Кэйси уходит.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Ты, кажется, много времени проводишь с Одри, — замечает Мэйсон и делает паузу, чтобы откашляться. — И с ее братом, — добавляет он.

— Да, — розовея, признаюсь я.

Мэйсону, похоже, нелегко продолжать этот разговор, но, очевидно, он считает его необходимым.

— И что, — спрашивает Мэйсон, — он хороший парень? Хорошо к тебе относится?

— Да, — говорю я, пряча улыбку. — Он ко мне хорошо относится. Тебе бы он тоже понравился. Вам нужно познакомиться ближе.

— А Одри? — спрашивает Мэйсон, меняя тему. Мне отлично известно, что он относится к людям, не являющимся участниками проекта, как к публике, следящей за его блистательным выступлением, а не как к потенциальным друзьям. Кажется, он все еще боится, как бы я не сболтнула лишнего. Я уже это сделала, поэтому чувствую себя виноватой.

— Одри, кажется, стало лучше, — говорю я, решив не углубляться в эти мысли. — Она и выглядит лучше, и ведет себя так, словно у нее стало больше энергии.

— Это хорошо, — соглашается Мэйсон. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но, передумав, закрывает. Мы с ним не первый год знакомы, поэтому я могу представить, о чем он думает: хочет сказать мне, чтобы я не была наивной и относилась к раку со всей серьезностью. Но сегодня мой день рождения, и Мэйсон решил не развивать эту тему. — Ладно, пойду я вниз, а то у Кэйси предохранители расплавятся, — говорит он в конце концов.

Услышав, как он сравнивает Кэйси с машиной, я фыркаю в стакан.

— Ладно, удачи, — говорю я ему на прощание.

— Спасибо, — благодарит меня Мэйсон, ухмыляясь. Он делает шаг к двери, потом останавливается и снова поворачивается ко мне: — Слушай, малыш, я хотел тебе еще раз сказать: с днем рождения. Ты выросла и стала… В общем, я тобой горжусь.

Приблизившись, Мэйсон целует меня в макушку и быстро скрывается в подвале, оставив во мне чувство любви и обожания человека, ставшего моим отцом по назначению, но заслужившего право быть им по моему выбору.

Пока Мэйсон и Кэйси находятся в лаборатории, я захожу в кабинет, чтобы предпринять еще одну попытку, уже бог знает какую по счету, найти дело № 22, надеясь на особое благоволение фортуны по случаю дня рождения. К сожалению, меня ожидает разочарование.

Его нет.

Приняв душ и одевшись, я звоню Одри.

— Когда начинается мероприятие, которое вы затеяли? — спрашиваю я.

— Когда ты будешь готова.

— Я уже готова.

В честь моего праздника мама Одри разрешает ей сесть за руль, чтобы мы могли пообщаться с глазу на глаз. Одри заезжает за мной в своей великолепной машинке и везет меня в торговый центр попить кофе, сделать педикюр и выбрать в магазине одежды что-нибудь в подарок (я выбираю необыкновенно крутую футболку из мягкой ткани с изображением Эйнштейна в стиле поп-арт). Проделав все, что было намечено, мы возвращаемся в дом Одри с целью получения того, что она называет «настоящим подарком».

— Надень это, — говорит Одри, бросая в мою сторону неопознанный предмет туалета. Я расчесываю волосы за ее туалетным столиком, а Одри, погрузившись с головой в гардероб, ищет для меня подходящую одежду для парадного выхода.

— Гм… — мычу я, разглядывая темно-синее вечернее платье.

— А что? — спрашивает Одри. — Ты в нем будешь великолепно смотреться. Нельзя же идти в джинсах. Это особый случай!

— Да, наверное, — соглашаюсь я, хмуро глядя на платье.

— Тебе не нравится? — спрашивает Одри. — Это одно из моих любимых.

— Нет, что ты, — возражаю я. — Оно красивое. Просто я особо не ношу платья.

— Зря, — говорит Одри, бросая в мою сторону короткий черный жакет без воротника и серебристые леггинсы.

Я сдаюсь и начинаю одеваться. Одри выныривает из шкафа с ботфортами в руке, которые она, к счастью, в мою сторону не бросает.

— Вот видишь! — восклицает она, когда я заканчиваю одеваться. — Я же говорила, что синий тебе пойдет.

Взяв за плечи, Одри поворачивает меня к зеркалу.

— Мэтт умрет, — добавляет она.

— Спасибо, Од.

— Нет проблем, — говорит она. — Я скоро вернусь. Пойду одолжу у мамы колье.

Я остаюсь сидеть за ее туалетным столиком и крашусь ее косметикой. Нанося на щеки прозрачные розовые румяна, я слышу в коридоре чьи-то шаги.

Обернувшись, вижу Мэтта, идущего в душ. В руках у него полотенце, и, как обычно дома, он босиком.

Наши взгляды встречаются.

— Ух ты, — нежно говорит он. Мы долго, до неприличия, в хорошем смысле этого слова, смотрим друг другу в глаза. Молча, и от того безмолвный разговор становится еще более значительным. Он смотрит на мои волосы, на обнаженное плечо, высвободившееся из-под жакета. Между нами вся комната, но мне все равно кажется, что его взгляд можно ощутить кожей, как прикосновение пальцев.

— Давай двигай, — говорит Одри, появляясь в коридоре. — Потом полюбуешься.

Напряжение мигом спадает. Мэтт, застенчиво улыбнувшись, отворачивается и уходит в ванную.

«Настоящим подарком» оказываются три билета на концерт «Аркад Фаер».

— Это как затмение, — говорю я, удивляясь тому, что любимая группа оказалась в городе как раз в день моего рождения, — или метеоритный дождь.

— Это прекрасно, — отвечает Мэтт, наблюдая за тем, как техники занимаются последними приготовлениями.

Я думала, Одри пошутила, но она действительно пригласила Беара на концерт. Исподтишка посмотрев на него, я вынуждена согласиться, что он, что уж там, действительно немного похож на Джейка Джилленхола.

И все же он не так красив, как Мэтт.

— Лучшего дня рождения у меня в жизни не было, — шепчу я Мэтту.

— Ты его заслужила, — шепчет он в ответ и целует меня в шею. В этом месте мигом появляются и распространяются по всему телу мурашки.

Сначала играет группа, работающая на разогреве. Бас, барабаны, гитара и визг вокалиста столь оглушительны, что разговаривать становится решительно невозможно, а шептать просто бессмысленно. «Я люблю тебя», — говорю я Мэтту, зная, что он меня не услышит, но Вселенная все равно запомнит мои слова.

А сейчас мне вполне достаточно и этого.

24

В следующую пятницу становится очевидно, что безупречным на свете не может быть ничто.

Накануне вечером после школы Одри становится хуже, и, хотя я и разговаривала с ней после четвертого урока и она казалась бодрой, я все равно волнуюсь.

А потом мы с Мэттом впервые ссоримся.

Это происходит после школы, пока я пакую вещи, готовясь к четырехдневному визиту в Сиэтл. Я еду с Мэйсоном и Кэйси в ежегодное паломничество на северо-запад, где они должны провести тестирование Меган Великолепной. В течение дня они будут копаться у нее в голове, но вечером мы сможем пообщаться. Как бы мне ни нравилось быть с Мэттом и Одри, я жду не дождусь момента встречи с Меган. Есть все-таки что-то в том, чтобы провести время с тем, кто знает тебя сто лет. Ни с кем нельзя быть таким откровенным, как со старым другом.

Пока я собираю чемоданы, Мэтт сидит на кровати.

— Плохо, что тебя не будет в выходные, — говорит он.

— Я знаю. Но мне очень хочется повидаться с Меган. Я не видела ее с прошлого года.

— Я буду по тебе скучать, — говорит Мэтт с обольстительной улыбкой, от которой меня пробирает дрожь. Я улыбаюсь в ответ и смотрю на футболку, которую как раз собиралась сложить. Мэтт берет другую футболку и тоже начинает складывать. — Дэйз? — зовет он меня. Мне ужасно нравится, как он сокращает мое имя. Обожаю, когда он меня так называет.

— Да? — спрашиваю я, представляя, что мы женаты не первый год и вместе складываем вещи после стирки.

— Я тебя хотел кое о чем попросить.

— Да? О чем?

— Об одолжении.

Мэтт отворачивается, а я, что странно, не вижу в этом опасности. Замечтавшись, я вообще мало что замечаю.

— Для тебя все что угодно, — говорю я. — Проси что хочешь.

Услышав его вопрос, я обрушиваюсь с небес на землю.

— Я хочу попросить тебя украсть «Воскрешение».

Сказать, что просьба Мэтта застала меня врасплох, — ничего не сказать: я чувствую себя как человек, выигравший в лотерею и не покупавший при этом билет. Правда, то был бы приятный сюрприз.

В отличие от этого.

Я не могу вымолвить ни слова на протяжении, наверное, трех минут. Наверняка я испытывала бы неловкость, если бы в голове, в водовороте разбегающихся мыслей не крутилось множество вопросов, не самые последние из которых: в течение последних нескольких недель, когда Мэтт казался влюбленным в меня, не было ли это искусной игрой? Не пытался ли он втереться ко мне в доверие ради этого «одолжения»?

Наконец я нахожу слова для ответа… по крайней мере, три слова.

— Это никак невозможно… — говорю я и останавливаюсь, не в силах справиться с голосом. Мэтт смотрит на меня так, словно я ему что-то должна. Чуть ли не требовательно. Я нахожу еще три слова. — Я не могу.

Он встает с кровати и подходит ближе, как будто намереваясь меня поцеловать.

— Понимаю, это непросто, но я думал, если ты…

— Нет, — решительно говорю я, отходя на шаг. — Я не могу. Я подписала договор.

— Но это для Одри, — убеждает Мэтт, касаясь моей руки. Он смотрит на меня так же, как тем вечером, в мой день рождения. Мне становится плохо от этого взгляда.

— Нет, — повторяю я. Мэтт убирает руку и отворачивается.

— Тебе все равно, что будет с моей сестрой?

— Конечно, не все равно!

— Ты не хочешь, чтобы она жила.

— Естественно, хочу! — говорю я, на этот раз громче. — Но состав ей не поможет. Ты что, не помнишь, что я тебе говорила? Он не сработает.

— Это то, что тебе внушили, — тихо отвечает Мэтт, складывая руки на груди.

— Мэтт, серьезно, он не сработает. Для раковых больных он не годится. Проводились тесты.

— Ты это уже говорила. И на ком проводились эти тесты? На крысах?

— Да, на крысах, но такие опыты считаются показательными…

— Дэйзи, это чушь, — прерывает меня Мэтт. — Так что, лекарство можешь получить только ты? Все остальные его недостойны, а ты его получала пять раз? Конечно, раз ты живешь с дилерами…

— Послушай! — кричу я. — Замолчи!

Глядя в полные злости глаза Мэтта, я пытаюсь понять, куда делись его доброта и сердечность. Неужели все это было лишь игрой?

Чувствуя подступающие слезы, я отворачиваюсь к кровати.

— Думаю, тебе пора домой, — говорю я, не глядя на него.

— Хорошая мысль, — отзывается Мэтт с горечью и выходит из спальни, с силой захлопнув за собой дверь.

25

Поскольку везти с собой «Воскрешение» нам не нужно, мы летим в Сиэтл на самолете. Меня это радует, но глядя на людей, прощающихся у стойки регистрации, я расстраиваюсь. Я кусаю себя за щеку изнутри, чтобы не заплакать, все больше погружаясь в раздумья о том, что случилось с Мэттом, переживая за Одри и волнуясь по поводу дела № 22 и всего проекта в целом. Пройдя через рамку металлодетектора, я говорю Мэйсону и Кэйси, что встречусь с ними у выхода на посадку. Оказавшись в одиночестве, я иду в плохо пахнущую уборную, где стараюсь разгрузить голову и немного собраться.

Сев в самолет, я нахожу в плеере список самых печальных композиций и на протяжении всего полета сижу молча, слушая музыку. После взлета я прикидываюсь спящей и продолжаю делать это, когда стюардессы разносят еду, и после, когда самолет попадает в зону турбулентности. Только перед самой посадкой я вынимаю из ушей наушники и откладываю в сторону айпод. Стюардесса объявляет о том, что телефоны можно уже включить, и когда оператор присылает мне сообщение от Одри, радости моей нет предела.

«Мэтт сказал, что вы поссорились. Уже все хорошо?»

Глаза наполняются слезами, когда я набираю ответное сообщение:

«Не уверена. Надеюсь».

«Я тоже».

«Тебе стало лучше?»

«О, да. Я просто устала».

После паузы от Одри приходит еще одно сообщение:

«Мне бы не хотелось отвлекать тебя от твоих переживаний, но у меня есть хорошая новость. Рассказать?»

Улыбаясь, я пишу ответ.

«ДА!»

То, что пишет мне в ответ Одри, буквально окрыляет.

«Я только что узнала, что мне предстоит лечь на операцию!!»

Я быстро набираю ответ.

«Боже правый! Это же великолепно!!!»

Однако почувствовав, что мне не все ясно, я задаю Одри вопрос:

«Од, но мне казалось, врачи решили, что операция невозможна?»

«Новый доктор более оптимистичен. Может, он меня и починит».

Мне ужасно хочется порадоваться за Одри, но, услышав об операции, я вспоминаю, что раньше такую возможность даже не рассматривали, и скептицизм берет верх. Но исполнять роль резонера мне не хочется:

«Он обязательно тебя починит! Будь уверена!»

«Я стараюсь».

«Я буду держать за тебя пальцы на руках и ногах».

«Спасибо, Дэйз. Надеюсь, ты хорошо отдохнешь в Сиэтле. Я по тебе уже скучаю!»

«И я по тебе».

Я убираю телефон. Мэйсон вопросительно смотрит на меня. Он высокого роста, и сидеть в авиационном кресле, да еще и в ближнем к проходу, ему приходится в скрюченном положении, тогда как у Кэйси, сидящей в середине, места вдоволь.

— Все в порядке? — спрашивает Мэйсон.

— Не уверена, — отвечаю я, прижимаясь лицом к иллюминатору и наблюдая за подачей трапа, и радуюсь тому, что мои попутчики — женщина-робот, лишенная нормального человеческого интереса, и мужчина, слишком вежливый, чтобы приставать с расспросами.

Зарегистрировавшись в гостинице, мы ужинаем и, пожелав друг другу спокойной ночи, расходимся по номерам. Написав ответный пост на опубликованный Меган опус, содержащий сравнение утра понедельника с вечером воскресенья, и защитив достоинство утра первого рабочего дня, я проверяю почту.

Писем от Мэтта нет.

Включив телевизор, я пытаюсь смотреть фильм, но показывают романтическую комедию, и через некоторое время я лишь прихожу к выводу, что мою жизнь веселой не назовешь. Выключив телевизор, я забираюсь в постель, надеясь, что завтрашний день принесет мне хоть какое-то облегчение. Прежде чем выключить свет, я отправляю сообщение Меган.

«Паршивая неделя. Очень хочу с тобой пообщаться».

«Да я всегда тебе рада. Ложись спать, завтра во всем разберемся».

«Люблю тебя».

«И я тебя».

Утром, когда я спускаюсь в холл, Мэйсон и Кэйси уже ждут меня. Мэйсон проверяет почту и, прочитав какое-то сообщение, передает мобильный телефон Кэйси.

— Интересно, — говорит она по дороге к машине.

— Мягко говоря, — бормочет Мэйсон под нос.

Забравшись в салон, я спрашиваю, что случилось.

— Похоже, Бог занят организацией новой лаборатории.

— Зачем? — спрашиваю я. — Разве в Вирджинии что-то неладно?

— Да нет, все в порядке, — отвечает Мэйсон. — Она была оборудована под нужды проекта в том виде, в котором он существует сейчас. Единственную причину создания новой лаборатории я могу усмотреть лишь…

Не договорив, Мэйсон умолкает, стараясь, как мне кажется, подобрать подходящее слово.

— В чем? — спрашиваю я.

Кэйси шумно вздыхает. Иногда мне кажется, что привычка Мэйсона во все посвящать меня ее раздражает. Однако Мэйсон все-таки решает во что бы то ни стало рассказать мне о своих мыслях.

— В расширении, — говорит он.

Когда Кэйси стучит в дверь семейства Холлоуэйс, я все еще продолжаю думать над смыслом сказанных Мэйсоном слов. Нам открывает мама Меган, Алисия, и я выскакиваю вперед, обгоняя родителей, чтобы первой обнять ее. В квартире пахнет банановыми кексами, без сомнения, лучшими в мире, но я неожиданно замираю на месте.

Банановые кексы — это то, чем угощают гостей в кофейне «Зимородок» в Техасе.

Я улыбаюсь, вспомнив словарное слово, и думаю о том, что Мэтт, наверное, посмеялся бы вместе со мной. Потом, вспомнив его поведение во время нашей последней встречи, решаю немедленно перестать о нем думать.

— Заходите, — приглашает нас Алисия. — Как дела?

Алисия относится к тем жизнерадостным людям, в которых невозможно не влюбиться сразу же после знакомства. Мэйсон лучезарно улыбается ей — порой мне кажется, что он немного в нее влюблен, и даже Кэйси отвечает Алисии взаимностью, когда та легонько обнимает ее.

— Так, и где эта Меган? — спрашивает она, оглядывая большую квартиру, в которой практически отсутствуют внутренние перегородки.

— Кто-то меня звал? — раздается в глубине квартиры низкий женский голос, и Меган выныривает из-за одного из немногочисленных углов. Она одета в платье с цветочным принтом, красивые светлые локоны безукоризненно расчесаны, а ресницы такие длинные и густые, что просто загляденье. Моя духовная сестра, родившаяся братом, поистине прекрасна. Сдерживая смех, я слежу за тем, как Меган идет к нам нарочито сексуальной походкой. Кривляясь, Меган напоминает игрушку Слинки, «шагающую» вниз по ступенькам. Подбежав к ней, я тут же заключаю ее в объятия.

— Привет, — произношу я, прижавшись губами к ее прекрасным волосам.

— Привет, — говорит Меган, прижимая меня к себе. — Как ты, моя девочка?

— Хорошо, — отвечаю я, обнимая ее еще крепче.

Сильные руки Меган вновь напоминают мне о Мэтте, и на глаза наворачиваются слезы. Я смеюсь и плачу одновременно.

Меган отпускает меня и отходит на шаг, чтобы взглянуть в лицо.

— Кажется, я что-то пропустила, — говорит она.

Я радостно улыбаюсь ей, чувствуя, что мне очень нравится быть в гостях у Меган.

26

Вечером первого дня тестирования мы с Меган медленно прогуливаемся по гигантскому рыбному рынку Пайк-Плэйс Маркет. Я все время жила в относительно небольших городах, поэтому в огромной толпе на рынке у меня случается нечто вроде культурного шока, но даже это мне нравится. У нас с Меган есть традиция: мы покупаем соленую карамель в магазине «Фрэнс» и смотрим соревнования по метанию рыбы, пока не надоест. Потом мы отправляемся лакомиться пирожками с крабовым мясом в какой-нибудь ресторанчик с видом на воду.

— Может, не пойдем сегодня есть пирожки? — спрашиваю я, когда нам надоедает смотреть на метающих рыбу торговцев. — Что-то мне нехорошо.

Меган берет меня за руку и уводит с рынка. Мы направляемся в город и, пройдя полтора квартала, заходим в «Старбакс». Только заполучив по дозе кофеина и уютно устроившись за столиком у окна, мы возобновляем беседу.

— Ты никогда раньше не отказывалась от пирожков с крабовым мясом, — замечает Меган. — Что с тобой?

— Мэтт попросил меня украсть «Воскрешение» для Одри, — говорю я.

Меган в ужасе открывает рот.

— Не может быть.

— Именно так.

— Ты это сделаешь?

— ЧТО? — поражаюсь я.

— Почему нет? — спрашивает Меган, пожимая плечами.

— Ну, к примеру, потому что это серьезное нарушение? У меня могут быть серьезные неприятности. В тюрьму, например, можно попасть.

— Они тебя никогда не посадят, — возражает Меган, потягивая латте. — Испугаются, что ты выдашь весь проект.

— Никогда не думала об этом в таком ключе, — признаюсь я.

— Послушай, Дэйзи, я не принижаю значение «Воскрешения» и того, что мы с мамой получили благодаря ему. Я благодарна тем, кто создал этот проект. Но это не значит, что я позволю промывать себе мозги и заставлять меня верить в то, что все, что они делают, правильно. Я никому не позволю себя контролировать, — говорит Меган, пристально и многозначительно глядя мне в глаза. — И тебе не советую.

— Так и что? Ты думаешь, я должна его украсть? — спрашиваю я, начиная нервничать.

— Я думаю, ты должна поступать так, как подсказывает тебе совесть, а не так, как велит Бог.

Упомянув Бога, Меган напомнила мне о новой лаборатории, а подумав о ней, я вспоминаю и дело № 22.

— Я должна тебе еще кое о чем рассказать, — шепчу я.

— О, как интересно! — восклицает Меган, подсаживаясь ближе.

Через несколько минут она уже знает все мои секреты.

— Нужно найти это дело № 22, — говорит Меган, когда я заканчиваю рассказывать. — И мы можем узнать подробности, только если спросим об этом Новообращенного, ради которого и была создана эта папка.

— И как, черт возьми, ты собираешься это сделать? — спрашиваю я, жалея, что кофе уже кончился.

— Иди купи еще, — предлагает Меган, заметив, с каким несчастным видом я заглядываю в пустую чашку. — Ты же на отдыхе.

Я иду за второй чашкой, покупаю заодно рожок и возвращаюсь к столу.

— Так как же ты собираешься узнать, чье это дело? — спрашиваю я.

— Что еще ты видела в этом файле? — интересуется Меган.

— Да немного, — говорю я. — На меня произвел огромное впечатление сам факт существования нового дела, и я ни о чем другом не могла думать. Ой, нет: там было название города, в который поселили того, чье дело я видела. Город Франклин, штат Невада. Только вот понятия не имею, где это.

Меган, достав телефон, открывает браузер и вбивает название города в поиск.

— Дело в том, что это практически и не город, — говорит она. — Бедняге придется прозябать в местечке, где живет… Боже правый, всего три тысячи человек. Дэйзи, это наш шанс. Только и нужно, что кого-нибудь спросить. Город такой маленький, что каждая новая семья просто обязана быть на виду.

Через несколько минут в голове моей гениальной подруги созревает план: она предлагает позвонить в ночную службу новостей местной газеты. Она хочет сказать тому, кто возьмет трубку, что ей поручено написать заметку о новой семье, но она такая плохая журналистка, что забыла фамилию вновь прибывших.

Как это ни забавно, но этот нехитрый план срабатывает.

— Точно, Эмерсоны, — возбужденно говорит Меган в трубку. — О, Билл, огромное вам спасибо. Хорошего вечера!

— И что теперь? — спрашиваю я. — Что мы будем делать с одной фамилией?

— Будем искать на «Фейсбуке», естественно, — говорит Меган, как будто это нечто само собой разумеющееся.

— Тебе нужно идти в агенты, — предлагаю я.

— Дэвид говорит то же самое, — соглашается Меган с напускной скромностью.

Она любит своего Апостола, и я это знаю.

— Что ж, он прав, — говорю я. — Давай попробуем.

На «Фейсбуке» людей с такой фамилией, живущих в Франклине, не находится, а во всей Неваде Эмерсонов слишком много. Я уже готова сдаться, но Меган решает позвонить Дэвиду.

— Ты не мог бы сделать мне одолжение? — мурлыкает она в трубку.

Я в легком замешательстве, но, конечно, сгораю от любопытства.

Меган делает паузу, чтобы выслушать то, что говорит Дэвид.

— Конечно, но в этом нет ничего особенного. Видишь ли, мы познакомились на онлайновой вечеринке в прошлые выходные. Хорошо пообщались, и я хотела продолжить общение на «Фейсбуке». Беда в том, что я забыла имя.

Пауза.

— Да, само собой. Фамилия: Эмерсон. Живет в Франклине, штат Невада.

Пауза.

— Серьезно? Чего ты только не знаешь. В общем, они вроде бы только переехали в Франклин, так что искать, наверное, следует того, кто сменил недавно провайдера, или что-то в этом роде, верно?

Пауза.

— Влезть в базу городской водопроводной компании? Чудесно! Ты гений!

Пауза. Меган хихикает.

— Конечно, конечно. Я знаю, ты занят. Можешь просить меня о чем угодно и…

Пауза.

— Ты будешь смеяться, но я точно не знаю! — говорит Меган, хохоча. Из трубки в то же самое время доносится раскатистый смех Дэвида. Когда они успокаиваются, слышно, как Дэвид говорит что-то еще, но что именно, разобрать невозможно.

— Ой, спасибо! Спасибо тебе за помощь.

Пауза.

— И я тебя. Пока.

— Над чем вы так хохотали? — спрашиваю я, после того как Меган нажимает кнопку окончания вызова.

Она широко улыбается в ответ.

— Дэвид обратил внимание на то, что я ни разу не сказала «он», «она», «ему» или «ей», — объясняет Меган. — Он спросил, кого мы ищем: мальчика или девочку.

Поняв, что она имеет в виду, я тоже начинаю хохотать.

— Он знает, что я захожу на сервер, где проводятся онлайновые вечеринки для транссексуалов, так что когда я честно сказала, что не имею ни малейшего понятия, Дэвид принял все это за чистую монету.

— Ты умница, — говорю я, обнимая подругу.

— Ты тоже, мисс Ди.

Ночевать я остаюсь в квартире Меган, как всегда, когда мы приезжаем в Сиэтл. Переодевшись в фланелевые пижамные штаны и футболки с забавными картинками, мы смотрим телевизор, лежа на розовом пушистом ковре в ее комнате и держа на животе ведра с попкорном, а потом еще полчаса спорим о пристойности либо, наоборот, неприличии вызывающих костюмов, которые принято надевать на Хеллоуин.

— Оставь это для блога! — кричу я, отправляясь в уборную.

Вернувшись, я обнаруживаю Меган за компьютером. Она что-то печатает с немыслимой скоростью.

— Я не имела в виду, что нужно постить это прямо сейчас, — говорю я, плюхаясь на постель. Перевернувшись на спину, я начинаю смеяться, так как на потолке наклеен постер с изображением Джейка Джилленхола. Определенно, если собрать моих друзей, получится отличный фан-клуб. Не понимаю я их пристрастий. В смысле, он уже не слишком-то молод.

— Дэвид связался со мной, — говорит Меган взволнованно.

— Он звонил? — спрашиваю я, продолжая смотреть в потолок.

— Да, звонил! Он узнал имя. А я только что нашла нашу девушку!

Я вскакиваю с кровати, подбегаю к столу и заглядываю через плечо Меган в монитор. На экране пользовательская страничка «Фейсбука», а Меган печатает витиеватое сообщение, сопровождающее предложение дружбы. Прочитав его, я заливаюсь смехом, но потом, обратив внимание на фотографию профиля, мне уже не до смеха.

Волосы короче и другого цвета, но лицо то же.

Это…

Боже правый.

Господи Иисусе!

— Как ее зовут? — спрашиваю я бесцветным голосом. Имя никогда не меняют, и я должна услышать его, чтобы получить последнее неопровержимое доказательство.

Не дописав сообщение, Меган отрывает глаза от экрана и смотрит на меня с улыбкой.

— О, это так мило, наша девочка немного ирландка. Ее зовут Нора.

Я успеваю обежать спальню Меган трижды, прежде чем ей удается усадить меня.

— Зайка, ты с ума сошла? — спрашивает она, садясь напротив. — А теперь что случилось?

Скомкав одну из подушек, в изобилии разбросанных на кровати Меган, и приложив ее к груди, я громко вздыхаю.

— Я училась с этой девочкой в, школе в Фрозен-Хиллс, — объясняю я, тыча пальцем в монитор. — Это она заметила меня в торговом центре.

— Дэйзи! — восклицает Меган, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Это маленькая фотография, меньше не бывает. Ты могла спутать. Там могла быть, к примеру, моя фотография.

— Нет, ничего я не спутала, — твердо говорю я. — Мне ли не знать эту девочку. Мы с ней жили на одной улице.

— Подожди-ка, — просит Меган. — А как так вышло, что я про нее ничего не знаю?

— Потому что мы с ней не дружили, — объясняю я. — У нас с ней не было ничего общего. Она была популярна в школе, а я… ну, ты знаешь.

— Нет, постой, — снова просит Меган. — Что-то я ничего не понимаю. Расскажи все сначала. Только помедленней. Представь, что я — это Вэйд.

Меган подмигивает, и я, не выдержав, начинаю хохотать. Смех делает свое дело — мои тревоги понемногу рассеиваются.

— Ладно, — говорю я, крепче прижимая к груди подушку. — Нора Фитцджеральд жила на той же улице в Фрозен-Хиллс, что и мы. Однажды, когда мы только туда переехали, она пригласила меня на вечеринку в честь дня рождения, а я не пошла.

— Почему?

— Не могу объяснить.

— Нет, ну все же.

— Я почувствовала ее превосходство. Она из богатой семьи, ее мама — домохозяйка. Такая, знаешь, все время в фартуке ходит. Нора носила одежду, в которой все было подобрано в тон, с ног до головы.

Меган кратко кивает, показывая, что понимает, о чем я говорю.

— В общем, оказалось, что Нора популярна, и я осталась в одиночестве. Потом меня укусила пчела, и мы переехали.

Приходится сделать паузу, чтобы глотнуть воздуха; мне тяжело дышать, как будто я долго бежала.

— Когда мы уже жили в Омахе, я однажды пошла в торговый центр с Мэттом и Одри и увидела Нору — она оказалась там случайно, навещала каких-то родственников, и Нора меня, наверное, заметила… хотя, может, и нет. В общем, как бы там ни было, в тот вечер Мэйсон похитил меня и увез в Канзас-Сити…

— Бедный Вэйд.

— Заткнись, — требую я, бросая подушку в лицо Меган. Она ловит ее в воздухе. — По дороге я спросила Мэйсона, что Бог сделает с Норой, и он ответил, что они будут ждать и наблюдать за ней.

— И что это значит? — спрашивает Меган.

— Не знаю, — признаюсь я. — Мы больше не разговаривали об этом. Я узнала, что у Одри рак, вернулась в Омаху и вроде как забыла о Норе.

— А потом ты влюбилась в Мэтта и забыла о ней совсем, — поддразнивает меня Меган.

— Да, но все совпадает, — говорю я, игнорируя ее замечание по поводу Мэтта. — Что, если Нора меня узнала и кому-нибудь рассказала об этом? Вдруг Бог решил перевести ее семью на нелегальное положение, чтобы Нора не болтала?

— Это все притянуто за уши, но, ради аргументированного спора, ответь мне, с какой стати семья Норы должна была на это согласиться? — спрашивает Меган.

— Может, их согласия никто и не спрашивал, — предполагаю я. — Возможно, Бог их просто припугнул.

— А может, подкупил, — возбужденно подхватывает Меган. — Дал им пару миллионов за молчание.

— Может быть, — соглашаюсь я, всерьез обдумывая ее слова. — Только мы с тобой забыли про папку с файлами.

— Которую, по твоему утверждению, ты видела в три утра, после того, как ты целовалась с парнем, который тебе нравится, а потом она бесследно исчезла. Сразу после того, как ты ее видела.

— Ты хочешь сказать, что папка мне привиделась? — серьезно спрашиваю я.

— Или приснилась, — подсказывает Меган в том же тоне.

— Она была там, — холодно отвечаю я, испытывая раздражение от того, что она мне не доверяет.

— Ладно, я тебе верю, — говорит Меган поспешно, приводя меня в еще большее раздражение.

— Если ты будешь так быстро соглашаться, что же это за аргументированный спор получится? — спрашиваю я, глядя на нее выпученными от злости глазами. Меган не отвечает, и мне приходится продолжить: — В общем, в файле из папки с делом номер двадцать два было написано, что объекту была сделана инъекция «Воскрешения». Значит, она умерла и была реанимирована.

— Даже если файл действительно существовал, эта запись могла и не соответствовать действительности. К примеру, таким образом мог быть покрыт расход на подкуп.

— Но с таким же успехом она могла и соответствовать, — возражаю я.

Меган качает головой.

— Послушай, ты же знаешь, у меня мозгов не больше, чем у Вэйда, — говорит она. — Не торопи меня, дай я все разложу по полочкам. Ты хочешь сказать, что Нора увидела тебя в торговом центре и кому-то об этом рассказала, в результате чего возникла угроза безопасности проекта. Значит, ты считаешь, что Бог, узнав об этом, приказал убить ее, воскресить и перевести на нелегальное положение, только чтобы она не болтала?

Меган поднимает безупречно выщипанные брови и вопросительно смотрит на меня.

— Это твоя теория? — добавляет она.

— Да, — решительно заявляю я. — Это моя теория.

Меган в течение нескольких секунд обдумывает мои слова, щурясь на потолок и грызя накрашенные розовым лаком ногти.

— Ладно, может быть, ты и права, — говорит она наконец.

— Боже, какая же ты зануда! — восклицаю я.

— Но ты меня любишь.

— О, да.

— Что же нам делать? — спрашивает Меган. — В смысле, если твоя теория верна и Бог способен убить любого постороннего человека, случайно узнавшего о проекте…

Я делаю такой резкий вдох, что рискую порвать легкие. Получается так громко, что Меган от неожиданности подпрыгивает.

— Что случилось? — спрашивает она, глядя на меня во все глаза.

— Ты думаешь, Мэтт тоже в опасности? — говорю я, начиная понимать, в какое положение поставила парня, который мне так нравится.

— Не думаю, — задумчиво произносит Меган, делая попытку успокоить меня. Однако по ее озабоченному взгляду можно понять, что она на самом деле думает. — Все зависит от того, верна твоя теория или нет. Действительно ли Нора угрожала безопасности проекта? Никто не знает столько, сколько знает Мэтт, но он же не станет никому рассказывать, — продолжает она. — Ведь так? — добавляет Меган после паузы.

— Не станет, — неуверенно отвечаю я. — По крайней мере, раньше я так думала.

— Не будет он рассказывать, — говорит Меган тихо, но уверенно, как будто они с Мэттом знакомы. — У тебя хорошее чутье на людей. Уверена, ты можешь ему доверять, как раньше, хоть сейчас он и ведет себя как ребенок.

— Надеюсь, — соглашаюсь я, продолжая в душе волноваться. — Но боже, бедная Нора! Если то, что я думаю, правда, она погибла только потому, что увидела меня в торговом центре.

— Нельзя во всем винить себя, — возражает Меган. — Люди принимают решения сами. Может, она тебя и видела. Но у нее, возможно, были дела и она осталась в Мичигане. Кроме того, лично я не настолько уверена в том, что твоя теория верна.

— Поищи Нору Фитцджеральд на «Фейсбуке», — прошу я, устав гадать. Меган выбирается из кровати и идет к компьютеру, чтобы запустить поиск людей на «Фейсбуке».

— Нет такого аккаунта, — заявляет она. — Хотя, может, она из тех, кто отрицательно относится к социальным сетям. Кстати, нужно обязательно развить эту тему в блоге.

— Нет, она не из таких, — говорю я. — Но на всякий случай поищи Джину Гейгер. Она лучшая подруга Норы.

— Так, вот Джина, — говорит Меган. — Ух ты. Ты только посмотри на эту красную помаду. Она, часом, не трансвестит?

— Сосредоточься, — прошу я. — Посмотри, с кем она дружит.

— Я бы с удовольствием, но это просто так не сделаешь. Нужно добавить ее в друзья. Хочешь, я это сделаю?

— Нет, давай придумаем какой-нибудь другой способ.

— Может, вернуться к первоначальному плану и добавить в друзья Нору? — спрашивает Меган.

— Тсс, — говорю я, поднимая руку. — Не мешай думать.

В комнате на некоторое время становится тихо.

— Давай поищем в Гугле что-нибудь о Норе Фитцджеральд, — предлагаю я, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. В, тишине слышно, как ногти Меган стучат по клавишам.

— Да, что-то есть, — говорит она, нажимая ссылку.

Пока страница загружается, я выбираюсь из кровати и подхожу к столу, чтобы заглянуть в монитор из-за плеча Меган. Когда ссылка наконец открывается, мы видим перед собой веб-сайт местной газеты. Прочитав заголовок «Пьяная школьница погибла в результате дорожно-транспортного происшествия», мы с Меган, не сговариваясь, вскрикиваем от удивления и страха.

— Думаю, ты была права, — тихо произносит Меган.

— Это точно.

27

После всего увиденного я, сама того не желая, превратившись в сову, таращусь во тьму, не в силах уснуть. В пять часов утра кто-то стучит в дверь. Думая о том, кого может ожидать Алисия в такое время, я прислушиваюсь к шарканью ее шагов в коридоре. Шаги стихают, и слышно, как Алисия с кем-то шепчется у двери. Через некоторое время я с удивлением понимаю, что ее собеседник — Мэйсон. В коридоре снова раздаются шаги и замирают у порога спальни. В двери появляется щелка, в которую проникает луч света.

— Дэйзи? — шепотом зовет меня Алисия. — К тебе пришел Мэйсон.

— Иду, — так же шепотом отвечаю я, осторожно перелезая через спящую Меган. На цыпочках подойдя к двери, я выхожу из спальни и закрываю за собой дверь. Алисия уходит к себе, оставив нас с Мэйсоном наедине. Глаза никак не могут приспособиться к яркому свету, и я, щурясь, стараюсь разглядеть лицо Мэйсона. Руками я закрываю грудь, так как под футболкой у меня нет бюстгальтера.

— Я пришел, чтобы отвезти тебя в Омаху, — тихо говорит Мэйсон. — Кэйси закончит здесь дела без меня. Прости, что приходится тебе об этом рассказывать, но Одри впала в кому. Вероятнее всего, скоро она умрет.

Я открываю рот от неожиданности и, моргая, таращусь на Мэйсона.

Как он мог рассказать мне об этом, не дав даже возможности одеться?

Впрочем, вряд ли стоило ожидать от него другого подхода: он медик и смерть — часть его профессии. В этом нет ничего личного. Да и от Одри получить предупреждение я не могла. Почему я рассчитывала на то, что кто-то предупредит меня заранее, непонятно: ведь именно так, неожиданно, заканчивается жизнь людей, не имеющих доступа к «Воскрешению».

Они впадают в кому.

И умирают.

28

Я так беспокоюсь об Одри, что несколько наших последних встреч прокручиваются в памяти, как видеозапись, поставленная в режим бесконечного воспроизведения. Пока мы летим в самолете домой, я едва осознаю, где нахожусь. Приземлившись, мы забираем багаж, берем такси и отправляемся из аэропорта прямиком в больницу. Пока мы едем, Мэйсон пытается со мной поговорить:

— Дэйзи, я привез тебя сюда, чтобы ты могла попрощаться с подругой, но мне хотелось бы сказать тебе кое-что.

Я не отвечаю, и Мэйсон продолжает.

— Ехать в больницу необязательно, — говорит он. — Одри простила бы тебя, если бы ты не поехала.

— Что ты такое говоришь? — хрипло спрашиваю я, с трудом справляясь с голосом после долгого молчания.

— Я много думал об этом, пока мы летели, — объясняет Мэйсон. — К постели умирающего обычно приходят, потому что считают, что нужно подержать любимого человека за руку и сказать ему пару слов на прощание, и все считают, что так и нужно. Но, Дэйзи, мне кажется, это не всегда хорошо. Увидев любимого человека на пороге смерти, ты таким его и запоминаешь. И все же люди идут на это. Раз ты хочешь попрощаться, привезти тебя туда — мой долг. Я просто хочу сказать, что если ты хочешь запомнить Одри такой, какой она была раньше — улыбающейся и веселой, в этом нет ничего плохого. И в этом случае не нужно ехать в больницу. Потому что сейчас она другая. Сознание ее покинуло. Она еще жива, но еле-еле. Ее подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Ты понимаешь это?

Я отвечаю не сразу. Помню, как Одри подошла ко мне в коридоре в первый день знакомства. Она была прекрасна в тот день. Я быстро обдумываю то, что сказал Мэйсон. Но все же мне кажется, что покинуть подругу в тяжелое время ради того, чтобы в памяти она осталась улыбающейся и веселой, неправильно. Мне кажется, Мэйсон и сам не верит в то, что говорит.

— Я еду, — говорю я тихим, отрешенным голосом.

— Я не уверен, что это верное решение.

— Но это мое решение, понятно?

— Понятно, — говорит Мэйсон.

— Тогда едем.

Проходя под аркой над входом в больницу, я начинаю волноваться. Кажется, я боюсь увидеть Одри, как будто в том, что она неминуемо и скоро умрет, кроется какая-то опасность. Но я всем сердцем чувствую, что должна ее увидеть.

Мы идем по коридорам, заходим в какие-то двери и пересекаем большой зал. Стены зала окрашены в приглушенные, но яркие цвета; одна стена целиком сделана из стекла, и помещение залито ярким светом. Обстановка призвана внушать человеку надежду, но на меня она действует прямо противоположным образом.

Мы идем в приемную отделения интенсивной терапии. В помещении полукругом стоят столы, как в комнате отдыха; возле телевизора — мягкие кресла, а вдоль стен — диваны. Мебель либо блекло-синяя — в такой цвет часто бывает окрашен рабочий стол, отображаемый монитором, — либо розовая, цвета мяса лосося. Помещение больше нашей подвальной лаборатории, но в нем всего пять человек: семья Маккин без Одри и мы с Мэйсоном.

Когда мы входим, Мэтт отрывает взгляд от окна и смотрит на меня. Лицо осунувшееся, поникшее, и лишь по выражению горя в глазах можно понять, что он испытывает. Хотя он и вел себя безобразно, когда мы виделись в последний раз, мне все равно хочется подбежать, обнять и сделать все, что в моих силах, чтобы его утешить. Однако прежде чем я успеваю додумать мысль до конца, Мэтт снова отворачивается к окну.

Миссис Маккин размешивает сахар в бумажном стаканчике с чаем; мистер Маккин ходит из стороны в сторону. Непонятно, кто сидит с Одри, но мистер Маккин объясняет Мэйсону, что утренние часы посещения больных окончены и нужно ждать вечера.

— Это плохо, — говорит Мэйсон, бросая взгляд на меня. — Когда начинаются вечерние часы? Дэйзи хочет увидеть Одри, — добавляет он приглушенным голосом.

Мистер Маккин смотрит на меня с грустной улыбкой.

— Боюсь, это невозможно, — говорит он, причиняя мне невыносимую боль, — в реанимационное отделение допускают только членов семьи.

— Ясно, — отвечает Мэйсон голосом бизнесмена. Мне в голову приходит иррациональная мысль: не мог ли Мэйсон позвонить мистеру Маккину заранее и попросить его сказать это. Конечно, это ерунда; я слишком хорошо знаю Мэйсона, он не стал бы так поступать. В машине он пытался меня отговорить, но делал это для того, чтобы защитить меня.

Чувствуя себя бессильной и опустошенной, я, выбрав кресло в противоположном углу, подальше от Мэтта, падаю в него.

Мужчины о чем-то разговаривают приглушенными голосами. Время тянется ужасно медленно. Я старюсь не слушать, но все равно понимаю, о чем они говорят: Мэйсон спрашивает мистера Маккина, чем он может помочь. Он даже предлагает Мэтту психологическую помощь. Меня это бесит, хоть я и понимаю, что Мэйсон лишь следует легенде. Я кусаю себя за большой палец. Мэтт смотрит в окно. Мужчины обмениваются рукопожатиями. Миссис Маккин сидит, уставившись на дно стаканчика с чаем.

— Я отвезу тебя домой, говорит Мэйсон, подходя ко мне.

— И все?

— Да, и все.

Чувствуя себя изможденной и переполненной ненавистью к больничным правилам, я, едва войдя в дом, бегу в спальню, где бросаюсь на кровать и зарываюсь в простыни. Вскоре в комнату приходит Мэйсон. Он садится на кровать и гладит меня по ноге, потом убирает руки и кладет их на колени.

— Дэйзи, ты не хотела бы вернуться в Сиэтл и провести еще несколько дней с Меган?

— Я хочу остаться здесь, на случай, если что-то изменится, — отвечаю я.

— Это практически нереально.

— И все же.

— Я думал, общество Меган позволит тебе прийти в себя — говорит Мэйсон. — Мне кажется, вам весело вместе. А я тем временем помог бы Кэйси…

— Так ты на самом деле пришел спросить, можно ли тебе вернуться в Сиэтл, чтобы ускорить тестирование? — перебиваю его я.

— Не только, но и это было бы неплохо, — честно признается Мэйсон.

— Тогда поезжай.

— Я не могу оставить тебя здесь одну.

— Ты уже оставлял меня миллион раз, — говорю я, качая головой. — Попроси кого-нибудь проследить, чтобы все было в порядке, если просто так не можешь.

— Я… — начинает Мэйсон и останавливается. Судя по лицу, он обдумывает мое предложение.

— Да все нормально, Мэйсон, не переживай. Кроме того, мне хочется побыть одной.

Мэйсон понимающе кивает. Он, как и я, любит одиночество.

— Ладно, если ты действительно этого хочешь, я, наверное, позвоню Джеймсу.

Через два часа я остаюсь в пустом доме коротать самый плохой день за всю свою жизнь.

Во сне я вздрагиваю и резко просыпаюсь. Сначала мне кажется, что я проспала целые сутки, но через секунду я понимаю, что ужасный день, начавшийся в Сиэтле, никак не кончится. Он не принес мне ничего хорошего: в больнице мне не позволили повидаться с умирающей подругой, а потом я осталась одна в пустом доме.

В течение минуты я лежу без движения, думая обо всем, что случилось за последнее время, и особенно о том, что произошло вчера ночью, когда жизнь неожиданно пошла под откос. Сажусь в кровати, протирая глаза и ощущая нарастающее возбуждение. В конце концов, когда сидеть без движения уже нет сил, злоба и адреналин заставляют меня выскочить из кровати. Я бегу вниз и, остановившись между гостиной и кухней, поворачиваюсь в разные стороны, не вполне понимая, что хочу сделать.

Нужно что-то предпринять, это ясно.

И вдруг в меня как будто ударяет молния: я понимаю, что нужно делать.

Повернувшись, бегу к двери, ведущей в подвал. Включив свет на лестнице, поспешно спускаюсь вниз, кашляя от бьющего в нос запаха куриного помета. Оказавшись внизу, я проверяю, все ли лампы горят. Я хочу видеть все: медицинское оборудование, клетки, в которых мечутся мохнатые пищащие подопытные зверьки, и запертый шкаф, в котором хранится оружие.

Но больше всего я хочу увидеть черный чемоданчик.

В голове звучит голос Мэйсона: «В случае крайней необходимости».

Если сейчас не такой случай, то я уж и не знаю, что тогда им должно считаться.

Взявшись за ручку чемоданчика, я на миг останавливаюсь, не решаясь открыть его. В глубине души я понимаю, что делаю что-то очень нехорошее. Но потом я думаю об Одри, о Мэтте. Я вспоминаю Бога, проект и Нору. И как, посредством договоров и правил, он указывает мне, что делать.

Вспоминаю, как Меган говорила, что не намерена никому позволять собою помыкать.

Хорошенько все обдумав, я без колебаний ввожу первый код.

В 6:30 я стою в одиночестве на набережной, следя за тем, как люди, словно муравьи, расползаются по даунтауну после долгого тяжелого дня, проведенного на работе. Мэйсон и другие агенты называют их, обычных людей, Непосвященными. Я бы назвала их Незатронутыми.

Слышу приближающиеся ритмичные шаги, но оборачиваться, чтобы взглянуть на приближающегося человека, не хочу. Шаги замедляются, и человек останавливается возле меня. Я слышу учащенное дыхание, но человек молчит.

— Я хочу, чтобы ты знал — это не ради тебя, — говорю я, не отрывая взгляд от горизонта.

— У тебя есть свои причины, это понятно, — грубо отвечает Мэтт. — Можем мы просто сделать это, и все? Я должен вернуться в больницу.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Наши взгляды на секунду встречаются, и, несмотря на злость, которую я к нему испытываю, мне хочется обнять его. Но я этого не делаю. Вместо этого я лезу в карман и вынимаю небольшой шприц с иглой, закрытой пластиковым колпачком.

— Сожги его после использования, — говорю я Мэтту.

— Хорошо.

— Я никогда не видела, как это вводят человеку, — продолжаю я, — но думаю, нужно вколоть ей всю дозу.

— Куда? — спрашивает Мэтт. Прохладный вечерний ветер треплет его длинные волосы, и они падают на глаза. Мэтт со злостью отбрасывает их в сторону.

— Не знаю, — признаюсь я, стараясь припомнить что-нибудь, что может помочь. Однажды после очередного воскресения я обнаружила, что лежу под капельницей. Может быть, это было даже не один раз.

— Она сейчас под капельницей? Можно будет ввести состав через нее. Или просто в вену на руке.

— Хорошо, — говорит Мэтт нерешительно.

— Ты не обязан это делать. Если ты не знаешь…

— Нет, я должен, — перебивает меня Мэтт. — Я обязан это сделать. Ей не будет больно. В смысле, она уже будет…

— Да, все верно, — прерываю его я, не желая слышать из его уст это ужасное слово. — Я только хотела предупредить тебя, что мы на очень опасном пути, — добавляю я, вспомнив о Норе.

— Я не собираюсь навлекать на тебя неприятности, — сердито говорит Мэтт.

— Речь не об этом, — мягко возражаю ему я. — Есть вещи похуже тех неприятностей, в которые могу попасть я.

Мэтт смотрит на меня в ожидании объяснений, но я засовываю руки в карманы джинсов и ничего больше не говорю — не хочется пугать его, особенно в такой момент. Тем более что в глубине души я понимаю, что он все равно сделает это.

— Просто будь осторожен, ладно?

Последнюю фразу я произношу умоляющим тоном, и по тому, как смягчился его взгляд, я понимаю, что он услышал мои слова.

— Я постараюсь, — тихо говорит он, отходя на шаг. — Спасибо тебе.

— Не за что, — произношу я почти шепотом.

Мэтт уходит, и я провожаю его взглядом. Один раз он оборачивается, и в этот момент в его глазах мелькает отблеск тех чувств, которыми они были наполнены раньше. Но Мэтт быстро отворачивается и исчезает из поля зрения. Слишком быстро.

29

Среди ночи я просыпаюсь, сама не знаю почему. Смотрю на часы: без двадцати двух минут три. Не понимая, что меня разбудило, я прислушиваюсь, лежа во тьме. За окном растет дерево, и его ветки, раскачиваясь, скребут по стеклу; где-то далеко слышен скрип тормозов. Пытаюсь уловить храп Мэйсона, потом вспоминаю, что его нет дома.

Я одна, но мне не страшно. Расслабившись, лежу в темноте и прислушиваюсь к миру, пока скрипы внутри дома и лай соседской собаки не сливаются в общий фон, и я снова засыпаю.

Когда я просыпаюсь опять, в голове туман. На улице день. В мире настолько тихо, что мне становится не по себе. Даже солнце как будто взошло не с той стороны. Что-то произошло, это ясно.

И где-то в глубине души я понимаю, что именно случилось.

Протянув руку, беру с тумбочки телефон, отправляю сообщение Мэтту и вскоре получаю подтверждение.

Это случилось ночью.

Одри умерла.

30

Мэйсон скоро возвращается из Сиэтла, но пока я предоставлена самой себе. Мне кажется даже, что я всегда жила одна. Если Джеймс и заходил во время отсутствия Мэйсона, он сделал это незаметно. Наверное, это можно считать свидетельством его профессионализма.

Чистя зубы над раковиной, я вспоминаю о том, что Одри умерла, и меня тошнит. Приходится чистить их снова. Закончив, я впериваюсь взглядом в зеркало и стою так довольно долго, практически не видя при этом даже свое отражение. Я ощущаю себя узницей, запертой в клетке собственного тела. Мне становится так плохо, что я понимаю: либо я немедленно выйду из дома, либо одиночество сведет меня с ума. Я выбегаю на улицу и иду сама не зная куда. Пройдя несколько кварталов, я посылаю Мэтту сообщение.

«Ты где?»

«Дома».

«Я сейчас приду».

Ответа нет.

Возможно, я заказала такси, но не помню, когда именно. Может быть, машина просто проезжала по улице. Сев в салон, я называю водителю адрес дома Маккинов и, пока мы едем, чуть ли не силой заставляю себя дышать. Я смотрю вниз и, разглядев свои ноги, понимаю, что на мне джинсы, подаренные Одри. Нагибаюсь и, спрятав лицо в ладони, плачу на протяжении всего пути. Слава богу, водитель на меня не смотрит и лишних вопросов не задает.

«Мини» стоит перед домом. Решетка радиатора с выгнутыми вверх концами в сочетании с круглыми фарами напоминает улыбающуюся рожицу. Машина, кажется, только и ждет, когда покажется Одри и можно будет прокатиться по городу с ветерком. Мне хочется ударить ногой по дверце или провести ключом по всему боку, сдирая краску до металла: слишком уж у нее легкомысленный вид.

Мэтт открывает дверь, услышав, как я стучу, но ничего не говорит. Щель между дверью и косяком достаточно велика, и я вхожу в дом, хотя Мэтт, определенно, не хотел меня впускать. Оказавшись внутри, я направляюсь прямиком в его спальню, не думая о том, прилично я себя веду или нет, и не боясь, что нас кто-то увидит.

— Я не понимаю, зачем ты пришла, — говорит Мэтт, когда мы оба садимся на край его неприбранной кровати. Я никогда раньше не была в его комнате.

— Не могла больше сидеть одна, — честно признаюсь я, не чувствуя более желания ломать голову над тем, что и как говорить. — Еще я хотела узнать, что произошло. Ты это сделал?

— Да, — отвечает Мэтт, глядя прямо перед собой пустыми глазами.

— И что?

— Ничего, — говорит он. — Я ввел состав в капельницу через пять минут после того, как было объявлено о смерти.

— И что? — снова спрашиваю я, стараясь говорить как можно спокойнее. Тем не менее Мэтт так резко поворачивается в мою сторону, что я вздрагиваю.

— Что «и что?», Дэйзи? — злобно шипит он. — Что, черт возьми, ты хочешь спросить? Разве похоже, что Одри сейчас сидит рядом со мной?

Он цепляется рукой за покрывало с такой силой, словно боится упасть с кровати.

— Да, напрасно я пришла, извини, — говорю я, вставая. — Жаль, что ничего не получилось.

— Еще бы тебе не жаль… — бормочет Мэтт. Кровь вскипает, и мне ужасно хочется на него накричать. Сказать, что я любила его сестру и люблю его. Встряхнуть его, обвинить, что он, может быть, сделал что-то неправильно. Обнять его, лечь вместе с ним на кровать и вместе поплакать.

Но я просто разворачиваюсь и ухожу.

Через час Мэтт стоит на крыльце нашего дома. Он весь потный и, похоже, бежал всю дорогу.

Я впускаю его, и мы поднимаемся по лестнице в мою спальню. Мизансцена похожа на ту, что происходила часом раньше в его комнате, но антураж изменился.

Однако оказывается, что все не так, как я думаю. Мы не говорим друг другу ни слова. Я прохожу в комнату первой; Мэтт идет за мной. Не дойдя до середины, он хватает меня за руку и разворачивает к себе. Взяв меня за щеки, он целует меня, сначала неуверенно, потом все крепче и крепче, агрессивнее. Но мне это нравится. Мне кажется, что я высасываю из него боль, как змеиный яд из кожи после укуса, да и я сама на несколько минут забываю о произошедшей трагедии.

Обнявшись, мы падаем на кровать. Наши тела так крепко прижаты друг к другу, что ни он, ни я не можем ни погладить друг друга, ни даже пошевелиться. Кроме того, в такой момент мы даже и помыслить не можем о нежных касаниях и долгих прелюдиях. То, что происходит между нами, больше этого.

Спустя несколько секунд одежда наполовину расстегнута, и мы так близки к…

Неожиданно Мэтт резко отстраняется и встает. Его джинсы расстегнуты; выбившаяся из-под ремня футболка измята. Волосы растрепаны и почти полностью скрывают глаза, но я все равно замечаю, что они полны слез.

— Я сам не знаю, что делаю, — говорит он голосом, полным неподдельной боли, которая сжигает меня, как огонь. — Мне бы нужно тебя ненавидеть, а я тебя обнимаю.

Я продолжаю лежать молча. Мэтт поворачивается к двери.

— Мне нужно идти, — добавляет он.

И он уходит, растрепанный и подавленный. Я ничего не говорю. Он может столкнуться на пороге с Мэйсоном — кто знает, когда тот вернется, — или напугать молодую мамашу с коляской на улице. Но мне все равно, как выглядит Мэтт сейчас, и ему тоже все равно, я знаю. Потому что когда умирает человек — умирает навсегда, — мысли о том, как ты выглядишь, отходят на второй план.

Ничто не имеет значения пред лицом смерти, и мне никто никогда об этом не рассказывал.

31

Я лежу, глядя в потолок, думая и не думая в одно и то же время. Порой мне кажется, что я куда-то плыву, а порой — что просто лежу. Не помню точно, когда я ходила к Мэтту: может, три дня назад, а может, три часа. Время тянется медленным пунктиром. Лампа, стоящая на тумбочке, издает невыносимое жужжание. Хочется разбить ее, но меня будто разбил паралич. Руки приклеены к кровати. Взглянув на экран телефона, узнаю, сколько времени, но стоит мне отвернуться, и эта информация исчезает из памяти.

Мэйсон вернулся.

Кэйси вернулась.

Кто-то приносит мне еду, которую я не ем. Я изучаю ее, как ископаемое, и делаю выводы, исходя из содержимого. На тарелке завтрак: вероятно, сейчас утро. Блинчики и ягоды черники — Мэйсон озабочен. Рядом на подносе витаминная таблетка — Мэйсон сильно озабочен.

Постепенно от этих археологических изысканий мне становится весело, но в ту же секунду я вспоминаю, что Одри умерла. Я лежу здесь и считаю виноградины на тарелке, как годовые круги на пне, а Одри никогда больше не сядет завтракать.

Блинчики с черникой кажутся мне нестерпимой гадостью.

С отвращением отодвинув поднос к краю кровати, я перекатываюсь на бок и, обхватив себя руками, подтягиваю ноги к груди, как младенец во чреве матери. Все это слишком для меня. Она не заедет за мной по дороге в школу. Я не встречусь с ней на большой перемене, чтобы отправиться обедать. Она не будет дразнить меня за то, что мне нравится ее брат, не будет порицать мой музыкальный вкус, одалживать одежду и болтать о Беаре, Джейке или о ком-нибудь еще.

Она умерла.

Звонит телефон: рингтон нестандартный и присвоен номеру Меган. Я не отвечаю. Даже не смотрю на экран. Меня все злит. Я не должна была уезжать в Сиэтл, когда Одри умирала. Я должна была догадаться, что с ней не все в порядке. Надо было остаться.

Мне тяжело дышать — мешает разбитое сердце. Пытаюсь наладить телепатическую связь с Мэттом, чтобы попросить его прийти и лечь рядом со мной. Не нужно меня целовать или трогать. Хочу, чтобы он просто лежал рядом, чтобы смотрел на меня сверху, как в Канзас-Сити. Но сейчас я могу представить его глаза лишь полными слез, какими они были в день после смерти сестры.

Накрыв голову подушкой, я пытаюсь прогнать эти мысли, но они никак не уходят.

Как знать, быть может, они не уйдут уже никогда.

Я остаюсь в постели до самой ночи, а когда темнеет, отправляюсь бродить по темному дому. В течение нескольких часов смотрю из окна гостиной на пустынную улицу в надежде увидеть привидение Одри, машущее мне рукой. Под утро возвращаюсь в комнату, полную тоски и застоявшегося воздуха, чтобы никого не видеть. Лежа в постели, прислушиваюсь сначала к шуму воды в душе, потом к звону кастрюль в кухне. Телефон назойливо и бесконечно жужжит, и я выключаю его. Мэйсон приносит еду, но я продолжаю голодовку.

— Пора вставать, — говорит он, подходя к окну и распахивая занавески. Мэйсон открывает окно, и в комнату вливается поток свежего воздуха, щекочущего ноздри.

— Нет, — бормочу я.

— Ты почувствуешь себя лучше после душа, — заявляет он.

Я горько смеюсь. Можно подумать, вода может смыть боль, оставшуюся после смерти Одри.

— Вряд ли.

— Как хочешь, — говорит Мэйсон, возвращаясь к двери. — Мы выезжаем на похороны через час.

Конечно же, я встаю.

Едва держась на разъезжающихся ногах, как новорожденный козленок, ковыляю по комнате. В теле ощущается недостаток топлива, но меня начинает тошнить при одной только мысли о еде. Взяв с полки чистое белье, я включаю телефон, предварительно зарядив его. На экране уведомления о нескольких пропущенных звонках от Меган и сообщение от Мэтта.

«Прости меня».

Всего два слова, но какие монументальные.

Этого мне достаточно, чтобы снова начать двигаться.

Я принимаю душ и сушу волосы, затем собираю их в пучок и закрепляю заколкой над самым лбом. Долго стою перед зеркалом, вглядываясь в отраженный взгляд синих глаз в поисках знакомого выражения, но его нет и в помине. Мое лицо полностью изменилось.

Вернувшись в комнату, надеваю черную юбку, которую взяла у Одри.

Может, кому-то желание надеть вещь, принадлежавшую покойной девушке, на ее похороны покажется странным, но только не мне. Она не держалась за вещи, и добрая половина одежды в моем гардеробе раньше принадлежала ей. Кроме того, я получила записку.

Мистер Маккин привез ее ночью, когда Одри умерла. В тот момент выбор времени доставки показался мне странным — ведь мистеру Маккину следовало быть с семьей, но потом я поняла, что он, видимо, был рад хоть чем-нибудь заняться, чтобы не сидеть на одном месте и не думать об Одри. Мистер Маккин вел себя, как акула, которая умирает, если ее лишить возможности двигаться. И он привез мне записку.

Я беру ее с тумбочки и провожу пальцами по буквам, выписанным твердой рукой Одри, с длинными вертикальными черточками. Почерк так живо напоминает мне о ней. Перечитываю первую часть письма.

Дэйзи, обещай сделать для меня две вещи.

Первая — простая: возьми мои вещи. ВСЕ. Даже если ты их потом выбросишь, унеси их из дома родителей (хотя у меня хороший вкус — ха-ха! — и ты их оставишь себе).

Ты же знаешь, что творится с теми, кто никак не может смириться. Они плачут над старыми футболками, которым грош цена. Мама та еще старьевщица, она никогда не выбросит их по своей воле. Самая страшная моя пижама будет надрывать ей сердце. Забери все вещи, Дэйзи. Сделай это для меня (и для своего гардероба).

Кто-то стучит в дверь спальни.

— Ты готова? — тихо спрашивает Кэйси. Сегодня ее тон меньше напоминает речь робота. Так она обычно говорит, когда вокруг есть люди.

— Да, — отвечаю я. Сложив письмо пополам и засунув в карман, я надеваю туфли без каблуков и открываю дверь.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит Кэйси.

Мне все равно.

На похороны девушки, у которой, по словам брата, не было друзей, собралась целая толпа. Меня посещает дурацкая мысль: очевидно, в школе сегодня занятия окончились раньше обычного, так как в толпе много детей. Потом я представляю себе, как призрак Одри читает мои мысли, и мне тут же становится стыдно от того, что я думаю о такой ерунде.

Воздух в старой церкви сырой и пахнет плесенью. Хорошие проводы, мысленно говорю я Одри, надеясь, что она меня слышит. Все тебя, оказывается, любили.

Я никогда раньше не присутствовала на похоронах и не могу сказать, типичные они или нет. Я не плачу, потому что рядом стоят десятки мальчиков и девочек, одноклассников Одри, и вспоминают ее. Многие из них плачут, и мне кажется, этого достаточно. Плачут, рыдают и причитают.

Некоторые, воздевая руки к потолку, драматически возвещают о том, что им всегда будет не хватать лучшей подруги. А я вспоминаю комнату Одри. На столе стоят фотографии, и на них изображены люди, но я узнаю лишь немногих.

И снова мне становится стыдно за такие мысли.

Когда заканчивается панихида, траурный кортеж отправляется на близлежащее кладбище. На улице ярко светит солнце; обстановка вполне соответствует личности Одри. Деревья покрыты преувеличенно яркой желтой и оранжевой листвой; памятники и надгробные плиты кажутся земными и в то же время невероятно красивыми, совсем как моя покойная подруга. Все собираются вокруг могилы; я стараюсь слушать, что говорят, но понимаю, что из-за слабости не могу удержать нить — нужно было поесть с утра. На улице тепло, не жарко, но я постоянно потею. Если бы Одри была рядом, наверняка бы пошутила насчет забытого дезодоранта и всего прочего.

Церемония окончена, и толпа быстро редеет. Вскоре возле могилы остаются лишь родители Одри, Мэтт, священник и мы. Мэтт стоит в стороне, у могилы сестры. Мэйсон и Кэйси ждут, пока мистер и миссис Маккин поблагодарят священника и они смогут принести соболезнования. Я вижу, как Мэйсон обнимает Кэйси, словно жену, и мне ужасно хочется крикнуть, чтобы он перестал прикидываться. Потому что все, что здесь происходит, настоящее.

Взглянув на Мэтта, я готова поклясться, что от него исходят практически видимые лучи боли и страдания. Несмотря ни на что, я люблю его и знаю это.

Я, не задумываясь, подхожу, встаю рядом и беру его за руку.

Я не отрываю взгляд от гроба Одри. На Мэтта я не смотрю, но уверена, он делает то же самое. Руку он не отнимает; наоборот, держит крепко и не отпускает меня. Мы нуждаемся друг в друге.

Так мы стоим очень долго. Я и ее брат — и никаких лживых плачущих приятелей, прикидывающихся друзьями. Только сейчас я действительно начала понимать, как велика потеря. Я чувствую ее каждой клеточкой тела — от макушки до кончиков ног. Кажется, что-то гниет внутри меня, наполняя вены горечью, злобой и невыносимой тоской.

Тянет поговорить с Мэттом, о многом ему рассказать. Хочется рассказать ему, как мне жаль его сестру, и жаль, что «Воскрешение» на нее не подействовало. Я мечтаю сказать, что люблю его и что желаю забрать его боль и переложить на себя.

Но я не могу. Язык отказывается служить. Я не могу забрать его боль, потому что душа переполнена собственной болью и в ней просто больше нет места.

Как будто в ответ на мое состояние небо заволакивают тучи. В воздухе пахнет дождем. Выйдя из транса, я смотрю на небо.

Там ли ты, Одри? Я мысленно посылаю этот вопрос ей. Но ответа нет.

Потому что она мертва.

Мертва.

Я думаю о том, что значит это слово на самом деле.

Это не то же самое, что отсутствовать — как мои настоящие родители, или монахини, которые заботились обо мне, или люди в тех городах, где я жила раньше и которые покинула не по своей воле. Отсутствовать — это значит, можно вернуться, если захотеть. Но смерть, хоть мой опыт мне и подсказывает обратное, — это место, откуда возврата нет. И однажды я тоже умру навсегда. И тогда я буду, как Одри.

Не отсутствующей.

А покойной.

От этой мысли я начинаю дрожать, и Мэтт крепче сжимает мою руку.

Обернувшись, я понимаю, что мы одни. На кладбище, кроме нас, никого больше нет. Поворачиваюсь и смотрю на Мэтта.

Он смотрит на меня.

— Привет, — говорит Мэтт, как будто видит меня в первый раз. Взглянув вниз, на наши сцепленные руки, он улыбается и снова смотрит мне в глаза.

— Привет, — отвечаю я мальчику, с которым не хочу расставаться.

— Прости меня, — говорит Мэтт.

— И ты меня прости.

В конце концов мы уходим с кладбища и едем домой к Мэтту, всю дорогу храня напряженное молчание. У дома припарковано множество машин. Они везде: на подъездной дорожке, у входа, на другой стороне улицы и даже за углом. Мэтт находит крохотное местечко на улице и ставит машину туда. Остаток пути мы проделываем пешком. Оказавшись у крыльца, я стараюсь не смотреть на веселый маленький автомобиль Одри.

В доме полным ходом идут поминки. На каждой свободной поверхности стоят блюда с едой, а комнаты заполнены людьми в черной или темно-синей одежде, говорящими между собой приглушенным, уважительным тоном. Они как будто боятся разбудить мертвецов. Мне начинает казаться, что у меня в ушах вата: когда со мной кто-то заговаривает, приходится каждый раз переспрашивать.

— Что? — спрашиваю я Мэйсона, услышав, как он что-то бормочет, обращаясь ко мне.

— Я спросил, не голодна ли ты, — объясняет он, глядя на меня со смесью страха и тревоги.

— А, — говорю я.

В этот момент я о чем-то задумываюсь, а когда через пять секунд вспоминаю, что говорила с Мэйсоном, забываю, о чем думала. Его уже нет рядом, и неясно, ответила я на вопрос или нет. Может, он ушел за едой для меня, а может, просто ушел.

Стою на одном месте до тех пор, пока мне не начинает казаться, что я превратилась в соляной столб, тогда я делаю несколько движений лишь для того, чтобы убедиться, что меня не разбил паралич. Неожиданно понимаю, что Мэтт все это время был рядом, в нескольких шагах. Войдя в дом, мы разошлись, но отдалиться друг от друга не смогли: между нами словно протянулась невидимая нить. Очевидно, повинуясь ее тяге, я, почувствовав жажду, иду на кухню в поисках питья и обнаруживаю там Мэтта — он стоит возле холодильника, открыв дверь и изучая его содержимое. Вернувшись в гостиную, он садится на диван, а я смотрю на висящие на стенах фотографии. Потом я, почувствовав усталость, прислоняюсь к пианино, желая только одного — чтобы этот ужасный день наконец завершился, и Мэтт проходит мимо, легонько задев меня плечом. Я начинаю понимать: мы черпаем силы из единственного оставшегося у нас источника — из присутствия друг друга.

Когда Мэйсон подходит и говорит, что нам пора, Мэтт сидит на кирпичном уступе возле камина у стены напротив. Я даже не устала, это больше, чем усталость. Из меня словно выпустили воздух, и времени может быть сколько угодно — восемь часов вечера или полночь, — я бы не удивилась ни тому, ни другому в странном новом мире, обитательницей которого я стала.

Между нами пять метров, и мы с Мэттом продолжаем сидеть не шелохнувшись, глядя друг на друга и понимая, что прежде чем нам станет хотя бы чуть легче, будет еще хуже, чем сейчас.

— Ясно, — говорю я, не спуская глаз с Мэтта. Мы увидимся в школе, когда он выйдет на учебу. Но все будет уже не так. Уйти сейчас — значит распрощаться с прошлым, с беззаботными поступками и легкой жизнью.

Прощай, зимородок.

Глаза наполняются слезами, и я чуть ли не силой заставляю себя подойти к двери и завернуть за угол коридора. Все это время я продолжаю смотреть на Мэтта. Даже когда между нами оказывается стена, я продолжаю чувствовать его пристальный взгляд. Не понимаю, как ноги все еще могут слушаться меня, но они несут меня прочь, и, упав на заднее сиденье внедорожника Мэйсона, я незамедлительно проваливаюсь в сон, похожий на обморок. Мэйсон, поддерживая меня за талию, помогает мне войти в дом по прибытии, и я снова засыпаю, не сняв ни одежду, в которой ходила на похороны, ни даже обувь.

32

Через четыре дня я неожиданно просыпаюсь в четыре часа ночи. Сердце учащенно бьется, и я прислушиваюсь, надеясь понять, что меня разбудило.

Внизу происходит какое-то движение: звуки торопливых шагов двух пар ног раздаются то в одной части дома, то в другой.

Выскользнув из кровати, я бегу в лабораторию, чтобы узнать, что случилось.

— Ложись спать, — говорит Мэйсон, когда я спускаюсь в лабораторию. — Все в порядке.

— Что вы делаете? — спрашиваю я. Сердце уходит в пятки, когда я замечаю у его ног черный чемоданчик.

— Бог хочет, чтобы мы кое-что сделали, — говорит он. Вид у Мэйсона нерешительный, что для него нетипично. Кэйси качает головой, листая какую-то папку.

— Что это за бланки? — спрашивает она.

— Не уверен, что они нам пригодятся, — тихо говорит Мэйсон. — Как считаешь, сколько доз нам потребуется?

— Вряд ли мы используем больше трех, но давай на всякий случай возьмем пять.

— Что вы будете делать? — спрашиваю я.

— Произошла автомобильная катастрофа, — объясняет Мэйсон. — Мужчина возвращался домой после ночной смены. — Он произносит слова отрывисто, как человек, обдумывающий какую-то сложную задачу. — Вахтер. Автомобиль под списание. Бог хочет, чтобы мы оживили мужчину.

— Но состав не действует на взрослых, — поражаюсь я.

— Знаю, — говорит Мэйсон.

— Сейчас ночь, — продолжаю я.

— Знаю.

— И в вашем ведении находится только «автобусная группа»…

— Я знаю! — кричит Мэйсон, разворачиваясь на каблуках и сердито глядя на меня. Он зол, но что-то подсказывает мне, что его гнев на самом деле направлен вовсе не на меня. — Думаешь, я не понимаю, Дэйзи? Проект задумывался как нечто ответственное. Так не должно было быть. Мы даже не знали, что Бог работает над новой формулой. Нас ввели в курс дела только на этой неделе, когда прислали «Воскрешение II». А теперь он хочет, чтобы мы…

Мэйсон неожиданно обрывает речь на полуслове и громко вздыхает.

— Все будет нормально, Дэйзи, — говорит он. — Мы перехватили переговоры местных спасателей по радио. Они уже выехали. Если мы не приедем раньше, испробовать новый состав не получится.

Я слежу за тем, как Мэйсон вводит коды, необходимые для открытия чемоданчика с «Воскрешением», и за тем, куда движется его рука, чтобы выбрать пять пузырьков из пятидесяти. Я торопливо оглядываю ряды пузырьков с составом. Сорок девять из них принесут пользу погибшему вахтеру; один, наполненный водой, определенно нет. У меня поднимается температура. Не помню, какой из них я подменила. Кажется, где-то…

— Не бери отсюда, — выпаливаю я, не успев даже подумать. Рука Мэйсона замирает в воздухе. Они с Кэйси одновременно поворачиваются и смотрят на меня. Их лица трансформируются: сначала на них отражается замешательство, затем шок и, наконец, гнев.

— Почему? — спрашивает Мэйсон.

Я не отвечаю ему.

— Почему я не должен брать отсюда? — повторяет он.

Я стою, не шевелясь, и не произношу ни слова.

— Что ты сделала? — чуть ли не кричит на меня Мэйсон. Я начинаю пятиться. Он никогда не разговаривал со мной таким тоном.

Как ни странно, на этот раз мне на помощь приходит Кэйси.

— Дэйзи, ты понимаешь, что сейчас время — ценный ресурс, — произносит она спокойным голосом. — Мы можем поговорить об этом позже, — добавляет Кэйси, поворачиваясь к Мэйсону. — Сейчас нам нужны как минимум три пузырька, из какой части чемоданчика их лучше взять?

Я указываю рукой на вертикальный ряд слева и горизонтальный внизу.

— Ты уверена, что с ними все в порядке? — спрашивает Кэйси, следя за тем, как Мэйсон берет пузырьки.

Я киваю, стараясь ничего не говорить, чтобы не выдать себя, так как абсолютной уверенности нет. Стопроцентной гарантии я бы не дала. И своей жизнью клясться бы не стала.

А как насчет чужой?

— Иди в свою комнату, — говорит Мэйсон без выражения, закрывая крышку полевого контейнера для перевозки «Воскрешения». Проходя мимо, он не смотрит мне в глаза. Я слышу, как он чуть ли не бегом выскакивает на улицу и запрыгивает в машину. Кэйси, не говоря ни слова, отправляется вслед за ним.

33

Через несколько часов я вхожу в школу, чувствуя себя совершенно другим человеком, не имеющим отношения к той девочке, что появилась здесь несколько недель назад. Я не принимала душ и надела ту же футболку, в которой спала. Грязные непричесанные волосы собраны в небрежный хвост. Косметики на лице нет — не по той причине, что я могу заплакать и размазать ее, а потому, что краситься — значит тратить силы, а их у меня нет. На завтрак я съела три кусочка банана и выпила стакан колы. Не помню даже, чистила зубы или нет.

В школьных коридорах слишком шумно и слишком много света. Люди таращатся на меня, смотрят мне вслед, шепчутся за спиной. Они кажутся мне фоновыми фигурами с фотографии — нерезкими и расплывчатыми, вроде бы создают контраст, но толку от них никакого.

Поднявшись по лестнице, протискиваюсь сквозь толпу к своей раздевалке. У соседнего шкафчика стоят и болтают о чем-то девочки. Когда я подхожу, они перестают разговаривать и, расступившись, пропускают меня.

— Привет, Дэйзи, — говорит одна из них тихо.

— Привет, — отвечаю я, понимая, что не могу вспомнить, как ее зовут.

Выгружая из сумки учебники и позже шагая по коридору, стараюсь не смотреть на шкафчик Одри. И все же я вижу его. Тут же вспоминаю, как она стояла возле него и улыбалась мне, когда я впервые пришла в школу. Говорила о том, что ей нравятся мои туфли. Спрашивала, не хочу ли я сходить с ней позавтракать.

Дышала.

Жила.

У меня как будто пищевое отравление, но не физическое, а эмоциональное. Из меня как-то сразу все выходит: слезы, сопли, даже сдавленные крики и стоны. Ребята, проходящие по коридору, останавливаются и смотрят. Я бегу в кабинет медсестры и прошу ее освободить меня от занятий.

«Нервное истощение» — вот что написано на пропуске, который я предъявляю на выходе.

Два дня я изо всех сил стараюсь не реагировать на проявления внешнего мира. По крайней мере, мне кажется, что прошло два дня. Когда Мэйсону это надоедает, он взламывает замок на двери моей спальни.

— К тебе пришли, — говорит он. Я прикрываю лицо подушкой, чтобы не видеть ни его, ни кого-либо другого.

— Кто бы там ни был, скажи ему, чтобы уходил.

— Тебе придется это сделать самой, — говорит Мэйсон, выходя из комнаты.

Вместо него входит кто-то другой. Этот кто-то садится на край кровати и ничего не говорит. Я не убираю подушку: лежу, дышу в нее и жду. Между лицом и подушкой от влаги, содержащейся в воздухе, возникает эффект парной, но я не двигаюсь. А тот, кто сидит на кровати, продолжает молчать. В конце концов меня это начинает раздражать. Зачем приходить ко мне в комнату и просто сидеть здесь? Рассердившись на неведомого посетителя, отбрасываю подушку в сторону. Неожиданно передо мной оказывается человек, которого, я думала, мне уже никогда не увидеть.

— Сидни?

— Привет, солнышко, — говорит она голосом, всегда внушавшим мне позитивное настроение. — Я слышала, тебе последнее время нелегко приходится.

Напоминание о трагедии делает свое дело: я снова начинаю всхлипывать. Сидни придвигается ближе — садится прямо рядом со мной — и обнимает меня. На ней серый свитер, который — я просто уверена в этом — будет безнадежно испорчен прикосновением моей заплаканной физиономии, но ей, похоже, до этого нет дела. Мы сидим долго — Сидни гладит меня по грязным волосам, а я плачу, уткнувшись в ее плечо, пока не кончаются слезы.

После этого мы с ней несколько часов разговариваем. Я рассказываю Сидни об Одри — описываю каждую минуту, которую помню. Делюсь с ней почти всем, что было в последнее время, кроме самых интимных моментов, касающихся отношений с Мэттом. Признаюсь, что чувствую себя виноватой в том, что была у Меган, когда Одри умирала. Потом вспоминаю, что в проекте начались какие-то изменения, выводящие Мэйсона из себя, что есть еще неприятные моменты, о которых мне не хочется сейчас говорить.

— Ты пытаешься взгромоздить на плечи весь мир, — замечает Сидни. — Понятно, почему ты решила запереться в комнате.

— Жаль, что Мэйсон не понимает все так же хорошо, как ты, — говорю я.

— О, Дэйзи, стоит отдать Мэйсону должное, — возражает Сидни. — Он не всегда представляет, что нужно делать, но у него хватило ума позвонить тому, кто может знать. Кроме того, он понимает, что происходит с тобой, лучше, чем ты думаешь.

— Может быть… — говорю я, не слишком веря самой себе. Все-таки Мэйсон — ученый, а ученые — люди неэмоциональные. — Просто я не понимаю, как дальше жить. Как я буду без Одри, ума не приложу. Что делать?

— Дэйзи, я была бы рада тебе помочь, но что здесь поделаешь? — говорит Сидни. — Я не могу оставаться в стороне, когда тебе плохо. Но беда в том, что разбитое сердце лечит только одно средство, и это средство — время.

Я смотрю на нее хмуро, потому что то, что она сказала, звучит как фраза с открытки. О чем я ей и говорю.

— Да, ты права, — соглашается Сидни, — но тем не менее такие открытки нужны очень многим.

Я слегка улыбаюсь; Сидни берет меня за руку.

— Есть кое-какие мелочи, которые ты можешь сделать самостоятельно, — говорит она.

— Какие? — спрашиваю я в надежде получить рецепт лекарства, которым можно вылечить сердечную боль.

— К примеру, просыпаясь утром, когда вспомнишь, что Одри больше нет, вместо того чтобы сожалеть о том, что ей уже не суждено сделать, вспоминай то, что ей удалось. Радуйся за нее и иди делать свои дела.

— Легче сказать, чем сделать, — говорю я. — А что еще?

Сидни пожимает плечами.

— Прими душ. Отправляйся в школу. Относись ко всему с интересом. Делай то, что всегда любила делать; рано или поздно эти занятия снова начнут приносить радость. Позвони Меган и расскажи ей о своих чувствах. Когда Мэтт придет в себя, попытайся снова наладить с ним контакт.

Я молчу, и Сидни продолжает:

— К сожалению, нет такой формулы, при помощи которой можно было бы быстро избавиться от боли, остающейся после смерти близкого человека. Что бы ты ни делала, она будет с тобой до конца твоих дней. Но как ты пронесешь ее через жизнь, зависит от тебя. Ты можешь посвятить себя тоске по Одри или светлой памяти о том замечательном времени, которое у вас с ней было.

— Ты сейчас говоришь, как она.

— Значит, она была умной девушкой, — шутит Сидни.

Я смеюсь, недолго и тихо, но это происходит впервые за много дней.

— У тебя будут неприятности из-за того, что ты сюда приехала? — спрашиваю я.

— То, что Богу неведомо, его не расстроит, — говорит Сидни. — Кроме того, я нужна моей девочке. Ты этого можешь не знать, но я всегда рядом, Дэйзи.

После обеда Сидни уезжает и, как мне кажется, забирает с собой часть моей боли. Поговорив об Одри вслух с другим человеком, я как будто избавилась от балласта. Мне наконец стало легче. И даже немного лучше.

Я ложусь спать в девять часов вечера и сплю крепко, как дитя. Проснувшись утром, я обнаруживаю, что воспоминания о похоронах Одри вновь теснятся в моей памяти. Я отгоняю их и вспоминаю, как однажды Одри решила, что видела возле кофейни «Старбакс» в даунтауне Джейка Джилленхола. Грустные и вместе с тем счастливые слезы струятся по моим щекам. Я громко смеюсь, вспомнив реакцию Одри: она была уверена, что видела именно его.

— Ты была завзятой джилленхоломанкой, — говорю я вслух, обращаясь к Одри, где бы она ни была.

А потом я иду в душ.

Решаю пойти в школу пешком в надежде, что витамин D в сочетании со свежим воздухом взбодрят меня еще больше. По дороге набираю номер Меган.

— Прости, что не звонила тебе, — говорю я.

— Не нужно просить прощения, — отвечает Меган. — Только что умерла твоя лучшая подруга. Я вообще удивляюсь, как ты можешь что-то делать.

— Я была в полной прострации несколько дней, — напоминаю я.

— Да, знаю, — тихо говорит Меган. — Мэйсон звонил моей маме и спрашивал совета.

— Иногда мне кажется, что они влюблены друг в друга, — говорю я, улыбаясь.

— Мне тоже.

— Вот и хорошо, что мы любим друг друга, — замечаю я. — На случай, если они решат пожениться или что-нибудь в этом роде.

— Да, мы как сестры, — соглашается Меган.

В течение пары секунд мы молчим.

— Мегс?

— Да?

— Знаешь, я чувствую себя… виноватой, — говорю я.

Меган молча ожидает продолжения.

— На мою долю выпало столько шансов, — объясняю я, — а у Одри не было ни одного. И от этого мне еще хуже.

— У тебя комплекс выжившего, — говорит Меган мягко. — Это нормально.

— Да, но не все так просто, — возражаю я. — Мне кажется, нужно было сделать для нее что-то еще. Мне стыдно, что я уехала в Сиэтл, когда Одри умирала. Не могу избавиться от ощущения, что я ее бросила. Я была с тобой и чувствую себя виноватой.

Меган долго молчит, и мне даже начинает казаться, что связь прервалась.

— Да, пожалуй, я понимаю, почему ты так думаешь, — произносит она наконец.

— Правда?

— Конечно, — говорит Меган. — Но я бы на твоем месте не комплексовала по этому поводу. Не ты заразила Одри раком, не тебе было ее от него избавить. Одри знала, что ты ее любишь, и вам было хорошо вместе. Ты не могла знать заранее, когда она умрет. Так что в этом нет твоей вины.

Когда Меган произносит эту последнюю мысль, моя душа окончательно оттаивает. Пока она не сказала этого, я не понимала, за что именно виню себя. Да, у Одри был рак, и помочь ей избавиться от него я не могла. Но я думала — надеялась, — что наша дружба поможет ей продержаться дольше.

— Ты права, — тихо говорю я. — В этом нет моей вины.

— Зато я знаю, в чем она есть, — сообщает Меган голосом, в котором слышны шутливые нотки.

— И в чем же? — спрашиваю я, чувствуя, что не прочь поговорить о чем-нибудь другом для разнообразия.

— Твоя вина в том, что наш блог полностью захирел в результате отсутствия поддержки со стороны представителей средней Америки.

— Возможно, мне удастся решить эту проблему, — предполагаю я.

— Мне безумно интересно, что имеет сказать Девочка-цветок.

Поговорив с Меган, я испытываю значительное облегчение и, проделав остаток пути в хорошем темпе, прихожу в школу задолго до начала первого урока. Когда я вхожу в здание, мне в голову приходит идея. Зайдя в компьютерный класс, я быстро печатаю текст песни «Я такая, какая есть», которую Одри пела нам с Мэттом за завтраком, подшучивая над нашей влюбленностью. Однако сейчас мне кажется, что текст с таким же успехом может служить одой нашей дружбе.

На глазах у кучки любопытных школьников я приклеиваю листок с распечатанным текстом к дверце шкафчика Одри и, улыбаясь, направляюсь на урок английского. Место, где обычно сидит Мэтт, пустует, но я знаю, что скоро он снова появится в школе.

Когда на перемене я захожу в коридор, где находится раздевалка, на дверце шкафчика Одри красуется уже несколько листков со стихами. К концу дня разглядеть шкафчик за приклеенными к нему обрывками бумаги с печатным и написанным от руки текстом невозможно. Многие пожелали посвятить ее памяти песню или стихотворение. Читая их, я чувствую, как на меня снисходит озарение.

Многим здесь не хватает Одри; они не прикидывались.

Я не одинока.

34

Чуть менее недели спустя в ответ на пост, содержащий выдуманную Меган речь на вручении премии «Грэмми», я публикую свое вымышленное выступление перед публикой, но на церемонии по случаю вручения мне «Оскара». Вернувшись с небес на землю, я открываю «Фейсбук» и проверяю, была ли на моей странице какая-то активность. Я редко туда захожу. Когда часто меняешь фамилии, приходится каждый раз заводить новый аккаунт, так что большого количества друзей у меня так и не скопилось, поэтому особой активности на моей странице и не бывает. Когда я последний раз заходила на нее, будучи в Сиэтле у Меган, в списке друзей было всего шестнадцать человек, по большей части дети из «автобусной группы».

Поэтому, введя пароль и открыв меню уведомлений, я с удивлением обнаруживаю тридцать три запроса на добавление в список друзей, полученных от ребят из нашей школы в Омахе. Большинство ребят прислали формальные запросы без объяснений, а кое-кто присовокупил к ним прочувствованные сообщения, содержащие теплые слова, адресованные Одри, и благодарность в мой адрес за идею со стихами в ее честь.

Я без колебаний принимаю все предложения дружбы и открываю страницу со стеной в поисках новых постов. Николь Андерсон, в прошлом Николь Янг, девочка из «автобусной группы», живущая в Атланте, опубликовала по случаю смерти Одри полную зелени и солнечного света фотографию, настраивающую на позитивный лад. Я улыбаюсь, разглядывая фотографию, думая о том, что, возможно, такое внимание ко мне — заслуга вездесущей Меган. Девочка, с которой мы вместе ходим на уроки истории, прислала мне «виртуальное объятие». Прокрутив страницу нажатием стрелки в боковой части экрана, я вздрагиваю от неожиданности, увидев сообщение от Мэтта.

«Я скучаю по тебе».

Не знаю почему, но мне не хочется писать ему ответ. Лучше позвонить. Встретиться с ним лично. Взглянуть в глаза и установить с ним личный контакт.

Я перехожу к другим сообщениям.

Значок «онлайн» напротив аккаунта Меган я успеваю заметить чуть раньше, чем от нее приходит предложение добавить в друзья пользователя. И пользователь этот — Нора Эмерсон.

Я делаю глубокий вдох и думаю, как быть. С той ночи в Сиэтле, когда мы с Меган нашли аккаунт Норы на «Фейсбуке», прошла, кажется, целая вечность, хотя на самом деле это было не больше двух недель назад. После смерти Одри я была настолько потрясена случившимся и измотана морально и физически, что думать о Норе не было ни сил, ни желания. Теперь же настало время вернуться к этому и разобраться, что к чему. Желание узнать, что случилось с Норой — она или не она стала объектом дела № 22, — вновь захватило все мое существо.

Я нажимаю кнопку «добавить в друзья» и пишу ей зашифрованное персональное сообщение: «Хочу узнать твою тайну. Я такая же, как ты». Нора как будто ждала этого, сидя у компьютера, потому что уведомление о том, что я добавлена в список ее друзей, приходит практически незамедлительно. Поняв, что мы обе в онлайне, я открываю окно чата.

«Нора, это Дэйзи из ФХ. Позвони, если хочешь поговорить».

Присовокупив номер мобильного телефона, я отсылаю сообщение и засекаю время. Звонок раздается через две минуты.

— Алло? — говорю я в трубку.

— Это Нора, — отвечает женский голос на другом конце линии. — Эмерсон, — добавляет девушка неуверенно. Голос ничуть не изменился с того дня, когда Нора принесла мне приглашение на вечеринку в честь дня рождения, только самоуверенности в нем поубавилось.

— Нора, все хорошо, — говорю я. — Это Дэйзи. Ты знала меня под фамилией Эпплбай. Думаю, ты считала меня мертвой, пока мы случайно не встретились в торговом центре.

— Боже, а я-то думала, что схожу с ума! — восклицает Нора, шумно дыша в трубку. — Мне показали фотографии со вскрытия твоего тела.

— Что тебе показали? — переспрашиваю я, холодея от ужаса. Неужели проект превращается в… заговор, построенный на лжи? Нора молчит, поэтому я решаю дать ей некоторые объяснения: — Не знаю, что за фотографии они тебе показывали, но я жива и здорова. Это были фальшивые снимки.

— Я так и подумала, — признается она. — Даже после того, как они показали мне фотографии, я все равно была уверена, что видела в торговом центре именно тебя. Ты была точно такая же, как в Фрозен-Хиллс, только выглядела… лучше.

— Спасибо, — тихо говорю я. На несколько секунд в разговоре наступает пауза. — Так кто показал тебе те снимки? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно и дружелюбно.

— Двое полицейских, — объясняет Нора. — Я рассказала матери о нашей встрече, и она позвонила в полицию. На следующий день в дом пришли два детектива.

— Ясно, — отвечаю я, понимая, что роль «полицейских» исполнили агенты. Очевидно, даже после того, что случилось с ней и привело ее семью к жизни в другом городе на нелегальном положении, Нора все равно думает, что это были полицейские. Может ли она также считать, что авария, ставшая причиной ее гибели, произошла случайно? Есть ли вероятность, что она действительно произошла случайно и агенты просто следили за ней, прикрывая меня? Могло ли случиться так, что они воспользовались «удачным» для них стечением обстоятельств, чтобы, с одной стороны, спасти Нору, а с другой — заставить ее молчать, сделав участницей проекта?

— Но как я уже сказала, я им не поверила, — продолжает Нора, вырывая меня из стремительного водоворота мыслей и вопросов. — Интуиция подсказала мне, что это ты. Я рассказала об этом маме, и та посоветовала мне забыть об этом странном происшествии, но я, несмотря на это, убедила ее сходить на следующий день вместе со мной в участок и поговорить с начальником полиции. Затем в тот же вечер мы с Джиной поехали кататься на машине, и, возвращаясь домой, я попала в аварию. После нее все остальное, естественно, отошло на второй план.

Голос Норы дрожит, как у человека, который вот-вот заплачет, но она, один раз громко всхлипнув, сдерживает слезы. Я не произношу ни слова, припомнив, что Мэйсон как-то говорил, что люди испытывают неудобство, когда собеседник молчит. По его словам, самый лучший, способ заставить кого-то говорить — это придержать язык. Его стратегия срабатывает.

— Я очнулась в этом маленьком городке. Родители в один голос благодарили Бога и рассказывали мне, как некий доброжелатель вытащил меня из машины. Но потом они сказали, что мы будем жить в Франклине под чужой фамилией и я не имею права никому рассказывать, кем была раньше. Первое время они даже ни на какие вопросы не отвечали, вот я и подумала, что у меня крыша съехала…

— Ты была ранена? — спрашиваю я, когда голос Норы стихает. Мне жаль ее. Быть воскрешенной в первый раз и поражаться поведению родителей, не желающих делиться с тобой подробностями новой жизни, — что может быть хуже.

— Были синяки и ссадины, — отвечает Нора. — Они уже зажили.

— Нет, я не об этом, — уточняю я.

— Да, понимаю, — говорит она, но желания отвечать на мой вопрос в голосе я не улавливаю; — Не знаю… На самом деле не очень хочется об этом говорить. Все это было совсем недавно…

— Ладно, не хочешь о ранах — давай поговорим о лекарстве, — предлагаю я.

— Каком лекарстве? — спрашивает Нора, и я понимаю, что она действительно не имеет представления, о чем я говорю. Неужели ей ничего не сказали? Мне приходит в голову, что если я выложу Норе все подробности, касающиеся проекта «Воскрешение», она может испугаться до смерти. Решаю для начала послушать, что еще она сама может мне рассказать.

— Ну… тебе не вводили специальное лекарство, чтобы спасти от смерти? — спрашиваю я.

— Лекарство? — переспрашивает Нора. — Нет. Тот человек, который вытащил меня из машины, реанимировал меня всеми возможными способами в те двадцать минут, пока мы ждали «скорую».

— Ты это сама помнишь? — спрашиваю я.

— Нет, — признается Нора. — Я потеряла сознание еще в машине.

Или умерла, думаю я про себя, но вслух об этом не говорю — слишком уж странно все это звучит.

— Так почему, как ты считаешь, вы переселились в Франклин? — спрашиваю я.

— О, это мне отлично известно. Родители мне признались.

— И почему? — спрашиваю я.

— Дэйзи, не нужно этого стыдиться, — говорит она, снова удивляя меня. — Я знаю, что мой отец работал вместе с твоим на одну и ту же семью в Фрозен-Хиллс. Твой отец был психологом у их сына, а мой вел финансовую отчетность. Их бывший работодатель попал под суд за рэкет и еще несколько более тяжких преступлений.

— Ах вот как, — произношу я, когда Нора умолкает. Водоворот мыслей в голове кружится все быстрее и быстрее. Что за чушь она несет? Но задать этот вопрос вслух я не успеваю — Нора сама снабжает меня недостающей информацией.

— Ты же поэтому написала мне «я такая же, как ты», верно? — спрашивает она. — Мы с тобой обе попали под одну и ту же программу защиты свидетелей, и нас переселили. Только, скажу тебе, то место, куда переселили меня, мне совсем не нравится.

С трудом сдерживая эмоции, через несколько минут я говорю Норе, что родители зовут меня обедать, и вешаю трубку, пообещав перезвонить завтра или послезавтра. Договорив с Норой, я тут же набираю номер Меган и слово в слово пересказываю ей весь разговор.

— Что это, черт возьми, такое? — спрашивает Меган, когда я заканчиваю.

— Да ужас! В смысле… Все это так… Что происходит?

— Ладно, давай размышлять логически, — предлагает Меган.

— Давай.

— Значит, Нора тебя видит. Агенты, переодетые полицейскими, пытаются предотвратить разглашение информации…

— И возможно, во время визита в ее дом устанавливают там «жучки»?

— Может быть, — соглашается Меган. — С их помощью они узнают, что Нора не собирается оставлять это дело.

— И поэтому тем вечером, когда происходит авария, они продолжают за ней следить.

— К счастью.

— Слишком уж удачное стечение обстоятельств, мне кажется, — бормочу я.

— Затем машина Норы попадает в аварию. Случайность это или умысел, не столь важно, — продолжает Меган, резюмируя наши рассуждения. — Если это была все-таки случайность, агенты приняли решение использовать ее в свою пользу; если авария подстроена, тогда…

— Значит, проект расширяется таким способом.

— Да, — говорит Меган. — В общем, как бы там ни было, агенты приходят к родителям Норы, как это было в случае с «автобусной группой», и предлагают попробовать оживить ее, если те согласятся перейти на нелегальное положение?

— И они соглашаются, но решают сочинить историю для Норы, объясняющую, почему они вынуждены были переселиться в другой город?

— Да, но эту историю придумали не они сами, — добавляет Меган. — Наверняка это агенты сочинили ее и внушили родителям.

— Почему не рассказать им о проекте, раз уж они стали его участниками? — спрашиваю я.

— Это главный вопрос, — отвечает Меган. — Может, они по-прежнему боятся, как бы Нора не начала болтать, и решили не приподнимать завесу над своей кухней. Может, они держат родителей в неведении специально, чтобы ложь, которой они кормят Нору, казалась правдой им самим. В таком случае Нора точно никому не причинит вреда.

Меган умолкает, и я тоже пытаюсь собраться с мыслями. Это занимает несколько секунд.

— Да, здорово придумано, — говорю я наконец. — Кажется, я поняла, почему они не хотят, чтобы Нора знала всю правду. Но все же мне ее жаль. У нас есть круг общения, а у нее — нет.

— Но у нее уже есть одна умная подруга, это ты, — смеется Меган.

— Да уж, смешно, — говорю я мрачным тоном.

— Да не грузись ты, — призывает меня подруга.

— Я не гружусь.

— Грузишься, — говорит Меган. — Ты хочешь узнать, была ли авария случайной или подстроенной.

— А ты не хочешь?

— Честно? Не горю желанием. Мне и так кажется, что весь проект несет на себе отпечаток чего-то страшного и сверхъестественного. Так что еще и бояться агентов-убийц — нет уж, это слишком.

— Сверхъестественного?

— Конечно, Дэйзи, — подтверждает Меган. — Ты этого не замечаешь, потому что ты человек жизнерадостный, но, поверь мне, есть в проекте что-то страшное. К примеру, никто никогда не видел Бога. Тебе не кажется это странным?

— Может быть, — соглашаюсь я, поняв, что никогда раньше всерьез об этом не думала.

— Я просто хочу сказать, что не хочу копаться в чужих скелетах, — говорит Меган. — Но это моя позиция.

Как бы случайно за тарелкой мясного рулета и картофельного пюре с чесноком я спрашиваю Мэйсона, чем закончилась история с Норой. Сначала он смотрит на меня непонимающе, потом вспоминает, о чем я говорю.

— А, да ничем, — отвечает он, отложив в сторону вилку и делая глоток воды из стакана. — Если я правильно помню, на брифинге сказали, что она успокоилась, и мы сделали то же самое. Слежку с нее сняли, и агентов перевели на другие задания.

— А, — говорю я, гоняя вилкой по тарелке зернышко свежей кукурузы.

— Прости, что забыл тебе об этом рассказать, — извиняется Мэйсон.

— Да нет, ничего, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал по возможности легкомысленно, и вспоминая о том, что даже Меган не хочет в этом копаться. Тем не менее я чувствую, что вскоре мне без лопаты не обойтись.

35

В четверг Мэтт возвращается в школу.

Я обнаруживаю это, только войдя в класс, где проводятся уроки английского. Мне немного обидно, что он не предупредил меня — не предложил подвезти меня в школу или встретиться перед уроком, — но я говорю себе, что каких-то изменений следовало ожидать и все нормально.

Остается только надеяться, что перемены не окажутся фатальными.

В школьных коридорах люди смотрят на нас с Мэттом со странным выражением, понять которое я не могу. Такое впечатление, что мы расстались, хотя официально мы никогда с ним и не встречались. Но все это пустяки, потому что когда наши взгляды пересекаются, мы как будто ведем безмолвный разговор.

— Как глупо, что они на нас так смотрят.

— Все будет хорошо.

— Я с тобой.

Между нами не больше метра, и мы оба с трудом справляемся с чувствами, которые испытываем друг к другу. Я интуитивно понимаю, что рано или поздно мы снова зашагаем в ногу, так что тянущая боль от временной отчужденности куда лучше пронзительного страдания безвозвратного разрыва.

Пытаюсь отвлечься, разбираясь в других делах, к примеру, в ситуации с Норой.

Вечером, в день возвращения Мэтта в школу, я снова звоню ей, уже в третий раз за эту неделю. Однако на этот раз мне действительно есть о чем с ней поговорить. Мы болтаем о школе, потом Нора переводит разговор на мальчиков. Обычная болтовня старых друзей, которыми мы на деле не являемся. Вернее, мы не совсем друзья. Поэтому, говоря с Норой, я снова начинаю тосковать по настоящим друзьям. По Меган. Мэтту.

Одри.

Разговор затягивается, и, уже собираясь спать, я решаю еще раз затронуть тему аварии, в которую попала Нора.

— Знаешь, девочка из моей школы тоже попала в аварию, — лгу я. — Она сказала, что ничего более страшного ей в жизни переживать не доводилось.

— Я могу сказать то же самое, — соглашается Нора. — Думала, что умру.

— Серьезно?

— Конечно, — заверяет меня Нора. — Мне и так было страшно ехать по полутемной дороге. Фонари горели не везде, потому что в тот день была гроза. Потом, когда появился этот грузовик, который ехал мне навстречу с дальним светом, у меня почему-то появилось чувство, что он выскочит на мою полосу. А потом он действительно выехал на встречную.

Я слушаю затаив дыхание; никогда еще Нора не была со мной так откровенна. Не хочется ничего говорить, так как я боюсь продемонстрировать свое повышенное внимание к ее рассказу. Остается только надеяться, что она сама захочет довести его до конца. Слава богу, она действительно рассказывает дальше:

— Я крутанула руль, чтобы объехать грузовик. Оба колеса справа съехали на обочину, а там гравий. Поэтому, когда я стала тормозить, машину как будто кто-то держал за одну сторону. Руль не слушался, и машина… — Нора заканчивает фразу после паузы: — Машина перевернулась.

— О, Нора, — тихо говорю я, — как это ужасно.

— Да, — соглашается она.

У меня появляется чувство, что Нора вот-вот захочет сменить тему, поэтому, чтобы не дать ей это сделать, я задаю следующий вопрос.

— И на что это было похоже? — спрашиваю я, про себя умоляя ее ответить.

Нора долго молчит, и я начинаю думать, что зашла слишком далеко. Как вдруг…

— Был страшный грохот, — говорит она. — Все происходило очень быстро, но я помню все мелочи, как будто смотрела кино в замедленном режиме. Рядом на сиденье лежала обложка от диска, и я помню, что следила за ее полетом по салону. Как будто в невесомости, знаешь. Вода залила мне всю одежду. Я ударилась головой, но боли не почувствовала. Потом машина упала на землю вверх колесами. Я была пристегнута, поэтом повисла на ремне вниз головой. Помню, текла кровь.

— Тебе, наверное, было очень страшно, — говорю я, на этот раз от души. — В смысле, ты была там одна и думала, что умрешь.

— Я была там не одна, — возражает Нора. — Прежде чем потерять сознание, я видела водителя грузовика. Он и вытащил меня из машины. Сначала я увидела его ноги в свете фар. Потом он присел на корточки возле окна водительской двери. Стекла не было, оно разбилось вдребезги, и окно было открыто.

— И он тебя вытащил?

— Да, — говорит Нора, — но не сразу. Сначала он меня осмотрел. Потом кому-то позвонил.

— Девять один один?

— Наверное, хотя больше было похоже, что он просто с кем-то разговаривает. Может, спрашивал у друга, что делать. Мне кажется, он не был уверен, стоит меня вытаскивать или нет.

— Да, наверное, — говорю я, испытывая желание дать ей пощечину за такую наивность.

— И как он выглядел? — спрашиваю я, вспомнив приемы Мэйсона и Кэйси.

— Гм… — говорит Нора с опаской. — Да так, обычный человек, — заключает она, и я решаю больше ее об этом не расспрашивать. Я вообще ничего не говорю. — В общем, — добавляет Нора, — потом он опять присел на корточки и сказал: «Помощь скоро придет». А через несколько секунд я потеряла сознание.

Я снова испытываю потрясение от того, что Нора не знает, что умерла.

— Да уж, — говорю я, нарочно выбрав самый нейтральный комментарий.

Нора молчит, и я слышу, как она дышит — тяжело, как будто воспоминания взволновали ее. Неожиданно она издает короткий смешок.

— Что тебя насмешило? — спрашиваю я.

— Странные вещи иногда западают в память.

— Это какие?

— Ну, вот этот мужчина, например. Я, конечно, понимаю, что это нехорошо, потому что он спас меня и все такое, но я, когда его вспоминаю, называю его Даффи Даком.

— Да? — спрашиваю я. — Он был похож на утенка?

— Да нет, — уточняет Нора. — Он не был похож. Но вот его голос… Он шепелявил. Не так сильно, как Даффи, но…

Нора начинает сравнивать персонажей мультфильмов, но я ее уже не слушаю, полностью погрузившись в свои мысли. Вспоминаю время, когда мы только переехали в Омаху и я пошла в аквариум смотреть на акул. Тогда ко мне подошел и обратился странный человек. Поговорил со мной и пропал.

Еще один шепелявый мужчина незапоминающейся наружности.

Хотя шепелявых людей на свете достаточно много, я чувствую всем нутром, что в данном случае это не совпадение. Но зачем было агенту, воскресившему Нору — от чьих рук она, вполне возможно, погибла, — приходить в аквариум? И зачем прикидываться посторонним человеком, разговаривая со мной? Мы же все звенья одной большой цепи и должны работать вместе. Все, кроме…

Волоски на руках встают дыбом, а по спине струится предательский холодок.

— Ты меня слушаешь, Дэйзи? — спрашивает Нора.

— Прости, — говорю я, — мне пора идти.

Я отключаюсь, не дав ей даже возможности попрощаться, и сижу с телефоном в руке, в состоянии глубочайшего шока.

В конце концов, испытывая желание с кем-то поделиться, я звоню Меган. Как только она берет трубку, я, не дав ей поздороваться, тут же все вываливаю.

— Мегс, — говорю я с ужасом. — Я абсолютно уверена в том, что видела Бога.

Услышав за дверью комнаты скрип половиц, я на мгновение замолкаю и прислушиваюсь. Однако в дверь никто не входит, и я шепотом продолжаю.

— Хотя Нора не подтвердила напрямую, что ее убили, я уверена, так оно и было, — говорю я. — И это… чистое безумие. А потом они спрятали ее, но о проекте не рассказали, а теперь что же, они воскрешают других Новообращенных? Это уже слишком. Если дела обстоят так, мне страшно за Мэтта. Я хочу записать все, что узнала, и поделюсь этим завтра с Мэйсоном, — говорю я. — Он скажет, что делать.

— Думаю, это правильно, — соглашается Меган. — Ты берешь свою жизнь под контроль.

— Люблю тебя, Мегс, — говорю я.

— И я тебя.

Когда я наконец ложусь спать, меня посещает видение: машина Мэтта слетает с дороги и разбивается. Приходится долго трясти головой, чтобы от него избавиться. Несколько часов я не могу уснуть, так как в голове у меня теснятся страшные сценарии, один краше другого. Я лежу на левом боку — меня одолевают ужасные мысли; переворачиваюсь на правый — та же история.

В конце концов мне удается убедить себя, что Мэтт не Нора, он болтать не будет.

Затем, перевернувшись на живот, я думаю о том, что раз Бог специально приходил на меня посмотреть, значит, он, вполне возможно, следит за мной и сейчас. А если это так, то ему уже все известно.

36

Утром на меня снова накатывает тревога. Я спасаюсь только тем, что вспоминаю, как Одри пела нам с Мэттом за завтраком, и, представив себе то утро, начинаю улыбаться. Выбравшись из постели, иду в ванную и, приняв душ, отправляюсь на поиски Мэйсона, намереваясь поговорить с ним еще до школы.

К сожалению, я застаю их с Кэйси практически на пороге.

— Нам нужны продукты, — говорит Мэйсон. — Мы едем в магазин. Поедешь с нами?

— Не очень хочется, если честно, — признаюсь я.

— Я пущу тебя за руль, — предлагает Мэйсон.

— Ладно.

Кэйси садится на заднее сиденье, а я забираюсь в водительское кресло. Успев получить лишь два практических урока вождения, я тем не менее уже обладаю правами, так что, по идее, должна знать, что делать. Тем не менее выкатиться на этом здоровенном танке на улицу оказывается делом нелегким: одним колесом я все-таки заезжаю на газон.

На улице вести машину мне несколько легче, и мы без приключений прибываем в супермаркет. Когда мы заходим внутрь, Мэйсон и Кэйси превращаются в родителей, а я, покачиваясь от пережитого во время поездки напряжения, вышагиваю между ними.

Народу в магазине на удивление много, очереди длинные, и я начинаю опасаться, как бы не опоздать в школу. Мы решаем разделиться и отправляемся по разным рядам, так что собрать все необходимое удается достаточно быстро. Затем, хоть времени у нас и немного и мы могли бы сэкономить его, если бы машину назад к дому вел Мэйсон, я снова сажусь за руль, так как мне жаль упускать отличную возможность попрактиковаться.

Обратный путь дается мне значительно легче; проблем не возникает никаких, даже поворот под прямым углом на нашу улицу я прохожу без запинки. Однако когда я, включив указатель поворота, готовлюсь въехать на подъездную дорожку, Мэйсон хватает меня за колено.

— Останови машину, — командует он.

— Что такое? — спрашиваю я, резко нажимая на тормоз. Испугавшись, что я на что-то или на кого-то наехала, смотрю вперед, потом назад, но улица пуста.

— Тсс, — шепчет Мэйсон.

Я смотрю на него в замешательстве и, разглядев лицо, пугаюсь чуть ли не до крика.

Мэйсон совершенно не похож на себя. Передо мной другой человек. Таким я его еще не видела. Мышцы напряжены; сощуренные глаза сканируют обстановку. Челюсти плотно сжаты. Я не заметила, когда это произошло, но Мэйсон успел выхватить пистолет — а ведь мне даже в голову не приходило, что он носит его с собой.

— Выезжай на улицу задним ходом, — требует он. Я понимаю, что от страха забыла, как это делается. Повозившись с рычагом коробки передач и сделав несколько ошибок, я справляюсь с задачей, лишь когда Кэйси с заднего сиденья подсказывает мне, что нужно перевести его в положение R. Мне удается медленно вывести машину на мостовую и отъехать от дома на несколько десятков метров.

— Я схожу, — говорит Мэйсону Кэйси. — Ты оставайся с ней.

— Нет, я сам, — возражает он. — Уезжайте. Встретимся в десять.

Кэйси, выслушав приказ, кивает.

Через несколько секунд Мэйсон исчезает в доме, а я, переместившись на заднее сиденье, пригнувшись, прячусь за дверцей. Кэйси устремляется прочь от дома на скорости, превышающей ограничения, принятые для езды по густонаселенным городским районам. Только выглянув в окно на стремительно исчезающий вдали дом, я понимаю, что так напугало Мэйсона.

Входная дверь настежь открыта.

37

— Мы переезжаем сюда?

— Нет, просто это безопасное место, — говорит Мэйсон.

Я стою посреди грязной гостиной в городе Хэйес, штат Техас, хмуро и с недоверием разглядывая обстановку. Меня не оставляет чувство, что мы сюда телепортировались, хотя на деле, чтобы добраться до этого места, потребовалось тринадцать часов непрерывной езды. И я до сих пор не знаю, что случилось. Мэйсон с Кэйси всю дорогу переговаривались приглушенными голосами или звонили другим Апостолам. Невозможность с кем-нибудь поговорить и несколько бессонных ночей сделали свое дело — я проспала всю дорогу.

— Зачем Бог послал нас сюда? — спрашиваю я, чувствуя потребность чихнуть, потому что всю мебель и все, что есть в доме, покрывает толстый слой пыли.

— Он нас сюда не посылал, — признается Мэйсон. Кэйси отрывает взгляд от экрана своего маленького компьютера и, посмотрев на нас, снова утыкается в монитор.

— Мэйсон, тогда что мы здесь делаем? — спрашиваю я, ощущая подступающую тревогу.

— Мы прячемся, — объясняет Мэйсон. — Никто не знает, что произошло сегодня утром — кто вломился в наш дом и зачем, — так что мы решили затаиться на время. Будем ждать и наблюдать.

— Но… разве приказ пришел не от Бога?

— Нет, я принял решение самостоятельно, — говорит Мэйсон, расправляя плечи. — Последнее время Бог ведет себя странно. Мы не знаем, кто вломился в дом. Может, это даже был он.

— ЧТО? — поражаюсь я. — Ты думаешь, в наш дом вломился Бог?

— Это возможно, — говорит Мэйсон. — Но с точно таким же успехом это мог быть кто-то, к проекту никакого отношения не имеющий. Поэтому мы и решили затаиться.

— И наблюдать, — добавляю я.

— Именно.

Эти слова напоминают мне о решении, принятом в отношении Норы. Мэйсону, возможно, это неизвестно, но я-то прекрасно знаю, насколько «успешной» показала себя эта стратегия.

— Так как же мы будем наблюдать?

— Несколькими способами, — говорит Мэйсон, доставая из портфеля компьютер. — Джеймс и Дэвид летят в Омаху. Мы договорились, что они проверят дом на наличие «жучков» и составят опись пропавших вещей. Думаю, ты понимаешь, что я действовал в спешке.

— Кстати, а где моя сумка с учебниками? — спрашиваю я. — Ты же захватил ее, верно?

Записи, касающиеся дела № 22, я положила туда, спрятав между страниц учебника по математике.

— Прости, Дэйзи, но я взял только одежду и ноутбук. Школьные принадлежности не брал.

Я укоризненно качаю головой.

— Можешь попросить кого-нибудь прислать сумку к утру?

— Ты хочешь, чтобы правительственный агент переслал тебе ее курьерской службой? — спрашивает Мэйсон, иронично улыбаясь.

— Да, — хладнокровно отвечаю я.

— Ладно, — говорит он, — я подумаю. Посмотрим, может, кто-нибудь из ребят и сможет вынести ее из дома.

Решив не отвечать колким замечанием, я меняю тему разговора:

— Как долго мы здесь пробудем?

— Неделю, — отвечает Мэйсон. — Вряд ли больше.

— Вряд ли? — переспрашиваю я. — А как же школа? Я здорово отстану: сначала похороны Одри, потом вот это.

Вспомнив об Одри, я ощущаю резкий приступ тоски.

Мэйсон отвечает не сразу. Он смотрит на меня таким взглядом, что мне становится не по себе. Потом он разворачивается ко мне, и выражение его лица меняется — оно по-прежнему сосредоточено, но вместе с тем на нем появляется сочувствие. Такую мину обычно делают родители, готовясь ответить на вопрос ребенка, желающего знать, действительно ли на свете существует Санта-Клаус, и, конечно же, втайне на это надеющегося. Я даже начинаю опасаться, как бы он не решил присесть или пригнуться, чтобы заглянуть мне в глаза, ведь Мэйсон значительно выше меня.

— Я как раз хотел обсудить это с тобой, — говорит он тихо. — Мы подумываем на какое-то время перевести тебя на домашнее обучение.

Чудесно, думаю я, только этого мне сегодня и не хватало.

Немедленно рассердившись, я открываю рот, чтобы дать Мэйсону суровую отповедь, но в этот миг в его кармане звонит телефон. Мэйсон поднимает указательный палец левой руки — дескать, с этим можно минутку и повременить, — и нажимает кнопку приема вызова правой рукой. Я обескураженно выдыхаю и запускаю пальцы обеих рук в волосы. Сделав паузу, я всерьез размышляю, не стоит ли вырвать из головы пару клоков. Взглянув на Кэйси, я убеждаюсь, что она, как обычно, что-то печатает на компьютере с отрешенным видом. Переведя взгляд на Мэйсона, я вижу, как он возбужденно и громко говорит по телефону, жестикулируя, споря и комментируя то, что говорит ему собеседник, которому, естественно, весь этот театр не виден.

А что же я?

Я стою посреди чужой гостиной, мечтая вернуться на два месяца назад, в Омаху, и начать все сначала.

Но смогла бы я хоть что-нибудь изменить?

Почувствовав на себе мой злобный взгляд, Мэйсон прикрывает рукой микрофон.

— Ты устраивайся пока, — шепчет он. — Мы здесь ненадолго, но ты все равно можешь устроить свою комнату как тебе нравится.

Он подмигивает мне с видом человека, только что выдавшего замечательную шутку. Меня это злит еще больше: никто даже не хочет выслушать, что я думаю по поводу домашнего обучения, безопасных мест вроде этого дома и всего остального. Я бросаюсь прочь из комнаты. Оказавшись через некоторое время в коридоре второго этажа, я медленно брожу по нему в поисках спальни, будучи в таком паршивом состоянии, что даже истерика или хлопанье дверями вряд ли могли бы помочь. В этот момент мне приходит в голову, что впервые в жизни я готова показать отцу средний палец правой руки.

Утром мы отправляемся в магазин за продуктами. Я продолжаю злиться на Мэйсона и стараюсь общаться с ним только в случае крайней необходимости. Чтобы не выходить из себя, я разглядываю наш временный «родной город».

Однако, похоже, в городе Хэйес, штат Техас, нет ничего, что могло бы порадовать глаз, утешить душу или вызвать хотя бы признаки интереса. На улице ноябрь, но в городе стоит жара. Городишко маленький. Ощущение от него такое, будто ты случайно налил в миску с кукурузными хлопьями грязной воды, а есть больше нечего. Мы заходим в хозяйственный магазин, и женщины, не снимающие бигуди, даже чтобы выйти в город, смотрят на нас неприязненно. Особенное возмущение у них вызывает Кэйси, потому что она красива, а они шатаются по магазину в домашних халатах. Продавщица в продуктовом магазине спрашивает, куда мы едем, как будто на границе города установлен щит с надписью «Свободных мест нет» и она хочет напомнить нам, чтобы мы ехали своей дорогой как можно скорее.

Сделав покупки, мы возвращаемся домой, и Кэйси с Мэйсоном садятся работать. Я бесцельно болтаюсь по комнатам. Они ужасны. В кухне я сажусь за стол с символикой Армии спасения и долго смотрю в стену над плитой. Через некоторое время замечаю на ней жирные пятна. Взглянув на пол, понимаю, что под столом он не такого цвета, как в тех местах, где, по логике планировки, люди должны проходить чаще всего.

Поняв, чем я должна заняться, резко вскакиваю на ноги. Сделать что-либо в данный момент со своей жизнью я не в состоянии, но убраться-то точно могу.

Четыре часа подряд я скребу и мою полы, окна, туалеты — что особенно отвратительно — и придумываю за это время план, что помогает мне избавиться от бессильной злобы. Передвигаясь по дому и сталкиваясь со мной, Мэйсон и Кэйси смотрят на меня как на сумасшедшую. Однако, заканчивая мыть последнюю комнату, я обретаю великолепную ясность мысли и спокойствие. Избавившись от эмоций и опасений, я составила в уме конспект рассказа о том, что я знаю о деле № 22, который я собираюсь представить Мэйсону, когда прибудет сумка с учебниками.

Я надеюсь убедить его пойти против Бога.

В тот же вечер, несколько позже, Кэйси в течение часа «латает» мой компьютер. Я знаю, она хочет сделать доброе дело, но мне бы очень хотелось побыть одной, и Кэйси мне мешает. Я больше не злюсь, план, который я разработала, полностью оформился в голове, и думать больше не о чем, кроме разве что о Мэтте. Мне хочется написать ему, но девушка-робот оккупировала мой компьютер.

— Что ты с ним делаешь? — спрашиваю я, заглядывая через ее плечо и наблюдая за тем, как она набирает коды быстрее, чем я говорю.

— Делаю все возможное, чтобы никто не мог выследить тебя по Сети, — отвечает Кэйси. Тихая каденция, которую выбивают бегающие по клавишам пальцы Кэйси, неожиданно действует на меня успокаивающе.

— Так значит, я смогу им пользоваться, когда ты закончишь? — спрашиваю я, думая о том, что сказать Мэтту, и волнуясь по этому поводу.

— Да, — отвечает Кэйси, не глядя на меня. Я обхожу ее и сажусь на край скрипучей кровати. Если смотреть на Кэйси с этой точки, в ее очках отражается светящийся монитор, что придает ей странный вид человека без глаз.

Когда Кэйси откидывается на спинку стула, я вздрагиваю.

— Все готово, — заявляет она тоном, которым в ее случае передается наивысшая степень удовлетворенности.

— Спасибо, — говорю я ей в спину, когда она выходит из комнаты.

Оставшись наедине с компьютером, я заставляю себя сначала написать новый пост для блога и пообщаться с Меган, потом приступаю к сочинению письма Мэтту.

И только после этого — наконец — я нахожу нужные слова; они сами начинают бить из меня, как родник из земли, как будто сами хотели излиться на пустой экран.

Мэтт, хотя мы, похоже, теперь живем на разных планетах, я постоянно думаю о тебе. Остается только надеяться, что наши орбиты снова пересекутся. Мне не хватает тебя так сильно, что я и помыслить о таком не могла.

Люблю тебя.

Дэйзи.

Нажав кнопку «Отправить письмо», я в течение некоторого времени жду ответа, но он не приходит. Затем ложусь спать в постель, которая, судя по ее виду, вполне может быть оккупирована клопами, думая о том, как было бы здорово, если бы Мэтт был рядом.

38

— С кем ты разговариваешь? — спрашиваю я Мэйсона, входя в кухню на следующее утро. Одной рукой он прижимает к уху телефон, а в другой держит чашку с кофе. Он сердито смотрит на меня, показывая, что не хочет, чтобы я мешала ему разговаривать, и укоризненно качает головой. — Если это Дэвид, попроси его, пожалуйста, прислать мою сумку, — шепчу я.

Мэйсон великолепно владеет искусством делать несколько дел сразу: услышав мою просьбу, он поднимает большой палец, показывая, что все понял и передаст ее Дэвиду. Я засовываю кусок хлеба в прорезь тостера и жду, когда он приготовится, а потом, за неимением джема, намазываю на него какую-то субстанцию, смахивающую на сливочное масло, надеясь в душе, что дело не кончится смертельным пищевым отравлением.

Сев за стол, я жую хлеб и наблюдаю за Мэйсоном, пытаясь воздействовать на него на уровне воли, чтобы он не забыл передать Дэвиду просьбу насчет сумки с учебниками. Неожиданно, когда я уже пребываю в уверенности, что он все забыл, Мэйсон добирается до этого пункта.

— Спасибо за лабораторное оборудование, — говорит он. — Могу я попросить тебя еще об одном небольшом одолжении?

Он делает паузу, чтобы послушать, что говорит ему Дэвид.

— О, да, спасибо. Дэйзи просит прислать ее сумку со школьными учебниками. Красная такая, с черно-белой нашивкой на лицевой стороне. Думаю, она в ее спальне… Не вешай трубку.

Мэйсон смотрит на меня.

— Да, справа от стола, — подсказываю я.

Мэйсон объясняет Дэвиду, где искать сумку, потом говорит, что подождет, пока тот дойдет до спальни.

— Нет, справа от стола. Да, посмотри там, — добавляет он после паузы.

Я откусываю от тоста еще один кусок и жду подтверждения того, что сумка будет отослана. Однако Мэйсон, продолжая разговаривать с Дэвидом, смотрит на меня.

— Странно, — говорит он. — Неужели из дома ничего не пропало, кроме школьной сумки с книгами? Очевидно, это значит, что в дом проник кто-то посторонний.

Тут ты ошибаешься, думаю я, чувствуя, как внутри все холодеет. Приходится отложить тост в сторону — есть больше не хочется.

Теперь мне понятно: причиной вторжения стало дело № 22.

И в дом проник вовсе не посторонний.

Мало того, это был Бог собственной персоной.

Когда Мэйсон заканчивает разговор с Дэвидом, я успеваю перехватить его, прежде чем он убежит из комнаты.

— Нам есть что обсудить, — говорю я со всей возможной серьезностью, и мне, похоже, удается привлечь его внимание. — И с Кэйси тоже.

— Ладно, — произносит Мэйсон с озабоченным видом. — У тебя все в порядке?

— Да нет, — отвечаю я. — Давай найдем Кэйси, и я объясню, в чем дело.

Когда мы все садимся за стол, я делюсь с моими опекунами тем, что знаю.

— Я уверена в том, что Бог убил Нору Фитцджеральд, — начинаю я, глядя в глаза сначала Мэйсону, потом Кэйси. Девушка-робот смотрит на меня с легким удивлением, которое, очевидно, следует принять за высшую степень проявления эмоций.

— Это весомое обвинение, Дэйзи, — говорит Мэйсон. — Почему ты так думаешь?

— Через несколько дней после того, как Нора увидела меня в торговом центре, я зашла в систему и обнаружила в общей директории папку с делом номер двадцать два, — объясняю я, не упоминая о том, что копалась в компьютере вместе с Мэттом.

Мэйсон смотрит на меня так, словно я только что объявила, что земля, по моему мнению, плоская.

— Не может быть, — говорит он. — Их всего двадцать одно.

— Да, так раньше и было, — возражаю я. — Но я обнаружила двадцать второе. Естественно, мне стало интересно, и я открыла файл, но имя того, на кого оно заведено, оказалось засекреченным. Город, в который был переселен объект, называется Франклин. Штат Невада.

— Понятно… — говорит Мэйсон.

Кэйси, очевидно, потеряв интерес к разговору, рассеянно смотрит на часы, решив, видимо, что ее понапрасну отвлекают от работы.

— Я рассказала об этом Меган, — говорю я. Кэйси неожиданно сердито смотрит на Мэйсона, желая сказать, очевидно, что он напрасно дал мне доступ к главному компьютеру.

— Дэйзи, с этого момента ты должна держать то, что видишь здесь, при себе, — говорит Мэйсон.

— Ладно, — отвечаю я. — Но дело не в Меган. В общем, мы покопались в Сети и нашли заметку в местной газете, в которой было написано о том, что Нора Фитцджеральд погибла в автомобильной аварии. А потом мы нашли ее новый аккаунт в «Фейсбуке». Они жива.

На этот раз Кэйси смотрит на меня с недоверием, желая, видимо, оспорить мои слова. Я снова рассказываю не все: роль Дэвида, помогавшего нам найти Нору, в этом деле, к примеру, осталась за кадром. Однако в целом факты остались фактами, я ничего не исказила. Решаю продолжить рассказ, предупредив возможные вопросы со стороны Кэйси.

— В общем, у нас с Норой состоялся разговор, — быстро говорю я. Пораженный Мэйсон сидит, выпрямив спину и раскрыв рот.

— Теперь ты понимаешь? — обращается к нему Кэйси. — Ты дал ей слишком большую свободу. Видишь, что из этого вышло?

— Нет, ребята, вы явно не видите самого главного, — продолжаю я с напором. — Дело в том, что Нору убили — и убили предумышленно, а затем перевели на нелегальное положение. И все из-за того, что она случайно увидела меня. Только вот правду ей не сказали. Она думает, что ее семья скрывается, потому что их включили в программу защиты свидетелей.

Кэйси закатывает глаза к потолку и резко встает.

— Меня ждет настоящая, серьезная работа, — говорит она, — поэтому я предоставляю тебе, Мэйсон, разбираться со всем этим, сумасшедшим домом.

Она выходит из комнаты, а Мэйсон долго, не произнося ни слова, смотрит на меня.

— Дэйзи, — говорит он наконец, — я вижу, что все это тебя сильно обеспокоило. Поэтому я хочу разобраться. Мне кажется, агенты, следившие за Норой, просто воспользовались создавшейся ситуацией, когда она попала в аварию. Кто-то из них позвонил по телефону, доложил о происшествии и получил указания воскресить Нору и перевести ее на нелегальное положение, решив тем самым все проблемы сразу. Нет ничего удивительного в том, что они, не желая раскрывать секреты проекта, скрыли от нее факт смерти. Не вижу, каким образом в это может быть замешан Бог.

— Я как раз собиралась об этом рассказать.

Прежде чем продолжить, я делаю глубокий вздох. Потом пытаюсь рассказать Мэйсону о своих догадках:

— Когда мы только приехали в Омаху, я пошла в аквариум. Там, в подводной галерее, мне встретился мужчина, который со мной заговорил. Он задал мне несколько вопросов, а потом исчез. Как он выглядел, я сказать не могу, помню только, что он шепелявил.

Сделав небольшую паузу, чтобы отдышаться, я продолжаю:

— Позже, когда Нора рассказывала мне об аварии, она сказала, что человек, вытащивший ее из машины, говорил как Даффи Дак. Он шепелявил. И, когда она рассказала мне подробности «спасения», мне показалось, что все это очень странно. Тот человек не спешил и вытаскивать ее не торопился. Вместо того чтобы набрать номер службы спасения, он позвонил «другу». Меня это удивило. Я подумала — а вдруг это один и тот же человек? Сначала я решила, что это был агент, но почему тогда он не сказал мне об этом, когда мы говорили с ним в подводной галерее? Единственным человеком, имевшим причины разговаривать со мной инкогнито, а потом убить Нору, был…

— Бог, — задумчиво произносит Мэйсон, заканчивая фразу за меня.

— Верно, — говорю я.

Мэйсон смотрит на меня с выражением, расшифровать которое я не могу.

— Что? — спрашиваю я.

— Да нет, ничего. Рассказ о шепелявом человеке напомнил мне… Хотя нет, ничего, — говорит Мэйсон, качая головой. — Что мог делать Бог в Омахе? Смысла ему приезжать туда, кроме как ради нас с Кэйси, я не вижу, а он никогда лично с агентами не встречается. Ему нечего было там делать.

— А кто может точно сказать, где он бывает и что делает? — спрашиваю я.

— Да, но он не убивает людей, — говорит Мэйсон тоном человека, пытающегося убедить самого себя в правоте своих слов.

— Раньше не убивал, — соглашаюсь я, — но ты же сам говорил, что в проекте произошли какие-то изменения, которые выбили тебя из колеи. Обновленная формула состава, к примеру, или постройка новой лаборатории. Или то, что Бог хочет, чтобы ты воскрешал новых людей…

— Да, я это говорил, — перебивает меня Мэйсон, — но мы тестируем лекарство, которое дает людям шанс вернуться к жизни, — мы не убиваем их. Я не могу поверить в то, что авария, в которой погибла Нора, была подстроена Богом.

— Тогда как ты объяснишь, что из дома ничего не пропало, кроме моей сумки, в которой лежали записи о том, что я тебе рассказала?

Мэйсон, улыбаясь, смотрит в сторону.

— Может, ты забыла ее в школе? — спрашивает он.

— Нет, не забыла, — решительно отвечаю я.

Телефон Мэйсона снова начинает звонить. Он отвечает и разговаривает так долго, что я уже почти сдаюсь и собираюсь пойти к себе наверх. Но я уже зашла так далеко. Мэйсон заканчивает разговор, и я делаю новую попытку.

— Мэйсон, в связи с чем ты вспомнил о шепелявом человеке? — спрашиваю я.

Мэйсон вздыхает.

— В связи с той автобусной катастрофой, — объясняет он. — В местных новостях было интервью с человеком, работавшим на бензоколонке в полумиле от моста. Полицейские искали потрепанный красный грузовичок. Человек, работавший на бензоколонке, сказал, что автобус упал в озеро из-за него. Он также заявил, что видел на своей станции этот пикап за десять минут до трагедии. Водитель остановился, чтобы купить лотерейный билет. По словам работника бензоколонки, водитель сказал: «Кажется, у меня сегодня удачный день».

Мэйсон делает паузу; я ожидаю продолжения.

— Парень с АЗС не мог описать водителя грузовичка. Сказал только, что тот шепелявил, — добавляет Мэйсон.

Не выдержав, я издаю изумленный вздох, и Мэйсон вздрагивает от неожиданности.

— Это правда? — спрашиваю я громким голосом.

— Дэйзи, успокойся.

— Это не совпадение, — говорю я. — Что, если и автобусная катастрофа — дело рук Бога?

— Прекрати, — резко обрывает меня Мэйсон, и на этот раз вздрагиваю я. — Если это так, значит, моя одиннадцатилетняя работа не имела ни малейшего смысла. Бог никогда не стал бы — это решительно невозможно — бесцельно убивать столько людей. Двадцать детей и девушку-водителя. Этого не было.

— Ладно, — говорю я. — Но ты бы мог по крайней мере сделать мне одолжение?

— Какое?

— Попроси Дэвида поискать папку с делом номер двадцать два, — говорю я. — Если она существует, он ее найдет. А если он ее найдет…

Я намеренно не заканчиваю фразу, чтобы придать словам особую значимость.

— Обещай мне больше никогда не заводить этот разговор, если Дэвид ничего не найдет.

— Я обещаю, если ты, в свою очередь, обещаешь дать ход делу, если он ее все-таки найдет.

Мэйсон звонит Дэвиду, а я иду наверх, в свою комнату. На меня нападает нервозность, и, чтобы избавиться от нее, я достаю письмо Одри. В ее аккуратном почерке есть что-то такое, от чего я сразу успокаиваюсь; у меня появилась привычка перечитывать его каждый раз, когда меня что-то тревожит.

Дэйзи, обещай сделать для меня две вещи.

Первая — простая: возьми мои вещи. ВСЕ. Даже если ты их потом выбросишь, унеси их из дома родителей (хотя у меня хороший вкус — ха-ха! — и ты их оставишь себе).

Ты же знаешь, что творится с теми, кто никак не может смириться. Они плачут над старыми футболками, которым грош цена. Мама та еще старьевщица; она никогда не выбросит их по своей воле. Самая страшная моя пижама будет надрывать ей сердце. Забери все вещи, Дэйзи. Сделай это для меня (и для своего гардероба).

Второе: позаботься о моем брате.

Он пытается быть сильным, крутым парнем. Думаю, он старается быть таким потому, что считает, будто все ожидают от него именно этого. И мы с ним такие близкие люди… То, что может случиться со мной, лишит его смысла жизни. Я знаю, он неравнодушен к тебе; прошу тебя, не оставляй его.

Так много хочется сказать, но мне пора ехать в больницу. Надеюсь, письмо никогда не попадет тебе в руки, но кто знает, что будет дальше. Хочу сказать тебе, что ты неповторимая, красивая и веселая, и я горжусь тем, что имею счастье называть тебя подругой. Лучшей подругой.

С любовью, Одри.

Одежду я забрала; в этом смысле последняя воля Одри выполнена в полной мере. Но вот что касается ее второй просьбы… боюсь, я не слишком преуспела в этом. Снова пишу Мэтту сообщение и, прождав еще полчаса и не получив ответа, начинаю думать, что, возможно, прошло слишком много времени и отношений уже не восстановить. Быть может, он уже не со мной.

Спустя почти шесть часов Мэйсон, постучав в мою дверь, объявляет, что завтра ему нужно лететь в Вашингтон, к высокому начальству, чтобы разобраться в последних подвигах Бога. Кэйси останется на время командировки со мной.

Выключив свет, я представляю себя лежащей рядом с Мэттом, и это немного меня успокаивает. И все же мысли об автобусной катастрофе и человеке без лица мешают уснуть. Засыпаю я уже под утро и просыпаюсь только в одиннадцать часов.

Выйдя из спальни, я обнаруживаю, что в доме никого нет.

Все уехали.

39

Сидя за миской со старушечьими кукурузными хлопьями, я испытываю все большую тревогу по поводу поездки Мэйсона в Вашингтон. Перебирая в уме возможные последствия, я нервно барабаню пальцами по крышке стола.

Худшее, что может произойти: Бог окажется виновным в ужасающих преступлениях. В таком случае никто не захочет заменить его у штурвала проекта, зашедшего в такие опасные воды, и мир, каким я его знаю, развалится на куски. Проект закроют, а «Воскрешение» будут тестировать на новых подопытных, согласившихся на участие в добровольном порядке. Рассерженные ребята из «автобусной группы» будут выступать в прессе; газеты обвинят правительство в сокрытии информации о суперлекарстве; правительство будет лгать и говорить, что никакого лекарства не существует. «Воскрешение» станет мифом; доступ к нему будет закрыт.

Даже для меня.

Если проект, объединяющий нас, закроют, что будет со мной и Меган? Или со мной и Мэйсоном, например? Где я буду жить?

Отбросив мысли о предполагаемой бездомности, я обдумываю более позитивный сценарий.

В лучшем случае действиям Бога найдется какое-то разумное объяснение и проект останется таким, каким был. Ребята из «автобусной группы», и я в том числе, останутся в числе подопытных еще на девятнадцать лет, после чего, если с нами не случится ничего серьезного, Комиссия по контролю за лекарственными препаратами и пищевыми добавками даст «Воскрешению» официальное одобрение, и лекарство найдет публичное применение — поначалу, вероятно, среди строго ограниченного круга лиц. Возможно, первыми доступ к нему получат военные. Затем, осторожно и постепенно, его сделают доступным для всех людей, и оно спасет новые жизни.

И тем не менее что-то в этом позитивном сценарии мне не нравится. События последних нескольких месяцев заставили меня иначе взглянуть на вещи; смогу ли я, зная о проекте столько, сколько сейчас, относиться к нему, как прежде? Смогу ли, изучив дела тех, кого не удалось спасти при помощи «Воскрешения», и зная, что традиционные меры из арсенала реаниматологов к ним не применялись, смириться с этим фактом? Смогу ли я так же любить родителей Гэйвина, навещая его в Нью-Йорке, зная, что они похитили его у биологической матери? Буду ли я, вспоминая Одри, чувствовать, что сделала для нее все возможное?

Смогу ли я, глядя в глаза Мэтту, чувствовать, что он в безопасности?

За неимением утешительных ответов на мучащие меня вопросы я холодею от страха, хотя в пекле под названием город Ад, штат Техас, ужасно жарко, а на мне, кроме ночной рубашки, ничего нет. Встав из-за стола, я иду к кухонной раковине, засовываю голову под кран и решаю пока больше не думать о поездке Мэйсона. Он, наверное, еще даже не улетел, да и встреча, очевидно, назначена на завтра. Позже у меня еще будет время поволноваться.

Пока же я решаю сфокусироваться на наших с Мэттом отношениях.

Первым делом я проверяю, не ответил ли он на сообщения или на письмо. Затем, убедившись, что ответа нет, я набираю его номер.

— Привет, — отвечает он, как будто ожидал звонка.

— О, привет, — удивленно говорю я, так как была уверена, что услышу стереотипный ответ сервиса голосовой почты. Взглянув на часы, я понимаю, что сейчас в школе большая перемена, время идти на завтрак.

С минуту мы оба молчим. Я гадаю, может ли Мэтт вспоминать в этот момент нашу последнюю встречу, потому что сама я думаю именно об этом.

— Где ты? — спрашиваю я, осознав, что, кроме его голоса, в трубке ничего не слышно.

— На кухне, — отвечает Мэтт. — А ты где? В школе тебя не было.

— В Техасе, — отвечаю я.

— Что? Зачем?

— Долгая история, — объясняю я. — С проектом творится что-то странное. Я не хотела бы говорить об этом сейчас.

— Ладно.

Пауза.

— Мэтт, я хотела… — Осознав, что и сама не знаю, чего я хотела, обрываю себя на полуслове. — Ты получил мое письмо?

— Да, — тихо говорит он. — И сообщения тоже. — И вдруг, когда я уже жду от него извинений за то, что он не ответил вовремя, Мэтт просто говорит: — Спасибо.

— Не за что.

— Спасибо еще и за эту идею со стихами для Одри, — продолжает Мэтт.

— Я не думала, что все будут делать это со мной, — говорю я. — Просто хотелось ей что-нибудь подарить.

— Я понимаю, — отвечает Мэтт. — Я тебя понимаю.

— Мне ее не хватает, — тихо признаюсь я. Мэтт молчит. Слышно, как его мама, пришедшая в кухню, что-то ему говорит.

— Слушай, мне пора, — произносит наконец Мэтт. — Давай я позже перезвоню.

— Да, конечно, — говорю я, с трудом скрывая охватившее меня разочарование.

— Ладно. Позже. Пока.

С этими словами Мэтт, не дав мне даже попрощаться, кладет трубку.

40

Смотрю на часы на экране телефона: через несколько минут вылетает самолет Мэйсона. По крайней мере, скоро Кэйси вернется из аэропорта и мне будет не так одиноко. Хотя, конечно, Кэйси, даже когда она рядом, едва ли может составить компанию.

Мысль о том, что я чем дальше, тем больше теряю Мэтта, мучает меня. Сидеть в спальне невыносимо, и я, взяв книгу, сбегаю вниз по лестнице. Я предполагала завалиться на потрепанную кушетку в гостиной, но потом, передумав, отправляюсь в заднюю часть дома. Там через большое окно видна полоска деревьев на границе участка, служащая своего рода изгородью. Под одним из них, в середине, я замечаю тенистое местечко и решаю отправиться читать туда. Хочется глотнуть свежего воздуха.

Беру одеяло, открываю дверь черного хода, пересекаю патио и спрыгиваю в траву. В других областях страны уже идет снег, а здесь все еще двадцать с лишним градусов тепла. Странно находиться в таком месте, где совсем не ощущается смена времен года. Чем дальше я отхожу от дома, тем выше становится трава. Возле деревьев она уже по лодыжку. Бросив одеяло на землю, я сажусь и прислоняюсь спиной к шершавому стволу.

Взяв в руки книгу, я делаю попытку читать, но меня отвлекает все на свете, и сколько я ни силюсь, вникнуть в смысл написанного не могу. Перечитав первую страницу три раза, я сдаюсь. Кладу книгу на одеяло, откидываю голову назад и закрываю глаза. Как раз в тот момент, когда я начинаю дремать, у меня звонит телефон, и я подскакиваю от неожиданности. Вытащив его из кармана, я смотрю на экран и с удивлением обнаруживаю, что звонит Мэтт.

— Ты перезвонил, — удивляюсь я, нажав кнопку приема.

— Я же обещал, — мягко напоминает он. — Ты думала, я не перезвоню?

— Нет… — признаюсь я.

— Прости, — говорит Мэтт. — Я жалею о том, что не отвечал на письма и не звонил. Тяжко было. Но после того как мы поговорили с тобой недавно, я осознал, что ты — единственный человек, дающий мне облегчение.

От удивления я закрываю рот рукой и дальше говорю, прижав пальцы к губам.

— Ничего себе.

— Что?

— О, прости, — говорю я, убирая руку от лица. — Я сказала «ничего себе». Дело в том, что я чувствую по отношению к тебе то же самое. В смысле, если бы мы все время были рядом, мне было бы легче.

— Да, я понимаю, — говорит Мэтт. — В смысле, ты ведешь самую безумную жизнь из всех моих знакомых, но в твоем присутствии я становлюсь спокойным и рассудительным.

В течение нескольких секунд мы прислушиваемся к дыханию друг друга.

— Хочешь поговорить об Одри? — спрашиваю я.

— Не очень, — отвечает Мэтт. — Родители заставляют меня ходить к психиатру. Там я все время только и делаю, что говорю об Одри.

— Понимаю, — говорю я, желая сменить тему. — Значит… ты сейчас поедешь назад, в школу?

— Не сразу, — отвечает Мэтт. — Я отвез маму на встречу и заехал домой. Ее машина в сервисе. Так что заберу маму, отвезу домой и поеду в школу. Часть следующего урока я пропущу, но не все. Половина урока не имеет значения после того, что я уже пропустил.

— Да уж, — тихо соглашаюсь я.

Снова воцаряется тишина.

— Мама скоро позвонит, и мне нужно будет уезжать, — говорит наконец Мэтт.

— Да, конечно, нет проблем, — быстро соглашаюсь я.

— Но я перезвоню, обещаю, — говорит Мэтт с легким налетом игривости в голосе.

— Да уж, перезвони.

Пауза.

— Я помню, ты сказала, что не хочешь говорить об этом, но у тебя правда все в порядке? — спрашивает Мэтт. — Ты иногда так внезапно уезжаешь, и теперь вот вы в… Я забыл, где вы?

— В Техасе, — произношу я, чуть ли не стоная. — Да, все в порядке. Есть некоторые проблемы, но надеюсь, скоро все прояснится. Спасибо, что спросил.

— Да не за что, — говорит Мэтт.

Кажется, в его голосе проскользнуло что-то похожее на разочарование. Вероятно, он хотел, чтобы я рассказала о своих делах подробнее.

— Так что там, в Техасе? — продолжает он.

— Отвратительно, — говорю я. — Особенно там, где мы.

— А мне всегда казалось, что в Техасе здорово.

— Может, где-то и здорово, — соглашаюсь я, — но не в Хэйесе. Здесь, кроме жары, ничего нет.

— Жара — это круто, — шутит Мэтт. Я вытираю лоб тыльной стороной ладони.

— Жара здесь действительно, крутая! — усмехаюсь я. — Потею, как свинья!

Мэтт смеется. Я так люблю его смех, до боли. На какое-то время настроение улучшается. Мы начинаем болтать, обсуждая, действительно ли свиньи потеют сильнее других, и в течение нескольких минут разговор кажется таким нормальным, что я, осмелев, выпаливаю то, что крутилось на языке уже долго:

— Я хочу быть твоей девушкой!

— Я тоже хочу быть твоим молодым человеком, — отвечает Мэтт без колебания или напряжения.

— Что нужно для этого сделать? — спрашиваю я.

Мэтт в течение нескольких секунд обдумывает вопрос.

— Думаю, то же, что и раньше? В смысле, мы и так уже вместе. Если мы хотим этого, то будем вместе и дальше. Хоть ты сейчас и в Техасе.

— Значит, мы с тобой официально встречаемся, — произношу я, чтобы услышать, как это звучит, и оценить на слух.

— Если честно, мне кажется, что мы встречаемся уже не первый день, — говорит Мэтт. — По крайней мере, с того момента, когда мы впервые поцеловались.

В животе появляется отчетливый холодок, и я улыбаюсь так широко, что даже щеки начинают болеть.

— Жаль, нельзя сейчас поцеловаться. Так здорово было. И не только в тот раз.

— Мне тоже жаль.

— Но, Мэтт?

— Да?

— Знаешь, хорошо что мы не… ну, ты знаешь…

— Да, знаю, — говорит он и тут же быстро поправляется: — Нет, я думаю, это было бы прекрасно. Просто я рад, что мы не сделали это в такой ужасный день. Впечатление было бы слегка… подпорчено.

Мэтт говорит в точности то, что я сама думаю. Хочется немедленно рвануть к нему, чтобы быть вместе, но способа попасть туда просто не существует. Остается только утешиться, сказав, как я его люблю. Мне ужасно хочется произнести эти слова вслух, чтобы он их услышал.

Я открываю рот, чтобы сделать это, но в этот момент телефон Мэтта начинает пищать.

— Повиси секундочку, — просит он. — Я думаю, это мама.

— Давай, — отвечаю я.

Мэтт переключается на вторую линию, а я раздумываю, как лучше сказать: «Мэтт, я тебя люблю» или «Я люблю тебя, Мэтт», двигая ногами в такт музыке, которую передает оператор для абонентов, находящихся в режиме ожидания. Мимо незанятого телефоном уха пролетает муха, и я, подняв руку, отмахиваюсь от нее. Мне так хорошо, что я начинаю подпевать, гадая, о чем Мэтт сейчас разговаривает с мамой. Прошло уже несколько десятков секунд, но меня это не печалит — я могла бы ждать и целый день.

В этот момент кто-то звонит по второй линии и мне. Я быстро переключаюсь, надеясь услышать голос Меган и поделиться с ней прекрасными новостями прежде, чем Мэтт закончит разговор с мамой.

— Алло? — спрашиваю я обрадованно.

— Следует чаще убираться в комнате, Дэйзи.

Я сразу узнаю этот шепелявый голос; у меня от него мурашки по коже.

— Кто это? — спрашиваю я, храбрясь и борясь с ужасом, расползающимся по телу, подобно смертельному яду.

— Подумай, Дэйзи, — предлагает мужчина. — Я уверен, ты знаешь, кто это.

— Это… — начинаю я, но, не договорив, умолкаю. — Это Бог?

— Динь-дон, динь-динь-дон! Мы знаем имя победителя! — напевает мужчина с фальшивой веселостью. Я перестаю дышать.

Мысленно я благодарю Мэйсона за то, что интуиция его в очередной раз не подвела: он спрятал нас в Техасе, не сказав об этом никому, даже Богу. И он сделал это не зря: Бог явно не знает, где нас искать, раз уж он обшаривает мою спальню.

Мне становится чуть легче. По крайней мере, до той поры, пока он не начинает говорить снова.

— Я только что закончил читать письмо от твоей покойной подруги, — сообщает он. — Такое дурацкое и вместе с тем ужасно трогательное.

Чувство защищенности тут же пропадает, и воображаемые стены, которые я только что возвела вокруг себя, рушатся, как во время землетрясения.

— Вы в Техасе? — спрашиваю я.

— О, нет, нет, — возражает Бог, усмехаясь. — Я ненавижу жару. Но у меня везде есть глаза и уши, Дэйзи. — Последняя фраза выходит у него зловещей, как шипение змеи. — Не думай, что я тебя не вижу. Я слежу за тобой каждую секунду.

Приступ паники подбрасывает меня вверх. Муха продолжает кружить возле головы, и я вновь отгоняю ее рукой. Смотрю на дом и замечаю в одном из окон человеческий силуэт. Это окно моей спальни.

— Кто там? — спрашиваю я, вглядываясь.

— Можешь называть его Иисусом, — игриво говорит Бог.

— Что вам от меня нужно?

— Глупая девочка, подумай. Мне кажется, ты знаешь, — отвечает Бог. — Мэйсон полетел в Вашингтон, чтобы разрушить мою жизнь. В этом есть немалая доля твоей вины. Нам придется уехать, но прежде я бы хотел собрать кое-что в дорогу. И вернуть должок, конечно.

Мне не хочется спрашивать, о каком долге он говорит. Кроме того, меня в данный момент больше интересует другое: Мэйсона рядом нет, и защитить он меня не сможет, но Кэйси должна вскоре вернуться из аэропорта. Мне нужно лишь потянуть время, чтобы дать ей возможность доехать до дома.

— И куда поедете?

— Дэйзи, ты не глупый ребенок; зачем же ты задаешь такие глупые вопросы? — спрашивает Бог. — Ты же знаешь, я могу жить где угодно. И могу быть кем угодно.

— Мне известно, как вы выглядите, — говорю я, решив действовать наудачу.

— Ты лжешь, — возражает Бог. — Тебе не может быть это известно.

— И все же мне это известно, — говорю я. — Мы с вами говорили в океанариуме, в Омахе.

После этого на линии воцаряется такая леденящая тишина, что я начинаю трястись от страха. В любую секунду он может приказать Иисусу выйти и убить меня.

— Ответ неверный, — произносит голос в трубке.

Мне ясно, что он лжет. В чьем бы обличье он ни появился, шепелявость его выдаст. От нее не избавишься. Сейчас, по телефону, я различаю этот его недостаток так же отчетливо, как тогда, в зоопарке. Провоцировать его мне не хочется. В течение пары секунд я молча выжидаю и, прикрыв рукой микрофон, делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы утихомирить бешено стучащее сердце и успокоиться самой. Бросаю взгляд на окно и оглядываю огромное открытое пространство, отчаянно стараясь вспомнить, в каком направлении находится ближайший соседний дом. Я делаю шаг вправо с намерением броситься бежать…

— Дэйзи? — зовет меня леденящий душу голос.

— Что? — хрипло спрашиваю я.

— Иисус прекрасно умеет делать некоторые вещи, — говорит он. — В том числе стрелять из снайперской винтовки.

Я замираю на месте. На линии тихо, но я, кажется, слышу стук пальцев по клавишам.

— Вот-вот, — говорит Бог. — Так-то лучше. Теперь садись на свое милое маленькое одеяло. Я не хочу, чтобы ты жарилась на солнце, и мечтаю познакомить тебя с моим другом, но чуть позже. Ты же дождешься моего разрешения, не правда ли, милая?

— Да, — отвечаю я, чувствуя себя пойманной мышью в мышеловке.

— Да, и не клади трубку, — требует Бог. — Разговор меня занимает.

Я падаю на колени, потом сажусь. Можно попробовать переключиться на другую линию и попросить помощи у Мэтта, но прошло слишком много времени. Не может быть, чтобы Мэтт так долго висел на линии. Он уже, наверное, едет за мамой.

Муха, никак не желающая отвязываться, продолжает кружить над головой, на этот раз ближе. Я снова отмахиваюсь и, задев ее затылком, понимаю, что для мухи она слишком велика. Поняв это, я снова замираю от страха, но не голос Бога тому причиной: я слышу то, чего не слышала раньше, — мерное жужжание множества насекомых.

Украдкой взглянув вверх, я вижу то, что боялась увидеть больше всего.

Пчелиный рой.

— Мне нельзя здесь оставаться, — говорю я в трубку.

— Прости, милая? — спрашивает Бог, рассеянно, мурлыкая, как довольный кот. Похоже, его что-то отвлекло.

— Я сказала, что не могу здесь оставаться, — повторяю я.

Не знаю уж, что он для меня приготовил, но это может быть нечто похуже смерти. Если же я останусь рядом с пчелами, то просто умру, и все.

— Почему? — с любопытством спрашивает Бог. — Подожди-ка.

Из телефона снова доносится стук клавиш, потом на несколько секунд ничего не слышно. Я слежу за тем, как в окне спальни появляется и вновь исчезает силуэт Иисуса. Через несколько секунд снова слышу стук пальцев по клавишам, который повторяется дважды. Бог издает короткий смешок.

— Боже мой, — бормочет он под нос. Очевидно, увиденное позабавило его. — Если подумать, есть в этом какая-то ирония.

Он снова смеется. Вернее, хихикает. Ему смешно!

— Я пойду в дом, ладно? — спрашиваю я, медленно поднимаясь на ноги. Попросите вашего приятеля не стрелять.

Повисает долгая пауза. Я слышу, как Бог дышит в трубку. Попав в воспаленный мозг, этот звук усиливается и нагоняет на меня еще больший ужас.

— Я же сказал тебе, сиди на месте, — говорит Бог, на этот раз уже без смеха ровным, безжизненным тоном. Мне становится страшней.

— Не могу, — возражаю я. — Пчелы меня покусают.

— Уверяю тебя, если ты тронешься с места, будет еще хуже, — говорит Бог.

Решаю больше с ним не спорить. Сообразив, что подручный Бога давно бы застрелил меня, если бы ему были даны соответствующие инструкции, я понимаю, что этого, скорее всего, не будет. Поднявшись на ноги, я делаю шаг вперед.

Еще один.

В трубке слышны щелчки клавиш.

— Это был неверный ход, — говорит Бог. — Мы и так потратили на тебя слишком много «Воскрешения». И все зря.

Не обращая внимания на его слова, делаю еще шаг вперед. Иисус — вернее его силуэт — снова появляется в окне. Он открывает форточку, и даже с такого большого расстояния я вижу в его руках оружие, направленное мою сторону. Закрываю глаза и задерживаю дыхание, изо всех сил надеясь, что смерть будет мгновенной.

Из-за спины доносится странный звук, похожий на удар брошенного в подушку камня. Не понимая, что это может быть, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть. И в этот момент понимаю, что это было.

Иисус стрелял не по мне; он сбил с ветки пчелиный рой.

Разъяренные пчелы с громким жужжанием разлетаются в стороны, готовые наброситься на любое неосторожное существо, имеющее глупость оказаться поблизости. Обернувшись к дому, я смотрю на окно: силуэта Иисуса в нем не видно. Где он, я не знаю, но оставаться на месте в любом случае нельзя. Я успеваю сделать три шага, прежде чем пчелы меня замечают. Теперь они кружатся прямо над моей головой. Глаза наполняются слезами, которые тут же начинают катиться по щекам, но я не пытаюсь смахнуть их. Ужас сковал меня так, что я не могу пошевелиться. Только ноги подчиняются приказам мозга. Нельзя. Делать. Резких. Движений.

Шаг.

Вдох.

Шаг.

Выдох.

Еще немного.

Еще немного.

Еще немного.

Оказывается, я все еще прижимаю к уху телефонную трубку. Пошевелить рукой я боюсь, но продолжать разговор с Богом смысла нет, раз уж он превратил меня в марионетку и хочет понаблюдать за тем, как я умираю. Большим пальцем руки я нажимаю кнопку вызова и, к несказанному удивлению, слышу в трубке музыку.

Мой звонок все еще на удержании в телефоне Мэтта!

Музыка побуждает меня сделать еще шаг. И еще один. Может быть, пчелы меня еще не покусали, но с другой стороны, в крови столько адреналина, что я могу просто не чувствовать боли. В голове осталась единственная мысль: нужно добраться до шприца с эпинефрином. В кухне лежит моя сумка, и в ней есть шприц. Нужно только добраться до патио, пересечь его и войти в дом. Бежать недалеко. Я справлюсь.

Не нужно думать о человеке в доме. Он не знает, где лежит шприц.

Шприц будет у меня прежде, чем он догадается.

Пчелы садятся на тело и голову. Я осторожно ступаю на выкошенный участок потемневшей осенней травы и двигаюсь по направлению к дому. До патио шагов пятьдесят. Потом еще несколько до двери черного хода.

Меня одолевает мысль, которую я старалась прогнать всеми силами: в доме осталось всего несколько пузырьков с «Воскрешением», и, конечно же, повинуясь приказу Бога, Иисус первым делом захватил их. Даже если где-то есть неприкосновенный запас, сделать укол все равно некому. Я одна.

Когда я ставлю ногу на край бетонного патио, на лоб мне садится пчела. Я чувствую, как она ползает по лицу в поисках оптимального места для укуса. Остановившись, я замираю на месте и стою до тех пор, пока из дома не выходит человек. Солнечные лучи, отражаясь от окна, бьют прямо в лицо, так что разглядеть его я не могу, но мне все равно страшно. Я вскрикиваю от ужаса и продолжаю стоять не двигаясь.

Но моего крика оказывается достаточно для того, чтобы вызвать ярость пчел. Облепившие мою шею, плечи и руки, насекомые вонзают в меня жала. Одновременно, как будто по приказу. Прежде чем закрыть глаза от боли, я успеваю разглядеть стоящего в двери человека и понимаю, что это Кэйси.

Она дома!

Несмотря на то что пчелы продолжают жалить меня, я испытываю колоссальное облегчение.

— Кэйси! — кричу я. Пчелы пытаются залезть в рот, и мне поневоле приходится закрыть его. Я иду вперед, сплошь покрытая пчелами, как пасечник, но без защитной одежды и сетки на лице. Мне удается сделать еще два шага.

Радуясь тому, что я наконец добралась до дома, я тянусь к раздвижной двери. Кэйси поднимает руку, чтобы помочь мне.

Неожиданно я слышу щелчок. Замок закрыт.

Зрение мутится, но сквозь стекло мне удается разглядеть лицо Кэйси. Может быть, она не поняла, что происходит. Может, считает, что открыла замок. Вот только разве что…

Слишком уж будничное выражение на ее лице. Нейтральное. Роботоподобное. Хотя и с легкой примесью любопытства.

Я вижу также, что она набирает на клавиатуре своего компьютера какой-то текст. Как же она может продолжать работать в такой момент?

Телефон подает сигнал вызова по второй линии. Я знаю, кто звонит, но решаю все-таки ответить, надеясь, что Бог сжалился надо мной.

— Теперь ты видишь, в чем была твоя ошибка, — говорит Бог, наслаждаясь моим отчаянием. Я не отвечаю. — Что ж, полагаю, не стоит более скрывать кота в мешке, — продолжает он, откровенно веселясь. — Дэйзи, познакомься с Иисусом. Тебе он известен под именем Кэйси.

Я смотрю широко раскрытыми глазами на женщину, с которой прожила под одной крышей шесть лет, и не могу поверить в то, что говорит мне Бог. Я делала вид, что люблю ее как мать. Теперь я понимаю: она переписывается с ним. Сегодня. А может быть, и все это время.

Я снова тяну за дверную ручку. Дверь не поддается. Кэйси, улыбаясь, пожимает плечами. Потом как ни в чем не бывало разворачивается и уходит. Через ее плечо перекинут ремень моей школьной сумки с учебниками. В каждой руке по папке.

— Не расстраивайся, Дэйзи, — говорит мне Бог. — Беда в том, что ты слишком умна, чтобы оставаться невредимой. Мы все равно собирались убить вас с Мэйсоном сегодня. Пчелы просто добавили этой ситуации пикантности. Наслаждайся!

Бог отключается, и у меня в душе поднимается волна бешеной злобы: я кричу что есть сил. Пчела вонзает жало в язык. Боль от этого укуса чувствуется сильнее, чем от других. Я давлю проклятое насекомое зубами и, разжевав, выплевываю кусочки. Решив использовать последний шанс, я переключаюсь на линию, на которой висит Мэтт, но мой звонок по-прежнему находится на удержании в его телефоне. Я бросаю аппарат на землю и мчусь к торчащему из стены крану, к которому подключаются поливочные шланги. Глаза уже почти совсем заплыли, но я каким-то образом умудряюсь включить воду и пугаю этим пчел. Они разлетаются.

Но уже слишком поздно.

Все, что можно, они уже сделали.

Тяжело дыша, падаю на бетонное патио, чувствуя, как руки, ноги, лицо и все остальное раздуваются от действия яда. Я продолжаю кричать, несмотря на то, что язык практически закрыл гортань, мешая мне говорить.

— Кэйси! — кричу я. — Как ты могла это сделать?

Понимаю, что это бесполезно; Кэйси, скорее всего, уже нет в доме. Я пытаюсь позвать на помощь соседей и, собрав остатки сил, кричу: «На помощь!» — но вместо крика из-за одышки я могу лишь шептать, а вместо слов с губ срываются одни обрывки.

Бросаю бесполезные попытки. Мне осталось немного, я знаю.

Через несколько минут горло полностью закрывается.

И прежде чем яркий день превращается в темную ночь, я вспоминаю Одри.

41

Я открываю глаза. Они открываются, но не полностью, и я смотрю на мир сквозь образовавшиеся щелочки.

Поле зрения ограничено. Так бывает, когда изображаешь при помощи рук бинокль и смотришь сквозь тоннели из пальцев. Услышав, что рядом кто-то шевелится, я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, кто там, так как периферийное зрение отсутствует.

Рядом с больничной койкой в кресле сидит Мэйсон.

Моргая от удивления, я смотрю на него. Он улыбается и берет меня за руку. Ощущение странное — не то чтобы рука онемела, но… что-то с ней не так. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на руки: они вздутые, как будто внутрь закачали воздух, красные и покрыты следами укусов. К левой руке приклеена трубка капельницы. Я поражаюсь тому, как им удалось найти вену в этой толще, похожей на яблочный мармелад. Не нужно смотреть в зеркало, чтобы понять — лицо выглядит не лучше, но я инстинктивно поднимаю руку, чтобы потрогать щеку.

У Мэйсона влажные глаза. Он моргает, как человек, старающийся сдержать слезы.

— Здравствуй, Дэйзи, — говорит он с чувством. Я оглядываюсь, щурясь от яркого света, и стараюсь заставить глаза работать. Мэйсон решает, что я не понимаю, где нахожусь. — Ты в больнице. На тебя напали пчелы, но сейчас ты уже вне опасности. Все хорошо.

Я отпускаю руку Мэйсона, чтобы потрогать лоб. Стараюсь не дотрагиваться до кожи ногтями — шрамы мне не нужны. Когда я трогаю левой рукой правую, в комнату заходит медсестра, пришедшая проверить мое состояние. Она на цыпочках подходит к кровати и наклоняется надо мной. Мне даже кажется, что она вот-вот упадет. Медсестра выглядит странно — у нее прическа в стиле панк-рок, хотя, судя по лицу, она мне годится в бабушки.

— Добро пожаловать назад в мир, девушка, — говорит она, сжимая пальцами мое запястье и следя за секундной стрелкой наручных часов. Голос у нее добрый, хотя на лице выражение строго деловое.

— Спасибо, — с трудом произношу я, раздвигая спекшиеся губы. — А ты… — шепчу я, глядя на Мэйсона. Он, многозначительно глядя на медсестру, качает головой. Женщина производит какие-то действия за моей спиной, потом что-то записывает на висящем в ногах койки планшете с историей болезни. Прежде чем ответить, Мэйсон дожидается, пока медсестра закончит дела и уйдет.

— Тебя спас Мэтт, — говорит он. — Позвонил в Службу спасения. И…

— Что?

— Он же связался с Меган.

Где-то в течение секунды, осознав, что ему известно о том, что я рассказала Мэтту о проекте, пристально смотрю на Мэйсона. Однако, нарушив правила, я, вполне возможно, спасла жизнь нам обоим. Мэйсон никак не комментирует эту сторону ситуации, и я решаю тоже о ней не говорить.

— Как? — спрашиваю я, поглаживая себя по руке.

— Через блог, — объясняет Мэйсон.

— Какая сообразительность, — говорю, радуясь за Мэтта. Пытаясь смахнуть слезу, навернувшуюся на правый глаз, я дотрагиваюсь до того места, где он всегда находился, и не нахожу глазной впадины. Теперь понятно, почему у меня напрочь отсутствует периферийное зрение — веки распухли и почти полностью закрыли глаза.

— Да, — говорит Мэйсон, возвращая меня к реальности, — это был умный ход.

— Кэйси… — произношу я, недоуменно качая головой. Вспомнив о ней, я сразу чувствую, как ткань наволочки, касаясь кожи на голове, вызывает неприятные ощущения в местах укусов. Раньше я не знала, что там они тоже есть. Осторожно трогаю голову.

— Да, я знаю, — говорит Мэйсон. — Мне трудно осознать, что она наблюдала за каждым нашим движением. Все время. Она была в заговоре с Богом. Вот только не пойму, как такое могло произойти и почему…

С трудом договорив до конца, Мэйсон отворачивается и в течение некоторого времени смотрит в окно с отсутствующим видом.

— Значит, я снова умерла? — спрашиваю я шепотом, так как не знаю, как далеко ушла медсестра.

— Да, — говорит Мэйсон, поворачиваясь ко мне и окидывая меня взглядом зеленых глаз.

— Расскажи, как все было, — прошу я.

Мне действительно хочется это знать. Кроме того, после разговора о Кэйси мне необходимо отвлечься. Меня и раньше кусали пчелы, но такую массированную атаку я пережила впервые. Такое впечатление, что все тело превратилось в один сплошной тромб; приходится все время шевелить пальцами, иначе они немеют из-за слабого кровоснабжения. Во всем теле ощущается тянущая боль — яд постепенно вымывается из тканей. Ощущение неприятное; кажется, меня вот-вот стошнит.

Мэйсон смотрит на меня усталым взглядом; он понимает, что я далека от выздоровления.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он.

— Сначала расскажи, что было, — требую я.

— Ладно, Дэйзи, — соглашается он, осторожно, чтобы не причинять боли, похлопывая меня по руке. — Расскажу.

Он делает паузу и придвигается ближе, чтобы можно было говорить вполголоса, а я при этом его слышала.

— Мэтт сообщил Меган, что слышал, как ты сказала что-то о Кэйси…

— Он это слышал? — перебиваю я, вспомнив, как умирала, лежа на бетонном патио.

— Видимо, да, — говорит Мэйсон мягко. — В общем, Мэтт передал информацию Меган, а та задействовала Дэвида. Он отследил местонахождение Кэйси по сотовому телефону и получил список ее последних вызовов. Таким образом стало известно местонахождение Бога. Дэвид послал за ними две группы и занялся организацией спасательной операции.

— Но Кэйси захватила запас «Воскрешения», — говорю я. — К тому же рядом не было никого, кто мог бы сделать укол.

— Дэвид посадил самолет, в котором летел я, прямо посреди поля и распорядился, чтобы к тому месту для меня подогнали машину, — объясняет Мэйсон.

— Тебе, наверное, было страшно.

Мэйсон делает жест рукой, который означает, очевидно, что было страшно, но не настолько, чтобы испугаться до коликов. Я глажу себя по щеке.

— Находившиеся в самолете штатские были в ужасе, — говорит Мэйсон. — Они подумали, что на самолет напали террористы. Я получил от Дэвида сообщение, поэтому знал, что происходит. Хорошо, что Дэвид принял решение сажать самолет: Бог что-то готовил для меня, и я рад, что не добрался до Вашингтона.

— Сколько тебе потребовалось, чтобы доехать до меня? — спрашиваю я, поворачиваясь, чтобы было удобнее лежать.

— К счастью, маршрут полета был проложен так, что мы двигались на восток, поэтому я был всего в двадцати милях от дома.

— И все же это далеко, — говорю я, качая головой. К моему удивлению, боли в местах укусов на этот раз не чувствуется. — Никакая инъекция мне бы уже не помогла.

Неожиданно у меня появляется ощущение, что я вылетела из тела и наблюдаю за происходящим в комнате, паря над койкой. Впрочем, мне так хорошо, что это странное ощущение ничуть меня не беспокоит. Снова двигаю головой, чтобы убедиться, что боли нет.

— Это медсестра мне что-то дала? — спрашиваю я.

Мэйсон кивает.

— Тебе прописали обезболивающие препараты, чтобы не мучиться. На тебе более ста укусов.

Теперь мне кажется, что тело будто налито чугуном, но я борюсь со сном: очень хочется знать, что было дальше. Из последних сил трясу головой, чтобы разогнать туман в голове.

— Как долго я была мертва?

— Двенадцать минут, — говорит Мэйсон, сделавшийся очень серьезным.

— Постой. Как же так? — спрашиваю я, борясь с желанием закрыть отяжелевшие веки. — Но ты же сказал, что…

— Тсс, — произносит Мэйсон. — Тебе нужно поспать. Я позже все объясню.

Но я не закрываю глаза, просто не могу себе позволить это сделать. Мне нужно знать, что случилось.

— Объясни сейчас, — требую я, чувствуя, что словам не хватает убедительности.

— Дэйзи, ты умерла, и вернуть тебя при помощи «Воскрешения» мне не удалось, — говорит Мэйсон.

— Как же ты меня оживил? — спрашиваю я. Бороться со сном сил больше нет. Я закрываю глаза и лежу, балансируя на грани между реальностью и сном.

— Бу-бу-бу, — произносит Мэйсон, или, по крайней мере, так мне кажется. И все же он сказал что-то другое, это ясно. Чудовищным усилием воли заставляю себя еще раз открыть глаза.

— Так что спасло меня?

— Первичные реанимационные действия, — успеваю прочесть я по губам Мэйсона, прежде чем сон окончательно накрывает меня.

42

Когда мне становится лучше и я уже не так сильно похожу на Франкенштейна, Мэйсон, вопреки моему желанию вернуться в Омаху, покупает билеты в Сиэтл для нас обоих. В тот же день мы с ним садимся на самолет. Отвезя меня к Меган, Мэйсон второй раз за неделю отправляется в Вашингтон. Хотя Бог и Кэйси пойманы и находятся под арестом, Мэйсон хочет, чтобы я находилась под присмотром, пока он не будет уверен, что все кончено. Я не слишком сопротивляюсь, так как временами мне все еще бывает страшно, особенно в темное время суток.

В течение двух недель, пока я была в больнице, Мэйсон следил за ходом расследования, беседовал с другими агентами по телефону и обменивался электронными письмами, но мне практически ничего не рассказывал. Находясь в гостях, я стараюсь не думать о плохом и наслаждаюсь обществом Меган, но есть еще вопросы, на которые необходимо найти ответы, прежде чем я смогу с чистой совестью закрыть мучительную тему и спокойно жить дальше.

Нам с Мэйсоном есть о чем поговорить.

В предпоследний вечер в Сиэтле я набираю номер Мэтта. После нападения я разговаривала с ним дважды, но оба раза разговор был слишком коротким и не клеился: в первый раз рядом находился Мэйсон, а во второй в комнате, помимо меня, была Меган.

— Ты один? — спрашиваю я. На дворе ночь, Меган и ее мама спят.

— Да, слушаю музыку, — говорит он. — Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо. Снова могу носить одежду своего размера, и места укусов почти не болят. Язык тоже в порядке — по крайней мере, мне уже не кажется, что я только что сделала в нем дырочку и повесила в нее сережку, — сообщаю я.

— Это хорошо.

— Но выгляжу я по-прежнему так, как будто меня крепко побили.

— Зато чувствуешь себя лучше.

В течение пары секунд я прислушиваюсь к его дыханию; от него у меня мурашки по коже.

— Послушай, Мэтт, — начинаю я. — Я хотела сказать тебе спасибо.

— Не за что… — говорит Мэтт, усмехаясь.

— Нет, серьезно, — настаиваю я. — Даже не знаю, как тебя благодарить. Ты спас мне жизнь. Я у тебя в долгу…

— Нет, — осторожно перебивает меня Мэтт. — Мы квиты.

— Как это? — спрашиваю я.

— Ты… тоже спасла меня, — говорит он.

— В каком смысле?

— Вряд ли я выжил бы после того, как умерла Одри, если бы не ты. Хотя мы тогда нечасто разговаривали, ты была в моей жизни… и этого было достаточно. Ты очень сильно мне помогла. Это было очень важно. Я знаю, что никогда не смогу до конца забыть то, что случилось, да я и не хочу забывать, но сейчас мне снова хочется жить, и этим я обязан тебе.

В течение нескольких секунд мы оба молчим. Я вспоминаю, как после смерти Одри проводила дни и часы, думая, что наши отношения разваливаются, только потому, что он не отвечал на письма и сообщения. Сейчас это кажется мне странным. Я этого не знала, но в тот момент Мэтт боролся за жизнь.

— Я хотела тебе кое-что сказать незадолго до этого кошмара в Хэйесе, — говорю я. — Как раз в тот момент, когда ты переключился на вторую линию.

— И что же это? — тихо спрашивает Мэтт.

Делаю глубокий вдох и решаю, что больше откладывать не буду:

— Я хотела сказать, что люблю тебя.

Я слышу, как Мэтт быстро выдыхает в трубку.

— И если бы ты тогда сказала это, — говорит он сильным, мужским голосом, звучащим необыкновенно сексуально, — я бы ответил, что и я тебя люблю.

Через две недели и один день после того, как мы с Мэйсоном расстались в Сиэтле, он возвращается, чтобы забрать меня. Мэйсон говорит, что завтра же мы вылетаем в Омаху. Я подпрыгиваю от радостного возбуждения, но Мэйсон заставляет меня вернуться с небес на землю.

— Я снова получил приказ переезжать, — говорит он.

— Зачем? — спрашиваю я. — Бога и Кэйси поймали. Я умерла в Техасе. А в Омахе все думают, что я болею.

— Не все, — поправляет меня Мэйсон, наградив меня суровым взглядом.

Я смотрю на него в замешательстве.

— Директор знает, что Мэтт позвонил в Службу спасения, — продолжает Мэйсон, — что кому-то из тех, с кем ты ходила в школу в Омахе, известно, что ты умерла.

— Но Мэтт знает, что я жива, — возражаю я, — и суть проекта ему тоже известна, — добавляю я, на этот раз вслух.

— А вот об этом знаю только я, а директор — нет, — говорит Мэйсон.

— Ты солгал ему?

— Естественно, солгал, — соглашается Мэйсон. — Нужно же было тебя как-то прикрыть.

— Но, Мэйсон, даже «Воскрешение» на меня не подействовало, — возражаю я. — Можно смело идти в школу и всем там рассказывать, что обычные реанимационные действия чудесным образом помогли вернуть меня с того света после ужасной атаки пчел. Все будут поражены.

— Этого и боится директор, — замечает Мэйсон.

— В каком смысле?

— Что на тебя будет направлено внимание, — объясняет он. — Если ты вернешься в школу и расскажешь всем, что тебя покусали пчелы, а ты чудесным образом выжила, пресса неминуемо этим заинтересуется. Люди начнут спрашивать, кто ты и откуда. А это потенциальная возможность провала прикрытия.

Не зная, что возразить, я храню молчание. Усталый Мэйсон смотрит на меня.

— Дэйзи, я понимаю, что тебе тяжело это слышать, но так будет лучше.

— Как «так»? — спрашиваю я, чувствуя, как в душе поднимается волна гнева и раздражения.

— Будет лучше, если мы, как обычно, будем вести себя тихо.

— Лучше для кого? — задаю новый вопрос я, чувствуя, что вот-вот взорвусь. Но два слова, сказанные Мэйсоном, за долю секунды меняют все.

— Для Мэтта, — говорит он. — Лучше для Мэтта.

43

Дом в Омахе кажется чужим; видимо, подсознательно я уже свыклась с мыслью о необходимости переезда. Рассудок смирился, и только сердце упорно твердит о необходимости остаться.

Мэйсон дал мне три часа на то, чтобы собрать все самое необходимое; все остальное пришлет позже команда, которая приедет зачищать дом. В течение часа я рассеянно бросаю в чемодан одежду вперемежку с книгами и другими вещами, потом отправляю сообщение Мэтту, прося встретить меня на машине в конце квартала. С трудом стащив набитый чемодан вниз по лестнице, я оставляю его в прихожей, чтобы Мэйсон забрал его и положил в машину.

Пока Мэйсон собирает оборудование в подвале, я осторожно выскальзываю из дома. Может быть, я успею вернуться, пока он будет там, а может, и нет. Как бы там ни было, я не могу уехать, не простившись с Мэттом.

Выбравшись из дома, я ежусь от прохладного ветра и застегиваю куртку на все пуговицы, поражаясь тому, как незаметно и неумолимо приближается зима.

Дойдя до конца квартала, я останавливаюсь на углу. Мэтт появляется быстро; я едва успеваю пару раз подышать на руки, чтобы согреться.

Когда я забираюсь на пассажирское сиденье, наступает момент, похожий на паузу между двумя песнями в музыкальном сборнике, собранном из самых романтических и эмоциональных композиций. Эти секунды как короткий антракт между двумя действиями; в такие моменты земля продолжает вращаться, повинуясь законам мироздания, но как бы вхолостую. Когда такое случается, вокруг тихо, но ты знаешь, что через секунду действие начнется и снова захватит тебя.

Так и происходит.

Мэтт берет меня обеими руками за щеки и притягивает к себе. В его прекрасных темных глазах столько страсти, сколько я еще никогда не видела. Они тянут меня как магнит, и я не могла бы оторвать взгляд, даже если бы и хотела. Удерживая меня в течение пары секунд, Мэтт напряженно смотрит мне в глаза, а потом…

— Не умирай, — просит он с легкой дрожью в голосе.

— Не буду, — обещаю я, от души надеясь, что теперь все будет хорошо.

— Очень тебя прошу, — добавляет Мэтт. — Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Спасибо, — говорю я, прикрывая ладонями его руки, прижатые к моим щекам.

— Бери в школу этот чертов шприц с эпинефрином, — просит он.

— Обещаю, — говорю я, смеясь.

— И держись подальше от пчел, — продолжает Мэтт. — Лучше вообще на улицу не выходи.

— Постараюсь, — отвечаю я, продолжая смеяться.

— И… — говорит Мэтт, придвигаясь ко мне так близко, что его лицо находится всего в паре сантиметров от моего, — не уезжай.

Это слово действует на меня как удар в грудь; глаза немедленно наполняются слезами. Лицо Мэтта пышет такой неподдельной, детской искренностью, что хочется найти какой-нибудь предлог и не смотреть на него; слишком уж тяжело видеть, что он так же горячо желает того же, чего и я.

— Не могу, — шепчу я.

— Я знаю, — говорит он.

Мэтт обнимает меня и страстно прижимает к себе. Я наклоняюсь к нему, перегнувшись через центральную консоль, и рычаг коробки передач впивается в бедро. Но я остаюсь недвижимой. Я могла бы сидеть так часами, если бы жизнь предоставила мне такую возможность. Никогда и ни с кем мне не было так хорошо. Сидя в его машине и чувствуя на себе тепло его рук, я еще раз убеждаюсь: мое место здесь, рядом с Мэттом. И нигде более.

44

Как человек, привыкший к кочевой жизни, я пытаюсь найти что-то хорошее в новой жизни в новом городе Аламеда, штат Калифорния. Он расположен на небольшом островке в заливе, на полпути между Оклендом и Сан-Франциско. Это место из тех, что можно любить и считать родным домом… если бы сердце мое не осталось где-то на просторах средней Америки.

И все же я пытаюсь. Исследуя город, я мысленно составляю список его положительных черт:

1. Погода.

2. Обновленная главная улица, на которой такие прекрасные места, как магазинчик одежды в стиле хиппи и старинное кафе-мороженое, находятся в двух шагах друг от друга.

3. Не забитый людьми пляж, с которого открывается чудесный вид на Сан-Франциско. Мэтту бы он очень понравился.

Трудно сохранять позитивное восприятие в моем положении, хотя Мэйсон и прилагает все усилия к тому, чтобы мне было хорошо.

Через два дня я выхожу в школу, где мне вновь предстоит учиться в десятом классе, и я от души надеюсь, что он окажется последним в моей жизни. Мы с Мэйсоном катаемся по городу, и он сворачивает на подъездную дорожку, ведущую к чьему-то дому, совершенно мне незнакомому.

— Ты заблудился? — спрашиваю я, глядя на красивый дом в викторианском стиле, похожий на часть голливудской декорации.

— Нет, — отвечает Мэйсон, улыбаясь и поднимая голову, чтобы разглядеть крышу трехэтажного строения.

— Мэйсон, ты что, шутишь? — спрашиваю я, скептически разглядывая прихотливые линии крыльца.

— Нет, я не шучу, — говорит Мэйсон, смеясь. — Он для нас слишком велик, но это дом с историей, и мне он нравится. Кроме того, как знать, наша семья когда-нибудь расширится…

Прежде чем я успеваю спросить, что означает последнее утверждение, Мэйсон выскакивает из машины и направляется к крыльцу. Обернувшись ко мне, он машет, приглашая присоединиться к нему.

Войдя внутрь, я испытываю благоговение. В этом доме, по словам Мэйсона, на протяжении века жили люди, которые его любили и лелеяли. И это меня совершенно не удивляет. Огромную лестницу украшают перила и панели из темного дерева. Стены гостиной от пола до потолка скрыты за стеллажами с книгами, и мне тут же хочется поселиться в этой комнате. Кухня просторная и светлая, оснащена по последнему слову техники; вторая гостиная больше первой. И пять спален.

— У меня будет собственная ванная! — кричу я. — Ты только посмотри на этот шкаф!

— Нравится? — заискивающе спрашивает Мэйсон, как будто дом — это подарок, который он купил для меня. Хотя, надо полагать, отчасти так и есть.

— Он прекрасен, — говорю я, выглядывая из всех трех окон спальни по очереди.

— Хотя он и не в Омахе? — спрашивает Мэйсон.

Высунувшись из окна, я вдыхаю полной грудью морской воздух Калифорнии.

— Да, хотя он и не в Омахе.

Вечером накануне первого школьного дня я стучусь в дверь спальни Мэйсона. На нем пижамные брюки и серая футболка. Отложив в сторону книгу, Мэйсон внимательно смотрит на меня.

— Я хотела спросить, как проходит расследование, — говорю я, стоя на пороге комнаты.

— О, Дэйзи, ничего нового не произошло, — сообщает Мэйсон, потирая усталые глаза. — Пока ясно только, что потребуется несколько месяцев, чтобы во всем разобраться. Очевидно, Бог и Кэйси не дают показаний, и многое до сих пор неясно.

— Значит, проект пока приостановлен? — спрашиваю я.

— К сожалению, да, — отвечает Мэйсон. — Все документы, лабораторное оборудование и даже сам состав находятся в секретном хранилище и пролежат там до тех пор, пока директор не поймет, есть ли еще люди, причастные к преступлениям.

— Как ты думаешь, что он сделает, когда расследование будет окончено? — спрашиваю я. — Закроет проект?

— Полагаю, это возможно, но вряд ли события пойдут по такому сценарию, — объясняет Мэйсон. — Директор — человек с научной подготовкой. Я предполагаю, что он захочет взять проект под собственный контроль и тринадцатилетние исследования состояния детей, погибших в той катастрофе, будут завершены. Хотя сейчас, после всего случившегося, он может и решить похоронить программу.

— А зачем? — удивляюсь я. — Неужели он не захочет двигать вперед науку? Да, Бог в конце концов сошел с ума, но проект все равно был успешным, по крайней мере пока.

Мэйсон вздыхает и смотрит в сторону.

— Разве не так? — спрашиваю я.

— Так, — отвечает он, — но ты была права.

Еще раз обдумав то, что я только что сказала, я не могу понять, о чем может идти речь. Сказать мне нечего, и Мэйсон сам дает мне необходимые разъяснения.

— Дэйзи, Бог действительно убил Нору, и автобусная катастрофа, давшая начало проекту, тоже его рук дело. Он объясняет это тем, что для достижения успеха необходимо было придать проекту изначальный импульс. Ты была права. Кроме того, из найденных у него документов следует, что он подыскивал «еще один автобус». Он хотел влить в проект вторую большую группу подопытных. В его кабинете нашли схематические зарисовки расположения объектов в парках развлечений и кинотеатрах.

— И аквариумах, — добавляю я, вспоминая нашу встречу.

— Да, наверное, — говорит Мэйсон, очевидно, поняв, что человек, которого я встретила в подводной галерее, действительно был Богом.

— Как такое можно сделать? — спрашиваю я не от того, что я действительно поражена злодеяниями Бога, а скорее потому, что мне жаль тех, кто участвует в проекте вместе со мной, и тех, кому не придется, возможно, воспользоваться его плодами.

— Вероятно, он социопат, — высказывает предположение Мэйсон. — Да, думаю, так и есть.

— А Кэйси? — спрашиваю я, холодея от ужаса.

— Мы всегда считали ее вундеркиндом, закончившим колледж раньше своих сверстников и ставшим участником проекта сразу после получения диплома. Но на самом деле все началось еще раньше.

— Не понимаю, о чем ты, — признаюсь я, испытывая замешательство.

— Дэйзи, когда Бог в тот день в Техасе назвал Кэйси Иисусом, это практически не было преувеличением, — объясняет Мэйсон. — Оказывается, Кэйси его дочь.

Я, не сдержавшись, вскрикиваю от изумления и стою, качая головой.

— Мать Кэйси ушла из семьи, когда та была маленькой. Полагаю, Бог усмотрел в этом возможность воспитать Кэйси по своему вкусу, — говорит Мэйсон. — Когда после анализа ДНК директору стало известно об их родственных связях, он досконально изучил все, что было в деле Кэйси. Она всегда была на домашнем обучении, и ей было запрещено иметь друзей. Еще в возрасте девяти-десяти лет отец начал обучать ее пользоваться оружием и заставлял постигать азы военной тактики. Он приложил все силы к тому, чтобы она окончила колледж досрочно. Можно сказать, из нее с детства растили агента.

Сделав паузу, Мэйсон продолжает рассказ:

— Поскольку ее растил такой человек, шанса стать другой у Кэйси не было. Она старалась быть примерной дочерью в детстве и, похоже, в этом состоянии и застыла.

— Как ты думаешь, зачем он приставил ее к нам? — спрашиваю я.

Мэйсон вздыхает. Я понимаю почему — ему неприятно, что интуиция, которой он всегда так гордился, подвела его, и он не почувствовал, что с Кэйси что-то не так.

— Не уверен, что мы когда-нибудь узнаем это со всей достоверностью, — говорит Мэйсон, — но лично я считаю, что дело в тебе.

— Во мне?

— Да. Я думаю, Бог всегда был слегка на тебе помешан, — объясняет Мэйсон. У меня от его слов холодеет спина. — Когда случилась та автобусная катастрофа, он хотел найти для тебя другое место. Не хотел, чтобы агент удочерял тебя. Но я боролся.

— Почему?

— Я когда-нибудь рассказывал тебе о жене? — спрашивает Мэйсон.

— Нет, но я знаю, — тихо отвечаю я. Конечно, гордиться здесь нечем, но я в свое время не удержалась и сунула нос в личное дело Мэйсона. Я не раз просматривала его и узнала, что его жена погибла, катаясь на горных лыжах. Прочитав об этом, я почувствовала себя преступницей и никогда больше дело Мэйсона не открывала.

— Отлично, — говорит Мэйсон, поражая меня. — Дело в том, что я не люблю разговоров на личные темы. Поэтому я рад, что ты сама все узнала.

Он делает паузу и, справившись с эмоциями, продолжает:

— Тебе бы она понравилась. Она была очень веселая. И отлично готовила.

— Не сомневаюсь, — отвечаю я, улыбаясь.

— Она всегда и во всем мне помогала, — говорит Мэйсон. — Учиться в медицинском было тяжело, но она подбадривала меня, и я закончил курс. Позже, когда мне впервые предложили участвовать в проекте, я думал отказаться, потому что не считал себя достаточно опытным. В итоге я все-таки отказался. Жена расстроилась и сказала, что я сам не вижу своего потенциала.

На мгновение Мэйсон погружается в воспоминания, но вскоре снова возвращается к тому, о чем говорил:

— Но она погибла, как ты знаешь. Мы ездили в отпуск в Колорадо. Она не справилась со спуском и ударилась об дерево. И погибла на месте.

Глаза Мэйсона заволакивает пелена слез.

— Чего не было в моем деле, — говорит он, — так это информации о том, что она была беременна. Срок был таким маленьким, что о беременности не знала даже она сама.

— Боже мой, — едва слышно шепчу я.

— Да, — соглашается Мэйсон, — это было ужасно. Но после ее гибели я решил стать участником проекта. Мне хотелось развить в себе потенциал и стать таким, каким видела меня она. А потом появилась ты, бездомная девочка, и я решил, что это мой шанс. Мне показалось, что Зои подсказывает мне, что делать, и, как всегда, поддерживает мое решение.

— Как хорошо, что ты его принял, — говорю я.

— Я тоже этому рад. Надеюсь, я не повлияю на тебя так, как Бог повлиял на Кэйси, — произносит Мэйсон встревоженно. — Мне всегда хотелось сделать все, как нужно, но едва ли из тебя выйдет типичная американская домохозяйка.

— Не важно, где и как ты меня воспитывал, — говорю я, — важно, что ты меня любил. И ты совершенно не похож на Бога. Ты — настоящий отец. Я всю жизнь буду благодарна тебе за это решение.

Мэйсон тепло улыбается, глядя мне в глаза.

— Это было лучшее мое решение, — говорит он.

В тот же вечер, выключая свет, чтобы лечь спать, я снова припоминаю разговор с Мэйсоном. Меня посещает страшная мысль: если Бог был готов на такие вещи, как убийство двадцати с лишним человек без особой надобности, лишь для того, чтобы «придать изначальный импульс» своему проекту, какие еще ужасные злодеяния он мог совершить?

Что было бы, если бы он пригласил в проект Мэйсона, а тот не заинтересовался бы и отклонил предложение? Захотел бы он «придать изначальный импульс» Мэйсону или его жене?

А не мог ли он убить жену Мэйсона, чтобы «заинтересовать» его и заставить прийти в проект?

А как же я со своей склонностью к роли жертвы несчастного случая? Может ли быть, что дело не только во мне? Да, я забывчива и часто делаю глупости. Но ведь я не одна такая. Но ведь за мной неусыпно следил маньяк и его амбициозная дочь.

И наконец, когда я почти уже сплю, мне приходит в голову, наверное, самая ужасная мысль: если он убил меня однажды… не мог ли он, войдя во вкус, убивать меня снова и снова?

45

В обтягивающих джинсах, подаренных мне Одри, и темно-пурпурном топе я вхожу в двери школы южного района города Аламеда, чувствуя одновременно головокружение и нервозность. Естественно, все вокруг пялятся на новенькую, но мне, по крайней мере, не приходится стеснять себя, спрашивая, куда идти — мне все показали представители администрации, когда мы с Мэйсоном приезжали, чтобы записаться в школу.

Невысокая девушка с длинными светлыми волосами и зелеными глазами, правда, не такими красивыми, как у Мэйсона, улыбается мне, стоя у соседнего шкафчика. Меня душат слезы — я вспоминаю, как впервые увидела Одри. Но я не отворачиваюсь, наоборот, заставляю себя улыбнуться в ответ, и лишь потом поворачиваюсь к дверце, чтобы открыть замок с шифром.

— Первый день? — спрашивает девушка, стараясь завязать разговор. Я поднимаю голову и смотрю на нее.

— Да, — говорю я, — мы только переехали.

— Меня зовут Элси Филлипс, — представляется девушка. — Я тоже недавно здесь. Приехала из Портленда в августе.

— Приятно встретить такого же новичка, — говорю я. — Мы из Омахи. Очень не хотелось переезжать, но такова жизнь.

— Да, понимаю, — произносит Элси, закидывая сумку в шкафчик. — Я ужасно скучаю по Портленду.

Посмеявшись над общим горем, мы обе не знаем, что еще сказать друг другу. В наступившей тишине, испытывая неловкость, я вновь вспоминаю Одри. С ней я никогда не напрягалась. А вот с Меган в первую нашу встречу мы и пары слов друг другу не сказали.

— Что ж, пора, пожалуй, отправляться на урок, — говорит Элси. — Ты знаешь, куда идти?

Я оглядываюсь, наморщив лоб от напряжения, и, сориентировавшись, указываю влево.

— Кажется, мне сюда.

— Не волнуйся, здесь все просто. И ребята хорошие. Тебе будет легко.

— Спасибо, — говорю я. Мы расходимся в разные стороны, но через пару секунд девушка окликает меня.

— Прости, я не запомнила, как тебя зовут? — спрашивает она.

Мне становится не по себе. Комиссия распорядилась сменить мне не только фамилию, но и имя, на случай, если проект все-таки будет решено закрыть и мне придется остаться в этом городе навсегда. Кроме того, имя Дэйзи, по их мнению, привлекало слишком много внимания.

И вот настал момент, когда я должна впервые произнести новое имя вслух.

— Ой, прости, — говорю я, стараясь говорить непринужденно. — Кажется, я не представилась. Меня зовут Софи. Софи Уэллер.

Мэйсон предложил мне это имя, так как его маму звали Софи. И лишь на прошлой неделе я узнала, что Уэллер — его настоящая фамилия.

— Приятно познакомиться, Софи.

Элси разворачивается и уходит по коридору, а я, направляясь на первый урок в новой школе, думаю о том, что Софи Уэллер — не такое уж плохое имя. Оно не кажется мне фальшивым. Я приосаниваюсь и стараюсь выглядеть как можно выше, хотя на ногах у меня, как обычно, туфли без каблуков, правда, новые. Хочется верить, что однажды меня уже не будет так сильно тянуть назад, в Омаху, и я полюблю этот город и это имя — Софи Уэллер — всей душой.

Эпилог

На дворе конец мая, десятый класс почти окончен. Через несколько недель, совсем скоро, в летний лагерь для музыкально одаренных подростков на все лето приедет Мэтт. Лагерь находится в окрестностях Сан-Франциско, недалеко от меня. Мы будем видеться каждые выходные, и я так мечтаю, чтобы он как можно скорее приехал, что едва справляюсь с собой. Желание вновь ощутить вкус его губ так велико, что каждый раз, думая об этом, я чувствую, как по всему телу бегут мурашки. Мне так хочется запустить пальцы в его мягкие кудрявые волосы, что я стараюсь не думать об этом, иначе я просто не выдержу и, плюнув на экзамены, на первом же самолете улечу в Небраску.

Нам с Мэттом на удивление легко удалось сохранить отношения, хотя разлука была долгой, и живем мы, ни много ни мало, почти в двух тысячах миль друг от друга. Мы созваниваемся и отсылаем друг другу электронные письма каждый день, а по воскресеньям, когда свободного времени чуть больше, устраиваем сеанс связи по скайпу. Мэтт сказал родителям, что был сражен, когда моего отца неожиданно перевели в Аламеду, и они позволили ему поехать к нам на целых пять дней во время весенних каникул.

Несмотря на то что проверку разлукой отношения выдерживают редко, мы с Мэттом выдержали это испытание. Может быть, причина в том, что мы оба знаем, что такое потерять близкого человека, и понимаем, что отсутствие возможности ежедневно встречаться с любимым еще не катастрофа.

Но тем не менее Мэтт подает документы исключительно в калифорнийские колледжи, отдавая преимущество тем, что находятся на севере штата.

В школе и после школы я общаюсь с Элси, Эллой и Сарой. Элла и Сара постоянно убеждают меня бросить Мэтта и найти парня, живущего в том же часовом поясе, что и мы, и только Элси меня понимает. Хотя она и рассталась с парнем, с которым встречалась в Портленде, но до сих пор переживает по этому поводу. На выпускной бал для десятиклассников мы ходили с приятелем Сары и тремя его друзьями, и вечер удался, но я все равно мечтаю как можно скорее дожить до будущего года, когда расстояние уже не будет для нас таким непреодолимым препятствием, и пойти на свой выпускной рука об руку с Мэттом.

Проект «Воскрешение» все еще в подвешенном состоянии, но Мэйсон считает, что он будет заново запущен осенью. Очевидно, директор склоняется к тому, что закрывать его не следует. Меня это даже немного пугает, так как я больше не хочу видеть в Мэйсоне агента. За последние несколько месяцев мы очень сблизились; мне нравилось, что он всегда рядом. Сейчас нас двое, но когда проект будет перезапущен, у него, вне всякого сомнения, появится новый партнер.

Об этом я стараюсь не думать.

Сейчас я чувствую себя в Аламеде так же, как в Омахе… Почти так же. В школе все хорошо, у меня есть подруги, и у нас с Мэттом все прекрасно. Но в сердце зияет рана — там, где вырван кусок, оставшийся в спальне со стеной, окрашенной черной краской и сверху донизу исписанной мелом; в желтой, как солнечный свет, маленькой машине; у шкафчика в коридоре школы в Омахе — там, где звучал ее прекрасный серебристый смех.

Каждый день, без исключения, я вспоминаю Одри.

Каждый день я просыпаюсь и понимаю, как мне ее не хватает.

Но тоска по ней уже не вводит меня в ступор, как в дни после похорон. Я знаю, что никогда уже моя жизнь не будет полноценной без нее. В новой жизни я нашла способ быть счастливой, и хотя часть моего сердца навеки осталась в прошлом, зато теперь я по-настоящему понимаю, что такое дружба.

Этому меня научила Одри.

Вспоминая ее, я не плачу. Вместо этого я веду с ней мысленную беседу. Я составляю за нее музыкальные сборники. Я выкрасила стену в спальне в черный цвет и написала на ней мелом список достижений Одри. Я слежу за новостями на странице Джейка Джилленхола на «Фейсбуке» и неизменно нажимаю кнопку «Нравится» у каждого нового поста.

Но и для новых друзей и новой жизни в моем сердце нашлось место.

Из потрепанного письма, с которым я не расстаюсь, и воспоминаний обо всем хорошем, что у нас с ней было, я вычленила главное: Одри не хотела, чтобы ее смерть стала для кого-то трагедией на всю жизнь.

Я буду вечно ее помнить…

И жить дальше.

Благодарности

Я чувствую себя хорошо, когда мне есть чем заняться.

По этой причине, редактируя первую книгу, я начала писать вторую. Написав половину, принялась за третью. Затем, не зная, какую из них закончить, я обратилась за советом к моему верному шерпу в мире книгоиздания Дэну Лазару, сотруднику Writers House. Он посоветовал довериться интуиции и закончить то, что мне нравится больше. Я так и сделала, и, если, прочитав «Воскрешенную», вы нашли книгу интересной, вам так же, как и мне, есть за что благодарить Лазара (а мне, поверьте, есть за что… он лучший агент на свете).

Раз уж мы заговорили о Writers House, следует поблагодарить и других прекрасных людей, работающих там: Стефана Барра, Сесилию Де Ла Кампа, Ангарада Коваля, Челси Хеллер и агентов, отвечающих за продажу прав на публикацию, разбросанных по всему миру.

На написание «Воскрешенной» с бесконечными переработками и редактированием ушел целый год. За это время мне пришлось попросить помощи у ряда людей, и лишь благодаря их поддержке я добрела до познания того, что представляет собой «синдром второй книги». Эти люди не раз воскрешали «Воскрешенную».

Это прежде всего Элизабет Бьюли из Little, Brown and Company, бывшая моим редактором при работе над книгой. Спасибо тебе огромное за потраченное время, поддержку и проявленное терпение. Без тебя Дэйзи могла жить в бурлящем водовороте Нью-Йорка, а вместо Кэйси на страницах книги мог появиться индеец. Кроме того, именно ты показала мне самое смешное видео во всей Сети.

Благодарю Али Дугала из Egmont UK,Карри Хеджа из Hardie Grantи остальных редакторов из разных стран за то, что с таким энтузиазмом помогали мне донести «Воскрешенную» до читателей. Спасибо вам.

Хочу также поблагодарить Нэнси Конеску за то, что поверила в книгу еще до того, как на листе бумаги появилось первое слово.

Спасибо публицисту Джессике Бромберг из Little, Brown and Company;Вики Бервик из Egmont,Джен Киани из Hardie Grant, самым крутым ребятам во всех смыслах этого слова.

Хабби. Спасибо тебе за субботы, проведенные с девочками, и за каждую бутылку хорошего вина, распитую в честь очередного успеха. За то, что уделял меньше времени своему хобби, чтобы дать мне возможность заниматься моим. За (боже, как же это внушительно звучит) прожитые вместе десять лет.

Мои мартышки. Л., спасибо тебе за то, что предлагала мне порисовать, чтобы отвлечься от писанины, когда я заходила в тупик. Си, тебя благодарю за то, что подсказала мне сюжет следующей книги: «О (дяде) Райане, Барби и льве». Вы мое все. Просто… все. Я вас люблю.

Мама и папа. Спасибо вам за то, что любили меня, даже когда я была подростком. Благодарю вас за поддержку, которая для меня бесценна.

Хочу также поблагодарить сестер, братьев, сестру мужа и брата мужа, племянников, бабушку и мою родню по ветви Чейеннов, ребят из Лос-Анджелеса и Коннектикута. Я вас всех люблю.

Спасибо тем, кто имел возможность прочесть «Воскрешенную» на этапе редактирования и помогал мне сделать мир Дэйзи более определенным. Эми, дорогая моя подруга, благодарю тебя за то, что ты всегда со мной, и за то, что читала мою повесть, несмотря на все усилия малышки И. отвлечь тебя. Кристин, моя быстро читающая Каси, что бы я без тебя делала? Джудит, ты прекрасно владеешь не только фотокамерой, но и искусством успокаивать младенцев. Дэвид, я помнила: никаких пчел и розовых кофт. Брэд и Ким, спасибо вам за помощь по топографии Омахи.

Кристофер, солнце мое. Спасибо за то, что был моим оппонентом по блогу не только в книге, но и в жизни. Эрни, позволь мне поблагодарить и тебя, за что — ты знаешь сам.

Джанин, ты умнее всех на свете. Спасибо тебе за объяснение принципа действия аппарата для полимеразной цепной реакции и за то, что не смеялась надо мной, когда я рассказывала «научное» обоснование сюжета.

Мои друзья и коллеги Джей Ашер и Дэйзи Уитни. Благодарю вас за то, что потратили на меня часть своего драгоценного времени, и за то, что помогали мне советом.

Отдельное спасибо моим друзьям из разных стран. Я не могла даже предположить, насколько ценной окажется ваша помощь. Благодарю вас за то, что не покидаете меня.

И наконец: спасибо тебе, Сара. Ты была другом всей семьи, и твоя грустная история стала основой для самой печальной части повествования, касающейся Одри. Тебя нет с нами уже много лет, но я никогда не забуду, какой ты была… и как улыбалась.

Примечания

1

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

2

Имя Дэйзи ( англ.Daisy) переводится как «маргаритка».

3

Фрозен-Хиллс ( англ.Frozen Hills) — замерзшие горы.

Content

Кэт Патрик
ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ДЭЙЗИ ВЕСТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Эпилог

Благодарности

Примечания