Сабило Иван

Крупным планом (Роман-дневник). 2008

Иван Сабило

Крупным планом (Роман-дневник)

2008

1 января. Днём Мария решила показать свою строгость. Очевидно, вспомнив порядки детсада, она вдруг подняла на меня глаза и тоном, не терпящим возражений, приказала:

- Не безобразничай! Я тебя сейчас накажу, в угол поставлю!

- А я тебя всё равно любить буду.

Не ожидала таких слов. Подбежала ко мне:

- Деда, я тебя тоже люблю. И маму, и папу, и Галю (бабушку).

10 января. Ехал по новой линии Смоленская - Строгино. Ехали медленно, наверное, она ещё не позволяет ездить быстрее.

Снова сказал Салтыковой, что некоторые секретари Исполкома начинают громче говорить о конвертах с денежными преподношениями поверх официальной зарплаты отдельным сотрудникам МСПС. И попросил её переговорить с Михалковым, ему нужно об этом знать.

- Он знает, - сказала она. - Но, пока идут суды, этот вопрос поднимать не надо.

17 января. У нас оживление: стало известно, что вызванный к следователю продавец части «Дома Ростовых» Арсений Ларионов арестован и взят под стражу. В течение двух суток ему обязаны избрать меру пресечения - либо следственный изолятор, либо подписка о невыезде. Те, кто видели его, говорят, что он зелёный, почти безжизненный.

18 января. Пришёл Сергей Владимирович Михалков - дать интервью телеканалу НТВ (к 95-летию со дня рождения), а заодно поговорить со мной. Моя тема - 50-летие со дня образования Союза писателей РСФСР (ныне России).

Мы с Бояриновым присутствовали на интервью. Т/В бригада - 4 человека, ведущая - высокая женщина, молодая, уверенная в себе. Правда, её вопросы, как мне показалось, не совсем продуманные:

- Сергей Владимирович, вы написали книгу «Что такое счастье». А сами вы счастливый человек?

- Да, поэтому и книгу такую написал.

- А в чём ваше счастье?

- В том, что я всю жизнь много работал. Я без работы не могу.

- Много книг вы написали для детей, а сами чувствуете себя ребёнком?

- Нет, не чувствую. Если я в свои 95 буду чувствовать себя ребёнком, люди подумают, что я впал в детство.

- Ваш внук Егор, когда был у нас на телевидении, говорил, что разговаривает с вами на всевозможные темы и даже выпивает.

- Нет, я с ним не выпиваю. Я ни с кем не выпиваю, потому что никогда не имел желания выпивать. Даже с внуком...

И так далее, остальные вопросы не запомнились.

Когда телевизионщики уехали, Сергей Владимирович подписал несколько документов и долго слушал рассказ Бояринова о том, как Ларионова в наручниках доставили в следственное управление. Бояринов настолько ярко, пафосно живописал это действо, что Михалков впал в некоторую прострацию. Но порадовался. Мне же пришлось напомнить о роли Кузнецова в последнем Арбитражном суде, который МСПС с блеском выиграло. Тогда и Бояринов стал говорить о Кузнецове, восхищаясь его умом. Но, по-видимому, Сергей Владимирович устал, поэтому перебил Бояринова:

- Всё это хорошо, только бы не закружились у вас головы от успехов.

После этого мы с Михалковым остались вдвоём, и я задал ему несколько вопросов.

- Да, мы создали Союз писателей РСФСР, - сказал он. - Леонид Соболев, я и другие писатели. Особых отношений с Леонидом Соболевым у меня не было, так как я не признавал за ним права выпивать. Его пристрастие к спиртному мешало работе, мешало писателям. Но Союз был нужен. Именно мы, писатели, создали Союз, и вовсе не по указке сверху, не по «указке Сталина», которого тогда уже не было в живых. А те, кто сейчас говорят, что творческие Союзы создавались в качестве идеологического инструмента Сталина и партии, несут чушь. Сталин руководил огромным государством, естественно, он интересовался и писателями, и литературными делами. Он много читал. В те годы не было ни одного сколько- нибудь значительного писателя, чьи произведения не читал бы Сталин. Читал Шолохова, Платонова, Булгакова, Фадеева, Твардовского и многих других. Он знал литературу и хотел, чтобы она была качественной и правдивой. Сейчас писатели работают хорошо, много хороших писательских имён. И нет сомнения в том, что постепенно мы сможем поправить положение писателя. И наш Союз писателей России многое делает для этого. Значит, он нужен.

Я понял, что он ставит точку в нашем разговоре на тему Союза. Несколько раз он уже продолжительным взглядом посматривал в сторону окна. А у меня вертелся на языке вопрос о конвертах, но Сергей Владимирович поднял на меня глаза и сказал:

- Я рад, Иван Иванович, что вы при своей активности остаётесь скромным человеком.

- К сожалению, излишняя скромность часто является смирительной рубахой, - заметил я.

Сергей Владимирович какое-то время молчал, и мне показалось, что он не расслышал моего замечания. Так оно и было, потому что он вдруг спросил о моей матери, как её здоровье?

- Спасибо, слава богу, здорова. Ей ведь в мае исполняется 94 года.

- А мне - 95! Я тоже чувствую себя неплохо.

Пришла Салтыкова, сказала, что ей сейчас позвонила Юлия Валерьевна - Сергею Владимировичу пора домой.

13 февраля. В «ЛГ» напечатан мой рассказ «Цена». Вместе с коротким интервью, которое я дал А. Яковлеву. Для меня это событие, равнозначное выходу книги.

14 февраля. В Федеральном арбитражном суде состоялся апелляционный суд по нескончаемому делу «Дома Ростовых». Удивила грубость судьи при молчаливом согласии двух других судей. Казалось бы, абсолютно ясное дело, однако они не приняли решения, кивая на гору папок: дескать, в них нужно долго разбираться.

Не дали выступить Ф. Кузнецову, который хотел пояснить суть того, чем занимается уважаемый суд.

- Слушание переносится, - сказал судья. - К сожалению, мы не можем сказать, на какое число. Смотрите на сайте.

Возвращались в МСПС будто оплёванные. Ясно, что подобное поведение судей чем-то объяснимо. Кто-то сказал, что вся эта судебная канитель замешана на деньгах.

16 февраля. Дочкин день рождения, 29 лет. Поздравляли всей семьёй.

18 февраля. Из Минска позвонил Аврутин. Сказал, что на среду назначено заседание правления Союза писателей Беларуси. Анатолий Юрьевич написал заявление с просьбой освободить его от занимаемой должности первого секретаря. Он считает, что в создавшемся положении это для него единственно правильный выход. Я ничего не советовал и не задавал вопросов, только сказал, что у него есть журнал «Новая Немига литературная», а значит, есть дело не менее важное, чем секретарство в Союзе. Он предположил, что вскоре сможет возглавить еще и отдел поэзии журнала «Нёман».

- Тебе виднее, - сказал я. - Ты - поэт, у тебя этого никто и никогда не отнимет.

21-25 февраля. Переделкино. Работаю. В субботу, после того как съел на завтрак два варёных яйца с солью, жутко заболело в правой нижней части живота. Вернулся в номер - ещё хуже. Может, аппендицит? Сказал администратору, она вызвала неотложку, и меня увезли в город Видное, в больницу. Там быстро установили: почечная колика - возник камешек, который вдруг взял и вышел.

Трижды брали из пальца кровь, один раз - из вены. Сделали ЭКГ - всё в норме. Анализы подтвердили предварительный диагноз. Вечером ко мне в больницу приехали Галина и Саша, привезли еду и какие-то вещи, которые мне не пригодились. Переночевал в больнице. Боль прошла. Познакомился с хирургом Василием Яковлевичем Шеншиным. Словоохотливый человек, хороший рассказчик. Я посоветовал ему записать то, чем он делится, - может выйти интересное повествование. Спросил, счастлив ли он.

- Сложный вопрос. Думаю, всё человеческое счастье, по крайней мере моё, можно уместить в один час...

Утром попросил врачей выпустить меня из больницы. В половине десятого я уже стоял на автобусной остановке, чтобы ехать в Домодедово, оттуда - на Киевский вокзал и в Переделкино.

Кажется, только теперь я понял крылатое выражение: «Из него уже песок сыплется»!

4 марта. В МСПС полным ходом идёт подготовка к юбилею С. Михалкова. Основное действующее лицо - JI. Салтыкова. Ей многие помогают, многие из тех, кто не работает в Исполкоме. Она делает нужное дело, но при этом, опираясь на статус помощницы Михалкова, почти со всеми ведёт себя крайне несдержанно.

Утром ко мне приехал Николай Чергинец. Рассказал о событиях в Союзе писателей Беларуси, о последнем заседании Президиума, который принял решение удовлетворить просьбу Аврутина и освободить его от должности первого секретаря.

- Но ему ведь скоро исполняется 60, - напомнил я.

- Не беспокойтесь, мы его не оставим без помощи. Думаю, он сможет возглавить отдел поэзии журнала «Нёман». А также выпустим одну-две книги его стихов и книгу о нём, о его творчестве. Так что своё 60-летие он встретит в хорошем настроении.

Позвонил Кузнецов и, узнав что у меня Чергинец, попросил спуститься к нему для продолжения разговора.

Спустились. Кузнецов посетовал на то, что сейчас заметно осложнились дела в Международном Литфонде. Продажа Дома творчества писателей в Малеевке совершена с нарушением не только этических, но и юридических норм.

Николай Чергинец - сопредседатель президиума Литфонда, я - член президиума. Он оставил мне доверенность, чтобы я представлял интересы Белорусского Литфонда.

После беседы у Кузнецова Чергинец сказал, что его ждёт правительственная машина и он приглашает меня поехать в ресторан. Памятуя, что он уже угощал меня в ресторане в Минске, я сделал встречное предложение - пообедать в ЦДЛ. Он согласился, и мы с ним хорошо поговорили. Точнее, говорил он, а я слушал. Причём всё время было ощущение, что он обращается не только ко мне, а к кому- то ещё, - настолько правильна, идеологически выдержанна его речь. Я даже оглянулся - не подслушивает ли нас кто-нибудь на самом деле? Но тут вспомнил его слова: «Меня ждёт правительственная машина», и понял, что он тоже часть «правительственной машины», и стало просторнее.

8 марта. Утром мы с Сашей поздравляли цветами и подарками наших женщин с праздником. Мария с мамой и папой отправились на прогулку, а когда вернулись, я стал раздевать её и спросил:

- Ты чего ссутулилась, как старушка?

- Я не старушка, у меня же зубы есть. Вот!

13 марта. День рождения Сергея Владимировича Михалкова, ему - 95!

Вчера от имени Исполкома подготовил и передал Салтыковой текст поздравительной телеграммы юбиляру, в которой были такие слова: «...Ваш добрый юмор, умное напутственное слово молодым служат сближению писательских сил... Пусть Ваши близкие, друзья, товарищи утверждают в жизни Вашу мысль, что счастье всё-таки возможно...»

Торжественный вечер, на который я приехал с Галиной, состоялся в Большом театре (в его Малом зале). Перед началом торжества Сергей Владимирович появился в центральной ложе вместе с женой. Поприветствовал собравшихся.

Первым выступил помощник Президента России, а по слухам, главный идеолог Кремля В. Сурков. Он зачитал Указ В. Путина о награждении Михалкова Орденом Андрея Первозванного 1-й степени.

Вслед за ним сцену заняли артисты. Александр Ширвиндт и Ольга Аросева рассказали, как часто Михалков прикрывал пьесы и актёров своей широкой спиной и как благодаря этому пьесы не снимались с постановки.

Геннадий Хазанов поведал забавную историю о том, как, будучи школьником, он участвовал в конкурсе на создание лучшего стихотворения. Учительница при подведении итогов сказала: «Хазанов Гена каллиграфическим почерком написал отличное стихотворение, но, к сожалению, не своё, а Михалкова».

Выступил Алексей Петренко - вышел, тяжело опираясь на палочку, «под Михалкова», и стал читать его стихотворение, тоже «под Михалкова» - заикаясь и останавливаясь в чтении. Многие в зале не поняли этого «под» и стали жалеть Петренко: «Как он сдал, как постарел!»

Запомнился Кубанский казачий хор, который открыл юбилейный концерт. И дети со стихами и песнями на слова Михалкова.

После торжественной части было застолье. Мы с женой сидели рядом с В. Гусевым, А. Петренко и каким-то темпераментным человеком, который не скрывал своего счастья, что находится за одним столом с самим Алексеем Васильевичем Петренко.

- Знаете, - говорил он, - вот смотрю на вас, а вы такой родной, такой родной, что роднее не бывает.

- Бывает, - не согласился Петренко, наполняя бокалы мне и Гусеву.

Михалков с женой - как в театре - на балконе. Он поблагодарил гостей за тёплые слова, прозвучавшие в его честь, и первым поднял бокал.

18 марта. Конференц-зал МСПС. Вручение Международной литературной премии имени Сергея Михалкова «Облака».

Наши благодетели, вместе с нами учредившие эту премию, - генеральный директор издательского Дома «Кислеркомпани» Михаил Фомичёв и главный редактор Дмитрий Силкан - застряли где-то в пробке. Пока ждали их, Сергей Владимирович рассказал историю о том, как в 1943 году он встречался со Сталиным. Встреча началась поздно вечером и закончилась поздней ночью. Сталин на прощание сказал: «Вот и хорошо, теперь у нас есть гимн Советского Союза».

Михалков приехал домой, мать спросила: «Ты где был так поздно?» - «Разговаривал со Сталиным». - «Хорошо, иди спать, утром поговорим...»

Он не дорассказал - приехали наши соучредители, пришлось начинать.

Церемонию награждения вёл я. Хорошее, радостное дело. Писателей нужно поддерживать. Если мы, как церковь, отделены от государства, то должны протянуть руку помощи друг другу.

20 марта. Вечером приехал на Белорусский вокзал в надежде уговорить кого-нибудь из проводников доставить рукопись моей книги «День первой встречи» в Минск. Дождался посадки на поезд «Москва-Варшава». Передал. Заплатил триста рублей за доставку. В Минске рукопись заберёт Анатолий Аврутин.

21 марта. Ходили с Марией на почту, получили бандероль с книгой об Анатолии Аврутине «Судьба и творчество». Открывается она моим эссе «Мальчишка с того перекрёстка». Среди авторов В. Блаженный, Н. Коняев, JI. Куклин, В. Ефимовская, В. Гниломёдов, В. Андреев, А. Мартинович, В. Поликанина, В. Сапожков, А. Чекменёв. И несколько стихотворений Аврутина. Одно из них:

Эта мудрость веками завещана

И правдива который уж век:

«Посмотрите, какая с ним женщина,

И поймёте, какой человек...»

Суть одна. В нас ничто не меняется,

Только взгляд из-под сумрачных век.

Посмотрите, кому поклоняется,

И поймёте, какой человек.

А когда все дороженьки пройдены,

Всё, что мог, сотворил и изрек,

Посмотрите, что сделал для Родины,

И поймёте, какой человек.

Большая, хорошая книга, как раз к 60-петию поэта, которое, дай бог, случится в июле.

23 марта. Галина улетела в США. Вернётся домой 10 апреля. В аэропорт Шереметьево её отвёз Саша. Перед самым отлётом она позвонила нам - готовится к посадке в самолёт.Уже давно в Америку её звала Таня, дочка не так давно умершей Тамары - подруги моей жены. Таня живет там с мужем и двумя детьми. Муж, Павел Рушенец,скульптор, выпускник Санкт-Петербургского института имени Репина. Учился у МихаилаАникушина. После института Паша долго мыкался в поисках работы, но творческая интеллигенция нашей стране пока что не особенно нужна. Что-то лепили, чем-то украшали дачи «новых русских». Одному богатому хаму даже сотворили прижизненный памятник, пока не поняли, что такая работа ведёт к деквалификации и утрате художественного чутья. Взметнулись и рванули в Америку, но и там настоящего дела не нашли, а занялись ваянием фигурок игроков HXJI. Работа приносила неплохие деньги и надежду навсегда обосноваться в Америке. Так и случилось. Он вызвал к себе жену Татьяну, и вскоре они получили американское гражданство и стали жить за океаном.

У Тани есть младший брат Лёня. В Питере у него однокомнатная квартира, в которой он проживал с женой и сыном. А после развода ему стало жить негде, и мы предоставили ему нашу питерскую квартиру, где он прожил почти год, пока его жена с сыном не перебралась к своим родителям. Отец Тани и Лёни Анатолий Иванович, который проживает в посёлке имени Морозова, что в истоке Невы, долго собирал деньги на машину и наконец купил новенькие «Жигули», которые тут же похитили у него в Петербурге, когда он отправился в магазин за макаронами.

Галина на похоронах Тамары пообещала помогать её детям и слово своё сдержала - мы, по возможности, старались участвовать в их жизни.

24 марта. Утром собирались с внучкой в детский сад. Я сказал:

- Сегодня я впервые помогаю тебе одеваться, обуваться и даже делать причёску. Так что прошу твоей помощи. Ты мне подсказывай, пожалуйста, что нужно делать. А если я сделаю что-то не так, прошу не визжать, не сердиться, а поправить меня вежливо и культурно. Договорились?

- Да, - сказала она. Тут же включилась в игру, и наши сборы прошли почти идеально.

1 апреля. Ранним утром мне домой позвонила из Посольства Республики Беларусь Тамара Яшина и сообщила, что Совет министров Союзного Государства принял решение поддержать создание белорусско-российской библиотеки в 50-ти томах.

Прошло ровно два года с тех пор, как мы написали письмо на имя Президента Лукашенко с предложением создать такую библиотеку, и вот принято решение. Будем работать.

На радостях позвонил в Постоянный комитет Союзного Государства - узнать, какая сумма выделяется Советом министров. А мне в ответ: «В Посольстве ошиблись: речь идёт лишь о том, что Министерство по печати Республики Беларусь и Федеральное агентство по печати России только подали документы на такой проект».

Нет слов, одни чувства...

В конференц-зале МСПС состоялось заседание президиума Международного Литфонда. Прозвучала бурная речь Переверзина - о том, как рачительно, с пользой для писателей строится работа в этой общественной организации.

Президиум выразил недоверие Переверзину, а затем бюро приняло решение приостановить его деятельность. Также принято решение перенести конференцию Литфонда на 22 мая, а до этого провести аудиторскую проверку.

8 апреля. Завершил черновой вариант романа «Возвращение “Гардарики”» - 570 страниц. Его я начинал в начале 80-х, но не довёл до конца. То ли сил не хватило, то ли пропал интерес, но роман остался незавершённым. И вот, четверть века спустя прочитал написанное и захотелось ещё посидеть над ним, потому что в нём главное - особое внимание к детям, подросткам и молодёжи. Изменилось время, рухнула прежняя страна, однако проблемы семьи, проблемы взрослых и детей не только не исчезли, но сделались крупнее и сложнее.

10 апреля. Из Америки вернулась Галина - семья слушала её рассказы о заокеанской стране. И выходило, что Америка привлекательна своим порядком (внешним), чистотой улиц, простотой общения граждан и властей. Но чего-то неожиданного, чего Галина не знала об Америке, не случилось. Сказала, что уже в конце первой недели остро захотелось домой: чем дальше от Родины, тем она ближе. Нью-Йорк назвала каменным раем. В целом страна ей показалась удобной для жизни, деятельной и работоспособной... Популярное в Советском Союзе «Армянское радио» когда-то задавало вопрос: «Чем отличаются советские люди от американцев?» И отвечало: «Американцы работают, чтобы жить, а мы живём, чтобы работать!» Но Галине показалось, что кроме работы и погони за деньгами американцы вообще ничего не признают.

- Ты средний класс там видела? - пошутил я.

- Нет, не показали. А почему ты спросил?

- У нас теперь либералы тоже, как на Западе, стараются создать средний класс. Чтобы его представители были довольны, материально обеспечены, чтобы им всего хватало и не возникало желания за что-либо бороться, а уж тем более за что- либо отвечать. Вот минутку, сейчас...

Я снял с полки сборник публицистики Фолкнера, нашёл его выступление почти полувековой давности и стал читать вслух:

«Дело в том, что однажды, в один прекрасный день, мы вдруг потеряли, забыли, а может быть, по доброй воле избавились от чего-то, что делало реальными свободу, независимость и чувство личной ответственности... Либо мы утратили это чувство, либо умышленно постарались от него избавиться. Возможно, мы решили, что свобода не стоит того, чтобы нести такое тяжёлое бремя, как ответственность, а может быть, мы просто упустили из виду, что нельзя быть свободным, если ты не добиваешься, не оберегаешь и не защищаешь от посягательств право быть ответственным за свою свободу. Не исключено также, что у нас её просто- напросто украли: уж много лет атмосфера нашей общественной жизни - радио, газеты, памфлеты, трактаты, речи политических деятелей - прямо-таки пропитаны разглагольствованиями о «правах человека». Обратите внимание - не о долге, не об обязанностях, не об ответственности, но только о «правах», - разглагольствованиями столь назойливыми и столь громкими, что громкость начинает у нас ассоциироваться с истинностью и нам начинает и впрямь казаться, что у человека нет ничего, кроме «прав». Причём не права на свободу и независимость, а с ними и возможность трудиться в поте лица своего, чтобы обрести то, что нятпи предки именовали счастьем, но лишь права побыстрее обменять свободу и независимость на освобождение от какой бы то ни было ответственности, права не зарабатывать, а получать. А в результате мы возводим в ранг чего-то общепринятого, но и весьма достойного то, что наши суровые предки презирали и осуждали всей душой, милостыню Так или иначе, чувство ответственности нами теперь утрачено... Но если мы умышленно от него избавились или о нём запамятовали, то всё равно, ничего, кроме презрения, мы не заслуживаем, и вполне вероятно, что в будущем (возможно, в самом недалёком будущем) мы скажем об этом, как сказал кто-то про одно из деяний Наполеона: это хуже, чем преступление, это - ошибка».

Прочитав это, я попросил прощения у Фолкнера за столь длинную цитату из него и спросил:

- Разве это не про нынешних нас с вами? Разве не нам нынче долдонят о защите «прав человека»? И это не сбой в сознании, а попытка людей бессовестных, эгоистичных, людей-эксплуататоров закрепить это право за собой. Что же касается «среднего класса», то мне ближе понимание Достоевского: «Быть или гением, или никем, иного компромисса не принимаю». Средний класс - болото, таков мой категорический диагноз!

16 апреля. Вчера состоялась «сепаратная» конференция МЛФ. Не знаю, законна ли она, так как на ней не были представлены делегаты от Литфонда Москвы (3200 писателей) и большинства стран СНГ. По отрывочным сведениям, председателем МЛФ избран Станислав Куняев, его замом и генеральным директором - Переверзин.

Это удар по Кузнецову и по здравому смыслу. Остаётся надеяться, что Минюст не зарегистрирует новое образование и его руководство.

Сегодня - суд (последний и решительный?) в деле о незаконной продаже Ларионовым части здания «Дома Ростовых». Он явился продолжением ноябрьского суда. Его итог - оставить в силе решение Арбитражного суда, который постановил признать незаконной сделку Ларионова. Уф-ф, даже не верится, что наш суд может принять нормальное решение.

17 апреля. Посетил театр Моссовета. Смотрел спектакль по пьесе Виктора Мережко «Мужчины по выходным». Чушь несусветная, сделанная по лекалам психоанализа. Но в зале как-то откликались, посмеивались. А я чуть не стонал от ничтожности того, что показывали артисты.

Удивляет не театр, что ставит ахинею, а сам Виктор Иванович - автор сценариев хороших фильмов: «Полёты во сне и наяву», «Родня», «Одинокая женщина желает познакомиться». Но это было тогда, в советское время, и был умный, талантливый Мережко. Настали иные времена, и, судя по его спектаклю, от бывшего Виктора Ивановича ничего не осталось. Точнее, он превратился в пластилинового человечка и принимает формы, удобные для новых хозяев жизни. Какое-то шутовство, какая-то «жванеччина» на театральных подмостках, а не воспитание чувств.

20 апреля. В этот день 100 лет назад родился мой отец Иван Яковлевич, проживший неполных 54 года. Оба его старших брата - Пётр Яковлевич и Павел Яковлевич - прожили на четверть века дольше. Внешне они сильно отличались друг от друга. Глядя на них, никто бы не сказал, что это братья. А вот характеры схожие, главными чертами которых были уравновешенность и доброта. Но Иван Яковлевич и Павел Яковлевич завидовали старшему, Петру Яковлевичу, - он брал Берлин.

Утром отменил пробежку и направился в крылатскую церковь Рождества Богородицы, чтобы поставить свечку в память об отце. Пока шёл, думал о нём, привычно сожалея, что его нет, что о многом я его не расспросил, не особенно понимая, какие бы я теперь ему задал вопросы. Может быть, о его детстве, о матери Юлии Дмитриевне и отце Якове Петровиче? Ну да, о них. Деда Якова, железнодорожника, я не знал и не мог знать - он умер, когда моему отцу было семь лет. А бабушки Юльки не стало в войну, когда мне едва исполнилось три года. Она пережила мужа на 28 лет и ушла из жизни после бомбёжки Минска, раненная осколком бомбы... Нашу семью война не пощадила так же, как почти все белорусские семьи. Погибла бабушка Юлька, погибла тётя Люба, умер мой маленький брат Женя... В детстве мы играли в войну, в разведчиков, которые пробираются в Германию, чтобы поймать Гитлера. И каждый раз ловили. Но не хватало детской фантазии, какую бы ему придумать казнь, и, кажется, так ни разу и не казнили. Ещё у нас была игра, будто к немцам в плен попал сам Иосиф Виссарионович. И мы его освобождаем, а за это он обещает наградить нас шоколадными конфетами и американским томатным соком...

Перед входом в церковь вдруг подумал о том, что, неоднократно читая Библию, не встретил в ней ни одного смеющегося персонажа.

Верующие люди поголовно романтики и поэты, они способны общаться с самим Творцом. Неверующие, или атеисты, как правило, скептики. Я к Богу отношусь не только как к Богу, но и как к положительному литературному герою, только самому Первому из всех героев, созданному самим Богом.

Когда же покидал церковь, осенило: вот о чем я бы спросил своего отца - таким ли он хотел видеть своего сына? И сам себе ответил - да, таким!

21 апреля. Если бы немножко притормозить время!

Завтра мне исполняется 68 лет. Мечтаю, чтобы исполнилось 70, тогда я с гордостью буду говорить: «А мне уже восьмой десяток!»

Впрочем, семьдесят будет не только мне, но и моим ровесникам - поколению детей, что пережили войну и чудом остались в живых. А потом, когда выросли и выучились, взвалили на свои плечи труд благоустройства и укрепления страны. Во всём, что она имеет, есть немалая доля нашего участия и нашей души. И за всё за это - нищенская пенсия и смутные перспективы...

22 апреля. Мне - 68. В зеркале это видно, а вот по силам я прежний, двадцатипятилетний. В чём-то даже сильнее. В двадцать пять я весил 72 кг, а сейчас на 10 кг больше, то есть перешёл в тяжёлую весовую категорию. К тому же теперь я точно знаю, что у меня есть душа, в особенности когда разговариваю с внучкой, играю с ней или даже просто смотрю на неё.

Утром все четверо - Галина, Ольга, Саша и Мария - вошли ко мне и внесли мой портрет кисти молодого художника Андрея Комаровского. К дню рождения они его поместили в красивую раму, а сейчас, к восторгу Марии и моему, торжественно повесили на стену. Мария, хотя и видела его раньше, теперь как-то особенно пристально вгляделась и вдруг спросила:

- Деда, а почему ты плачешь?

11 июня. Вчера на восьмидесятом году жизни скончался Чингиз Торекулович Айтматов.

Я подготовил телеграммы с соболезнованиями Президенту Киргизстана Курманбеку Бакиеву и киргизским писателям.

В последний раз я с Чингизом Айтматовым виделся в Международной академии общественных наук при Президенте России осенью прошлого года. Мы оба участвовали в конференции по библиотечному делу. Поговорить не получилось, я после первой части вынужден был уехать. Но выступление Айтматова слышал. Он говорил трудно, часто сбивался, поправлял себя, возвращался к сказанному. Более всего запомнились его слова о необходимости беречь русский язык и поддерживать силы, которые понимают значение русского языка в деле укрепления творческих связей между народами на постсоветском пространстве.

Я думал, что мы с ним ещё повидаемся, но не случилось.

В начале мая мы в МСПС готовились к проведению конференции Международного Литературного фонда, которая должна была пройти и прошла 22 мая. В ней собирался принять участие и Чингиз Айтматов - как сопредседатель президиума МЛФ. И тут однажды утром, собираясь на работу, слышу по радио, что Чингиза Айтматова, который сейчас находится в Казани, одолел тяжёлый недуг - почечная болезнь и он срочно госпитализирован. Через несколько дней узнал, что из Татарстана его увезли в Германию, где пытались спасти, но, к несчастью, не удалось и Чингиз Торекулович скончался от почечной болезни и пневмонии...

Салтыкова передала мне просьбу С. Михалкова - полететь в Бишкек на похороны Чингиза Айтматова.

- Но есть Кузнецов, который, возможно, будет там более кстати, - сказал я.

- Нет, ему трудно, Сергей Владимирович просит вас.

Разговаривал с Кузнецовым - тот подтвердил просьбу Михалкова и тоже попросил лететь. При этом я уловил в словах Феликса Феодосьевича какую-то растерянность. Или неуверенность? Хотел спросить, но решил это сделать по возвращении из Киргизии.

Вскоре после нашего разговора меня пригласили в бухгалтерию, выдали билеты на самолёт и деньги на гостиницу. Лететь нужно завтра. Похороны - 14 июня.

Я собирался домой, когда из «Литгазеты» позвонил Леонид Колпаков и попросил срочно составить некролог. Составил, в последних строчках написал:

«...Человек сильной воли и мужества, умный собеседник, талантливый редактор, он отличался ещё необыкновенной отзывчивостью на появление в литературе новых молодых имён. Многие авторы благодарны ему за редкостные по глубине понимания статьи и предисловия к их произведениям.

До последних дней он поддерживал тесные связи с писателями России. Собирался осенью провести в Москве свой творческий вечер. Однако судьба распорядилась иначе...

Мы, вместе с миллионами читателей, глубоко скорбим о невосполнимой утрате».

Никого не обзванивая из-за отсутствия времени, я обозначил более сорока известных писательских имён, будучи убеждён, что никто из них не станет возражать против подписи под некрологом. И передал по факсу.

13 июня. Из Шереметьева отправился в Бишкек. Летели всю ночь. Приземлились в 5 часов утра. В аэропорту Манас неприятно поразил вид грузных, свинцово-серых военных самолётов, - оказывается, здесь американская военная база. Полтора или два десятка уродливых машин, словно рёбра фантастического животного, легли друг возле друга в хмурый ряд.

Спросил у писателей, как они терпят таких монстров. Ответили - никак не терпят, и не только писатели, но и подавляющее большинство граждан Киргизии. В том числе и руководство страны. Однако проблема в том, что аэропорт Манас принадлежит частным лицам, которым американцы отстёгивают приличную сумму, и часть её переходит государству. Как говорится, деньги не пахнут.

«Такие деньги пахнут смертью», - подумал я.

Приехали в гостиницу «Достук» («Дружба»), Одноместный номер, крайне изношенная, почти ветхая мебель, убогая обстановка, ни одного стула. Стоимость одноместного номера около 2400 наших рублей. Телевизор прямо на столе, изображение - хуже некуда. Но я включил и порадовался - как раз Чингиз Айтматов рассказывал о себе, о своей жизни на родине, о родителях. Причём, несмотря на тяжёлые обстоятельства - расстрел отца в 38-м, он сочувственно рассказывал

о том времени и своём народе.

Его отец Торекул Айтматов был видным государственным деятелем Киргизии, вторым секретарём ЦК компартии Киргизстана. Но в 37-м его арестовали, обвинили в национализме и вместе со 127-ю другими арестованными расстреляли в глухом месте, недалеко от Бишкека. Через двадцать с лишним лет место гибели разыскали и по записке, которую обнаружили на одном из расстрелянных, узнали, что это Торекул Айтматов.

Позже это место в горах Тянь-Шаня превратили в музейно-мемориальный комплекс «Ата-Беит», которому дали название «Кладбище отцов». Теперь здесь хоронят выдающихся деятелей Киргизстана.

При жизни, будучи тяжело больным, Чингиз Торекулович завещал похоронить его рядом с могилой отца и матери.

Можно только представить себе, каково было многодетной матери Чингиза, оставшейся без мужа, к тому же врага народа...

14 июня. В девятом часу утра за мной заехал председатель Союза писателей Киргизии Омор Султанов. Вместе отправились к филармонии, где установлен гроб с телом покойного. Когда приехали и вышли на площадь, были поражены количеством людей, которые пришли проводить в последний путь своего любимого писателя, чьи слово и сердце были отданы им, его соплеменникам, всем нам. И это в жару, когда уже ранним утром жара за тридцать.

Омора Султановича встретили коллеги, принесли огромный венок от Союза писателей; он стал меня знакомить с ними, а сам вдруг исчез, - сказали, что забыл какие-то документы и поехал за ними.

Я держался пожилого человека, с которым меня только что познакомил Омор, а впереди писатели со своим венком двинулись справа от толпы к далёкому входу на крыльцо филармонии. Чем ближе мы подходили, тем гуще становилась толпа и тем труднее было продвигаться вперёд. Вскоре нас разъединили, и я понял, что остался один в незнакомом городе, среди тысяч незнакомых людей. Кое-как удалось дойти до широченных ступеней огромного крыльца, но здесь я надолго застрял, а несколько десятков мужчин, образовав цепочку и держа друг друга под руку, стали проходить справа, ступая по бордюру. Рядом со мной оказалась молодая женщина с маленьким ребёнком на руках, её толкали, теснили, мальчик плакал. Я спросил, может быть, есть смысл ей вернуться, не идти наверх.

- Нет, - сказала она. - Я хочу, чтобы мой сын увидел нашего святого.

Я стал ей помогать, оберегая от теснивших её людей. Но вдруг моя правая нога соскочила с бордюра, и я рухнул с крыльца, ударившись левой рукой и левым ухом о бордюр. Поднялся, достал носовой платок, вытер кровь и снова пошёл на крыльцо. Женщина с ребёнком ушла далеко, но и я кое-как добрался до входа и, наконец, попал в фойе. Оттуда поднялся на второй этаж, стараясь отыскать глазами хотя бы одного писателя из тех, с которыми меня знакомил Омор Султанов. Нет, не видно.

Гроб с телом Чингиза Айтматова стоит справа от прохода, по которому идут люди. Слева от гроба на стульях сидят несколько десятков человек. Руководит движением невысокий, плотный мужчина с зелёной, с черной полосой посередине, лентой на рукаве. Я подошёл к нему, сказал, что я из Москвы, являюсь заместителем председателя Исполкома Международного сообщества писательских союзов Сергея Владимировича Михалкова и готов участвовать в скорбном акте прощания.

- Спасибо, но вы уже, как все мы, участвуете. Передайте Сергею Владимировичу нашу благодарность и наш поклон за память о нашем великом писателе. Мы получили от него телеграмму на имя президента и были благодарны. Мы решили, что приоритет прощания должен быть отдан родным писателя, так что ещё раз большое спасибо за ваш приезд. Всего доброго.

Я сфотографировал Чингиза Торекуловича, перед тем как ему отправиться в последний путь, - мне показалось, что его лицо было неестественно белым, и подумалось, что это не сам Айтматов, а его маска.

Вышел на площадь. Снова искал писателей, подходил к мужчинам в белых колпаках, спрашивал - нет, не писатели. Подошёл к фонтану. Снял платок с руки, обмыл кровь и направился к выходу по подземному переходу.

От жары и переживаний закружилась голова, и я сел на поребрик. Ко мне подошла пожилая женщина-киргизка, спросила, что со мной. Я сказал - худо. Встал. Она остановила машину и попросила водителя отвезти меня в гостиницу «До- стук». Водитель согласился, по дороге спросил, кто я и зачем здесь. Я сказал, что приехал на похороны писателя. Он подвёз меня к гостинице, я хотел заплатить, но он не взял.

- В такой день, - сказал он, - был бы харам (грех) взять от вас деньги.

Я поблагодарил его и поднялся в свой номер. Особенного вреда падением я себе не нанёс, но был крайне раздосадован этой неудачей. Принял холодный душ и лёг спать - я ночь не спал.

Часа в три меня разбудил стук в дверь - приехал Айдарбек, заместитель Омора. Сказал, что у него задание - пригласить меня вместе пообедать.

Внизу нас ждала машина, и мы отправились в кафе. Там же к нам присоединился Омор Султанов. Поминали Чингиза Торекуловича. Я им рассказал о своих последних встречах с Чингизом, о том, что мы собирались провести его творческий вечер в Москве.

Омор предположил, что этой осенью они вместе с Министерством культуры смогут организовать в Бишкеке Международный фестиваль искусств и посвятить его 80-летию со дня рождения Айтматова. И пригласил меня принять участие.

Потом он и Айдарбек препроводили меня в гостиницу. Вечером не было отбоя от звонков известных барышень, пока я не сказал одной из них: «СПИДа боюсь!» И звонить перестали.

Перед сном смотрел игру сборных России и Греции на первенстве Европы по футболу. Россия одержала победу - 1:0. И хотя мой телевизор показывал плохо, всё же заметно было старание наших ребят.

Долго не мог уснуть, всё думал. В Ленинграде-Петербурге я многих писателей проводил в последний путь. В том числе знаменитых - Фёдора Абрамова, Михаила Дудина, Радия Погодина. Но ни с кем из них у нас не прощались так всенародно, как с Чингизом Айтматовым. Кто-то скажет, что никто из перечисленных мной ленинградцев не был столь знаменит, как киргизский классик. Ну да, не был. Хотя каждый из них писал на таком же нерве, на такой же пронзительной ноте и с такой же сердечностью, как он. Народ платит художнику добром и глубокой любовью за то, что художник верен ему, говорит ему правду, открывает ему то, чего никто и никогда, кроме него, не откроет.

15 июня. Москва. Приземлились в Домодедове. В пути были чуть более четырех часов. Домой вернулся в пять вечера. Саши и Ольги ещё нет. Позвонил по сотовому - они на половине пути от Петербурга до Москвы. Счастливо, ребята!

1 июля. Минск. Иду пешком с Товарной станции на вечер, посвящённый 60-летию со дня рождения Анатолия Аврутина. Сначала по короткому переулку, где мы оба росли более полувека назад. Он с родителями жил в доме напротив и впитывал в себя жизнь, которая делала его поэтом. Перехожу мост над железной дорогой. Минуя локомотивное депо и железнодорожный клуб имени Ильича, в котором я когда-то занимался хореографией после Дворца пионеров, долго иду мимо пакгауза, где краткосрочно хранятся самые разнообразные товары - от поваренной соли до компьютеров и мотоциклов. Склацы пакгауза находятся на метровой высоте, чтобы можно было в них легко выгружать товары из вагонов - на той стороне - и погружать в машины - на этой. За пакгаузом по эстакаде поднимаюсь чуть наверх, прохожу по двум мостам и попадаю на Московскую улицу. Она выводит меня на проспект Незалежнасці, который ещё три года назад носил имя Франциска Скорины. Жаль, что изменили название. «Проспект Скорины» звучит так же своеобычно, как «Крещатик» в Киеве, «Невский» в Петербурге, «Тверская» в Москве. Я не знаю, кто в Минске (в Беларуси) входит в комиссию по топонимике, но с этим названием явно погорячились. Ибо в данном случае само название - «Незалежнасці» - бессмысленно: Республика Беларусь - Держава, Государство, а Государство, по определению, не может быть «залежным»! В этом «не» какая-то ущербность, какая-то недосказанность, как в словах «Нечерноземье», «невысокого роста», «недолюбливаю»... Было бы точнее - «Проспект Свободы».

Впрочем, центральную, пожалуй, самую красивую и, совершенно точно, самую значительную магистраль Минска многократно переименовывали, и, как показывало время, всякий раз неудачно. Сначала она была улицей Захарьевской, потом проспектом Сталина, потом проспектом Ленина, потом проспектом Франциска Скорины.

Пешком пришёл в Дом дружбы. Красивый, уютный зал, много людей. Почти у каждого в руках - свежий номер московской газеты «День литературы», в котором опубликована моя статья о творчестве Аврутина. Нарядный, в тёмном полосатом костюме и с полосатым галстуком, Анатолий Юрьевич Аврутин. Здесь же его жена Зоя Григорьевна, невестка - жена старшего сына Игоря - и младший сын Олег.

Выступали писатели, государственные и общественные деятели. Я тоже сказал несколько слов, прежде всего, о том, что мы с Толиком Аврутиным родились в Минске и росли в крошечном Автодоровском переулке, у Товарной станции, где вместе с нами и нашими родителями проживал трудовой железнодорожный люд. После чего вручил ему Почётную грамоту от Исполкома МСПС и «Золотую Есенинскую медаль», которой награждает его Московская областная писательская организация за талантливые стихи и верность русскому слову.

Пока слушали выступающих, пока выступал сам юбиляр, за последним рядом кресел накрывались столы. И постепенно наш вечер плавно перешёл в его неформальную часть, а здесь я, наконец, встретился с чудесной женщиной - стиль- редактором журнала «Новая Немига литературная» Галиной Ширкиной. Это она готовила мои рассказы и повести к публикации, и теперь я мог поблагодарить её. Готов был провожать её домой, но она, с улыбкой на устах, сказала, что прекрасно доберётся сама.

2 июля. В Минске меня окружают, в основном, писатели. И в Москве тоже. И в Ленинграде-Петербурге. Как много писателей! И, что примечательно, творят интересно. Даже молодые, двадцатилетние, а напишут рассказ или стихотворение - и что-то тебя обязательно заденет, тронет. Или мне попадаются только такие?

В Минске я всегда чувствую себя хорошо. Здесь меня знают, точнее, знают, что я делаю. В отличие от Петербурга и Москвы, здесь по-дружески радуются успеху, удачному рассказу, роману, точному устному слову. Чем это объяснить? Наверное, особой интеллектуальной атмосферой и культурой поведения. Поведения без хитрости. Впрочем, для этого есть причины - Беларусь слишком много потеряла, слишком много вынесла страданий, прежде всего в военное лихолетье, чтобы опускаться до мелких, мелочных хитростей и лукавства. Может быть, поэтому столь ухожена и приведена в порядок белорусская земля - к ней относятся так же честно, как друг к другу. Мои земляки понимают, что ходим мы по ней только годы, а лежать нам в ней - вечность.

Однако, похоже, местную жизнь я слегка идеализирую. Живи я здесь, вполне возможно, что ко всему светлому и радостному для меня прибавились бы иные оттенки. Да, может быть. Но уже хорошо то, что действительно хорошо в Беларуси. И хороши мои одноклассницы - Галя Чернышева, Лариса Кривова, Света Пушкина, Тамара Раевская, с которой я сидел за одной партой в седьмом классе и которая потом стала эстрадной певицей, Заслуженной артисткой БССР. И люб мне весь мой Автодоровский переулок с его старыми и новыми жителями. Но прежде всего, с мамой и младшей сестрой Валечкой.

14 июля. Петербург.Встретился с женой и внучкой, а также с дочкой Верой и её мужем Васей, который служит оператором на питерском телевидении, но что он там делает конкретно, я не знаю. Макушка лета, творческое затишье, народ - кто на даче, кто в отъезде. В писательской организации не покладая рук пашет один Анатолий Белинский: на нём большое, хлопотное дело - издательство «Дума». Прочитал его небольшую изящную книгу, в которую вошли повесть «Овальный портрет» и рассказ «Под гримом». Обе вещи - детективные, основанные на реальных фактах, но с глубиной понимания тщетности идеи жить за чужой счёт.

19 июля. На даче ходили с Машей в лес. Предлагал ей собирать чернику прямо в рот. Отказалась. Заявила, что любит собирать только грибы, а черника мелкая, и сколько её ни собирай, всё равно мало.

У вывороченной с корнем сосны остановилась и показала на яму:

- Здесь, наверно, волки живут?

- Нет, волки не селятся так близко от людей.

- Это твои волки не селятся, а мои даже в книжках живут. Я сколько раз их видела на картинках.

- Так это в книжках, они там неживые.

- Нет, дедушка, самые живые волки в книжках, я точно знаю.

8 августа. Сегодня в Пекине открываются ХХ1Х-е Олимпийские игры. Для России они будут омрачены военным конфликтом, который возник между Грузией и Южной Осетией и в котором задействованы Российские Вооружённые Силы. Президент Медведев назвал операцию против вторжения Грузии в Южную Осетию «Принуждением к миру». Саакашвили, которому легко досталась Аджария, на этот раз решил поиграть военными мускулами, забыв, что это мускулы воробья против Российского Орла. Да ещё двуглавого, с двумя клювами.

Но мир взбудоражен. Французы говорят: «Ищите женщину», а в данном случае можно сказать: «Ищите Штаты». И обязательно найдёте! Правда, их Белый Орёл, хоть и продолжает энергично держать в когтях миролюбивую оливковую ветвь и боевые стрелы, но распростёртые над миром крылышки уже слегка подустали.

Открытие Пекинской Олимпиады потрясло воображение. Наблюдая, как слаженно и красиво могут действовать люди сообща, порой задумаешься, как зачастую нелепо они себя ведут и поступают порознь.

13 августа. Россия и Южная Осетия победительно объявили о завершении операции по принуждению Грузии к миру. Грузинские военные формирования вытеснены за пределы «непризнанной республики». Обе стороны подсчитывают свои жертвы и гигантский материальный урон. Могу себе представить, каков был азарт наших военных войти в грузинскую столицу, до которой оставались считанные километры. Но не вошли и правильно сделали. Если бы вошли, думаю, мы получили бы нечто похожее на Афганистан.

21 августа. Москва. Приступил к работе. Сотрудники вполголоса интересуются, жив ли Сергей Владимирович, - слишком долго он отсутствует. Говорю - не знаю, но уверен, что с ним всё в порядке. Иначе об этом уже было бы известно. Салтыковой нет, в отпуске. Позвонил Сергею Владимировичу - молчание.

28 августа. Вернулся из отпуска Феликс Кузнецов. Не успели поздороваться, как он спросил:

- До вас доходили слухи, что якобы умер Михалков?

- Да, неоднократно, - сказал я. - Только...

- А вам не кажется, что слухи о его смерти не так уж недостоверны?

- Вздор, - сказал я. - Если бы такое случилось, уже знал бы весь мир.

- Ну да, конечно, я тоже так думаю.

17 сентября. Ко мне на работу приехал Николай Коняев, - он как председатель Петербургского отделения Литфонда был участником конференции Литфонда России. Рассказал о том, что было на конференции.

С Николаем Михайловичем приехали ко мне домой, поужинали и отправились на Ленинградский вокзал - он уезжает вПитер, а я встречаю из Питера дочку и внучку. Встретили их, немного поговорили, и Николай направился к своему поезду. А когда я с дочкой и внучкой заходил в метро, меня окликнул бородатый человек:

- Иван Иванович, здравствуйте! Не узнаёте?

Он вслед за нами прошёл контроль и представился моей дочке:

- Александр Потехин.

- Бывший вице-губернатор Санкт-Петербурга при Яковлеве, - добавил я, обрадовавшись встрече. Перекинулись несколькими фразами, хотелось продолжить разговор, но закапризничала уставшая в дороге Мария, и мы расстались.

Александр Владиславович Потехин - один из немногих в правительстве города, к кому я испытывал и продолжаю испытывать дружескую симпатию. По его инициативе в Санкт-Петербурге был создан Издательский совет, в состав которого вошли руководители библиотек и книжных магазинов, а также крупнейшие издатели и писатели города. Располагая немалыми средствами, выделенными правительством Питера, Издательский совет помог выпустить сотни книг по истории нашего города, пособий для вузов, а также многие художественные альбомы и литературные произведения.

Мария заметно подросла, разговаривает, как молодой профессор-краевед: много слов и сразу обо всём.

- Деда, знаешь, что? Я заметила, что река Нева всё время течёт только в одну сторону.

- Ну да, все реки так. Реки обратно не текут.

- Почему?

- Потому что вода всегда течёт туда, где ниже. Наверх вода не потечёт.

- А как же тогда она течёт к нам на пятый этаж?

- При помощи специальных приспособлений.

Мария, со вздохом:

- Значит, её заставляют? А я не люблю, когда меня заставляют.

- Я тоже, - кивнул я.

19 сентября. Из Петербурга на новой машине «Субару» приехали Галина и Саша. Дорогу легко преодолели, довольны.

Гулял с Марией по Крылатским холмам. Кормили хлебом уток. Поднялись на самый высокий холм - зимой, когда на нём проводят свои тренировки горнолыжники, здесь действует канатный подъёмник.

Спускались. Мария шла сзаци. Я оглянулся - топает по грязному дну полувы- сохшей лужи.

- Машенька, что ж ты по грязи ходишь? Включай, пожалуйста, иногда голову.

- Сам включай, а я прыгаю, как зайчик. И не мешай!

На середине холма подняла руки и потянулась ко мне.

- Дедушка, возьми, я устала.

22 сентября. Между тем в глубинах МСПС зреют нешуточные события:

- Минюст требует повторить конференцию, которую мы провели в мае этого года, - для уточнения протокола;

- Сергей Михалков не продлил Бояринову доверенность на ведение финансовых дел - лишил его права подписи на документах. А это первый шаг к его увольнению. Бояринов в бессильном гневе и заявил Салтыковой, что это удар не столько по нему, сколько по Московской писательской организации.

На 9 октября назначены два мероприятия: проведение конференции МЛФ и заседание Исполкома МСПС, который должен принять решение о проведении VII съезда МСПС. По Уставу, мы должны его провести в феврале 2009 года. До съезда нужно определиться с функционерами, которые, наряду с Михалковым, поведут корабль МСПС дальше. Салтыкова мне уже неоднократно говорила о том, что Михалков видит своим преемником Юрия Полякова. И Поляков вроде бы согласен, но вопрос в том, как воспримут Юрия Михайловича другие. Например, Ганичев, про которого Поляков по НТВ на всю страну заявил, что он не видит в нём писателя.

24 сентября. Салтыкова сказала, что Сергею Владимировичу позвонил Валерий Ганичев и предупредил, что если его преемником будет назначен Поляков, Союз писателей России выйдет из состава МСПС.

- Ганичев блефует, - сказал я. - Принять решение о выходе может только съезд Союза писателей. Но откуда ему известно о будущей кандидатуре?

- Не знаю, возможно, сообщил Кузнецов.

- А что сам Поляков? Ведь он занят лучшей в стране газетой и захочет ли взвалить на себя ещё такую ношу, как МСПС?

- С ним были предварительные разговоры, он думает.

- Мне будет жаль, если такой сложный вопрос, как смена руководителя МСПС, будет решаться под ковром.

- Пока ничего конкретно не решается, - сказала Салтыкова. - Просто идёт поиск подходящей кандидатуры.

Ясно, что даже она, одна из наиболее приближенных к Михалкову, не знает, что происходит и к чему нужно готовиться. Либо ей не доверяют, либо сам Михалков ещё не определился - быть ему руководителем или нет. На мой взгляд, пора не быть, чтобы не множить ошибки.

25 сентября. Николай Коняев, будучи главным редактором петербургской «Авроры», попросил у МСПС - соучредителя журнала - доверенность для проведения собраний и других необходимых дел.

Салтыкова на дыбы:

- Нет, мы обожглись на Ларионове, поэтому никаких доверенностей давать не будем.

- Тогда нужно написать отказ от соучредительства, - сказал я.

- Нет, зачем? Это известный журнал, и для нас престижно быть его соучредителем.

- Тогда нужно дать доверенность. Ни Михалков, ни я к ним на собрания ездить не сможем, а журнал требует к себе постоянного внимания.

- Я посоветуюсь с Задорожным.

Советовалась, пригласили меня, стали долго объяснять, что целиком доверенность давать нельзя, а можно только половину, только для участия в собраниях. То есть как в сказке про Чебурашку: «Мы не можем вам дать целую машину, а только половину. - Но половина же не поедет? - Хорошо, дадим целую, но она провезёт кирпичи только половину пути...»

- Любое дело, дорогие друзья, - сказал я, - можно довести до абсурда, что вы сейчас и делаете. Я в этом не участвую, занимайтесь сами.

И ушёл.

Через полчаса ко мне пришла Салтыкова, спросила:

- Вы ещё сердитесь на меня?

- Нет, но доверенность нужно дать.

- Хорошо, я посоветуюсь с юристом.

В сознании нет-нет да и возникнет нечто схожее с легкомысленным сюжетом пьесы под условным названием «Хочу жениться!». Герой пьесы, раздосадованный рядом неудач, ругает свою Судьбу, грозит расправой, если только встретится с ней, и Судьба является к нему домой...

Я загорелся написать пьесу и решил посмотреть, что сегодня предлагают драматурги и от чего не отказываются театры. Выбрал театр Сатиры и пошёл на спектакль Юрия Полякова «Женщины без границ». Провёл там два с половиной часа и переназвал для себя эту постановку в «Женщины без пограничников». Изящная словесная погремушка. Больше всего мне пришлись по душе зрители - радуются всякой двусмысленности, аплодируют. Особенно восторженно воспринимали преобразованное в гондоньеры слово гондольеры...

Вечером дочка и зять отыскали в Интернете три дачных дома, спросили, какой я выбираю. Мне вся тройка понравилась. Ребята ищут подходящий участок. Минское, или западное, направление нам не по карману. Склонны обратить свои взоры на «милый север», где Волга, Дубна и город Талдом. Туда от нашего дома почти 130 км. Но там дача Сашиного сотрудника Димы, и он в восторге от тех мест. И место называется «Смирновские дачи» - когда-то оно принадлежало знаменитому водочнику Смирнову.

Решили строиться.

26 сентября. Пятница. Творческий день. Сделал набросок нового рассказа, который назвал «Жизнь покажет». В основе его сюжета моя давняя поездка в Казахстан, в Павлодар по письму девочки, как потом выяснилось, анонимному. Девочка писала о безобразиях в их школе и просила редакцию опубликовать её письмо, чтобы «образумить» некоторых учителей. Журнал «Костёр», куда она написала, попросил меня поехать и разобраться. И всё оказалось совсем не так. Просто она решила отомстить учителю, который не обращал внимания на её к нему чувства. Девочку - автора анонимного письма - я нашёл, разговаривал с ней, с её родителями и учительницей. Все удивлены её поступком, а девочка стоит на своём: она борется за справедливость и считает, что в этой борьбе все средства хороши...

Не выходят из головы различные соображения по поводу дел в МСПС. Положение крайне неустойчивое: суды, проблемы Международного Литфонда, обвалившиеся на МСПС, кадровые вопросы, явное давление на Кузнецова за какие-то его неизвестные мне прегрешения. Непонятна позиция Сергея Владимировича. В МСПС он не появляется, ширятся абсурдные слухи о его кончине, у меня они вызывают горькую усмешку. Неопределённость поведения руководителя часто приводит к разброду и шатаниям в коллективе. Несколько раз звонили ему домой - нет ответа. Игорь Блудилин-Аверьян посоветовал связаться с его сыном Никитой, но я отверг это предложение - я с ним не знаком. Удивляет Салтыкова, которая делает вид, что общается с Михалковым, но при этом ничего не может о нём сказать. Может быть, ей отказано от дома? Возмущена поведением Переверзина, который добавляет МСПС хлопот литфондовскими проблемами.

29 сентября. Вместе с Л. Салтыковой сочиняли в её кабинете поздравительную телеграмму Владиславу Крапивину - к 70-летию со дня рождения.

Медленно открылась дверь и вначале заглянул, а затем вошёл нарядно одетый - в костюме цвета какао с молоком, при галстуке - Переверзин. Мы оба вскинули головы - столь неожиданным оказалось его появление.

Не присаживаясь, поинтересовался, готовы ли мы его выслушать. Салтыкова начала иронизировать, острить: мол, как же не послушать такого известного деятеля, который соблаговолил явиться собственной персоной. Напомнила о давних обидах, о том, что он не позвал её на конференцию Литфонда России.

- Подождите, Людмила Дмитриевна, - сказал я. - Он же не просто так пришёл, не с пустыми руками.

-Да, я к вам с важной новостью от Сергея Владимировича. - И обратился ко мне: - Иван Иванович, ты Сергея Владимировича уважаешь?

- Странный вопрос, - раздражаясь, сказан я. - Как будто мы у пивного ларька. Я Михалкова знаю всю свою жизнь, и речь может идти не об уважении, а о чём-то другом.

- Да, о другом. А вы, Людмила Дмитриевна, Сергея Владимировича уважаете? - в упор спросил он Салтыкову и протянул ей лист бумаги.

Она стала читать, на лице её возникло недоумённое выражение.

- Что это? - растерянно спросила она. - Что вы мне дали?

- То, что мне поручил Сергей Владимирович.

Оказывается, Переверзин принёс приказ Михалкова об освобождении Феликса Кузнецова от обязанностей первого секретаря Исполкома МСПС. И не успели мы с Людмилой Дмитриевной вникнуть в эту фантастическую для нас новость, он протянул мне вторую бумагу - приказ Михалкова о назначении исполняющим обязанности первого секретаря его, Переверзина.

Немая сцена. Кажется, у меня в бороде стали плавиться корни волос.

- Если вы всё правильно поняли, попрошу собрать секретарей и сотрудников, чтобы я мог зачитать им приказы.

Я предложил Салтыковой связаться с Михалковым - не авантюра ли это искушённого в таких делах Переверзина. Но тут вошёл Задорожный и сказал, что секретари и сотрудники уже собираются в конференц-зале. Мы тоже направились туда. По пути я заглянул в канцелярию, спросил у Нины Константиновны, на месте ли Кузнецов. Она лишь развела руками.

- Как только появится, попросите его зайти в конференц-зал.

А в конференц-зале Переверзин присел к столу, за которым обычно сидит президиум, и, с присущим ему косноязычием, зачитал оба приказа. И тут же стал объяснять, какие задачи стоят перед МСПС, как нужно работать, чтобы избавиться от всяческих расколов-разделов между писательскими организациями, и как нужно действовать, чтобы сплотить вокруг МСПС все писательские Союзы стран СНГ. По его словам, до сих пор МСПС ничем положительным не занималось, так как не могло правильно организовать свою работу.

Говорил он долго, казалось, его монологу не будет конца. А когда заявил, что идёт сюда, чтобы всех примирить и объединить, а также чтобы наконец Государством был принят Закон о творческих Союзах, я не выдержал:

- В словах столь скороспело назначенного на должность первого секретаря Переверзина много неверных представлений и утверждений. Как будто он сам не является одним из тех, по чьей вине возник среди писателей раскол. Вся эта возня вокруг продажи Дома творчества Малеевка и детского сада, вокруг Переделкино и его дач, вокруг приобретённых им самим квартир и многого другого... Он и есть главный раскольник писательских рядов. И на его месте я бы сам ушёл, не усугубляя и без того сложную жизнь писателей. - И прямо ему: - За два с половиной года, что я работаю в Исполкоме, я убедился в творческой и организаторской состоятельности МСПС. И огульно охаивать нашу работу не позволял себе никто. Нам нужно много думать над тем, что произошло с вашим назначением, но убеждён, что Сергей Владимирович допустил ошибку, назначив вас на должность, занимать которую вы не имеете морального права.

Переверзин опустил голову и, заикаясь, что ещё более усугубляло его косноязычие, стал говорить, что ничего дурного он сказать не хотел, просто выразил то, что было сказано два дня назад Михалковым.

Все были шокированы такой новостью. Никто из сотрудников не произнёс ни слова. Обычно активная, даже бурная Салтыкова сидела притихшая и подавленная. Изредка поднимала глаза на Переверзина, и в них можно было прочитать не только растерянность, но и немой вопрос: «Что же теперь будет со мной? Я же всегда знала тебе цену и всегда была против тебя, а ты вон куда махнул!»

После завершения нашего импровизированного собрания я пошёл к себе. Меня догнал Переверзин и попросил уделить ему несколько минут для разговора.

- Идёмте, - сказал я и привёл его на второй этаж.

Он сел, вспомнил, что нас с ним объединяет «длительная совместная работа» и что ещё больше нам предстоит сделать. Дальше он, перемежая речь матерком, стал говорить, сколь уважительно относится к нему Михалков и что именно поэтому назначает его на должность первого секретаря.

- Вообще-то, - сказал он, - тебя позвали сюда работать, предполагая, что именно ты не только возглавишь аппарат, но и станешь первым секретарём. Но события резко изменились, здесь понадобился мой опыт, моё участие в хозяйственных делах, и я принял решение пойти на эту должность.

- Знаете, - сказал я, - можете со мной разговаривать проще, без мата. К тому же мат никак не подходит к вашей речи.

- Почему это?

- Потому что при вашей косноязычности у вас наиболее отчётливо звучат именно матерные слова, лучше бы наоборот.

- Да, я знаю, но...

- Простите, я продолжу. У нас с вами действительно были неплохие отношения, пока вы...

- Ладно, забудем прошлое. Начнём строить наши отношения, как говорится, с чистого листа.

- Нет, с «чистого листа» не получится. На нём стоит гигантская клякса, и если бы я тогда...

- Ладно, давай подумаем, как нам строить дальнейшую работу.

- Здесь не о чём думать, мне Феликс Кузнецов сказал, что вы меня назвали своим злейшим врагом. На каком основании?

- Не помню, чтобы я это говорил. Кузнецов врёт.

Не знаю, сколько бы ещё в таком духе продолжалась наша беседа, но её прервал звонок Кузнецова. Я спросил, почему его нет на работе.

- Я приехал, но меня не пустили. Переверзин поставил свою охрану, и мне перекрыли путь.

Я положил трубку и спросил Переверзина, почему он не пустил Кузнецова на работу.

- Неправда, он врёт. Я сам бежал за его машиной, пытаясь остановить, но он уехал. Ладно, хрен с ним, с Кузнецовым. Я знаю, что у тебя хорошие отношения с Чергинцом. Давай созвонимся с ним и поедем в Минск. Я там ни разу не был, давно хочу.

Всё, пора ставить точку в разговоре, и мы её поставили.

Есть одно неоспоримое приобретение России - все часы граждан и учреждений показывают точное время. Время - единственное, что никому не подчиняется и что верно служит абсолютно всем. И хорошо, что оно не везде московское.

30 сентября. Утром меня пригласил для разговора Переверзин - он уже занимает кабинет, в котором ещё на прошлой неделе работал Кузнецов. Начал с удивления, постепенно переходящего в гнев:

- Я сейчас посмотрел ведомости на зарплату сотрудников МСПС и ужаснулся, трах-та-ра-рах!

- Не материтесь, я понимаю вас без мата.

- Извини, не буду. Я не представляю, как ты можешь ездить на работу целый месяц за двенадцать тысяч рублей. Это позор!

- Ничего, я не особенно нуждаюсь. У меня дочка и зять неплохо зарабатывают.

- При чём тут дочка и зять?! Вот что: у МСПС деньги есть. Я обещаю тебе уже за октябрь зарплату в два раза выше, чем сейчас.

- Только мне? - спросил я.

- Нет, всем сотрудникам. Это безобразие - платить такую мелочь.

- Ну, если есть из чего повысить зарплату сотрудникам - это можно только приветствовать. А куда же смотрели прежние руководители, что платили «такую мелочь»?

- Не знаю. Повторяю: деньги есть! А ты знаешь, сколько получал Кузнецов? Сто тысяч! Пятьдесят здесь и столько же в Международном Литфонде. И водиле платит 30 тысяч за то, что возит его. Он получал больше Михалкова!

- Бухгалтер мне говорила, что у Михалкова по ведомости шестнадцать тысяч.

- Не будь наивным, ведомость - для налоговой, остальные - в конверте. Кроме того, как это можно в современных условиях обходиться без компьютера? Обещаю каждому сотруднику поставить на стол компьютер. В первую очередь тебе. Кроме того, решим несколько оргвопросов. Прежде всего уволим совместителей. Все они, как я вижу, состоят на службе в Московской городской писательской организации и там получают зарплату. Уволим. Да и само здание МПО не сразу, но приблизительно в течение двух лет присоединим к МСПС. И МСПС переименуем. Вместо него будет РСПС - Российское сообщество писательских союзов.

- Куда же мы денем Союзы писателей стран СНГ?

- При нас будет иностранный или зарубежный отдел, поместим их туда.

- Согласятся ли?

- А куда им деваться? Это их дело, где им быть, а у нас будет всё по-новому.

- Не приведёт ли такого рода объединение к ещё большему размежеванию? И уже окончательному?

- Нет, мы всё наладим. Только нужно как следует провести Исполком, чтобы меня утвердили. А послезавтра давай проведём секретариат, я прошу тебя обозначить повестку дня.

1 октября. Позвонил Ф. Кузнецов, сказал, что беседовал с писателями: все возмущены приходом Переверзина в МСПС. Предупреждает его, что если он, Кузнецов, не будет приглашён на заседание Исполкома, он подаст на МСПС в суд.

Я сказал об этом Переверзину, тот вскинул лицо к потолку:

- Это не я решаю, это решают те, кто выше. Проведём заседание секретариата, а затем я с Анатолием Кучереной пойду к помощнику Президента Суркову. Нужно посоветоваться, поговорить.

- При чём здесь Кучерена?

- Как при чём! Он член Исполкома, к тому же, семейный адвокат Михалковых.

- Но здесь же не семейные дела?

- Не знаю в деталях, но Кучерена поможет нам объединиться и определить нашу дальнейшую хозяйственную деятельность.

- Вы сказали о том, что собираетесь встретиться с Сурковым, разве это так просто?

- Кучерене просто. Он - Кучерена!

- Ладно, потом расскажете, о чём у вас был разговор, - сказал я, понимая, что имею дело с человеком, которого несёт и которому теперь море по колено.

2 октября. В повестку дня я включил четыре вопроса:

- о приказах С. Михалкова;

- о подготовке к VII съезду МСПС;

- о плане работы МСПС на IV квартал;

- разное.

По первым двум вопросам выступил Переверзин. Туманно обрисовал те начинания, которые нам предстоят, пообещал компьютеры, средства на командировки и особый упор сделал на том, что в ближайшее время все писательские организации объединятся.

Председатель Союза российских писателей Светлана Василенко заметила:

- Да, может быть, на какое-то время объединимся, но ведь потом снова распадёмся.

Переверзин не удостоил её ответом.

Салтыкова побывала у Михалкова и вернулась вдохновлённая:

- Да, нужно поддержать Переверзина. Хорошо, что он убрал Кузнецова. Нужно проводить Исполком, при этом сделать всё необходимое, чтобы процесс объединения пошёл.

5 октября. Вечером долго не могли уложить Марию в постель. Но когда всё- таки уложили, она потребовала, чтобы сказку на ночь ей рассказал дед.

- Про кого ты хочешь послушать сказку?

- Про ёжика, барана, козла и овцу, - сказал она.

- Тогда слушай...

- Нет, я отдумала, расскажи мне про козла и муху.

- Хорошо, начинаю. На берегу реки стоял дом. В нём жил хозяин. У него был козёл... скажи, как звали козла?

- Вася.

- Хорошо, козёл Вася. Однажды козёл Вася выкупался в реке, пощипал травки и прилёг на бережок отдохнуть. Ему на рог уселась муха и стала чистить лапы. Чистит и жужжит крылышками, спать Васе не даёт.

- Муха, не жужжи, - попросил Вася.

- Жужжала и жужжать буду, - отвечает. - И вообще, ты осторожнее со мной, потому что я не простая муха, а волшебная.

- Добрая волшебница? - спросил Вася.

- Нет, злая. Мне нравится только то, что приносит выгоду.

- Тогда ты мне не нравишься, - сказал козёл. - Прочь от меня!

И он ударил копытом по своему рогу - рог обломился и упал в траву, а муха перелетела на другой рог.

- Ну? Убедился, что я волшебница?

- Бедный мой рог, - вздохнул Вася, поднял обломок и приставил к тому месту, где он обломился. И рог тут же прирос.

- Это я его приживила, - сказала муха.

- Зачем ты издеваешься надо мной, что я тебе плохого сделал? - спросил Вася.

- Все вы, козлы, одинаковые, все вы нас, мух, не любите. Вот наточу о тебя свои лапы и отпущу тебя.

Подождал козёл Вася, когда муха улетит, и отправился по тропинке от реки. Уже почти к дому подошёл, как вдруг услышал жужжание - та же муха его догоняет. И говорит:

- Я знаю, что у твоего хозяина есть мёд, хочу мёду. Если не дадите, я вас обоих со свету сживу.

Пришёл Вася домой, за ним муха влетела и на стену уселась. Вася рассказал хозяину, что происходит, а хозяин и говорит:

- Что ж, коли так, сейчас мы твою муху угостим.

Пошёл в кладовку и принёс мёду...

- И мухобойку, - подсказала Мария.

- Да, и мухобойку, - обрадовался я, что наша затянувшаяся сказка может быстро подойти к концу. - Поставил он мёд на стол, и только муха подлетела к банке, он - бац её мухобойкой! Тут и сказке конец. А кто придумал - молодец! Особенно тот, кто подсказал такой конец.

Лежит Мария, глаза открыты. Наверное, скажет сейчас, что ей жалко муху. И вдруг тихо, еле слышно:

- Деда, я хочу собаку.

- Прямо сейчас?

- Нет, сейчас её нет. Я хочу, чтобы у нас была собака, такой маленький щенок.

- Желание хорошее, но, полагаю, нужно завести её позже, когда ты ещё немного подрастёшь.

- Нет, я сейчас хочу. Или сестричку.

- Хорошо, я поговорю с папой и мамой, - пообещал я, хотя для себя сразу решил - никакой собаки. При такой занятости, как у них, основные заботы о собаке лягут на меня. - Спи, малышка, и пускай тебе приснится сон, где ты дружишь с собакой.

Когда она уснула, мы поговорили о собаке и понадеялись, что она забудет о своей просьбе.

6 октября. Вместе с золотой осенью наступило бабье лето. Отличная, солнечная погода, тепло, под 20 градусов. Радоваться бы, но нет повода.

Во-первых, напомнило о себе нездоровье. Пошёл к врачам, а они, родимые, обнаружили во мне изъян. И это у меня?! У того, кто на 69-м году бегает стометровку за 13,8? Кто каждое утро делает пробежку, разминку, занимается на перекладине и растягивает 5-метровый резиновый бинт, сложив его вдвойне и зацепив его хоть за стойку перекладины, хоть за тонкое дерево? Шутите, господа эскулапы, не на того напали!

Ко мне пришла Салтыкова, похвалила Переверзина за то, что на секретариате он поднял тему объединения, и стала уговаривать меня выступить на Исполкоме против тех, кто будет поддерживать Кузнецова. Я сказал, что меня меньше всего волнует Кузнецов, а больше - Переверзин. Его революционные заявления о всеобщем объединении - это попытка втюхать в головы наивных людей свой популистский план переустройства нашей организации. И вздохнул:

- Скорее бы Исполком!

9 октября. До заседания Исполкома сходил на почту и отправил заказным письмом полноценную доверенность главному редактору «Авроры» Николаю Коняеву - на представление интересов МСПС как одного из соучредителей журнала.

На Исполком съехалось достаточное количество его членов - 34 (из 42), в том числе несколько человек - по доверенности. Пришёл Михалков. В президиуме - Кучерена, Ганичев, Переверзин, Бояринов, Михалков и я.

Сергей Владимирович прочитал обращение к собравшимся, в котором попросил поддержать его решение о назначении на должность исполняющего обязанности первого секретаря Переверзина. Поднялись несколько рук. Тогда Переверзин попросил проголосовать тех, кто против. И снова - несколько рук. И кто воздержался - тоже несколько рук.

- Решение принято! - объявил он, хотя фактически голосование сорвано. Я тоже не голосовал.

Встал Феликс Кузнецов. Не успел охарактеризовать положение в организации, при котором его уволили с работы, как поднялся Кучерена и перебил его:

- Этот вопрос обсуждению не подлежит. Председатель МСПС Михалков прочитал своё обращение, такова его воля. И никто не может перечить ему.

Кузнецов попытался возразить, просил дослушать его, но голос Кучерены стал истеричным, переходящим на крик.

Тогда встал Юрий Поляков:

- Я думаю, вы согласитесь, если я скажу, что наш Исполком проходит в безобразной обстановке. Мы выслушали обращение председателя Исполкома, но я убеждён, что Переверзин никак не годится на должность и роль объединителя.

Кучерена напустился на Полякова, не особенно выбирая выражения:

- Вам никто слова не давал! Кто вы такой? Что вы сделали с «Литературной газетой»? Сейчас это самое скандальное издание, его не то что читать - в руки взять противно.

И всё это напористо, громко, что называется, затыкая рот. Я ожидал соответствующей реакции Полякова, но он недолго постоял и направился к выходу. Вслед за ним ушли Бронтой Бедюров, Максим Замшев, Дмитрий Каралис, кто-то ещё.

Мне не терпелось грохнуть по столу кулаком и, указав на Кучерену, спросить, кто это? И кто ему дал право столь распоясанно вести себя здесь, у писателей? Но увидев, в каком состоянии Сергей Владимирович - голова склонена к плечу, рот раскрыт, тяжело дышит, я побоялся, чтобы его не хватил удар, и промолчал.

Вернулись в зал Бедюров и Замшев. И сразу перешли ко второму вопросу. Довольно быстро приняли решение о проведении очередного съезда в феврале 2009 года и утвердили списочный состав оргкомитета.

Исполком завершил свою работу, так и не начавшись. Я поднялся к себе в кабинет и написал заявление на имя С.В. Михалкова:

«Не могу согласиться с назначением на должность первого секретаря Исполкома МСПС И. Переверзина. Считаю для себя невозможным работать с рвущимся к бесконтрольной власти человеком».

Пришёл в кабинет первого секретаря (до недавнего времени - Кузнецова). Там уже сидели Ганичев и Куняев. Они сказали, что Сергея Владимировича увезли домой в тяжёлом состоянии. Я сложил своё заявление вчетверо и опустил в карман. Ганичев вдруг заявил, что он благодарен Санкт-Петербургской писательской организации за то, что, когда я возглавлял её, мы трижды избирали его на съезды писателей. На вопрос Куняева, почему он избирался от Питера, а не от Москвы, я сказал, что, вероятно, у Ганичева, при избрании его в Москве, появились бы проблемы.

Ганичев кивнул, никак не комментируя мои слова.

В кабинете Михалкова был приготовлен роскошный стол - вина, закуски, что- то к чаю. Хозяйкой была Салтыкова, она бурно ругала Петербург и Каралиса, который покинул зал вместе с Поляковым.

Пришли Куняев, JI. Мережко, кто-то ещё. Кто-то из белорусских писателей принёс водку «Бульбаш». Стали наливать. Я уехал домой.

Из дома позвонил в Минск Н. Чергинцу, рассказал об Исполкоме. Николай Иванович выразил удивление назначением Переверзина. Сказал, что послезавтра он вылетает в Москву, оттуда - в Женеву, на заседание Совета Европы. В Москве он мне позвонит, может быть, увидимся.

10 октября. Мой творческий день. Ходил в поликлинику, сдал кровь на химический анализ, сделал ЭКГ и прошёл флюорографию. На душе нехорошо.

12 октября. Написал рецензию на дилогию белорусской писательницы Натальи Голубевой «Радимичи. Земля непокорённая», думаю передать её в «Лад». Хорошую книгу создала минчанка о наших далёких предках-славянах.

Долго сидел над письмом Михалкову, а когда написал, подумал, что оно лишнее, что моё понимание создавшегося положения ничего не поправит. Потому что не Сергей Владимирович додумался до замены видного русского учёного, писателя Кузнецова на версификатора Переверзина. А если такое случилось, значит, была более веская причина сделать это. И судя по тому как скоро Переверзин поднял вопрос о зарплатах, не последнюю роль сыграли деньги.

Я порвал письмо, хотя тут же пожалел, что не сохранил для дневника. Но и восстанавливать его не возникло желания.

15 октября. Из Женевы позвонил Н. Чергинец - он вылетает в Москву. Договорились встретиться в гостинице «Полесье», что при Посольстве Беларуси на Маросейке.

Я приехал, но оба мы не учли «пробковые» традиции Москвы - пришлось ждать в холле. С удовольствием смотрел телевизор: сборная России одолевала финнов в отборочном матче к чемпионату Европы. И одолела - 3:0.

Прибыл Чергинец, поднялись к нему в номер. Он попросил доставить в номер ужин, но я, к сожалению, не мог составить ему компанию - завтра иду на обследование. Не успели раздеться, как к нему пришёл бывший Министр обороны России Павел Сергеевич Грачёв. Познакомились. Я не стал спрашивать, какую должность он занимает теперь, но по нескольким фразам Чергинца понял, что он то ли сотрудник «Рособоронэкспорта», то ли председатель какой-то комиссии Генерального штаба. Судя по всему, он не собирался оставаться с нами, но присел за стол, и они с Чергинцом стали говорить о каких-то своих делах. Ясно, что их связывает давняя дружба, ещё с Афганистана. Но они могли поговорить и без меня, и я, взглянув на часы, спросил:

- Как жизнь, Павел Сергеевич?

- По-разному, а что вас конкретно интересует?

- Судьба военного человека, который занимал вторую после Верховного Главнокомандующего должность страны. А еще - как он относится к событиям 91 года и подавлению «Белого дома»?

- Очень просто: если бы вернуть то время, я бы танки направил не на «Белый дом», а на Кремль.

Неожиданный ответ, после которого я уже вопросов не задавал.

Они ещё немного поговорили, и Павел Сергеевич ушёл.

- У многих с той поры открылись глаза, - сказал Чергинец. - Вот и у Паши тоже. И не только у него. Однако давайте о делах.

В беседе мы решили, что пора конкретно заняться объединением писателей и создать Союз или Ассоциацию в рамках Союзного Государства Беларуси и России. Чергинец сказал, что на встрече с Грызловым они коснулись этой темы и руководитель Российской Думы не только поддержал нашу инициативу, но пообещал найти средства для проведения учредительного съезда. Структура может оказаться вполне жизнеспособной, особенно если Союзное Государство будет материально поддерживать новое творческое образование. Сейчас власти России допускают вопиющую ошибку, не уделяя достаточного внимания решению вопросов культуры.

Итак, создаём Ассоциацию, но первый вопрос - для чего? Не получится ли так, что к обилию писательских объединений, которое мы сейчас имеем, добавится ещё одно и тем закончится наше начинание? Второй - кто будет входить в Ассоциацию? Если все писатели России и Беларуси, то какой смысл её создавать? Если только знаменитые, видные литераторы, тогда как быть с молодыми? Третий и, возможно, главный вопрос - чем конкретно будет заниматься Ассоциация? Будет ли у неё своё руководство, своё место для организационной и творческой работы, свои печатные органы, издательства, книготорговые точки и многое другое, без чего немыслима работа писателя?

Вопросов много, их надо обсуждать. Решили вернуться к этой теме чуть погодя. А до этого поставить в известность Ганичева и узнать его мнение. Предположили, что вслед за нами могут объединиться композиторы и художники России и Беларуси, и тогда мы сможем оказывать более существенное влияние на культурную политику наших государств.

24 октября. Бишкек. Прилетел в столицу Киргизии на Международный форум памяти Чингиза Айтматова.

А в моей памяти - день похорон. Знойное небо над Бишкеком, огромная площадь перед зданием филармонии и десятки тысяч людей на подходе к ней и на её ступенях. Мужчины и женщины, юные и пожилые, матери с младенцами на руках - все ждут своей очереди туда, где перед уходом в вечность на миг приостановился великий киргиз.

В последний год жизни Чингиза Торекуловича у меня с ним было несколько встреч. Помню, как после Алма-Аты мы прилетели в Москву на писательский конгресс. В своём выступлении он говорил: «Я хочу прибегнуть к народному изречению: «Мы все с вами пастухи слова». Поэтому у нас общие заботы, общие страсти, общее пространство, и мы должны качественно делать своё дело. В регионе Центральной Азии русский язык имеет особую ипостась. Здесь русский язык - один из основополагающих языков, содействующих развитию современных национальных культур. Это большая тема, особое исследование. Нам давно уже нужно было так собраться, давно назрела необходимость осмыслить, что происходит с нашими литературами и прежде всего с русским языком. У подобных мероприятий непременно должна быть преемственность. Русский язык - один из главных источников мировой лингвистики, и мы должны это осознавать и поддерживать его всеми силами...»

28 октября. Москва. Вернулся из Бишкека простуженным, с 38-градусной температурой. Но, что удивительно, уже на следующий день здоровье восстановилось, и я отправился на работу.

Здесь тишина, никаких мероприятий и разговоров о том, что произошло. Салтыкова, где нужно и не нужно, ругает Кузнецова и нахваливает Переверзина: «Как хорошо он сказал! Как быстро он вошёл в работу!» Переверзин и Бояринов ведут бесконечные переговоры. Я стараюсь не вникать в суть того, что происходит, и ношу заявление в кармане пиджака. Собираюсь передать его в руки Михалкова.

Разговаривал по телефону с Кузнецовым, сказал, что написал заявление, - он попросил не делать этого, не уходить. С моим уходом в МСПС вообще всё выйдет из-под контроля и уже ничего нельзя будет исправить.

Кузнецов прав, нельзя оставлять организацию в сложное для неё время. Впрочем, есть ещё одно обстоятельство, которое удерживает меня от ухода, - состояние здоровья.

30 октября. Прохожу мед обследование. Приятно удивлён порядком в московских лечебных учреждениях и отношением ко мне врачей. За всю мою взрослую жизнь я почти не обращался к ним за помощью, но теперь, когда пришла пора, понимаю, что бояться их нечего.

Позавчера в «JIT» (в приложении «Лад») вышла моя статья-рецензия на книгу Натальи Голубевой «Радимичи. Земля непокорённая». Позвонила Голубева из Минска, поблагодарила за рецензию, сказала, что едет в Петербург - там, в Доме офицеров, состоится её творческий вечер. Обсуждать будут, в основном, её дилогию о радимичах.

6 ноября. Приходил Сергей Владимирович, говорили о предстоящем съезде МСПС в феврале будущего года. В разговоре принимали участие Салтыкова, Переверзин и я. Михалков спросил, кто будет готовить отчётный доклад съезду. Переверзин показал на меня. Михалков кивнул и стал расхваливать меня: умный, скромный, деятельный... Похвалил и Переверзина, спросил, сколько ему лет.

- Пятьдесят пять, - сказал Переверзин.

Михалков одобрительно кивнул и вдруг сказал:

- Сталина нет, он бы сейчас пригодился. У меня со Сталиным были хорошие отношения. Он умел слушать и действовать. Я у него ничего не просил, так как знал, что сам смогу заработать себе на жизнь. И доказал это своей работой. А кое- кому кажется, что я разбогател, когда написал гимн. Между прочим, Орден Ленина я получил ещё до гимна.

Он помолчал, словно бы выходя из воспоминаний, и сказал, что поддерживает решение руководства МСПС повысить зарплату сотрудникам аппарата.

Позвонила его жена, и Сергей Владимирович засобирался домой. Перед уходом пошутил:

- У меня спрашивают: - Ты хорошо видишь? - Нет, плохо. - Ты хорошо слышишь? - Нет, плохо. - Ты хорошо ходишь? - Нет, плохо. - А чем же ты занимаешься? - Руковожу МСПС!

Сначала я не понял, для чего он это сказал, и отнёс это к старческой блажи. Потом дошло: он, вроде бы в шутку, а на самом деле всерьёз, напоминал, кто в «Доме» хозяин.

Пока Сергей Владимирович был здесь, я сказал Переверзину:

- Доклад я напишу, но для работы над ним предлагаю вам попросить членов Исполкома и секретарей подготовить и сдать отчёты о своей деятельности за четыре года. Мне они крайне нужны.

С трудом поднявшись, Михалков пошёл, опираясь на руку личного шофёра. Он медленно шёл по коридору - величественный и жалкий в своей немощи.

7 ноября. Ездил в Минздрав за квотой на бесплатное лечение.

Позвонили из приёмного отделения больницы, сказали, чтобы явился в понедельник с вещами - положат.

Я поблагодарил и только потом спохватился: 13 ноября - вечер, посвящённый памяти Михаила Луконина, который я должен вести. В последние годы у меня сложились хорошие отношения с его сыном Сергеем. И что теперь? Позвонил Салтыковой, она сказала, что здоровье важнее, а вечер проведёт кто-нибудь дру-

10 ноября. С Галиной и с двумя томиками прозы Пушкина и Булгакова приехал в приёмный покой. Народу - не сосчитать, причём разного возраста - от 20 до 70 и старше. Меня положили, Галина уехала домой одна.

В палате на 6-м этаже, куда меня поместили, четыре кровати на колёсах. Одна кровать застелена бельём, значит, я не буду в одиночестве. Я выбрал себе место у стены, в углу. Огромное, во всю стену, окно. Чисто, свежо.

Весь день и ночь провёл в палате один. На следующий день на каталке привезли больного. Он после полостной операции находился в реанимации. Тяжёлое зрелище. За ним ухаживает профессиональная сиделка Ольга, молодая крупнотелая женщина, бегающая на лестницу курить.

12 ноября. Утром, по обыкновению, делал зарядку-разминку. Небольшой холл, где стоит телевизор, не даёт особого простора, но двигаться можно. И решил, что не пропущу ни одного утра, сколько бы я здесь ни находился.

Сдал кровь на анализ, прошёл рентген, осмотрели врачи. Вроде бы пора уже со мной что-то делать, но говорят, надо подождать.

- Подождать чего?

- Пока не знаем. Потом скажем.

Мой врач - красивый молодой человек с артистичной внешностью, кандидат медицинских наук Станислав Викторович Чернышов. Показал мне на плакате внутренние органы человека и пообещал, что, оперируя, «возможно, обойдёмся малой кровью».

Приехала Г алина. Привезла гранатовый сок, печенье, яблоки и «Литературную газету», в которой напечатана моя статья «По завещанию Айтматова».

Дома всё хорошо. Мария растёт, меньше капризничает. Бабушка - её главный наставник. Ольга и Саша работают. В стране кризис, трещит банковская система. Государство, вместо того чтобы деньги вкладывать в производство, строительство дорог, предприятий, хранит их в банках, в том числе американских, помогая Штатам держаться на плаву. Ольге на пятую часть снизили зарплату.

Часто смотрю в окно на Карамышевскую набережную. Сплошным потоком - машины, машины. За набережной, за голыми деревьями - река Москва, довольно широкая, полноводная. В общем, глубокая осень, предзимье.

13 ноября. Вместе со мной в палате ещё трое: Владимир Витальевич - военный технарь из Саранска; Виталий Михайлович - москвич, охранник предприятия; Иван Григорьевич - пенсионер, бывший железнодорожный руководитель из Екатеринбурга, мастер спорта по лыжам.

Владимир Витальевич - высокий, изрядно похудевший; ему сделали полостную операцию, удалили раковую опухоль. Мы, трое, ждём, когда скажут, что будут делать с нами.

Обстановка в нашем отделении рабочая, без суеты; врачи видят в каждом из нас коллегу.

14 ноября. Ещё никогда я не находился в столь длительном бездействии. Даже не верится, что когда-нибудь выйду отсюда. Со мной ничего не делают, говорят - отдыхайте. От чего отдыхать?

Завершил чтение прозы Пушкина и порадовался, что именно с ним провёл здесь почти неделю. Ко мне подходили, спрашивали, что я читаю, и, узнав, улыбались - как будто услышали о добром знакомом. Пушкин сближает.

В палате с нами Ольга - патронажная сестра, которая ухаживает за Владимиром Витальевичем. Иногда ночует в палате, спит на скамейке. Полноватая, общительная, без комплексов. Рассказала, что какой-то хлюст пообещал жениться на ней, если она соберёт ему денег на машину. Собирает. Сегодня у неё здесь последний день работы, потому что её подопечный пошёл на поправку. Её ставка - 1 тысяча рублей в сутки. Она работала с ним 20 дней.

Наверное, большинство женщин легче приспосабливаются к мужчине, каким бы он ни был, чем мужчины к женщине. Знаю по себе: я искал женщину, в которой абсолютно всё было бы «моё», только мне предназначенное. Тогда как женщины (и некоторые мужчины) удовлетворяются хотя бы частью «моего» и легко сживаются с тем, что не «моё». Я знал одну весёлую, умную женщину, которая говорила: «Мне важно, чтобы муж был добрый, остальное дорисую...» В «Возвращении “Гардарики”», мне кажется, такой должна быть спасённая Рудольфом Апалёвым Лидочка Княжнина...

Поговорил с врачом - можно ли на выходные домой? Вообще-то у них это не принято, но, если что-то срочное, можно.

Спустился вниз, в приёмное отделение, чтобы переодеться. А там - профессор Еропкин и женщина-врач. Спросили: кто разрешил?

Кажется, «попался». Говорю, мне надо.

- Ни в коем случае! - повысил голос профессор. - А если что случится?

- Если очень надо - выписывайтесь, - сказала врач.

Пришлось вернуться на шестой этаж.

15 ноября. Приехали дочка и Саша. Привезли снимки строящейся дачи - уже возведены стены из белого деревянного бруса. Кажется, от фотографии пахнет лесом и смолой.

17 ноября. Меня оперировали, причём на это ушло не более 10-15 минут. Врач доволен. Я думал, будет наркоз, хотя бы местный, а прошло всё так, что я почти не почувствовал.

В палате меня поздравили и удивились, как быстро мне сделали операцию. Я предположил, что выпишусь в конце недели.

18 ноября. Утром пришёл мой лечащий врач, я попросился на выписку.

- С какой стати?

- Ну, мне же сделали...

- Мы вас должны понаблюдать.

Я похолодел. Нет слов.

Была Галина. Принесла бульон и курицу. От огорчения сразу всё съел.

19 ноября. Я не часто слушаю радио и смотрю телевизор. Но, если иногда подключаюсь, жду, что вот сейчас прочитают что-то из хороших писателей, что-то такое, от чего чаще сердце забьётся и что заставит ощутить себя частью Родины, частью моей страны. В советское время я слушал по радио «Капитанскую дочку», «Дубровского», «Василия Тёркина», «Судьбу человека», «Зимний дуб» и многое другое, отчего прерывалось дыхание, в восторге замирала душа и хотелось петь. А какие оперы звучали по радио вечерами, какие песни! И было ощущение, что самое лучшее в искусстве принадлежит тебе. Сейчас этого нет, по крайней мере, мне не удаётся «напасть» на такую передачу. Пожалуй, в России только «Детское радио» сохраняет чувство прекрасного и делает живые, умные передачи о тех и с теми, кто являет собой настоящих художников, а не пошлую попсу. Радуюсь, что наша Мария каждый вечер ждёт этой передачи и, в особенности, передачи «Детский театр. Цветной».

Раньше телевизор и радио были моими друзьями и помощниками, я мог ссылаться на них в любом споре или просто в разговоре. Сейчас этого нет. И не могу сказать, когда будет. Но обязательно будет, не может не быть, потому что нельзя жить в такой духоте!

То, что я делаю в литературе, моё творчество может быть понятно и доступно только людям совестливым, благородным в своих помыслах и поступках. И ещё тем, кто любит детей и предан им. Я не специально, не умышленно выбрал этот путь, он мне указан моей прежней жизнью, родителями, сёстрами, спортом, мальчишками из минского переулка, где я жил. Интересно, что в той части переулка, что подходила к Товарной станции, жили развитые, начитанные, заряженные на дружбу и учёбу, на занятия спортом и искусством ребята. Сёстры Петуланины, Гоша Савицкий, Юра Бородовский, Валера Головко, братья Эренбурги, Володя Долголиков, Миша Логачёв, Толик Снятков, братья Князевы, Толик Аврутин, сёстры Витковские, брат и сестра Куницкие, братья Юховичи, братья Свиридовы.... Все они стали достойными людьми и добились в жизни немалых успехов. А в части переулка, что была ближе к магазину, проживали далеко не такие, а как будто вечно что-то делящие, о чём-то сговаривающиеся, кого-то осуждающие ребята. Мы их презрительно называли частниками. Может быть, они тоже «вышли в люди», но мне они неинтересны, не вдохновляют.

Частное немыслимо без коллективного, человек немыслим без единения с другими людьми. Одиночество необходимо художнику для творчества, но художник в своём одиночестве ещё более связан с миром, чем даже самый убеждённый коллективист.

20 ноября. В палате - бесконечные разговоры о чём угодно, только не о женщинах. Я давно заметил, что женатые мужчины гораздо реже говорят о женщинах, чем холостяки.

Владимир Витальевич (электронщик) верит в иноземные цивилизации и всевозможные HJ10. В своих утверждениях почти всегда ссылается на телевидение. Кажется, в нём начисто отсутствует критический подход. Путает явления, которые своей основой имеют особенности человеческого организма и окружающей нас природы, с тем, что возникает в человеческом сознании. Свои понимания никому не навязывает, но и не воспринимает возражений. Закрыт для диалога.

Иван Григорьевич пластичнее, готов воспринимать то, чего не знает, но не верит, что «какой-то двадцатилетний пацан» Шолохов мог написать «Тихий Дон».

Виталий Михайлович не вступает в наши разговоры, почти не снимает наушники, которые помогают ему слушать то, что показывает на тумбочке маленький автомобильный телевизор.

О болезнях говорят много, в деталях и в таких подробностях, которые за стенами больницы показались бы неприличными. У всех троих серьёзные заболевания, к моей болезни они равнодушны. Мне неловко, что я нахожусь словно бы в привилегированном положении, то есть не настолько болен, в сравнении с ними. Ну, не стонать же мне, как зощенковской старушке.

21 ноября. Галина принесла мёду и фруктов. Хорошо, но мне по-прежнему не по себе. Больница, врачи, больные... Не верится, что это я, что всё это со мной.

Выписывают Владимира Витальевича. Он радуется, строит планы пребывания в Москве, а затем - отъезда в Саранск, к жене. Но вот принесли его больничный лист и выписку из истории болезни. Он читает и всё больше хмурится. Оказывается, всё не так хорошо, как ему и всем нам представлялось: у него рак, пошли метастазы в печень и лимфатические узлы. Предстоит химиотерапия, а значит, процесс излечения продолжится.

Приехала его младшая дочь Арина с мужем. Узнав, что с отцом, улыбалась, но щёки её сделались пунцовыми; потом я видел её сидящей на скамейке: лицо скорбное, сразу сделавшееся усталым, глаза уставлены в одну точку. И всё же было видно, что девушка на что-то надеется, чего-то ждёт. Надежда не бывает одна, она всегда в паре с ожиданием. Чем выше надежда, тем томительнее ожидание, которое часто оканчивается тупиком.

Они попрощались и уехали. Букет чёрно-бордовых роз, которые она привезла врачу в благодарность, неприкаянно лежит на подоконнике.

23 ноября. Утром ко мне приехали жена, дочка, Саша и Мария. Я переоделся, вышел к машине. Саши и Марии нет, потом Саша появился из-за киоска. Марию нужно искать, она спряталась. Сделал вид, что упорно ищу, хотя знаю, что она тоже за киоском. Нашёл - столько радости!

Сели в машину. Бабушка рассказала, что утром Мария себя плохо вела и она назвала её безобразницей. А Мария в ответ:

- Меня не нужно так называть.

- Почему?

- Потому что у меня в голове только одна нервная система.

25 ноября. Сделали мне всё, что посчитали нужным. Болевых ощущений

Занимался дневником. Писатель в своих произведениях дозированно пишет

о себе, а в дневниках более всего о себе. Но и дневник не вмещает в себя всю правду, всю гамму чувств и переживаний автора - большая их часть остаётся нетронутой, сокрытой. Это и есть сокровенное, в чём автор не признаётся даже самому себе. Придуманный писателем мир бывает более интересен, но менее правдив.

У одного писателя-охотника прочитал, что в нём, в охотнике, больше жалости к животным, которых он убивает, чем у того, кто не охотник. И приводит пример, что «не охотник», кушая мясо, попавшее ему на стол, не пожалеет животного. Странное замечание, потому что «не охотник» ест мясо выращенного и выкормленного им животного, тогда как «охотник» вторгается в живую жизнь и миллионами стволов нарушает, разрушает равновесие в природе. Весьма удовлетворён, что я никогда не был и даже не мечтал стать охотником.

27 ноября. Скучал. Пытался читать Михаила Булгакова, но после Пушкина это невозможно. Смотрел в сторону нашего дома за Крылатскими холмами. Думал о работе - там лёгкая паника, что меня так долго нет. Звонят, интересуются, когда выйду.

Приготовил свои книги в подарок врачу и обоим хирургам. В каждую из книг вложил небольшую сумму денег - так теперь принято.

На кой ляд мы перестроились? На кой ляд перестроилось телевидение? Если раньше темой разговоров большинства людей, допускаемых на телевидение, могли быть любовь, благородство, достоинство, профессия, т. е. красота, то ныне - секс, успех, карьера, деньги. И прежде всего деньги... В начале девяностых у нас в Петербурге гостили приехавшие из Польши супруги Смитэк - Юрэк (чех) и Вожена (полька). И пригласили нас ответно посетить Познань, где они жили. Мы приехали, как раз в то время шел бесконечный телесериал «Санта-Барбара». И не только у нас, но и в Польше. Мелкая интрижка и полная безвкусица. Но перед началом каждой серии супруги бросали все дела и разговоры и бежали к телевизору. Я однажды не выдержал: «Как вы, умные, образованные люди (Юрэк - преподаватель колледжа, Божена - городской судья), можете тратить время на просмотр такой серости? Разве можно отказаться от собственной жизни и наблюдать жизнь других?!» А Божена: «Не рассуждай лишнего, лети сюда, смотри, какую цель тебе показывают американцы. И учись жить при новых обстоятельствах». - «Это кажущаяся цель, - усмехнулся я. - Наш полёт будет мимо цели». - «У американцев, в отличие от вас, от русских, ничего мимо цели не бывает, - как-то особенно радостно сказал Юрэк. - Так что садись и учись!..»

28 ноября. В полдень получил выписку из истории болезни и больничный лист аж с тремя круглыми печатями. Пожелал своим однопалатникам скорейшего выздоровления, а на прощание сказал, что, если будет на то Божья воля, ещё встретимся.

- Хорошо бы, не здесь, - усмехнулся Иван Григорьевич.

- Тогда на небесах, - кивнул я.

На улице мокро, тающий снег на тротуаре, серый, туманный день. Иду легко, широкими шагами. В мышцах знакомая радость - соскучилось моё тренированное тело по работе.

И душевный подъём - наконец-то воля!

29 ноября. Галина с Ольгой и Сашей поехали на дачу, а я остался дома с Машей. Шутили, играли - я был волком, а Маша белочкой. Сидела на высоком дереве и ничуть не пугалась - волку её не достать. Попросила, чтобы я рассказал ей какой-нибудь сон. Я спросил:

- Как ты думаешь, волкам сны снятся?

- Конечно! - сказала она. - Им снится, как во сне они кушают бабушку и Красную Шапочку. А потом - как охотники разрезают им живот и выпускают их на волю.

- Страшный сон, - сказал я.

- Да, ещё какой!

- Но первоначально сказка была ещё страшнее. Шарль Перро написал её так, что никакие охотники не спасают бабушку и её внучку. Это наши писатели добавили такой конец.

- Правильно сделали, - сказала Мария. - А то сидели бы они до сих пор у волка в животе и плакали.

- А тебе сны снятся?

- Да, красивые.

- Какие именно?

- Всё про собак, про собак и больше ничего. Когда же вы мне заведёте собаку, сколько ещё просить?

- А какой породы собаку ты хочешь?

- Чтобы она была не очень маленькой и не очень большой. И обязательно щенок, чтобы я его защищала и всему учила.

- Ладно, будем искать, - сказал я, радуясь, что внучка сама собирается защищать нового друга, а не ждёт защиты от него.

1 декабря. Первый день на службе. Всё по-прежнему - вполголоса, вполправды. Есть радостная новость: всем сотрудникам выдаётся премия, равная зарплате, и предлагаются бесплатные обеды в ресторане наших субарендаторов. Все довольны, только боятся, чтобы эти поощрения не иссякли так же скоро, как возникли.

Переверзин освоился на новом месте и, похоже, чувствует себя не только руководителем, но и благодетелем. Отношение к нему по-прежнему сдержанно-выжидательное: что-то будет дальше? По причине его бурного, часто скандального характера доверия к нему мало.

Ко мне пришёл Игорь Блудилин-Аверьян. Сказал, что для сайта о «Доме Ростовых» и МСПС нужна моя биография, и добавил:

- Переверзин собирается меня увольнять. Он считает, что в аппарате МСПС слишком много сотрудников. Но я думаю, всё дело в том, что я не бегаю к нему, как другие, бить себя хвостом по животу и заверять в преданности. Так что, наверное, расстанемся.

Я пошёл к Переверзину. Он вскочил из-за стола, обнял меня, порадовался, что я приступил к работе как раз вовремя - пора заниматься отчётным докладом.

- Что с Блудилиным-Аверьяном? Вы его собираетесь уволить?

- Ну, без согласования с тобой я бы этого не сделал. Он тебе нужен?

- Прежде всего, он нужен нашей организации.

- Хорошо, решили. Пускай работает.

Я направился к двери, но он остановил:

- Вот что я хочу сказать, мне кажется, тебе, заместителю председателя Исполкома, негоже занимать такой кабинет. Нужен другой, соответствующий твоему статусу.

- Не место красит человека.

- Да, знаю эту поговорку. Я думаю, тебе нужно переселиться в помещение, которое на данный момент принадлежит неизвестно кому. Там бывают Бояринов, Замшев. Но у них в Московской писательской организации полно кабинетов, вот пускай там и сидят.

- Будет неловко, если мы...

- Никакой неловкости, беру вопрос на себя. Тогда наши с тобой кабинеты будут рядом и, если что, никаких проблем с контактом.

4 декабря. Скончался Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. Скорбит православная Россия. Но и думает, кто будет следующим Патриархом. В разговорах дома и нескольким своим знакомым я высказал убеждение, что им станет митрополит Кирилл. Никто не возражает, хотя кое-кто опасается его экуменистических настроений.

Неожиданно для меня позвонили из Министерства культуры, предложили снова собрать документы на Союзную премию. Я подивился такому событию, обещал подумать.Интересные дела. Но если предлагают повторить, значит, не совсем довольны тем, что произошло в прошлый раз?

19 декабря. Поехал в «ЛГ», получил гонорар. Помимо благодарности испытал некую неловкость: вот, мало того что напечатали, так ещё и заплатили. В советское время такие чувства нас не одолевали. Мы за свои публикации получали гонорары, позволявшие нам жить и писать до следующего гонорара и не бегать в «присутствие». Наша работа оценивалась теми же категориями, какими оценивают работу врача, токаря, инженера, шахтёра. И нам не было неловко.

Доклад подвигается с трудом и только в голове. На бумаге пусто. Отчётных материалов много, но все они «на одно лицо».

Решил пойти от разделов. Это может привести к необходимой сжатости. А для разгона - слово, которым открывает съезд Сергей Михалков:

«Дорогие товарищи, друзья!

Пришло время встретиться на нашем съезде, и я этому рад. Слава богу, что в нелёгкое для наших стран, для культуры наших народов время вы готовы продолжать диалог о путях взаимопонимания и развития литературы. (...) Мы видим, сколь велика тяга народов этих стран к сближению в экономике, в промышленности и, прежде всего, в культуре. Мы радуемся успехам наших соседей и тяжело переживаем их потери.

Совсем недавно ушёл из жизни великий киргизский писатель Чингиз Айтматов. И какой болью отозвалась его кончина в сердцах не только киргизов, но и русских, и казахов, и белорусов, и украинцев, и многих других народов бывшей советской страны! Такою же болью отозвались наши сердца, когда ушли от нас Расул Гамзатов, Михаил Алексеев, Давид Кугультииов, Мустай Карим... Я лично и многие из вас на протяжении длительного времени были знакомы и даже дружили с ними, я бы попросил вас почтить их память минутой молчания.

А теперь, с вашего согласия, приступим к отчётному докладу».

Написав это, я понял, что начало положено. Дальше пошло труднее, но у меня уже есть «кое-что», а значит, вперёд!

28 декабря. Вернулся из Переделкино с готовым докладом. То есть это на мой взгляд готовым. Есть сомнения, что тот, кто будет его читать съезду, оставит в нём всё как есть. Скорее всего, постарается убрать «неудобные» места. Одно из них - где говорится о неблагоприятных делах в Международном Литфонде. Вот оно:

«Мы уже говорили о судах, которые приходится нам вести годами. Другим долгим и весьма нервным обстоятельством для нас является положение, в котором оказался Международный Литературный фонд. Казалось бы, отдельная организация, со своим Уставом и своими проблемами, но сложилось так, что многие писатели и МСПС оказались включёнными в имущественные споры этого объединения. И сегодня на нашем съезде, не втягиваясь в обсуждение литфондов- ских проблем, мы призываем противоборствующие стороны разрешить спорные вопросы и прийти к согласию. Хотя какое может быть согласие там, где разбором правых и неправых занимается суд? Будем ждать его решения. Парадоксально положение: Литфонд, в уставе которого записано, что он создан для поддержки писателей, занимается только собой, да ещё сам требует поддержки от них».

За работой не заметил, что до Нового года остаются считанные дни.

31 декабря. В доме - красиво украшенная ёлка. Готов стол. Дочка и жена приводят себя в порядок, торопятся - сейчас по телевизору будет выступать Президент.

Машенька спит, она знает, что в ночь на Новый год придут Дед Мороз и Снегурочка и принесут подарки. Укладываясь вечером в кроватку, посетовала на то, что новогодняя ночь бывает только раз в году, ей хочется, чтобы чаще.

Саша разливает в бокалы шампанское.

На улице полно снегу и небольшой морозик.

Чего ж ещё?!

Content

Сабило Иван Крупным планом (Роман-дневник). 2008