Троицкая Валерия Алексеевна

Телеграмма Берия

Валерия Троицкая. Телеграмма Берия. Документальная проза: Дневники. Письма. Воспоминания

От составителя

В книге опубликованы рассказы и новеллы, написанные моей матерью Троицкой Валерией Алексеевной — российским учёным-геофизиком, хорошо известной в мировом научном сообществе. В книгу также вошли её личный дневник, переписка и воспоминания друзей и коллег.

В захватывающей документальной прозе проступают неординарные качества автора и умение принимать нестандартные, рискованные решения вопреки правилам и законам, принятым в тоталитарном государстве.

Черты же её многогранной личности, проявившиеся в неутомимой научно-организационной деятельности, ярко представлены на страницах воспоминаний её друзей и коллег из России, Франции, Америки и Австралии.

Валерия Алексеевна Троицкая родилась в 1917 году и прожила долгую, удивительную, полную ярких эпизодов жизнь. Являясь свидетельницей и активной участницей разного рода событий, которыми был так насыщен двадцатый век, она во всех ситуациях, с которыми сталкивала её жизнь, проявляла лучшие качества, присущие российской интеллигенции — внимание и доброту к людям, гражданское и человеческое мужество, живой и созидательный интерес к жизни во всех её проявлениях.

Пожалуй, в жизни каждого человека случаются события, реакция на которые в дальнейшем определяют его судьбу. Таким событием в жизни Леры Троицкой, 19-летней студентки Ленинградского Университета, явился арест её отца, мягкого, доброго человека, несправедливо арестованного органами НКВД, в страшные годы людоедского сталинского режима.

Пытаясь спасти своего отца, она совершает целый ряд поступков, исполненных гражданского мужества и продиктованных безграничной любовью к своей семье. Нарушая все правила поведения советского человека, она посылает личную телеграмму Лаврентию Берия с просьбой о встрече, наивно и бесстрашно полагая, что сумеет убедить этого монстра в невиновности папы. Затем она проникает в печально известный «Дом на набережной», где заседала особая тройка НКВД, имевшая право выносить приговор без суда и следствия. И, наконец, используя женское обаяние и присущее ей уже в ранней молодости знание человеческой психологии, проникает в Большой Дом (штаб-квартира НКВД на Литейном проспекте в Ленинграде), где добивается неслыханного по тем временам — свидания с отцом.

Вопреки предложенным обстоятельствам, её усилия увенчались успехом, она побеждает чудовищную систему там, где более осторожные и благоразумные люди терпели неудачу. Через три года после ареста, в 1940 году, её отец возвращается домой.

В 1989 году в возрасте 72-х лет, находясь в командировке в Австралии, вопреки всем правилам, предписанным советским ученым, посылаемым за рубеж, она снова совершает неслыханный по дерзости и смелости поступок, остаётся в Австралии и выходит замуж за известного австралийского ученого, с которым её уже давно связывали близкие дружеские отношения.

Поступок имел большой резонанс в Российской Академии Наук. Достаточно сказать, что кадровый офицер КГБ, начальник первого отдела Института Физики Земли, где тогда работала моя мама, был уволен с работы и сетовал: «Эх, Валерия, Валерия, почему же она не посоветовалась со мной, я бы научил её, как это нужно было сделать».

Круг замкнулся, смелый поступок, совершённый в юности, эхом откликается в другом времени и даёт силы достойно и счастливо жить с любимым человеком, несмотря на страх перед КГБ и опасения за судьбу детей и внуков, оставшихся в России.

Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях приводит удивительно точное определение эмоционального и психологического состояния миллионов советских людей, живших в то время: «Из того, что с нами было самое основное и сильное — это страх и его производное — мерзкое чувство позора и полной беспомощности».

Жизнь моей матери — яркое свидетельство возможности преодоления этого мерзкого чувства и возможности остаться свободным человеком в несвободной стране.

ПРЕДИСЛОВИЕ

С каждым годом все чаще приходится прощаться с близкими, друзьями и коллегами. Многие уходят, отставив в памяти свои воспоминания, о других вспоминают и пишут свидетели прожитых лет. Так из мозаики осколков прошлого, из человеческих документов складывается картина былого, история недавнего прошлого. Именно таким свидетельством является представленная книга, рассказ о жизни необыкновенной женщины и ученого.

Мои собственные первые воспоминания о Лере относятся к годам, непосредственно предшествующим войне. Она изредка приезжала из Ленинграда в Москву и, несмотря на десять лет, разделяющие нас по возрасту, уже тогда я чувствовал магнетизм ее личности. Я помню ее рассказ о том, как она стала чемпионом Университета по бегу на короткие дистанции, и не мог не заметить, какое впечатление она произвела на моего двоюродного брата Леню…

Мы вновь встретились в эвакуации в Казани в университетской обсерватории им. Энгельгардта на станции Займище. Тогда я понял, что она обучала немецкому языку молодых офицеров, которым предстояло работать в тылу Германии…

Наши пути вновь пересеклись, когда волею судеб я работал в Геофизическом Институте (Геофиане), а Лера была там же в аспирантуре и начала работать в области геофизики. Именно с этой наукой и этим институтом связана блистательная научная карьера Леры. Ее исключительно важным делом в те сложные годы стало развитие международных связей Советской науки.

Действительно, сам предмет геофизики требует глобального подхода, однако тогда это давалось нелегко. Ведь ученые и научное сотрудничество являлись как бы пробными частицами, которые вносили в поле политических сил, с тем, чтобы таким опытным путем определить их природу. Некоторые ученые думали, что их собственное поле способно изменить ход истории, однако на самом деле они были лишь индикаторами сил, а не их источником. В этом случае особенно велика роль наблюдательности и понимания, основанных как на личном вкладе самих ученых, так и на их участии в приоритетах, выработанных мировым научным сообществом как итог развития международных и междисциплинарных научных связей.

Именно сочетание этих качеств, когда знания и обаяние, смелость и риск сочетаются в одной личности, в значительной мере проявилось в феномене Леры Троицкой. Ее жизненный путь представляет для нашей страны особую ценность, когда нам на основе подобного опыта предстоит в современном мире определить свое место в науке, имеющей общее проблемное, инструментальное, а теперь и кадровое пространство.

С. П. Капица Николина гора 1 ноября 2011 года

ТЕЛЕГРАММА БЕРИЯ

Мемуары В. А. Троицкой

Телеграмма Берия

В июне 1937 года, когда мне было 19 лет, во время весенней экзаменационной сессии в Ленинградском Университете, арестовали моего папу — Алексея Александровича Троицкого. Не будучи комсомолкой, я знала лишь понаслышке об участившихся исключениях из комсомола студентов, как членов семей арестованных врагов народа. Это никак не влияло на моё отношение к ним, странным образом не настораживало меня и не вызывало тревоги за судьбу нашей семьи.

Лишь с удивлением и возмущением я замечала, что порой волнами студенты откатывались от того или иного юноши или девушки. Конечно, все мы знали о «чёрных воронах» — крытых чёрных грузовиках, зловеще нарушавших ночную жизнь города.

Мои родители, несомненно, ощущали всю опасность происходившего в стране чудовищного произвола и террора.

Однако и мысли о возможности ареста моего папы — честного, мягкого и скромного по характеру человека у них, по-видимому, не возникало. Поэтому никаких приготовлений к такому происшествию, как случалось в других домах и в других случаях, не было.

Тем не менее, оглядываясь назад, вспоминая об убийстве Сергея Мироновича Кирова (как выяснилось позднее, убийство было совершено по указанию Сталина — его приспешниками), в аппарате которого в Смольном работал папа, трудно представить себе сейчас, как могли они не предчувствовать, какая ему грозит опасность.

Так или иначе, я продолжала свою трудовую, весёлую, спортивную и в значительной мере легкомысленную жизнь. С какой-то непонятной лёгкостью я сдавала зачёты и экзамены, участвовала в городских спортивных соревнованиях высших учебных заведений. После успешно сданных экзаменов большой компанией мы нередко гуляли белые ночи напролёт по прекрасным набережным Ленинграда.

Жили мы в самом начале Кировского (ныне и до революции Каменноостровского) проспекта, рядом с прелестным парком, впечатляющим памятником «Стерегущему»[1], знаменитой мечетью, бывшим особняком прима-балерины Кшесинской, вблизи Невы и самой Петропавловской крепости.

В страшную ночь папиного ареста я легла спать довольно рано, имея в виду встать засветло, чтобы быстро просмотреть ещё раз конспекты, так как на следующий день у меня был экзамен по физике. Этот экзамен нужно было сдавать нелюбимому нами за крайнюю сухость и формальность лекций С. Павлову (брату знаменитого биолога Ивана Павлова[2]).

Однако ночью я проснулась от шума, сопровождавшего входивших бесцеремонно в мою комнату военных. За ними растерянно шли папа и мама, а в прихожей маячили дворник с женой. Как я поняла позднее, они были понятыми при аресте.

Папа вёл себя очень тихо, и только время от времени с недоумением повторял: «Это ошибка, это ошибка…».

У людей, которые пришли арестовывать папу, были большие мешки, куда они складывали практически без разбора почти все наши книги.

С удивлением я заметила, что в мешки летели и мои французские книжки и журналы, которые мне когда-то подарила моя французская гувернантка — мадемуазель Филибер.

Некоторые книги по искусству, истории, литературе были очень редкого издания, собирались с любовью моим папой в течение всех лет моего сознательного существования, и мне было их очень жаль.

Мучительно было наблюдать, как папу каждый раз передёргивало, когда очередная книга с возмутительной небрежностью забрасывалась в грязный мешок.

Нелепость же конфискации серии детских книжек «Мадам де Сегюр» и дореволюционных выпусков «Мон Журналь» возмутила меня своей глупой беспощадностью. На все мои попытки объяснить вторгшимся к нам людям, что они конфискуют книги для детей, следовала грубая реакция.

Мне было больно смотреть на моих растерявшихся родителей, пытавшихся остановить мои пререкания с этими невежами.

Я ушла в другую комнату, где стоял рояль, и открыла окно. Июньская ночь была светла, а в нашем дворе было тихо и безлюдно. Я ощущала, что происходит что-то чудовищно несправедливое, что родители, всегда бывшие для меня опорой и примером, внезапно низведены грубыми извергами в беспомощных, бессильных, неспособных сопротивляться людей.

Я ничего не могла понять, но всё во мне протестовало, я села за рояль и стала играть насыщенный яростью сопротивления этюд Шопена.

Один из сотрудников НКВД вошёл в мою комнату и довольно вежливо сказал, что я должна прекратить играть, потому что уже три часа ночи, и я могу разбудить соседей. На это я дерзко ответила: «Вот и прекрасно, по крайней мере, будут свидетели тому безобразию, которое вы устраиваете, врываясь в квартиры порядочных людей и забирая книжки для детей». На это он ответил уже совершенно другим тоном, граничащим с криком: «Если ты будешь продолжать, то очень пожалеешь об этом».

Я не понимала, что играю с огнём. Пришла моя мама и сказала голосом, в котором дрожали слёзы: «Пожалуйста, Леруня, прекрати играть». Так «Леруней» меня называл только папа, и я поняла, что это их общая просьба.

Процедура ареста продолжалась около четырёх часов. А потом они ушли. И забрали с собой папу. Из окна я видела, как они посадили его в «чёрный ворон», машину, которая наводила ужас в те годы на всё население города, рабочих, военных, учёных, художников, артистов, домохозяек — брали всех без разбору.

Мы с мамой остались одни в разгромленной квартире. Надо было что-то делать, чтобы отвлечься от постигшего нас горя. И мы стали её убирать.

Наступило утро, и я вспомнила, что мне надо идти на экзамен. Этот экзамен мне надолго запомнился. Стоя у доски, я плохо отвечала на вопросы и из моих глаз катились слёзы, которые я не могла удержать. Тогда профессор Павлов сердито мне сказал: «Надо готовиться к экзаменам, а не плакать на них» — и поставил мне тройку, пожалуй, единственную за весь срок моего обучения в Университете.

Я смотрела на него и думала: неужели ему не ясно, что у меня большое горе. Неужели он не догадывается, что произошло, ведь это так часто случалось в те годы.

Так начался, пожалуй, самый трудный период в моей жизни. Я продолжала учиться в Университете, пересмотрела свои отношения со многими сокурсниками. Часть из числившихся в моих друзьях вдруг резко отошла от меня и ограничивалась лишь кивком головы при встрече.

Однако, большая часть мужского состава моего окружения не изменила своего отношения ко мне и, пожалуй, стала даже более внимательной, стараясь облегчить мою жизнь в возникавших время от времени сложных ситуациях.

Через несколько месяцев после папиного ареста у мамы после бесконечных стояний в очередях — у тюрем или у Большого Дома на Литейном проспекте, где было расположено центральное управление НКВД[3] и тюрьма при нём, случился инфаркт.

Мама, как и сотни других людей, пыталась узнать, в чём же всё-таки обвиняют папу, где он находится, как сделать для него передачу с продуктами и тёплыми вещами. И никаких достоверных сведений ей не удавалось получить.

Сочетание нервных потрясений, пережитых мамой, и инфаркта привели к тому, что она почти год провела в больнице, расположенной в Гавани на Васильевском острове.

Моё существование осложнилось. С деньгами были трудности. Я разрывалась между бесплодными хлопотами по папиным делам, заботами о маме, поездками в больницу, учёбой в Университете и просто организацией внезапно возникшего одинокого существования.

Учёба и спортивная жизнь, которая мне давала возможность время от времени бесплатно питаться в столовой университета, частично отвлекали меня от тяжёлого положения, в котором очутилась наша семья.

Прошло полтора года, мама начала работать, но все её попытки, как и попытки множества других людей, узнать хоть какие-то сведения о своих близких оставались безрезультатными или просто ложными.

Мои походы в те немногие учреждения, которые вроде должны были бы давать сведения об арестованных, также ничего не проясняли. Как и многие другие, я с трудом сдерживала рыдания, подойдя к окошечку, торопливо и со страхом обращаясь с моими вопросами к совершенно равнодушному человеку. Обычно, буркнув что-то непонятное или заведомо ложное, в ответ на просьбу сообщить, где же находится папа, он безразлично произносил: «Следующий».

Время шло, неопределенность и безысходность ситуации, накопившееся возмущение и отвращение к собственной беспомощности привели к тому, что я стала серьёзно задумываться о том, что нужны какие-то другие нестандартные, активные методы борьбы за папину судьбу.

Конечно, только моя молодость и наивная вера в справедливость способствовали тому, что я всерьёз решила бороться за освобождение папы. При этом, не задумываясь, я пользовалась всеми дозволенными и недозволенными методами, изобретая по ходу дела весьма рискованные шаги и пренебрегая опасностью таких шагов.

Толчком также к такому крутому изменению позиции было письмо, полученное мною от М. М. Литвинова, бывшего в течение многих лет министром иностранных дел СССР. Он был в те годы депутатом Петроградского района города Ленинграда, где мы жили.

Письмо было ответом на моё послание ему как депутату с просьбой вмешаться в столь несправедливый арест моего папы.

Я, как сейчас, вижу перед глазами это письмо, адресованное Лере Троицкой и написанное очень крупным каллиграфическим почерком. В письме он просто и чётко сообщал мне, что ничем мне помочь не может и заканчивал письмо словами: «Лера, действуйте сами».

Конечно, как действовать, мне никто посоветовать не мог. Интуитивно я преодолела свой страх и отвращение и теперь вместо мольбы и слёз на моём молодом и привлекательном лице, возникавшем в печально знаменитом окошечке, была улыбка.

Манера и стиль вопросов, которые я задавала, сбивала особенно молодых людей с их обычного формального и жестокого характера ответов.

Мне трудно сейчас вспомнить, что именно я им говорила, но мне кажется, что в эти моменты во мне пробуждалось какое-то дремлющее в обычное время подсознание, которое непонятным образом подсказывало мне, что говорить и как держаться.

Так или иначе, мне удалось достоверно узнать, что мой папа находится в знаменитой тюрьме Большого Дома на Литейном проспекте.

Необходимость безотлагательных и решительных действий неожиданно возникла к концу второго года папиного пребывания в тюрьме.

Как-то раз вечером в квартире, где мы жили, раздался телефонный звонок. Я подошла к телефону. Приятный мужской голос попросил позвать Леру Троицкую.

«Я слушаю», — ответила я. Мужской голос очень быстро сказал мне следующее: «Слушайте меня внимательно и не задавайте никаких вопросов. Вы должны через два часа подойти к кинотеатру „Колизей“ на Невском проспекте. Никому не говорите ни о моём звонке, ни о том, что вы пошли встречаться со мной. Вы меня узнаете по светло-бежевому пальто из ламы и длинному шарфу». И повесил трубку. Я застыла с молчавшей трубкой в моей руке.

Через полтора часа, показавшихся мне вечностью, я помчалась к «Колизею» на Невский проспект. Была весна 1939 года. Мимо меня проходила весенняя ленинградская толпа, и никому из этих людей не было никакого дела до моего папы, вот уже около двух лет сидевшего в тюрьме.

Я сразу заметила среди людей, толпившихся у кинотеатра, элегантного, красивого мужчину, одетого в светло-бежевое пальто из ламы с длинным шарфом.

Я подошла к нему и тихо сказала: «Я Лера Троицкая». Он повторил, глядя внимательно на меня: «Лера Троицкая?» — «Да», — ответила я. Он продолжал: «Дело вашего папы передано в Тройку[4] в Москву. Нужно сделать всё возможное, чтобы вернуть его дело обратно в Ленинград на доследование и суд».

Затем он добавил: «Это всё, что я могу вам сказать», повернулся и растворился в толпе, оставив после себя запах дорогого мужского одеколона.

Я осталась стоять с застывшим на моих губах вопросом: «Но как, как это сделать?» Однако, незнакомец исчез и кругом была лишь безразличная, шумная толпа.

Я так и не смогла узнать ни до, ни после папиного освобождения, кто это был и каким образом он узнал моё имя и телефон. Больше он мне не звонил.

Был ли он папиным сокамерником, которого выпустили на свободу (что маловероятно), или одним из следователей, в котором «совесть Господь разбудил», не знаю. Так или иначе, он совершил по тем временам подвиг, с которого начались мои самые активные действия.

Трудно переоценить значение этой информации. В сталинское время три человека (поэтому тройка) без суда и следствия — выносили приговоры. Довольно часто это был расстрел или в лучшем случае статья 58–10 уголовного кодекса, что означало 10 лет лагерей.

В течение одного дня рассматривались сотни дел и решалась совершенно произвольно судьба многих сотен, как правило, ни в чём не повинных людей. Уже в те времена было известно, что если дело послано в Тройку — это конец. Судьба решалась бесповоротно, и затем уже ничего нельзя было сделать.

И тогда я решила, что должна найти какие-то пути, совершить какие-то поступки, в результате которых удалось бы вернуть папино дело в Большой Дом. В то время я наивно полагала, что в этом случае состоится справедливый суд.

Как мне стало известно позднее, папа, в частности, обвинялся в том, что он якобы в разговоре с кем-то сказал, что крестьянину следовало бы разрешить иметь две коровы. Сейчас это звучит совершенно обычно, более того, возникает вопрос, почему две, а не три, не десять, но в те страшные времена человек, сделавший такое заявление, рассматривался как враг советской власти.

Так или иначе, ему было предъявлено это обвинение, вероятно среди ряда других, которые мне остались неизвестны. И его судьба оказалась в руках Тройки.

Я уже несколько раз ездила в Москву, пытаясь добиться той информации и таких действий «из Центра», которые помогли бы принять единственно правильное решение с моей точки зрения, то есть выпустить папу из тюрьмы. Денег у меня было мало, и, как правило, я ездила в общем вагоне на третьей полке.

Останавливалась я в доме Петра Леонидовича и Анны Алексеевны Капица на Воробьёвых горах. Мою маму Марию Владимировну с Петром Леонидовичем связывала дружба, начавшаяся с детских лет в Кронштадте и продолжавшаяся всю жизнь.

В конце тридцатых годов положение Петра Леонидовича — академика, физика с мировым именем, впоследствии получившим Нобелевскую премию, было весьма влиятельным. Свидетельством этого специального положения было наличие в его кабинете так называемой «вертушки».

По «вертушке» можно было позвонить напрямую членам правительства и Центрального Комитета Партии, часто минуя секретариат. Рядом с этим телефоном лежала небольшая книжечка, в которой были указаны телефоны этих лиц.

Приехав в Москву после получения информации о том, что папина судьба в руках Тройки, и остановившись, как обычно, у Капиц, я решила снова связаться с М. М. Литвиновым.

Мне представлялось, что ситуация приняла конкретный, зловещий характер, и я наивно полагала, что в этом случае он не сможет отказать мне в содействии.

Мысль о его полной беспомощности мне просто не приходила в голову. Мне казалось, что сведения о том, где находится папино дело, дают мне право вновь обратиться к моему депутату, потому что стало известно, что делать и куда обращаться.

Я нашла в книжечке его телефон и стала ему звонить по «вертушке». Однако дозвониться до него лично я не смогла, но в конце концов мне ответил чей-то голос.

Я попросила передать М. М. Литвинову, депутату нашего района в г. Ленинграде, что Лера Троицкая просит его срочно позвонить ей по телефону. И что в течение ближайших трёх дней она будет ждать его звонка днём, с часу до двух.

Номер телефона, который я дала, принадлежал нашим близким московским друзьям, Владимировым, жившим недалеко от станции метро «Красные Ворота». Наше знакомство с ними началось с моих ранних, детских лет, когда, роясь в песке на берегу реки Псел на Украине, я неожиданно нашла золотое кольцо с большим бриллиантом, которое они потеряли за десять дней до этого.

Мне казалось, что таким образом я как-то поступаю правильнее по отношению к Капицам, которые были очень на виду. Владимировы, которым я заранее сообщила о своих планах, с готовностью согласились на такое использование их телефона. Конечно, в то время это согласие тоже было «поступком», на который далеко не все были способны.

На следующий день я сидела и ждала этого звонка в назначенное время. Звонка не было. Литвинов позвонил на второй день, и я сказала ему: «Послушайте, вы же наш депутат, мы за вас голосовали, и кто же, как не вы, должны мне помочь уже в конкретном, правом деле — вернуть дело в суд».

Литвинов выслушал меня и ответил: «Я постараюсь вам помочь, но я совершенно не уверен, что я смогу что-либо сделать».

Голос у него был глухой, безрадостный, гнусавый — возможно, простуженный. Он снова и снова повторял, чтобы я действовала сама, ничего не говоря о том — как же действовать.

На мои прямые вопросы, к кому и куда обращаться, он отвечал уклончиво и никаких имён и мест не назвал. Затем он очень вежливо закончил разговор и несколько туманно и завуалированно пожелал мне успеха.

Вот и всё, что мог сделать для нашей семьи известный дипломат М. М. Литвинов. Но кто жил в те годы, тот понимает, что даже согласие на такой разговор был с его стороны актом гражданского мужества.

Я долго думала и пришла к выводу, что, если никто не может мне сказать, как действовать, то единственный человек, который это, безусловно, должен знать в силу своего положения и обязанностей, — это начальник всего НКВД СССР, которым к тому времени (после убийства его предшественника Ягоды[5]) был Л. П. Берия.

И я решила, что должна послать телеграмму Лаврентию Павловичу Берия, начальнику НКВД, с просьбой о встрече.

У меня хватило ума и какого-то суеверного ощущения, чтобы держать свои планы в тайне. Мне казалось, что если я расскажу о них, они, скорей всего, не исполнятся. Я не сомневалась даже в том, что все мои друзья любым способом отговорили бы меня от них.

Сам факт, что я решила тайно пойти по этому пути, свидетельствовал о моей полной наивности в те годы и о том, что я совершенно не понимала, с какой страшной системой я имею дело.

Может быть, это и спасло моего папу, поскольку я определённо действовала нестандартными путями. Они были неожиданны для системы и в какой-то мере могли вызвать любопытство, подобное тому, которое возникает у жестоких людей в отношении беспомощных существ, входящих в клетку с дикими животными.

Я помню, как я пошла на главный телеграф на улице Горького (ныне Тверской) и подала телеграфистке телеграмму, в которой дословно было написано следующее: «Дорогой Лаврентий Павлович, я должна увидеть Вас по вопросу, который касается только Вас и меня, студентки Ленинградского Университета. Буду ждать Вашего решения о возможности и времени нашей встречи в приёмной возглавляемого Вами учреждения на Лубянке, в следующую пятницу с 10 до 12 утра».

Моя телеграмма вызвала переполох. Сперва сбежались телеграфистки, потом та телеграфистка, которой я вручила телеграмму, пошла к своему начальнику, и они долго совещались. Затем они куда-то исчезли. Но, в конце концов, телеграмму приняли.

В назначенный день, полагая, что мне придётся долго ждать, я положила в сумочку французский роман, который взяла с полочки книг в доме Капиц, и отправилась на Лубянку.

Уходя, я сказала только Анне Алексеевне Капице, куда я иду.

В приёмной было полно людей, растерянных, грустных, но охотно делящихся информацией о своих бесплодных попытках что-либо узнать об арестованных родственниках.

После примерно получаса ожидания дверь приёмной резко отворилась, и появился молодой лейтенант, который громким голосом спросил:

— Гражданка Лера Троицкая здесь?

Я быстро вскочила со стула и с удивившим меня саму спокойствием и достоинством ответила:

— Да, я здесь.

Лейтенант внимательно на меня посмотрел, зачем-то порылся в бумагах, которые он держал в своих руках и сказал:

— Пройдёмте.

После этого я вместе с лейтенантом прошла по длинным коридорам с плотно закрытыми дверьми по бокам. Он постучал в одну из дверей, и мы вошли в большую комнату.

Около стола, спиной к нам стоял среднего роста человек. Он повернулся и отпустил лейтенанта. На петлицах у него было четыре ромба. В те годы такое количество ромбов свидетельствовало об очень высоком воинском звании. В армейской табели о рангах четыре ромба соответствовали званию командарма. Если кроме ромбов на петлицах была маленькая звёздочка, то это было звание командарма первого ранга, если звёздочки не было, то командарма второго ранга. Была ли у моего собеседника звёздочка на петлицах, я не помню, но число ромбов я хорошо запомнила, потому что я первый раз в моей жизни встретила человека с таким количеством ромбов.

Я смотрела на него и в моей голове вдруг мелькнула мысль: выйду я отсюда или нет?

Внутренне поразившись тому, что я думаю совсем не о цели своего посещения, я вежливо представилась, затем, пробормотав что-то невнятное о том, что я не совсем правильно составила текст и содержание своей телеграммы, начала прямо и твёрдо просить справедливости в решении судьбы моего отца.

Во-первых, говорила я, мой отец просто не может быть по своему характеру виноват в каком-либо преступлении, во-вторых, следствие по его делу не закончено, однако же, оно направлено на усмотрение Тройки. Хотя я и уверена в его невиновности, но прошу, чтобы в этом разобрался суд.

Конечно, я говорила и о многом другом, просто о папе как человеке, о части моих действий, связанных с его арестом, о моей студенческой жизни…

Ответы на его вопросы, в соответствии с продуманной ранее тактикой, по-видимому, мне удавалось делать интересными. Во всяком случае, мы разговаривали более получаса.

Наконец я обратилась к нему с прямой просьбой — вернуть папино дело из Тройки в Ленинград, на доследование и в суд. Он с удивлением взглянул на меня, но спрашивать ничего не стал, а попросил меня написать всё, что я ему рассказала. Интересно, что, пока я писала, он отрешённо смотрел в окно и ничего не делал.

Я исписала три листа бумаги в большом блокноте, который лежал на его столе, и отдала их ему. Мне показалось, что хмурое, усталое и равнодушное выражение его лица, с которым он меня встретил, каким-то образом изменилось и, что если не сочувствие, то понимание вроде бы отражалось на его лице.

Конечно, я могла ошибиться, ведь мне так хотелось это увидеть. Сказав, что я очень надеюсь на его помощь, я попрощалась. Он позвонил лейтенанту, который благополучно и вывел меня из страшного здания Лубянки.

До сих пор я благодарю судьбу за то, что либо Лаврентий Павлович просто поручил это дело одному из своих помощников, либо был неожиданно занят, либо я оказалась недостаточно красива для того, чтобы он принял меня лично, а мой облик был каким-то образом ему известен…

Я вышла на залитые солнцем улицы Москвы и, вдохновлённая своим кажущимся успехом, решила совершить ещё что-то, что могло бы помочь папе.

Я подумала о том, что, если мой визит всё-таки окажется безрезультатным и папа будет осуждён либо Тройкой, либо судом, нужно заранее принять все возможные меры, которые позволят и в дальнейшем продолжать борьбу.

Я вспомнила, что в знаменитом Доме на Набережной рядом с Каменным мостом и кинотеатром «Ударник» существовала бездействующая комиссия по помилованию. И я решила попробовать загодя обратиться и в неё…

До сих пор я не понимаю, как мне удалось проникнуть в ту часть здания, где заседала эта комиссия. Помню только, что мне пришлось пройти через два поста, которые охранялись военными, и на каждом посту я говорила что-то такое, что позволяло мне двигаться вперёд.

Наконец я достигла желанной цели и оказалась в кабинете председателя этой комиссии, который теоретически имел право миловать заключённых.

Он сидел в компании двух плотных, откормленных чиновников, которым явно было нечего делать. У меня даже создалось впечатление, что они обрадовались приходу молодой девушки, хотя и выразили недоумение, как я у них оказалась.

Я рассказала о папе, о том, что его дело в Тройке или суде, и просила обратить особое внимание на это дело. Заканчивая своё повествование, я ещё раз повторила, что мой папа ни в чём не виноват и просто попросила его помиловать в случае, если его дело поступит в эту комиссию.

На лицах моих собеседников отразилось полное недоумение. По-видимому, я очень быстро изложила всю историю. Только когда я ещё раз повторила: «Вы должны его помиловать» — они поняли, что я прошу о чём-то входящим в их обязанности.

«А какой приговор у вашего отца?» — спросил вдруг председатель. Я несколько смутилась, поняв, что такой оборот дела был чем-то неожиданным для них, но, что, наконец, они стали вникать в мою просьбу.

Я написала папины имя, отчество, фамилию, год рождения, наш адрес в Ленинграде и положила эту записку на стол председателя комиссии по помилованию, прежде чем ответить: «Приговора ещё нет».

Всплеснув руками, председатель воскликнул: «Как же мы можем помиловать человека, который ещё не осуждён». При этом они все заулыбались, поняв, что им делать ничего не надо и начали подсмеиваться надо мной.

Конечно, я была очень наивна, но упрямо повторяла, что если папа будет осуждён, есть все основания его помиловать. Сейчас этот разговор напоминает мне главу из «Алисы в стране чудес», в которой шла речь о королеве, не знавшей, кого казнить, а кого миловать, но тогда мне было не до шуток.

Я вернулась к Капицам. Уже позднее мне пришло в голову, что за мной следили и что именно связь с Капицей в какой-то мере определила дальнейший ход событий и даже спасла меня.

На этот раз Анна Алексеевна встретила меня в большом волнении, так как она знала, что я пошла на возможную встречу с Берия. С удивлением она слушала мой рассказ о том, как развернулись события.

До моего отъезда из Ленинграда никто не верил, что в Москве можно что-либо сделать. Все говорили, что на Лубянке мне не помогут.

Однако у меня была наивная вера, что всего можно добиться, и, возможно, эта вера и мои опрометчивые по молодости поступки помогли освобождению моего папы.

К всеобщему удивлению, папино дело вернули в Ленинград, так как проходил месяц за месяцем, а он всё продолжал сидеть в тюрьме Большого Дома.

Мне казалось, что надо как-то сообщить папе о том, как развиваются события с его делом. Я считала, что это может помочь папе более стойко держаться с его тюремщиками и решила добиваться с ним свидания.

Наступили зимние каникулы в Университете, и, обдумав план действий, я пошла в Большой Дом. Клерку, сидящему за окошечком, на котором было написано «Справочное бюро», я сказала, что у меня есть очень важная информация, которую я могу сообщить только начальнику контрразведки.

Я не знаю, на что я рассчитывала, никакой информации у меня, конечно, не было. Молодой человек закрыл окошечко, вышел и позвал меня к себе в комнату.

Я продолжала с таинственным видом говорить, что ему я ничего не могу сказать. Затем мы долго пререкались с ним, но, в конце концов, в результате этого разговора в моих руках оказался номер телефона, имя и отчество одного из крупных начальников Большого Дома (сейчас уже точно не помню, но, кажется, это действительно был начальник контрразведки).

На следующий день я опять пришла в Большой Дом, но уже вошла в него с главного подъезда. В простенке между двумя входными дверьми был телефон внутреннего пользования.

Мне было неуютно и как-то не по себе в этом простенке, потому что я чувствовала, что зашла в своих действиях за какой-то очень опасный предел.

Но тут я вспомнила французскую поговорку, в переводе звучащую примерно так «В дело ввязываются, а там видно будет». Только по-французски это звучит выразительнее и гораздо короче (On s’engage et puis on voit).

Я собралась с духом и позвонила по полученному мною телефону. Мне ответил молодой мужской голос. Я попросила к телефону Николая Васильевича (в точности этого имени и отчества я за давностью лет не уверена). Меня спросили: «По какому вопросу?»

Я ответила: «По личному». Прошло несколько минут, затем спросили моё имя и фамилию, адрес и ещё некоторые сведения. После чего в трубке прозвучал спокойный голос: «Слушаю».

«Это Николай Васильевич?» — спросила я. Он ответил: «Да».

В том возбуждённом и почему-то испуганном состоянии, в котором я тогда была, мне не пришло в голову ничего лучшего, чем повторить вариант с Берия.

«Мы должны срочно увидеться по делу, которое касается только вас и меня», — продолжала я. При этом я упомянула, что мне 21 год.

Николай Васильевич что-то хмыкнул, выразил удивление по поводу того, что же может нас связывать, спрашивал ещё о чём-то, и затем сказал, чтобы я подождала у телефона. Через 7–8 минут в телефоне опять раздался молодой голос и сообщил мне: «Николай Васильевич примет вас сегодня вечером. Приходите в 8 часов» — и повесил трубку.

Такой оборот дела, хотя, казалось, и был неожиданным успехом, мне не очень понравился. Возник вопрос: «Почему вечером?» Естественно, мысли о том, что назначенное время таит в себе какую-то опасность, приходили мне в голову.

О предстоящей встрече я сказала лишь моему верному другу тех лет, так как я, конечно, понимала, что кто-то из близких мне людей должен знать о моём походе в Большой дом. Мой друг сказал, что пойдёт со мной и будет ждать меня на улице, сколько бы моё посещение ни продолжалось. Ведь было совсем неясно, когда и чем это всё кончится.

Мама ничего не знала о моих намерениях. Я предвидела, что, скорее всего, она стала бы отговаривать меня от такого рискованного в те годы поступка. Кроме того, при состоянии её сердца всякие преждевременные, с моей точки зрения, волнения ей были просто опасны.

Наступил вечер, и мы пошли к Большому дому. Получив пропуск, я поднялась на третий или четвёртый этаж и нашла комнату, указанную в пропуске.

Войдя в кабинет Николая Васильевича, я увидела мужчину, сидящего за столом, перед которым стояли два мягких кресла. Он жестом пригласил меня сесть в одно из них и ничего не говорил. Я огляделась: в комнате было несколько шкафов, на окнах были шторы, кажется, был ковёр и, вообще, особенно при вечернем свете, она казалась довольно уютной.

Наше молчание затянулось — я ждала, что он будет меня спрашивать, он молчал, и тогда с какой-то отчаянностью я заговорила о папе. Я даже не стала объяснять, почему я просила принять меня, мотивируя мою просьбу чем-то, связывающим меня с ним лично.

Я говорила, что мой отец сидит в их тюрьме уже третий год, что я побывала на Лубянке и, насколько мне известно, дело вернули на доследование… Наконец, почему нельзя разрешить свидание с папой, которого мы так давно не видели…

Вначале он сосредоточенно молчал, потом почему-то начал слегка улыбаться, затем прервал меня и стал задавать вопросы не о папе, а главным образом обо мне.

Каким-то образом разговор перешёл на темы о студенческой жизни, о моих занятиях в Университете, затем об экспедициях и, вообще, о жизни молодёжи.

Мы разговаривали с ним более часа. Всё это было совершенно необычно в те времена, тем более для начальника большого отдела НКВД.

В конце концов, я призналась ему, что единственная причина, почему я здесь, заключается в том, что я хочу увидеть своего папу.

Видит Бог, ни в какие амурные игры я с ним не играла, а просто старалась быть интересной, лёгкой собеседницей, и моя наивность была мне на руку.

До сих пор я не могу объяснить себе, почему я поступала тем или иным образом, но, оглядываясь назад, думаю, что единственно правильным было действительно заинтересовать этих людей каким-то необычным поведением.

В конце разговора Николай Васильевич пообещал мне, что, по-видимому, он сможет устроить моё свидание с папой, но сказал, чтобы я позвонила ему через две недели.

Ровно через две недели я позвонила в Большой дом по телефону Николая Васильевича. Меня соединили с ним, и он спокойно сказал мне: «Ваше свидание с отцом состоится в следующий четверг. Пропуск с указанием номера комнаты, где будет свидание, вы получите в бюро пропусков».

Я спросила его, можно ли принести на свидание какую-нибудь домашнюю пищу и вообще что-то, что папа любил из еды.

Он кашлянул и сказал:

— Всё, что вы захотите, вы сможете заказать в нашем буфете. При свидании будет присутствовать наш сотрудник, которому будет дано указание выполнить вашу просьбу.

Мне начало казаться, что всё складывается слишком удачно, необычно, просто невероятно и вполне может и должно случиться что-то неожиданное, непредвиденное, плохое.

Через несколько дней я шла по Литейному проспекту на свидание с папой. На этот раз меня сопровождали на всякий случай уже два моих приятеля из университета. Ведь было весьма вероятно, что все обещания со свиданием, в возможность которого в то время никто не верил, были какой-то непонятной и жестокой игрой. Если бы это было так, то мои спутники узнали бы об этом по моему затянувшемуся пребыванию или исчезновению в Большом Доме. Кроме того, вдвоём было легче и ждать и решить в плохом случае, как сообщить об этом маме.

Стоял сильный мороз — минус тридцать градусов по Цельсию. Мои провожатые мужественно решили меня ждать столько, сколько потребуется.

Я вошла в Большой Дом, и непонятным для меня самой образом все мои опасения рассеялись или как-то отступили на задний план.

Ведь впереди было свидание с папой, и ничто не должно было отвлекать меня от этого…

Первый шаг — получение пропуска — прошёл благополучно. В пропуске был указан номер комнаты, в которую я должна пройти. Мне сказали также, чтобы я поднималась на лифте на четвёртый этаж.

В лифте я неожиданно встретила своего бывшего сокурсника по Университету — Гаврика Тимофеева. Он учился с нами на первом курсе физического факультета, слегка ухаживал за мной, а потом куда-то исчез. Впоследствии мы узнали, что он поступил учиться в школу НКВД.

Гаврик был первым человеком, к которому я бросилась сразу после ареста папы. Но он резко замкнулся и сказал, что вмешиваться не нужно, дескать, во всём разберутся и что он далёк от этих дел.

Конечно, это была отговорка или простая трусость, тем более что позже я узнала, что он состоял кем-то вроде адъютанта при весьма важной персоне. Спустя годы я подумала, что он, вероятно, знал, что все попытки вмешаться были бесполезны… После этого разговора он исчез, и мы больше не виделись, — вплоть до этой случайной встречи в НКВД-шном лифте.

Увидев меня в лифте одну, Гаврик никак не мог взять в толк, как я попала в Большой дом и что я там делаю. Я держалась независимо, на его вопросы не отвечала либо поддразнивала его.

Лифт остановился на четвёртом этаже, и, не простившись, я покинула Гаврика. Теперь мне надо было найти комнату, номер которой был указан в моём пропуске, и, где мне, по-видимому, предстояло увидеть папу.

Найдя её, я всё ещё не могла поверить, что наша встреча состоится, и мне снова стало казаться, что со мной играют в какую-то чудовищную, злую игру. Я не знала, следует ли мне войти в эту комнату или я должна ждать, пока меня позовут, и вообще мне стало вдруг страшно в неё заходить.

Тут я обернулась, и в конце коридора увидела человека в штатском в сопровождении двух военных слева и справа от него. Я, почему-то очень испугалась, потом подумала, что если это папа и он неожиданно увидит меня, то ему будет очень трудно сдержаться и не броситься ко мне. Это могло иметь нежелательные последствия и нарушить установленный ход событий. Всё это молниеносно пронеслось в моей голове, и я непроизвольно быстро спряталась за колонной. И это действительно был папа, который всё приближался ко мне. Он был худой и очень бледный, однако на нём был чистый, отглаженный чёрный костюм. Я продолжала стоять за колонной и видела, как папа вошёл в комнату, где нам предстояло увидеться.

Мне было трудно удержаться от слёз, и потребовалось время для того, чтобы успокоиться, вытереть слёзы и прийти в себя.

Затем я решительно открыла дверь комнаты и с улыбкой появилась перед папой, который сидел на диване. Военные, которые его сопровождали, куда-то исчезли (по-видимому, в то время, когда я продолжала стоять за колонной).

В этой довольно большой комнате за письменным столом сидел военный, насколько мне помнится, в чине капитана. Я вежливо поздоровалась с ним и бросилась к папе. Он встал, обнял меня, и опять полились слёзы, которые смешивались со словами нежности и лаской.

Мы сели на диван, который был обит чёрным коленкором. Я поцеловала его, смотрела на дорогое мне лицо, на котором отражались радость и растерянность, недоумение и нежность.

Я понимала, что произошло настоящее чудо, вспомнила, что я должна ещё что-то сделать, но, захлёбываясь, продолжала рассказывать папе о тех своих действиях, которые, как мне казалось, надо было ему сообщить. Капитан мрачно молчал и не прерывал меня.

Я гладила папину голову, обнимала его и сама с трудом верила в эту осуществившуюся физическую близость с ним.

Наконец, я вспомнила о данном мне разрешении использовать буфет Большого дома. Тогда весьма самоуверенно я обратилась к капитану и нахально заказала из буфета всё, что мне пришло в голову: бутерброды с чёрной икрой, ветчиной, сёмгой, пирожные, шоколад, чай и фрукты.

НКВД-шник пытался сопротивляться моему нахальству, но я настойчиво говорила, что если он не выполнит моё требование, то он нарушит прямые указания Николая Васильевича, который заранее мне всё это разрешил.

Папу моё дерзкое поведение сильно испугало, он всё время повторял: «Леруня, хватит чая и хлеба, хватит, ну что ты, ничего больше не нужно».

Он подозревал, что добром это не кончится, и наверняка думал Бог знает что о моих отношениях с начальством присутствующего капитана.

Когда действительно принесли всю заказанную мной еду, папа не мог больше сдерживаться и ел её дрожащими руками, а по его лицу скатывались слезинки. Я продолжала рассказывать папе домашние новости про всех родных, сказала, что мама здорова, что я продолжаю учиться, получила разряды по разным видам спорта, играю на рояле любимого мною Шопена и что у меня есть хорошие, верные друзья. Свидание с папой продолжалось сверх всяких ожиданий удивительно долго, около двух часов.

Мои совершенно замёрзшие, взволнованные друзья уже обсуждали, как сообщить моей маме, что я исчезла в Большом Доме. Но вдруг они увидели меня выходящей из подъезда с радостным выражением лица. И они поняли, что всё удалось. Было это скорее всего в феврале 1940 года.

Через несколько месяцев после свидания с папой, в начале июня 1940 года, у нас дома раздался телефонный звонок, и мужской голос, смутно напомнивший голос Николая Васильевича, спросил: «Это Лера Троицкая?» — «Да», — ответила я с волнением и каким-то неожиданным и странным предчувствием.

«Лера Троицкая, встречайте своего папу». Возможно, я должна была что-то спросить или что-то сказать, но я просто потеряла дар речи и молчала — и трубку повесили…

И действительно, через 30–40 минут раздался звонок в дверь. На пороге стоял папа с мешочком за спиной. После радостной встречи он показал выданную ему справку при выходе из тюрьмы. В этой справке — было написано:

ВИДОМ НА ЖИТЕЛЬСТВО СЛУЖИТЬ НЕ МОЖЕТ

Внутренняя тюрьма УГБС УНКВД по Ленинградской области

СПРАВКА

Выдана гр-ну Троицкому Алексею Александ. Год рожд. 1884, происходящему из р-на Ярославской области, г. Ростов, в том, что он с 11 июня 1937 года по 7 июня 1940 года содержался во внутренней тюрьме УГБС УНКВД. Из-под стражи освобождён в связи с прекращением его дела.

Следственное дело номер 23 808,1937 год.

Зам начальника внутренней тюрьмы /подпись/

Секретарь /подпись/

(Обе подписи неразборчивы)

В первый же день папа, оставшись со мной, наедине сказал мне:

— Леруня, я ничего тебе не могу рассказать о времени, которое я провёл в тюрьме. Я дал расписку в том, что я буду молчать. Пожалуйста, ни о чём меня не спрашивай.

Этим же летом нам удалось достать для папы путёвку в дом отдыха на Кавказе, откуда он писал письма о том, как прекрасна жизнь.

Семейная хроника

(из воспоминаний Валерии Троицкой)

Мой отец Троицкий Алексей Александрович родился в 1894 году и в 1912 году поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского Университета.

Университет он не закончил, потому что началась Первая мировая война, и он ушёл на фронт. Там Алексей Троицкий познакомился с моей мамой Носковой Марией Владимировной. Мама к этому времени окончила Медицинский институт и была медсестрой. Вскоре они поженились, и 15 ноября 1917 года в Петрограде родилась я, Троицкая Валерия Алексеевна.

В 1919 году, спасаясь от послереволюционного голода (в Петрограде было буквально нечего есть, питались кожурой от картошки), наша семья уехала в Ростов-Ярославский к папиному отцу, священнику Александру Троицкому. Мы прожили там четыре года.

По словам моей двоюродной сестры Ирины Дмитриевны Троицкой-Оффенгейм, которая сейчас живёт в Израиле, наш дед Александр Троицкий был архиерей или архимандрит. Жил он со своей семьёй в Кремле Ростова-Ярославского. У него было пятеро детей, всем дали высшее образование.

В Ростове Ирина Дмитриевна видела альбом, подаренный нашему деду на какой-то юбилей. Альбом роскошный, в кожаном переплёте, с металлической защёлкой, а наверху чеканка ростовского кремля. Внутри — фотографии отцов города. Такие подарки простому священнику не дарят.

Александр Троицкий преподавал закон божий в гимназии и иногда служил в церкви. Храм был очень знаменит в Ростове Ярославском (Великом). Существует семейное предание о том, что перед революцией, в 1913 году, когда исполнилось 300 лет дому Романовых, в Ростов Ярославский приехал последний царь Николай Второй, на освящение алтаря церкви, где служил мой дед, и у них возник спор. О чём они спорили — неизвестно, но результатом этого спора было то, что моему деду запретили преподавать в гимназии. Говорили, что есть документальная хроника о приезде в Ростов Ярославский Николая Второго. Может быть, там можно увидеть моего деда. Я же его совсем не помню, он умер рано, в двадцатых годах прошлого века.

В Ростове Ярославском у меня была очень хорошая няня, Анна Ивановна (Нюра), из монахинь. После революции большевики все монастыри закрыли, и многие монахини находили себе место в семьях, искренне привязывались к семье, где жили, и были необыкновенно честны и преданны. И ещё у меня был пёс, Гектор, ирландский сеттер, и я считаю, что Анна Ивановна и Гектор на том этапе жизни были моими самыми близкими друзьями. Они меня и воспитали.

Моя бабушка (со стороны мамы) Екатерина Носкова (1856–1929) родилась в семье крепостных примерно в 1856 году, то есть ещё до отмены крепостного права, которую совершил царь-освободитель Александр Второй в 1864 году.

Она умерла в 1929 году, в возрасте 73 лет, от рака пищевода; где она похоронена, никто не знает. Называли мою бабку тётя Катя, была она очень красивая. У неё были тонкие черты лица, и, наверное, в молодости она выглядела как русская красавица. Моя мама считала, что какой-нибудь дворянин согрешил с её прабабкой, матерью тёти Кати, потому что черты лица у тёти Кати были на редкость аристократичны.

Муж бабушки Кати, Носков Владимир, был старше её на 15 лет и происходил из обедневшего дворянского рода, служил он акцизным чиновником в почтовом ведомстве и умер до революции 1917 года, так что я его никогда не видела. Жили они в Кронштадте.

По семейному преданию, одна из сестёр моего деда, Носкова Владимира, вышла замуж за француза по имени Джофруа (или что-то в этом духе). Так что не исключено, что у меня есть родственники в Париже. У Екатерины и Владимира Носковых было трое детей, моя бабушка Мария, брат Алексей и ещё один брат Костя.

Моя мама Мария Владимировна Носкова родилась в Кронштадте, в тридцати километрах от Ленинграда. Из этого города вышло много талантливых людей, и всю свою жизнь моя мама продолжала дружить с ними. Один из них был Пётр Капица, она иногда жила в их семье. Было два брата Петр и Лёня Капица. У Петра были проблемы с русским языком, он всегда делал ошибки и с трудом окончил школу. Он блестяще учился по всем другим предметам, но его сочинения были ужасны.

В десяти километрах от Кронштадта находился Ораниенбаум, куда летом люди уезжали из Кронштадта на отдых. И там у моей мамы был хороший друг, Сергей Образцов. Он был известным актёром, который организовал Театр кукол в Москве, популярный в нашей стране и за рубежом. Часто он приходил к моей маме, был «enfant terrible», не хотел учиться, его отец был очень известным инженером. Мальчиком Сергей приходил к моей маме и говорил известные каждому русскому человеку стихи: «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце встало» и т. д.

Мама также дружила с Петром Капицей, и он написал в её альбом: «Люблю медичек, весёлых птичек, умная птица Пётр Капица» И в семейном архиве долго хранилась фотография, которую Пётр Капица подарил моей маме. Тогда ему было 16 лет, а родился Пётр Капица в 1894 году, значит, это случилось в 1910 году.

Мою маму называли Мария, Маруся, Марусенька. На обратной стороне фотографии было написано: «Дорогой Марусеньке от Б. У», что означало — будущего учёного. Долгие годы я хранила эту фотографию и подарила её Петру Леонидовичу на его восьмидесятилетие, которое бурно отмечалось на Николиной горе. Я вспоминаю об этом, чтобы подчеркнуть, что моя мама имела очень хороших друзей и сумела пронести эту дружбу через всю свою жизнь, она познакомила меня с матерью Петра Леонидовича, Ольгой Иеронимовной Капицей, а позже я подружилась с Анной Алексеевной, женой Петра Леонидовича, и их детьми — Сергеем и Андреем. В 1995 году Анна Алексеевна Капица — подарила мне книгу воспоминаний о Петре Леонидовиче с такой надписью:

«Дорогой Лере, На память о дружбе, начавшейся задолго до твоего рождения и в память дорогого друга Маруси. От А. Капица, 19 октября 1995 года, Москва»

Когда в 1923 году наша семья вернулась в Петроград (в 1924 году Петроград был переименован в Ленинград), жизнь была трудной, папа не мог найти работу, жили на то, что зарабатывала мама. Она была детским врачом и ездила по округе, оказывая медицинскую помощь детям, так что дома бывала редко. Папа, в конце концов, нашёл работу в Смольном и служил там экономистом, позже он работал с Сергеем Кировым.

Сначала наша семья жила в одной комнате, в коммуналке, на 3-ей линии Васильевского острова, ближе к Малому проспекту, а потом мы получили квартиру из шести комнат на углу 4-ой линии и Большого проспекта напротив гимназии Жоффе, где, как выяснилось позже, учился мой будущий муж Александр Овсеевич Вайсенберг.

Квартира была роскошной, площадь одной гостиной была около 40 квадратных метров. У меня была своя комната, оклеенная белыми обоями. Была огромная кухня с настоящей печкой и двумя духовками. В своей мороженице делали мороженое, очень вкусное. Утром дрова приносил дворник. В комнате без окна жила моя бабушка Катя и домработница Нюра. Бабушка Катя любила играть в лото, примерно раз в месяц за столом собирались друзья и родственники, увлеченные этой игрой. Каждая клеточка имела своё название, и я принимала в этом активное участие. Нюра готовила угощение.

В 1924 году умер Ленин. При нём Россия вступила на путь государственного капитализма, и тогда казалось, что всё развивается в нужном направлении. Никто не мог ожидать, что нас ждёт впереди. Меня воспитывали домработница Нюра и немка бонна Берта Евгеньевна. У Нюры было много кавалеров и, когда отношения с ними не складывались, она травилась, пытаясь покончить жизнь самоубийством. В качестве яда использовался девятипроцентный уксус, так что дело ограничивалось тем, что она обжигала себе горло.

Берта Евгеньевна была баптисткой, и под её влиянием я в это время своей жизни стала очень религиозной. Через день я ходила в церковь, и из всех религиозных обрядов мне больше всего нравилось причастие, по той простой причине, что во время этого таинства священник наливал вкусное сладкое вино. Я очень осуждала своих родителей за то, что они не ходили в церковь, и угрожала им, что они попадут в ад, если не будут посещать храм. В дальнейшем я совершенно утратила религиозное чувство, что, конечно, неудивительно, учитывая ту обстановку, в которой я росла и формировалась как личность.

Мой папа, Троицкий Алексей, был на редкость славным и мягким человеком. Мама же была очень волевая, и я бесконечно благодарна ей за то образование, которое она заставила меня получить. Потому что мы все от природы ленивы, но мне была создана такая жизнь, когда у меня не было ни одной свободной минуты с раннего утра до позднего вечера. Сначала была школа, после школы была учительница иностранного языка, потом я играла на рояле, потом шла в музыкальную школу, после музыкальной школы балет и после балета я ложилась спать.

В семь лет я поступила в знаменитую немецкую школу «Петершуле», где всё преподавание велось на немецком языке, русский был иностранным языком. Все мои подруги говорили на немецком языке. В девять лет ко мне приставили француженку, которая практически не говорила по-русски, мадам Филибер.

Мама и папа работали, а Берта Евгеньевна и мадам Филибер ездили со мной на дачу и говорили со мной только на немецком и французском языках. Конечно, такое образование и воспитание встречались в семьях довольно редко. А вообще это было доступно. В то время языки никто не изучал, считалось, что это не нужно, и бонны, и гувернантки, попавшие в Россию ещё до революции, не знали, куда себя деть. Для них это был способ прожить лето на природе.

Потом меня отдали в музыкальную школу, и меня учила замечательный музыкальный педагог Анна Даниловна Мазепа-Артоболевская.

В конце 1970-х годов Анна Даниловна жила в Москве на улице Чкалова в районе Курского вокзала. Я привела к ней своего пятилетнего внука и была снова очарована этой необыкновенно талантливой женщиной. Про моего внука, посадив его к себе на колени, она сказала: «Ваш Илюша будет замечательным музыкантом».

Удивлённая этим заявлением, поскольку Илюша не обнаруживал никаких музыкальных способностей, я спросила: «Почему?» Анна Даниловна ответила: «Потому что он тяжёленький».

К сожалению, её прогнозы не оправдались, правда, уже в более сознательном возрасте Илюша стал играть на гитаре и ругал меня и мою дочь за то, что мы не дали ему музыкальное образование.

Я же, благодаря настойчивости моей мамы и собственному покладистому характеру, получила прекрасное музыкальное образование и даже окончила музыкальный техникум. Это мне очень многое открыло: научило понимать музыку, ходить в консерваторию, знакомиться и общаться с интеллигентными людьми.

В 1929 году нашу семью уплотнили, отняли гостиную. К нам поселили семью геологов, которые были больны туберкулёзом и мылись в общей ванной. Через несколько лет мы переехали в квартиру на Кировском проспекте, дом 8, где я прожила до 1947 года, в эту квартиру из родильного дома привезли моих детей, двойняшек Катю и Петю.

Вскоре после возвращения из родильного дома я получила поздравление от близкого друга нашей семьи Леонида Капицы[6]:

Лерочка, милая, поздравляю тебя от всей души!

В науках ты не подкачала,

Привычной цифрой стало «пять»,

А в материнстве для начала

Придётся «двойку» покачать.

Поцелуй бабушку Марию Владимировну. Я буду экстренно готовиться к роли дяди, достающего воробушка, и придумывать ответы на вопросы типа: «Дядя, почему у тебя на голове нет волосиков?»

Лерочка, ещё раз поздравляю тебя!

Целую,

Лёня

4 мая 1946 года.

На каникулах

(из первого дневника Леры Троицкой)

Среда, 3 апреля 1929 года

Сегодня я в школе очень волновалась, потому что предстояла поездка на дачу. Сегодня нас распускали, и я должна была поехать на поезде 4 часа 50 минут. Шестой урок у нас было рассказывание, с которого я, понятно, «смылась». Выйдя из школы, я помчалась к трамвайной остановке. К моему счастью, «пятёрка» (номер трамвая) быстро подошла, и я влезла в трамвай. Впереди шёл какой-то вагон, и «пятёрка» шла довольно медленно. Я злилась на шедший впереди вагон, но ничего не могла поделать. Наконец, я переехала мост, и пятёрка пошла гораздо быстрее. Слезла я с трамвая и побежала домой. Поеду или нет — эта мысль волновала меня с самого утра. Днём должны были позвонить по телефону по этому вопросу. Но вот я уже у дома, быстро вбегаю на лестницу и звоню изо всей силы. Мне отворяют дверь, и я врываюсь в квартиру и спрашиваю громко — поеду или нет. Нюра (наша домработница) мне отвечала печально — нет, не поедешь. Всё настроение у меня упало. Я стояла в кухне в пальто, свесив голову вниз. Вдруг Нюра весело засмеялась и закричала: «Собирайся, собирайся скорей, ты с девочками поедешь». Я, как козёл, подпрыгивая, помчалась через коридор. Положила портфель на окно, разделась и побежала в комнату. Я сложила в маленькую корзинку книги и тетради и немного белья. Через некоторое время Нюра мне дала обед, и я начала есть. Скоро пришла мама, я уже кончила обедать и стала играть на рояле. Скоро мама кончила есть, я начала одеваться, простилась со всеми, и мы с мамой и Нюрой вышли. В трамвае было очень много народу, но мы сидели. Когда мы подъезжали к вокзалу, нам казалось, что мы опоздаем, но мы увидели, что на часах было лишь двадцать минут четвёртого. Мы спокойно сошли с трамвая и направились к кассе. Там уже стояла моя подруга Аста. Почти что сейчас же пришла Дуся, и мама взяла для нас билеты, но до этого кассир не хотел давать нам билеты, потому что нужен пропуск. Но пропуск нужен только после 16 лет. И вот мы все подскочили к кассе и показали свои физиономии. Кассир посмеялся и дал нам билеты, но предупредил, что нас арестуют. Мы на эти слова не обратили никакого внимания и сели в поезд. У Асты и Дуси была школьная бумажка, в которой было написано, что им меньше 16 лет. У меня же не было и этого, я позабыла взять бумажку. Но вот поезд тронулся, и мы поехали одни. Вся дорога у нас прошла очень весело. Мы то смеялись, то рассказывали друг другу анекдоты. Когда проходил контролёр, то мы примолкали. Рядом с нами сидели какие-то молодые люди, они были нетрезвые и боролись. Мы чуть не спрятались под скамейку от страха. Через некоторое время мы приехали на станцию Васильево и слезли с поезда. Была чудесная погода. Небо было голубое, солнышко ласково светило. Мы отошли от станции. Тут уже было совершенно тихо. Лишь редкие гудки паровоза нарушали спокойную тишину. Лес, через который мы шли, был сосновый. Так прошли мы версты две-три. Начинало уже солнце садиться за лес. Мы остановились, поражённые красотой этой картины. Весь лес освещался золотисто-красной краской. И вот солнце село. Сразу же стало темней, только белизна снега поддерживала свет. Было почти что темно. Тёмные задумчивые ели и сосны стояли, опустив свои ветви. Лес казался угрюмым. Но вот мы вышли на мост. Хотели идти через озеро, но побоялись. Странно было, что с моста не было видно огня из нашего дома, но мы пошли дальше; дойдя до конца моста, мы увидели столб, на котором была следующая надпись: «Стоп, пограничная полоса, вход без пропуска воспрещён». Ну, мы и остановились. Аста сказала: «Ну и стоп и ни с места». Мы засмеялись и пошли дальше. Скоро мы дошли до дома, где ГПУ. Около него мы прошли молча, всё-таки мы ещё немного боялись. Но вот мы прошли этот дом и вздохнули легко и пошли свободнее. Когда осталось ещё несколько шагов до дому, мы побежали к даче. Придя на дачу, мы поняли, что Розалии Андреевны нет дома. Она была в гостях. Было уже восемь часов. Мы покушали и легли спать.

Четверг, 4 апреля 1929 года

Сегодня я проснулась очень рано. Я проснулась в шесть часов. Дуся проснулась в семь часов утра. Через некоторое время пришла Аста, и мы начали болтать. Потом я посмотрела на градусник, было плюс один градус по Реомюру. Тогда я сказала, пойдём скорей на улицу, там тепло. Мы выпили по стакану парного молока и побежали гулять. На улице лежал снег, нам захотелось покататься на санках с горы. Но у нас не было санок, и мы пошли к соседу и попросили у него санки. Мы катались с большой горы, на которой стоит дом. Было очень весело. Снег сверкал и переливался маленькими звёздочками. Небо голубое, лишь изредка проплывает где-нибудь белая тучка. Ветра нет, абсолютная тишина. Снег нас выдерживал, потому что имел ледяную корку. Но нередко мы проваливались и при этом смеялись. Проваливались мы по колено и скорее хотели вытащить ногу из снега. Только мы ставили ногу на снег, она опять завязала. Тогда мы пробовали бежать: немного побежишь, ноги завязнут и полетишь. Сами смеёмся, весело. Санки в горку тащить неохота. Но вот вытащишь их, вытряхнешь галоши и опять стрелой вниз. Промокли мы насквозь и пошли домой сушиться и начали заниматься. Скоро мы начали обедать. Вдруг на кухню кто-то пришёл. Аста заглянула туда и закричала: «Жорж, здравствуй!». Он тоже приехал на каникулы. Жоржу пятнадцать лет. Он с нами обедал. После обеда мы один час лежали, а потом направились в кооператив за постным маслом. Масла не оказалось, но мы пошли немного дальше к реке. По бокам реки были маленькие прудики, и они замёрзли. Мы сначала катались на ногах, а потом начали разбивать лёд. Я один раз поскользнулась и зачерпнула немного воды галошей, а вот Жорж колол одну льдину, довольно толстую. Вдруг льдина затрещала, и на месте, где он стоял, образовалась трещина, и его одна нога очутилась до сапога в воде. Он скорее вытащил ногу и снял галошу. Она была полна воды. Воду он вылил и оставил галошу сушиться. Через два часа мы пришли домой. Ходили мы в кооператив с санками. Когда мы пришли, сосед сидел у нас и сердился. Ведь мы взяли санки часа на два, а сами шатались весь день. После этого мы пошли домой, поужинали, поиграли в шарады и легли в 9 часов спать.

Пятница, 5 апреля 1929 года

Сегодня опять очень хорошая погода, ясно, на градуснике плюс два градуса Реомюра. За санками мы не пошли, стыдно стало, мы ведь его подвели вчера. Сегодня же мы узнали, что наверху живёт ГПУ-шник. Весь день мы гуляли. Вечером мы поехали встречать Адама Абрамовича на лошади. По дороге я хотела сорвать ветку, но неудачно, моя перчатка повисла на суке, я её там и оставила, доехали мы до большой дороги и увидели Адама Абрамовича. Он приехал на поезде 9.40 и шёл пешком. Вдруг лошадь круто повернула, сани наклонились, и я слетела, но на ноги. Вот Адам Абрамович подошёл. Дуся села на сани, а я встала сзади на полозья. Жорж встал тоже на полозья, а Аста хотела вскочить, да как понесётся лошадь галопом, она и осталась. На обратном пути было ещё издалека видно мою перчатку. Все мы хотели её взять, но Анош, которая правила, подхватила её и потом дала мне. Было очень смешно видеть, как качается моя перчатка издалека. Но вот мы подъезжаем к воротам, круто завёртываем, и я лечу в снег. Потом быстро поднимаюсь и бегу за санями. Догнала я их у крыльца и вскочила опять. Но лошадь остановилась, и я слезла. Этот день у нас прошёл очень весело.

Суббота, 6 апреля 1929 года

Сегодня то светит солнце, то серые тучки заволакивают его. Температура ноль градусов Реомюра. Сегодня случилось великое происшествие. Корова отелилась!!! Мы скорее побежали в хлев посмотреть на новорождённого. Телёночек чёрненький, носик беленький, славненький такой. Он всё время лежал и иногда тихо мычал. Корова поворачивалась к нему и тоже мычала. Мы вышли из хлева и начали играть. Жорж убегал, а мы все его ловили. Жорж куда-то убежал, и мы не могли его найти. Тогда решили по-другому играть и начали его громко звать. Он убежал по направлению леса и вдруг является от озера, мы очень удивились, но ничего не сказали. Сегодня должна приехать девочка Тася. Ей 15 лет, она должна приехать на поезде, который приходит сюда приблизительно в 12 часов дня. До нашей дачи от станции нужно идти приблизительно один час. Так что Тася должна прийти в час дня. Но странно, вот уже два часа дня, а её всё нет. Так и думали, не приедет. Вдруг в 6 часов вечера Тася приходит: она, оказывается, поехала на поезде 2.40 и потому так поздно пришла. Она пришла, умылась с дороги; я, Дуся, Жорж и Тася пошли гулять. Аста осталась дома и пошла в баню. Мы ходили на озеро, катались по льду, потом пришли. Аста ещё была в бане, и потому мы пошли опять гулять, в 8 часов вечера мы пришли домой, поужинали и легли спать.

Воскресенье, 7 апреля 1929 года

Тася и Жорж попросили сегодня у соседа санки, и мы на них катались. Было очень весело. Солнце освещало снег. Небо голубое, на градуснике +3 Р. Тихий юго-западный ветер. До обеда мы отнесли санки. После мёртвого часа мы решили играть в палочку-выручалочку. Дуся и Аста переоделись, и Аста выглянула. Жорж искал, он увидел Асту в Дусином пальто. Он сказал: «Раз, два, три, Дуся!» А это была Аста. Он обознался, и он снова водил. После нас позвали обедать, после обеда мы лежали, а потом пошли гулять.

Понедельник, 8 апреля 1929 года

Сегодня опять мы взяли сани у соседа и пошли на ледяную горку кататься. Было очень хорошо. Но надо было через час унести сани. А нам ещё хотелось кататься, тогда мы взяли большие сани, которые впрягаются в лошадь. Дуся и Аста сели в сани и ни с места: как барыни. А мы съехали с дороги, и сани ни с места. Тогда мы попросили Дусю и Асту слезть, они не слезали, мы их вывалили, и они пошли домой. А мы на больших санях поехали на перекрёсток. Втаскиваем санки, идёт навстречу какая-то бабушка, проворчала что-то, засмеялась и дальше пошла. Ну, втащили мы сани, сели и поехали. Я сидела впереди, Жорж и Тася сзади. Видим мы, идут Дуся и Аста и тащат доски. Едем мы, раскатились вовсю, как ветер, несёмся. Вдруг санки изменили своё направление и понеслись на телеграфный столб. Жорж это заметил и хотел выскочить, но он должен был править все-таки, он пробовал соскочить и не тормозил. Я тормозила двумя ногами, но не могла хорошо тормозить, потому что сидела впереди. Я вижу, мы несёмся изо всей силы, я закрыла лицо руками, в это время мы налетели на столб, меня санки подбросили, и я ударилась головой об столб, потом отлетела обратно на два метра, если не больше, и упала на твёрдый снег. В глазах у меня потемнело, я вся задрожала, я еле-еле встала и села на санки, ноги у меня тряслись. Я вся побледнела и не смогла выговорить ни слова. Я очень сильно ушибла бок и голову, на ногах много синяков, девять-десять, но я на это не обратила внимания. Тася и Жорж отделались совершенно благополучно. У санок сломалась передняя доска. Но всё-таки мы отделались довольно легко. Этот день прошёл довольно печально.

Вторник, 9 апреля 1929 года

Мои синяки ещё побаливают. Но ничего, об этом больше не стоит говорить. Я спросила Дусю, что за доски они вчера тащили, та рассмеялась и сказала: «Это Фёклушка и Татьянушка». У Асты доска — Татьянушка, а у Дуси — Фёклушка, ну и я решила взять доску и назвала её Марфушка. «Ну, а зачем вам эти доски?». Дуся сказала: мы пойдём на ледяную горку кататься.

«Ну, так пойдёмте сейчас», — предложила я. Ну, пойдём. И, взяв Татушку, Феклушку и Марфушку, мы пошли на горку. Пришли мы на горку, а она уже растаяла. Мы думаем, зря мы пришли, что ли? И начали кататься по влажному льду. Мы решили, что раз уже так пошло, станем спокойно кататься; катались, пока совершенно не промокли. После этого мы пошли домой. Сегодня уезжает Тася, очень жалко. Она пошла на станцию, и мы её проводили до большой дороги.

Среда, 10 апреля 1929 года

Сегодня на градуснике плюс девять градусов Реомюра. Сегодня утром ещё в постель Дусе и мне принесли письма. Мы так и подумали, что это ответ. В пятницу мы написали оба письма домой, можно ли нам остаться до субботы. И вот сегодня пришёл ответ, что нам можно остаться. Мы от радости вскочили и побежали к Асте сказать эту новость. Асте тоже можно было остаться. Вышли мы из комнаты, выпили один стакан молока и пошли гулять. Сегодня вечером уехал Жорж. Остались мы одни.

Четверг, 11 апреля 1929 года

Сегодня прекрасная погода, плюс девять градусов Реомюра. Тепло. Солнышко ласково светит. Мы сегодня до кофе сидели на солнышке и грелись без пальто. Ветра нет. Небо голубое. Сегодня мы опять катались с ледяной горки на Феклушке, Татушке и Марфушке. Мы ездили далеко, но я один раз проехала очень долго, но больше ни одного раза так далеко не ездила.

Пятница, 12 апреля 1929 года

Сегодня утром всё шёл снег, а после дождик, но в 11–12 дождик перестал, но было пасмурно. Вечером мы пошли встречать Р.А. и встретили её у моста.

Суббота, 13 апреля 1929 года

Уезжаем из Василькова. Прощай, милое, хорошее место — приют веселья, безделья, радости и игр. Прощай и ты, тёмный хвойный лес, место наших весёлых прогулок. Прощай и ты, озеро, свидетель наших радостных взрывов веселья. Прощайте, горы. Прощайте, прекрасные солнечные утра и тёмные, с красным отблеском, вечера. Прощайте всё и вся, что окружало нас и вдохновляло нас бесшабашной тёплой радостью морозных дней начала апреля 1929 года.

Как я не стала балериной

С моей задушевной подружкой Дусей Гессе, которая жила рядом со знаменитой балетной школой Петербурга, на улице Росси, мы мечтали стать балеринами.

Нам обеим было по восемь лет. Мы уже учились в одной из лучших школ «Петершуле», где преподавание всех предметов велось на немецком языке, а русский считался иностранным. Дома мы занимались в небольшой балетной группе и лезли из кожи вон, стремясь лучшим образом освоить все па, позиции и прочее. Нам казалось, что наши успехи в этой группе дают нам право поступать в балетную школу.

Однако все наши попытки склонить родителей принять возможные и невозможные меры для осуществления нашей мечты наталкивались на упорное сопротивление и решительное нет.

В конце концов, погоревав, нам пришлось смириться с нашей «несложившейся судьбой». Однако эта первая «жизненная неудача» долго омрачала моё существование, особенно в связи со следующим ежедневным напоминанием, что кому-то это удаётся.

Я ездила в школу, расположенную в центре города, напротив Казанского собора и вблизи Невского проспекта. Ездила я с Васильевского острова на трамвае «пятёрка». Обычно меня провожал на трамвай мой верный друг — ирландский сеттер Гектор. Он же каким-то чутьём угадывал время моего возвращения из школы и радостно бросался ко мне, когда я сходила с трамвая.

В те годы никто не хотел с собаками гулять — обычно собаку выпускали из дома по её просьбе, и она возвращалась, сделав все свои дела, но и не слишком поздно, зная, что за позднее возвращение её будут ругать.

Почти каждый день, в то же самое время, садилась в тот же трамвай девочка с характерным чемоданчиком, который, как я знала, имели все воспитанницы балетной школы. Что-то удерживало нас от того, чтобы подойти друг к другу и познакомиться. Меня, по-видимому, ощущение моей незначительности по сравнению с будущей балериной, Дусю, как выяснилось много лет спустя — жёсткий запрет родителей на какие бы то ни было знакомства на улице. Ведь мы были ещё очень маленькие, а в двадцатые годы езда в трамвае для девочек без сопровождения — считалась, а может быть и была, очень опасной. Однако, родители работали и возить нас не могли.

Прошло много лет, кончилась война, выросли мои близнецы — Катя и Петя. Я отдыхала в одном из санаториев в Крыму. Однажды в столовой за обедом ко мне подсела симпатичная черноволосая женщина моих лет и, улыбаясь, спросила: «Вы меня не узнаёте?» Что-то неуловимо знакомое было в её лице, но я терялась в догадках — кто же это мог быть. Тогда она сказала: «Ну, вспомните трамвай „пятёрку“, Васильевский остров, девочку с чемоданчиком, — ведь это же я». Трудно понять то ощущение радости, которое овладело мной, особенно после такого количества лет, но я, наконец, встретила кого-то недоступного из моего детства и воплощавшего мою мечту.

Мы не расставались в течение нескольких часов, и я в деталях узнала, как неимоверно трудна карьера балерины, и что ей она не удалась, и что моя знакомая работает бухгалтером.

Пережив стойко крушение своей карьеры, она трезво рассудила, что, может быть, всё к лучшему, так как век «средней балерины» весьма короток. С невозмутимым видом она рассказывала о своей жизни и о том, как она сейчас довольна своей судьбой. От балетной школы у неё остались, как она мне показала, только чрезмерно развитые икры ног. Так состоялось, в конце концов, наше знакомство, к которому я стремилась в течение многих лет моего детства.

Сравнивая её жизнь с моей, я ещё раз убедилась в хорошо известной истине, что «сиюминутная» оценка жизненной удачи или неудачи может быть сделана только «издалека», то есть спустя многие годы.

Поступление в Институт

В 1933 году я закончила девятый класс средней школы и была в раздумье, что же делать дальше. Это был год, когда в системе советского среднего образования впервые был введён десятый класс. Проучившись в нём пару месяцев, я решила бросить школу и поступить на курсы подготовки в Высшее учебное заведение (ВУЗ) и иметь больше свободного времени.

Одновременно со школой я училась в музыкальном техникуме на последнем курсе. Для того, чтобы успешно его закончить, необходимо было играть на рояле много часов в день — чем больше, тем лучше. Мне очень повезло с моей учительницей музыки — Анной Даниловной Мазепа-Артоболевской, с которой я начала заниматься с ранних, детских лет.

Она была талантливым педагогом и много лет спустя была признана одним из лучших преподавателей в музыкальной школе при консерватории в Москве. Многие из её учеников стали известными пианистами и лауреатами международных конкурсов.

Прямым признанием её редких достоинств как педагога было также и то, что именно она была приглашена давать частные уроки детям Хрущёва и Маленкова.

Уже многие десятилетия спустя, уже после смерти Анны Даниловны, пресса сообщала, что в мае 1999 года состоялся конкурс молодых пианистов имени Артоболевской, в котором участвовали 200 пианистов из России, Украины и Белоруссии.

Однако в те годы, когда я начала с ней заниматься, её муж Артоболевский, известный как один из лучших художественных чтецов, сидел по какому-то гнусному доносу в тюрьме, и у Анны Даниловны возникали различные финансовые и житейские трудности. Это были для неё тяжёлые годы, и наша семья принимала посильное участие в разрешении ряда её проблем.

Как она рассказывала мне с грустной усмешкой много лет спустя, оказывается, она была единственной в России наследницей состояния гетмана Мазепы. Это состояние лежало уже около 250 лет в одном из банков Великобритании. Срок хранения истекал, и в случае невостребования деньги становились достоянием Великобритании.

Знала ли она сама или сообщили ей об этом Инюрколлегия или КГБ, искавшие доказательства родства для получения огромной суммы денег, я не помню. В конце концов, за недостаточностью документов это состояние так и перешло Великобритании.

Никаких письменных свидетельств, подтверждающих этот рассказ, Анна Даниловна мне не показывала.

Однако у меня нет никаких оснований ей не верить. Она была очень искренним, благородным человеком, и нас связывали многие годы тёплых доверительных отношений — уже после окончания моих музыкальных занятий.

Анна Даниловна была убеждена, что после окончания техникума я должна поступать в консерваторию. Я не была в этом уверена, но, безусловно, считала, что нужно как можно лучше выступить на заключительном экзамене — концерте. Мне хотелось порадовать мою любимую учительницу, родителей и просто хорошо закончить этот этап моего образования.

Шло время, моя учёба на курсах была весьма успешной. Это был какой-то благословенный период в моей жизни. Мне не только всё удавалось, но удавалось удивительно легко. Так я решала задачи по различным разделам физики и математики — быстро и с огромным удовольствием.

Я играла этюды, ноктюрны и вальсы Шопена. Подготавливала к выпускному экзамену вторую рапсодию Листа и революционный этюд Шопена. Кругом были друзья, у нас был открытый дом, и мне было 17 лет.

Однако приближалась весна, а, следовательно, и время, когда я должна была принимать окончательное решение, определявшее мою дальнейшую судьбу. В отличие от послевоенных лет, родители не вмешивались в решение детей о поступлении в то или иное учебное заведение и тем более не обеспечивали их подготовку к экзаменам.

Большинство моих сверстников, под влиянием духа времени и лозунгов типа «Техника решает всё» — устремились в технические вузы. Не устояла в этом паломничестве и я. Несмотря на весьма успешное окончание музыкального техникума и предварительное согласие известного педагога Ленинградской консерватории — профессора Николаева — взять меня в свой класс — я подала необходимые документы в Индустриальный (Политехнический) Институт. Это был один из самых престижных институтов Ленинграда.

Наступила пора экзаменов. Мне не только удавалось легко сдавать их самой, но часто и помогать моим будущим сокурсникам в письменных экзаменационных работах. Я решала варианты их задач и успешно скрывала свою незаконную деятельность от экзаменаторов. Когда кончились экзамены, оказалось, что у меня по всем предметам был высший балл — «пятёрка».

Стояли необыкновенно тёплые дни для конца августа, и я беспечно проводила их в парке на островах, не сомневаясь в том, что я буду безусловно принята в Институт.

Все друзья знали о моих успехах на экзаменах, поздравляли меня, а родители просто гордились своей дочкой, поступившей в бывший Политехнический Институт, который закончили многие известные учёные. Возможность выбора направления будущей деятельности в этом Институте была очень широка.

К концу августа были вывешены списки принятых в Институт абитуриентов. Около этих списков толпилась молодёжь. Пришла и я, беспокоясь главным образом за судьбу ряда моих товарищей, которым я помогала при подготовке к экзаменам. Проталкиваясь к спискам, я видела, что некоторые девушки и юноши отходят от них с мрачными лицами, а некоторые со слезами на глазах. Конкурс в этот Институт в те годы был очень большим.

Проглядывая списки, я с радостью отметила, что все те, кому я помогала — были приняты. Хотя я не сомневалась, что у меня всё в порядке, я решила удостовериться в этом и внимательно продолжала читать списки.

Однако, моей фамилии в списках не было… Ничего не понимая, я сперва решила, что мою фамилию случайно пропустила машинистка, и направилась в приёмную комиссию, чтобы обратить внимание сотрудников на эту оплошность.

В комнате, где помещалась эта комиссия, было много народа и была довольно большая очередь к её председателю. Я подошла к сотруднице, на столе у которой лежали списки, сообщила о своих отметках и о вероятной ошибке при распечатке списков.

Она переспросила мою фамилию, вынула из ящика стола какие-то бумаги, полистала их и сухим и безразличным тоном произнесла:

— Никакой ошибки нет, вы не приняты в Институт.

Я замерла, а она стала что-то отвечать следующему за мной молодому человеку. Когда до меня дошло, что меня на самом деле не приняли в Институт, я довольно бесцеремонно отодвинула молодого человека в сторону и громко её спросила: «Почему?» Она спокойно и холодно повторила: «Вы не приняты в Институт в соответствии с решением приёмной комиссии».

Стоящие вокруг меня молодые люди, которые были свидетелями всего происшедшего, молча расступились, и я вдвойне ощутила себя отверженной.

Я смутно понимала, что должна каким-то образом бороться, требуя справедливости или каких-то объяснений, по-видимому, от председателя приёмной комиссии. Однако, я почувствовала, что со мной происходит что-то странное, что у меня нет никаких душевных сил на какой-либо разговор, и я бросилась бежать, сперва из помещения, затем через парк, к профессорскому дому, в котором жили друзья нашей семьи — Монастырские. Когда мне открыли дверь, я с трудом, сдерживаясь от рыданий, сказала, что произошло, и попросила оставить меня одну.

Я бросилась на кровать в комнате, куда меня проводили, и тут уже я не могла больше сдерживаться — рыдания граничили с истерикой и продолжались много часов. Мне просто физически не удавалось их остановить.

Бросая взгляд назад, можно счесть, что это было обыкновенное житейское событие: ну, не поступила в Институт — на следующий год поступит. Может быть, я так и подумала, примирившись со случившимся, если были бы хоть малейшие понятные мне основания для этого. Или не было так равнодушно и холодно сообщено об этом без какого-либо даже формального объяснения — или хотя бы человеческого участия.

В моём же представлении, доверчивой, хорошо воспитанной девочки — это событие было крушением представлений об окружающем меня мире. Такой удар впервые посеял смутные ощущения безнаказанности совершаемых поступков у власть имущих.

Даже мой сильный молодой организм не смог справиться с пережитым потрясением. Именно после него у меня начались чрезвычайно сильные мигрени, мучившие меня всю жизнь. Нужно сказать, что события того дня несомненно изменили мой беспечный характер, что в дальнейшем сказалось на моём поведении в различных трудных жизненных ситуациях.

На следующий день маме позвонил профессор Монастырский и сообщил, что ему удалось узнать в приёмной комиссии, что я не принята в Институт как «социально неприемлемый (вредный) элемент» или, говоря по-русски, моя непригодность к обучению объяснялась тем, что мой дедушка — папин отец Александр Троицкий — был священником в Ростове-Ярославском.

Безусловно, эта причина никоим образом не способствовала улучшению моего настроения, и впервые в жизни я впала в глубокую меланхолию, которую сейчас назвали бы депрессией, и в полное безразличие ко всему происходящему.

Мои родители были сперва в растерянности, но спустя пару дней моя мама, кипя от возмущения, целиком погрузилась в мои дела. Во-первых, она узнала, что в Университете на физическом факультете — недобор студентов. Это, по-видимому, объяснялось тем, что заниматься наукой в те годы было не модно. Во вторых, она вспомнила о своих связях с родителями маленьких пациентов, которых она весьма успешно лечила. Многие из них были крупными учёными, а некоторые занимали ответственные посты в администрации Университета.

Я не хотела никуда ходить, подавать документы, разговаривать, просить. Все дни я валялась на диване и либо спала, либо читала французские романы. Тогда мама осуществила все необходимые действия сама.

Когда после завершающего визита она вернулась домой, то, войдя в мою комнату и принимая во внимание моё маразматическое состояние, мама сказала ровным, но довольно жёстким тоном: «Тебя приняли на физический факультет Университета. Как ты знаешь, занятия уже начались несколько дней тому назад… Завтра у тебя лекция по математике в 9 часов утра, в большой физической аудитории Физического факультета».

Так закончилась моя история поступления в Институт и началась университетская жизнь.

Экспедиция в Казахстан

1936 год

Во время студенческой практики в 1936 году я была направлена в степной Казахстан, в район, не очень далекий от Аральского моря — в местечко Бер Чогур. Жара была почти невыносимая, каждый день — плюс пятьдесят пять градусов по Цельсию, а порой больше. Все начальство и бывалые члены экспедиции, показав мне приблизительно, что и как делать, сбежало через неделю, и я осталась одна. В моем распоряжении была полуторка — без тормозов, шофер — без прав, один верблюд, плевавшийся во все стороны, тащивший бочку с водой и всячески препятствующий на подступах к бочке.

Для работы у нас была куча батарей, километры кабеля и специальные электроды. Помогали мне два русских мальчика 15 лет и несколько аксакалов (местные казахи), которые категорически отказывались работать без жен. За каждым пригоркам они замирали и переставали тащить кабель (их основная работа). Мальчики, посланные мною для выяснения причин задержки, не стесняясь, на чисто русском языке с презрением говорили: «Что с них взять, им ночи не хватает — там тара рам».

Работу мы начинали где-то между четырьмя и пятью утра, а возвращались с маршрута из степи между девятью и десятью вечера. Около наших палаток протекал ручеек. По возвращении я залезала в него, и усталость проходила. Если в степи нам вдруг попадалась небольшая, а иногда и глубокая лужа — работа прекращалась, и наступало купание в строго определенном порядке. Я, потом мальчики и шофер, затем аксакалы, потом их жены, наконец, верблюд, и на этом купание заканчивалось. Если в какой-то другой день мы попадали в это же место, то все проходило по тому же церемониалу.

Иногда мы забирались очень далеко, и приходилось ночевать в степи. Делали большой круг из толстого каната, от ядовитых змей, которые ночью, вылезая из своих норок, почему-то боялись перелезать через такое заграждение. Кроме змей встречались еще ядовитые фаланги и тарантулы, эти бодрствовали днем, а вечерами пытались залезть в палатки. Лежишь в мешке, а над тобой висит фаланга. Но в палатке они почему-то не нападали.

Так продолжалось около двух месяцев. Отощала я страшно. От меня осталась буквально половина. Жара, потому и есть не хотелось. Разведка велась на уголь электрическими методами. Я не все понимала, спросить было не у кого. Но интуитивно я действовала, по-видимому, правильно. Мой отчет приняли.

Только сев в поезд, где в вагонах была нормальная температура, я почувствовала, как голодна. Прибежав в вагон-ресторан, я действительно с трудом, до дрожи, удерживалась, чтобы не залезть в тарелку соседа, которому уже принесли еду. Попросив принести два первых, два вторых, несколько десертов и стаканов чая и, слопав все это, я направилась в свой вагон, улеглась на жесткую лавку, заснула и была разбужена лишь вблизи Москвы.

Годы войны

Эвакуация в Казань 1941–1943 годы

В 1941–43 годах мы были в эвакуации, в Казани, куда эвакуировали Радиевый институт Академии Наук СССР, где мама работала врачом.

Мой отец, Троицкий Алексей Александрович, остался в Ленинграде, куда собиралась вернуться и я, после того как помогу обустроиться маме.

Однако, в связи с бомбёжками, необходимостью пропускать военные эшелоны и прочими задержками, наш поезд двигался очень медленно — около трёх недель. За это время Ленинград окружили немцы, и он оказался в блокаде, попасть в город без особого специального назначения уже стало невозможно.

Папа пережил в Ленинграде страшную блокадную зиму, и ему удалось эвакуироваться из Ленинграда только летом 1942 года. Практически каждый день он писал нам письма, часть из которых я сохранила.

В начале 1942 года мне удалось, наконец, поступить на работу. Это было важно во многих отношениях, и прежде всего потому, что на продуктовую карточку неработающего человека очень трудно было прожить. Помню, чтобы как-то бороться с чувством непрерывного желания что-либо съесть, я выуживала со дна реки Казанки ракушки, подобные тем, которые есть и в Москве-реке, и жарила их на рыбьем жире. Трудно сейчас представить себе, как можно проглотить эту омерзительную пишу, но тогда я ела это блюдо с большим аппетитом.

Каким-то чудом я устроилась преподавать немецкий язык, который я знала как родной с детства. Эта работа удовлетворяла меня во всех отношениях. Во-первых, я делала то, что было крайне нужно в трудное военное время, и, сверх ожиданий, делала эту работу, по-видимому, хорошо, потому что именно мне поручали заниматься с крупными военачальниками, приезжавшими время от времени в Казань. Во-вторых, кончились мои заботы о пропитании. Меня кормили роскошными по тем временам обедом и ужином в тронном зале Казанского Кремля, где располагалась в годы войны Высшая Академия Генерального Штаба. Тот факт, что меня взяли в Академию на работу, был сам по себе удивителен. Никаких документов, подтверждающих требуемые знания языка или опыта такой работы, у меня, конечно, не было.

Сначала какой-то военный, к которому мне удалось попасть на приём, до крайности удивился и заподозрил, что я не в своём уме, и сказал: «Да вы понимаете, куда пришли? Это же Высшая Академия, нам нужны только первоклассные специалисты с безукоризненным произношением».

Я, нисколько не смутившись, ответила: «Так пусть ваши первоклассные специалисты и проверят меня». Поразившись такой наглости, он всё же пригласил какого-то мужчину средних лет, который, как потом выяснилось, был заведующим кафедрой немецкого языка. Он заговорил со мной по-немецки. Я сразу же заметила, что он говорил, безусловно, правильно, но что его произношение было, несомненно, хуже моего. После короткого разговора меня выставили, сказав, чтобы я подождала в коридоре. Я пригорюнилась, потому что мне очень хотелось поступить на эту работу, однако, я сильно сомневалась, что меня — «человека с улицы» — возьмут.

Но всё-таки моим главным выводом после состоявшейся беседы, было удовлетворение тем, что мой собеседник, с которым я говорила по-немецки, несомненно, заметил разницу в его и моём произношении, но также и то, что заметила это и я.

По-видимому, преподаватели немецкого языка с хорошим произношением были чрезвычайно нужны, потому что очень скоро меня позвали обратно и сказали, что я могу приступить к работе завтра. Затем очень кратко, но весьма внушительно мне объяснили, что Академия является одним из самых закрытых и секретных заведений. Короче, чтобы я держала язык за зубами и берегла как зеницу ока пропуск и прочие документы, которые мне будут выданы.

С начала 1942 года наша жизнь с мамой наладилась. Мама устроилась работать врачом в детском интернате Займище, который был расположен в сосновом бору, недалеко от Волги и всего в тридцати километрах от Казани, где я работала. Приходила я в Академию в восемь часов утра и часто заканчивала лишь в десять часов вечера. Но никакой усталости я не чувствовала. На уроках я особенно не мучила молодых офицеров моих лет излишней грамматикой, а старалась научить их немногому, но как мне казалось крайне полезному в предстоящей им деятельности.

Академия готовила разведчиков, которым предстояло работать за линией фронта. Поэтому в дополнение к обычным урокам мы их учили ещё отборным немецким ругательствам (по соответствующему справочнику), а также хором разучивали модные в те годы немецкие песенки. При этом использовались раздобытые, по-видимому, в Германии патефонные пластинки. Считалось, что если крепко ругнуться или с лёгкостью напеть модную песенку, это может иногда выручить в сложной ситуации.

К моему удивлению, в Академии была библиотека, содержащая художественную литературу последних лет на разных языках в оригинале. Я запоем читала эти книжки и удивлялась, почему же они не были переведены на русский язык. И не стоит ли мне заняться переводом. Некоторые из этих книг, как, например, «Три товарища» Эрика Мария Ремарка, появились в русской печати лишь спустя двадцать лет.

Несмотря на то, что 1942–43 годы были тяжелейшим периодом военных лет для всей страны, Академия жила напряжённой, но, по существу, мирной жизнью.

Преподаватели с усердием учили курсантов, курсанты истово зубрили, несомненно, необходимый им язык, а в промежутках развлекались, кто как мог.

Я подружилась с преподавательницами французского и английского языков Марго и Валей, намного позже Марго учила мою дочку Катю французскому языку. Муж Маргоши, также работавший в Академии, был пьяницей, а Валин муж сравнительно недавно, еще до нашего знакомства, был убит в Греции, где они работали в посольстве.

Вместе с ними я бывала на разных вечеринках. Нам было хорошо втроём и потому мы порой проводили субботние вечера у Вали, в большой снятой ею комнате, где был рояль. Это было большой роскошью и редкостью, так как Казань была местом эвакуации многих учреждений и просто беженцев.

Я ютилась в небольшом закутке, размером не больше вагонного купе, отделённом от прихожей тряпочной занавеской. Дверь в прихожую отворялась прямо с улицы, вода в рукомойнике, висевшем в прихожей, к утру покрывалась толстой ледяной коркой, и я разбивала ее, чтобы умыться. «Удобства», зимой занесённые снегом, были на расстоянии метров 20 от нашего домика. А зимы в Казани очень холодные. Но эти «неудобства» никоим образом меня не трогали — ведь была война.

Но у Вали мы отводили душу! Я играла на рояле, мои подружки слушали меня с удовольствием. Иногда мы пили, нужно сказать, отвратительный самогон, который поставляли наши коллеги по работе. И эти вечера отвлекали нас от, несомненно, суровой действительности.

В начале 1943 года, охваченная всеобщим патриотизмом, я вступила в Комсомол. Мне было уже 25 лет, а в 26 лет из комсомола выбывали по возрасту. Трудно сейчас понять этот глупый поступок, но в то время мне казалось, что я должна переступить через все свои сомнения и продемонстрировать преданность Родине.

Этот поступок не остался не замеченным начальством Академии, и в один «прекрасный день» меня вызвали в спецотдел (так называли секретный первый отдел, напрямую связанный с КГБ). Его начальник и двое весьма благообразных мужчин в штатском начали очень дружественно за чашкой кофе расспрашивать меня о моём воспитании, образовании и семье.

Затем, переглянувшись, один из них спросил: «Вы не хотели бы пожить в Америке?». Я оторопело смотрела на него, потеряв дар речи. Во все предшествующие годы моей жизни я мечтала побывать за рубежом.

Эти мечты начались лет с восьми, когда моя гувернантка мадемуазель Филибер, показывала мне альбомы с фотографиями Давоса в Швейцарии, куда она ездила со своими аристократическими воспитанниками кататься с гор на лыжах и гулять, не забывая при этом заниматься французским языком. Она говорила, что она обязательно свозит меня туда, после того как вернётся во Францию.

До войны ей, бедняжке, это не удавалось, а затем во время блокады Ленинграда она погибла от голода. Эти картинки жизни в Давосе внезапно возникли в моей памяти, и я как ребёнок ответила: «Да, мне бы очень хотелось».

Мои собеседники переглянулись, и один из них начал мне объяснять, что для этого требуется. «Вот и прекрасно, — сказал он. — Мы подберём вам хорошего парня, который будет числиться вашим мужем, а там уже вы сами решите, каковы будут ваши отношения. Вы поселитесь в одном из городов Америки и будете там жить года три, а затем вернётесь домой. Иногда у вас будут останавливаться или ночевать лица, о которых мы заранее вам сообщим. Конечно, сперва вы пройдёте некую подготовку и подучите язык».

Он кончил говорить и внимательно посмотрел на меня. Я глядела на моих собеседников в полной растерянности. Что-то это никак не походило на Давос, обещанный моей любимой мадемуазель Филибер. У меня не хватило ума и смелости сразу сказать им нет. Да я ещё была в плену своих детских мечтаний. Короче, я молчала и молчала. Тогда один из них сказал: «Ладно, подумайте, но никому не говорите о нашем разговоре. Имейте в виду, что такие предложения редко кому делаются, но мы пришли к выводу, что у вас эта работа хорошо получится. Вы свободны».

Я пошла на очередной урок и кое-как провела его, ни на минуту не забывая об имевшем место разговоре. Мне нужен был совет и по существу, и, как я уже понимала, скорее всего, для обсуждения, как отказаться от этого «лестного» предложения.

Мама была в Займище, и я могла к ней поехать только в воскресенье. Вечером, после работы, я помчалась к Капицам, семья которых тоже была эвакуирована в Казань. Я не могу сейчас вспомнить, с кем я говорила, с Анной Алексеевной или Надеждой Константиновной (женой брата Петра Леонидовича), но я помню бурную реакцию на всё происшедшее и недоумение, как я могла сразу же не отказаться от предложенной мне карьеры. Такую же позицию заняла и мама, которая, прежде всего, испугалась за меня. Мне говорили, что я должна как можно скорее отказаться от этого предложения, придумав очень убедительный предлог, даже рассказав о папе, который провёл в тюрьме около трёх лет.

Прошло несколько дней, меня снова позвали, и я очень путанно и взволновано говорила, что я не могу принять столь ответственное предложение и прежде всего потому, что не могу оставить родителей.

Во-первых, продолжала я, моя мама уже перенесла инфаркт и ей может в любую минуту потребоваться моя помощь. Во вторых, мой отец находится в Ленинграде, и блокада ухудшила его состояние, уже подорванное тремя годами пребывания в тюрьме без всякой вины: его выпустили на свободу в связи с прекращением его дела только в середине 1940 года.

Тут они меня прервали и спросили, почему я не сообщила об этом при поступлении в Академию. Я, скромно, но, как мне показалось, с достоинством ответила, что такого вопроса о несправедливо арестованных и выпущенных потом на свободу родственниках в анкете не было.

Возникла пауза, и меня отпустили. С этого момента у меня началась серия неприятностей. В поезде, в котором я ехала к маме, у меня украли чемоданчик. В нём были все документы, выданные Академией, продуктовые карточки, деньги. Потом была выявлена моя далеко не формальная связь с одним из курсантов, старшим лейтенантом моих лет Ванечкой Ладыгой. Это рассматривалось если не как преступление, то, во всяком случае, как проступок. Но Ванечка уезжал на фронт (вернее за фронт) на свою «камикадзную» работу, и мы потеряли бдительность.

Стояла осень 1943 года, и Академия собиралась обратно в Москву. А меня оставили в Казани. Мне же до отчаяния хотелось в столицу, где уже бурлила жизнь. Но надо было как-то смириться с происшедшим, найти работу и жить, надеясь, что со временем всё образуется.

Поступить на работу в институты Академии Наук было очень трудно, да мне и не очень хотелось. Несмотря на полное отсутствие какой бы то ни было перспективы найти интересную работу, какое-то необъяснимое чутьё создало во мне уверенность, что я работу найду и что нужно устроиться в ожидании «чуда» на любую работу.

И так случилось, что день своего 26-летия — 15 ноября 1943 года — я встретила музыкальным работником в двух, а затем и трёх детских садиках, где, во всяком случае, меня кормили. В свободное от работы время я иногда участвовала в концертах в госпиталях для раненых на фронте солдат и офицеров.

Возвращение в Москву 1944 год

Заканчивался 1943 год. Я продолжала работать в детских садиках, завоевав неожиданно для себя реноме весьма оригинального постановщика музыкальных сценок. Апофеозом моей деятельности стали праздники новогодних ёлок. На эти праздники собиралось много публики, и по её настояниям эти представления повторялись много раз. Я не следовала каким-либо инструкциям, а вспоминала свои детские игры в шарады, балы-маскарады, посещения балетов в Мариинском театре. Отбирала наиболее зажигательные мотивы классической и лёгкой музыки, составляла из них попурри, под которые я придумывала сценки, песенки, прерываемые весёлыми, шутливыми плясками. Я даже увлеклась на какое-то время этой работой, но, как только прошли ёлки, мне стало тошно от такой жизни.

Наступил 1944 год. Однажды, вернувшись довольно рано домой, я увидела в своём маленьком закутке мужчину в военно-морской форме в чине майора, сидевшего спиной ко мне. Он обернулся, и я узнала моего руководителя по аспирантуре, в которой я не очень ревностно проучилась один год до войны, профессора Краева.

Каким образом он узнал мой адрес, было совершенно непонятно. Я с ним не переписывалась, относилась к нему настороженно, знала, что он был человеком с сильным характером, который умел преодолевать многие препятствия, стоявшие на его пути, и уверенно шёл к своей цели.

После короткого светского разговора он предложил мне поехать с ним в Москву и поступить временно на работу в одно из подразделений Министерства военно-морского флота (МВМФ). Это подразделение через несколько месяцев должно было переехать в Ленинград и войти в состав Научно-исследовательского минно-торпедного института — НИМТИ.

Всё это было настолько неожиданно, вызывало столько вопросов, что я не сразу нашлась, что же ответить. То, что он предлагал, отвечало моим самым дерзновенным желаниям — сперва попасть в Москву, а затем в мой прекрасный, родной Ленинград. Кроме того, предстояло, по-видимому, заняться делами, которые были важны во время войны. Но я знала о непреодолимых с моей точки зрения препятствиях, о том, что попытка пробраться во время войны в Москву, без пропуска, который официально получить мне было практически невозможно, являлась серьёзным нарушением режима военного времени и была очень рискованной. Даже пробравшись в Москву, нужно было получить «прописку», и опять для меня это было нереально. Для прописки нужно было иметь на руках пропуск и жилплощадь в Москве. Проживание в Москве без прописки строго каралось.

Поэтому после некоторого замешательства я поблагодарила профессора и сказала, что вынуждена отказаться, так как я не вижу способов преодоления трудностей, связанных с получением пропуска и прописки в Москве. Никаких формальных оснований даже для подачи соответствующего прошения у меня не было.

Мой гость помолчал, покурил, а затем спросил меня, готова ли я, тем не менее, пойти на риск и попробовать осуществить предлагаемый им план? Безусловно, при некоторой помощи с его стороны. Он продолжал, что готов вписать мою фамилию в свой документ о пропуске в Москву. Разумеется, это подделка, которая либо может быть обнаружена военным контролем в поезде — либо нет. В первом, худшем, случае ещё остаётся надежда как-то договориться, чтобы меня не снимали с поезда. Что касается прописки, он постарается добиться разрешения прописать меня в квартиру, занимаемую его семьёй в пригороде Москвы.

Он замолк, а я не могла понять это необычайное по своей незаконной дерзости и странное в деловом отношении предложение. Мне трудно было отделаться от мысли, что за предложением профессора Краева кроется что-то несказанное и пугающее меня. Ведь как специалист в те годы я не представляла никакой ценности.

Начиная с первых дней войны моя работа не была связана с геофизикой. В первые месяцы войны на повозке, запряжённой белой лошадью, которую я нежно любила, мне довелось развозить постельное бельё во вновь организуемые госпитали по всему Ленинграду. Затем эвакуация и работа в Академии в качестве преподавателя немецкого языка.

Кроме того, меня смущала его готовность серьёзно подставиться самому и пойти на нарушение законов военного времени. Мысль о романтической подоплёке всего происходящего я отметала, ведь он был с моей точки зрения просто стар — ему было уже сорок четыре года. В результате этих размышлений моё молчание затянулось. Тогда он добавил: «У меня очень мало времени, послезавтра я должен уехать в Москву».

Чтобы как-то оттянуть свой ответ, да и просто обдумать возникшую ситуацию, я сказала, что должна всё обсудить с мамой. К моему удивлению, он сообщил, что уже был у мамы в Займище, что мама в курсе этого предложения и всё зависит от меня. Я снова оторопело смотрела на него, но вспомнила, что мама, в отличие от меня, относилась к нему с симпатией и считала его своим другом. И, конечно, именно от неё он и узнал мой адрес. Опуская подробности событий следующих двух дней и описание мучивших меня терзаний по поводу того, что же является правильным решением, я просто не устояла перед соблазном и согласилась.

Мы ехали в купе мягкого вагона скорого поезда Казань-Москва. Мысли о предстоящей проверке документов не давали мне покоя. Но как говорится «Назвался груздем — полезай в кузов». Я решила: будь, что будет, с тревогой ожидая военного контроля.

Мой спутник вышел в коридор, когда началась проверка в нашем вагоне, о чём-то говорил с патрулем, даже шутил, как мне показалось. Затем военные вошли в купе, проверили документы всех находящихся в нём пассажиров, что-то отметили в них и без всяких замечаний удалились. Я с облегчением посмотрела на профессора и с удивлением заметила испарину на его лбу.

В Москве, как было обещано, Краеву удалось прописать меня в квартире, занимаемой его семьёй (жена и сын). Как он этого добился, я не знаю. Всё это было на грани чуда. Но, вернувшись из милиции, он протянул мне мой паспорт, в котором был штамп о прописке.

Через несколько дней я уже начала работать в МВМФ, приезжая в пригород только вечером. Жена Краева была формально очень вежлива и даже кормила меня обедами. Но квартира была очень маленькая, и я чувствовала всю неловкость ситуации, тем более что Краев начал проявлять ко мне явно повышенное внимание. Тогда я решила, что, имея прописку в паспорте, я уже могу попросить Капиц разрешения пожить у них несколько месяцев до моего отъезда в Ленинград.

Объяснившись с Краевым, я переехала на Воробьёвы горы, где они жили, и продолжала работать в МВМФ. Весной 1944 года я уехала в составе подразделения, в которое была зачислена, в Ленинград, где начала работу в Научно-исследовательском минно-торпедном институте (НИМТИ).

Вдогонку Лёня Капица (племянник Петра Леонидовича Капицы), с которым у меня ещё до войны сложились добрые дружеские отношения, послал мне шутливое четверостишие, на которые он был великий мастер.

Лера — переводчица,

Лера — краснофлотчица,

И в НИМТИ-мной обстановке

С ней работать хочется.

Разминирование Финского залива

Из моей деятельности в Научно-исследовательском минно-торпедном институте (НИМТИ) я решила написать только о работе в Кронштадте и о том, как меня чуть не объявили врагом народа, так как я действительно умудрилась устроить пожар в военном Институте — и это во время войны.

Работа, в которой я принимала участие, заключалась в разминировании акватории Финского залива, базируясь на подразделении в Кронштадте. Так как сотрудников в лаборатории было очень мало, то летом 1944 года туда была направлена и я. Стояла тёплая и даже жаркая погода, и первое, что я сделала там и что было для меня просто праздником, — я впервые, после многолетнего перерыва, вдоволь поплавала в морских просторах Финского залива. В течение всего пребывания в Кронштадте в любое свободное от работы время меня можно было найти либо на берегу, либо в водах Финского залива. На вопросы друзей в Ленинграде обо мне кратко отвечали: «Не просыхает».

На следующий день после моего приезда в Кронштадт состоялось моё боевое крещение. Разрешение на моё участие в рейсе подводной лодки с целью обнаружения магнитных мин и их взрыва на расстоянии было получено. Однако хмурое выражение лица капитана и весьма сдержанное приветствие давали ясно понять, что моё появление на лодке, идущей на боевое задание, ему явно не нравилось. Да и морские приметы, прямо связывающие «неприятности», возникающие на кораблях с присутствием на них женщин, по-видимому, влияли на его настроение.

Так или иначе, я вместе с одним сотрудником лаборатории спустилась в лодку и прошла в её передний носовой отсек, где была установлена аппаратура. Наш отсек, как и все другие, глухо задраивались между собой при погружении.

В моей памяти до сих пор не изгладились нежные, но и угрожающие своим мягким урчанием, булькающие звуки, которые явственно слышались в последние мгновения погружения корпуса лодки под поверхность моря. Мне стало страшно и как-то неуютно в нашем отсеке.

Но мой коллега, не теряя времени, проверял аппаратуру и велел следить за всем, что он делал, а главное, непременно задавать вопросы, если что-то непонятно. Конечно, я заранее была подготовлена к этой работе по схемам, инструкциям, но в реальном боевом походе я принимала участие впервые.

Не вдаваясь в детали, существо дела состояло в том, чтобы, выбрав по возможности правильное расстояние до мины (то есть расстояние, на котором было безопасно находиться, но всё ещё эффективное по воздействию на неё), послать сигнал, который должен был взорвать мину.

Моряки говорили, что некоторые участки Финского залива были столь плотно заминированы, что напоминали, по их образному сравнению, «суп с клёцками». Эта ситуация на самом деле была хитрым обманом, в раскрытии которого неожиданно косвенным образом довелось вскоре участвовать и мне. После ряда боевых выходов в Финский залив я уже не так волновалась и часто принимала решения сама — но в присутствии моего коллеги.

Возвратясь на берег, мы обычно шли в специальную столовую, носившую название «подплав», где питался офицерский состав подводного флота. Здесь царила обстановка полной разрядки напряжения после боевых выходов. То тут, то там раздавались всплески громкого смеха, иногда слышались песни. Каждый столик был закреплён за составом команды определённой лодки, и соседние столики делились между собой впечатлениями о последних событиях в походе. При этом вскоре устанавливались тёплые, дружественные отношения даже с временным прикомандированным составом — в который входила и я.

Но война и здесь давала себя знать зловещей тишиной, которая воцарялась во время обеда на «подплаве», когда одна из ушедших в поход лодок не возвращалась назад в порт. Ближайший к нам столик был занят офицерами «Щуки» — большой по тем временам подводной лодки, капитан которой Николай Иванович был одним из самых обаятельных, тёплых и остроумных людей, которых мне довелось встретить в жизни.

Мне трудно передать то ощущение трагической потери, которое охватило меня, когда однажды, войдя в столовый зал, я увидела пустой, не накрытый, соседний столик — где всегда сидел, шутил так дружественно, с ослепительной улыбкой, приветствовал нас Николай Иванович. В столовой стояла тишина — не звенела посуда, чуть слышно ходили официанты, моряки сидели молча со склонёнными головами.

Трагизм этой ситуации был ещё и в том, что кроме горести о погибших товарищах, каждый в такие дни невольно отдавал себе отчёт в том, что подобная участь в любой день может постигнуть и его самого. В другое время об этом не думали. Наступал следующий день, его надо было как-то жить, текущие дела и заботы помогали не вспоминать утраты.

Однажды рано утром меня разбудили и сказали, что меня срочно требует к себе начальство. Торопливо одеваясь, я перебирала в памяти всё, что могло быть причиной такого вызова, опасаясь какой-либо неприятности. На лестнице меня поджидал молодой матрос, который сопроводил меня к адмиралу. Фамилию его за давностью лет я забыла. Войдя в его кабинет, я с удивлением заметила, что он одет в штатскую одежду. Мне предложили сесть и выслушать, что послужило поводом для моего вызова. Оказалось, что в предыдущий вечер были потоплены четыре немецких миноносца. Часть команд этих кораблей — 185 человек — подобрали наши суда и доставили в Кронштадт. Некоторых из них нужно было срочно допросить, но в Кронштадте, как это ни странно, не было никого свободно владеющего немецким языком. От моего руководителя адмирал слышал, будто бы я хорошо знаю этот язык. Тут он вопросительно посмотрел на меня, и я кивнула головой.

Не дав мне времени задать вопросы, которые вертелись у меня на языке, он поднялся из-за стола, сказал мне и ещё одному офицеру в штатском: «Пойдёмте!» По пути, обращаясь ко мне, он строго приказал, чтобы во время допроса я не упоминала ни его чина, ни чина его спутника.

Мы пришли в какую-то большую комнату, скорее аудиторию, судя по длинным столам и скамьям, впереди которых за небольшим столом сидел человек, охраняемый двумя вооружёнными матросами, Я скинула своё пальтишко и бросила его на скамью позади нас.

Начался допрос. Мои спутники задавали вопросы, я переводила. Как я поняла, этот пленный был одним из техников, ответственным за постановку мин. Главным результатом этого допроса было получение информации об участках Финского залива, с повышенной плотностью размещения мин (то есть тех участков, которые получили на жаргоне моряков название «супа с клёцками»). Оказалось, что при шахматном расположении мин каждая вторая мина была липовой, то есть не имела соответствующего содержимого.

Пленный подробно отвечал на задаваемые технические вопросы, а к концу допроса мы узнали, что он был родом из Эльзаса, до войны входившего в состав Франции. Он работал в одном из парижских кафе, затем был призван во французскую армию, воевал с немцами, попал в плен. Затем был выпущен на свободу и объявлен немцем, так как Эльзас уже был частью Германии. Был призван в военно-морской флот, обучен минному делу и вот теперь, как горестно заметил, попал в русский плен.

После нескольких уточняющих технических вопросов переодетый адмирал сказал мне, что он удовлетворён полученной информацией и что я свободна. Я обернулась, взяла своё пальтишко со скамьи и начала его одевать. Тут пленный, как на пружинках, мгновенно вскочил и, по-видимому, по въевшейся в него привычке, сделал попытку подать мне пальто.

Офицеры вдруг осознали, что даме полагается подавать пальто. Но они очень неловко плотно схватились каждый за свой рукав — так, что надеть пальто было практически невозможно. Пленный вспомнил, что он пленный, и отступил. Офицеры заметили свою неловкость и опустили рукава. Произошла заминка. Я с трудом сдерживала смех, все трое мужчин были смущены, но я поняла, что человек из Эльзаса, несомненно, француз.

Начиная с этого утра мне пришлось два с половиной дня заниматься допросами немцев, в соответствии со списком вопросов, который мне дали, так как из Ленинграда, чтобы мне помочь, никто не приезжал. Когда начальство убедилось, что я всё делаю правильно, офицер, ранее присутствующий при допросах, исчез. Поэтому помимо вопросов из списка я начала просто разговаривать с пленными, стараясь понять психологию немцев. Только вооружённый матрос, стоявший со скучающим видом у двери, был свидетелем моих не относящихся к делу бесед — но он ведь ничего не понимал.

Конечно, пленные немецкие моряки были разными и по возрасту, и по чину, и по образованию, и по отношению к войне. На мои вопросы о жизни молодёжи и вообще о жизни в Германии, многие отвечали охотно, но совершенно не так, как я ожидала. В большинстве случаев, кроме спорта, девушек, танцев, пивных, их ничего не интересовало. Они были далеки от интереса к литературе и к музыке своих непревзойдённых классиков, лишь изредка читали газеты, не знали, кто такой Гейне, а его стихи (например, «Лорелея»), положенные на музыку, уверенно объявляли фольклором. Даже Гёте с трудом вспоминали лишь некоторые из них.

Наконец, в середине третьего дня поступило сообщение из Ленинграда, что должен прибыть опытный переводчик. Меня же срочно вызвали в НИМТИ. Быстро собравшись, я успела на отходивший в этот день катер, шедший в Ленинград. Вскоре я увидела двигающийся к нам навстречу быстроходный катерок и женскую фигурку на нём. Когда он поравнялся с нами, в красивой брюнетке, стоящей на его палубе, я узнала Галю Онопко, с которой мы в одном классе учились в немецкой школе «Петершуле».

Поджог

15 ноября 1944 года был день моего рождения. Вечером должны были собраться друзья, и мне хотелось их хорошо принять. Это значило всегда, а особенно в годы войны, прежде всего, хорошо накормить. Я была в лаборатории одна, так как все её сотрудники были в отъезде. Как это часто тогда бывало, здание НИМТИ не отапливалось, и в лаборатории, где я работала, было очень холодно. Хотя пользоваться нагревательными приборами категорически запрещалось и нас время от времени проверяли, все мы умудрялись каким-то незаконным образом повысить температуру, чтобы можно было работать.

Мой метод обогрева был таков. По обеим сторонам письменного стола, в нижние ящики, ставились две плитки, которые включались и выключались ногой с помощью устройства, лежащего на полу под центральной частью стола. Выключатель этой конструкции был спрятан в куче проводов от установки, стоящей на столе. Ящики выдвигались, и плитки включались, когда в лаборатории не было посторонних. Когда открывалась дверь, ящики мгновенно задвигались внутрь стола, а плитки одновременно выключались ногой.

В мой день рождения я ушла днём с работы, так как отключили электричество и все приборы не работали, а главное — мне надо было, загодя, приготовиться к приёму дорогих гостей. Ситуация была исключительной, так как я неожиданно получила с оказией посылку с фронта от Саши Вайсенберга (за которого я в 1945 году вышла замуж). Он в это время находился со своей частью в Прибалтике. В посылке была мука, и надо было поставить тесто для пирогов.

Я с удовольствием занялась хлопотами по подготовке угощения для гостей до той минуты, когда вдруг смертельно испугалась, вспомнив, что не выключила устройство под столом. Когда отключили электричество, я задвинула ящики вместе с плитками в стол, так как они мешали мне передвигаться, и, уходя, совершенно забыла об этом.

Бросив всё, я бегом помчалась в НИМТИ (Институт находился на расстоянии одной трамвайной остановки), моля Бога, чтобы электричество в здание ещё не было подано. Однако, завернув за угол, я остановилась как вкопанная. На фоне стемневшего дня все окна Института ярко светились.

Мне стало просто плохо, я прислонилась к ближайшему столбу, с трудом сдерживая нервную дрожь. Было совершенно очевидно, что в военное время моя небрежность будет рассматриваться как государственное преступление, или вредительство, или происки врага. Однако, кругом не было пожарных машин, никакой толпы, ничего, свидетельствующего о чрезвычайном происшествии. Не понимая, что же произошло, и в надежде на чудо, я двинулась к Институту.

Войдя в Институт, я сразу поняла, что чуда не произошло, и мои самые мрачные предположения оказались реальными. Часть первого этажа, где находилась лаборатория, была залита водой и какой-то противопожарной смесью. В комнате, где я работала, был полный разгром. Стулья и столы, частично обгоревшие, нагромождены в одном из углов. От занавесок на высоких окнах остались одни чёрные лохмотья. Мой стол представлял собою странное и устрашающее зрелище. В каждой из его сторон зияла большая дыра, от поверхности стола до пола. Весь его каркас обуглился, но средний ящик, хотя и почернел, но как будто бы не выгорел. Я бросилась к нему, ведь там были оставлены секретные документы. Они в соответствии с правилами должны были сдаваться в соответствующий специальный отдел при уходе из Института. Торопясь домой, я их не сдала.

В случае исчезновения документов мне грозили серьёзные неприятности. С трудом открыв ящик, я увидела, что с ними всё-таки произошло чудо, они были целы и не сгорели. Схватив эти документы, я прижала их к груди и, сев на какой-то уцелевший стул, громко зарыдала.

Пришли офицеры, работавшие в соседних лабораториях. Некоторые смотрели на меня молча, с видимым сочувствием, а другие, подозревающие умышленный поджог, с негодованием. Только один из офицеров обратился ко мне со словами, в которых слышалось участие: мол, что же ты, голубушка, наделала…

Рабочий день кончался, начальника Института адмирала Курнакова на месте не было, вслед за ушедшими с работы сотрудниками поплелась домой и я. Не буду рассказывать, как прошёл мой день рождения, но всё-таки мои друзья хоть ненадолго, но отвлекли меня от невесёлых мыслей.

Прошло два дня, был вызван мой руководитель из командировки, которому я подробно рассказала, как это всё случилось. Вечером второго дня меня вызвали на приём к адмиралу. В приёмной дежурный офицер жестом показал мне, чтобы я шла в кабинет. Я вошла и увидела, что кроме директора Института в кабинете сидел и мой руководитель.

Чутьё подсказывало мне, что сейчас будет озвучен мой приговор, и подготовилась к худшему. Про себя я повторяла как заклинание: «Только не плакать, только не плакать».

Адмирал довольно долго молча смотрел на меня, а потом, вздохнув, сказал: «Ну, что мне с тобой делать, ведь я должен либо следствие по твоему делу начать, и кончится это для тебя, прямо скажу, хуже некуда. Либо я должен твой поступок не заметить, что может для меня обернуться весьма нескладно. Вот твой начальник мне рассказал, как всё произошло, я ему верю, тебя как работника хвалил, очень за тебя заступался». Помолчав, адмирал встал, прошёлся по комнате и, остановившись передо мной, хмуро заметил: «Ну ладно, иди, мы тут ещё посоветуемся»

Я вышла из кабинета в полной растерянности, произошло совсем не то, что я ожидала и что должно было произойти. К концу дня профессор Краев попросил меня задержаться после работы. Когда мы остались одни, он сказал: «Мне удалось уговорить адмирала спустить дело, именуемое „поджогом“, на тормозах. При этом даже выговора в приказе не будет, потому что такой приказ может повлечь за собой разбирательство, которое неизвестно чем ещё закончится. Никому не рассказывайте, что вам говорил адмирал, и вообще отказывайтесь от разговоров о том, что произошло, без всяких предлогов».

Трудно передать то чувство облегчения и радости, которые охватили меня после этих слов. Я смотрела на Краева с чувствами искренней, глубокой признательности, уважения, теплотой, поражаясь в очередной раз тому, как ему удаётся добиваться разрешения столь трудных проблем и как многим я ему обязана. Однако тех чувств, которые он надеялся во мне вызвать, у меня не было…

Проработав ещё несколько месяцев в НИМТИ, я к концу войны перешла на работу в Университет.

Экспедиция в Казахстан 1952 год

Когда моим детям исполнилось четыре года, я поступила в аспирантуру Института физики земли (ИФЗ АН СССР).

Это произошло в конце 1950 года, и летом 1952 года меня направили в экспедицию в сейсмоактивные районы в окрестностях Алма-Аты. Я должна была записать электромагнитные колебания в нескольких пунктах, удаленных от Алма-Аты на расстоянии 300–400 км. Я числилась начальником отряда, состоящим из 3 человек — техник, шофер и я. Однажды мы остановились в очень красивом лесу, где и установили палатки — одну для меня и одну для водителя с техником. Проделав все измерения, мы быстро поели и залегли спать, так как очень устали от длительной поездки к этому месту. Среди ночи я сквозь сон слышала какой-то шум, вроде бы голоса, но, закрывшись поплотнее в своем мешке, снова быстро и крепко заснула. Утром, выйдя из палатки, я увидела красивого, статного мужчину, с которым разговаривали мои сотрудники. Оказалось, что это был местный лесник, который приглашал нас к себе в гости. Обратившись ко мне, он очень серьезно сказал, что в этих местах нельзя спать всем — одному надо дежурить. Хорошо, что он был рядом и застрелил тигра, когда тигр приблизился к нашим палаткам. Конечно, мы не знали, что в этих местах нам может угрожать такая опасность, и никто нас не предупредил.

Когда мы позже пришли к нему в гости, он в небольшом сарайчике занимался снятием шкуры с убитого тигра — и это был большой страшный зверь.

Закончив свою работу, он предложил мне купить эту роскошную шкуру за 40 рублей. Мне очень хотелось приобрести ее на память, но смутно я понимала, что если я попадусь с этой шкурой, могут быть серьезные неприятности, да и денег у меня было в обрез.

Что поразило меня в его доме — это облик его жены: передо мной сидела породистая, красивая русская женщина-аристократка — и по манере держаться, и по манере говорить, и по тонким классическим чертам лица, изящным тонким рукам с длинными пальцами. К сожалению, нам нужно было уезжать до наступления темноты, а при всех мне как-то неловко было ее расспрашивать на деликатную тему о том, как она попала в эту глушь.

Но я вспомнила, что в первую половину тридцатых годов всех аристократов, не успевших эмигрировать, ссылали именно в район Алма-Аты.

Мои прегрешения

Директивные указания (Д.У.)

Молодому поколению трудно сейчас представить себе, какими ограничениями были обставлены выезды за рубеж советских учёных в пятидесятые годы. Перед выездом всю делегацию вызывали в Центральный Комитет ЦК КПСС, где наряду с пристрастным описанием «опасностей», подстерегающих нас в стране, которую мы собирались посетить, строго обуславливали правила поведения делегатов за рубежом. До середины пятидесятых годов командируемый должен был каждый день являться в посольство и в письменном виде отчитываться о прошедшем дне — где был, с кем встречался, о чём говорили и т. д. Я в этот период не выезжала за границу, но мне об этом многократно рассказывали.

Во второй половине пятидесятых годов каждый делегат должен был представить письменный отчёт руководителю делегации, в обязанности которого входило информировать посольства о текущей деятельности делегации в стране. Согласно «Директивным Указаниям» (Д.У.) поведение делегатов за рубежом было строго регламентировано — запрещалось отлучаться поодиночке ни на прогулку, ни в магазины, ни в кино, ни в театр, а также встречаться один на один с иностранными делегатами. Недопустимым было принимать приглашения домой на ленч или обед — особенно, если приглашали только вас. Велено было не отвечать на случайные попытки заговорить с незнакомцами на улице или в магазинах — особенно, если они обращались к вам на русском языке. То есть ограничивались все возможные человеческие контакты. Крайне строго были сформулированы пункты директивных указаний, касающиеся выступлений в зарубежной прессе, по радио или по телевидению. Такие действия должны были быть известны заранее, согласованы с руководителем делегации и загодя разрешены посольством.

Отдельным пунктом, особо была выделена недопустимость посещения ночных клубов (которые советские учёные так и так посещать не могли — на те мизерные суточные, которые они получали во время этих командировок).

Вскоре после того, как в связи с подготовкой и проведением исследований по программе Международного Геофизического года (МГГ) начались выезды за рубеж — у меня возникли трудности в следовании ряду правил поведения, перечисленных в Д.У. Эти указания утверждались в Академии Наук, а затем в отделе науки Центрального Комитета КПСС. По существу они лишали «послушных» командируемых возможности проявления столь необходимых в организации плодотворного сотрудничества инициативы и установления личных, доверительных отношений. Кроме того, ряд пунктов Д.У. был просто оскорбителен по своему недоверию к самим делегатам.

Первый выезд большой советской делегации геофизиков (несколько десятков человек) состоялся в конце лета 1955 года, на международное совещание по МГГ, проходившее в Брюсселе. Мы не долетели на самолёте авиакомпании САС до Брюсселя, нас высадили в Стокгольме, сказав, что ночь мы проведём в пригородном отеле, так как ряд блоков самолёта требует проверки, а утром полетим дальше. Отель, в который нас привезли, был расположен в тенистом парке с небольшими озёрами. Было ещё светло, но запуганные директивными указаниями, мы не знали, можно ли нам выходить из отеля, не безопасно ли это… Кроме того, ведь это была страна, в которую у нас не было виз…

Однако, усмотрев, что иностранцы, летевшие с нами в самолёте, свободно выходили из отеля, разгуливали по парку, мы постепенно, робко, сперва по одному, выходили в парк, собирались группами, выжидая, что нас остановят и водворят обратно в отель. Спустя некоторое время стало очевидно, что никому до нас нет дела, и вдоволь нагулявшись, мы возвратились в отель, где, по слухам, нас должны были бесплатно накормить ужином. Всей делегацией мы дружно вошли в ресторан отеля, где большинство из нас впервые столкнулись с таким способом самообслуживания, как «шведский стол». Сперва, подойдя к ломящемуся под изобилием яств длинному столу в центре зала, мы очень скромно положили себе на тарелочки немного пищи, оглядываясь друг на друга и примеряясь к порциям, взятым другими. Мы отходили от стола, понимая, что останемся голодными и с чувством неудовлетворённого гастрономического любопытства — ведь так хотелось всё попробовать… Вскоре однако прошёл слушок, передаваемый с уха на ухо, что брать пищу с центрального стола можно не один раз, и тут все бесстыдно менее чем за полчаса «смели» — к крайнему удивлению растерявшегося обслуживающего персонала — почти всё, что на нём было… Получив нагоняй за обжорство от руководства делегации, мы умерили свой аппетит за утренним завтраком, и вскоре уже летели в Брюссель.

Мне не приходило в голову, что у меня будут какие-либо трудности с иностранной речью. Однако одним из самых удручающих впечатлений от этой поездки было неожиданное для меня непонимание быстрой английской речи. В отличие от немецкого и французского, у меня почти не было практики разговорной речи в английском, да и уроков у меня было два-три десятка. Этот язык я практически выучила сама, главным образом потому, что, зная его, можно было зарабатывать деньги переводами научной литературы. (В то время почему-то новинки этой литературы издавались преимущественно на английском языке). Финансовое положение нашей семьи было в то время весьма трудным, так как мой муж, талантливый физик, был уволен с работы и не мог негде устроиться в связи с антисемитской государственной политикой. Поэтому переводы были серьёзной поддержкой. Кроме того, они были такой работой, которая позволяла не отлучаться из дома, то есть не покидать моих маленьких детей, близнецов Катю и Петю.

В моём переводе с английского Издательством Иностранной Литературы были опубликованы ряд крупных монографий по физике, каждая объёмом в несколько сотен страниц. Более того, позднее в связи с проведением МГГ я как учёный секретарь комитета по этому проекту вела активную переписку главным образом на английском языке. Всё это вселяло в меня уверенность, что с этим языком у меня трудностей не будет. После первого пленарного заседания, когда я практически ничего не поняла из того, что было сказано, стало ясно, что с разговорным английским языком у меня полный «крах».

Не поддаваясь искушающему соблазну в этой поездке, я выполняла все правила поведения «за рубежом», записанные в Д.У., и вела себя так, как велено было нам на заседании в отделе науки ЦК КПСС перед отъездом.

Мои прегрешения начались уже со второй моей командировки и совершались затем многократно, либо для пользы дела, либо из простого любопытства, либо в результате инстинктивного ощущения, что поведение согласно директивным указаниям создаёт странное и скорей всего неблагоприятное впечатление о советских учёных и просто о русских гражданах.

Прегрешения по нужде

В 1956 году в Париже состоялось первое международное совещание по изучению Антарктики. В этом совещании приняли участие делегации всех стран, заинтересованных в полярных исследованиях. Кроме того, на нём присутствовали послы стран, расположенных в Южном полушарии, претендовавших на ту или иную часть этого континента. Самыми представительными и многочисленными делегациями были делегации Советского Союза и Соединённых Штатов Америки.

Советская делегация вызывала обострённое любопытство, как в самой Франции, так и среди участников совещания. Ведь люди из России, тем более учёные, а не дипломаты, были в то время своеобразной «диковинкой», редкостью на Западе. Поэтому не удивительно, что почти сразу же посыпались приглашения как всему составу Советской делегации, так и ряду его членов — от делегаций разных стран, научных обществ — на приёмы в посольства или в роскошные рестораны на ленч или обед. Индивидуальные приглашения русским делегатам от французских и иностранных участников совещания (знавших друг друга только по публикациям) были, к обоюдному огорчению, сразу же и безоговорочно отметены в соответствии с Д.У.

Запомнилось мне приглашение в некое отделение городского управления Парижа, расположенное в Отель де Виль (недалеко от театра Шатле). Наша делегация состояла, как мне помнится, из полутора десятков человек, из которых почти никто не говорил по-французски и большинство с трудом изъяснялись по-английски (из-за полного отсутствия разговорной практики). Поэтому лишь выражением лица многие делегаты могли выразить свои яркие впечатления о визите в Париж молодому человеку, который с помощью переводчика так увлекательно рассказывал нам о нём.

Принимавший нас молодой человек был неотразим в элегантном чёрно-сером летнем костюме, выгодно подчёркивающем стройность его высокой фигуры. Он вёл беседу с руководством делегации, а затем пытался говорить с теми членами делегации, которые «худо-плохо» могли отвечать ему по-английски. Я скромно, как секретарь делегации, стояла за спинами окружавших его делегатов. Неожиданно он заметил меня, по-видимому, как единственную женщину в делегации и, обратившись ко мне через переводчика, с чисто французской любезностью спросил:

— Разве у дорогой мадам нет вопросов о Париже, на которые он как член городского управления мог бы ответить лучше, чем кто-либо?

Переводчик ждал моего ответа, но я, обращаясь прямо к принимавшему нас молодому человеку на французском языке, ответила, что, конечно, вопросы у меня есть, и их много. Тогда он подошёл ко мне, галантно взял меня под руку и объявил: «Господа, пройдёмте в следующий зал, где накрыт стол для нашего завтрака». Двери в этот зал открылись, и, непринуждённо болтая с ним, мы первыми вошли в этот зал, где наша беседа продолжалась с небольшими перерывами в течение всего завтрака. Вопросов у меня было действительно много — о самом Париже, о театрах, местах, которые следовало обязательно посетить. Ведь это был мой первый визит в город, о котором мне столько рассказывала моя гувернантка мадемуазель Филибер и о котором я столько читала…

Я помню, что он посоветовал мне обязательно сходить на концерт Эдит Пиаф, гастроли которой проходили в это время в Париже. Однако я впервые услышала её имя, оно мне ничего не говорило, билеты стоили дорого, никто из делегации не согласился составить мне компанию — и я не послушалась его совета. О чём жалею по сей день…

Во время этой же поездки я впервые побывала вместе с руководителем нашей делегации во французском доме, в гостях у начальника французской экспедиции в Антарктике — месье Имбера. Разумеется, это посещение задолго было согласовано с посольством. Его жена, миловидная брюнетка тридцати двух лет, рассказывала мне о своих пятерых детях и при этом совсем не походила на усталую, замученную бесконечными заботами и хлопотами женщину, какой она должна была быть, по моим представлениям (исходя из моего личного опыта с моими близнецами). Я не удержалась и спросила, как она управляется с детьми, как ей удаётся ещё устраивать при этом домашние приёмы и при том так хорошо, свежо выглядеть.

И тут я впервые узнала о системе ухода за детьми — «au pair». Оказывается во Франции, как и в других странах Европы, было широко распространено приглашение пары молодых, интеллигентных девушек из соседних стран, которые жили в семье и за весьма скромную плату брали полностью на себя уход за детьми, получая за это возможность изучить язык — посещая по очереди вечерние курсы в парижских университетах. Кроме того, в случае мадам Имбер, у которой был дом в Бретани, девушки уезжали туда с детьми на всё лето, и родители были совершенно свободны, не имея никаких хлопот.

Продолжая разговаривать, я неожиданно получила любезное приглашение от мадам Имбер совершить с ней необходимые мне покупки, так как в этом случае, как сказала она, улыбаясь, мои покупки обойдутся мне существенно дешевле. Когда я молча продолжала смотреть на неё, она пояснила: «Имея пятерых детей, я получаю скидку в 45 % на покупки в большинстве крупных универмагов Парижа. Покупать всё, что вам нужно, буду я, соответственно со скидкой, а деньги вы мне дадите заранее… Почему бы вам не воспользоваться этой возможностью?»

От этого предложения, при скудости полагающихся нам командировочных и при необходимости и желании покупать подарки родственникам, сослуживцам, друзьям, соседям, людям, способствовавшим организации нашей поездки и т. д. — было очень трудно отказаться. С другой стороны, это предложение определённо не укладывалось в Д. У. Посещение магазина один на один с француженкой уже было прегрешением, а участие в какой-то сомнительной, предлагаемой ею «афёре» — представлялось опасным, чреватым возможными непредсказуемыми осложнениями поступком и, несомненно, было «табу» — согласно Д.У. Конечно, на это предложение не следовало соглашаться. Но мадам Имбер была так мила, непосредственна, так не походила на западных, законопослушных граждан и так напоминала мне этим моих соотечественников — что я согласилась. Это было одним из первых моих грехопадений[7].

В ходе общей беседы, уже во время обеда, искусно приготовленного хозяйкой, возник разговор об Антуане де Сент-Экзюпери — популярном на западе французском писателе, лётчике, исчезнувшем вместе со своим самолётом во время войны с Италией и Германией. Он стал известен в Советском Союзе позднее, главным образом, по его произведению «Маленький принц». Руководитель нашей делегации В. В. Белоусов почему-то отрицательно отозвался о его творчестве. Это вызвало вежливое удивление, непонимание, а также возражения собравшихся. На лице нашей хозяйки отражалось недоумение, и она огорчённо сказала, что просто не понимает, как может не нравиться такая умная, тёплая проза… Я впервые услышала это имя и позднее спросила мадам Имбер, нет ли у неё произведений Сент-Экзюпери и не могла бы она мне одолжить — на время пребывания во Франции. Оказалось, что мадам Имбер — племянница Сент-Экзюпери и свято чтит его память…

В ответ на мою просьбу она просто щедро одарила меня целым рядом его книг — в том числе поразительными по глубине мысли и откровенности дневниками…

Прегрешения из любопытства

Из приглашений, полученных и принятых всей делегацией, я расскажу лишь об одном, последствием которого было моё серьёзное, правда, наполовину разрешённое прегрешение. Делегация США пригласила Советскую делегацию на обед в один из лучших ресторанов Парижа. Моими соседями по столу были два адмирала — адмирал Дюфек — правая рука известного, особенно своими открытиями в Антарктике американского мореплавателя Берда — и начальник Главсевморпути Советского Союза адмирал В. Ф. Бурханов.

Василия Федотовича Бурханова я знала и до этой поездки. Он существенно помог мне при организации станций в Арктике во время подготовки к МГГ. Бурханов был на редкость симпатичным, доброжелательным человеком. В его родословной как будто были цыгане, во всяком случае, в его привлекательной смуглой внешности можно было заметить что-то лихое, цыганское. Во время обеда адмирал Дюфек, обращаясь ко мне, сказал: «Мадам, вы сидите между двумя адмиралами — в таком положении, по нашим морским приметам, вы имеете редкую возможность загадать любое желание — и оно, несомненно, исполнится».

Я с улыбкой ответила, что я, как и многие русские люди, верю в приметы и немедленно воспользуюсь этой действительно редкой ситуацией: задумаю какое-либо из самых заветных моих желаний.

Было уже около полуночи, когда Дюфек неожиданно спросил меня: «А не хотели бы вы, мадам, после этого обеда покататься по ночному Парижу, а затем посетить один из его знаменитых ночных клубов?» Я растерялась — неожиданная возможность познакомиться с прославленной ночной жизнью Парижа казалась просто сказкой, — но ведь это было нельзя, нельзя, нельзя… (согласно Д.У., посещение ночных клубов было одним из самых больших прегрешений).

Дюфек, совершенно неправильно поняв мою растерянность, сказал: «Конечно, вам, может быть, не хочется идти в ночной клуб с таким пожилым человеком, как я, но мы захватим молодого геофизика Шепли, он отличный танцор, там выступают разные эстрадные ансамбли, проходят небольшие шоу — и я уверяю, вам скучно не будет». Предложение было на редкость соблазнительным, и в моей закружившейся от него голове лихорадочно проносились разные планы. Что же сделать для того, чтобы можно было его принять? Я понимала, что в любом варианте в случае моего согласия — это будет серьёзный проступок. Дело было только в том, как уменьшить мою ответственность за него…

Вспоминая этот эпизод, я не могу понять, как молниеносно пришёл в мою голову следующий блестящий вариант — я попросила Дюфека пригласить также Василия Федотовича Бурханова, он радостно согласился и воскликнул: «Как же я сам до этого не догадался!», и, обратившись к Бурханову, очень вежливо и почтительно пригласил его. Теперь оставалось только сообщить об этом руководителю делегации В. В. Белоусову. На мою робко выраженную просьбу разрешить мне и Бурханову посмотреть ночной Париж, а затем побывать в одном из его ночных клубов вместе с Дюфеком он отреагировал с явным неудовольствием. Однако, не запретив это ночное приключение (ведь Бурханов был в ранге министра), он лишь хмуро заметил, что правила поведения за рубежом нам известны, поступайте, как знаете.

Таким образом, своё первое грехопадение (посещение ночного клуба) — я совершила вместе с высокопоставленным делегатом из Советского Союза, а не одна, и без всякого запрещения со стороны руководителя делегации. Это давало мне слабую надежду на то, что этот грех «сойдёт мне с рук».

Мы приехали в ночной клуб, и сразу же стало ясно, что Дюфек был завсегдатаем этого заведения. Нас окружили какие-то молодые экстравагантно, но вполне прилично одетые девушки, помогавшие нам раздеться, одновременно выражая своё удовольствие нашим приходом. Почему-то мне запомнилось, как они стягивали с меня длинные до локтей белые перчатки, которые в то время были в моде, одновременно по долгу службы осыпая меня комплиментами.

Почти сразу же вышел хозяин клуба и проводил нас в зал, где на небольшой эстраде выступал джаз, игравший южноамериканскую музыку. Главной привлекательностью в нём была что-то напевавшая молодая прелестная женщина, платье которой напоминало рыбную чешую, плотно облегавшее её безукоризненную фигурку — вплоть до лодыжек. В своём одеянии она напоминала рыбку или русалочку.

По знаку хозяина джаз замолк и, как по волшебству, наш стол окружил непонятно откуда-то взявшийся струнный оркестр и начал играть популярную русскую музыку, старинные русские и цыганские романсы. В то же время, неслышно передвигавшимися официантами наши бокалы были заполнены вином, и на столе появилась лёгкая изысканная закуска. Всё происходящее мне и как будто бы Бурханову очень нравилось — вплоть до следующего события. К нашему столику «приковыляла» (иначе не назовёшь её походку, скованную металлической чешуёй) рыбка, и спросила: «Кто этот мужчина моей мечты?» Затем, объявив, что в своём костюме она совершенно скована, рыбка удалилась переодеваться, а Шепли и я стали танцевать один танец за другим под музыку великолепного джаз-ансамбля, возникшего на эстраде. У меня слегка кружилась голова, я не только не чувствовала усталости, но меня охватило какое-то весёлое, озорное настроение.

Когда мы возвратились к нашему столику, переодетая в дорогое своей простотой платье рыбка, уютно разместившись на коленях Дюфека, упорно по-французски чего-то добивалась от Василия Федотовича. В.Ф. что-то отвечал ей по-русски, помогая себе руками (ведь иностранных языков он, к сожалению, не знал). Оба обрадовались моему возвращению, и рыбка обратилась ко мне и, жалуясь на непонятливость В.Ф., начала что-то тараторить, но Дюфек её перебил и сказал: «Сильвия (так звали рыбку) хочет узнать, нравится ли она русскому адмиралу?»

Я бездумно перевела этот вопрос, и В.Ф. добродетельно ответил: «Конечно, хорошая женщина, красивая»…

Услышав мой перевод, Сильвия с обаятельной улыбкой сказала: «Я с удовольствием пришла бы к такому великолепному мужчине в номер — в какой гостинице и в каком номере он остановился?» Я без промедления и, нужно сказать, с какой-то долей озорства, без каких-либо предварительных комментариев буквально перевела её слова…

На моих глазах В.Ф покраснел, засуетился и, не глядя ни на Сильвию, ни на Дюфека, сказал мне, что пора немедленно уходить… Моё радостное, озорное настроение как ветром сдуло. Пробормотав в качестве объяснения первую пришедшую мне в голову причину — как будто бы В.Ф. забыл, что ему должны скоро звонить из Москвы по важному делу, — мы вызвали такси и уехали в гостиницу.

На следующий день наша делегация посещала экспедиционную базу известного французского исследователя Арктики — Поля-Эмиля Виктора. Присутствующий при этом посещении Дюфек, обратившись ко мне, не обращая внимания на окружавшую нас делегацию, вдруг громко спросил: «Мадам Сильвия просила меня узнать, когда будет удобен месье Бурханову её визит к нему в номер?»

Мне пришлось сказать членам нашей делегации, что я не поняла, о чём говорит Дюфек, и, подтолкнув американского адмирала в сторону, без всяких объяснений попросить его более никогда не говорить о нашем пребывании в ночном клубе и тем более о желании Сильвии встретиться с В.Ф. в его номере. Ведь запрет на посещение ночных клубов, а тем более встреча с одной из его красоток были специально и жёстко оговорены в Д.У. и могли серьёзно скомпрометировать В.Ф., не говоря уже обо мне. Вернувшись в Москву, я ждала возмездия, но проходили дни, и меня никуда не вызывали…

По-видимому, это «прегрешение» действительно «сошло мне с рук», возможно, из-за участия в нём очень популярного министра.

Прегрешение для пользы дела

В 1958 году я снова оказалась в Париже с делегацией, обсуждавшей текущие проблемы МГГ. В Советском Союзе к тому времени были уже запущены первые спутники, и на сотнях станций проводились наземные наблюдения геофизических явлений. Я принимала участие в этом совещании уже как руководитель одного из новых направлений исследований в области электромагнитного поля земли. Один из французских журналистов месье Б., ранее побывавший в Москве, которому я как секретарь МГГ помогала в организации интервью с интересовавшими его учёными и посещениями Институтов, настойчиво просил о встрече со мной. Думая, что эта встреча произойдёт в фойе отеля, я согласилась и сказала об этом руководителю делегации, который не очень противился, так как тоже познакомился с этим журналистом ещё в Москве.

В назначенный час я встретила его в фойе, пригласила расположиться у небольшого столика, но он сказал, что в соседнем кафе уже всё приготовлено для фотосъёмки нашей беседы и что он просит пройти меня туда. Я поколебалась, но решила не противиться его планам. Придя в кафе, после довольно долгого интервью со съёмками в разных ракурсах, нескольких чашечек кофе и двух-трёх бокалов отличного французского вина, мой собеседник, посмотрев на часы, воскликнул: «Мы можем опоздать», и попросил меня быстрее пройти к машине. Ничего не понимая, я упорно сидела на своём высоком круглом стульчике и требовала объяснений.

«Мадам, мы должны вовремя приехать к зданию французского телевидения, чтобы успеть пройти все формальности, встретиться с ведущим, который вам скажет, что от вас ждут во время выступления …». Тут я его перебила и сказала, что ни о каком выступлении на французском телевидении не может быть и речи, так как такие действия должны быть согласованы с посольством и известны руководителю делегации. В ответ на это, удивившись отказу от столь лестного приглашения, он стал бурно объяснять, что мне предстоит выступить в весьма престижной передаче, между известной певицей Марией Каллас и прославившимися своими исследованиями потоков космических лучей французским учёным Пьером Оже. Опять перебив его, я просто произнесла: «Не могу, не могу, не могу…».

Тут он изменил тон и совершенно серьёзно сказал мне, что он берёт всю ответственность на себя, что у него большие связи и что в интересах сотрудничества моё выступление будет очень полезным, что, наконец, он умоляет меня согласиться…

Я растерянно смотрела на его огорчённое лицо, бурную, типично французскую жестикуляцию, слушала его непрекращающийся поток слов … Он убеждал меня, что визиты русских людей во Францию крайне редки и поэтому интерес к ним очень велик, что я имела бы возможность рассказать французскому зрителю об участии моей страны в грандиозной программе МГГ, щедро поддерживаемой правительством Советского Союза, насколько ему известно…

И, наконец, что это редкий случай, когда отвечать ведущему я могу на языке страны и тем самым способствовать тому, чтобы передача была живой, не прерываемой переводом и более интересной для зрителя …

То ли под влиянием его эмоциональной речи, то ли от соблазна и интереса, которые, несомненно, были в этом предложении — я «дрогнула» и решила, что как-нибудь выпутаюсь из грозящих мне затем неприятностей — и согласилась.

Приехав в студию, мы узнали, то уже началось интервью с Марией Каллас, что мне надо срочно привести себя в порядок в соседней комнате и быть готовой к выступлению, которое будет проходить в виде задаваемых вопросов и соответственно моих ответов. Тут я сказала ведущему, что мне нужно знать эти вопросы заранее (имея в виду их возможное несоответствие Д.У. и моим вполне вероятным замешательством, если мне их зададут неожиданно). Свою просьбу я объяснила тем, что хотя и знаю французский язык, но могу что-то и не понять, растеряться при телевизионном выступлении.

Реакция ведущего была точно такой же, как у моего знакомого журналиста — на его лице отразилось удивление, затем он всплеснул руками и стал лихорадочно объяснять мне, что это просто невозможно, так как, зная вопросы заранее, я утрачу в моих ответах эмоциональность реакции, а, следовательно, существенно ослабнет впечатление зрителей. Я тщетно пыталась протестовать, но, в конце концов, пришлось с опаской выйти на интервью, так ничего и не добившись.

Первые вопросы были, разумеется, о советских спутниках, но, сказав, что о спутниках уже много сказано в прессе, по радио и на телевидении, я вскоре сумела перевести разговор на значение всех исследований, проводящихся во время МГГ. Я говорила, что спутники — блестящее достижение техники, открывающее принципиально новые возможности для научных исследований. Однако огромное значение в настоящее время имеет и то, что учёным более семидесяти стран удалось впервые организовать наблюдения, охватывающие всю Землю, её атмосферу и Мировой океан. Этот грандиозный эксперимент сблизил учёных стран с самыми различными политическими системами и убедительно показал общность их интересов в понимании того, что же происходит и почему на нашей планете. В конечном итоге результаты этих исследований интересны и важны для всех населяющих нашу планету народов.

Эта сторона МГГ позволяет назвать этот проект не только крупнейшим научным событием, но и одним из величайших гуманитарных достижений двадцатого века. Затем, перейдя к описанию тех суровых условий, в которых часто приходится работать геофизикам — в высокогорных районах, в Арктике, на ледяных просторах Антарктики, в экспедициях на разных широтах и долготах планеты, я привела несколько примеров проявляемых при этом мужества и, пожалуй, героизма. Подчеркнув то, что в Советском Союзе в связи с МГГ многие классические разделы геофизики получили возможность серьёзного развития, а ряд направлений исследований (в частности то, которым занималась я) были по существу рождены благодаря МГГ.

Ведущий не мешал мне говорить то, что я считала нужным, задавая лишь ряд вопросов по ходу дела.

Интервью кончилось, меня с французской щедростью на комплименты поздравляли с необычайно удачным выступлением, и вместе с сияющим журналистом Б. мы пошли к машине. По пути к ней Б. сказал, что по случаю столь удачного выступления он приглашает меня пообедать в один замечательный французский ресторан, который неизвестен иностранцам, так как не имеет даже вывески и знаком лишь парижским гурманам.

Я же находилась в состоянии крайнего, тупого уныния, понимая, что наступает час расплаты за проявленное самоволие. Однако, подумав горестно, что неприятности рано или поздно неизбежны, я решила принять это предложение, тем самым отодвигая во времени полагающееся мне наказание.

После изысканного обеда, между десятью и одиннадцатью часами вечера, я вошла в отель и сразу же увидела руководителя нашей делегации В. В. Белоусова, нервно ходившего по фойе отеля. Я подошла к нему, он очень сухо сказал, что уже несколько раз звонили из посольства и что нас обоих вызывают туда к восьми часам утра — завтра. После этого он отчитал меня с присущей ему вспыльчивостью, повергнув меня если не в отчаяние, то в состояние глубокой депрессии и позднего раскаянья от серьёзной вины по нарушению «Директивных Указаний», компрометирующей, как мне сказал В.В., всю делегацию. Мне было особенно неловко перед В.В., который столь много делал для успешной организации всё ещё редких зарубежных поездок советских учёных.

Я не могла заснуть, ругала себя, но в конце концов задремала. Наступило утро, и мы с В.В. отправились в посольство пешком — он двигался большими шагами впереди меня, я трусила за ним — почти бегом. Придя в посольство, тогда расположенное ещё на Рю-де-Бак, мы были сразу же приняты послом Виноградовым, который позже в разговоре упомянул, что он так же, как и я, кончил Физический факультет Ленинградского Университета. Комната посла была очень уютной, тяжёлые шторы были ещё не полностью открыты, слышалась тихая классическая музыка. Рядом с сидящим за столом послом стоял высокий мужчина, который, как затем выяснилось, был советским представителем высокого ранга в ЮНЕСКО — его фамилия была Кеменов. Увидев нас, посол встал, вышел из-за стола и с приветливой улыбкой, обратившись ко мне, сказал:

«Вы очень хорошо выступили вчера по телевидению — мы получили на редкость большое количество звонков от французских зрителей, которым оно очень понравилось. Все они отмечали вашу свободную манеру держаться, столь редкую, к сожалению, для наших представителей, интересное содержание вашего выступления, непосредственность в характере ответов на вопросы ведущего…»

В.В. и я, не ожидавшие такого поворота событий, в изумлении переглядывались друг с другом. Затем нас пригласили сесть и попросили коротко рассказать о некоторых сторонах деятельности по МГГ, особенно тех, которые были связаны с международным сотрудничеством. После пятнадцати-двадцати минут нас поблагодарили, мы стали прощаться, но тут Виноградов, обращаясь ко мне, сказал: «А вас, Валерия Алексеевна, я попрошу задержаться». Когда недоумевающий В.В. вышел, Виноградов и Кеменов начали очень благожелательно вести со мной светскую беседу, направленную, как мне показалось, главным образом на то, чтобы понять, что я за человек. Позднее выяснилось, что этот разговор не был праздным любопытством. Через пару дней Виноградов, вызвав меня в посольство, сказал, что он уверен в том, что я могла бы быть очень хорошим атташе по науке и культуре в Париже. Поэтому он спрашивал моего предварительного согласия, чтобы начать соответствующие действия в Москве. Спустя некоторое время в Москве меня вызвали в какое-то учреждение, расположенное в одном из переулков за старой станцией метро «Арбатская». Одним из первых заданных мне вопросов сотрудником этого учреждения был: «С какого года вы в партии?» Когда мой собеседник услышал, что я беспартийная, он, к счастью, быстро потерял ко мне интерес. В то время (середина пятидесятых годов прошлого века) в атмосфере посольства, как мне говорили потом знающие люди, я со своим независимым характером не продержалась бы и месяца.

Я была рада, что моё прегрешение так славно перешло в заслугу, и охотно отвечала на все вопросы. Меня спросили, когда делегация уезжает, а затем сказали, что они понимают, что я спешу на конференцию, и распрощались со мной.

Я шла по Парижу с чувством глубокого удовлетворения тем, что мне удалось выступить «на пользу дела», обратив в своём выступлении внимание на самоотверженную работу десятков тысяч учёных, инженеров, техников — впервые согласованно исследующих нашу планету по единому, объединяющему их проекту. Кроме того, мне очень понравился Виноградов, и от этой встречи у меня, конечно, улучшилось настроение — напрочь испорченное накануне.

Прегрешение по любви…

Самое крупное из моих грехопадений, ставшее и последним из моих прегрешений такого рода, произошло в 1989 году, и было совершено — по любви. Находясь в научной командировке в Австралии, без разрешения соответствующих советских органов, я вышла замуж за моего хорошего друга — профессора Кифа Коула и осталась в Австралии, тем самым серьёзнейшим образом нарушив Директивные Указания.

В те годы, в еще не распавшемся Советском Союзе лицо, совершившее такой поступок, обвинялось в измене Родине и объявлялось вне закона…

Обед в Королевском Лондонском Обществе

В разгар научных исследований в рамках программы по Международному Геофизическому Году (МГГ, 1957–1958 годы) мне довелось участвовать в двести девяносто шестом годовом обеде Королевского Лондонского Общества.

Это общество, созданное в середине семнадцатого века, уже тогда объединяло учёных в широкой области наук, называемой в те времена — натурфилософией. Во все периоды своего существования оно играло большую роль в развитии науки Англии и многих других стран.

В период МГГ я разрывалась между своими обязанностями учёного секретаря Комитета по этой программе и научной работе в Институте физики земли. Поэтому, получив официальное приглашение, отпечатанное впечатляющими выпуклыми, ярко-красными буквами на желтоватой пергаментной бумаге и, увидев, что обед состоится только через два месяца, я отложила приглашение в сторону и решила заняться всем, что связано с ним — позднее.

Примерно через месяц мне было прислано ещё одно письмо, опять на пергаментной бумаге и опять с выпуклыми красными буквами. В нём было подробно описано расположение круглых столов в зале, где должен был состояться обед, и перечислены фамилии и звания персон, которые должны были сидеть за ними.

Я обнаружила, что моим соседом справа будет викарий Вестминстерского Аббатства, а слева посол Бразилии в Великобритании. Это соседство несколько смутило меня. Ведь более частые выезды геофизиков «за рубеж» — начались сравнительно недавно — в 1955–1956 годах, главным образом, в связи с подготовкой к проведению МГГ.

В эти годы нас с пристрастием инструктировали о правилах поведения «за рубежом», вызывая перед выездом в ЦК КПСС и информируя, в частности, о строгом ограничении индивидуальных контактов. В соответствии с этими правилами, общение с «соседями», которые у меня должны были быть на обеде — безусловно, не поощрялось.

Поездка в Лондон по приглашению на годовой обед Королевского Общества была очень почётной и была первой из моих зарубежных командировок, которую, к моему великому удивлению, мне разрешили без какого-либо (во всяком случае, известного мне) сопровождения. По существу я оказалась в немыслимом положении с точки зрения существовавших в то время правил поведения за рубежом. Ведь все мои поступки в создавшейся ситуации происходили без свидетелей — что было явно поперёк этих правил. Кроме того, эти правила настолько противоречили естественному человеческому поведению, что в ряде случаев в крайнем смятении я просто не могла им следовать[8].

Подумав также о том, что в славящейся своими традициями Англии, во время официальных обедов, по-видимому, существовали какие-то неведомые мне правила поведения, я поняла, что наступила пора готовиться к этой поездке. Поэтому в ближайшее воскресенье я поехала на Николину Гору (одно из лучших и престижных предместий Москвы) — на дачу к Петру Леонидовичу Капице (другу моей мамы с детских лет). Он уже давно был членом Королевского Лондонского общества и, несомненно, должен был знать эти правила. Его реакция на моё сообщение о том, что я приглашена на годовой обед этого общества, была неожиданной.

Он с искренним возмущением воскликнул: «The country has gone to dogs» (что в дословном переводе означает — «страна скатилась к чертям собачьим»). Я, смутившись, смотрела на него, не понимая, почему мой вопрос вызвал столь бурную реакцию и почему Англия, по-видимому, уронила в какой-то степени своё достоинство, пригласив меня на обед.

С видимым огорчением Пётр Леонидович сказал мне, что в его времена женщины на обед Королевского общества не приглашались. Собиралось мужское общество, соответственно, приглашались и гости…

Помолчав немного, он сказал, что возможных новых традиций для смешанного общества он не знает, но давние традиции он готов мне рассказать. И с лёгкой грустью он начал их перечислять: «До тоста за королеву основное внимание следует обращать на соседа слева и с ним же главным образом вести светский разговор. После этого тоста, который произносится по окончанию обеда, и сполоснутых в розовой водичке пальцев, разговор можно вести с соседом справа и вообще с кем хочешь».

Затем он сказал, чтобы я внимательно слушала следующий тост, произносимый обычно кем-то из почётных гостей. Этот тост может быть и весьма длинной речью, которая тщательно готовится и бывает полна юмора. Через некоторое время Мажордом произносит тост за гостей, присутствующих на обеде. При этом члены Королевского общества встают, а гости сидят. Добавив некоторые мелкие детали, Пётр Леонидович сказал, что в остальном я должна ориентироваться на месте сама.

Получив эту краткую информацию и приготовив хорошее, нарядное платье, — я решила, что подготовка к этому событию закончена. Только за неделю до отъезда, взяв в руки пригласительный билет, моё внимание привлекли два слова в нижнем правом углу билета: «Orders and Decorations». Я обратилась к опытным людям с вопросом, что это такое и мне сказали, что это значит, прежде всего, формальный вечерний туалет, а также ордена, если таковые имеются. Орденов в то время у меня не было, а с платьем возникла полная катастрофа. Ведь необходимо было длинное до пят платье, и к тому же — декольтированное. Кроме всего этого, нужны были нарядные туфли на высоких каблуках, которые я вообще никогда не носила, и поэтому у меня их просто не было.

Сшить платье за оставшееся время было просто невозможно, оставался только один путь: постараться одолжить у знакомых. Не помню, где я достала длинную чёрную юбку — а вот эффектную парчовую блузку с требуемым декольте мне одолжила Лиля Морозовская, выросшая в Англии и работавшая в Комитете МГГ. Наконец, туфли я решила купить в Лондоне.

Оказалось, как я обнаружила лишь на обеде, что в моём туалете отсутствовала венчающая всё деталь, а именно небрежно прикрывающие обнажённые плечи меха. Но о них мне никто ничего не сказал, а сама я, конечно, догадаться не могла — да у меня их тоже не было.

За день до обеда я уже была в Лондоне. Отель был мне забронирован. Была глубокая осень, и в моей комнате было очень холодно. Оглядевшись, я увидела нагреватель, но все мои попытки его включить были безуспешны. Вдруг я с удивлением обнаружила, что для того, чтобы он включился, причём на ограниченный срок — нужно опустить в небольшую щёлку указанную на ней сумму шиллингов. Если после этого всё же будет холодно — следует опускать следующую порцию шиллингов…

С такой системой отопления я встретилась в первый раз и, так как в валюте нас очень ограничивали, то эта система естественно мне крайне не понравилась и более того была в дальнейшем причиной моей сильной простуды. Ведь в России даже в самой «замухрыжистой» гостинице такого безобразия не было. Шиллинги же я старательно экономила — для многочисленных подарков в России, — как это было принято в то время.

На следующий день вечером, я на такси ехала в аристократический район Парк Лейн (Park Lane) — на обед. В руках у меня был небольшой чемоданчик, в котором находились купленные мною красивые узорчатые замшевые чёрные туфли на высоких каблуках. В этих туфлях я, безусловно, могла стоять, но ходить мне было неудобно, да и просто трудно. Поэтому в укромном месте, недалеко от входа в помещение, где должен был состояться обед, я сменила туфли и, уже одетая по всей форме, как мне казалось, вошла в указанное в билете здание. Раздевшись, я двинулась в направлении широко распахнутой двери и оказалась внизу высокой обитой красным бархатом лестницы. Только я вступила на её первую ступеньку, как Мажордом, одетый в ярко-красный парадный костюм с кружевным белоснежным жабо, громким, хорошо поставленным голосом, разнесшимся по всему зданию, объявил: «Мадам Троицкая!»

Поднявшись в одиночестве по пологим ступенькам лестницы, я оказалась перед стоящими у входа в зал сэром Сирилом Хиншельвудом (Sir Cyril Norman Hinshelwood) и его девяностолетней мамой в шляпке с зелёными перьями, декольтированным платье и с великолепным меховым боа на плечах. Сэр Хиншельвуд получил совместно с академиком Николаем Николаевичем Семёновым в 1956 году Нобелевскую премию в области химической химии и, насколько мне помнится, был президентом Королевского общества в то время.

Они оба с вежливыми улыбками на лицах приветствовали меня, а мама сэра Хиншельвуда почувствовала, наверное, мою тщательно скрываемую растерянность, нашла тёплые, ободряющие меня слова и направила в гостиную, где гости и члены Королевского общества с бокалами вина в руках непринуждённо общались друг с другом перед обедом.

Здесь мне следовало найти адмирала Дея, который ведал в Англии рядом дел, связанных с Международным Геофизическим Годом. Он сам подошёл ко мне, мы недолго поговорили и пошли вместе со всеми в зал с круглыми столами. Я нашла свой стол, который оказался ближайшим к тому, за которым сидели мэр города Лондона с огромной (размером в десертную тарелку) тяжёлой, золотой старинной медалью на животе, подвешенной на массивной золотой цепи. За этим же столом сидели лорд Д. Хейлшем, занимавший в то время какой-то ответственный пост в правительстве, и почётные члены Королевского общества. К моему столу постепенно подходили те, кто должны были за ним сидеть, и среди них оказался не указанный ранее в списках человек из Советского Союза — академик Асратьян. Я его раньше не знала, но мы радостно приветствовали друг друга, хотя поговорить смогли только после обеда.

Посол Бразилии был высоким, с красивой испанской внешностью, мужчиной, который галантно поцеловал мне руку и ловко усадил за стол. Викарий Вестминстерского аббатства сразу же мне очень понравился своим одухотворённым бледным лицом, изящной фигурой и изысканной манерой разговора, который у нас возник до начала обеда.

Я вспомнила напутствия П. Л. Капицы и вежливо повернула голову к соседу слева, одновременно оглядывая зал. За столами сидели дамы, и обнажённые плечи каждой из них были покрыты мехами. Не имея вообще привычки бывать в обществе в декольтированном виде и оказавшись единственной более «обнажённой», чем другие, я в первый момент почувствовала себя очень неуютно.

Потом, почему-то рассердившись на все эти церемонные правила, тихо сказала себе: «Ну и что, ну и пусть, ведь, в конце концов, я могу и не знать какие-то детали их туалетов» — и перестала обращать на это внимание. Разговор с Бразильским послом не клеился, и я то и дело обращалась к Викарию с разными вопросами об Англии. Ведь я оказалась в этой стране первый раз в жизни! Он охотно мне отвечал. Но помня правила, я тут же поворачивалась к соседу слева и вела пустую светскую беседу.

Тем временем обед шёл своим чередом и перед кофе и тостом за королеву все сполоснули пальчики в розовой водичке, заблаговременно поставленной на стол. Мажордом, громким, полным достоинства и глубокого уважения голосом, великолепно произнёс тост за королеву, — встреченного бурным гулом одобрения собравшихся. Наступило время «длинного тоста». Зал затих … Лорд Хейлшем поднялся и сказал:

«Мой тост будет посвящён „Eggheads“» (в кратком переводе по смыслу — это означало тост за лысых, более дословный перевод: за тех, у кого голова подобна яйцу, то есть яйцеголовых).

Я впервые услышала тост, который длился минут пятнадцать, был полон тяжёлого английского юмора, который я не всегда, по-видимому, понимала, потому что раздавались раскаты смеха, когда мне было совсем не смешно.

Он говорил, что без «Eggheads» и их свершений мир, если бы и не пропал, то находился бы на значительно более низкой ступени развития и само Королевское Общество Лондона вряд ли существовало бы. Он украшал свой тост конкретными примерами, к слову приводя забавные истории из жизни того или иного «Egghead».

Ему долго и громко аплодировали. Затем наступило время интенсивного общения, за столиками и между столиками, в течение которого я получила три приглашения.

Одно — на следующий понедельник, от секретаря Королевского Общества — Д. Мартина, с предложением посетить его офис, где я смогу встретиться с адмиралом Деем, а затем пойти на заседание парламента Великобритании, на галерею для гостей, куда он любезно предложил достать мне билет.

Второе приглашение было на завтрашнее воскресенье от Викария Вестминстерского аббатства к нему домой на ленч, а затем на подробную экскурсию с ним по его всемирно известной епархии.

И ещё одно — от академика Асратьяна, на совместное посещение его дальних родственников или знакомых — тоже в воскресенье.

Сейчас, наверное, трудно понять и представить себе, насколько мы были запуганы требуемыми правилами поведения за рубежом, поэтому все приглашения я прежде всего рассматривала с точки зрения этих правил.

Предложение Мартина мне показалось безопасным. Выбор же между вторым и третьим предложениями был предрешён. Конечно, я предпочитала приглашение Викария Вестминстерского Аббатства, я просто мечтала попасть в это великолепное старинное здание, особенно предложенным мне неформальным образом — и осмотреть его с человеком, который лучше, чем кто-либо, мог мне всё показать и рассказать.

Но ведь согласно правилам, в гостях следовало бывать только по согласованию с посольством и, конечно же, не одной. Пойти в дом высокого представителя религии в Англии, к тому же одной — было просто неслыханно, и могло грозить мне самыми серьёзными неприятностями по возвращении.

Объяснить всё это моему на редкость симпатичному соседу было невозможно, и с большим огорчением и досадой, придумав какую-то причину, — я вежливо отказалась.

Затем Мажордом всё тем же громким, вибрирующим голосом произнёс два церемониальных тоста — сперва за гостей (все члены Королевского Общества шумно встали), затем за членов этого общества (значительно тише встали гости, которых, естественно, было значительно меньше). Между тостами оставалось время для общения, в течение которого я договорилась о встрече с академиком Асратьяном, познакомилась с рядом других членов Королевского общества, и сказала Адмиралу Дею, что мы сможем поговорить о делах — в понедельник.

Вскоре всё кончилось, и я поехала в свой холодный номер в гостинице, огорчённо переживая свою трусость при отказе от столь любезного приглашения Викария Вестминстерского Аббатства.

Следующий день я провела совершенно бездарно, а в понедельник после короткого совещания у Мартина — впервые смотрела с галереи для гостей на работу парламента Великобритании. Всё, что происходило — вызывало моё крайнее изумление.

И свобода держаться, и непринуждённость поз (вплоть до неприличного с моей точки зрения закидывания ног на стол, разделяющий правящую и оппозиционную партии), и стремление многих выступить, молниеносно вскакивая для этого со своих скамеек, и дотошные попытки спикера (сидевшем на мешке с зерном в каком-то седом курчавом парике) навести порядок, взывающего прекратить бурный поток громких одобрительных или разгневанных возгласов «Order, order, order».

После посещения парламента я вернулась в отель, так как у меня развивалась свирепая ангина — по-видимому, от холода в номере, который только теперь я начала отапливать, не считая шиллинги.

С трудом преодолевая плохое самочувствие, я тем не менее приняла любезное приглашение от молодого профессора Г. Бейнона (впоследствии — сэра Гренвилла Бейнона[9]) на симфонический концерт в знаменитом Королевском Альберт-холле. Это согласие пойти на концерт, некоторым образом скрашивало, во всяком случае, в моих глазах трусость, проявленную в случае приглашения Викария Вестминстерского Аббатства.

После концерта Бейнон, видя мою простуду, повёл меня в паб, известный тем, что в своё время его завсегдатаем был Чарльз Диккенс, о чём свидетельствовала надпись на металлической доске, висевшей рядом с нашим столиком. Мой спутник буквально заставил меня выпить какое-то очень крепкое виски, которое, по его мнению, должно было поставить меня на ноги.

Плохо себя чувствуя, я тем не менее с испугом начала отдавать себе отчёт в том, что веду себя крайне рискованно. Ведь я не только пошла на концерт с «иностранцем» — одна, но и совершила более тяжкое преступление — пошла затем с ним, как мне тогда по невежеству показалось, в «кабак», что усугубляло мою «вину»…

На следующий день, когда я уже просто не вставала с постели, Г. Бейнон через горничную передал мне на память шерстяной красный в чёрную клетку шотландский шейный платочек, сохранившийся у меня, как это ни удивительно, и до этих дней…

Он напоминает мне и первое посещение Англии, и обед в Королевском Обществе, и несостоявшийся визит к Викарию Вестминстерского Аббатства, а также моё внезапное бегство из паба, который любил посещать Чарльз Диккенс.

Батискаф «Архимед»

В 1966 году в жизни Валерии Троицкой произошло событие, благодаря которому её стали называть «Самой Глубинной Женщиной» и «Матой Хари» [10]. Чтобы избежать противоречивых слухов, она написала об этом событии сама…

Прошло около двух недель, как я вернулась из командировки в Париж. Пора было представлять, как это полагалось в то время, отчёт, я не пошла на работу и старалась поскорее написать его, чтобы отделаться от этой нудной обязанности.

Телефонные звонки часто отвлекали меня, и я подходила только к тем из них, которые продолжались особенно долго. Раздался очередной звонок, и, как я ни хотела прерывать свои занятия, пришлось снять трубку, кто-то звонил очень настойчиво.

На мой сердитый и не располагающий к разговору тон я услышала озабоченный, смиренный и печальный мужской голос, который, извиняясь за звонок, сказал следующее:

— Я звоню вам из редакции журнала «Новое Время», и мы хотели бы узнать, какова, по последним сведениям, судьба Валерии Алексеевны?

— А почему вас, собственно, это интересует? — спросила я, не признаваясь, кто с ним разговаривает.

— Ну как же, — сказал он, — многие газеты мира пишут про её печальную судьбу, о том, что она находится в одной из тюрем США и советское правительство ничего не предпринимает для её освобождения.

Пауза с моим ответом несколько затянулась, и он спросил:

— Вы не можете или не хотите мне отвечать?

Я ответила ему, что по телефону разговаривать не буду и что прошу его приехать ко мне домой, захватив газеты, о которых он говорил.

Торопливо поблагодарив меня, он записал адрес, сказал, что не мог даже надеяться на возможность разговора с кем-либо из семьи Троицкой, что он будет у меня через полчаса, и повесил трубку.

Недоумение и любопытство охватили меня, я стала с нетерпением ждать его прихода. Сухо предложила пройти в комнату и попросила показать газеты, о которых он говорил. Из пухлого портфеля визитер вынул ворох газет и разложил их на диване.

Я особенно внимательно прочла заметки во французской газете «Фигаро», американской «Балтимор Сан» и итальянской «Нуово Чиментео». Ряд других газет я просмотрела лишь мельком, их названия за давностью лет забыла. Все они повторяли друг друга и вкратце описывали поистине фантастическую историю:

«У берегов Испании ранним утром удивший рыбу местный житель вдруг оказался свидетелем следующих событий. Из морских пучин на поверхность воды тихо поднялась подводная лодка. С неё вскоре прыгнула в море одетая во всё необходимое для подводного плавания женщина. Кроме обычного снаряжения, на ней были какие-то специальные приборы, предназначения которых испанский рыбак не знал. Он быстро вернулся на берег и оповестил об увиденном американских военных, которые уже в течение некоторого времени пытались разыскать в этом районе (Паломаросе) — некое атомное устройство, случайно упавшее с одного из американских самолётов в Средиземное море.

Военные немедленно начали поиски в том участке моря, на который им указал рыбак. Подводную лодку они не обнаружили, однако женщину им удалось захватить. Ей оказалась сотрудница одного из институтов Академии Наук СССР Валерия Алексеевна Троицкая».

Далее газеты сообщали, что Троицкая содержится в одной из тюрем США, а Советское правительство ничего не предпринимает для её освобождения.

Я с трудом удерживалась от смеха, и мне понадобилось некоторое время, чтобы спокойно продолжить разговор. Не ожидая столь странной реакции, мой посетитель с удивлением смотрел на меня. В конце концов, я с улыбкой объяснила:

— Конечно, мне было известно, что газеты с лёгкостью искажают реальные события в угоду вкусам публики или политики, но сочинение такой газетной «утки» превосходит всё, с чем мне приходилось встречаться.

Во время этого монолога мой посетитель продолжал с недоумением смотреть на меня. И я тихо сказала:

— Давайте знакомиться. Я — Валерия Алексеевна Троицкая. На лице журналиста возникло выражение растерянности и недоверия, и он воскликнул:

— Не может быть, ведь во многих странах этот материал опубликован, что-то ведь за этим кроется!

— Несомненно, — ответила я, — только реальные события ничего общего с газетной «уткой» не имеют.

Прошло много лет, и я решила описать, что же произошло на самом деле и самым невероятным образом дало пищу для буйной фантазии журналистов.

В 1966 году поезд, с ласковым и загадочным названием «Мистраль», вёз меня из Парижа на юг, к Средиземному морю. Я ехала в город Тулон, военно-морскую базу Франции. Въезд в этот город для граждан Советского Союза был закрыт. Потребовалось разрешение министра обороны, министра военно-морского флота и разрешение на самом высоком уровне, президента Франции, Шарля де Голля, для того, чтобы моя поездка и задуманный эксперимент состоялись.

Мне предстояло спуститься на морское дно на глубоководном аппарате-батискафе «Архимед» и провести ряд геофизических наблюдений, которые имели смысл и были возможны только под водным массивом толщиной в несколько километров.

Все хлопоты по получению этих разрешений заняли у моих французских коллег около года. Батискаф принадлежал военно-морскому ведомству, и никто из советских граждан в нём не погружался.

Мой коллега и друг, Эдуард Зельцер, с которым меня связывали общие научные интересы и долгие годы совместных исследований, был в восторге от того, что наконец-то этот эксперимент осуществится. Ведь именно он предложил мне участвовать в этом эксперименте и приложил много усилий на всех этапах его подготовки.

Было начало 1966 года, и моя командировка во Францию имела совсем иные цели, это была обработка данных по только что полученным результатам исследований на принадлежащем Франции острове Кергелен в Индийском океане и в деревушке Согра, затерянной в Архангельской области. Проведение исследований в этих пунктах, расположенных в сопряженных областях магнитной силовой линии, было уникальным для развития наземных методов слежения за рядом процессов в космическом пространстве.

Я не ожидала, что разрешение на спуск в батискафе будет получено в начале года, так как до этого Эдуард сообщил мне о дополнительных осложнениях, возникших из-за сомнений и сопротивления капитана батискафа — Джорджа Хюо.

Капитан считал, что присутствие женщины внесёт целый ряд неудобств и для целиком мужского состава команды корабля, и главным образом в самом батискафе, ввиду отсутствия в нём «элементарных удобств».

Кроме того, его жена категорически запретила ему спуск в действительно тесной кабине батискафа с женщиной, а также памятуя, согласно давней морской примете, о том, что присутствие женщины на корабле добром не кончается. Однако все в конце концов благополучно разрешилось, и наш спуск был назначен на 10 февраля 1966 года.

Когда я неожиданно сообщила моему мужу по телефону о предстоящем спуске, то встретила яростное сопротивление. Он говорил, что, по его мнению, это мероприятие требует серьёзной предварительной тренировки. Кроме того, я забываю, что через год с небольшим мне стукнет 50 лет и вообще он категорически против, как он выразился, «авантюры».

Я пыталась его уговорить, просила не волноваться, приводя разные доводы, в частности то, сколько французских коллег хлопотало за получение разрешения для меня, объясняла, что разрешение персональное и что у меня теперь просто нет права отказываться.

Я убеждала его, что хорошо себя чувствую — ничего не помогало. Каждую ночь меня будил телефонный звонок из Москвы и продолжался долгий, утомительный разговор.

Однако, то ли под влиянием этих разговоров, то ли от моих собственных сомнений и дум, как это всё у меня получится, и, наконец, просто мысли хоть о малой, но возможной опасности задуманного эксперимента, — все эти соображения определённо нарушали моё спокойствие и уверенность в том, что я поступаю правильно.

К этому следует добавить, что это мероприятие не было включено в мои «Директивные Указания», которым полагалось следовать в течение всего пребывания за рубежом. Ведь дата спуска была мне сообщена, когда я уже была в Париже. Соответственно, я не имела разрешения Москвы на участие в этом эксперименте. Даже посольство СССР в Париже я не уведомила из-за боязни волокиты, которая, несомненно, возникла бы из-за вероятного отсутствия аналогичных прецедентов. Стандартным правилом в таком случае был запрос разрешения из Москвы. На это обычно уходило непонятно долгое время.

А ведь день спуска был назначен, и согласование на всех уровнях французских организаций по его проведению было закончено именно для этого дня. Уже был издан запрет всем судам на вхождение в акваторию Средиземного моря в том районе, где должен был проводиться эксперимент. Поэтому изменение его даты не только могло привести к серьёзным неприятностям для моих коллег, но и сам эксперимент мог быть отложен на неопределённое время или вообще отменён.

Тем не менее я понимала, что совершаю серьёзное нарушение установленных КГБ жёстких правил по выездам за рубеж, и ещё Бог знает чем это всё обернётся для меня после такого самовольного поступка. В Академии Наук, где я работала, эта людоедская организация носила загадочное название Управление Внешних Сношений (УВС).

Все эти соображения вертелись в моей голове, я пребывала в растерянности и сомнениях по поводу того, как я должна поступить.

Как ни странно, но забавный случай удивительным образом повлиял на моё решение. Незадолго до отъезда в Тулон я бродила как-то вечером по Парижу и забрела на площадь Бастилии. Там мне бросился в глаза старик, сидящий на раскладном стулике с обезьянкой на плече. Обезьянка вытаскивала из ящика стоящей рядом с ним шарманки розовые бумажки с предсказаниями судьбы и давала их прохожим. Подошла и я к ним, дала несколько франков и с удивлением прочла следующее: «Вы задумали интересное дело — смело вперёд, оно вам удастся».

Прочитав это предсказание, я поняла, что у меня вдруг как камень упал с души. Все мои сомнения вдруг исчезли, и я просто почувствовала: всё хорошо и правильно.

Сейчас трудно поверить, что это так и было, но, по-видимому, я была тогда в столь неустойчивом состоянии, что незначительного события в нужном направлении было достаточно, чтобы твёрдо решить мучившую меня проблему, отбросить все опасения, и с любопытством готовиться к спуску.

Но все страхи были позади, и «Мистраль» приближался к Тулону. Я ехала одна, на вокзале кто-то должен был меня встретить. Когда поезд остановлен в Тулоне, было уже совсем темно.

Я стояла, оглядываясь на платформе. Ко мне подошёл высокий стройный моряк и представился: «Жерар де Фробервиль — второй капитан батискафа „Архимед“».

Жерар оказался интересным собеседником, и вскоре у нас завязался непринуждённый разговор, в ходе которого я узнала, что мы сразу же поедем на военно-морскую базу Тулона «Арсенал». Там уже находился корабль, на котором был запланирован ужин. Затем меня должны были отвести в капитанскую каюту, которую мне уступил на ночь капитан «Архимеда» Джордж Хюо. Я должна буду по возможности лучше отдохнуть, так как спуск назначен на завтра на шесть часов утра.

Мы проехали освещённые кварталы Тулона и подъехали к въезду в «Арсенал», здесь нашу машину остановили военные. Они возмущённо затараторили, обращаясь к моему спутнику.

— Вы же прекрасно знаете, что вечером въезд в «Арсенал» с жёнами запрещён. Извольте отвезти даму домой, — услышала я.

Жерар стал объяснять ситуацию, сказал, что у них должны быть соответствующие распоряжения и что как галантные французы они должны вести себя иначе в присутствии дамы из России.

Они проверили свои бумаги, извинились, сказав, что они только что заступили на дежурство. Затем с удивлёнными лицами пропустили нашу машину. Подъехав к месту стоянки корабля, который должен был отбуксировать в течение ночи батискаф в открытое море, мы поднялись по трапу.

В его конце на корабле стоял сам капитан Джордж Хюо. Это был человек средних лет, высокий, худой с несколько измождённым лицом, большими глазами, которые в упор с интересом смотрели на меня. Я улыбнулась и сказала:

— Я чрезвычайно благодарна за предоставленную мне возможность участвовать в очередном погружении батискафа и надеюсь, что моё присутствие на корабле не принесёт особых неудобств.

Он приветливо поздоровался со мной и был любезен, остроумен, обходителен и галантен так, как это умеют в совершенстве делать, пожалуй, только французы.

Мы прошли в кают-компанию, где меня ждала радостная встреча с Эдуардом Зельцером и где я познакомилась с офицерским составом корабля. Стол был накрыт, и мы быстро поели, и за кофе я ответила на ряд вопросов, которые интересовали присутствующих: они впервые видели русскую женщину.

За вопросами последовала просто приятная беседа, которая, однако, была прервана Джорджем Хюо, сказавшим, что завтра ранним утром предстоит работа — и всем нужно спать.

Меня проводили в каюту, и, оглянувшись, я увидела, что берег почти не виден, волн почти не было и наш корабль полным ходом движется в открытое море. В каюте я с удовольствием улеглась в капитанскую койку и тут же заснула.

Проснулась я среди ночи от сильной качки, не осознав сразу, где нахожусь. Я отлично помню, как взлетала вверх моя голова и сразу же затем вверх поднимались мои ноги. Меня не столь испугала качка, сколь сознание того, что себя отвратительно чувствую — меня тошнило, болела голова, и ничего мне так не хотелось, как оказаться на твёрдой земле.

А ведь скоро предстояло спускаться в батискафе на глазах десятков французских моряков, и от этой мысли мне стало ещё более тошно. Сжав голову руками, я сидела на гуляющей подо мной койкой.

Ко мне постучали в дверь и пригласили в кают-компанию на завтрак перед спуском. От одной мысли, что нужно что-то выпить или съесть, мне стало совсем плохо, но, что делать, надо было идти и по возможности не осрамиться.

С неимоверным усилием мне удалось заставить себя улыбнуться, когда я вошла в кают-компанию и села за стол. Предложение съесть что-либо более существенное, чем традиционный французский завтрак, я отклонила, сказав, что утром пью только кофе. Я отхлебнула два глотка и под понимающими взглядами моряков сравнительно спокойно вышла на палубу. Я почти бегом бросилась в каюту, где после соответствующих действий мне стало несколько легче.

Ко мне снова постучали в каюту и сказали, что пришло время отправляться в батискаф и что через десять минут меня ждут на палубе. В связи с отсутствием «элементарных условий», а проще говоря, туалета на батискафе, главной целью экипировки перед спуском было разумное утепление, не мешающее движениям, но и сохраняющим тепло при любых обстоятельствах.

Утеплившись в меру своего понимания ситуации, я отправилась на палубу, которая продолжала ходить ходуном под моими ногами.

Примерно на расстоянии сотни метров от корабля качалась прикреплённая к нему буксировочным канатом подводная лодка «Архимед», с развивающемся на её носу французским флагом и встроенным в её нижнюю носовую часть — батискафом.

Собственно батискаф представлял собой солидную металлическую сферу, в которой мы и должны были как-то разместиться. Мы — это наш пилот Жерар де Фробервиль, Эдуард Зельцер и я. Жерар уже находился в батискафе. Наступила моя очередь прыгать с корабля на скачущую по волнам вблизи его борта резиновую лодочку, на которой моряки должны были доставить меня к «Архимеду».

Легко себе представить, что в разгулявшемся море подводная лодка тоже то ныряла носом в волны, то переваливалась с борта на борт. Неожиданная для меня трудность возникла, потому что никаких перил, никаких ступенек, по которым можно было бы забраться на «Архимед» из резиновой лодки, просто не было. Нужно было изловчиться и попасть ногой в некоторое отверстие в борту лодки, которая, разумеется, не качалась в такт с резиновой лодчонкой.

Мне повезло, и я каким-то образом не только попала ногой в отверстие, но успела пробежать по лодке и «ввинтиться» в её люк, ведущий внутрь, не будучи облитой волнами. Это было очень важно по той же причине, по которой я старательно утеплялась. Возможно, сказался опыт, полученный в последний год Второй мировой войны, когда мне довелось ходить на подводной лодке, базировавшейся в Кронштадте. Бедняге Эдуарду не повезло, и он при пробежке по лодке был покрыт с ног до головы обрушившейся на него волной.

Пройдя в носовую часть «Архимеда», мы пролезли через узкое герметическое кольцевое отверстие в сфере батискафа и вниз по лесенке спустились в сам батискаф, где каждый разместился на своей маленькой подвижной скамеечке. Я с большим интересом разглядывала внутренность батискафа, который на всех своих сферических стенках был заполнен разнообразной аппаратурой.

Жерар герметически закрыл кольцевое отверстие входа в батискаф и вёл последние переговоры с кораблём. Мы проверяли наши приборы, слышались постукивания подводной команды техников по донной части лодки и батискафа, что-то проверявших перед спуском. Лодку швыряло из стороны в сторону, и меня по-прежнему мучило моё отвратительное состояние. Я крепилась из последних сил. Жерар с участием взглянул на меня и сказал:

— Начинаем спуск. Трос, связывающий нас с кораблём, отцеплен. Мы переходим на автономное существование, и батискаф, слегка вращаясь, будет тонуть.

Это означало, что специальные камеры в батискафе под контролем будут заполняться водой и сам батискаф, становясь тяжелее, будет погружаться или, как образно заметил Жерар, — тонуть.

Очень скоро, буквально после погружения не более чем на десяток метров, к моему огромному облегчению прекратилась качка. Почти сразу же моё состояние и настроение стали быстро улучшаться. Я оживилась и попросила Жерара включить мощные прожекторы с тем, чтобы наблюдать, что же происходит в проходимых нами водных толщах. Работа на нашей аппаратуре требовала полной неподвижности и могла быть начата, только когда лодка достигнет дна.

Обо всех событиях, происходивших во время погружения на 2500 метров и подъёме, расскажу более подробно: о любопытной рыбке, о землетрясении, случившемся во время спуска, весёлом ланче на дне Средиземного моря и нескольких пережитых тяжких минутах, когда лодка, не слушаясь многочисленных команд о подъёме, не могла оторваться от дна и вообще сдвинуться с места.

По мере прохождения разных водных слоёв менялось их население, однако, как правило, оно не проявляло к нам ни малейшего интереса, ни страха. Меня поражали разнообразие и яркость причудливо распределённых красок на теле встречавшихся нам существ. Ведь за бортом было совершенно темно, зачем им такой яркий наряд?

Вдруг довольно большая и красивая, как мне показалось, рыба уткнулась носом в моё окошечко, стала дружественно, как собачка, вилять хвостом и, не отрываясь, внимательно смотреть на меня. Казалось, что она испытывала удовольствие от мирного контакта с таким чудовищем, каким ей, видимо, представлялся батискаф. Она сопровождала нас очень долго. За давностью лет мне трудно вспомнить, до какой глубины продолжался этот милый эскорт, но тогда он казался мне проявлением своеобразного гостеприимства.

Последствия второго события — землетрясения — оказались неожиданны не только для меня, но даже и для нашего бравого пилота. Как ни странно, обнаружила, что не всё в порядке, именно я. Продолжая смотреть в окошечко, я с удивлением заметила, что полностью исчезла видимость. Лодка была погружена в облако мутной воды. Повернувшись к Жерару, я спросила:

— Что это значит?

Он с удивлением посмотрел на меня, не понимая вопроса.

— Но ведь ничего не видно, сплошная муть вокруг батискафа.

Жерар бросился к окошечку, затем начал что-то лихорадочно колдовать с приборами на стенках батискафа, всё время повторяя: «Этого не может быть, этого не может быть…».

Из быстрого обмена мнениями между Эдуардом и Жераром я поняла, что такая ситуация может возникнуть лишь при приближении лодки ко дну, из которого поднимается ил, создающий вокруг неё мутное облако. В таких случаях резко снижают скорость вертикального движения батискафа во избежание его удара о дно, при котором батискаф может быть повреждён.

Мне стала понятна причина волнения Жерара и его действия, приведшие к тому, что батискаф как бы завис: то есть движение вниз прекратилось. Однако, спустя некоторое время Жерар, непрерывно следя за приборами, несколько успокоился и сказал: «Приборы устойчиво показывают, что до дна осталось 8900 метров. Мы продолжаем спуск, — и добавил: — Что за чертовщина происходит, что привело к потокам мутной воды — я не понимаю. Такую ситуацию я наблюдаю в первый раз».

С нескрываемой озабоченностью он не отрываясь смотрел в одно из окошечек, что-то недоумённо бормотал и, как мне показалось, тихо во французской ругани отводил душу. Такая «непрозрачная» ситуация продолжалась ещё в течение десяти минут, после которых мы вновь очутились в прозрачных и спокойных водах Средиземного моря. Как выяснилось позже, эти мутные потоки были вызваны землетрясением, происшедшим в районе одного из островов Средиземного моря.

Тем временем мы приближались ко дну моря и к намеченной глубине в два с половиной километра. Приземление было на редкость мягким, а весь спуск занял около двух часов. Я с любопытством смотрела на девственную равнину моря. Вдруг с искренним изумлением увидела на дне несколько пустых бутылок кока-колы. Это зрелище ошеломило меня — ведь это было истинное святотатство, даже на глубине 2500 метров человечество сумело устроить помойку.

Жерар обратился ко мне:

— Валери, хотите совершить прогулку по дну, прежде чем приступите к измерениям?

— Конечно, — ответила я, не очень понимая, что это значит. Жерар включил моторы батискафа, обеспечивающие его движение, и в окошечко я увидела, что батискаф медленно заскользил по дну, представляющему собой песчаную мёртвую пустыню, как бы ожившую в свете прожекторов.

Ощущение необычайности всего происходящего пронизывало моё сознание, и я испытывала состояние, близкое к эйфории. Любопытство вызвали появлявшиеся время от времени маленькие круглые «дыры» на дне. Непонятным образом они имели чёткие, ухоженные края, что представлялось возможным только при их постоянном использовании. То есть в них должен был кто-то жить. Мы постояли около одной из них, надеясь, что кто-нибудь из неё вылезет, но никого не дождались.

Выключили прожектора, так как нужно было беречь энергию, и приступили к измерениям малых колебаний электрического и магнитных полей. Задача состояла в обнаружении сигналов, источники которых заведомо были расположены в земной коре. На поверхности Земли эти сигналы было бы трудно выделить на фоне сигналов из космоса или от технических помех.

Позднее я поняла, что нам не повезло. Окажись мы на дне моря немного раньше, возможно, наши приборы уловили слабые сигналы, предшествующие землетрясению, иначе — его предвестники, идущие из Земли. Однако само измерение электромагнитных сигналов на дне моря представляло интерес и было, собственно, нашей основной задачей. Эта работа продолжалась до святого для французов времени — полуденного второго завтрака, ланча. Жерар скомандовал: «Перерыв!» и начал со всей добросовестностью, знанием дела, и наконец, предвкушением приятной церемонии раскладывать взятые с собой припасы.

На маленьком раскладном столике появились салат, знаменитый паштет с трюфелями, цыплёнок, багет, бутылка розового «Божоле» и разные приправы. Я с удовольствием уплетала эту пищу, только к этому моменту почувствовав, как я голодна. Мы очень веселились за этим завтраком, изощрялись, придумывая тосты.

Я вспомнила ряд отличных грузинских тостов с неожиданным концом. Мои спутники пели мне модные и старинные французские песенки, я — русские. Перебивая друг друга, мы рассказывали забавные истории из нашей жизни, незаметно осушив бутылку Божоле.

Маленькие подвижные скамеечки, на которых мы сидели, позволяли осуществлять самые различные движения, буквально чуть ли не танцевать сидя. То, что мы завтракали на дне моря, было совершенно забыто!

Однако вскоре мы вновь приступили к измерениям, которые продолжались до момента, когда Жерар сказал: «Мы находимся на дне уже 9 часов, по целому ряду показателей приборов, контролирующих обеспечение жизнеспособности в батискафе, мы должны без промедлений начать подъём».

Он дал 15 минут на завершение наблюдений и принятие необходимых мер по предохранению приборов во время подъёма. После каких-то манипуляций с системой управления он сообщил нам: «Подъём начат». Это означало, что из соответствующих отсеков батискафа, по определённой программе, выбрасывались запасы свинца, который закладывался в эти отсеки перед погружением.

Прошло около пяти минут. Я сочла, что уже можно попросить Жерара включить прожектора. Он любезно это сделал, я взглянула в окошечко и, повернувшись к Жерару, спросила:

— Сколько времени должно пройти, чтобы лодка отошла от дна при этой программе выброса свинца?

Он небрежно ответил:

— Ну, это же очевидно, одновременно с выбросом свинца начинается медленное движение батискафа вверх.

— Но ведь мы всё ещё стоим на дне, — уже с тревогой заметила я.

Жерар, убедившись, что батискаф действительно никуда не двигался, начал по очереди включать моторы, которые обычно позволяли батискафу совершать движения вперёд, назад, вправо, влево, вверх, вниз. То есть он раскачивал батискаф, пытаясь оторвать его от дна, к которому он видимо присосался, так как всё время стоял на одном и том же месте, как того требовали измерения.

Наш режим работы был необычен для исследований, проводящихся на батискафе. При биологических или геологических исследованиях батискаф обычно часто перемещается.

Жерар явно волновался и всё время повторял:

— Да что же такое с этим батискафом, почему же он не движется, ведь я уже выбросил несколько порций свинца. Все моторы работают исправно, и ни с места.

С ожесточением, уже не понижая голоса, он выкрикивал типичное французское ругательство:

— Мерд, мерд, мерд!

Я внезапно испытала щемящее чувство беспомощности, мелькнула мысль о возможной безнадёжности нашего положения, но как-то не хотелось верить, что это конец. Эти минуты полной неподвижности на глубине 2500 метров, недоступные в то время каким-либо спасательным средствам, были, пожалуй, одними из жутких в моей жизни. С быстротой молнии в моей памяти промелькнули — дорогие мне люди, знаменательные события разных лет, короче, вся моя жизнь…

А лодка продолжала лежать на дне. И приборы показывали ограниченность времени обеспечения жизнеспособности в батискафе. Тогда, отчаявшись, Жерар серьёзным деловым тоном произнёс:

— У нас нет другого выхода, кроме рискованного выброса очень большого количества свинца.

Затем немного помолчав, добавил:

— Мы обычно выбрасывали свинец постепенно, в течение всего подъёма, регулируя скорость движения батискафа вверх и обеспечивая её механическую безопасность. В такой ситуации, как сегодня, я вынужден принять решение сразу выбросить большое количество свинца, и в случае успеха батискаф резко оторвётся ото дна. Время подъёма сократится, и при подходе к поверхности моря батискаф как бы выпрыгнет из него.

Мы молча выслушали его и с душевным трепетом стали ждать, чем же всё кончится.

Через минуту батискаф резко оторвался от дна и стал быстро подниматься вверх. Подъём продолжался вдвое быстрее, чем спуск — всего один час. Мы действительно не плавно вышли из глубин, как выходят их морских пучин подводные лодки, а как мячик выскочили из моря. Слава Богу, акватория, в которой происходил наш эксперимент, была заранее объявлена закрытой для всех видов судов, поэтому никаких столкновений не предвиделось.

Наш корабль находился недалеко, море было спокойно, и вскоре за нами пришла шлюпка, которая и доставила нас на корабль. Капитан с беспокойством смотрел на нас, и мои первые же слова были прерваны почти грубым приказом: «Поговорим после туалета!».

В Тулон мы возвратились поздно вечером и с корабля меня отвезли в комфортабельную гостиницу, расположенную в центре города. Ложась спать, я с удовольствием вспоминала события прошедшего дня и дружеский прощальный вечер на корабле. На следующее утро, проснувшись, я поняла, что все мои планы на наступивший день рухнули — у меня так некстати разыгралась сильнейшая мигрень. Однако, провалявшись до полудня, я кое-как с ней справилась и вышла из отеля. Походив по Тулону, я начала покупать маленькие сувениры, без которых по негласным обычаям тех времён просто невозможно было возвращаться в Москву. Купила я и небольшой чемодан, куда сложила свои покупки.

Выходя из магазина с чемоданом в руках, я опять увидела симпатичного молодого человека в светло-сером костюме, который почему-то всё время заходил следом за мной в те же магазины, что и я. Иногда он поджидал меня на улице. Увидев в моей руке чемодан, он вдруг улыбнулся и сказал: «Мадам, вы, наверное, заметили, что я хожу за вами. Разрешите я теперь хоть понесу ваш чемодан он, наверное, стал тяжёлым от ваших покупок».

Мне как-то не понравилось это предложение, показалось, что в нём таится какая-то неведомая опасность. Я быстро сказала: «Нет, нет», и поспешила в отель.

Когда этим же вечером я обедала у родителей молоденькой и очаровательной Клод Понсо, с которой я работала в Париже, они сказали мне, что скорее всего это была простая, типично французская любезность со стороны сотрудника службы безопасности Тулона. По их мнению, он сопровождал меня по долгу службы, убедился, что моя прогулка имеет чисто туристический характер и по молодости лет решил предложить свои услуги.

Много времени спустя Клод рассказала мне, что к её родителям после моего отъезда приходила полиция и интересовалась, почему мадам из России приходила обедать к ним, тогда как она даже не посетила местную коммунистическую организацию. Естественно, они не могли ответить на этот вопрос, и то, что я никогда не вступала в ряды этой партии, они тоже не знали.

На следующий день, необычайно вкусно позавтракав в середине дня с Жераром, в маленькой уютной столовой специально для женатых морских офицеров, которую содержала в своей квартире очень милая остроумная средних лет француженка, я уехала в Ниццу, а затем по приглашению Жака Кусто, известного французского океанографа, в Монако.

Вскоре я уже ехала на том же поезде «Мистраль» (оказалось, что это название довольно неприятного ветра, характерного для Средиземноморья) обратно в Париж.

После моего рассказа несколько разочарованный журналист собрал ворох газет, которые были разложены на диване, сказал, что он очень рад, что я на свободе, и горестно посетовал на то, как дружно врут газеты в глобальном масштабе.

Результатом нашего разговора была его статья «Советская Мата Хари», опубликованная в журнале «Новое время».

Примерно через неделю с небольшим я уже была в Москве, и на удивление мои формальные прегрешения, по-видимому в связи с необычайностью моих приключений и появившейся позднее во французской печати заметке — «Самая глубинная женщина мира», — были мне прощены без особых проблем.

Капитаны батискафа Джордж Хюо и Жерар де Фробервиль через пару месяцев прислали мне французский флаг, который развевался на подводной лодке во время нашего погружения, и отлитую в металле её модель с батискафом в носовой части. Глядя на них у себя дома в Москве, я живо вспоминаю, как всё это было.

ПЕРЕПИСКА

Письма отца из блокадного Ленинграда

Алексей Троицкий не успел уехать из Ленинграда и пережил страшную блокадную зиму 1941–42 гг. Из Ленинграда он писал пронзительно тёплые письма, полные заботы и внимания к своей семье…

Сентябрь 1941 года

Дорогие Маруся и Лера!

…Вчера утром отправил вам открытку в ответ на телеграмму и письмо. Сейчас хочу поподробнее написать о себе. Моя жизнь идёт без всяких заметных изменений. На днях был вызван в Военкомат и мобилизован на административно-хозяйственную работу. Но через два часа был освобождён из-за ненадобности моей специальности. Я даже был немного обижен. В воскресенье ходил на базар. Выдежурил три кило картофеля и кило огурцов. Картофель по три рубля и огурцы пять рублей. Мне хватит при моём хозяйстве этих запасов надолго. Разбирал продовольственные остатки. К большому удовольствию нашёл немного чаю, сухих грибов, круп неизвестных и растительного масла. Последнее при отсутствии другого масла особенно ценно. Если добавить, что было найдено немного муската, то вся работа по приведению в порядок продовольственных запасов окупилась полностью. Обед, приготовленный мной в воскресенье из чечевицы с ветчиной, оставил самые приятные воспоминания. Начата была также стирка (маленькая), которая продолжается до сегодняшнего числа. Полученное мной сегодня от Вас письмо меня встревожило. Встревожило не наличием серьёзных крупных причин для беспокойства, а мелкими недочётами. В конце концов, клопы и пр. не такая проблема, которую трудно решить, тем более, что кой-какие навыки должны быть по борьбе с ними. И, во всяком случае, эти мелочи не должны отвлекать от главного. Главное в том, чтобы тебе или Лере, а может быть обеим, если будут подходящие условия и работа не тяжёлая, найти службу. Желательно с помещением. Относительно ваших вопросов — ехать ли Вам в Ленинград, — ответ мне кажется, совершенно ясен. Ехать, разумеется, не следует, да и навряд ли это осуществимо. Наоборот, надо пустить корни на месте. Взвесьте всё — время работы, путь на работу. О возвращении в Ленинград сейчас нечего и думать. Ехать куда-то дальше на авось не следует. Сейчас время идёт к холодам и надо обдумывать максимально удобную тёплую зимовку. Надо об этом думать сейчас, не откладывая решения. С моей точки зрения самое лучшее для Вас была бы работа в Горьком с помещением при ней. Если бы это удалось найти, я был бы спокоен. Попробуйте, поищите, и, может быть, всё устроится самым лучшим образом.

С восьми часов вечера, когда я возвращаюсь со службы, время заполняется чтением газет и приготовлением ужина. В 10–10:30 я уже сплю. Никто из знакомых меня не беспокоит. Я тоже их не беспокою. Телефонные звонки почти прекратились. Тихо, спокойно, сытно и почти бездумно проживаю положенное мне время дня.

Я не вполне уверен, что вы получите это письмо. До получения ответа на него пройдёт ведь почти месяц. И Вы за это время найдёте способы устроиться. Надежда на Леру, что она справится со всеми затруднениями. Не тоскуйте, будьте мужественны. Всё кончится хорошо.

Целую Вас крепко. Ваш Алёша…

Октябрь 1941 года

…Вчера узнал, что Вы выехали в Казань на работу, это совсем хорошо во всех отношениях. Надеюсь, что этот переезд и работа дадут Марусе бодрость и рассеют её тревоги. Дорогая Леруня, не жалей, что ты уехала из Ленинграда. Работать и заниматься ты бы здесь не могла. Жизнь очень усложнилась после Вашего отъезда. Если ты будешь находиться в условиях и окружении научно работающих людей — это будет лучшее из всего, что ты могла бы сейчас иметь. Во-первых, это нецелесообразно, а во-вторых, это невозможно. Поэтому, дорогая Леруня, приготовься зимовать в Казани. Если у тебя при этом будет мало-мальски работа по специальности, то это будет самое лучшее. Здесь ведь ты никого не найдёшь из своих товарищей. Позвонить никому нельзя. Наш телефон тоже выключен. Пытался несколько раз позвонить в Университет Краеву, но неудачно. То, что Вы сейчас имеете — это составляло бы предмет зависти любого ленинградца. Вы, по-видимому, плохо представляете здешнюю жизнь. Учтите, что Ленинград — это прежде всего фронт. Я очень рад, что вы находитесь в других условиях.

Я не получаю Ваших писем и ничего не знаю, как Вы устроились в Казани, при каких обстоятельствах уехали из Горького, кто из Вас работает, каково продовольственное положение, бытовые условия и пр. К ночным гостям (бомбёжки) мы уже привыкли, хотя надоели они очень. Последнее время (лунные ночи) их визиты особенно стали назойливыми и продолжаются иногда с перерывами, иногда без перерывов часов по шесть. Если не считать мелких неудобств от этих визитов, большого впечатления они не производят. Правда, во многих домах вместо стёкол вставлена фанера, но это такой пустяк, на который никто не обращает никакого внимания. Если бы не было так тоскливо по временам, то все внешние невзгоды переносились бы без большого труда. Все мы уверены, что скоро настанет улучшение, так как фашизм обречён на поражение. Силы, действующие против него, настолько велики, что он не сможет победить. Судя по газетам, сгорела Пулковская Обсерватория…

Ноябрь 1941 года

…С каждым днём я всё больше и больше благодарю судьбу за то, что Вы выехали отсюда. Какие бы условия жизни у Вас ни были, они, несомненно, лучше, чем те, которые можно было бы иметь здесь. Как бы мне ни хотелось Вас видеть, всё-таки приходится сказать, что отсутствие Ваше — это лучшее, что может быть в данный момент. У нас зима, выпало порядочно снегу. Помещение начали топить, в нём тепло. Я одет в тёплое бельё, русские сапоги на носок с тёплой портянкой. На голове у меня тёплая пыжиковая шапка, которую я успел купить.

На днях был в театре. Шёл в надежде что-нибудь достать в буфете, но буфета не оказалось, и пришлось ограничиться четырьмя стаканами странной воды. Очень приятно было попасть в совершенно иную обстановку и видеть иную жизнь. Смотрели «На бойком месте» Островского. Жаль, что из-за тревоги спектакль был прерван.

Здоровье моё в полном порядке, Даже пожаловаться я ни на что не могу. Всё было бы сносно, если бы не было так тоскливо. Иногда бывает совершенно тошно. К сожалению, стоит ясная солнечная погода с лунными ночами. Из-за них больше беспокойства. Для меня сейчас большое удовольствие обзванивать знакомых, у которых ещё остались телефоны.

Иногда мне кажется, что я мог бы быть с Вами, если бы … не мелочи, которые меня задерживали — квартира, обстановка и, может быть, этика. Если бы сейчас можно было вернуть всё назад, я бы, мне кажется, не думал о таких мелочах. Я сейчас совершенно бесполезно трачу время, которое к тому же идёт чрезвычайно медленно. Получается что-то невероятно нудное и тоскливое, тем более что это не только у меня. Как это ни странно, но доминирующей нотой в моём теперешнем настроении является именно ощущение почти физическое оторванности, отчуждённости и ненужности. Пожалуй, сейчас эта нота звучит сильнее, чем два — три года назад, когда я находился в тюрьме. Ну, вот и поплакался, хоть и не хотел этого делать.

Сегодня седьмое ноября. Встретил праздник в совершенно необычных условиях, но несмотря ни на что настроение сейчас бодрое. Большую роль в этом играет речь И. В. Сталина, которую не так давно слушал по радио. Уныние и безысходность схлынули, пропала мысль об отчуждённости и отрезанности, появилась надежда и проблески светлых перспектив. В бессильной злобе немцы обстреливают город артиллерийским огнём, бомбят с самолётов. Но всё это теперь не производит большого впечатления. Вчера к празднику дали немного конфет и пряников.

Завтра годовщина смерти моей сестры Тани. Всё ясно, отчётливо вспоминается. Острота ушла, и боль утихла, и только память сохраняет милый, дорогой образ Тани. Черты безалаберности, неорганизованности всей её натуры совершенно забываются на основном, безукоризненно чистом фоне доброго, безмерно отзывчивого человека. Уметь так забывать о себе — могла только она или очень немногие. Это никогда не выставлялось напоказ, она не бравировала, не рисовалась, а просто органически отдавала из себя то, что не могла не отдавать. Память её для меня исключительно дорога и свята.

Ну вот, праздник и заканчивается, сейчас уже вечер. Сорвать его немцам не удалось, несмотря на нелепую бомбёжку…

…Через неделю день рождения Леры. Дорогая Леруня! Позволь заочно расцеловать тебя, пожелать тебе, чтобы истекающий год был последним тяжёлым годом в твоей жизни. Пусть впереди у тебя останутся только манящие огни, и твоя счастливая жизнь будет и нашим общим счастьем. Сейчас важно сохранить главное — здоровье. Все мелочи, если они будут утеряны, восстановятся сами собой. Береги себя. Твоя жизнь впереди — она будет интересна и содержательна. Целую тебя, дорогая моя девочка, и невольно вспоминаю день твоего рождения год тому назад. Было много народа и молодёжи, и солидного возраста. Было бездумно весело. Как было хорошо, вкусно и светло. Я отчётливо помню всех твоих гостей. А как все сейчас разбросаны. А кой-кого, может быть, и нет. Перспективы сейчас туманны, и, когда мы все встретимся снова, никто не сможет сказать. И у всех ли найдётся достаточно сил, чтобы также радостно и беззаботно встречать наши семейные праздники? Будем надеяться, что для всех нас тяжёлая година пройдёт благополучно, и мы скоро снова все вместе встретимся за тем же столом, и всё печальное будет далеко позади.

Пишите чаще, жду писем очень, желаю здоровья и спокойствия. Алёша…

Декабрь 1941 года

…Жизнь у нас сейчас очень тяжёлая, особенно с бытовой стороны. Отопление, освещение (электричества нет), питание, хождение пешком на работу, доставание продуктов и много других более мелких вопросов — вот что составляют мою и жизни ленинградцев сегодня. Тысячу раз благодарю судьбу, что Вам удалось вовремя уехать. Я держусь и выгляжу неплохо. Самым тяжёлым вопросом для всех ленинградцев является вопрос продовольствия. Я считаю, что этот вопрос самый сложный. Меры принимаются героические. Но все переживания и лишения совершенно не меняют моей уверенности в недалёкой победе. Зима, которую мы переживаем, первая и последняя тяжёлая зима. Всё надо рассматривать сравнительно. Для немцев она уже третья. Мороз работает в нашу пользу. Озлобление против варваров растёт. Будущее мне рисуется радостным. Важно только сейчас пережить эту тяжёлую последнюю зиму. В первый день мира всё забудется…

…Я получил новую работу бухгалтера в той же самой организации, где работал раньше. Этой новой работе я очень рад, теперь я буду находиться в лучших условиях питания и быта. Сегодня я ночевал на новом месте. Пользуясь своим новым положением, я спал целую ночь. Такого счастья у меня уже давно не было. Правда, в моей комнате было всего лишь четыре градуса по Цельсию, но под двумя тёплыми одеялами, ватным пальто, не снимая верхней одежды, было очень тепло. Мне даже снилось детство и папа. А это бывает только тогда, когда мне хорошо. На ближайшее время, во всяком случае, моя жизнь устроена неплохо. Кроме того, в связи с улучшением положения на фронте, мы со дня на день ожидаем улучшения нашего быта, питания. Приближается время ужина, хотелось бы поужинать с Вами. Вероятно, было бы сытнее. Целую Вас крепко, будьте сыты, спокойны и пишите мне чаще …

Январь 1942 года

…В моём положении изменений нет. Хронически хочу есть. Путешествия к нам домой на Петроградскую сторону проделываю легко. Вообще народ сильно сокращается и путём эвакуации и естественным путём. Если у Вас будут какие-либо возможности переслать продовольственную посылку — пошлите. Это очень важно. Я начинаю жить обменом старых вещей на продовольствие. Сейчас у нас морозы, из-за отсутствия воды умываемся снегом. В баню давно не ходил, так как они не функционируют из-за отсутствия света и воды. Пишу это письмо при свете фонарика «летучая мышь». Жду весны как надежды на что-то лучшее. Жду весны, жду весны, света, воды, трамваев, телефонов, хлеба, продовольствия, радио, и пр. Мне есть чего ждать и чему радоваться, если хоть что-нибудь появится. Хочется думать, что Вы живёте в лучших, нормальных условиях…

Февраль 1942 года

…Хочу с Вами поделиться своими планами на ближайшее будущее. Основной вопрос, который я должен решить, — это вопрос об эвакуации. Что говорит за отъезд из Ленинграда? Основное и главное — быть в такое тревожное время всем вместе. Кроме того, мне кажется, хотя Вы об этом мало пишете, что у Вас с продовольствием лучше дело обстоит, чем здесь. А для меня это очень важно. Очень хочется быть по-настоящему сытым и изжить сосущее ощущение чувства недоедания. Что же говорит против быстрой и спешной эвакуации? Основное и главное — это потеря всей или почти всей нашей обстановки и имущества. Эта потеря неизбежна в том случае, если я оставлю это имущество в квартире, и в том случае, если я буду его продавать. Никакая броня, никакой запор не смогут сохранить его, особенно если в квартиру кто-нибудь будет вселён. Если же начать распродавать его, то во-первых, много не продать, так как сейчас очень много предложений и маленький спрос, а то, что можно продать, имеет баснословно низкую цену. Для примера, могу Вам сообщить, что наш рояль будет стоить рублей 500–700. Кабинет кожаный из 10–12 предметов идёт за 15 тысяч, прочая хозяйственная мелочь идёт вообще очень дёшево. Отсюда и возникает проблема. По личным мотивам мне бы хотелось выехать отсюда, бросив всё на произвол судьбы. Интересы же хозяйства и семьи требуют более осторожного и осмотрительного решения. В то же время для меня ясно, что перенести вторую зиму в таких условиях, как прошедшая, я не смогу. Я думаю подождать до конца лета и посмотреть, что случится. На зиму мне здесь ни в коем случае оставаться нельзя. Я бы очень хотел получить от Вас весточку и Вашу точку зрения на все эти вопросы. Я поступил на работу в Туберкулёзный институт, но не уверен, что здесь останусь. Во-первых, тяжело ходить домой на Петроградскую сторону, и ещё есть некоторые обстоятельства…

С 4 февраля по моей просьбе, поскольку нахожусь в состоянии дистрофии (как и большинство ленинградцев), я помещён в Туберкулёзный институт как больной, я сам просил об этом начальство, и они пошли мне навстречу. В целом, если бы не тоска, то жизнь моя проходит в удовлетворительных формах.

Маруся, пришли мне на всякий случай заявление о переводе квартиры на моё имя. Это на всякий случай. Пока пишите на Кировский 8…

Апрель — Май 1942 года

…Сейчас передо мной стоит только один основной вопрос — это выезд из Ленинграда. Причём любыми способами и средствами. Этот момент создаёт добавочные мотивы для связи с учреждениями, которые будут эвакуироваться. Пока ещё ничего реального нет. А пока, пока весна, тепло, сошёл снег и с 15-ого апреля восстановлено частично трамвайное движение. Насчёт вещей, я решил так: максимум вещей взять с собой, минимум продать, остальное под доверенность оставить в Ленинграде. Вторую зиму я в Ленинграде, если не изменятся коренным образом условия, не переживу. Так что, как Вы видите, цель ясна, всё остальное конкретизируется позже …

В середине мая после многочисленных неудачных попыток возникла возможность эвакуации с одной из организаций, выезжающих из Ленинграда.

…Чувствую я себя сейчас очень похоже на то, как чувствовал себя 7 июня 1940 года[11]. Итак, если это не сон в весеннюю ночь, то числа 15 июня предполагаю быть в Казани, пить настоящий кофе с сахаром, есть поджаренный хлеб с колбасой и сдобную булку. Немного терпения. Ведь впереди целое лето. Я хочу, по крайней мере, после приезда хотя бы месяц ничего не делать. После лежания в больнице, скажу по секрету, я не досчитался двух пудов живого веса. Хорошие знакомые перестали меня узнавать, а я сам не узнаю своих брюк, которые, по меньшей мере, в полтора раза превосходят мой современный объём…

В конце мая Алексею Троицкому удалось эвакуироваться из Ленинграда, и произошла долгожданная встреча с семьёй. Однако его здоровье в результате трёхлетнего пребывания в тюрьме и пережитой блокады было сильно подорвано, и в апреле 1945 года Алексей Троицкий скончался. Похоронен он на Серафимовском кладбище в Ленинграде.

Переписка с Александром Жуком

В 1997 году в Америке состоялась встреча Валерии Троицкой с одноклассником по «Петершуле» [12]Александром Жуком[13]. Они не виделись более 60 лет, но мгновенно узнали друг друга.

Встреча была мимолётной, но очень тёплой, и между бывшими одноклассниками завязалась переписка, которая воссоздаёт их тёплую, дружескую привязанность друг к другу на склоне лет.

От А. В. Жука — В. А. Троицкой

21 июля 1999 года, Санкт-Петербург

Дорогая моя Лерочка, отважная моя подружка!

Мы просто потрясены! Твоя повесть «Телеграмма Берия» оставляет очень сильное впечатление. Это подлинный человеческий документ, который говорит не только о лично пережитой, захватывающей истории, но и ярко высвечивает нашу бывшую (я надеюсь, уже бывшую) систему «самого гуманного, самого справедливого коммунистического строя». Обязательно продолжай писать!!! Тобою прожита интереснейшая и совсем неординарная жизнь с бесчисленными встречами с разными известными людьми. Как содержательно узнать о них, что называется из первых рук. Ты очень выразительно, очень хорошо написала, подтверждая мою уверенность в том, что ты прекрасно чувствуешь и доносишь характеры разных людей. Нам понравился стиль твоего письма. Твоя интеллигентность, твоя суть обеспечивают достойное и правдивое изложение самых необычных событий хорошим, чистым языком.

…Мне видится заснеженная Оредеж[14], вьющаяся между обрывистых берегов цвета красной охры. Были зимние студенческие каникулы. В каком же году это было? 1938–1939? Неужели в те же годы, когда ты совершала свой подвиг?..

Мы стоим на лыжах у деревянного мостика, и ты рассказываешь мне о Петре Леонидовиче Капице, о его дружбе с твоей мамой, об истории его возвращения из Англии в Россию, о судьбе его лаборатории, но ни слова о папе, о твоей борьбе за него, за справедливость. Я знал о твоих обращениях к Литвинову и только.

Я горд тем, что подвигнул тебя описать свою жизнь. Я уверен, я знаю, что у тебя накопился богатейший фактический материал. Милая моя Лерочка, нам уже нельзя ничего откладывать. Бросай все второстепенные бытовые дела и обязательно пиши. Сердечный привет Кифу, Вера[15] шлёт тебе благодарность за повесть. Целую тебя. Твой Саша.

От В. А. Троицкой — В. А. Жуку

22 января 2000 года, Мельбурн, Австралия

Мой дорогой Сашенька,

Я тоже очень живо помню нашу беседу недалеко от занесённой снегом реки Оредеж, думаю, что это была зима 1937 года. Ты мне рассказывал о своей семье. Я, конечно, намеренно, не посвящала тебя во все перипетии борьбы за папу, не хотела подвергать тебя какой-либо опасности… Да я никому об этом и не рассказывала, только когда уже вышла замуж за Кифа и оказалась в Америке, рассказала об этом Катюше[16], она также, как и ты, была потрясена и записала мой рассказ, потом я его долго редактировала, и вот теперь она через своих друзей пытается опубликовать его в России. Посмотрим, что получится…[17]

Но мне сейчас хочется написать тебе о Капицах. Это удивительная семья, и мне, конечно, очень повезло, что моя мама сумела сохранить дружбу с Петром Капицей, которая зародилась давно, в их детские годы в Кронштадте. Я очень любила жену Петра Леонидовича — Анну Алексеевну, она была удивительно талантливая во многих отношениях женщина, посвятившая жизнь своему мужу. В 1995 году, за год до смерти, она подарила мне книжку воспоминаний о Петре Капице с такой надписью: «Дорогой Лере на память о дружбе, начавшейся задолго до твоего рождения, и в память дорогого друга Маруси». Маруся — это моя мама, так они её называли. И ещё примерно в то же время она мне подарила фотографию с надписью: «Дорогой Лерочке на память о нашей дружбе от Анны Капицы». Посылаю тебе копию этой фотографии, мне почему-то хочется, чтобы она тоже была у тебя.

Семья Капиц сыграла большую роль в моей жизни, в самые трудные моменты я прибегала к помощи и советам Петра Леонидовича и Анны Алексеевны, которым я бесконечно доверяла. Когда я в полном отчаянии приехала в Москву освобождать папу из тюрьмы в 1938 году, то остановилась у Капиц и только Анне Алексеевне сказала, что иду на Лубянку на свидание с Берией, потом по вертушке звонила из кабинета Петра Леонидовича — Литвинову. Во время войны, когда мы все были в эвакуации в Казани и меня пытались завербовать работать резидентом в Америке, я сразу же побежала советоваться к Анне Алексеевне, и она сказала: «Ты с ума сошла! Ни в коем случае!», и, конечно, я последовала её совету. И таких случаев было много, и Пётр Леонидович давал мне инструкции, как вести себя на обеде в Королевском обществе в Лондоне, куда меня пригласили в 1958 году, как же мне это помогло… И ещё много было таких ситуаций, когда Капицы всячески участвовали в моей жизни и помогали мне. Позже я подружилась с Серёжей и Андреем Капица — детьми Анны Алексеевны и Петра Леонидовича, мы часто с Сашей[18] бывали у них на даче на Николиной Горе, и до сих пор, когда я приезжаю в Москву, мы очень тепло встречаемся. Серёжа — очень хороший физик, преподаёт в Физико-техническом институте, и ты, конечно, видел его в роли ведущего телевизионной программы «Очевидное — невероятное», а Андрей — географ, исследователь Антарктики. Вот посмотри на мою фотографию с Серёжей Капицей, которая была сделана во время моего визита в Москву в 1994 году.

Вот, Сашенька, написала тебе о дорогих мне людях и как-то легче мне стало на душе, как же мне их здесь не хватает, и нельзя сказать, что мы очень часто виделись, когда я жила в России, но само их присутствие рядышком согревало… Но на всё воля божья, как говорит моя здешняя приятельница, Нина Михайловна Максимова, тоже удивительный человек, о которой я тебе ещё напишу. Обнимаю тебя крепко, береги себя. Сердечные приветы Верочке и детишкам.

Твоя Лера.

От А. В. Жука — В. А. Троицкой

1 сентября 2000 года, Санкт-Петербург

Милая подруга моя, дорогая Лерочка!

Спасибо за письмо, которое меня, как всегда, очень обрадовало. Я уже писал тебе, что бесконечно дорожу нашей перепиской. Как интересно ты мне написала о своей дружбе с семьёй Капиц. Теперь, когда я остался совсем один на этом свете, без моих близких друзей, с кем прожита жизнь, да ещё без постоянных встреч со студентами, я до боли ощущаю острый дефицит общения. Мне, как и тебе, его, увы, не хватает, часто спохватываюсь, что некому позвонить. Хоть вой!!!

Уже давно всё существо моё встревожено, вздёрнуто и горячо взволновано нашими российскими бедами. На весь мир в этом году свалилось особенно много катастроф и трагедий, унесших бесчисленное количество человеческих жизней в природных, криминальных и техногенных катаклизмах и авариях. Всё, связанное с гибелью подводной лодки «Курск», меня особенно потрясло. Невозможно свыкнуться с гибелью людей, с великодержавным, официальным враньём! Что есть на Руси цена человеческой жизни? Человек, вне зависимости от своего интеллекта, роли и значимости, никогда ничего не стоил. Это пренебрежение к личности чуть ли не наше достоинство! Издревле и при Иване, и ранее, и при Петре, и при Ленине со Сталиным (особенно) установилось как норма. Невозможно смириться с ежедневной гибелью людей в бесконечной войне в Чечне!

Образуется ли когда-нибудь на Руси покой и добро? Как хотелось бы, чтобы наступила, наконец, пора процветающей цивилизации, при которой все усилия и действия властей не декларативно, а на деле были бы направлены на благо человека. Меня опять занесло на эту нескончаемую и больную тему.

Твой Саша.

От В. А. Троицкой — А. В Жуку

1 декабря 2000 года, Мельбурн, Австралия

Милый, дорогой Сашенька!

Наконец это чудовище (компьютер) заработало, пройдя через серию капризов и поломок и поссорив несколько раз нас с Кифом.

У нас странное лето — полное самых неожиданных изменений: сегодня очаровательная легкая солнечная погода с температурой 20–23 °C, а завтра около 40 °C — и выходишь из дома только по крайней нужде. Несколько дней тому назад от нас уехала Катюша, которая пробыла здесь около месяца. Она прекрасно водит машину и с легкостью перешла с «правого» движения (которое принято в США и в России) на «левое», принятое в Австралии и в Англии. Мы с ней побывали в необычайно красивом месте Лорн, затерянном в холмах на берегу Тихого океана, отдаленно напоминающем Гагры — горы и море — океан. Но туда нет железной дороги, регулярного автобусного сообщения — однако весь необходимый человеку сервис — свежайшие фрукты и разные морепродукты, включая устриц и невиданных рыб, есть. Гостиницы комфортабельны — много номеров — с видом на море. В номерах — душ, ванна, плита, холодильник, телевизор, посуда. Конечно, есть рестораны с разными ценами — но везде чисто и вкусно. Океан кристально чист с легким зеленоватым оттенком воды и непрерывно бегущими волнами. Мы купались в волнах — ощущение чарующее. Катя теперь великая путешественница. Работая на полставки, — она трудится месяц каждый день на полную ставку и таким образом зарабатывает себе две недели, свободных от службы, в которые она, как правило, с мужем уезжает либо на юг Америки, либо в Европу, либо к нам… Как мы теперь живем? Киф мужественно сражается с болезнью Паркинсона, работает над своими статьями каждую свободную минуту, поливает садик, ездит в Университет, в библиотеку и на семинары, а также со мной в магазины за продуктами. На большие расстояния стараемся не ездить — врачи не рекомендуют, — что, конечно, жаль. Но на море, которое на расстоянии 40 минут езды от дома, — бывали, пока у Кифа не забрали права в связи с его болезнью. Я плавала с наслаждением — а Кифу, к сожалению, уже нельзя было. Отвечаю кратко на твой вопрос о том, где я бывала — сперва в пределах Советского Союза главным образом в командировках, экспедициях и потом за рубежом: Мурманск (Хибины, горнолыжные соревнования), Архангельск, Соловки, Ловозеро, Борок (Ярославская область), Нижний Новгород, Казань, Латвия, Литва, Эстония, Украина (Западная Украина), Киев (пароход по Днепру от Николаева до Киева), Днепропетровск, Одесса, Крым, Кавказ (Тбилиси, Батуми, Ереван, Сухуми, Сочи), Уфа, Казахстан, Алма-Ата, Душанбе, Гарм, Ашхабад, Ереван, гора Алагез — высота 4000 с лишним метров (подъем зимой на лыжах), Иркутск, остров Хужур на Байкале, Якутск, по реке Лене от Якутска до Тикси — 2000 км. Это была научная школа, на пароходе были только ее участники, и потому мы что хотели, то и делали — останавливались, где и когда хотели, Петропавловск — Камчатский и его окрестности (Паратунка термальный источник), Алтай (по тайге верхом неделю до Телецкого озера, затем по реке Бия несколько дней на плоту с верховьев от Телецкого озера до Бийска). Ну вот, Сашенька я, наконец, написала тебе письмо и очень надеюсь, что твой ответ будет не за горами. Обнимаю тебя крепко, крепко, нежно целую, сердечный привет Вере и всем.

Твоя Лера.

От В. А. Троицкой — А. В. Жуку

Апрель 2001 года, Мельбурн, Австралия

Мой дорогой Сашенька,

Давно хотела тебе написать, что я здесь познакомилась и подружилась с удивительной женщиной Ниной Михайловной Максимовой-Кристенсен[19]. Дочь белых эмигрантов, она приехала в Австралию в 1925 году и организовала отделение русского языка и славистики в Мельбурнском университете. В течение 30 лет она руководила этим отделением и создала тёплый очаг русской культуры в далёкой Австралии. Я познакомилась с ней в доме общих знакомых, и у нас сразу возникла взаимная симпатия. Нина Михайловна очень скрашивает мою жизнь здесь, в Австралии, потому что принадлежит к той редкой категории людей, с которыми я привыкла общаться в России. К сожалению, сейчас она тяжело больна, и дни её сочтены. При наших встречах мы обменивались воспоминаниями, и я как-то рассказывала ей о совместных работах с французами — в частности, в глухой Архангельской области, на берегу реки Пинеги. Она прервала мой рассказ и, глядя на меня с характерной для неё милой лукавой улыбкой, сказала: «А ведь мне знакомы эти места». Я в полном недоумении смотрела на неё, вспоминая те трудности, которые нам пришлось преодолеть в Министерстве обороны, получая разрешение для наших французов на пребывание в этих местах. И тогда Нина Михайловна рассказала мне следующую историю.

Большая и весьма состоятельная семья её предков жила где-то в Архангельской губернии. Семья была большая, детей было семеро. Когда глава семьи скончался, его вдова (пра-пра-бабушка Нины Михайловны — старообрядка), будучи уже в довольно преклонном возрасте, всё оставленное ей состояние распределила между детьми и нищей странницей пошла от Белого моря пешком через всю Россию с котомкой за плечами. Питалась она тем, что подадут, ночевала в приютивших её избах и монастырях. Такое скитание было её внутренней духовной потребностью и путём очищения от грехов за всю жизнь. Она была, конечно, грамотная и хорошо знала церковный устав. Это позволяло ей прокормиться, она читала «Псалтирь» по покойникам. Так с «Псалтирью» в сумке она и путешествовала, зарабатывая себе на хлеб. Мало того, что она кормилась этим чтением, она ещё сумела сэкономить денег на проезд на пароходе в Иерусалим. Побыла там, вернулась тем же путём к своей семье, а потом уже доживала в почёте у кого-то из детей.

Закончив свой рассказ о пра-пра-бабушке, Нина Михайловна сказала: «Вот и мне удалось это сделать» — и продолжала: «В один из моих приездов в Советский Союз я обратилась в Интурист с просьбой организовать мне поездку на Север, в частности, в Петрозаводск и его окрестности. Ко мне приставили девушку, в обязанности которой были все организационные дела — билеты, гостиница, экскурсии, наконец, присмотр за мной и т. д. Через пару дней после приезда в Петрозаводск я попросила её отпустить меня в самостоятельное странствие. За те немногие дни, что мы провели до этого вместе, у нас установились хорошие дружеские отношения. Это повлияло, по-видимому, на её решение. Я рассказала ей про поступок моей пра-пра-бабушки и сказала, что для меня он всегда был примером смирения и духовного очищения. Затем я твёрдо заявила, что по моим убеждениям мне следует это странствие повторить. При этом я её заверила, что не подведу и вернусь в условленный срок. После длительного разговора, в течение которого я пыталась убедить её, что это не блажь, что это мой святой долг, она согласилась. Насколько всё это было рискованно и для неё и для меня, я тогда не очень себе представляла. На следующее утро я взяла рюкзачок и отправилась в путь. Вернулась я в обещанный срок».

На этом Нина Михайловна закончила свой рассказ и больше к нему не возвращалась. Я с трудом представляла её странствие — ведь это был глухой край, без проезжих дорог, где люди перемещались либо пешком, либо на маленьких самолётах, которые приземлялись даже на небольших лужайках.

Вот такая история, мой дорогой Сашенька, и в Австралии есть замечательные и интересные люди. Обнимаю тебя, передавай тёплые приветы Вере.

От А. В. Жука — В. А. Троицкой

22 сентября 2002 года, Санкт-Петербург

Дорогая моя, любимая моя Лерочка!

Ты единственная подруга, ты единственный друг, доставляющий мне радость общения. Я очень ценю нашу переписку, свидетельство искренней дружбы и взаимного интереса. Дай Бог ей (переписке и дружбе) длиться ещё долгие, долгие годы!!!

К сожалению, последний этап жизни предназначен природой и Всевышним не самым радостным. Появляются разные, иногда непреодолимые болезни и болячки. Как поразительно летит, мчится, мелькает в неудержимой гонке время. Вот уже пронеслось пять лет, как мы увиделись после стольких лет в Вашингтоне. Вокруг постепенно образуется вакуум, так много друзей ушло, так мало друзей осталось. Душа скорбит, печалится и тоскует…

Я дорожу общением с тобой и рад, что нашёл тебя. «Пиши, задумывай и пиши!» Успех твоей первой пробы («Телеграмма Берия»[20]) свидетельствует, что тебе следует задумать либо серию отдельных событий, либо целую повесть со многими главами. Не сомневаюсь, что там были бы весьма интересные характеристики и размышления о многих известных людях и связанных с тобой и с ними происшедшими событиями.

Кто знает?…Может быть, от излишней моей сентиментальности, или от избыточной чувствительности, или это тоска по друзьям, но так или иначе — приходящее каждое письмо от тебя — праздник души моей. Я почему-то всегда радуюсь и волнуюсь, узнавая твои милые каракули на конверте!

Как повезло, что все мои настойчивые усилия в 1989 году увенчались успехом, и после столь длительного перерыва мы нашли друг друга. Это моя радость, надеюсь, что и твоя…

Твой Саша.

От В. А. Троицкой — А. В. Жуку

25 октября 2002 года, Мельбурн, Австралия

Дорогой, милый мой Сашенька!

Завертелась я тут с всякими делами и хлопотами и ничего тебе не писала. У нас началась осень — наступил первый осенний день с дождем — целый день. Все счастливы — так как это первый дождь за шесть или семь месяцев. Прошло несколько сереньких деньков — и опять светит солнышко — но температура упала до 19–20 °C. Австралийские деревья и кустарники продолжают цвести или начинают пышно расцветать какими-то неведомыми роскошными цветами, а европейские послушно и уныло теряют свою пожелтевшую или покрасневшую листву.

После сравнительно благополучного периода со здоровьем Кифа, у него начались характерные для его болезни явления: потеря равновесия и иногда падения. К счастью, никакие интеллектуальные способности не задеты, и он продолжает с увлечением работать. Но, конечно, это сокращает наши возможности по поездкам и путешествиям. Однако на семинары мы ходим (ходили, не знаю, как дальше будет), а также посещаем обеды и приёмы в честь членов Австралийской Академии Наук, живущих в Мельбурне.

Обнимаю — Лера.

От А. В. Жука — В. А. Троицкой

15 ноября 2002 года В. А. Троицкой исполнилось 85 лет, и она получила поздравление от бывшего одноклассника.

13 ноября 2002 года, Санкт-Петербург

Лерочке!

Мы поздравляем от души,

Твои года так хороши,

Что в твой прекрасный юбилей

Ты рюмку коньяку налей,

И выпьем вместе за любовь,

И рюмки мы наполним вновь,

Чтоб наша добрая судьба

Тебя всегда бы берегла

И чтобы многие года

Не приходила б никогда

К тебе бы разная беда!

Теперь хотим тебе сказать:

Давай друг друга поздравлять

Ещё хотя бы лет так пять,

Но мы не будем возражать,

Коли придётся прибавлять,

Наш друг любимый и родной,

Ещё годок, ещё другой!

* * *

И Кифу не забудь сказать,

Что мы хотели б передать привет ему

И наш поклон, и самые лучшие поздравления

С прекрасным днём твоего рожденья!

Саша и Вера Жуки

Моя дорогая Лерочка, верная и любимая подруга моя!

Вот какое начало продиктовала мне моя душа. Жаль, что я так безнадёжно поздно узнал, что в дни нашей юности, кажется, был тебе небезразличен.

Будь здорова, весела и оптимистична, после 85 всё так же, как и до!

Целую, твой Саша.

От В. А. Троицкой — А. В. Жуку

30 сентября 2003 года, Мельбурн, Австралия

Дорогой Сашенька!

Пишу тебе что-то вроде продолжения моего предыдущего письма, а именно приблизительный перечень моих поездок за рубеж, главным образом, на совещания большие и маленькие, на научную работу совместно с учеными данной страны, на научно-организационные совещания в должности члена бюро Научного международного союза геодезии и геофизики, и в должности президента Международной ассоциации по геомагнетизму и аэрономии. Кстати, я была первой и в последующем единственной женщиной, выбранной на такую должность. Это все очень большие организации, и главная трудность была в проведении пленарных заседаний на мало мне известном формальном английском языке.

Конечно, наиболее интересной была совместная работа — особенно с французами, с которыми мы вели исследования в так называемых магнитно-сопряжённых точках в глухих местах архангельской тайги и на острове Кергелен, расположенном в Индийском океане. Эта работа позволяла наземными методами исследовать ряд свойств и процессов в космосе Она также, к моему большему удовольствию, способствовала посещениям Франции и, в частности, Парижа (не помню уже сколько — но пожалуй более пятнадцати раз), который я, по-моему, знаю лучше, чем Москву. Не входя в детали, скажу лишь, что эта работа длилась более десяти лет. Перехожу к простому перечислению:

Европа — ГДР, Польша, Чехословакия, Венгрия, Югославия, Великобритания, Германия, Франция, Италия, Бельгия, Дания, Швеция, Норвегия, Финляндия, Испания, Швейцария.

В ряде этих стран я бывала по многу раз, многие страны пересекала вдоль и поперек с моими коллегами или просто друзьями. В Югославии в конце работы, перед отъездом мне предоставили даром на неделю — машину, шофера и девушку для компании. Сказали, что я могу ехать куда хочу — и мы пересекли всю страну и через Черногорию спустились к Средиземному морю, к Дубровнику, где я провела пару дней, а на обратном пути проехали вдоль побережья и через центральные районы Югославии вернулись в Белград. Конечно, это был большой подарок, и я толком не знаю, чем я его заслужила. Но я так не кончу своего перечисления — продолжаю его. США — Нью-Йорк, Бостон, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Филадельфия, Гальвестон, Юта. Южная Америка — Бразилия, Сан-Паулу. Канада — Торонто, Монреаль. Африка — Гана; от Аккры (столицы Ганы) до экватора (примерно 900 км) я проехала на машине, через джунгли, минуя отдельные поселения чистокровных, доброжелательных голых негров, а также отдельные дома миссионеров. Ехали мы втроем — с принимавшей меня англичанкой геофизиком и ученым из Англии, из Оксфорда, — без всякой охраны. Азия: Япония — Токио, Осака. Австралия до замужества — Мельбурн, Сидней, Кернс (родина Кифа), Брисбен. Тасмания — Маленький Зеленый остров 1,5–2 км в диаметре, удаленный примерно на двести километров от Австралии, где я провела одна, без знакомых мне людей несколько дней и где меня чуть не слопал громадный групер (такая рыба с широчайшей челюстью).

Обнимаю. Твоя Лера.

От А. В. Жука — В. А. Троицкой

1 ноября 2003 года, Санкт-Петербург

Моя дорогая верная подруга, милая Лерочка!

Я с удовольствием, интересом и гордостью за тебя перечитываю твои письма. Какую фантастическую жизнь ты прожила! Сколько стран, городов и людей мелькали перед твоими глазами и твоей душой. Сколько ответственейших выступлений ты провела на разных форумах международного масштаба, и всё это в пору «железного занавеса», когда сам выезд за границу был исключительным и недосягаемым чудом. Один простой перечень — целая поэма. Как я был бы рад, если бы ты собралась с духом и терпением и не спеша описала бы эти путешествия. Даже просто протокольно. Это так нужно твоим потомкам!

Это сентябрьское письмо я перечитывал, как будто слушал захватывающую симфонию…

Твой Саша.

От А. В. Жука — В. А. Троицкой

30 марта 2004 года, Санкт-Петербург

Дорогая Лерочка, любимая моя подруга!

Какое прекрасное письмо я наконец получил и не один раз его перечитал. Какую прекрасную, полную приключений, событий и впечатлений жизнь ты прожила. Даже эти краткие перечисления всех мест России (бывшей), где ты побывала на плотах, лошадях, пароходах, верблюдах с разными людьми на лыжах и пешком потрясают, будят и будоражат воображение. Как ты могла это всё успеть? (не считая твоих путешествий за границу).

Я читал с возбуждённым интересом, как короткие новеллы или как короткие записи для будущих повестей и рассказов. Читая, я невольно сравнивал твою, полную романтики жизнь со своею и белой завистью завидовал тебе.

Самое замечательное, что и теперь ты продолжаешь такую же полную эмоций и радости жизнь. Как я рад за тебя и за Катюшу, за Ваши совместные путешествия. Надеюсь, их будет ещё много.

Я смотрю на присланное тобой фото и восхищаюсь тем, что тебя окружает. В какой прелестной среде ты живёшь. Это Всевышний тебе воздал должное за все труды, в которых ты провела жизнь. Что бы стоило Петру Великому прорубить окно на несколько сотен километров южнее? Но всё равно, я влюблён в ту часть города, что нам оставили в наследство просвещённые и щедрые цари. Как повезло Петербургу тем, что период его застройки пришёлся на 18–19-й века и первую четверть 20-ого века, когда золотой век сменился серебряным, когда господствовали барокко, классицизм, ампир и модерн. Эти периоды запечатлены не только в архитектуре, Это поэзия, литература, живопись, музыка — это вся культура России. За семьдесят лет советской власти застроены (главным образом жильём) огромные территории, но это по своей культуре и отношению к эстетике и к искусству ничего общего с Петербургом не имеет. «Здесь живут чужие города и чужая радость и беда». Там, к сожалению, посеянное социализмом русского образца — полное пренебрежение к людям!

В настоящее время город, несмотря на холода, интенсивно готовится к 300-летнему юбилею. Идёт косметика, хотя следовало бы выполнять настоящий капитальный ремонт. За последние 70 лет всё поизносилось, все сети жизнеобеспечения пришли в полную негодность. Будем надеяться, что и до этого когда-нибудь дойдут руки.

Никаких достойных описания событий за это время не произошло. Проходят, нет, пролетают дни, недели, месяцы, похожие друг на друга, как горошины.

Единственно, о чём можно упомянуть тебе ещё, не окончательно забывшей Петербург: город несколько меняет лицо своего советского вида. Появилось много новых жилых домов, на всех пустырях новые тротуары, новые отреставрированные памятники архитектуры, новые, совсем европейские или американские супермаркеты, рынки, полные изобилия всех и всяческих продуктов. Решительно изменился до неузнаваемости внешний вид толпы и т. д. Выросло поколение, которое не знает, что такое очередь, что такое «дают» и «достал», слава Богу! Обнимаю тебя, нежно целую, дал бы Бог тебе сохранить на долгие годы ту же жизнедеятельность. Как хочется хотя бы ещё раз увидеться! Хоть бы одним глазком, хоть бы в щёлочку повидать тебя. Я так хочу, чтобы ты была здорова, чтобы сохранила свой замечательный, лёгкий, жизнерадостный, с развитым чувством юмора, нрав. Если бы я умел — молился бы за всё за это. Твой Саша.

В последующие годы переписка постепенно прекратилась, а в январе 2008 года Александр Жук скончался в Санкт-Петербурге. Не стало верного друга, но остались пронзительные письма, которые так скрашивали последние годы бывших одноклассников.

Переписка с Галиной Николаевной Петровой

Живя в Австралии, В. А. живо интересовалась тем, что происходит в России и в частности событиями в её родном Институте Физики Земли, где она проработала около 40 лет. Она всегда радовалась весточкам с Родины, особенно обширна была её переписка с Галиной Николаевной Петровой [21], коллегой по Институту и хорошим другом. Избранные места из этой переписки мы здесь публикуем.

…Но недаром я твёрдо верю, что хороших людей больше, чем плохих.

(из письма Г. Н. Петровой)

…человек обязан сделать самое лучшее из той жизни, которую он имеет на сегодняшний день.

(из письма В. А. Троицкой)

От В. А. Троицкой — Г. Н. Петровой

8 декабря 1992 года, Киото, Япония

Милая Галина Николаевна, мы с Кифом в Японии, в предместье Киото, малом кампусе Киотского Университета. У нас двухкомнатная квартира, спальня и столовая, кухня и гостиная всё вместе. Квартирка очень маленькая, но по здешним понятиям — это пятизвёздочный отель. Ведь есть туалет и ванная. Туалет, с которого поднимаешься с трудом (со второй или третьей попытки), так как он очень низкий, и ванная с душем, в которую влезаешь с осторожностью (глубоко), а вылезаешь, как через забор. У нас есть балкон и видны холмы, покрытые осенним лесом, но между нами и холмами десятки двухэтажных домов, как голубятни, маленькие, серые, без лица и характера. Правда, рядом с нашим домом стоят шестиэтажные дома, где живут сотрудники Университета, у всех балконы, на которых весело сушится бельё.

Лаборатория, где регулярно работает Киф (а я ленюсь и прихожу на половину дня), находится в пяти минутах хода напротив нашего балкона. И что поражает, это, как трудятся японцы. Пообедав, вечером, почти все возвращаются на работу, и свет в окнах, который мы видим с балкона, горит до 11–12 часов ночи, а в ряде комнат до 2–3 часов утра. А в восемь утра все опять на рабочих местах. Вот так понимаешь происхождение так называемого «японского чуда». Вчера мы ездили на электричке в Киото. Народу не протолкнёшься, рождественская иллюминация — роскошна, всё сверкает, мигает разными огнями, улицы плотно заполнены людьми и машинами — в общем, сумасшедший японский дом, но самих японцев это не смущает, они чувствуют себя вполне комфортно.

Здесь по телевидению показывают новости из России. Очень красочна была драка в нашем Парламенте. По-моему, растерянность и неумение заниматься парламентской деятельностью поразительны. У меня остались очень тёплые воспоминания о нашей встрече на Маяковке в Москве, как всегда мне с Вами было хорошо, тепло и интересно.

Крепко вас обнимаю Ваша В.А.

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой

28 января 1993 года, Москва

Дорогая Валерия Алексеевна!

Получила ваше письмо из Японии. Вот в чём я завидую Вам, это в том, как вы посмотрели весь мир. Путешествие — это всё-таки ни с чем не сравнимое удовольствие, обогащающее к тому же, говоря высоким языком, и эмоционально и интеллектуально. По сравнению с большинством окружающих меня людей, я тоже много поездила и много повидала, но по сравнению с Вами!..

Мне очень приятно было прочесть Ваши слова о нашей встрече в Москве. У меня точно такое же чувство: повидалась с очень близким человеком, другом. Я ведь недаром несколько раз писала Вам, что, если говорить обо всех уехавших, я только Ваше отсутствие ощущаю как потерю…

Что касается драки в парламенте, в моей поэме «История Государства Российского. От Тимашева до Жириновского» (я Вам её посылала), есть такие строчки:

Не знаю, как там лорды, у них другой закон,

а наши били морды, держась за микрофон.

И ещё про Думу недавно я сочинила басню:

Медведь по лесу был старшой,

Хоть пользы он не приносил большой,

Но, чтобы жить без ссор и шума,

Его хвалили все, и он, поверив им

И упоён величием своим,

Решил голосоваться в Думу.

Довольны все от зайца и до волка.

Решили за него голосовать:

От Думы всё равно нет никакого толка,

Так уж хотя бы здесь не будет нам мешать.

Мораль:

Начальству вверх помочь шагнуть не грех.

Успех начальства — это наш успех!

Обнимаю Вас Ваша Г.Н.

От В. А. Троицкой — Г. Н. Петровой

Июль 1993 года

Дорогая Галина Николаевна, конечно, Ваша блистательная поэма у меня в целости и сохранности, я время от времени её перечитываю и восхищаюсь Вашим литературным даром. Вот строфа из поэмы, которая мне очень нравится: «А вот пускай подскажут, как жить, забравши власть! Легко порезать пряжу, иное дело — прясть». Я тут много думаю о том, что происходит в России, конечно, без живого общения и вовлечения в реальную российскую жизнь, сидя на краю света под Южным Крестом, трудно понять, что происходит, но есть полное ощущение, что происходит удивительный кабак…

Неужели свобода и демократия не для России и нас опять занесёт в иную форму тоталитаризма? Страшно подумать, особенно нашему поколению, так много хлебнувшему непростых обстоятельств коммунистического режима…

Мы были в Мельбурне в центре искусств на опере Верди «Трубадур» и на Реквиеме Моцарта. Нужно сказать, что это всё на очень хорошем уровне.

Обнимаю Вас. Ваша В.А.

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой

25 декабря 1994 года

Боюсь, что моё письмо не дойдёт до Нового Года, но я думаю, что Вы и так знаете, что я не могу не вспомнить Вас под Новый Год…

Мы подходим к 1995 году с запасом энергии и оптимизма. Если бы не история с Чечнёй, я как всегда сказала бы, что болезнь общества развивается по законам социальной медицины, но Чечни можно было бы избежать, если бы цыкнуть на Дудаева вовремя. Когда-то, когда я была студенткой Педагогического Института и слушала курс Психологии, лектор сказал фразу, запомнившуюся мне на всю жизнь: «Прежде чем что-то пообещать или чем-то пригрозить, продумайте до конца, действительно ли вы способны выполнить своё обещание. Если нет, то невыполненное обещание или угроза навсегда похоронят Ваш авторитет. Если да, подумайте о том, что из этого проистечёт, и этого ли Вы добиваетесь». Провозгласив право наций на самоопределение вплоть до отделения, никто, видимо, не подумал, выполним ли мы этот популистский лозунг и чем он грозит в случае выполнения. Ну а в остальном, несмотря на повышающиеся цены, празднуем всё как гоголевский городничий и на Антона и на Ануфрия. Начинаем с католического Рождества, потом Новый Год, потом православное Рождество, а там уже и до старого Нового Года недалеко. Примерно месяц назад показывали по телевизору, как в Питере на Фонтанке установили памятник Чижику-Пыжику. Ну, скажите, может ли пропасть страна, где есть люди, способные во время социального катаклизма выдумать и осуществить создание памятнику Чижику-Пыжику? А Вы ещё удивляетесь, откуда мой оптимизм?

Наш с Вами Институт стоит на месте, всё ещё, как Вы помните, рядом с зоопарком. На нём мемориальная доска (верх безвкусицы) с именами всех академиков и членов-корреспондентов Академии наук, хоть день проработавших в этом доме.

Ещё у меня такое огорчение. Получили мы грант от Сороса, но такой ничтожный, всего пять тысяч долларов на год, что работать за счёт гранта не можем. Нам необходима экспедиция на Онежское озеро за ленточными глинами, и без глин этих никак нельзя, так как в заявке на грант мы обещали ответить на вопрос, была ли определённая вариация (95 лет) в определённый отрезок времени (перед экскурсом магнитного поля Гетенберг). Говорят, назвался груздем, полезай в корзину. Я согласна лезть в корзину, но как груздь, а не как сыроежка.

От В. А. Троицкой — Г. Н. Петровой

17 марта 1995 года

Дорогая Галина Николаевна, кажется, моё одинокое австралийское существование постепенно заканчивается. Я познакомилась с прелестным чисто русским человеком, Ниной Михайловной Кристенсен. Говоря об отце, говорит «папочка», связана по рукам и ногам с мужем, который почему-то время от времени падает и ломает себе какую-нибудь кость. В настоящее время — это бедро, и, конечно, он беспомощен, а главное, не выносит её отсутствия. Говорить с Н.М. очень интересно и приятно, книг тьма, так что буду изредка её навещать. Кстати, она едет на Пасху в русскую церковь и предложила мне с ней поехать. Я уже ездила на Рождество в эту церковь и, хотя я не религиозна, в церкви ощущала какую-то благостность и покой и какую-то правильность пребывания в ней.

Нам с Кифом удаётся иногда выезжать на природу — обычно на океан или в горы, которые хорошо видны с нашего балкона. Вчера мы ездили туда за малиной. Там огромные фермы с гигантскими плантациями ягод. В отличии от Америки эти фермы расположены среди гор потрясающей красоты — столетние и значительно более старые деревья — могучие ели, сосны, дубы, удивительные, устремлённые ввысь эвкалипты, кое-какие европейские лиственные деревья, играющие всеми цветами радуги, — а главное воздух, горный воздух, от которого хочется жить. Конец сезона, но малины много — ешь сколько хочешь.

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой 31 мая 1995 года

Дорогая Валерия Алексеевна!

В вашем последнем письме Вы спрашиваете, что меня больше всего удручает в нашей жизни, а что больше всего радует. Больше всего меня радует, что, несмотря на семьдесят четыре года геноцида, среди интеллигенции сохранилось так удивительно много умных, думающих, порядочных людей с высоким интеллектом и нравственностью. Это залог возрождения России. Больше всего угнетает вседозволенность, начиная с возможности нести с экрана телевизора и через прочие средства массовой информации всё, что придёт в голову (необдуманно, без проверки фактической стороны), и кончая безнаказанностью при нарушении этики отношений и уголовного кодекса. А всё остальное — цены, к которым всё время приходится приспосабливаться заново, плохо работающий транспорт, невозможность ориентироваться и правильно спланировать завтрашний день, отсутствие помощников по работе — всё это, конечно, неприятно, но всё это кончится как по мановению волшебной палочки, как только прекратится спад производства. Когда это будет? Если послушать телевизионных брехунов — через тысячу лет. Если познакомиться с мнением информированных и понимающих то, о чём они говорят, людей — то, может быть, в ближайшие два — три года. Я слышала доклад человека в ранге, по бывшим меркам, Министра Геологии об энергетических ресурсах (на общем собрании нашего отделения Наук о Земле) и запаслась оптимизмом.

Собственно, в жизни есть две настоящие ценности. Говоря математическим языком, одна — необходимая — здоровье и другая достаточная — друзья. А о материальных благах очень хорошо говорит моя соседка-приятельница: «Нет ничего дешевле денег». Кстати, материальная сторона жизни стала полегче: аккуратно выдают зарплату, в отпуск «без сохранения содержания» не выгоняют, по грантам почти полностью деньги переводят. Да и внешние показатели вселяют оптимизм, инфляция заметно снизилась…

Целую Вас

Ваша Г.Н.

От В. А. Троицкой — Г. Н. Петровой

Июль 1997 года, Упсала, Швеция

Дорогая Галина Николаевна, мы в Швеции в Упсале на конференции МАГА. Здесь много наших русских коллег и невыносимая жара, так что трудно находиться на сессиях, духота невыносимая, так что хоть и интересно, но меня надолго не хватает. Как Вы знаете, мы собираемся в Москву и поскольку я теперь являюсь австралийской гражданкой, мне нужна виза, поэтому вчера посетили Российское посольство и кроме обычной бюрократии я получила по «мордам», от чего уже отвыкла и потому пережила это более болезненно, чем следовало бы. Просмотрев наши документы, люди из посольства мне сказали: «Валерия Алексеевна, мы Вам визу дать не можем, надо сначала получить российский зарубежный паспорт (в Австралии), потому что у Вас нет справки о том, что у Вас нет прописки (или квартиры) в Москве. Для этого Вам нужно в Австралии предъявить Ваш внутренний российский паспорт, и месяца через три — четыре получите зарубежный российский паспорт, по которому и будете ездить в Россию». Я говорю, что у меня нет внутреннего паспорта, совершенно растерявшись, но боясь их разозлить. Наверное, надо было резко ответить, что я австралийская гражданка, но испугалась, что они могут всё затянуть. Клерк, молодой человек, с печатью КГБ на лице, говорит: «Мы пошлём запрос, есть ли у Вас прописка в Москве, и тогда примем решение».

Тут я поняла, что нужно любыми доводами их умолить. Короче, мне это удалось, но весь следующий день я была просто больна от этого контакта. Документы-то они приняли, но, что будет дальше (когда я приду за визой), неизвестно. Наверное, нужно было дать «в лапу», но я просто не знала, как, сколько и прочее. Хамёж непереносимый. Мы попросили вызвать такси; ответ: мы этого не делаем. Причём несколько человек сидят и ничего не делают, только нажимают на кнопку, чтобы впустить посетителей, которых практически нет. Подумайте, Галина Николаевна, раньше они нас не выпускали из Советского Союза, а теперь не пускают в Россию, манера и методы не изменились. Я знаю, что многие мои соотечественники в Америке в таком же положении…

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой

13 ноября 1997 года

Дорогая Валерия Алексеевна, поздравляю Вас с юбилейной датой, с тем, что уже прожитые годы были такими полными и интересными, и с тем, что впереди есть ещё хороший кусок времени, который Вы с Вашими возможностями, безусловно, используете и полно и интересно. Вы принадлежите к той редкой породе людей, которые, много получив от Бога, не зарыли таланта в Землю, а много дали людям и много взяли в хорошем смысле этого слова — для себя. Так дай Вам Бог ещё десятка два лет полноценной жизни!

Целую Вас, милая Валерия Алексеевна, желаю много лет оставаться такой, как вы есть.

Получила Ваше письмо, спасибо Кифу за милую приписку.

Ваша Г.Н.

От В. А. Троицкой — Г. Н. Петровой

24 ноября 1997 года

Дорогая Галина Николаевна, спасибо за тёплые слова и поздравления, хотелось бы, чтобы все Ваши милые пожелания сбылись. В день моего рождения я была завалена цветами и из Москвы (от Пети), и из Америки (от Катюши), конечно, лучше бы они были рядом, но, что сделаешь, так сложилась жизнь…

У нас весьма переменчивая весна. В саду всё начало неудержимо развиваться. Опадают цветы, намечаются крошечные плоды, которые растут не по дням, а по часам. В нашем садике растут апельсины, лимоны, грейпфруты, сливы и т. д., так что здесь почти рай земной. Что удручает меня, так это полное отсутствие хоть кого-то мало-мальски похожего на тех людей, с которыми я привыкла общаться…

Киф после операции чувствует себя намного лучше и приходит к чему-то напоминающему наши первые годы совместной жизни. Дай-то бог, чтобы это состояние продлилось…

Ваша В.А.

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой

12 марта 1998 года

Дорогая Валерия Алексеевна, получила Ваше письмо с воспоминаниями о Риме и в очередной раз восхитилась Вашим нестандартным умением преодолевать жизненные трудности. Когда Вы остались в Австралии и вышли замуж за Кифа, не представляете, какой бум был в Академии Наук, как переполошился первый отдел и соответствующие службы. А я сразу сказала, что так элегантно дать им (КГБ) по морде могла только Валерия Алексеевна. Тем ценнее для меня Ваше доверительное ко мне отношение и описание Ваших отношений с Кифом в той непростой ситуации, в которой Вы оказались.

Кстати, если сможете, купите в Мельбурне книгу Родзянского «Сталин». Очень интересная книга и очень интересный автор, у него есть несколько документально-исторических книг. Одну из них, «Николай Второй», читать просто-таки страшно, но стоит. Автор, между прочим, не исключает, что кто-то из царской семьи остался жив. Возможно, это не Анастасия и не Алексей, а горничная. Объективно известен лишь один факт — одного трупа не досчитались.

Да, ещё из научных новостей: мы тут собираемся выяснить, кто от кого зависит, климат от магнитного поля или магнитное поле от климата. Известная Вам моя коллега считает, что — первичен климат и что при коммунистах жизнь была прекрасна. И ещё несколько человек из нашего Института, наконец, уразумели, что такое экскурс магнитного поля. Я сказала, что между инверсией и экскурсом магнитного поля такая же разница, как между эмиграцией и участием в международной конференции.

На этом я Вас обнимаю

Ваша Г.Н.

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой

15 декабря 1999 года

Дорогая Валерия Алексеевна!

Всё-таки в нашей стране с «промежуточной» экономикой есть вещи, которые не только издалека, но и при непосредственном участии понять невозможно. С момента моего последнего письма (оно так-таки и не дошло до Вас) прошло две недели. Мне много чего хотелось написать Вам, но я не люблю, когда валяются уже написанные письма и хотела сначала купить нужный конверт с марками, а потом быстренько написать и отослать письмо. Так вот, целый месяц ни в одной из четырёх почт, которые мне более или менее по пути, марок не было! Пришлось из-за боязни, что и с Новым Годом не успею поздравить, ехать на центральный телеграф. Хоть бы мне какой-нибудь Гайдар или Чубайс объяснили, почему может не быть марок.

У меня впечатление, что информация у Вас о наших делах очень искажена, и, конечно, хотелось бы просто поговорить. Например, вся интеллигенция была в восторге от Примакова, и какой же «…» он оказался. И как переродился любимый мною Лужков. Сейчас люди нашего круга в основном склоняются в сторону «молодых», то есть союза правых сил (Хакамада, Немцов, Кириенко). Всем нравится Путин, свалить которого старается объединение коммунистов во главе с Примаковым — Лужковым. В отличие от первой чеченской компании, большинство считает, что сейчас делается то, что надо. Терроризм, захват заложников и зверское с ними обращение, похищение детей и т. д. — это всё — увы! — происходит в самом деле и в широком масштабе.

От Г. Н. Петровой — В. Л. Троицкой

25 февраля 2000 года

Дорогая Валерия Алексеевна!

Начинаю с события, которое у нас всех не сходит с языка — смерти А. А. Собчака, бывшего мэра Санкт-Петербурга. Такой реакции на смерть человека и такого участия народа в похоронах не было со дня смерти Сахарова и, может быть, Высоцкого. Объединились все наши политики, и все вели себя так, как ведут себя люди, которые теряют близкого и очень ценимого человека. Путин говорил с трудом, называл Собчака своим учителем и был похож не на «исполняющего обязанности», а на человека, которому трудно справиться с горем от потери. Вспомнились первые девяностые годы, когда мы всерьёз верили в демократию и готовы были приложить собственные силы на благо изменений в стране. А помните, как нам тогда нравился Собчак, политик-джентльмен? Да, это был человек уже отошедшей эпохи, эпохи надежд и ожиданий, веры в порядочность и полного непонимания, что такое пресловутая «свобода».

Конечно, все у нас гадают, что по сути дела представляет собою Путин. Я могу сказать, что он либо бесподобный актёр, либо человек, который действительно хочет и может повернуть всё куда надо. Актёры-то они все, то декламирующие, воздев руки, то посыпающие голову пеплом политики, но никому из них не дотянуться до Путина, либо как до человека, либо как до актёра.

Жить было бы невозможно, если бы наш институт не выступал в роли театра комедии. У нас теперь военизированная охрана. Каждый день на проходной сидят по два милиционера. Одна пара вежливо-доброжелательная: «Проходите, проходите, я Вас уже знаю. Доброе утро». Другая пара милиционеров — мрачно-агрессивная: «Пропуск».

Я отвечаю: «А я что, похожа на чеченского террориста?» И слышу в ответ: «А мне всё равно, покажет пропуск террорист, я его пропущу». Получают каждый по пять тысяч рублей, а я тысячу семьсот, не пойти ли мне в охранники?

Дома всё в относительном порядке. Танька (внучка) цветёт, Наташа (дочка) с переменным успехом борется со своей сосудистой системой, собака безошибочно определяет, у кого из гостей, сидящих за столом, есть дома любимый пёс, и кладёт морду на колени этого счастливца. Стареет глава всей нашей семьи, моя серая кошка Васька, худющая, зубы стёсаны. Впрочем, на шкаф со стола прыгает с лёгкостью и всю ночь поёт мне свои кошачьи песни о том, что ей выпала счастливая судьба: хозяева дураки, каких мало.

Крепко Вас целую. Кифу нежный привет. Ваша Г.Н.

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой

6 октября 2000 года

Дорогая Валерия Алексеевна!

Не знаю, куда девается время, но куда-то оно исчезает с необыкновенной быстротой.

Да, все бывшие союзные республики, сбросив «иго» России и обретя самостоятельность, здорово потускнели. И иностранные гранты, которые им дают щедрее, чем нам, не помогают. Мы-то всё-таки на удивление всем и самим себе держимся.

У нас все помешались на книгах Б. Акунина. Это детективы из жизни высокопоставленных лиц девятнадцатого века. Как детективы они средние, но как экскурсия в девятнадцатый век великолепны.

От В. А. Троицкой — Г. Н. Петровой

Апрель 2001 года, Париж — Мельбурн

…Я не устаю (морально) получать искреннее удовольствие, болтаясь по Парижу, навещая любимые мною места, с которыми были связаны разные происшествия в моей жизни. Ведь многое случалось за мои многочисленные (25 раз) посещения этого любимого мною города. Езжу на метро во все уголки Парижа, посижу за столиком кафе с чашкой кофе и отправляюсь дальше. Наблюдаю, как ловко парижские мальчишки воруют еду на Елисейских полях в разных маленьких кафе, забитых народом. Ну, конечно, Париж, это что-то совершенно особенное, его улицы, бульвары, сады, гуляющая фланирующая публика и сидящие или работающие за столиками кафе люди создают какую-то особенную атмосферу, когда просто хочется жить и радоваться. А его музеи, им же числа нет… Не говоря уже о Лувре, музеях современного искусства, Родена, Миро, выставок того или иного художника или скульптора, например, Джакометти с его вытянутыми, поражающими впечатление скульптурами, еще есть множество небольших музеев <…>.

Мы живём без больших перемен, уже видны первые признаки весны, распустились огненно-красные цветы на кустах (без листьев) и ослепительно бело-фиолетовые грозди цветов на деревьях, на которых тоже ещё нет листьев.

Киф держится молодцом, хотя, конечно, он несколько сдал, но так увлечён своей работой, что радуется, как мальчик, когда ему удаётся решить какую-то задачу, прибегает ко мне, глаза блестят, как у молодого человека, удивительно, как меняется его внешность в результате творческого озарения…

Я пока что держусь правила «поболит и перестанет» в отношении возникающих время от времени всяческих недомоганий — лишь бы не хуже.

У меня этот год оказался очень тяжёлым и грустным. Ушла из жизни — самая любимая моя, самое моё ценное человеческое австралийское приобретение — Нина Михайловна Кристенсен и ещё полячка Кристина, жена друга Кифа, хлопотунья, устраивавшая для нас почти русские обеды с голубцами, борщом, пирогами и, вообще, гораздо более близкая мне по характеру, чем все англосаксы, населяющие Австралию. С уходом этих двух женщин ушла возможность человеческого общения, к которому я привыкла в моей прошлой жизни. Нину Михайловну будут отпевать завтра в русской церкви, у неё было несметное количество друзей, как австралийцев, так и русских. И всем она сделала много добра — это был человек, естественно и беспредельно живший для других…

От Г. Н. Петровой — В. А. Троицкой

10 марта 2001 года

У нас по телевидению в передаче «Глас Народа» по НТВ тошнотворные разговоры о патриотизме, начиная «Россия для русских, если, конечно, они коммунисты» и кончая «Мы граждане мира, и что будет с отдельно взятой страной, включая ту, где мы живём, наплевать». Кто-то даже приплёл Даля, переврав его знаменитое высказывание. Даль сказал, что принадлежность к национальности человека определяется языком, на котором он общается, а тип, который вспомнил Даля, сказал: «на котором он думает» (что правильно, потому как человек может общаться на любом языке, а думает он только на языке, который впитал с молоком матери). Ещё изводят нас передачи о бедняге Павле Бородине[22]. Ходят два анекдота: 1) Путин звонит Бородину и говорит: «А из нашего окна площадь Красная видна». Бородин отвечает: «А из нашего окошка только статуя немножко». 2) Бородина спрашивают: «Ну как Ваше состояние?». Ответ: «Спасибо, за последнее время удвоилось». Как видите, Россия верна себе, дефицит может быть в чём угодно, только не в анекдотах.

Ну, а моя жизнь в порядке, только в результате сумасшедшей погоды — снег, оттепель, снег — очень трудно ходить по улицам. Обычно я три дня в неделю бываю в институте, а в остальные дни работаю дома. Терпеть не могу компьютер, но без него писать статьи уже не могу.

Прогресс техники — враг человечества!

Ваша Г.Н.

Это было последнее письмо от Галины Николаевны. В мае с диагнозом «обширный инфаркт» она оказалась в Первой градской больнице. Волей судьбы в июне 2001 года Валерия Алексеевна прилетела в Москву и несколько раз навещала свою подругу в больнице. Оказалось, что это были их последние встречи… 16 июля 2001 года Галина Николаевна Петрова скончалась.

19 июля 2001 года, Мельбурн

От В. А. Троицкой — Директору Института физики земли В. Н. Страхову

Трудно поверить в случившееся несчастье. Какое это горе для всех и для всего… Только в июне я навещала Галину Николаевну в больнице. Она хорошо выглядела, была полна энергии и планов, шутила с моим внуком. Ничто не предвещало этого горя…

Галина Николаевна объединила в себе лучшие человеческие качества — талант учёного, широкую образованность, свободомыслие гражданина, теплоту человека, типично русское гостеприимство, преданность делу и Институту, в котором она работала более пятидесяти лет. Такая утрата невосполнима ни в человеческом, ни в научном планах… Передайте мои глубочайшие соболезнования — Наташе и Тане, а также всей палео-магнитной лаборатории, всему Институту. С Галиной Николаевной нас связывала большая дружба, которая продолжалась в последние годы в виде регулярного обмена письмами. Каждое её письмо было шедевром и по содержанию и по форме. Бисерные строчки её писем завораживали своей безупречной чистотой, своей молодой свежестью, и получать их, зачастую с её стихами, было праздником.

Скорблю вместе с Вами.

Ваша Валерия.

ВОСПОМИНАНИЯ ДРУЗЕЙ И КОЛЛЕГ

Н. Г. Клеймёнова

Научная карьера Валерии Троицкой

В 1950 году, после того как детям исполнилось четыре года, Валерия Троицкая поступила в аспирантуру Института физики земли (ИФЗ).

Руководитель В. А. Троицкой по аспирантуре профессор А. Г. Калашников не разделял увлечение своей аспирантки какими-то «кривулями» на магнитограммах, ему больше импонировало исследование магнитного эффекта метеоритов. Но Лера настояла на своем — во всем надо искать нестандартные решения и подходы. Так слабые пульсации в магнитном поле Земли стали главным делом в жизни В. А. Троицкой. В 1953 году она защитила кандидатскую диссертацию и получила такое поздравление от коллег:

Мы все хвалу возносим той.

Что шла вперёд неутомимо

И донесла в руке одной

Двух ребятишек, а в другой —

Два колебательных режима.

В 1955 г. при Президиуме Академии наук СССР был создан Советский комитет по проведению Международного Геофизического Года (МГГ, 1957–1958 гг.). Председателем был назначен вице-президент АН СССР академик И. П. Бардин, его заместителями стали член-корреспондент АН СССР В. В. Белоусов, доктор физико-математических наук Ю. Д. Буланже и директор Института земного магнетизма и распространения радиоволн (ИЗМИРАН) доктор физико-математических наук Н. В. Пушков.

Ученым секретарем была назначена молодая энергичная сотрудница ИФЗ АН СССР кандидат физико-математических наук В. А. Троицкая. Она свободно владела иностранными языками, что было в то время немаловажным и во многом помогало ей в новой работе. В. А. Троицкой удалось заразить членов Комитета МГГ своим энтузиазмом и уверенностью в необходимости изучения земных токов. Эта тематика была внесена в Программу МГГ, и к 1957 г. в СССР была организована сеть наблюдений земных токов на 19 станциях.

Серьезные разногласия возникли при решении вопроса о постановке наблюдений земных токов в Антарктиде. Было опасение, что они будут затруднены из-за невозможности хорошего заземления электродов на ледяном континенте. Но, как и раньше, помогло нестандартное решение — на всякий случай землю для этой цели в Антарктиду привезли из Калининграда.

Институтом физики Земли были организованы три станции — «Борок» (в Ярославской области), «Ловозеро» на Кольском полуострове и «Петропавловск-Камчатский».

В строительстве станции «Ловозеро» активное участие принимала Галина Николаевна Петрова и ее сотрудники. В настоящее время «Ловозеро» — базовая обсерватория Полярного геофизического института (ПГИ) РАН.

После обширных работ по программам МГГ возникла идея о проведении одновременных геомагнитных наблюдений в сопряженных точках северного и южного полушарий, т. е. в точках, расположенных на противоположных концах одной и той же силовой линии геомагнитного поля.

Несмотря на успешное проведение первых пробных наблюдений полярных сияний в южном полушарии на французской обсерватории на острове Кергелен в Индийском океане и сотрудниками Полярного геофизического института в Архангельской области, французская сторона не поддержала продолжение этих работ.

Тогда на переговоры в Париж была отправлена В. А. Троицкая. Ее обаяние и энтузиазм, четкая постановка научных задач, а также то, что французы впервые встретили советского ученого, свободно говорившего на их родном языке, во многом способствовали успеху переговоров.

Руководителем исследований с французской стороны был назначен Роже Жендрен (Roger Gendrin). Для проведения совместных исследований была выбрана маленькая, затерянная в болотистых лесах Архангельской области деревня Согра, на правом берегу реки Пинеги в 300 км к северо-востоку от городка Котлас, расположенная вблизи расчетного положения точки, сопряженной с островом Кергелен. В деревне практически не было никаких промышленных помех, даже постоянного электричества, которое подавалось жителям только в определенные часы суток за счет колхозного дизель-генератора; единственное средство сообщения — самолет АН-2.

Очень скоро, в конце 1963 года, для пробных наблюдений в России французские инженеры привезли свою аппаратуру в обсерваторию «Борок».

Зима была слишком холодной для французов, и несколько сотен метров, которые надо было пройти от гостиницы до аппаратурного павильона, оказались для них непреодолимыми. Так случилось, что обсерваторская автомашина из-за поломки была не на ходу.

Нестандартное решение нашла В. А. Троицкая — она договорилась с пожарной частью. Красная пожарная машина, приехавшая за французами, вызвала у них неописуемое изумление. Позднее в Париже они рассказывали, что в России не только флаг красный, но и машины в обсерватории красного цвета. Уже летом следующего года французы снова приехали в Россию и установили в Согре свою аппаратуру. Сегодня это не вызывает удивления, а в те годы приезд иностранцев в глухую архангельскую деревеньку с неизвестно что регистрирующей аппаратурой казался просто фантастикой.

С помощью каких-то смелых, очень убедительных аргументов В. А. Троицкой удалось договориться с соответствующими организациями.

В проведении наблюдений в Согре и их анализе активно участвовали многие ученики В. А. Троицкой — Л. А. Геллер, Б. Н. Казак, Н. Г. Клейменова, Л. Н. Баранский, О. М. Распопов (ЛГУ) и другие. Значительная часть архивных данных этих наблюдений хранится в обсерватории «Борок».

В дальнейшем к наблюдениям в Согре присоединились российские специалисты из других научных учреждений (ЛГУ, ИЗМИРАН, ПГИ, ФИАН). Весной 1968 года впервые были осуществлены запуски геофизических ракет со стартовой площадки на Кергелене. Для согласования запусков специально на этот период была организована прямая радиосвязь между Согрой и Кергеленом, что в те годы было очень сложной проблемой, и не только технической.

После проведения первых синхронных наблюдений в Согре и на Кергелене В. А. Троицкая организовала приезд в Париж группы советских ученых для проведения анализа на французских анализаторах спектров. (Такой анализирующей техники у советских специалистов в те годы еще не было.) Это было новым в геофизике, советские ученые для совместных работ за рубеж в то время не ездили.

Курьезное событие произошло в феврале 1966 г., когда В. А. Троицкая вместе с профессором Института физики земли в Париже Эдуардом Зельцером (Eduard Selzer) была приглашена участвовать в двенадцатичасовом погружении уникального французского батискафа «Архимед» на глубину 2500 м для проведения измерений электрического и магнитного поля на дне Средиземного моря. Впервые в таком глубоководном погружении участвовала женщина. Об этом много писали во французских и советских газетах, а популярный в то время журнал «Огонек» назвал В. А. Троицкую «самой глубинной женщиной в мире».

Погружение не осталось без внимания соответствующих служб. В одной из американских газет появилась заметка, перепечатанная затем в широко известной парижской газете «Фигаро». В заметке сообщалось, что у берегов Испании вблизи Паломареса из моря была выловлена маленькая подводная лодка с советской Мата Хари — Валерией Троицкой. Женщина в черном комбинезоне якобы занималась поиском атомной бомбы, упавшей в воду с недавно потерпевшего аварию американского бомбардировщика. Можно представить, какую бурную реакцию вызвала эта заметка в Москве!

Время неслось быстро: экспедиции, организация наблюдений в Арктике и Антарктике, работа в обсерватории «Борок», многочисленные научные семинары, конференции, организация работы Межведомственного геофизического комитета и Совета по геомагнетизму в Москве, а также Международной ассоциации по геомагнетизму и аэрономии (IAGA), председателем которой В. А. Троицкая была 8 лет. Имя Валерии Троицкой становится хорошо известным в мировой науке. На всех международных конференциях она рассказывает о результатах, полученных в России, как правило, не известных за рубежом, поскольку в те годы российские ученые почти не печатались в англоязычных журналах и почти не принимали участия в международных конференциях.

Устроители Всемирной выставки в Монреале приглашают ее прочесть лекцию о своих исследованиях. В напряженной жизни ей помогает расслабиться теннис, плаванье в бассейне, музыка. В. А. Троицкая любила говорить: «Если ты вдруг обнаруживаешь, что тебе живется легко, это значит, что ты живешь неправильно, ниже своих возможностей».

В таком случае человек не сможет воспользоваться вдруг открывшимися перед ним перспективами, так как отстал от стремительного темпа жизни. Для нее свободное время — это редкая и дорогая вещь, надо заботиться о том, чтобы в каждый свободный час непременно получать какие-то положительные эмоции. Надо уметь организовывать радости. Она всегда считала, что главное в жизни — это человеческие отношения, нужны годы и годы, чтобы их сформировать, и мгновения, чтобы разрушить. Во всех неожиданно возникших сложностях она всегда незамедлительно принимала активные нестандартные решения.

«Нам жизнь предлагает, а мы выбираем» — так часто говорила В. А. Троицкая и всегда делала свой, нестандартный выбор. А Михаил Александрович Садовский, директор Института физики земли, однажды сказал: «Лера — это та женщина, которая, даже когда ее утопят, вынырнет с рыбой в зубах».

Все резко изменилось с началом перестройки. Умер от инфаркта муж, дети выросли и разъехались. В 1987 г., когда В. А. Троицкой исполнилось 70 лет, она сразу потеряла все свои официальные посты. Из удобного кабинета, где часто проводились научные семинары и заседания, ей пришлось переехать в малюсенькую комнатку на первом этаже института, где кроме нее работало еще трое сотрудников.

Особое место в научной жизни В. А. Троицкой занимала обсерватория «Борок», где она анализировала записи геомагнитных пульсаций с различных обсерваторий, часами просиживая над бесконечными бумажными лентами самописцев (цифровой регистрации в те годы вообще не существовало). Талантливой и любимой ученицей Валерии Алексеевны, практически её «правой рукой», была Ольга Викторовна Большакова. Это, по существу, были пионерские работы. Впервые были установлены характеристики быстрых вариаций в магнитном поле Земли, впервые были исследованы геомагнитные пульсации на магнитных полюсах Земли, впервые были обнаружены геомагнитные пульсации, источники которых находятся в солнечном ветре. Слова «впервые» можно продолжать и продолжать. Практически, современный прогресс в исследовании геомагнитных пульсаций во многом основан на этих работах.

Тем более было обидно, что квартира в «Борке», где она подолгу жила, анализируя данные наблюдений и обсуждая со своими учениками научные результаты, кому-то также срочно потребовалась. Душу обжигали не столько эти факты, сколько бестактность их проведения. Не стало денег на проведение новых экспериментов. Один за другим уходили из жизни старые друзья, молодые коллеги переходили на другую работу или уезжали за рубеж.

Тьма сгущалась. Как всегда, В. А. Троицкая нашла достойный выход из сложившейся ситуации, который у многих вызвал удивление и непонимание, — поехав в очередную заграничную командировку в 1989 году в Австралию, она осталась там, выйдя замуж за своего старого друга и коллегу профессора Кифа Кола (Keith Cole).

В те годы, когда она была президентом МАГА, он был президентом другой крупной научной организации — Международного Радиосоюза (УРСИ).

Живя в Австралии, В. А. Троицкая с мужем продолжали участвовать в международных конференциях, много путешествовали.

Вот уже почти 20 лет В. А. Троицкая живет в Австралии. Она также энергична, мудра и доброжелательна. Чтобы она меньше скучала по России, муж посадил под окном березку в память о березовой роще в посёлке «Борок», но она не прижилась.

Детей жизнь разбросала по свету: дочь Катя с мужем и сыном, а теперь уже с двумя внуками живёт в Америке, а сын Петя с семьей — в Москве.

В начале 2010 года мы получили горестное известие из Австралии. На 93-ем году жизни В. А. Троицкая ушла от нас. Память о Валерии Алексеевне и её светлый образ навсегда сохранятся в моём сердце.

Тамара Бреус

Женщина, открывшая «жемчужины» в космосе

В 1960 году я завершила работу над дипломом в Институте физики атмосферы Российской Академии наук (ИФА) в лаборатории, руководимой Валерьяном Ивановичем Красовским. Как это ни звучит парадоксально, в Московском Университете на отделении геофизики у меня была руководителем дипломной работы Галина Николаевна Петрова — специалист по палеомагнетизму. Так получилось, что мой руководитель в ИФА безнадежно заболел и, по существу, не смог ни руководить мной, ни даже прочитать, что я подготовила в качестве диплома, а именно — сопоставление явлений короткопериодических вариаций геомагнитного поля Земли — КПК — и радиоотражений от полярных сияний. Я привезла из экспедиций (геофизических станций) в Лопарской и в Ловозеро на Кольском полуострове огромное количество рулонов с записями самописцев этих самых КПК. Я упорно раскатывала их во всю длину в коридоре квартиры, где мы с мужем жили, и с упоением делала разнообразные «открытия», из которых и состоял мой дипломный проект, ещё никому не ведомый.

Г. Н. Петрову назначили моим руководителем по необходимости, так как она имела дело с магнитным полем Земли, правда, «палео», так как не нашли никого другого в отделении геофизики. Галина Николаевна, как человек исключительно порядочный, призналась, что ничего не понимает в КПК, и посоветовала мне, совсем уже растерявшейся перед неизбежной защитой дипломной работы, обратиться за отзывом в Институт физики земли РАН (ИФЗ), располагавшийся тогда этажом ниже ИФА на Большой Грузинской улице, и найти там Валерию Алексеевну Троицкую. Г.Н. объяснила мне, что лучшего специалиста по КПК мне не найти, так как В.А. недавно сделала интересное открытие — обнаружила среди КПК цуги колебаний, напоминающие «жемчужины» на ожерелье, и что эти колебания оказались чрезвычайно важными и интересными с точки зрения физики магнитосферы и ее взаимодействия с потоками солнечной плазмы.

До защиты дипломной работы оставалось четыре дня, включая субботу и воскресенье, и я понеслась вниз, разыскивать В. А. Первая встреча произошла в коридоре перед лестничной площадкой в четверг. Я увидела молодую, очень интересную и красиво одетую женщину — блондинку с карими умнющими глазами, которая очень решительно и деловито направлялась к лестничной площадке — то есть на выход. Кто-то в коридоре из моих коллег подсказал, что это и есть В. А. Троицкая, и я, понимая, что через минуту у меня не останется никаких шансов, бросилась догонять ее, объясняя на ходу свою ситуацию и просьбу. Валерия Алексеевна очень просто и без заминки сказала мне: «Дайте сюда вашу папку и позвоните мне по телефону в воскресенье домой». Я позвонила в воскресенье, трясясь от страха перед тем, что услышу убийственный приговор. В.А., однако, пригласила меня прийти за отзывом, и, пощадив, сразу же сказала, что отзыв положительный, но есть некоторые вопросы и замечания, и я должна буду на них ответить.

Отзыв был «очень положительный», если можно так выразиться, и В.А. похвалила меня, посмеявшись над некоторыми моими наивными заключениями и рассуждениями, и объяснила, как все должно быть на самом деле. Я была польщена, а она растрогана моей критической ситуацией и тем, что я самостоятельно из нее выбиралась. С этого начались наши многолетние отношения, превратившиеся по мере моего взросления — человеческого и творческого — в настоящую дружбу.

Валерия Алексеевна, успешно развивающая целое направление в геофизике, умная, обаятельная и очень доброжелательная, с легкостью завоевывала всё большее влияние в жизни как нашего, так и международного сообщества. В последнем случае в эпоху железного занавеса и в последующее за ней время, когда на пути международных контактов вырос частокол защитников отечественных «секретов», приписывавших только себе право на истинный патриотизм и непогрешимость, Валерия Алексеевна оказалась в числе «пионеров», первопроходцев в сложной тогда обстановке международного сотрудничества. Я бы даже сказала, что в некотором смысле она выполняла миссионерские обязанности, демонстрируя миру, что за «занавесом» живут и работают нормальные и культурные люди. Она привлекала общественность не только своими научными достижениями. Свободно владея несколькими иностранными языками, В.А. легко и с достоинством могла общаться с немецкими, американскими и английскими, а также французскими специалистами на международных конференциях. Самыми привлекательными свойствами этого общения, ограниченного с нашей стороны многочисленными инструкциями, запретами и угрозами расплаты, были естественность и гармоничность, с которыми В.А. удавалось привлекать к себе людей разного происхождения и ранга просто по человеческим их достоинствам, а не по инструкции. Она ничего и никогда не боялась. «Трусила», конечно, как все мы, но запросто преодолевала эту трусость, если обстоятельства ставили ее перед выбором, в котором отсутствие смелого поступка могло обернуться унижением человеческого достоинства. Сколько таких моментов и ситуаций за нашу долгую дружбу и полное доверие, которым В.А одарила меня почти с самого начала наших отношений, я могла бы привести в качестве примеров! В.А., собираясь в загранкомандировку и понимая, что могут, как говорится, снять с рейса или вернуть с вокзала, советовала мне не придавать значения всему этому и смотреть на происходившие перипетии как на лотерею: выиграешь — хорошо, проиграешь — не смертельно. Она часто буквально «вытаскивала» меня на конференции, преодолевая запреты, ручаясь за меня.

Разумеется, очень быстро В.А. поднялась на «Олимп» международного сотрудничества. Ее выбирали организатором симпозиумов и сессий различных международных конференций, Союзов и организаций. Она была Президентом Международной ассоциации по геомагнетизму и аэрономии (МАГА), сменив на этом посту известного американского теоретика Хуана Рёдерера. В.А. сменил на этом посту австралийский ученый Киф Коул — австралийский ученый, многолетнее преклонение которого перед В.А. закончилось их браком после того, как ушел из жизни любимый друг и муж В. А. Александр Вайсенберг — выдающийся физик и литературно одарённый человек. Киф помог вновь обрести привычный мир научного творчества и душевного комфорта. Кстати сказать, этот брак вызвал шок у всех российских коллег и начальников В.А. Это было в ту пору очень смелым поступком для человека ее ранга и статуса. Еще не до конца были изжиты привычки, запреты и страхи мрачного периода нашей истории за железным занавесом. Кроме того, Киф был младше В.А. на добрый десяток лет, и мало кто верил в искренность ее перевоплощения в австралийскую поданную. Бродили темные слухи, что ей просто захотелось эмигрировать из меркантильных соображений. Но многие друзья, и я в том числе, знали подлинную историю этих многолетних отношений. Киф был влюблен в В.А., наверное, добрый десяток лет до того, как стал её мужем.

Я помню, как во время международных конференций, зная, что все наши ответственные уполномоченные пристально наблюдают за нами, Киф просил меня как близкого и доверенного человека купить В.А. подарки и незаметно для нашей делегации передать их ей. Однажды в Австралии я попала даже в очень неловкое положение, выполняя его поручение. Он попросил меня купить что-то на $100, что может порадовать В.А. Я хорошо представляла себе её вкусы и постоянную занятость и купила замечательный комплект — клетчатую юбку, свитер и однотонную, того же колера, что и клетка, кофточку, и с огромным пакетом стала пробираться в гостиницу, где мы жили. Но надо сказать, что как раз накануне этого дня у одного из наших коллег, а именно у бедняги Миши Жданова, читавшего платные лекции в Мельбурне, были конфискованы гонорары, так как не хватало оплатить гостиницу некоторым членам делегации, в том числе и мне. Нам тогда не разрешалось путешествовать поодиночке, и вся делегация должна была одновременно приезжать и уезжать из заграничной командировки, несмотря на то, что некоторым после окончания соответствующих сессий было нечего делать. Было бы заблуждением думать, что такие правила предоставляли нам преимущества развлекаться за рубежом. Денег-то ни у кого из таких счастливцев не было. Обмен валюты не существовал для простых смертных, но действовали правила, что все заработанные за рубежом гонорары и поддержки от международных организаций в валюте должны распределяться поровну между членами делегации. Миша, увидев мои пакеты со «шмотками», был в шоке и Бог знает что подумал о моих авантюристических способностях. Он посмотрел на меня с изумлением и явным укором, прекрасно зная, что денег у меня не должно быть. Я, однако, была вознаграждена ослепительно радостной улыбкой В.А., когда оказалось, что всё ей пришлось впору и по вкусу, и на следующий день она уже щеголяла в обновках, к огромному удовлетворению ее поклонника.

Могу привести еще один очень характерный пример из приключений за рубежом. Это было в Инсбруке во время, кажется, одной из сессий КОСПАР (Комиссия по исследованию и использованию космического пространства). Этот форум всегда собирал весь генералитет научного космического сообщества. Нашу делегацию возглавлял вице-президент РАН по космосу — академик Б. Н. Петров, в Президентах КОСПАР был в то же время, кажется, директор нашего Института космических исследований академик Роальд Сагдеев. Их, естественно, сопровождала свита чиновников из организации «Интеркосмос», а руководителем делегации был заместитель директора ИЗМИРАН Игорь Жулин. Конференция шла своим чередом, мы докладывали, заседали, голосовали, общались с иностранными коллегами, многие из которых уже давно были нашими друзьями. По вечерам происходила «вечерняя поверка» в отеле нашей делегации. Жулин, а иногда и кто-нибудь повыше рангом — Сагдеев или Петров, обсуждали наши текущие достижения и «втыкали» нам за случавшиеся ошибки поведения.

В воскресенье нас с В.А. пригласил Хуан Рёдерер прокатиться на рентованной им машине по Австрии. Предполагалось посетить могилу известного физика Шредингера, заехать в Зальцбург, где-нибудь в обеденное время попировать в уютном ресторанчике. Поездка казалась чрезвычайно соблазнительной, тем более что Хуан пригласил присоединиться к нам другого знаменитого американца — открывателя магнитосфер почти всех планет Норманна Несса, с которым у меня установились теплые дружеские отношения. Надо отметить, что Норманн был гораздо более наблюдательным человеком, чем Хуан (в силу своей экспериментальной профессии, вероятно). Он прекрасно уже разобрался в наших правилах и инструкциях и был сильно удивлен, когда мы с В.А. не смогли отказаться. Более того, по инструкции нам надо было прихватить, как минимум, одного, а то и двух коллег из делегации, так сказать «свидетелей», но места в машине для них не оказалось бы, и В.А. рискнула. Я, конечно, рисковала больше неё, но и ей ничего такого не полагалось, несмотря на ее высокий статус, и даже тем более!

Рано утром, пока еще не проснулось наше начальство, мы выехали в свою экспедицию. «Две советские леди и два американца», как, к всеобщему изумлению всех встречавшихся на нашем пути австрийцев, путешествующих французов и других иностранцев, нас определяли. Могила Шредингера взволновала нас своей скромностью и удивительной неугасаемой лампадой, огонь в которой кто-то неустанно поддерживал. В ресторанчике с национальным колоритом к нам сбежалась не только вся челядь, но и посетители, не веря своим глазам и ушам, когда они слушали пояснения В.А. на всех родных их языках о том, что ничего удивительного нет в таком вояже советских леди с американцами в другую страну без визы. Они, наконец, поняли, что мы гораздо свободнее, чем принято думать, когда этого хотим.

Вечером, однако, подъезжая к нашему отелю, мы сильно приуныли. И недаром! Нас ждал весь генералитет. Кто-то из делегации заметил, как мы уезжали, и, соответственно, доложил. Мы оправдывались, объясняли, что все произошло неожиданно, и нам неловко было демонстрировать свою несамостоятельность и бегать отпрашиваться, что в машине не было мест, что Хуан не пил за рулем, что мы только прогулялись в соседнем парке и т. д. В.А. влетело больше меня, разумеется. Но она держалась стойко и с милой очаровательной улыбкой остроумно парировала все нападки, подкупая судей своим очевидно искренним недоумением по поводу совершения проступков. Всё, в конце концов, обошлось. Нас даже не перестали пускать в другие заграничные командировки, но заслуга в этом принадлежит, безусловно, только талантам В.А.

После переселения В.А. в Австралию нам с ней удавалось встречаться в Америке, куда её и Кифа Коула приглашали поработать в НАСА. Они снимали домик или квартиру, но к тому времени в Америку переехала и Катя — дочка В.А., и я обычно останавливалась у нее. Я подружилась с Катей и уже не очень разбиралась в своих чувствах к маме и дочери. Катин муж — известный американский физик-магнитолог Джим Хейртцлер полюбил В.А. и Кифа не только как родню, но и как друзей, интересных и важных для него. Очень неплохо он воспринимал и мои наезды в Америку и помогал, как мог. Так что наши теплые дружеские и почти семейные отношения продолжались, несмотря на огромные расстояния, нас разделявшие.

Последние годы жизни, когда В.А. уже не могла выезжать из Австралии, а Киф часто болел, мы общались по телефону, и всегда она с волнением расспрашивала меня об успехах, проблемах и старалась помочь. Однажды, когда ей казалось, что мы тут в нашей стране приближаемся к голоду, В.А. затеяла снабжение меня из Америки, а позднее — из Австралии, продуктами через какую-то российскую фирму. Разумеется, она уже немного позабыла, что означает заплатить валюту в Америке, а получить за это продукты из магазина в России. В свежем виде до меня доходили только крупы. Я была чрезвычайно ей благодарна, но очень просила не способствовать обогащению коррумпированных отечественных частных компаний. К тому же вскоре и мой сын начал неплохо зарабатывать и стал помогать мне очень активно.

Валерии Алексеевны больше нет с нами. Её уход из жизни — огромная потеря для науки, для нашего общества, для коллег и друзей и, конечно, для ее детей и внуков. Она была замечательной и выдающейся женщиной, прекрасным ученым и Человеком с большой буквы. Светлая ей память!

Маргарет Голланд Кивельсон Margaret Kivelson

Жизнь в науке с улыбкой и энтузиазмом Science with Passion and a Smile: Memories of Valeria Troitskaya

В эпоху переписки по электронной почте и телефонных разговоров по скайпу трудно себе представить, как могли советские учёные развивать и поддерживать научные контакты во времена железного занавеса и холодной войны. Однако Валерия Троицкая с обезоруживающей улыбкой преодолевала многочисленные препятствия, затрудняющие контакты с советскими учёными, и со свойственным ей энтузиазмом и доброжелательностью создавала дружеские отношения и развивала научное сотрудничество с коллегами во многих странах мира.

Впервые я увидела Валерию в начале 1970-х годов, в то время я только начинала свою научную карьеру в области космофизики в Калифорнийском Университете Лос-Анджелеса (UCLA). Из коридора я наблюдала, как коллеги приветствовали жизнерадостную и привлекательную женщину и, казалось, готовы были бросить все свои дела, только чтобы поговорить с ней или отвезти её за покупками. В то время поездки за границу давали советским учёным возможность приобрести товары, просто недоступные в Советском Союзе, поэтому Валерия всегда покидала Лос-Анджелес, нагруженная подарками для друзей и семьи. Но, несмотря на то, что она довольно часто появлялась в нашем Университете, по-настоящему я познакомилась с Валерией в другом месте.

Это случилось в октябре 1973 года, когда она и я работали с группой Джима Данги в Лондоне (Imperial College). Я работала там целый год, и это был замечательный год во всех отношениях, но больше всего мне запомнилась та неделя, когда нас посетила Валерия. Она поделилась со мной своими обширными знаниями о магнитосфере Земли, а также наглядно продемонстрировала, как при тщательном и продуманном анализе данных можно разобраться в существе вопроса. Благодаря своей доброжелательности, жизнелюбию и широте интересов Валерия сразу же завоевала любовь и восхищение не только моё, но и моего мужа Дэниэла.

Валерия занималась изучением геомагнитных пульсаций, эта область исследований стала одним из направлений моих исследований на протяжении последующих лет. До нашей встречи с Валерией в Лондоне я без большого энтузиазма прослушала несколько курсов лекций по геомагнитным пульсациям, и нужно сказать, что они вызвали у меня беспросветную скуку. Валерия прибыла с записями геомагнитных пульсаций, зарегистрированными наземными магнитометрами. Лёгким движением руки она разворачивала свои магнитограммы и объясняла, как волна изменяет свою конфигурацию в зависимости от времени суток и от широты наблюдения. Это было довольно тривиально, однако объяснения Валерии были уникальны в том, что она пыталась разобраться, какие явления в магнитосфере контролируют частоты, амплитуды и поляризацию волн. Она описывала, что было известно о магнитосферных источниках волн (резонансные колебания силовых линий геомагнитного поля, пульсации, связанные с суббурями и т. д.), а также то, что было неизвестным и загадочным. В итоге я стала её ученицей и последователем.

Мы подружились, проводя долгие часы вместе, после того как лаборатория закрывалась. Визит Валерии совпал с Йом-Кипурской войной между Израилем и Египтом и Сирией. Мы с моим мужем Дэниэлом снимали квартиру с телевизором и приглашали Валерию к нам домой; мы все вместе смотрели телевизионные новости и вырезали статьи из газет с тем, чтобы она могла привезти их в Москву и показать друзьям, которым приходилось довольствоваться информацией, прошедшей советскую цензуру. Иногда мы смотрели фильмы, запрещённые в Советском Союзе, например фильм Тарковского «Андрей Рублёв», или покупали книги, недоступные в то время в Москве. Валерия не могла смириться с ограничением свободы доступа к информации, и это послужило нам жизненным уроком.

В последующие годы я старалась никогда не пропускать Ассамблею МАГА или конференцию КОСПАР, которые были включены в список тех немногих конференций, в которых разрешалось участвовать избранным советским учёным. Валерия занимала ведущие посты в этих организациях, и это облегчало получение разрешения на участие в конференциях и давало ей возможность путешествовать. Она была всегда очень занята, участвуя в заседаниях бюро ассоциации или обедах для офицеров секций, но каждый год она находила возможность и время, чтобы встретиться со мной и поделиться семейными и научными новостями и обсудить положение в мире.

Эта фотография запечатлела короткий момент нашей встречи в 1985 году на Ассамблее МАГА в Праге, Чехословакия. Во время наших встреч я соглашалась сидеть, окутанная дымом от сигарет, потому что Валерия много курила, в то время когда уже многие из моих друзей бросили эту вредную привычку. Я уверена, что не только я одна приносила эту жертву.

Я хорошо помню, что на этих международных конференциях Валерия прилагала огромные усилия для того, чтобы облегчить возможность участия в будущих конференциях и обеспечить доступ к научным журналам учёным из развивающихся стран и особенно молодым учёным. На каждой рабочей группе она представляла проект по финансированию и предлагала, как можно было гарантировать места среди приглашённых докладчиков для делегатов из тех стран, которые были недостаточно представлены в организации.

Наши пути пересекались не только на научных конференциях. Возможно, это было в начале 1980-х годов, когда в нашем доме в Лос-Анджелесе далеко за полночь раздался телефонный звонок. Разбудив нас, Валерия очень бодрым голосом сообщила, что звонит из Москвы. Я, ещё не вполне проснувшись, радостно отвечала на это неожиданное известие.

«Я прилетаю в Лос-Анджелес завтра в полночь. Не могли бы вы с Дэниелом встретить меня в аэропорту, я прилетаю на неделю». Конечно, следующей ночью мы приветствовали её в аэропорту и направились домой по дороге вдоль океана.

«О, — сказала Валерия, — это Тихий океан, я должна искупаться». Мы запарковали машину и, ступая по песку, направились с нашим бесстрашным другом к океану, опасаясь, что в темноте могли скрываться бродяги, но, конечно, мы не хотели волновать нашего гостя. Мы все немного побродили по пляжу и затем вернулись к машине с тем, чтобы успеть хотя бы немного поспать. Я думаю, что во время своего визита Валерия плавала в океане каждый день, но уже без нас. Её визит предоставил нашей дочке Валерии возможность ближе познакомиться с нашим другом, носившим то же имя. Совпадение имён было простой случайностью, но мы считали, что это к удаче. Когда позже (1985–1986) моя дочь провела год в Москве по обмену студентов в Московском Университете, Валерия была очень гостеприимна, так же гостеприимна она была и по отношению к нам, когда мы приехали в Москву во время рождественских каникул. Она пригласила меня посетить Институт физики земли и встретиться с сотрудниками своего отдела. Группа её сотрудников была необыкновенно демократична по сравнению с другими группами, которые я посещала в Москве, и я очень живо помню дискуссии на темы, которые представляли общий интерес. Этот визит положил начало моим продолжительным связям с молодыми сотрудниками её отдела, такими как Слава Пилипенко и Галина Кротова, с которыми я позже написала статью.

К её 80-летию Американский геофизический союз спонсировал специальную сессию «Геомагнитные пульсации — вклад Валерии Троицкой». Сессия была организована Дэвидом Сауфвудом и мной и вызвала широкий интерес. Каждый докладчик чувствовал, что ему оказана необыкновенная честь предоставленной возможностью участвовать в этом событии. Рядом с Валерией на этой сессией присутствовали её муж Киф Коул, дочь Катя Назарова и муж её дочери Джим Хейртцлер. Валерия внимательно слушала каждый доклад и в конце выступила с тёплыми и мудрыми комментариями.

После этой сессии мои контакты с Валерией ограничивались письмами и электронной почтой, но я всегда с нетерпением ожидала сообщений от неё. Я знала, что в конце жизни мой чудесный друг и блистательный учёный Валерия Троицкая согревала своим теплом и озаряла жизнь тех, кому посчастливилось быть рядом с ней в эти годы. Это большая редкость писать научный панегирик, в котором человеческая сторона сияет так же ярко, как и научные достижения. Валерия была редким и необыкновенным человеком, и я уверена, что говорю от лица многих, кто будут долго помнить её энтузиазм и улыбку.

Хуан Рёдерер Juan Roederer

Научное сотрудничество между Востоком и Западом во время холодной войны Valeria Troitskaya. East-West Scientific Cooperation during the Cold War. A Personal Account

Памяти Валерии Троицкой

Первые встречи

Впервые я увидел Валерию Троицкую на пленарной конференции, проводившейся в рамках Международного Геофизического года (МГГ) в Московском Государственном Университете в начале августа 1958 года. Я только видел ее, потому что в то время, будучи молодым учёным-физиком, я не имел никаких шансов лично познакомиться с «восходящей звездой» советской науки Валерией Троицкой. Этот факт нашёл отражение в том, что на официальной фотографии этой конференции Валерия находилась в первом ряду среди официальных первых лиц МГГ, таких как В. В. Белоусов, Сидней Чэпман, Марсел Николет и Лойд Беркнер.

Организованная Советским геофизическим комитетом, под эгидой Международного Бюро Научных Союзов (ICSU), пленарная конференция МГГ в Москве была фактически первой научной конференцией во время холодной войны, которая объединила учёных Востока и Запада в таком крупном масштабе. Она также предшествовала широко разрекламированной первой международной конференции по мирному использованию ядерного оружия, состоявшейся в Женеве месяц спустя. Готовясь к этой конференции, США и СССР рассекретили большую часть исследований, связанных с физикой плазмы (этот шаг впоследствии оказался критичным для космических и ионосферных исследований в рамках МГГ). Международная встреча учёных в Москве была уникальной не только из политических соображений. Военные в обеих странах были хорошо осведомлены о том, что геофизические данные были получены благодаря наблюдениям, проводимым на станциях и обсерваториях, сеть которых находилась вне политических границ и покрывала всю планету, включая Антарктику. В то время Антарктика являлась «трудной проблемой», из-за часто перекрывающихся территориальных исков (претензий), предъявляемых разными странами, включая Аргентину, которая в то время была страной моего пребывания. Но военные обеих стран вынуждены были согласиться с тем, что только учёные обладали необходимым «ноу-хау» для того, чтобы предложить разумные рекомендации для обработки, стандартизации и калибровки данных. Поэтому были созданы международные центры данных с международным протоколом, разработанным самими учёными для приобретения, хранения и обмена данными. Стало очевидно, что исследования в рамках МГГ должны рассматривать планету Земля в целом как научный объект, куда должна быть включена и её внешняя оболочка; таким образом, родилась новая научная дисциплин — изучение космоса.

Проведение МГГ помогло убедить политиков во многих развитых странах на Западе в чрезвычайной важности проведения фундаментальных научных исследований для национального престижа и прогресса и необходимости государственной поддержки так называемой «малой науки» (гранты отдельным учёным или группам учёных), в результате проекты МГГ стали обязательными пунктами во многих национальных бюджетах. Для развивающихся стран МГГ пообещал молодым учёным предоставить им данные, недоступные в их странах, возможность сотрудничать и встречаться с коллегами и «известными учёными» из развитых стран, получать доступ к международной научной литературе и публиковать результаты своих исследований в международных научных журналах (благодаря вышеперечисленным фактам я считаю себя «ребёнком МГГ»!). Наконец, проведение МГГ давало возможность учёным из стран советского блока более тесно сотрудничать с их западными коллегами и строить мосты, пусть сначала узкие и однонаправленные, для обмена научными данными и информацией.

Спустя много лет я понял, что как раз после конференции МГГ в Москве Валерия, анализируя данные записей наземных магнитометров, сделала важное открытие. Ей удалось идентифицировать источник трёх загадочных «волновых» магнитных возмущений, которые распространялись с запада на восток в ограниченном широтном интервале с конца августа до начала сентября 1958 года. Она выдвинула теорию о том, что каждое из этих возмущений было спровоцировано ионосферными эффектами, созданными «облаками» магнитно захваченных электронов, дрейфующих с запада на восток. Они были инжектированы продуктами радиоактивного распада от ядерных взрывов, проведённых над нейтральной атмосферой. Валерия оказалась права и даже сумела с большой точностью оценить время, когда происходила инжекция электронов и их распространение и обнаружила, что магнитные силовые линии, проходящие через точки инжекции, прослеживаются в северном полушарии при пересечении с земной поверхностью в районе Азорских островов в Атлантическом океане. Её анализ также привёл к обнаружению двух более ранних ядерных взрывов (термоядерные бомбы «Теак» и «Orange», взорванные в начале августа над островом Johnston в Тихом океане на более низких высотах). В 1960 году Валерия опубликовала часть этого исследования в Докладах Академии Наук СССР.

Нет сомнений в том, что представители военно-промышленного комплекса и внешней разведки считали, что анализ и интерпретация данных об атомных взрывах, полученных в результате наземных наблюдений, являются удивительным достижением. В самом деле, ядерные испытания под кодовым названием «Аргус» на стадии планирования и исполнения проводились США в обстановке строгой секретности и их рассекретили только 6 месяцев спустя. Будучи ещё совсем молодым учёным, Валерия, благодаря этой работе, завоевала высокий авторитет и уважение в советских правительственных организациях. Это уважение со стороны советских официальных лиц способствовало тому, что она могла оказывать беспрецедентную помощь, часто личного характера, многим своим коллегам во времена холодной войны.

Моя первая личная встреча с Валерией состоялась в сентябре 1966 года на заднем сидении югославского военного джипа во время поездки из Белградского аэропорта в отель. Глубокоуважаемый и также весьма колоритный японский геофизик Такези Нагата сидел рядом с Валерией. После длительного путешествия и, вне всякого сомнения, нескольких алкогольных напитков он был явно немного навеселе и во время шумной поездки, обнимая Валерию, громко кричал «Хуан, познакомься с моей русской подругой, познакомься с моей русской подругой». Валерия была несколько смущена — но для геофизиков Нагата был «Богом», которому никто не осмеливался противоречить.

В Белграде мы участвовали в работе международного симпозиума по солнечно-земным связям, во время которого был создан внутрисоюзный комитет по солнечно-земной физике — предшественник современного Научного Комитета STP (SCOSTEP). Этот комитет разработал несколько совместных программ, таких как IMS (International Magnetospheric Study), Международная Программа по Исследованию Магнитосферы и STEP (Solar-Terrestrial Energy Program), Программа по Солнечно-Земной Энергии. Я координировал эти программы и благодаря этому много раз посещал Советский Союз. В общем, МГГ привёл к реорганизации нескольких ICSU-союзов и их ассоциаций и к созданию в 1959 году COSPAR как постоянного комитета по изучению космоса в рамках ICSU. МГГ также служил моделью для более поздних международных программ по научному сотрудничеству, таких, как Международная Программа Спокойного Солнца (IQSY), Международная Программа Геосфера-Биосфера (IGBP), Международная Программа по Изучению Солнца (IHS), Третий Полярный Год и т. д.

Международные Научные Организации

Стремительное развитие космических исследований создало болезненную дилемму для таких организаций, как IAGA (Международная Ассоциация по Геомагнетизму и Аэрономии), URSI (Международный Радио-Технический Союз) и LAU (Международный Астрономический Союз), все они были заинтересованы в исследованиях в областях ниже нейтральной атмосферы. Эти организации должны были реформировать свою внутреннюю структуру с тем, чтобы лучшим образом согласовать новые направления исследований, новую технику, сложные и дорогие спутниковые программы и, кроме того, международное сотрудничество и обмен данными. Ещё более трудным являлось то, что эти конкурирующие организации, кроме взаимодействия друг с другом, должны координировать свою деятельность с новыми межсоюзными комитетами, такими, как COSPAR и SCOSTEP, с тем, чтобы действовать с минимальным перекрытием. Проблема заключалась в том, что в шестидесятых годах власть во многих традиционных союзах находилась в руках реакционеров, пожилых учёных, которые всячески сопротивлялись передаче власти молодому поколению, менее опытному в дипломатии, но более осведомлённому в современных научных достижениях. Валерия, специалист в наземных наблюдениях, интересующаяся космическими исследованиями, и я, специалист в космических исследованиях с интересами в области наземных наблюдений, являлись хорошей командой для того, чтобы начать революцию. Действительно, это было нашей главной задачей в течение почти 30 лет рабочего сотрудничества. (Многим может показаться странным, что мы никогда не проводили совместного научного исследования — наши области изучения внешней оболочки Земли были различны: Валерия занималась волновыми процессами, а я — космическими частицами, Валерия была экспериментатором, а я теоретиком!)

Реально, с течением времени наша реформаторская деятельность стала тройным союзом при участии Кифа Коула, будущего второго мужа Валерии. Мы последовательно стали президентами IAGA (Троицкая-Рёдерер-Коул между 1971 и 1983).

Киф и я были президентами SCOSTEP (Рёдерер-Коул между 1979 и 1987), а Валерия и я участвовали в планировании и организации на ранней стадии IGBP (с 1982 по 1995). Нашими главными задачами в этой чисто организационной деятельности было:

1) лучшим образом приспособить эти организации и их программы к современным научным исследованиям и сделать их более привлекательными для молодых учёных,

2) помочь этим организациям в преодолении политических барьеров, особенно во время холодной войны и

3) помочь им в обеспечении потребностей развивающихся стран.

Реорганизация IAGA прошла в 1973 году сравнительно гладко, но не без сильной и временами резкой оппозиции со стороны магнитологов, занимающихся твёрдой землёй, и физиков верхней атмосферы, которые в прежние времена руководили ассоциацией. В это время Валерия была Президентом, а я был одним из Вице-Президентов IAGA и, поскольку, живя на западе, я имел лучшие возможности для коммуникаций, она попросила меня руководить работой по планированию реорганизации. В 1973 году во время ассамблеи в Киото, в Японии, после горячих дебатов была принята новая структура ассоциации. Валерия председательствовала, но, поскольку она жила в СССР, то была совершенно незнакома с «Roberts’ Rules of Order», которым должна была следовать ассоциация. Поскольку наиболее шумными оппонентами реформирования IAGA были британские учёные (включая нашего генерального секретаря), которые знали эти правила слишком хорошо, Валерия должна была полагаться на меня, постоянно шептавшего ей, что сказать, кому дать слово, как прервать дискуссию, когда попросить секунды («Что такое секунды?» — испуганно спрашивала она меня в начале дебатов).

Другой важный международный проект, в котором Валерия и я работали в унисон, был создан намного позже, и относился к Международной программе Геосфера-Биосфера на её ранней стадии (1984–1994). По контрасту с реорганизацией IAGA наше участие в этом проекте закончилось печальным поражением для нас и многих разделяющих наши взгляды коллег. Международная программа Геосфера-Биосфера изначально была предложена в летней школе Американской Академии наук. Поскольку её иностранный секретарь Томас Малоне оказался в госпитале с диагнозом аневризма головного мозга, президент Академии Наук Франк Пресс дал мне задание представить официальный проект программы на заседании генерального комитета ICSU на митинге в Варшаве. В Варшаве проект был принят, и затем в 1984 году состоялся крупный симпозиум в Оттаве, организованный Томасом Малоне и мною. Учитывая междисциплинарный масштаб этого проекта, создалась почва для самой большой совместной программы, когда-либо организованной ICSU. Её главной целью в то время являлось получение по-настоящему глубокого, количественного понимания того, как работает планета Земля, информации о функциях и взаимодействии между её частями, а также информации о главных геофизических и биогеохимических циклах, которые приводят её в движение. Проект для IGBP был одобрен ICSU на Генеральной Ассамблее в Берне в 1986 году, и для разработки деталей был создан планирующий комитет, поддерживаемый четырьмя рабочими группами. Валерия и я руководили одной из рабочих групп, имеющей дело с верхней атмосферой и околокосмической средой, эта рабочая группа заседала в Москве в 1986 году под её руководством.

И тогда началась «священная война», которая продолжается до сих пор в форме высоко политизированных дебатов о «Глобальном Потеплении» между так называемыми «верующими» и «скептиками». Однако в то время проблема формулировалась следующим образом: (а) должна ли IGBP способствовать увеличению наших знаний о процессах в Земле и её экологии или (б) она должна быть мотивирована сугубо социо-экономическими и антропогенными факторами и способствовать прогнозу глобальных изменений. Фронтальная атака была организована некоторыми известными метеорологами, включая самого председателя планирующего комитета (Bert Bolin), который позже стал первым председателем Международной группы по изменению климата (IPCC) в пользу второй альтернативы (б). Они приводили аргументы в пользу того, что, что изменчивый характер солнечной активности, а также процессов в верхней атмосфере и литосфере энергетически пренебрежимо малы по сравнению с тем, что они считали наиболее важным: среда обитания человека. Наш аргумент в пользу первой альтернативы состоял в том, что inter alia (в числе прочего) в такой высоко нелинейной и чрезвычайно взаимосвязанной системе, какой является биосфера-геосфера, нельзя пренебрегать возмущениями только потому, что они «малы». Атака со стороны метеорологов была достаточно неприятной и персональной; несмотря на это, Валерия и я подключили некоторые относящиеся к делу Союзы межсоюзные комитеты, такие, как IUGG, COSPAR and SCOSTEP, к дискуссии, которые одобрили аргументы, поддерживающие альтернативу (а) — но это не имело особого эффекта.

Вскоре после 1986 года тематики по изменчивости солнца, магнитосферы и верхней атмосферы были изъяты из IGBP как не относящиеся к делу (и наша рабочая группа была расформирована). Несмотря на это, Валерия была назначена Советским представителем в Генеральном Комитете IGBP и доблестно продолжала в течение нескольких лет защищать точки зрения о «Глобальной Земле» и «Интеллектуальном вызове» в противовес превалирующей позиции о «среде обитания человека» и «социальной экономике». Валерия была глубоко расстроена таким развитием событий, но в это время в её жизни произошло важное событие. Через офис вице-президента Американской Академии Наук (Герберта Фридмана), который в течение 20 лет был президентом (IUCSTP/SCOSTEP!), она была приглашена в Палату Представителей Комитета по Науке и Технике Американского Конгресса для того, чтобы сделать сообщение о научном сотрудничестве между США и СССР в рамках IGBP. Такое приглашение была беспрецедентным — и являлось ещё одним знаком того, что во время правления Горбачёва холодная война подходила к концу. Ей потребовалось только два дня для того, чтобы получить разрешение на эту поездку с советской стороны и американскую визу. Валерия сказала мне: «Когда КГБ и ЦРУ хотят, они могут работать вместе очень хорошо!» (как большинство советских людей в то время, она полагала, что ЦРУ и Государственный Департамент работают рука об руку). Её выступление прошло очень хорошо, об этом даже было сообщение в газете Washington Post. Однако позже она сказала мне, что работники советского посольства, присутствовавшие на её выступлении, окаменели, когда осознали, как много она знает об американском научном сообществе и как энергично она ходатайствовала о более существенной государственной поддержке для американских учёных.

Американец в Москве

Теперь будет важно более детально объяснить читателю причины, по которым я посещал Советский Союз (Россию) так много раз, особенно между 1970 и 2003 годами, двадцать раз, включая несколько поездок в Иркутск, Апатиты, Мурманск и Тбилиси. Таким образом я провел большое количество времени — более 50 недель моей жизни — один год — в России. Как я уже писал, большинство этих поездок были связаны с международными программами по физике магнитосферы, где я был или председателем или координатором, затем возник IGBP и, наконец, Президент Рейган назначил меня председателем американской комиссии по исследованию Арктики. Три моих визита состоялись по приглашению Советской (Российской) Академии наук. Я принимал участие в праздновании тридцатилетия со дня запуска человека в космос (Звёздный городок, 1991), обсуждении возможного влияния геомагнитных возмущений на живые организмы (Москва, 1994) и посещал симпозиум, посвящённый памяти Николая Пушкова, основателя и первого директора Института Земного Магнетизма и Распространения Радиоволн, ИЗМИРАН (Троицк, 2003). Конечно, я также принимал участие в международных конференциях и симпозиумах. Например, в 1970 году в Ленинграде в конференции COSPAR, в 1971 году в генеральной ассамблее IUGG в Москве и в 1972 году в Исполнительном Комитете IAGA, который проходил в Борке (Ярославская область), и во время плавания на корабле «Академик Топчиев» Академии Наук по Волге.

В большинстве моих поездок Валерия была главной принимающей стороной, ментором, организатором, туристическим гидом, защитником, покровителем и более всего дорогим другом. Конечно, в течение многих лет другие коллеги также стали моими личными друзьями.

Я не ставлю перед собой задачу хронологически рассказать о моих встречах с Валерией, о моих впечатлениях о Советском Союзе, о нашем научном сотрудничестве. Скорее, как обещано в названии, мне хотелось рассмотреть соответствующие факторы, которые играли важную роль в развитии научного сотрудничества между Востоком и Западом во время холодной войны. Поскольку я не являюсь экспертом в геополитике, это будет очень субъективный рассказ, основанный исключительно на личном опыте. В течение многих лет я делился своими впечатлениями с Валерией, и она находила их достаточно объективными. Вначале мне хотелось бы подчеркнуть, что моё преимущество в достаточно глубоком понимании того, что происходило в СССР, особенно в научном сообществе, заключалось в том, что в течении нескольких десятилетий я активно участвовал в совместных научных программах. Моё участие происходило во времена правлений Хрущёва и Брежнева, а также в короткий переходный период правления Андропова и Черненко, к эре Горбачёва и во время последующей реорганизации в неоперившуюся демократию.

Очень важно отметить, что в то время информация о Советском Союзе, которую мы получали на западе, носила явно необъективный характер. Например, истории, рассказанные эмигрантами и перебежчиками, отражали их собственный, зачастую горький опыт, информация, полученная внешней разведкой, была необъективна, потому что заранее давала ответы на вопросы, сформулированные «кабинетными» стратегами. Туристы были пристрастны, благодаря своему наивному способу оценивать всё, исходя из своего собственного, часто ограниченного интеллектуального опыта. Информация, собранная дипломатами, журналистами и бизнесменами, была часто неполной из-за серьёзных ограничений передвижения по стране. Справедливо сказать, что иностранные ученые, вовлечённые в совместные программы с советскими коллегами, имели гораздо больше возможностей получить более точную картину важнейших факторов, влияющих на жизнь в Советском Союзе.

С моей точки зрения Советский Союз являлся супердержавой, хронически страдающей от плохого качества вооружения и плохо развитой технологической инфраструктуры, что, вообще говоря, является характерным для слабо развитых стран. Это создавало ситуацию, когда для решения научных и технических задач приходилось привлекать «большое количество рабочей силы» (то есть трудоёмкая работа вместо компьютеризированных операций, требующие больших затрат ядерные боеголовки вместо аккуратно нацеленных ракет и т. д.). Во вторых, Советский Союз был одной из наиболее реакционных стран в мире, и любая идея, приводящая к изменению существующего положения (status quo), быстро отвергалась; «страх изменений» был эндемической болезнью Коммунистической партии и государственной политикой, распространяющейся на учёных, которые осмеливались действовать на свой страх и риск. В-третьих, советский истэблишмент всегда действовал сообразно «принципу минимальной персональной ответственности», при котором важные решения принимались только наверху. Это способствовало развитию регламентированной бюрократии, которая держала страну в постоянном состоянии паралича, и провоцировало учёных «заниматься только своими делами»: они не привлекались для государственного планирования политики в науке — участие в международных научных организациях было единственным способом, которым они могли обеспечить конструктивный идейный вклад в будущие научные программы.

К сожалению, существовал вечный идеологический контроль над учёными головных институтов Академии наук местным «резидентом» КГБ, который имел высшую власть, превышающую власть директора института, и которому разрешалось путешествовать на запад или в страны восточного блока. Однажды Валерия контрабандой провела меня в Институт физики земли на встречу представителя КГБ с учёными, которые должны были поехать на важную научную конференцию во Францию. На этой встрече представитель КГБ давал указания, кто может и кто не может поехать за границу. Несмотря на то, что я не мог следовать за дискуссией, хотя кто-то и шептал мне перевод, я был совершенно потрясён, как дипломатично и с каким знанием дела Валерия руководила этой встречей. В спокойной и убедительной манере она приводила аргументы сотруднику КГБ, почему кто-то обязательно должен поехать, и объясняла отвергнутому коллеге, по каким причинам он или она не получили разрешение КГБ на поездку (чаще всего это было политически «плохое поведение»). На этой встрече я также имел возможность быть свидетелем (впрочем, не понимая этого) идеологической обработки, которой подвергались учёные, выезжавшие за рубеж впервые, со стороны сотрудника КГБ, например, одна из его инструкций звучала так: «Если они покажут вам супермаркет, скажите им, что всё это у нас есть в Москве».

У меня был также другой опыте Валерией и сотрудником КГБ. Это случилось в 1976 году во время симпозиума по солнечно-земной физике в Боулдере, Колорадо. В начале симпозиума Валерия указала мне на человека в советской делегации (его фамилия была Фомин) и попросила: «Пожалуйста, в следующее воскресенье организуйте длительную автомобильную поездку по Колорадо и возьмите с собой товарища Фомина. Он не является учёным, а я обещала, что в Америке ему понравится. В этом случае по крайней мере в течение одного дня он не будет следить за нами». Конечно, я сделал всё возможное для того, чтобы Фомину понравилось в Колорадо.

Правительством (сюда я включаю и Академию Наук) достоверная информация рассматривалась как опасный продукт: получение точной информации было затруднительным, а передача точной информации могла иметь неприятные последствия и использована против предоставившего её. Строгое ограничение информации приводило к появлению сугубо субъективных, предвзятых и часто искажённых параллельных каналов информации, а также непрерывных слухов, которые зачастую воспринимались как более надёжная информация, чем официальные источники. Религиозные убеждения подавлялись безжалостно, но, конечно, как результат процветали предрассудки. Это даже имело влияние на Валерию. Например, тщательно продуманный, поглощающий много времени ритуал, который она производила, когда соль просыпалась на стол; или, когда Горбачёв стал генеральным секретарём Коммунистической партии, её восклицание о «зловещих последствиях», которые произойдут из-за его родимого пятна на голове. Я часто вынужден был увещевать её: «Валерия, не забывайте, вы же физик». (Однако относительно Горбачёва она была права…)

Государственная паранойя помимо вопросов, связанных с национальной безопасностью, также скрывала от своих сограждан отрицательные явления в стране, а от иностранцев — некоторые свои достижения (или время от времени наоборот). Учёным, чтобы справиться с этим абсурдом, приходилось рисковать и обходить наиболее вопиющие, не имеющие никакого смысла правила, и это было частью их профессиональной жизни. Это создавало большие затруднения во всех наших дискуссиях, относящихся к составлению программ, таких, как IMS и STEP, при планировании которых требовалась точная координация дат запусков спутников и обмена данными, в это время засекреченными в СССР, что было чрезвычайно важно для успеха этих программ. С Валерией иногда мы пользовались полностью закодированными посланиями, отправленными по почте. Иначе мы должны были ждать до следующей встречи. Способ преодоления иррациональной паранойи без того, чтобы оказаться сосланными в Сибирь, стал необходимой стратегией в моих обсуждениях с советскими коллегами на многие годы.

Развлечения, шутки и огорчения

Не всё во время моих рабочих контактов с советскими коллегами сводилось к координации научных исследований. Мне часто предоставлялась возможность убедиться в их исключительных познаниях и любви к искусству. Посещение музеев, концертов, встречи со знаменитыми художниками всегда входили в повестку дня. С Валерией и Тамарой Бреус мы посетили студию скульптора Вадима Сидура[23].

Зная, что я играю на органе, Константин Грингауз приглашал меня на органные концерты, а Игорь Жулин предоставил мне возможность играть на органе в Ленинграде и Иркутске. Ролик Шабанский несколько раз приглашал меня к себе домой, развлекая нас своим блистательным пением и игрой на гитаре.

Поскольку я много путешествовал, у меня была возможность оценить чрезвычайно разнообразную красоту природы этой страны. У меня имеется более тысячи слайдов пейзажей Грузии, Сибири, Кольского полуострова, больших городов и маленьких деревень. У меня были незабываемые поездки в Суздаль, Владимир и Загорск. Но, вне всякого сомнения, самым главным из моих туристических приключений была поездка с Валерией в магнитную обсерваторию Хижур на остров Ольхон на озере Байкал.

Однодневная поездка на джипе от Иркутска была захватывающая, а два-три дня, которые мы провели в Хужуре (каждый день сауна и прыжки в озеро) были интересными и релаксирующими, и погода была чудесной.

Валерия приезжала в Денвер (Колорадо) и Файрбэнкс (Аляска) несколько раз и познакомилась с моими детьми, у меня их четверо. Старший, Эрнесто приезжал вместе со мной в Москву и Ленинград в 1970 году.

В школе Эрнесто два года изучал русский язык и поэтому хорошо говорил по-русски. В награду за его хорошее знание русского языка Валерия устроила для Эрнесто встречу с ректором Ленинградского Университета, которая оказалась очаровательной женщиной (теперь Эрнесто специализируется в области психиатрии и является директором большого психиатрического госпиталя в Пенсильвании). В 1974 году Валерия участвовала в работе исполнительного комитета МАГА, который проходил на нашем ранчо, наша дочь Ирена работала там всё лето и решала все проблемы, связанные с логистикой (теперь она менеджер агентства по путешествиям в Боулдере). Валерия снова приехала в Денвер в 1976 году, когда наша младшая дочь Сильвия оканчивала школу (теперь она концертирующая пианистка в Университете западного Мичигана), и присутствовала на церемонии окончания школы, которую нашла очень интересной. И в заключение я расскажу историю о Валерии и моём младшем сыне Марио (сейчас он является ведущим вирусологом в Национальном Институте Здоровья в Бетезде, штат Мэриленд).

20 марта 1976 года я вернулся в Москву из недельной поездки в Институт Геофизики в Тбилиси, Грузия (где случайно встретился с Эдуардом Шеварнадзе, впоследствии первым секретарём грузинской Коммунистической партии). После недолгого отдыха в гостинице «Академическая», где я обычно останавливался, Валерия и директор ИЗМИРАНА Мигулин заехали за мной и пригласили меня на роскошный обед во вновь открытом ресторане. Час спустя после того, как я вернулся в отель, мне позвонила Валерия и сообщила ужасные новости. Ей позвонили из Денвера и сказали, что Ирена, Сильвия и Марио попали в автомобильную аварию. Рано утром (по колорадскому времени) они направлялись в горнолыжный курорт, который находился на расстоянии нескольких сотен километров от Денвера в горах. Ирена вела машину и, когда они проехали перевал на высоте 3000 м, налетела снежная буря, и машину фактически сдуло с обледеневшей дороги, и она долго катилась по крутому снежному склону. Но мои дети оказались живы, их спасла группа докторов, находившихся в автобусе, который проезжал мимо места аварии. Валерия сказала, что Марио находится в интенсивной терапии в плохом состоянии. У девочек в нескольких местах были сломаны кости, но они были относительно в порядке. Валерия появилась в моём отеле после полуночи с тем, чтобы составить мне компанию и сообщить, что она уже организовала всё для того, чтобы я улетел первым рейсом Аэрофлота сначала в Нью-Йорк, а потом в Денвер. Она села передо мной и сказала: «Хуан, дайте мне ваши руки». Я протянул их, и мы долго сидели и молчали, глядя друг другу в глаза. Я знал, что она молится за моих детей.

Мне удалось связаться по телефону с моей женой Беатриц, и она сообщила некоторые подробности. Валерия дала мне снотворное, чтобы я мог поспать до отъезда в аэропорт. Она также сказала, что поскольку сломанные кости, особенно для Марио, являются главной проблемой, она пришлёт мне мумиё, о котором я слышал впервые. Оказалось, что это очень дорогой естественный продукт, который нужно растереть и проглотить, запивая водой. Его прописывают для срастания сломанных костей и находят в окаменевших гуано (экскременты птиц, состоящие главным образом из карбоната кальция) в далёких горных пещерах Дальнего Востока. Невероятно, но только несколько дней спустя после того, как я прибыл в Денвер, чёрный, похожий на обсидиан материал размером с большую гальку прибыл в госпиталь, где находился Марио, — первоначально Валерия прислала его дипломатической почтой в Советское посольство в Вашингтоне. Ясно, что для меня и моей семьи в те дни холодная война не существовала…

Все трое детей благополучно выздоровели, в том числе и Марио, который всё ещё был в гипсе, когда Валерия приехала к нам и присутствовала на церемонии окончания школы нашей дочери Сильвии.

Борис Казак

Восемнадцать лет жизни в сказке

За время своей карьеры в Институте физики земли (ИФЗ), а в особенности за время работы в отделе В. А. Троицкой мне неоднократно приходилось отвечать на один и тот же вопрос. Различные люди спрашивали меня — почему я не перейду работать в какой-либо из номерных секретных НИИ, которые в просторечии звались «ящиками». «Ты ведь будешь иметь вдвое-втрое больше денег, они легко дают квартиры, диссертацию защитишь без труда, ведь ничего не стоит сделать её секретной» — так говорили со всех сторон, искренне желая мне добра (в их понимании). И вот путём неоднократного повторения одного и того же ответа с небольшими вариациями мне удалось наконец чётко сформулировать свою мотивацию по поводу того, чтобы продолжать работать не просто в Академии Наук, а именно в конкретном ИФЗ, и именно в конкретном отделе ЭМПЗ, и именно под руководством конкретной Валерии Алексеевны Троицкой.

«Видите ли, — отвечал я собеседнику, — я согласен, что мог бы зарабатывать весьма хорошие деньги и пользоваться другими льготами, которых в Академии Наук просто нет. Наверное, стоит рассматривать разницу между возможной „ящичной“ зарплатой и моим скудным академическим жалованьем как некоторую форму налога. Я считаю, что я плачу этот налог за привилегию общаться и работать вместе с самыми высокообразованными и самыми порядочными людьми, которых только можно отыскать в нашей стране». Редко у кого находились возражения против такого ответа.

Весь этот долгий период, с 1963 по 1981 год, вспоминается как время совместной работы с учёной-женщиной высочайшего интеллекта. В. А. Троицкая органически не могла создать атмосферу «работы под руководством», её авторитет признавался безоговорочно, но это был авторитет знания и умения, а не авторитет позиции. Когда она что-то приказывала, было ясно, что детали этого распоряжения уже тщательно продуманы и встроены в общую систему, что она уже выработала у себя в голове подробный план того, как её распоряжение будет исполняться и какие от этого случатся последствия. В то же время она всегда готова была внести изменения в любой план, если кто-то предлагал, как можно добиться цели быстрее или эффективнее.

Чудеса начались практически сразу после моего появления в отделе ЭМПЗ (электромагнитного поля Земли). Так же, как подавляющее большинство людей, не имеющих понятия о геофизике, я практически ничего не знал о предмете исследований. Учиться пришлось на ходу, стряхивая с ног, с головы и с остальных частей тела кучу предрассудков и неправильных понятий. Я только позже смог по достоинству оценить такт и выдержку Валерии Алексеевны, когда она безропотно терпеливо сносила последствия тех ошибок, что делали её сотрудники, и раз за разом объясняла, как «это» нужно сделать правильно. Причём «это» могло быть чем угодно, от измерения амплитуды и правильного определения поправки времени на магнитограмме до имён и отчеств чиновников в иностранном отделе АН СССР и до использования французских прилагательных. В основном, конечно, дело касалось физического смысла и методики исследования вариаций электромагнитного поля Земли.

Вот в такой обстановке впервые прозвучали для меня слова «сопряжённые точки». Вначале это было просто экзотическое сочетание звуков, потом эти слова наполнились реальным географическим содержанием, а затем эти слова прочно связались с образом женщины, которая вдохнула жизнь в этот эксперимент и неустанно раздувала и поддерживала этот огонь на протяжении почти 10 лет исследований. Не поддаётся точному учёту число диссертаций, защищённых по результатам исследований в сопряжённых точках, но одно очевидно — эти работы были высшего класса. Валерия Алексеевна никогда бы не пропустила к защите работу даже второго сорта, настолько обильны были данные эксперимента и настолько высоки были её научные требования.

Отличительной особенностью ИФЗ всегда был полевой характер исследований, отдел ЭМПЗ в этом смысле был одним из наиболее интенсивных в смысле полевой нагрузки сотрудников.

По правде говоря, полевой характер исследований был тем самым крючком, на который я попался сразу ещё до начала работы в ИФЗ, а потом так и остался висеть на этом крючке. Висел я на нем на протяжении всего времени работы в Институте, вначале в отделе ЭМПЗ у Троицкой, потом в отделе сейсмологии у Игоря Леоновича Нерсесова. Вспоминая о том, как я попал в отдел Валерии Алексеевны Троицкой, я должен рассказать о предыстории этого перехода.

Ключевую роль в этом переходе сыграл Сергей Петрович Капица. Когда в начале 1963 года я полностью осознал, что работать в Институте физических проблем я больше не хочу ни в каком качестве, встал вопрос, куда направиться. Решившись, я обратился к Сергею Петровичу Капица (его отец, академик Пётр Леонидович Капица был тогда директором ИФП). Я сказал ему, что работа в четырёх стенах ИФП меня не устраивает, что я завидую его брату Андрею, слетавшему год назад на самолёте в Антарктиду, и что я хочу путешествовать, а не просто исследовать металлы при температуре жидкого гелия. Услышал я в ответ замечание о чесотке в ногах, намёк на мои цыганские корни (что действительно на одну четверть правда) и деловое предложение представить меня Троицкой в ИФЗ — в тот момент имени и отчества я не знал, а фамилия мне ничего не говорила.

Деталей первой встречи с Валерией Алексеевной я не помню, осталось только ощущение деловой доброжелательности. Расспросив меня о моём образовании и полюбопытствовав, откуда я знаю академика Капицу и его сыновей, она передала меня на дальнейшие расспросы сотрудникам отдела. Что меня поразило — это наличие среди персонала отдела сразу двух человек с высшим театральным образованием. Да, Геннадий Павлович Михайлов и Александр Фёдорович Смирнов были профессиональными дипломированными актёрами. Конечно, они не занимались работой по специальности — А. Ф. Смирнов заведовал административно-хозяйственными делами отдела, Геша Михайлов (по отчеству его никто не называл) переквалифицировался из актёра в полярника-наблюдателя и активно участвовал в полевых работах по всех полярных регионах, забирался даже в Антарктиду.

Видимо, моя кандидатура активных возражений со стороны сотрудников не вызвала, при очередном телефонном звонке я узнал, что могу выходить на работу, как только получу на руки трудовую книжку. Это событие произошло 3 марта 1963 года, с этого дня и на протяжении следующих 18 лет я был сотрудником Отдела электромагнитного поля земли (ЭМПЗ).

Жизнь и работа в ЭМПЗ полностью соответствовали моим ожиданиям. Взаимопомощь со стороны сотрудников была естественным стилем поведения, все постоянно куда-то уезжали, приезжали, привозили ленты, сидели за обработкой лент, докладывали на семинарах, опять ехали в командировки в самые немыслимые места, и все постоянно знали, что делают все остальные. За 8 месяцев 1963 года я успел побывать в Казахстане и Киргизии с группой Олега Михайловича Барсукова, объездил всё Рыбинское водохранилище во время профильных исследований по территориям Ярославской и Вологодской областей и наконец поехал в Мурманскую область — Апатиты и Ловозеро — для испытания экспериментальной цифровой аппаратуры УДАР, разработанной в нашем институте.

Присутствие Валерии Алексеевны за кулисами всех этих работ ощущалось постоянно. Это не было давление или угроза, это было скорее ощущение того, что в нужный момент некий сильный интеллект положит результаты работ на свой стол, а мы соберёмся вокруг этого стола. Тут Троицкая своей скороговоркой скажет обязательное «Ну, дети мои…» и начнёт разбирать результаты, спрашивая пояснения от исполнителей. И как-то всегда так получалось, что вроде ничего особенного она не говорила, но вдруг прояснялось значение этих наблюдений в системе знаний, становилась важна идея наблюдений, и определялись сами собой те направления, куда надо двигаться дальше. Часто случалось так, что идею для развития работы предлагал кто-то из сотрудников, но только после того, как Валерия Алексеевна высказывала несколько комментариев к этой идее, становилась ясной её настоящая ценность (или наоборот, завиральный характер идеи). Припомнить что-либо подобное из опыта своей работы в Институте физических проблем я не мог, там чётко ощущалась разница между учёным — руководителем работ и техником или инженером исполнителем.

В декабре 1963 года меня, Лёню Баранского и Валю Воронина вызвали к Троицкой. Речь пошла о совместных советско-французских работах по исследованию микропульсаций магнитного поля Земли в сопряжённых точках. Выяснилось, что сопряжёнными точками называют две точки на поверхности Земли, где проходит одна и та же силовая линия магнитного поля — в северном и в южном полушариях. В южном полушарии выбирать ничего не приходилось — там, у французов, существовала геофизическая обсерватория на острове Кергелен в центре Индийского Океана. Задача состояла в том, чтобы подобрать по геомагнитной карте сопряжённую с этой обсерваторией точку в северном полушарии и расположить в обеих точках комплекты идентичного оборудования для измерения и регистрации вариаций магнитного поля Земли.

В сущности, работа была уже наполовину сделана — комплект аппаратуры французского производства уже был установлен на Кергелене, а второй комплект французские инженеры привезли в Москву. Оставалось найти подходящую точку на севере Европейской части СССР, отвезти туда аппаратуру и запустить её в эксплуатацию.

Вся эта затея могла окончиться большим провалом, если бы не внимательное отношение к делу Валерии Алексеевны. Она сразу спросила нас, собравшихся: «А кто из вас видит препятствия на пути этого проекта?»

Это был тот самый вопрос, который стоило задать. Тут же выяснилось, что нужная нам точка находится в Архангельской области в верховьях реки Пинеги. Железная дорога проходит от этого места на расстоянии 180–200 км (город Котлас), шоссейная дорога до места отсутствует, хотя с декабря по март существуют укатанные зимние дороги. Единственное круглогодичное средство транспорта — самолёт. Причём там летают только АН-2 (1200 кг груза или 12 пассажиров).

Электроснабжение в этом регионе отсутствует. Деревни и посёлки все имеют автономные дизель-генераторы, обычно свет подаётся утром с 6 до 10 часов и вечером с 6 до 11 часов. Для производства круглосуточных геофизических наблюдений необходимо обеспечить автономную выработку электроэнергии, то есть иметь собственную электростанцию. Экспедиционный отряд должен иметь в своём распоряжении хорошую машину, приспособленную к условиям Архангельского Севера.

Для решения этих задач требовалось время, между тем обнаружился ещё один неприятный факт — никто в отделе ЭМПЗ, за исключением Валерии Алексеевны, не говорил и не читал по-французски. Все описания и инструкции к аппаратуре были составлены на французском языке и требовали перевода, а те люди, которые собирались обслуживать эту аппаратуру в Архангельской области, должны были хоть как-то с ней ознакомиться.

«Дети мои! — сказала Троицкая, — я вижу только одно решение — отправляем всех троих французов с аппаратурой в Борок к Большакову, вы будете пасти их там, запустите аппаратуру, разберётесь, как она работает, напишете перевод инструкций, для этого Иностранный отдел Академии Наук даёт вам в помощь профессиональную переводчицу».

Слишком долго было бы рассказывать об идиотизме бюрократов из Президиума АН СССР, не сумевших согласовать с КГБ разрешение для французских учёных на поездку в поезде Москва-Рыбинск. В результате нам пришлось везти гостей в академической машине ЗИМ по всей дороге до Мышкина, высаживать их в Мышкине из машины, пускать машину своим ходом по льду через Волгу, а самим всем бежать по тому же льду через Волгу пешком — и русским, и французам. Слава Богу, никто под лёд не провалился!

Долго ли, коротко ли, через 3 недели инструкции были переведены, аппаратура проработала в Борке 15 дней непрерывно, собрали, упаковали, отправили в Сотру Архангельской области. А затем и сами туда же отправились, положили начало великой эпопее Сопряжённых Точек.

Согра оказалась прекрасной лабораторией, где можно было быстро проверять в полевых условиях большие и маленькие идеи построения измерительной аппаратуры. Дело в том, что в условиях Москвы невозможно испытывать высокочувствительную аппаратуру типа индукционных магнетометров или УНЧ-приёмников магнитосферных излучений — полезный сигнал бывает скрыт под помехами, которые на много порядков сильнее сигнала.

Именно в Согре был разработан и построен флюксметр, который так успешно потом выпускался в ОКБ ИФЗ и работал во многих обсерваториях СССР, в Антарктиде и даже в Индии (там он был установлен К. Ю. Зыбиным).

В Согре также был опробован способ передачи сигналов УНЧ с помощью частотно-модулированной телеметрии, впоследствии успешно применённый нами в Антарктике при изучении эмиссий полярного каспа.

Но всё же постоянной мыслью и у нас в Согре и у Валерии Алексеевны Троицкой в Москве оставался ответный визит! Французы уже обжили Сотру, ездили за малиной в Палово и катались на лодках по Пинеге, пора было нашим людям посетить Кергелен.

И вот с началом 1965 года начались движения по подготовке поездки на Кергелен. Нужно было решить два вопроса, что мы туда везём и кто повезёт это в центральную часть Индийского Океана. Первый вопрос особых разногласий не вызывал, общее решение было в пользу цифрового устройства УДАР для регистрации на магнитной ленте. Отдел П. В. Кевлишвили уже имел одну такую работающую установку в Боровом, так что речь шла об изготовлении ещё одного экземпляра для отправки во Францию и далее на Кергелен. Надо сказать, что Павел Васильевич не очень-то хотел выдвигаться на международное обозрение, но устоять перед совместным напором Троицкой, Осадчего (автора аппаратуры) и поддержавшего их М. А. Садовского он не смог. Так что экспортный вариант установки УДАР срочно изготавливался в ОКБ ИФЗ, к нему же изготавливался комплект индукционных магнитометров, приобретались кабели, аккумуляторы, инструменты и прочие необходимые мелочи для полевых работ в Южном Полушарии.

Но вот вопрос о том, кто именно поедет на Кергелен, приобрёл неожиданную драматическую окраску. В исходном варианте моя кандидатура была бесспорна, больше никто не разбирался в аппаратуре УДАР и одновременно в индукционных магнитометрах, вторым был намечен Лёня Баранский, имевший за плечами опыт участия в Антарктической Экспедиции и великолепную эрудицию в области физики микропульсаций земных токов и магнитного поля. Каково же было удивление и возмущение, когда выяснилось, что кандидатура Баранского не прошла утверждение в партбюро ИФЗ по непонятным причинам. Причины скоро выяснились — на Баранского в партбюро поступил донос, где его обвиняли в каких-то грехах по семейной части. Выяснился и автор доноса — Николай Петрович Владимиров, который сам лелеял мечту прокатиться на заморские острова и таким образом устранял конкурента. Поскольку ни инженерная грамотность, ни научная эрудиция Владимирова не соответствовали даже минимальным требованиям для участия в этой экспедиции, то вся идея ответного визита с очевидностью накрывалась медным тазом.

И в этот момент Валерия Алексеевна проявила свою способность обращать поражение в победу, способность находить такие решения, которые закладывают фундаменты для дальнейшего многолетнего сотрудничества. Решение было до гениальности просто — в экспедиции примет участие сотрудник Ленинградского Университета наш общий друг и коллега Олег Михайлович Распопов. Таким образом, Владимиров оказался бит своей собственной картой — и на Кергелен не поехал, и уважение в Институте потерял, фактически с ним просто перестали считаться. Лёне Баранскому пришлось пережить 3 или 4 года в качестве «невыездного», затем всё наладилось.

Поездку на Кергелен нельзя вспоминать иначе как чудо, ставшее явью. Во-первых, Троицкая сама сопровождала в Париж нас обоих — меня и Олега Распопова. По существу, это было просто необходимо: ни Распопов, ни я не говорили ни слова на французском языке. Если в Институте это было ещё терпимо, можно было с грехом пополам объясниться по-английски, то, выходя на парижские улицы, мы оба попадали в языковую пустыню (или в джунгли, кому какое сравнение больше нравится). Лучшего экскурсовода по Парижу нельзя было себе представить, Валерия Алексеевна знала все памятные места Парижа — от Лувра до Собора Нотр-Дам, от вокзалов Монпарнас и Сен-Лазар до величественного здания Гранд-Опера и до великолепных торговых галерей Лафайет. Мы побывали с ней на набережной Сены, где торгуют букинисты, поднимались на Эйфелеву Башню, обходили Вандомскую Площадь и сидели за чашечкой кофе в маленькой уличной кофейне у подножья горы Монмартр, где торгуют своими произведениями уличные художники.

В течение недели в Париже мы готовились к отъезду на Кергелен — посетили Управление южных и антарктических земель Франции, убедились, что наш груз с приборами дошёл до Франции и попал на корабль, идущий на Кергелен, познакомились с сотрудниками отдела, с которыми мы совместно вели эти исследования.

Саму поездку на Кергелен и обратно описывать было бы слишком долго — перелёт на Мадагаскар, затем на остров Реюньон, затем на корабле по Индийскому океану до самой его середины. Посмотрите на карту Южного полушария и найдите в самом центре Индийского океана место, примерно одинаково удалённое от Южной Африки, от Австралии и от Антарктиды. Если карта достаточно подробная, то в этой точке можно увидеть несколько островов — это и есть архипелаг Кергелен.

Результаты исследований на Кергелене опубликованы и широко известны, я здесь скажу только о том прорыве, который Валерия Алексеевна произвела в доведении этих работ до научной общественности и вообще до читающей публики. В противоположность многим иным научным руководителям она видела свою задачу не в построении «замка из слоновой кости», а в доведении научных результатов до сведения всех тех, кто мог ими воспользоваться или кому это просто было интересно. Соответственно росла её собственная популярность, признание её сотрудников, популярность тех организаций, с которыми мы сотрудничали, появлялись новые предложения совместной деятельности. Наладились контакты с Институтом космических исследований, укрепились связи с ИЗМИРАНом, к этим исследованиям подключился французский космический центр CNES, завязались совместные дискуссии с немецким Институтом Макса Планка.

Затем была поездка в Париж для обработки результатов наблюдений, была вторая поездка на Кергелен для регистрации УНЧ-излучений, когда Валерия Алексеевна в самые холодные зимние месяцы провела в Согре почти 2 месяца, лично руководя экспериментом. Было возвращение с Кергелена в Париж в апреле 1968 года, когда Париж был охвачен забастовками, а генерал де Голль уже собирался вызвать из Германии на родину французскую танковую бригаду для наведения порядка в столице. И сами мы ездили, и французов в Согре принимали, и публиковали статьи, и участвовали в конференциях, и защищали диссертации, да и мало ли ещё что делали. В частности, обнаружили факт синхронности полярных сияний в сопряжённых точках, когда все всплески светимости повторяются абсолютно одновременно в северном и в южном полушариях. Один только взгляд на эти синхронные ленты, записанные на расстоянии 120 000 километров, показывал существо физических явлений лучше десятка лекций!

Постепенно исследования физики магнитосферы расширились настолько, что потребовался качественный рывок в области обработки результатов. И вот в 1974 году на одном из совещаний в кабинете В. А. Троицкой я набрался решимости и произнёс немыслимую фразу: «Валерия Алексеевна, отделу ЭМПЗ нужен свой компьютер!»

Не вредно напомнить читателю, что речь идёт о начале 70-х годов, только в 1972 году был изобретён первый микропроцессор, компьютеры обычно занимали 5–6 комнат и потребляли многие киловатты электроэнергии. Конечно, мы знали, что уже появились такие чудеса техники, как «мин и компьютеры», умещавшиеся в размерах платяного шкафа, и даже известно было, что один из таких миникомпьютеров есть в специальном секторе у Павла Васильевича Кевлишвили. И вот мы тоже захотели иметь такое же чудо, сейчас и в полном комплекте!

Троицкая была согласна на 100 %, но ведь ещё предстояло преодолеть сопротивление тех старых авторитетов, которые все статьи о компьютерах читали с таким же скепсисом, с каким многие учёные читают научную фантастику. Но, как оказалось, то самое ретроградство, которого мы боялись, неожиданно сработало в нашу пользу.

У Павла Васильевича появился ещё один миникомпьютер! По плану его полагалось установить в Боровом, на полевой обсерватории спецсектора, но там оказалось не подготовлено помещение, не укомплектован штат инженеров-электронщиков, были и ещё какие-то неувязки. Дирекция во главе с М. А. Садовским приняла решение отдать этот компьютер в какой-либо другой отдел на некоторое время, пока не будут урегулированы трудности в Боровом. И получилось так, что отдел ЭМПЗ оказался единственным, который не побоялся взять на себя этот риск. Установить новую технику, с которой специалисты отдела никогда ранее не работали, найти помещение, подготовить из своей среды операторов и программистов и, более того, представить программу научных задач, которые будут решаться компьютерными методами. Остальные отделы под разными предлогами отказались от этого начинания — у кого-то не было помещения, другие не имели достаточно квалифицированных инженеров, и т. д., и т. п., короче, испугались…

Это сейчас смешно и удивительно вспоминать о том времени, ну, казалось бы, что́ такого особенного в компьютере… Но в тот момент обладание компьютером резко выдвинуло отдел ЭМПЗ на передний рубеж. У нас появились возможности для решения совершенно нового класса задач, мы стали совершенно иначе преобразовывать исходные данные, стали накапливать и обобщать немыслимые ранее массивы информации, у нас наладилась обработка данных, полученных на спутниках советских и американских. Появились устройства для оцифровки исходных лент, появились устройства для ввода данных с магнитных носителей, появились механические рисующие устройства, на них можно было прямо подготавливать рисунки для докладов и статей. И Валерия Алексеевна всегда была в курсе этих новинок, её эмоции были такими же, какие бывают у ребёнка, получившего в своё распоряжение новую чудесную и полностью исправную игрушку. Если бы не её постоянная активность, мы не приобрели бы и половины того набора устройств, которые работали при компьютере.

В 1981 году по независящим от меня обстоятельствам мне пришлось перейти из Отдела электромагнитного поля земли в Отдел сейсмологии к Игорю Леоновичу Нерсесову. Работа в лаборатории З. А. Арановича, участие в полевых исследованиях в Гарме, затем сотрудничество с С. А. Негребецким, совместные работы с СКВ АН Грузии и эпохальный эксперимент по сейсмическому обнаружению ядерных взрывов с участием академика Велихова — это тема для совсем отдельного рассказа.

Мои связи с отделом ЭМПЗ сохранились. Я даже принимал участие в 29-й Советской Антарктической Экспедиции по программе электромагнитных исследований, в основном инспектируя аппаратуру, установленную на станциях Мирный и Молодёжная.

Ничто не вечно в нашем мире, для разрушения сказки судьба выбрала мне свой инструмент в лице нового надзирателя от КГБ. Борис Павлович Ногачёв появился в ИФЗ после того, как его с треском выгнали из центральной конторы за нечистоплотные махинации с квартирами. Генеральские погоны ему почему-то оставили, так что он активно занялся вербовкой «стукачей» и решил, что со мной у него трудностей при вербовке не будет. Просчитался бравый генерал, получил он в виде компьютерных распечаток полдюжины матерных частушек про себя. Я же принял в сентябре 1989 года приглашение в гости от американца, поехал туда и там остался на целых 14 лет, вернулся в Москву в начале 2004 года.

Я знал, что Валерия Алексеевна в 1989 году приняла предложение руки и сердца от замечательного австралийского учёного Кифа Коула и что она уехала жить к нему в Мельбурн. Мне удалось с ней повидаться в 2007 году, когда, временно работая в Индонезии, я использовал мусульманские двухнедельные каникулы для этой поездки. В тот момент я был очень рад найти её в добром здравии, мы провели тогда вместе пару вечеров, вспоминая старых знакомых и перипетии минувших дней.

Леонид Баранский

Воспоминания о В. А. Троицкой

Я поступил в ИФЗ АН СССР (тогда назывался Геофизическим Институтом) сразу после окончания МГУ осенью 1954 г. и попал в лабораторию Б. С. Эненштейна, которая разрабатывала метод геофизической разведки полезных ископаемых с помощью зондирования земных недр переменным током. В этой лаборатории работала В. А. Троицкая (к тому времени уже кандидат наук), которая с небольшой группой сотрудников (2–3 человека) занималась совсем посторонней для этой лаборатории темой: изучала теллурические (земные) токи. Интерес к ним возник у В.А. еще в аспирантские годы в связи с очень еще популярной тогда (после Ашхабадского землетрясения 1949 г.!) идеей поиска предвестников землетрясений в самых разнообразных геофизических полях. Во время обучения в аспирантуре Троицкая провела измерения этих токов в целом ряде районов с повышенной сейсмической активностью (Кавказ, Средняя Азия и др.). Предвестники землетрясений в земных токах найдены не были, зато были хорошо изучены свойства короткопериодных колебаний (КПК) этих токов и дана классификация их основных морфологических типов, что стало предметом ее кандидатской диссертации. Но главным результатом стало то, что В.А. первой угадала (может быть на уровне научной интуиции, которая у нее была блестящей) перспективность этих исследований. Уже вскоре эти исследования привели к рождению целого научного направления, родоначальником которого суждено было стать Троицкой.

Приближался Международный Геофизический Год (1957–1958 г.). Для В.А. с ее энергией, знанием иностранных языков и выдающимися организаторскими способностями было более чем естественным принять самое активное участие в подготовке этого грандиозного научного проекта (в 1955 г. она была назначена ученым секретарем Советского комитета по проведению МГГ).

Одной из первоочередных задач, стоявшей перед Троицкой, было расширение круга своих сотрудников. Первым из них был В. Я. Пипур, вторым она предложила быть мне, а в начале 1955 к нам присоединились два сотрудника с «римскими» именами: Флавий Шивков и Юлий Квальвассер. Несмотря на то, что геофизическая разведка была по образованию моей специальностью, мне хотелось заниматься большой геофизикой, т. е. физикой земли. По этой причине я с легкостью отказался работать с Эненштейном и перешел к Троицкой. Дополнительной причиной такого решения было то, что мне не очень понравились «разборки» людей между собой в лаборатории Эненштейна, которые мне пришлось выслушать на ее производственном собрании после летней экспедиции. На этом же собрании я впервые увидел Троицкую, которая не принимала никакого участия в дискуссиях и произвела на меня очень приятное, хорошо запомнившееся впечатление.

Первым делом, которое мне поручила В.А., была разработка индукционного датчика для измерения КПК геомагнитного поля. Легко измеряемые земные токи (электроды, воткнутые в землю да провод, соединяющий их с гальванометром) обладают тем недостатком, что их поле очень зависит от удельного сопротивления пород, подстилающих земную поверхность в месте измерения. Поэтому земные токи позволяют изучать только качественные, но не количественные характеристики земного электромагнитного поля. В нашей стране не было тогда магнитометров для измерения магнитных пульсаций в диапазоне сотых и десятых долей герца (они были, кажется, только у французов). Это и вызвало необходимость разработки индукционного магнитометра (индукционной катушки с сердечником, соединенной в первых образцах с чувствительным гальванометром). Хорошо помню, что для консультаций по проектированию этого прибора Троицкая пригласила Сергея Петровича Капицу. Кроме того, она посылала меня в Ленинград к своим знакомым из некоего Института, чтобы получить от них пермаллой (материал с высокой магнитной восприимчивостью) для изготовления сердечника индукционного датчика.

Следующей важной задачей в порядке подготовки к МГГ были поиски мест для будущих обсерваторий, на которых должны были проводиться наблюдения короткопериодных колебаний электромагнитного поля. Сначала, опасаясь электромагнитных помех, поиски этих мест мы ограничивали малонаселенными районами. Мы куда-то ездили с В. А. Троицкой на машине, помню только чистое поле. Потом была попытка найти свободное от помех место для будущей обсерватории под Звенигородом, в Крыму на территории Астрофизической обсерватории, вблизи Бахчисарая, и ее филиала в Симеизе и даже в Бакуриани, где размещалась сейсмическая станция нашего Института. Во всех этих поисках я вместе с В. Пипуром и Ф. Шивковым принимал участие вплоть до зимы 1954–1955 годов. Все поиски оказались безуспешными из-за высокого уровня электромагнитных помех.

Наконец, В.А. вышла на И. Д. Папанина, который уже давно организовал в Борке, на берегу Рыбинского водохранилища, Биологическую станцию по изучению биологии этого водохранилища и прилегающих рек (в дальнейшем станция превратилась в Институт биологии внутренних вод). Это было во всех отношениях правильное решение: готовая, как теперь говорят, инфраструктура, большой авторитет Папанина (который к тому же был прекрасным хозяйственником) и его ответный интерес (легче выбивать деньги для строительства и в перспективе превратить Борок в научный городок Академии Наук).

Впервые геофизики приехали в Борок в 1955 году (В. А. Троицкая, В. Я. Пипур, М. С. Кружелевская и я). Добирались от железнодорожной станции Шестихино до Борка на водометном катере по реке Сутке. Троицкая занималась выяснением организационных вопросов с администрацией Борка. А мы с В. Пипуром провели измерения земных токов (аппаратура размещалась в подвале Главного здания, сгоревшего в следующем году) для оценки уровня помех, которые оказались приемлемыми. Общее впечатление Троицкой о Борке было тоже благоприятным. Поэтому выбор места для одной из обсерваторий был, наконец, сделан, и этим местом должен был стать Борок.

Весной 1956 г. по заданию В.А. я ходил к Папанину в Отдел морских экспедиций (тогда помещался рядом с Президиумом АН) для выяснения возможности добраться до Борка машиной, которая должна была привезти аппаратуру из Москвы. Грунтовая дорога от Шестихино до Борка в распутицу становилась совершенно ужасной, и в этом была серьезная проблема. Все «прелести» этой дороги Иван Дмитриевич объяснял мне лично с употреблением соответствующих ее качеству самых сильных выражений. Смущался не только я (совсем еще юный, да еще перед самим Папаниным), но и С. М. Кузин, его заместитель (рафинированный интеллигент, в прошлом диссидент и друг О. Мандельштама, имевший право проживать не ближе 100 км от Москвы). А «фифочка» машинистка своим привычным ухом даже не повела, продолжая спокойно печатать.

Летом 1956 г. в Борок прибыло довольно много нашего народа, который поселился на первом этаже жилого двухэтажного дома. Были организованы два отряда — земных токов под моим началом и магнитного во главе с К. Ю. Зыбиным. Пульсации магнитного поля должны были измеряться с помощью петли из большого количества витков кабеля, уложенной на землю (для вертикальной компоненты магнитного поля) или закрепленной на стене здания (для горизонтальной компоненты). Работали на первом этаже лабораторного корпуса. Фоторегистрация земных токов и пульсаций магнитного поля велась соответственно с помощью гальванометра и флюксометра системы Калашникова в двух темных комнатах с фундаментами.

Припоминаю забавный случай. Растягиваем с моим хорошим приятелем Гешей Михайловым провода для измерения земных токов. Проходящие мимо сотрудники Биологической станции интересуются, что это такое мы делаем: «Опутали нас со всех сторон проводами!». Геша на полном серьезе объясняет: «Вот у вас сейчас свет в домах от старенького дизеля и только в вечернее время. А мы хотим вам дать ток прямо из Земли, даровой. Дело за малым: главное найти направление, в котором этот ток самый большой». А я вспоминаю похожий эпизод из чешского фильма «Пекарь императора». Дело там происходит в алхимической лаборатории, куда водит своих гостей император, чтобы демонстрировать им достижения своих алхимиков. Один из них, разбегаясь с кувалдой в руках, бьет ею по наковальне и тут же рассматривает в лупу место удара. На вопрос гостей, что он делает, отвечает: «Добываю золото из простого камня. Главное, как его ударить!».

Наша молодая геофизическая компания сильно взбудоражила тогда мирную и устоявшуюся жизнь Борка. Почти каждый вечер на открытом воздухе мы «крутили» фильмы привезенным с собой киноаппаратом. Ложились поздно, когда относительно «почтенные» жители Борка давно уже спали. В общем, мешали жить биологам. Вскоре дело дошло до «разборки полетов» у Папанина в присутствии парторга и зама по хозяйственной части. Наши главные грехи состояли в следующем:

1) подрыли корни старого дуба при укладке кабеля для измерения земных токов;

2) поздно вечером играли в кегельбан кочанами капусты и пустыми бутылками;

3) бросали самодельные петарды с антресольного этажа нашего дома;

4) в бане я черпал холодную воду из общего бака своей шайкой;

5) бегали ночью к практиканткам биологиням, жившим на антресольном этаже, не давая пройти к заместителю директора по хозяйственной части его любовнице…

Иван Дмитриевич подытожил разборку в своем стиле: «Если хотите гулять с девками, полей кругом достаточно! Троицкую я знаю, она баба хорошая. Поэтому на первый раз прощаю. Но в следующий раз — жопа к жопе и дружба долой!». Вот как помог нам авторитет Троицкой! Следует заметить, что Иван Дмитриевич прекрасно разбирался в людях. Один географ Ю. Ефремов, знавший Папанина по Географическому обществу, говорил мне: «Иван Дмитриевич хотя и числится доктором географических наук, но настоящий-то он доктор по части человеческой психологии» Так что мнение Папанина многого стоило!

Летом 1956 года Троицкая предложила мне принять участие во 2-ой Антарктической Экспедиции с целью постановки в обсерватории Мирный наблюдений КПК магнитного поля по программе МГГ при помощью испытанного мной к тому времени в Борке индукционного магнитометра. В мою программу входили также наблюдения земных токов. Я с радостью согласился (тем более, что моя семейная жизнь складывалась весьма неудачно, и я стремился куда-нибудь уехать из Москвы).

В Мирный я прибыл в начале января 1957 г. на дизель-электроходе «Лена». Из своего пребывания в Антарктиде опишу лишь одну историю, имеющую косвенное отношение к Троицкой.

Одной из первоочередных задач была выгрузка с корабля на берег. Эта выгрузка по необходимости должна была производиться на ледяной барьер (это высотой 15–20 метров ледяной покров материка, обрывающийся с берега в море) рядом с Мирным. Этот барьер постоянно подмывается водой и временами в нем образуются трещины, приводящие к откалыванию от него огромных глыб льда, падающих в море. Так что выгрузка представляла довольно опасную операцию. Наши гляциологи выбрали наиболее крепкий участок барьера, и выгрузка с помощью корабельных «стрел» началась.

Участников экспедиции разбили на группы, которые, сменяя друг друга, трудились круглосуточно по 6–7 часов. Одни, на борту корабля, прицепляли груз к стреле; другие принимали его на барьере и грузили на сани, прицепленные к тракторам; третьи уже в Мирном выгружали и складировали груз. Однажды, когда я работал в последней, третьей группе, внезапно перестали прибывать сани с грузом. Прождав около получаса, мы поднялись на холм, который скрывал от нас корабль, стоявший в полукилометре от нас, и увидели, что он отошел от барьера, по которому суетливо и беспокойно бегали люди. Оказалось, что произошла страшная трагедия: часть барьера с очень тяжелыми грузами и людьми упала в море. Потом очевидцы рассказывали нам, что люди, находясь в ледяной воде, отчаянно кричали, моля о спасении, но, как это у нас часто случается, что-то мешало быстро спустить на воду бортовые шлюпки, а катера из Мирного подоспели только через 20–30 минут. Так или иначе, двоих вытащили мертвыми (их раздавили падавшие грузы), остальные несколько человек остались живыми. Похоронили погибших на острове Хосуэлл (примерно в 2-х км от Мирного).

В начале февраля корабли, доставившие нас в Мирный, готовились отплыть на Родину. Можно было отправить с ними письма родным и близким. Одно из писем я написал Валерии Алексеевне. Конечно, в нем был деловой отчет о том, что сделано и что предполагается сделать по работе. Но была и очень теплая, «лирическая» часть, на содержание которой повлияли моя молодость (25 лет), только что происшедшая трагедия, необычная суровость Антарктической природы и оторванность от близких людей. В общем, писал я как родному человеку, как старшей сестре или даже матери, очень трогательно. Любопытно было бы прочесть это письмо теперь…

По возвращению из Антарктиды я пришел в кабинет Троицкой с подарком, красивой морской раковиной, купленной на острове Святого Маврикия, где мы останавливались по пути из Антарктиды домой. Валерия Алексеевна, принимая раковину, сказала: «Леня, может быть, это слишком дорогой подарок?» На что я, по своей поразительной даже для моего тогдашнего возраста глупостью, ответил: «Да ничего, у меня еще лучше раковина осталась». Валерия Алексеевна, со свойственным ей тактом, ничем не дала мне понять, каким я был дураком.

Следует, однако, заметить, что значительно позднее был случай, когда она не стала церемониться. Дело было, вероятно, в конце 1969 года, когда я снова собирался на зимовку в Антарктиду. К этому времени я успел развестись со своей женой и женился во второй раз в 1968 г. Пройдя все этапы оформления поездки, я пошел в ЦК для получения окончательного разрешения. Зашел в кабинет, где сидел пожилой чиновник ЦК, и начал отвечать на его вопросы. Первым был вопрос: «Как же это вы, только что женившись, собираетесь уезжать от жены на целый год?» Отвечаю: «Мы с женой по полгода бываем в разных экспедициях, так что для нас это привычно». Вопрос второй: «Вы развелись с первой женой в 1963 году. Как отнеслись к этому парторганизация, дирекция и профсоюз Института?». Ответ: «Не знаю, не интересовался». Чиновник: «Вы свободны, можете идти!». Уже на следующее утро меня вызывает Троицкая и спрашивает: «Леня, что вы умудрились наговорить в ЦК?». Услышав мой ответ, она не стала на этот раз стесняться: «Какой же вы дурак, Леня! Ведь я уже попросила Трешникова заказать вам иностранный паспорт!». Естественно, поездка не состоялась.

Вернувшись в 1958 году из Антарктиды, я получил от Главсевморпути путевку в Гагры для отдыха. Мой отдых уже подходил к концу, когда неожиданно в том же санатории появилась Валерия Алексеевна Троицкая. С ее кипучей энергией она ворвалась в мою ленивую и размеренную жизнь, как метеор. С утра я катал ее на лодке по морю, днем я должен был играть с ней в теннис (хотя никогда не держал ракетки), а вечером непременно танцевать, не пропуская ни одного танца. В.А. только что вернулась из поездки во Францию и рассказывала много интересного. Одна история мне запомнилась. Некий французский адмирал пригласил В.А. вместе с Бурхановым, начальником Главсевморпути и тоже адмиралом, в ночной ресторан при гостинице, в которой они жили. На эстраде выступала стриптизерша, на которую, не отрывая глаз, смотрел Бурханов. Заметив это, француз обратился через Троицкую к Бурханову с вопросом (Бурханов не знал французского): нравится ли ему выступавшая девица. Бурханов радостно закивал головой, выражая свое удовольствие. Тогда последовал второй вопрос француза: не хочет ли Бурханов, чтобы она пришла к нему этой ночью в номер. Реакция Бурханова была сугубо отрицательной. Он испуганно замахал руками и несколько раз повторил: нет, нет, нет! (эта реакция Бурханова для того времени была вполне естественной). Но самой замечательной была заключительная реплика Троицкой: «Вот дурак!». Так что этим коротким определением человеческой глупости В.А. пользовалась весьма охотно.

Но были у Троицкой и более мягкие способы выразить свое недовольство. Вот эпизод для иллюстрации этого. Когда-то Дирекция строго следила за тем, чтобы сотрудники являлись на работу вовремя. В Проходной Института дежурил кто-нибудь из Отдела кадров и записывал опоздавших. Когда мне случалось опаздывать, я покупал билет на Новую территорию Зоопарка, от которой двор Института был отгорожен забором. В заборе была достаточно большая дыра, через которую я попадал в Институт и шел на свое рабочее место. Однажды, когда я таким способом попал в свою комнату, соседи сказали, что меня вызывала Троицкая и была недовольна моим отсутствием. Прихожу в кабинет В.А. Она смотрит на меня осуждающе и говорит: «Леня, у меня к вам было дело, а вас нет на месте. Это не фасон!». И это все! Надо сказать, что это словечко она использовала довольно часто.

Еще одна (последняя) забавная история. Как-то раз идем мы с Троицкой по Борковскому парку в направлении Больницы. Навстречу идет отец Павел, священник Никольской церкви, очень неординарный человек, умница (его удостаивали дружбой академики, приезжавшие отдохнуть в Борок, в частности Арцимович), но любивший блеснуть своей оригинальностью. Отец Павел останавливает нас и, обращаясь к Троицкой, говорит: «Лицо твое знакомо, а фамилии не знаю». Узнав, радостно заявляет: «Наша девка, из духовной фамилии!» (а ведь дед В.А. был архиереем!).

Когда в конце 1958 года я приступил к работе в Институте после возвращения из Антарктиды, вокруг Троицкой уже было около двух десятков сотрудников. А в середине 70-х Троицкая руководила уже Отделом электромагнитного поля Земли, в который вместе с Обсерваторией Борок входило порядка 150 сотрудников! Так что вспомнить о работе В.А. в период с конца 50-х до конца 80-х годов, когда она покинула Институт, найдется множество людей. Поэтому более или менее последовательное изложение событий, связанных у меня с В.А., я заканчиваю.

В заключение хотел бы остановиться на некоторых своих соображениях о Троицкой как ученом, как организаторе науки и как человеке. По роду своей деятельности я всегда занимался исключительно получением экспериментальных фактов. Иногда мне приходилось выслушивать от теоретиков критику моих результатов, которые они считали не соответствующими принятой ими теории. Троицкая как ученый, также преимущественно занимавшаяся экспериментом, в таких случаях ободряла меня: «Теории приходят и уходят, а экспериментальные факты, грамотно и надежно установленные, остаются», — говорила она мне.

Отдел, созданный Троицкой, по составу своих сотрудников способен был осуществлять полный, законченный цикл научных исследований Электромагнитного поля Земли, являющегося предметом изучения отдела. Всякая экспериментальная работа начинается с разработки и изготовления измерительных и регистрирующих приборов. В Отделе существовала группа специалистов — «аппаратурщиков», которые этим занимались.

Были в Отделе и специалисты, способные организовать обсерваторские и полевые наблюдения, проводя их синхронно на больших территориях. Отдел принимал участие и в международных экспериментах такого рода. Большая группа сотрудников Отдела была занята обработкой полученных материалов наблюдений и извлечением из них экспериментальных результатов, позволяющих приблизиться к объяснению физической природы того или иного явления. Наконец, были в Отделе и теоретики, разрабатывавшие теории этих явлений с учетом полученных экспериментальных результатов.

Для того, чтобы создать такой Отдел, нужно было хорошо понимать стратегию научных исследований, уметь подбирать специалистов и создавать в их среде здоровую, дружескую атмосферу. Короче говоря, нужно было обладать незаурядными организаторскими способностями и кипучей энергией, чтобы эти способности реализовать. Все эти качества были у В.А. в избытке. Недаром приходилось слышать от сотрудников других отделов Института самые лестные отзывы об отделе Троицкой.

Человеком В.А. была совершенно незаурядным. Ее обаяние, не только человеческое, но и женское, действовало почти неотразимо. Я знаю лишь единицы людей, с которыми у нее не складывались дружеские отношения. Ее юмор и озорство, заставлявшие окружающих долго и дружно смеяться, мягкая улыбка, часто украшавшая ее лицо, притягивали и располагали к ней людей. Также действовала на окружающих и ее неуемная энергия, втягивающая их в круговорот бурной деятельности. Мне нравились ее принципиальность и независимость. Она не вступила в партию из карьерных соображений, как это делали многие другие, что, впрочем, конечно, связано и с ее отцом, арестованным в 1937 г.

Можно было бы еще долго перечислять достоинства В.А. Но закончу я тем, что совсем недавно услышал от Олега Михайловича Барсукова. Он один из старейших сотрудников Троицкой, долго был ее заместителем по Отделу и знал В.А. очень хорошо. Сейчас ему далеко за 80 лет, он плохо себя чувствует и не смог написать своих воспоминаний о В.А. Но я по телефону просил его хотя бы очень коротко и совершенно откровенно оценить Троицкую как ученого, организатора науки и человека. Олег мне ответил: «Очень коротко и совершенно откровенно: по всем позициям — она превосходна!».

Уверен, что добрая, благодарная и восторженная память о Троицкой останется на долгие, долгие времена!

Вадим Анн

Я за вас волнуюсь…

Валерия Алексеевна Троицкая фактически определила трудовую деятельность на всю мою жизнь, несмотря на то, что непосредственно в её отделе я проработал не более трёх лет. Расскажу по порядку.

Весной 1956 года в Ленинградском электротехническом институте им. В. И. Ульянова (Ленина) проходило «распределение». В этом году я оканчивал радиотехнический факультет по специальности «Конструирование и технология производства радиоаппаратуры». При распределении на работу все однокашники-ленинградцы, конечно, оставались в Ленинграде, а из-за нескольких студентов неленинградцев при распределении шла настоящая борьба с обещаниями высоких зарплат, а, главное, предоставления жилья. Я получил назначение на Омский авиазавод. Однако уже после распределения мы услышали, как возмущается член комиссии по распределению от Академии Наук: «Начинается Международный Геофизический Год. Академии требуются радиоинженеры для работы на полярных станциях, а нам дают специалистов-производственников по изготовлению электронных ламп». Несколько выпускников и я в том числе обратились с просьбой перераспределить нас в Академию Наук. Нам предложили обратиться непосредственно к исполняющему обязанности директора Института физики земли Академии Наук СССР Евгению Виллиамовичу Карусу, который в это время находился в Ленинграде. Сочинив коллективное письменное заявление на имя директора ИФЗ, мы вручили его Е. В. Карусу, «подкараулив» его в гостинице Академии Наук на ул. Халтурина. Он очень удивился, сказал, что это первый случай в его жизни, когда студенты обращаются по такому вопросу, и пообещал по возвращении в Москву обратиться в Президиум АН СССР о нашем перераспределении, неоднократно подчёркивая: «для работы на полярных станциях». Уже не помню дальнейших деталей, но я и моя однокашница по группе были перераспределены в Институт физики земли (ИФЗ). Помню, что в направлении на работу было чётко указано: «для работы на полярных станциях».

Весной 1956 года на преддипломной практике я оказался в ИФЗ, в отделе электромагнитного поля Земли, в группе Николая Петровича Владимирова. Заведующим отделом ЭМПЗ в тот период, по-моему, был профессор Александр Иванович Заборовский. Группа Н. П. Владимирова начинала разработку станции для магнитотеллурических наблюдений естественного электромагнитного поля Земли в диапазоне 0.1–1000 Гц. Мне в качестве дипломного проекта было предложено сконструировать электронный осциллограф, так как серийные осциллографы имели усилители с полосой пропускания начиная с 20 Гц. И, главное, он должен работать от автономного питания, то есть от аккумуляторов или сухих батарей. Полевые наблюдения предполагалось выполнять вдали от населённых пунктов, чтобы уменьшить влияние промышленных электрических помех. Собирать осциллограф приходилось в основном из немецких радиоламп и деталей, которые попали в ИФЗ из трофейного оборудования во время Великой отечественной войны. Макет осциллографа был собран и прошёл полевые испытания где-то за Малоярославцем. Эта работа была основой моего дипломного проекта в декабре 1956 г., так что в январе-феврале 1957 г. я был принят на работу в ИФЗ на должность старшего лаборанта с окладом 98 руб. Но, чтобы остаться в Институте на постоянной работе, мне необходима была московская прописка. Её добился мой тесть Пётр Иванович Цой, полковник Советской Армии в отставке. Получив прописку, я был оставлен в ИФЗ, где участвовал в разработке станции естественных полей (СЕП) для магнитотеллурических исследований.

В конце 1957 или начале 1958 года я перешёл на работу в один из институтов Министерства авиационной промышленности. Причина была банальная — зарплата. В это время в ИФЗ я был уже на должности старшего инженера с окладом 120 руб. В то время это была максимальная ставка инженера в ИФЗ. А на новой работе я стал получать 160 руб. (минимальная зарплата старшего инженера), а, главное, в дальнейшем мог получить квартиру в Москве. В ИФЗ меня оставили на полставки по совместительству, так как я курировал выпуск опытного образца станции СЕП на заводе «Физприбор», полевые испытания которой планировалось провести летом 1958 г. Однажды весной Николай Петрович Владимиров говорит: «Вадим Александрович (он ко всем обращался по имени-отчеству), а не хотите Вы поехать в Антарктиду?». Я «ошалел» от такого предложения. Я слышал, что в Антарктиде уже зимовали некоторые из сотрудников ИФЗ: А. М. Поликарпов, Л. Н. Баранский, И. Н. Галкин, О. К. Кондратьев, Д. Д. Султанов и другие, но все они были геофизиками, а я — радиоинженер. Конечно, я уже имел какое-то представление о земных токах и магнитном поле, но не настолько, чтобы самостоятельно проводить какие-то исследования. Николай Петрович продолжал: «Если Вы вернётесь в институт и будете участвовать в полевых испытаниях станции СЕП, то Валерия Алексеевна рекомендует вас в Четвёртую Антарктическую экспедицию по теме „земные токи“». Валерия Алексеевна в это время была уже руководителем отдела ЭМПЗ ИФЗ, но, что главное, и Учёным секретарём Межведомственного комитета при Президиуме АН СССР по проведению Международного Геофизического Года. При встрече Валерия Алексеевна сказала примерно так: «Вадим, если ты вернёшься к нам, я всё сделаю, чтобы ты поехал в Антарктиду по теме „земные токи“. Но я никак на смогу повлиять на твои биографические данные».

А эти «данные» были, прямо скажем, «не очень». Деда по материнской линии в 1937 году арестовали в Томске и расстреляли. Правда, потом его реабилитировали, но тогда я об этом ещё не знал. В 1937 году всех корейцев из Приморского края переселили в Казахстан и Среднюю Азию и во время Великой отечественной войны не призывали в действующую армию. Наша семья попала в Караганду, так как папа был инженером-маркшейдером. В 1948–1950 гг. жил в Пхеньяне, столице Корейской народно-демократической республики, где в те годы работали мои родители. В 1950–1951 году я изменил советское гражданство на корейское и учился в корейском лётном училище на территории Китая, в связи с войной в Корее, поскольку я хотел сражаться с американским империализмом. Правда, меня вскоре «завернули» оттуда. Во время учёбы в Ленинграде мне каждые полгода приходилось отмечаться в каком-то кабинете на Дворцовой площади, чтобы иметь возможность продолжить учёбу. Этот порядок отменили в 1953 году (некоторые связывают это со смертью И. В. Сталина). Как потом выяснилось, в те годы корейцев из Казахстана и Средней Азии не принимали в высшие учебные заведения в Москве, Ленинграде и Киеве. Мне просто повезло, так как после возвращения из Китая я приехал прямо в Ленинград и мне вынуждены были выдать ленинградский паспорт (до этого у меня не было паспорта, так как я выезжал из КНДР во время войны). Одним словом, было о чём подумать. Но я решился. Запомнился разговор с начальником лаборатории авиационного института, когда я объяснил ему причину своей просьбы о переводе меня обратно в ИФЗ. Уже немолодой, заслуженный (доктор технических наук) человек сказал примерно так: «Я уже многого достиг в жизни, но от такого предложения не отказался бы».

Одним словом, я вернулся в ИФЗ, летом участвовал в полевых испытаниях станции СЕП в районе г. Рыльска Курской области. Запомнился случай в этой экспедиции. Мы установили датчики вариаций магнитного поля и линии земных токов. Когда включили станцию, на всех каналах стрелки контрольных приборов мотались на всю шкалу. Мы разобрали почти всю станцию, но не найдя причины, пошли отдыхать. Когда начало темнеть, увидели, что всё небо ярко-красное. Николай Петрович кричит: «Это — полярное сияние!» Мы работали всю ночь, израсходовав весь запас фотобумаги. Пришлось посылать машину в Москву. Полярное сияние на такой широте — явление очень редкое.

Валерия Алексеевна тем временем «готовила» меня в Антарктиду. Послала «стажироваться» на станцию земных токов в Рабочем уголке под Алуштой. Когда выяснилось, что в 4-ой КАЭ (Комплексной Антарктической экспедиции) один сотрудник должен работать по двум программам: «земные токи» и «сейсмология», договорилась с Иваном Петровичем Пасечником об обучении меня основам сейсмометрии. Меня направили стажироваться на подмосковную станцию «Михнево» (тогда «закрытую»), а обработке сейсмограмм обучали сотрудницы его лаборатории Сара Давыдовна Коган и Людмила Александровна Гусева (потом Поликарпова). Время шло, а решения о моём зачислении в штат Антарктической экспедиции не было. Сообщили мне о зачислении в состав 4-ой КАЭ только 19 ноября 1958 г., за 4 дня до отплытия дизель-электрохода «Обь» из Калининграда. Я приложил немало усилий, чтобы, несмотря на нелётную погоду и уход «Оби» из Калининграда, «догнать» её в Балтийске в последнюю ночь до отплытия. Правда, через месяц уходил теплоход «Калинин» из Ленинграда, но я боялся, как бы моя поездка вообще не сорвалась. Зимовка в обсерватории «Мирный», моё не состоявшееся участие в санно-гусеничном походе на Южный географический полюс, посещение портов Южно-Африканского Союза — это отдельная история. С Валерией Алексеевной мы периодически обменивались телеграммами, другой связи с Антарктидой в те годы не было.

После возвращения из Антарктиды в 1960 г. я был включён в состав лаборатории «Электронной аппаратуры» Спецсектора ИФЗ, которая была организована по инициативе Олега Георгиевича Сорохтина (сейчас известного специалиста по тектонике литосферных плит) с целью разработки цифровой сейсмической станции.

Таким образом, моя непосредственная работа в отделе ЭМПЗ прекратилась. Однако, периодически удавалось участвовать в мероприятиях, инициатором которых выступала Валерия Алексеевна. В 1961 году станция СЕП использовалась на полигоне «Капустин Яр» недалеко от Волгограда, а также в районе г. Джезказган (Казахская ССР) для регистрации вариаций ЭМПЗ при воздушных и космических ядерных взрывах. А в 1962 году на комплексе, составленном из станции естественных полей и опытного образца аналого-цифрового преобразователя, в районе сейсмической станции «Боровое» впервые в цифровом формате были зарегистрированы вариации ЭМПЗ при космических ядерных взрывах.

В 1963 году Н. П. Владимиров предложил мне защитить кандидатскую диссертацию. К этому времени у меня было около 11 работ, из них 4 опубликованных. Руководитель Спец-сектора ИФЗ Павел Васильевич Кевлишвили поддержал эту идею. Однако, я не учился в аспирантуре и боялся выходить на защиту без руководителя. Но руководителем никто не соглашался быть: геофизики потому, что диссертация, в основном, техническая, а «аппаратурщики» — там много геофизики. Я доложил об этом П. В. Кевлишвили. Через какое-то время Валерия Алексеевна рассказывает: «Позвонил мне Михаил Александрович (академик М. А. Садовский, в то время директор ИФЗ) и спрашивает: „Лера, ты собираешься докторскую диссертацию защищать?“ Я страшно перепугалась, так как об этом уже давно было известно. „А у тебя соискатель кандидатской никак не может найти руководителя!“ Я всё поняла. „Вадим, ты готовишь техническую часть, а с геофизикой мы тебе поможем“». Но, главное, Валерия Алексеевна договорилась с П. В. Кевлишвили о моём прикомандировании к её отделу на время подготовки диссертации, чтобы не отвлекали текущие дела. Меня командировали в Борок Ярославской области, где уже была геомагнитная обсерватория. Однако это был не наилучший вариант для оформления диссертации. Мы тогда были молоды, и почти каждый день происходили «сабантуи» по разным поводам. К тому же в это время там работали французские геофизики и среди них прелестная «мадмуазель Клод». Тем не менее мы провели несколько полевых экспериментов севернее Рыбинского водохранилища, а главное, в ноябре-декабре 1963 года осуществили регистрацию вариаций ЭМПЗ в цифровом формате на Кольском полуострове в районе обсерватории «Ловозеро». Валерия Алексеевна договорилась с Институтом атомной энергии, где на ЭВМ результаты наших наблюдений были обработаны: вычислены спектральные плотности и автокорреляционные функции вариаций типа «жемчужины», Рс1. Эти результаты стали «украшением» моей кандидатской диссертации, которую я защитил в ИФЗ летом 1964 г. Кстати, мою «предзащиту» Валерия Алексеевна организовала в Ленинградском университете на кафедре Б. М. Яновского. А одним из моих оппонентов был Б. Я. Брюнелли, бывший мой начальник геофизического отряда в 4-ой Антарктической экспедиции.

В 1964 г. после защиты диссертации я уехал сначала в Среднюю Азию, где мы вводили в эксплуатацию первые цифровые сейсмические станции в Талгаре, Фрунзе (Бишкек) и Нарыне, а в 1965 г. меня перевели в Боровое Кокчетавской области Казахской ССР.

Несколько слов о Боровом. Это известный ещё с дореволюционных времён курорт, иногда его называют «Казахстанской Швейцарией». Во время Отечественной войны многие ведущие учёные Академии Наук вместе с семьями были эвакуированы в Боровое. А с началом подземных ядерных испытаний было обнаружено, что это место самое чувствительное (с сейсмологической точки зрения) на территории Советского Союза относительно Невадского испытательного полигона США. В связи с этим здесь в 1960 г. была построена сейсмическая станция, включённая потом в экспедицию № 4 Спецсектора ИФЗ, а затем в геофизическую обсерваторию «Боровое». В обсерватории «Боровое» проводились наблюдения: сейсмологические, постоянного магнитного поля Земли, вариаций ЭМПЗ, акустические, метеорологические. Здесь же испытывались многие новейшие разработки геофизических приборов и систем как общенаучного, так и специального назначения. В настоящее время эта обсерватория находится в составе института геофизических исследований Национального ядерного Центра Республики Казахстан. Территориально сейчас обсерватория перенесена на новое место, а на её месте расположилась одна из резиденций Президента Республики Казахстан.

С этого времени мои встречи с Валерией Алексеевной стали эпизодическими, так как я проработал в геофизической обсерватории «Боровое» до 1991 г. Однако некоторые эпизоды я помню до сих пор, несмотря на, мягко выражаясь, неважную память.

В 1966 г. из центральных газет я узнал, что Валерия Алексеевна, будучи во Франции, опускалась в батискафе на дно Средиземного моря. В очередном телефонном разговоре из Борового я расспрашивал её о деталях погружения, а в конце добавил: «Я за вас очень беспокоюсь. Вы стали так низко опускаться». В ответ услышал продолжительный смех и никак не мог понять его причину, пока не уяснил двойной смысл моей фразы. Стал несвязно извиняться, говорить, что я — не русский, плохо знаю русский язык. Это её ещё больше развеселило.

В 1982 году П. В. Кевлишвили вызвал меня из Борового и командировал в Борок на юбилейную сессию, посвящённую двадцатипятилетию обсерватории. Поездка была организована с размахом. Плыли туда по Волге на специально присланном из Борка корабле (как возвращались, не помню). На конференции собрались делегаты из многих геофизических институтов и обсерваторий страны. Но больше всего я запомнил заключительный банкет, на котором Валерия Алексеевна была одной их ведущих (не знаю, как сказать «тамада» женского рода). В удивительном, карнавального стиля костюме; на русском, французском, английском и немецком языках она произносила тосты и веселила присутствующих. Это был удивительный вечер. Думаю, присутствующие запомнили его и Валерию Алексеевну на всю жизнь.

В соавторстве с Валерией Алексеевной у меня было только две работы. Одна — «закрытый» отчёт «Операции К1-К5» (1964 г.) о технических результатах регистрации воздушных, высотных и космических ядерных взрывов. Насколько я знаю, эти материалы Валерия Алексеевна использовала при подготовке своей докторской диссертации. Вторая — авторское свидетельство на изобретение «Способ магнитотеллурического зондирования» (1975 г.) совместно с другими сотрудниками ИФЗ.

В 1989–1990 г. я услышал, что Валерия Алексеевна осталась в Австралии. Несколько раз разговаривал с ней по телефону, но больше переписывался по электронной почте. Периодически мы, однокашники по ИФЗ, собираемся в Москве: Лев Геллер, Флавий Шивков, Володя Пипур, Лёня Баранский, Гена Моисеев, Борис Казак. При каждой встрече вспоминаем Валерию Алексеевну, различные эпизоды совместной работы.

Фактически Валерия Алексеевна обусловила всю мою научную деятельность, и я буду помнить её с благодарностью всю оставшуюся жизнь.

Джо Аллен Joe Allen

Пятнадцать минут славы Fifteen Minutes of Fame

Впервые я посетил Москву в середине семидесятых годов прошлого века, Я прибыл в Москву по приглашению Советского Геофизического Комитета. Сотрудник Института земного магнетизма и распространения радиоволн (ИЗМИРАН) Александр Зайцев сопровождал меня в Ленинград, где проходила конференция по проекту «Магнитный Меридиан». Он утверждал, что является одним из «протеже» Валерии Троицкой, и собирался попросить её помощи в получении более высокой позиции в ИЗМИРАНе. После того как Валерия с большим трудом разыскала меня в отеле, куда меня по ошибке поместил Интурист, Евгения Харин, сотрудник Международного Центра Данных, стал моим гидом в Москве.

Профессор Белоусов председательствовал на встрече в Москве, и в первой половине дня в очень тёплой и дружественной атмосфере мы обсуждали программу Международных магнитосферных исследований (IMS).

Во время перерыва на чай Валерия подошла ко мне и протянула два листа бумаги с напечатанной на них информацией. Это был список инструментов, установленных на спутнике, который недавно был запущен в Советском Союзе. Передавая мне этот документ, она сказала: «Пожалуйста, спрячьте эти листы между вашими бумагами». Я сделал точно так, как она сказала.

Позже в моей комнате в роскошной гостинице, расположенной на углу Красной площади, куда меня по ошибке поместил Интурист, я написал длинное письмо моему шефу Алану Шепли в Боулдер. В этом письме я представил отчёт о результатах моей поездки в Париж и Москву, а также совещании в Геофизическом Комитете. Конечно, я ни словом не упомянул о бумагах, содержащих информацию об инструментах, установленных на спутнике. Затем я отнёс письмо на главпочтамт, который находился недалеко от Красной площади, и сказал работающей там пожилой женщине, что хочу отправить это письмо авиапочтой.

Она продала мне марки и положила их на конверт. Затем она положила письмо внутрь конверта и, не заклеивая его, положила конверт на другой рабочий стол. Я был очень удивлён, и сказал ей: «Остановитесь, остановитесь!», и на языке жестов пытался объяснить ей, что конверт нужно заклеить. Она улыбнулась и только помахала мне рукой. Я всё же надеялся, что письмо дойдёт до Боулдера.

Вскоре мой визит в Москву был завершён, и я улетел в Ленинград, чтобы принять участие в конференции ММР. Во время перерыва была организована экскурсия в Зимний дворец, бывшую резиденцию царя, которая была недавно отреставрирована. Согбенная пожилая женщина, которая была нашим гидом, гордо заявила: «Это здание является (она не сказала, являлось) домом Русского Царя». Во время экскурсии Валерия подошла ко мне и спросила: «Джо, в своём письме вашему шефу упомянули ли вы о документе, который я вам передала?»

Она знала о том, что я послал письмо, но не знала содержания письма. Я сказал: «Конечно, нет, Валерия. Я написал только о том, как тепло Вы меня принимали, и о научных вопросах, которые мы обсуждали на встрече». Затем она снова сказала: «Это очень хорошо, спрячьте этот документ между своими бумагами». В моём портфеле было множеством слайдов, фотографий, статей и материалов для конференции. Кроме того, там были спутниковые фотографии полярных сияний над Канадой, Аляской и Сибирью, так что я легко мог спрятать «секретный» документ среди моих рабочих материалов.

Я немного беспокоился по поводу этого документа, но, в конце концов, пришёл к выводу, что поскольку меня пригласил Советский Геофизический Комитет, вряд ли какая-либо организация, в том числе и КГБ, захотели бы причинить мне вред, они ведь могли бы это сделать и независимо от «секретного документа».

Во время конференции была организована автобусная экскурсия по Ленинграду с тем, чтобы посмотреть новое здание Ленинградского Университета и, наконец, посетить Царское Село (Пушкин) и Петергоф. Рядом со мной сел очень дружелюбный человек, который на хорошем английском языке рассказывал мне о местах, которые мы проезжали. Позже в частной беседе Александр Зайцев сказал мне: «Джо, будь осторожен с этим человеком, не говори с ним так много». Я был благодарен Александру за этот совет и спросил его, будут ли у меня проблемы в таможне аэропорта со спутниковыми снимками, которые находились в моём портфеле. Александр ответил, что поскольку я являюсь гостем Академии Наук, никаких трудностей у меня не должно быть.

Когда я улетал из России (Ленинград-Москва-США), у меня действительно не было никаких проблем на таможне, и никто не интересовался моими бумагами. По прибытии в Боулдер я передал моему шефу Алану Шепли документ с секретной информацией, а он показал мне письмо, которое я отправил ему из Москвы. Конверт был аккуратно заклеен и бумаги внутри лежали в том же порядке, как я положил их при отправке. Я подумал о пожилой женщине, работающей на московском почтамте, и мне стало любопытно, кто же заклеил мой конверт, и читали ли моё письмо.

Через несколько недель после моего возвращения в Боулдер на Генеральную Ассамблею SCOSTEP прибыла советская делегация. Первым пунктом в повестке дня было оглашение профессором Белоусовым списка инструментов, установленных на недавно запущенном советском спутнике. Теперь эта информация перестала быть секретной, и я поместил её в ежемесячном бюллетене Международных Магнитосферных Исследований.

Но всё же у меня были «15 минут славы» как у курьера, доставившего «секретную информацию».

Джим Хейртцлер James Heirtzler

О Валерии Троицкой, какой я её знал и любил Valery Troitskaya that I Knew and Loved

Ранние годы

Мне кажется, что впервые я увидел Валерию в Хельсинки в 1959 году, она неутомимо танцевала во время приёма на конференции Международного Союза Геодезии и Геофизики (IUGG). Мы ещё не были представлены друг другу, и мне было любопытно, кто эта привлекательная молодая женщина.

Тогда я, конечно, не догадывался, что Валерия сыграет такую важную роль в моей профессиональной и личной жизни. С 1959 года и до конца её жизни я был свидетелем её блистательной научной карьеры, затем я был другом Кифа Коула, её второго мужа, известного австралийского учёного, и я знал его задолго до того, как они поженились в 1989 году. Мои дружеские отношения с Кифом и Валерией стали ближе и переросли в родственные после того, как в 1991 году (с благословения Валерии) я женился на её дочери Кате Назаровой.

В 1959 году я занимался изучением естественных шумов в атмосфере. Одним из типов этих шумов были синусоидальные вариации с периодом от нескольких до десятков секунд, этот тип магнитных вариаций теперь называют «микропульсациями». Синусоидальные сигналы являются особенно привлекательными для учёных, потому что они всегда обусловлены простым механизмом и отражают естественные явления в природе. В то время в США практически никто не занимался их изучением. В конце 50-х годов я начал работать в Геологической Обсерватории Ламонта и написал научно-популярную статью для журнала «Scientific American», которая называлась «Длинные электромагнитные волны». Эта статья вызвала большой интерес в США и в других странах. В 1959 году я принял участие в работе конференции IUGG в Хельсинки (Финляндия) и познакомился с учёными из других стран, занимающимися изучением микропульсаций. Нам стало известно, что к этому времени Валерия стала одним из главных специалистов в области микропульсаций, но она, как и другие учёные, не имела ясного представления об их происхождении.

Нужно заметить, что при обычной записи в магнитной обсерватории микропульсации не регистрируются, потому что запись происходит слишком медленно. Поэтому, чтобы обнаружить микропульсации, бумага на самописце должна двигаться очень быстро. Это означает, что самописец должен использовать большое количество бумаги для того, чтобы обнаружить микропульсацию. Цифровые инструменты могли бы разрешить эту проблему, но в те дни они были большой редкостью. В 1959 году NASA приняла решение установить цифровые магнитометры на спутнике, вращающемся вокруг Земли. Мы решили проследить, будут ли обнаружены микропульсации в космосе в то время, когда они регистрируются на поверхности Земли. Была создана международная программа по регистрации в магнитных обсерваториях магнитных вариаций с помощью «быстро записывающих магнитометров». По телеграфу меня информировали о времени запуска спутника, с тем, чтобы в это время наша группа могла начать регистрацию магнитного сигнала в «быстро записывающем» режиме. После непродолжительного времени в моём распоряжении оказалось большое количество бумажных записей. К сожалению, большая часть наземных магнитометров различалась по сенсорным и частотным характеристикам, и этот эксперимент практически ничего не дал, однако учёные познакомились друг с другом и поняли трудности, связанные с изучением микропульсаций. Это также позволило мне оценить ту настойчивость, с которым Валерия занималась микропульсациями. Кстати, только в конце 90-х годов микропульсации были идентифицированы по спутниковым данным.

Валерия также работала с французскими учёными, пытаясь зарегистрировать микропульсации в магнитно-сопряжённых точках на севере России в Архангельской области (посёлок Согра) и на острове Кергелен в Индийском океане. Моя группа в Ламонте также пыталась с помощью цифровых магнитометров зарегистрировать микропульсации в северо-восточной части США и в сопряжённой точке в Южной Америке. И снова наши исследования не показали, что сходные процессы происходят в сопряжённых точках, тем не менее, мы узнали намного больше о микропульсациях в целом.

Я продолжал исследования микропульсаций в Ламонте до конца 1967 года, но к этому времени программа по изучению океанических магнитных аномалий и плитовой тектоники уже занимала большую часть моего времени. В Ламонте мы в кооперации с несколькими другими организациями начали программу глубоководного бурения в океане, о которой я расскажу несколько позже. С 1967 по 1969 годы я был директором лаборатории в Колумбийском Университете, а в 1969 году я стал заведующим отделом Геологии и Геофизики в Океанографическом Институте Вудс-Холла в штате Массачусетс, где история семьи Троицкой продолжается.

Когда Валерия приезжала в Америку, её обычно сопровождал назначенный соответствующими советскими органами (КГБ) так называемый «коллега». Таковы были правила, поскольку холодная война с Россией всё ещё продолжалась. Однако, в начале семидесятых годов Валерии удалось приехать в Америку без такого сопровождения. Она использовала эту возможность для того, чтобы посетить меня в Вудс-Холле. Во время наших встреч я узнал, что у Валерии есть дочь, которая собиралась тогда защищать кандидатскую диссертацию по теме «Магнитные свойства океанических пород». Валерия спросила меня о возможности получения для её дочери позиции постдока для работы в Океанографическом Институте Вудс-Холла. Я подумал, что это замечательная идея, и попытался достать деньги для осуществления этого проекта. Однако в это время в правительственных кругах США всё ещё существовали негативные эмоции по отношению к Советскому Союзу в связи с ещё незаконченной холодной войной, и мне не удалось это сделать.

Совершенно неожиданно в 1975 году советское научно-исследовательское судно «Академик Курчатов» пришвартовалось в 20 милях от Океанографического Института Вудс-Холл, где я тогда работал. Наши сотрудники знали многих российских учёных, находящихся на борту этого судна, и в их честь мы устроили банкет и пригласили весь научный состав экспедиции. Во время обеда привлекательная молодая женщина подошла ко мне и, оказалось, что это была Катя Назарова, дочка Валерии Троицкой. В то время она была аспиранткой в Институте океанологии Академии Наук в Москве.

К концу семидесятых годов Проект глубоководного бурения в океане приобрёл международный статус, и в нём участвовали несколько стран и организаций. Каждая страна имела представителя в Планирующем комитете, который занимался тем, что выбирал места в океане для бурения скважин и разрабатывал программу глубоководного бурения. Россию представлял Никита Богданов, известный советский геолог, директор Института литосферы Академии Наук СССР. Когда в конце 70-х годов Планирующий комитет встречался в Москве, я был председателем, а Никита Богданов представлял принимающую сторону.

К моему удивлению оказалось, что учёным секретарём проекта глубоководного бурения с российской стороны и техническим помощником Никиты Богданова была Катя, дочка Валерии Троицкой.

В 1986 году, после 20 лет работы в Вудс-Холле, я переехал в Вашингтон и начал работать в Годдаровском космическом центре в Гринбелте, штат Мэриленд, где история моих отношений с Валерией и её семьёй продолжилась. Занимаясь изучением океанических магнитных аномалий, необходимо иметь информацию о главном магнитном поле Земли, наиболее достоверно получаемую по спутниковым данным. Таким образом, мой переход от морских исследований к исследованиям в космосе был естественным и лёгким. И снова оказалось, что я связан с Валерией. Но несколько в ином плане.

В 1990 году Киф Коул, австралийский учёный, приехал в Годдард для участия в программе постдоков, и оказалось, что он недавно женился на Валерии и они снимали квартиру недалеко от Годдарда. Я знал Кифа и Валерию в те времена, когда каждый из них последовательно был президентом IAGA, и был хорошо знаком с теми исследованиями, которыми они занимались. Хотя только Киф получил официальную позицию в Годдарде, Валерия практически каждый день приезжала на рейсовом автобусе в Годдард и на общественных началах продолжала заниматься изучением микропульсаций, теперь уже по спутниковым данным.

Жизнь в Космическом центре Годдард и позже

Валерия и Киф пригласили Катю навестить их в то время, когда Киф работал Космическом центре Годдард. Во время её визита они устроили небольшой приём для своих друзей и коллег. Я был, пожалуй, одним из немногих приглашённых, которые уже были знакомы с Катей и её научными интересами.

Катя, которую я встретил уже в третий раз, была привлекательна, очаровательна, интеллигентна, и я подумал, что мне не хотелось бы её потерять. Мы стали часто встречаться и совершили поездку в красивейший национальный парк западной Вирджинии. Оказалось, что Катя хотела бы получить позицию постдока в Ламонт Доэрти Геологической Обсерватории Колумбийского Университета. Поскольку раньше я работал в Ламонте, то подумал, что мог бы использовать своё влияние для того, чтобы помочь Кате. После довольно продолжительной бюрократической волокиты Катя начала работать в Ламонте, в палеомагнитной лаборатории Дениса Кента, продолжая изучать магнитные свойства океанических пород. Она жила недалеко от Колумбийского Университета, и каждый день коллеги привозили её в Ламонт, который находится на другом берегу реки Гудзон в нескольких милях от Нью-Йорка. Позже она поселилась в Ламонте, что было очень удобно для работы. Я сразу понял, что Катя для меня особенный друг, и каждый уикенд я ездил из Годдарда в Ламонт, покидая Гринбелт в пятницу вечером и возвращаясь в воскресенье вечером.

Спустя некоторое время мы поняли, что хотим быть вместе, и решили пожениться. Мы немного беспокоились, как Валерия и Киф воспримут эту новость, но они считали, что это замечательная идея. Также мы хотели, чтобы Катин сын (и внук Валерии) Илья приехал к нам из Москвы. Свадебная церемония в небольшом кругу русских друзей, нескольких коллег из Годдарда и пары друзей из моей предыдущей жизни состоялась в Колумбии (штат Мэриленд) 2 апреля 1991 года.

Вскоре после того, как мы поженились, мы решили принять участие в работе международной конференции IUGG, которая проходила в августе 1991 года в Вене. Киф и Валерия тоже были там. Приехал один из моих сыновей, который в то время был студентом в университете в северной Германии. В это время моя сестра и её муж находились в туристической поездке по Австрии, так что мы все встретились в Вене. В это время произошёл знаменитый «путч» в Москве. Мы очень опасались, что Илья, которому в это время было 18 лет, из-за общей неразберихи не сможет выехать из России. В Вене мы купили ему билет на самолёт Москва — Вашингтон в аэрокомпании «Пан Американ», и наш хороший друг Тамара Бреус доставила этот билет Илье в Москву. В конце концов, улыбающийся Илья после небольшой задержки во Франкфурте прилетел в Вашингтон.

Вскоре он стал студентом Университета Мэриленда и через несколько лет получил степень магистра по специальности «бизнес и администрация».

В начале 90-х годов Киф заболел болезнью Паркинсона, и Валерия с Кифом решили вернуться в Мельбурн. Перед этим они несколько раз совершали кругосветное путешествие по маршруту Вашингтон-Париж-Москва-Мельбурн. Наши пути пару раз пересекались в Париже, который Валерия очень любила и хорошо знала. Она бывала там много раз, прекрасно говорила по-французски и имела там много друзей. По мере того, как здоровье Кифа ухудшалось, они путешествовали всё меньше и меньше, и несколько раз мы с Катей посещали их в Мельбурне. После того как Киф по состоянию здоровья не смог жить дома и переехал в соответствующее учреждение, Валерия осталась одна в большом доме. Одной ей жить было трудно, и Катя нашла русскую женщину из Москвы, которая жила с Валерией и заботилась о ней на протяжении пяти последних лет её жизни. Катя приезжала в Мельбурн часто, каждый год на пару месяцев и помогала организовать жизнь в разных аспектах и так, чтобы Киф и Валерия могли проводить время вместе, для них обоих это было очень важно. Также Валерия и Катя каждый раз во время её визита путешествовали по большой океанской дороге вдоль океана, который Валерия так любила. Обычно они останавливались в прелестном местечке Лорн в комфортабельной гостинице и жили там несколько дней.

Валерия хотела приехать к нам в Америку и жить с нами, но с другой стороны, она не могла бросить Кифа, она была очень преданным человеком, и это чувство не позволило ей уехать из Австралии в её последние годы, она оставалась преданной своему мужу до конца.

Осенью 2009 года Катя провела два месяца с Валерией, отпраздновав с ней и Кифом её 92-ой день рождения, незадолго до того, как она умерла. Отпевание с участием русского священника Игоря Филяновского, настоятеля Свято-Троицкого прихода, проходило в Мельбурне. Киф, Катя, её брат Пётр, их сыновья Илья и Алексей, а также сын Кифа Дэвид и группа друзей и коллег присутствовали на службе. Катя и Илья привезли урну с прахом Валерии в Америку, и мы захоронили урну на кладбище в Вашингтоне, недалеко от того места, где мы живём.

20 апреля 2010 года близкий друг и коллега Валерии Маргарет Кивельсон из Калифорнийского Университета, Катя и я опубликовали в информационном бюллетене Американского Геофизического Союза некролог, отдав дань этой необыкновенной женщине, которую я знал и любил.

Ганс Майерс Hans Mayr

Мы знали Валерию Троицкую Knowing Valeria Troitskaya

Мы познакомились и подружились с Валерией Троицкой благодаря Кифу Коулу, который в 1990 году получил позицию в Годдаровском Космическом Центре, расположенном в штате Мэриленд недалеко от Вашингтона. Первый раз я услышал о Валерии, когда возбуждённый шеф моей лаборатории Марвин Геллер влетел в мой офис и спросил: «Вы знаете Кифа Коула?» Я, конечно же, знал Кифа, известного австралийского учёного, по его ранним научным статьям в области физики магнитосферы. Так вот, продолжал мой шеф: «Я только что узнал, что он женился на Валерии Троицкой, а она ещё более знаменита, чем Киф». Позже мои коллеги сообщили мне, что «Валерия читает магнитограммы, как Моцарт — ноты». Мне также рассказали, что в 1984 году Валерия приехала в Америку как глава советской научной делегации и выступала перед конгрессом США.

Однако для нас несомненная научная слава Валерии не была главным, нас притягивали к ней её мягкий юмор, доброта и другие человеческие качества её многогранной личности. Отец Марианны, известный голландский архитектор, считал, что она была настоящим Menschenfreund (филантропом). Она любила не только людей, но и собак, и ухитрилась испортить нашу собаку, добермана Флопси, украдкой давая ей кусочки вкусной еды под столом.

В 1997 году мы вместе принимали участие в работе Генеральной Ассамблеи Международной Ассоциации Геомагнетизма и Аэрономии в Уппсале (Швеция). Мы сидели в кафе недалеко от моря, когда внезапно на нашем столике появился роскошный букет цветов. За соседним столом сидели мужчины из России, которые узнали её акцент и сочли нужным приветствовать её таким образом.

Валерия никогда не вступала в Коммунистическую партию. Обладая критичным умом, она говорила нам с обезоруживающей улыбкой, что, хотя её много раз уговаривали это сделать, она по разным причинам никак не могла решиться на этот шаг.

В связи с тем, что болезнь Паркинсона её мужа Кифа Коула прогрессировала, она не смогла больше приезжать в Америку, и нам очень не хватало живого общения с Валерией. Марианна часто писала Валерии, однако в последние годы это была преимущественно односторонняя связь, и мы благодарны её дочери Кате за рассказы о жизни Валерии в её последние годы.

Михаил Жданов

Воспоминания о В. А. Троицкой

Валерия Алексеевна Троицкая является одной из наиболее ярких представительниц российской геофизики XX века. Она сочетала в себе уникальные качества научного лидера и талант ученого мирового класса. Я впервые познакомился с Валерией Алексеевной на заседаниях Ученого Совета Института физики земли (ИФЗ) Академии Наук СССР в середине 70-х годов. С тех пор наши пути неоднократно пересекались.

Валерия Алексеевна совмещала работу в ИФЗ с активной деятельностью в Междуведомственном Геофизическом Комитете (МГК), являясь заместителем председателя. Междуведомственный Комитет курировал международные геофизические проекты, выполнявшиеся институтами Академии Наук СССР, Министерства геологии и другими геофизическими организациями. Одним из ведущих международных проектов МГК был проект Глобальные Изменения (Global Change), одним из направлений которого также руководила В. А. Троицкая.

В начале 80-х годов моя жена, Ольга Николаевна Жданова, была приглашена на работу в Международный Геофизический Комитет (МГК), в лабораторию, которая непосредственно занималась проектом «Глобальные изменения» и оказалась участником этих работ под руководством Валерии Алексеевны. Я также был участником проекта «Глобальные Изменения» со стороны ИЗМИРАН, где я в то время работал. Таким образом, наша семья оказалась активно вовлечена в орбиту активной деятельности В. А. Троицкой.

Валерию Алексеевну отличало удивительное умение внимательно выслушивать окружающих её сотрудников и коллег и тонко и ненавязчиво направлять дискуссию в практическое русло. Она мгновенно схватывала самое существенное в выступлении любого участника дискуссии и умела кратко и четко подвести итоги обсуждения. Это умение делало её естественным лидером на заседаниях МГК независимо от должностей и званий присутствующих.

В. А. Троицкая придавала огромное значение вопросам международного сотрудничества российских ученых. Она была одной из немногих деятелей Академии Наук, которые понимали важность двусторонних и многосторонних контактов российских ученых с научной общественностью Запада. В 70-е и 80-е годы прошлого века поездки российских ученых за рубеж всё ещё были ограничены формальными барьерами советской и партийной бюрократии. Валерия Алексеевна старалась использовать весь её огромный авторитет в Академии Наук для того, чтобы облегчить этот процесс для российских геофизиков.

Имя Троицкой было хорошо известно и признано за рубежом. Она была первым и единственным российским ученым, избранным Президентом Международной Ассоциации Геомагнетизма и Аэрономии (МАГА). На посту президента МАГА Валерия Алексеевна всемерно способствовала расширению контактов между геофизиками СССР и ведущих стран Запада.

Мне хорошо запомнилась Международная Ассамблея МАГА, проходившая летом 1981 года в Эдинбурге, в Шотландии. Для меня это был первый опыт участия в международной конференции такого масштаба и первая поездка в Великобританию. Я был приглашен участвовать в этой конференции Королевским Научным Обществом Великобритании, что было весьма почетным приглашением для меня, тогда ещё молодого ученого. Эдинбург произвел на меня неизгладимое впечатление. Удивительно красивый шотландский город, расположенный на живописных холмах, поражал обилием исторических зданий и замков. Ассамблея МАГА проходила на территории кампуса Университета Эдинбурга, расположенного на окраине города. Однако, по вечерам, после научных сессий мы ходили пешком к историческому центру города, так называемой Королевской Миле, соединяющей зимний и летний замки шотландских королей. Валерия Алексеевна бывала в Эдинбурге прежде и хорошо знала город. Она много рассказывала об истории города и об интересных встречах, проходивших в нём.

Благодаря В. А. Троицкой значительно увеличилось представительство и роль российских ученых в деятельности МАГА. Всё это способствовало расширению сотрудничества в области геофизики между советскими и западными учеными, и, в конечном счете, стимулировало развитие российской науки.

Меня всегда поражала неиссякаемая энергия и жизненная сила Валерии Алексеевны. Она могла в течение одного дня прочитать блестящую лекцию, написать научную статью, провести утомительную дискуссию и до поздней ночи обсуждать острые научные проблемы с коллегами и друзьями. Я вспоминаю, что как-то мы вместе прилетели в Москву после международной геофизической конференции в Канаде. Перелёт из Северной Америки в Россию был долгим и утомительным, да и разница в часовых поясах составляет около полусуток, поэтому обычно требуется несколько дней, чтобы войти в обычный рабочий ритм после такого перелета. На следующее утро по какому-то рабочему вопросу мне необходимо было срочно связаться с Валерией Алексеевной, и я позвонил ей домой, предполагая, что она отдыхает дома после полёта. Каково же было моё изумление, когда мне сказали, что она уже ушла играть в теннис и будет на работе только через час! Для меня это казалось невозможным, хотя я был намного моложе Валерии Алексеевны.

Одна из наших последних встреч с Валерией Алексеевной состоялась в середине 90-х годов в Боулдере, Колорадо, во время очередной Ассамблеи Международного Геофизического Союза.

Мы с семьёй в это время уже жили и работали в США и приехали на Ассамблею из Солт-Лейк-Сити. Валерия Алексеевна, несмотря на её преклонный возраст, всё так же была увлечена наукой. Она проявила живой интерес к нашей жизни в Солт-Лейк-Сити и с интересом расспрашивала об особенностях преподавания в американских университетах. Вспоминали мы и многих наших общих коллег, которых жизнь разбросала по всему миру. Валерия Алексеевна поддерживала контакты со многими из них, несмотря на то, что сама уже много лет жила в Австралии. Она по-прежнему публиковала статьи, выступала на конференциях и вела активную научную жизнь.

Такой она и осталась в нашей памяти: всегда молодой, энергичной, умеющей увлекаться наукой и увлекать других.

Ольга Жданова

Валерия Троицкая в моей жизни

Мне посчастливилось работать под руководством Валерии Алексеевны Троицкой недолгое, но продуктивное и запоминающееся время в МГК (Международном Геофизическом Комитете) после моего перехода на работу в Комитет из МГУ. В МГУ я проработала около пятнадцати лет на кафедре геофизики Геологического факультета. Я очень любила Университет, мою работу на кафедре и была всегда вовлечена в кипучую тогда университетскую жизнь. Но оказалось, что и работа в Комитете стала интересным и увлекательным периодом в моей жизни. Организация научных проектов, поездки на международные конференции, общение с интересными людьми и талантливыми учеными. Валерия Алексеевна, тем не менее, выделялась даже на таком высоком фоне. Она была известным ученым, прекрасным организатором, но плюс к тому обладала удивительной широтой взглядов, какой-то оптимистической мудростью и конечно же совершенно неотразимым обаянием.

Последний раз мы встречались с Валерией Алексеевной в 1997 году Вашингтоне, в доме её дочери Кати Назаровой, с которой мы дружили много лет. Валерия Алексеевна была с мужем Кифом Коулом, также мы встретились с приехавшим из Петербурга её школьным другом, известным российским архитектором Александром Жуком.

И хотя наши встречи с Катей всегда были тёплыми и интересными, присутствие Валерии Алексеевны в этот раз освещало нашу встречу особой радостью и обаянием её личности.

Валерия Алексеевна прошла через всю свою жизнь, которая была порой очень нелёгкой, оставаясь всегда молодой и красивой. Чем дольше, тем больше понимаешь, как редко появляются такие большие, удивительные люди — Личности с большой буквы, — какой была и остаётся с нами Валерия Алексеевна Троицкая.

Жанин Жандрен Janine Gendrin

Памяти Валери Valeriʼs Memories

Валери (так её имя звучит на французском языке)… Роже (Roger Gendrin) — мой муж — и я познакомились с ней много лет назад в начале 60-х годов, и с тех пор испытывали к ней нежные чувства, и не уставали ею восхищаться.

Конечно, Роже, который умер четыре года назад, наверняка написал бы, как он восхищался её умом, глубокими научными знаниями, как ценил плодотворное научное сотрудничество, которое они установили между его группой и группой Валери.

Тем не менее, я тоже могу вспомнить о нескольких приятных эпизодах наших встреч с Валери. Она была блестящей, яркой и жизнерадостной личностью и также очень интересовалась разного рода культурными событиями и особенно она была влюблена во французскую культуру. Очень часто с глубокой горечью она сетовала на то, что не было возможности разделить с её мужем, Александром Вайсенбергом, удовольствие путешествий по Франции, посещение выставок в Париже и т. д. Её мужу, талантливому физику-ядерщику, власти не разрешали покидать пределы СССР по двум причинам: во-первых, он имел отношение к ядерным исследованиям, и во-вторых, по национальности он был евреем. Этих двух причин для советских властей было достаточно, чтобы запретить посещение западной страны.

Каждый раз, когда мы узнавали о её предстоящем визите в Париж, то устраивали обед, на который приглашали нескольких коллег, которые впоследствии стали её друзьями.

С присущей ей доброжелательностью, любовью к хорошей французской кухне и вину, она умела обсуждать самые серьёзные вопросы с юмором и мудростью. Даже сейчас я помню её весёлый смех и приятный, мелодичный акцент, она прекрасно говорила по-французски, которому её научила в детстве французская гувернантка мадам Филибер.

Намного позже, в середине девяностых годов, я имела возможность видеть Валери несколько раз в Париже. Обычно мы встречались в отеле на улице Кюжас в Латинском квартале, где они останавливались с Кифом Коулом, её вторым мужем. Я помню наши прогулки по Люксембургскому саду, она рассказывала мне о своей юности, как она участвовала в экспедициях и проникала в труднодоступные районы верхом на лошади. В наших беседах она касалась очень трудного послереволюционного периода и рассказывала мне, как её отец без каких-либо причин был посажен в тюрьму и как она благодаря своей смелости и дерзости добилась его освобождения. Без всяких постыдных компромиссов она добивалась успеха в достижении своих целей.

Однажды она объяснила нам, что когда ей нужно решить какую-либо серьёзную проблему в высшей администрации, она обращает больше внимания на то, как одета, и тратит больше времени на то, чтобы привести себя в порядок и быть в хорошей физической и психологической форме и добиться своего. Например, получить разрешение для студента для поездки за границу с тем, чтобы иметь возможность участвовать в работе научной конференции.

Такой была Валери, прекрасная женщина, полная отваги и готовности совершать нестандартные поступки, а также чудесный, незабываемый друг…

Клод Понсо Claude Ponsot

Французско-советское сотрудничество. В память о Валерии Троицкой

La coopération et lʼamitié franco-soviétiques. À la mémoire de Valérie Troitskaya

B 1964 году по инициативе Валерии Троицкой, работавшей в Институте физики земли в Москве, и под руководством Рожэ Жандрена (Национальный Центр Научных Исследований, Франция CNRS) началось французско-советское сотрудничество.

Мы договорились об установке идентичного оборудования в двух магнитно-сопряжённых точках, одна из которых была расположена на острове Кергелен в Индийском океане, а другая — в посёлке Согра в Архангельской области.

Первые измерения на острове Кергелен были проведены Рожэ Жандреном и двумя инженерами из CNRS. Валерия Троицкая взяла на себя организационные вопросы и проведение измерений в СССР.

В связи с возникшими административными проблемами первые измерения были проведены не в Согре, расположенной в районе, закрытом для иностранцев, а в геофизической обсерватории Борок (Ярославская область).

Три инженера, приехавшие в Борок из Франции, с помощью советских инженеров и техников установили оборудование и участвовали в обработке полученных данных. Расчёты были проведены группой Валерии Троицкой.

Наша фотография была сделана в геофизической обсерватории Борок и опубликована в журнале «Советский Союз» № 5, 1964, что было удивительно в годы холодной войны.

Все были восхищены тем, как Валерия говорила на французском языке, её научной эрудицией и незаурядными организационными и коммуникационными способностями.

Измерения, проведенные в Борке, позволили нам испытать наше оборудование в трудных условиях, потому что зима была действительно очень суровой, и, наконец, начать французско-советское сотрудничество.

Помимо научных аспектов жизнь в Борке предоставила нам возможность получить представление о великолепной русской природе в зимнее время года. Валерия была очень гостеприимна и заботилась о том, чтобы сделать нашу жизнь в Борке приятной во всех отношениях и даже пыталась улучшить наше питание, которое обычно сводилось к каше, киселю, картошке и рыбе, пойманной в Рыбинском водохранилище.

Летом 1964 года Валерия, проявив незаурядные дипломатические способности, добилась того, что наше оборудование было перевезено в Сотру, где учёные смогли принять участие в обработке и интерпретации данных. Началось научное сотрудничество, которое продолжалось в течение многих лет.

Эта смелая инициатива позволила проводить совместные работы, которые поддерживались в научных кругах обеих стран, а впоследствии и мировым научным сообществом.

Ещё более важным явилось то, что это рискованное предприятие позволило учёным из разных стран, принадлежащим к разным культурам, узнать, оценить друг друга и создать дружеские отношения.

Мне бы хотелось перечислить некоторые встречи российской и французской групп. Конечно, невозможно перечислить все, но я вспоминаю, что зимой 1965 года два советских инженера провели два месяца на острове Кергелен. Это послужило предметом для статьи в газете «Монд», опубликованной 26 декабря 1965 года под названием «Два советских геофизика прибыли на остров Кергелен».

В марте 1968 года наше оборудование было установлено в Палово, маленькой деревушке, затерянной в лесу в 20 километрах от посёлка Согра, где магнитные помехи были минимальны. Эта работа объединила советских и французских инженеров, и Валерия принимала в ней непосредственное участие. В группе царила праздничная атмосфера, чему немало способствовало позитивное настроение Валерии.

Геофизические данные, зарегистрированные одновременно на Кергелене и в Согре, анализировались преимущественно во Франции.

Для этого Валерия приезжала в Париж, сопровождаемая несколькими коллегами из Института физики земли. В то время это было большой редкостью, когда советским учёным разрешали выезжать за границу.

Во время своего первого визита Валерия останавливалась в гостинице «Бонапарт» в центре Латинского квартала. Во время этого «глотка свободы» она наслаждалась «атмосферой Парижа» и особенно библиотеками и разными магазинчиками, расположенными в Латинском квартале. Она покупала вещи для себя, но также делала многочисленные покупки для своих друзей и сотрудников. В первую очередь она старалась купить лекарства, недоступные в Советском Союзе.

В феврале 1966 года Валерия приобрела уникальный опыт. Ей разрешили принять участие в погружении французского батискафа «Архимед» на глубину 2500 м для того, чтобы провести измерения электромагнитного поля на дне Средиземного моря. Погружение происходило недалеко от Тулона, и после этого её пригласили на обед в одну французскую семью. Она прекрасно играла на пианино и порадовала собравшихся. Семья, пригласившая её в гости, была крайне удивлена, когда позже их посетили сотрудники спецслужб и проявили интерес к их очаровательной гостье. Теперь мы знали наверняка, что она была под пристальным наблюдением французских спецслужб. По-видимому, то же самое ожидало французских учёных в случае их передвижения по советской территории.

Валерия мужественно преодолевала все трудности для того, чтобы поддерживать это сотрудничество не только в научном, но и в человеческом плане. Она хотела держать «окно в Европу» открытым с тем, чтобы её многочисленные коллеги при случае могли этим воспользоваться.

Посещения Франции позволили ей оценить разные аспекты французской культуры, а также образ жизни французов, разнообразие кухни и французских сыров. Она смотрела много фильмов новой французской волны и посещала музеи и выставки.

Я вспоминаю, что во время нашей последней встречи в Париже мы посетили выставку «Роден 1900» в музее Люксембург. После этого в кафе на бульваре Saint Michel состоялась наша долгая дружеская беседа. Мы не знали, что она была последней.

Позже мы несколько раз писали друг другу. Теперь невозможно смириться с очевидным.

Так закончилась неповторимая эпоха Валерии…

Сильвен Перро Sylvaine Perrot

Письмо Валерии Letter to Valeria

Дорогая Валерия,

с глубоким волнением я хочу отдать должное Вам — «необыкновенной во всех отношениях женщине». Мне и моим коллегам посчастливилось встретиться и подружиться с Вами. Обладая незаурядной энергией, Вы внесли значительный вклад в несколько научных направлений и, особенно, в Вашу любимую тематику «изучение микропульсаций магнитного поля Земли». Также Вы чрезвычайно успешно руководили научными организациями, особенно будучи президентом Международной Ассоциации по Геомагнетизму и Аэрономии (МАГА). Я уверена, что Ваша организационная деятельность будет отражена в воспоминаниях других Ваших коллег (Маргарет Кивельсон, Хуана Рёдерера и т. д.), а мне бы хотелось остановиться на том, каким образом Ваша научная деятельность повлияла на меня.

Вы были признанным во всём мире специалистом в области изучения естественных волн, генерированных в земной магнитосфере — геомагнитных пульсаций. В 1963 году совместно с Роже Жендреном Вы провели уникальный эксперимент по одновременной непрерывной регистрации геомагнитных пульсаций в магнитно-сопряжённых точках (Согра-Кергелен). Первой задачей этого эксперимента было понять условия формирования и распространения волн вдоль магнитной силовой линии в низкочастотном и ультранизкочастотном диапазонах. Вы любезно предоставили нам возможность установить очень чувствительные магнитометры (флюксметры), сконструированные во Франции в Советском Союзе (Согра, Архангельская область), тогда как французские инженеры установила похожее оборудование в магнитно-сопряжённой точке на острове Кергелен (Индийский океан). Первые измерения были сделаны в начале 1964 года. Я начала работать в группе Жендрена в 1965 году. Эксперимент уже начался, и поэтому я смогла принять участие в обработке и анализе полного комплекта оригинальных данных. Во время обработки этих данных у меня была возможность несколько раз встретить Вас. Мне доставляло большое удовольствие обсуждать с Вами полученные результаты, и я очень многому у Вас научилась. Вы были так спокойны, скромны и всегда с очаровательной улыбкой прямо говорили то, что думали. С научной точки зрения я научилась у Вас анализу и интерпретации данных. Вы также обладали незаурядным умением оказывать помощь людям, особенно тем российским коллегам, которые попадали в трудные ситуации по политическим причинам.

В 1969 году Вы организовали конференцию по результатам, полученным во время французско-советского эксперимента, проведённого на двух станциях в магнитно-сопряжённых точках.

Приняв участие в работе конференции, я открыла для себя одно из Ваших любимых мест, Борок, расположенный в Ярославской области к северу от Москвы, где находилась магнитная обсерватория. Это было приятное тихое место, где Вы с коллегами могли спокойно работать. Я очень хорошо помню моё пребывание в Борке. После конференции Вы предоставили мне возможность совершить поездку по Советскому Союзу, что было совсем нелегко в то время. Я хочу поблагодарить Вас за это интересное и познавательное путешествие.

После завершения эксперимента мы по-прежнему поддерживали наши отношения, конечно, мы работали в одной области, тем не менее, я была рада, что каждый раз, когда Вы бывали в Париже, Вы находили время посетить мою семью. Это было очень важно для меня, и я должна признаться, что Вы были для меня второй мамой, будучи примерно того же возраста, что и моя мама, которая умерла много лет назад. Когда Вы переехали в Австралию, я часто разговаривала с Вами по телефону. Было так приятно слышать Ваш молодой и жизнерадостный голос.

Помимо неутомимой энергии и достижений в науке меня всегда очень привлекала та щедрость ума и души, которой Вы с лёгкостью делились со своими друзьями и коллегами. Для всех нас Вы являетесь примером современной женщины, успешно решающей многие важные научные проблемы совместно с учёными мирового уровня, но это никогда не мешало Вам поддерживать дружеские отношения и научные контакты с другими коллегами. Спасибо, Валерия, за этот великолепный жизненный урок, который Вы преподнесли всем нам.

Остаюсь навсегда восхищённой Вами.

Сильвен

Тина Асатиани

Лера в «Капичнике»

Институт физических проблем (ИФП) — «Капичник», которым руководил Пётр Леонидович Капица, был широко известен своими научными семинарами, которые проходили по средам в полном зале.

На этих семинарах обсуждались новейшие идеи и разные эксперименты. Этот Институт был расположен в живописном месте на берегу Москва-реки, рядом с Институтом химической физики. Вокруг института были коттеджи, где проживали сотрудники.

Надо заметить, что институт привлекал много молодых ученых, однако поступить в аспирантуру было очень трудно. Отбирались лучшие из лучших физиков.

Именно Капица предоставил нам место для работы в Москве во время блокады Ленинграда, поскольку там уже было невозможно работать, в небе летали вражеские самолеты и бомбили город. А Ленинград был очень красивым городом, его можно было сравнивать только с Парижем.

Рядом с институтом, на берегу реки, были теннисные корты. А чуть выше, в лесном массиве, нам были предоставлены два маленьких деревянных домика для работы. После трудового дня все дружно направлялись на теннисные корты, многие играли с азартом, особенно азартно, с кавказским темпераментом, играли братья Абрам и Артем Алиханян. Иногда ракетки летели на корт, так шумно проходили эти теннисные баталии.

Честно говоря, я не очень радовалась, когда Артем Алиханян проигрывал. Так как часто мы играли с ним в паре, то всегда я была виновата, когда мяч был не правильно послан.

Я очень любила играть в паре с Шальниковым. Он хорошо играл, и часто мы обыгрывали противников. Однако он меня каждый раз пугал, говорил, шутя, что если я не возьму летящий мяч, то он меня поцелует.

С удовольствием вспоминаю, как в одиночной партии я обыграла Ландау. Он очень аккуратно играл, всегда следил за мячом, но у него были слабые удары. Часто приходил академик Зельдович, который хорошо играл.

А по воскресеньям я играла с женой талантливого физика Саши Вайсенберга — Лерой Троицкой, близким другом семьи Капицы. Она была высокообразованной женщиной, знала несколько языков, читала лекции в Сорбонне, была принята королевой Великобритании Елизаветой. По специальности она была геофизиком, и помню, что она была учёным секретарём Международного Геофизического Комитета.

После смерти её мужа Саши Вайсенберга, в 1989 году, Лера вышла замуж за австралийского учёного-физика Кифа Коула и переехала в Австралию. У нее от первого брака двойняшки: Петя и Катя, они успешно работают. Петя — в Москве, а Катя в Америке. Каждый год Лера присылала мне письма.

Долгое время у нас не было связи. Но один раз, когда она поехала в Швецию, в Стокгольм, и зашла в клуб университетского дома, где обычно играли дети работающих и живущих в университетском доме сотрудников, а также проводились разные концерты, она вдруг услышала, что один мальчик говорит по-русски. Она спросила: «Откуда ты, мальчик?» А он ответил: «Я приехал из Еревана». Лера сказала: «А я была в Ереване и даже на Арагаце». Он ответил: «А моя бабушка работает на Арагаце».

— А как зовут твою бабушку? Тина?

— Да. Это моя бабушка.

Лера так обрадовалась, что в тот же вечер она навестила семью моей дочери Марины. Марина с супругом были приглашены на работу в известный всем биофизикам и биохимикам Каролинский институт в Стокгольме. Они успешно работают там и по сей день. Марина занимается биофизикой, а зять Сурен Мкртчян — химией. Оба они доктора наук. Как тесен Мир!

И с этого дня наши контакты возобновились. Мы часто переписывались по почте. Вот такой неожиданный сюрприз преподнесла нам жизнь. Я с глубокой горечью узнала о неожиданной кончине Леры и всегда буду помнить её улыбающейся, с теннисной ракеткой в руке.

Татьяна Муштакова

Божий дар

…Помню детство, вероятно, зима 1951 года, вечер. Я лечу с горки на подмосковной станции Перловка. Рядом со мной, на санках, мальчик и девочка, Петя и Катя. Они — дети фронтового друга моего отца, Александра Овсеевича Вайсенберга. Мы все вместе идем потом к дому. Рядом с нами — Валерия Алексеевна, мама этих детишек. Она что-то рассказывает с невероятной улыбкой, которая потом всегда так восхищала меня. Тогда мы познакомились. С Катей мы дружим уже в четырех поколениях, а это большая редкость в наше время. Родственная дружба как наследство от наших стариков действительно помогала нам жить и учиться мужеству от таких родителей. Наше послевоенное поколение тоже ведь «хлебнуло» непростых обстоятельств.

Валерия Алексеевна Троицкая, столько пережившая, невысокая, хрупкая женщина, достигшая в своей профессии мировой известности, поражает своей судьбой и биографией, которые достойны документального романа. Чего стоит ее повесть «Телеграмма Берия», опубликованная по настоянию дочери Кати в петербургском журнале «Нева»! Ее недюжинный человеческий талант — удивительный Божий дар — открылся мне при чтении воспоминаний Валерии Алексеевны. А как о ней пишут коллеги по международным научным проектам!

Конечно, я многое знала из ее рассказов. И вот, прочитав страницы дневника, историю поступления в политехнический институт, кронштадтские события в годы войны, — словно встретилась с Лерой Троицкой, мне неведомой. Кстати, я никогда не могла назвать ее, например, «тетей» и далее — по имени. Всегда по отчеству — как любимого учителя, подчеркивая высокое уважение. Ее мужа — да, звала дядей Сашей, может, и потому, что чаще с ним встречалась, а Валерия Алексеевна много времени проводила в научных командировках по всему миру.

Обаяние, теплота, истинное расположение к событиям моей жизни — еще более утверждали во мне ее авторитет. Когда я переехала из Петербурга в Москву, мы виделись регулярно, подолгу общаясь. В замечательной атмосфере этих семейных встреч в квартире Вайсенбергов-Троицких в Прямом переулке и у нас дома, на Садовой-Кудринской, — всякий раз открывались искренность, простота, чувство юмора, любовь к близким. И непременно мы встречались и позже, тогда Валерия Алексеевна уже навещала родных и коллег, прилетая из Австралии.

Думаю, что воспитание, полученное Лерой в детстве и отрочестве, отражало определенный дух ушедшей эпохи и в понимании интеллигенции, и в отчетливом облике этой сильной женщины, Валерии Троицкой. Я бы даже подчеркнула — редкую твердость характера при поразительной женственности. Таких людей мало. И они очень влияют на представление о том, как достойно провести время, отпущенное вам на Земле. Можно только благодарить Валерию Алексеевну за то, что она прожила долгую жизнь и подарила нам себя. Ее Божий дар остался с нами…

Скромный памятник Валерии Алексеевны на одном из самых старых кладбищ Вашингтона отличается от других. Цветы, посаженные семьей дочери, внуком, друзьями, цветут круглый год плотным кольцом.

Помогает не только американский климат — кольцо памяти об этой редкой, легендарной женщине всегда будет передаваться по наследству со всех сторон ее профессиональной и семейной орбиты.

Михаил Гохберг

По научной жизни с Валерией Троицкой

Мне и в голову прийти не могло, встречая молодую красивую женщину с колясочкой с двумя детьми по улице Житной дом 10 города Москвы в конце 40-х — начале 50-х, что вся моя научная карьера будет с ней связана.

Мы были тогда соседями — жили в одном подъезде вместе с еще несколькими семьями физиков. Её муж Александр Вайсенберг часто приходил к нам звонить по телефону, а Валерия возила колясочку с двойняшками Катей и Петей.

И только в 1961 году, приехав из Сибири после распределения и поступив на работу в Институт физики земли в группу электромагнитных исследований В. М. Шахсуварова и Н. В. Липской, я снова увидел Валерию Алексеевну, а затем вместе со всей группой оказался в её отделе.

Отдел был достаточно большой, жизнь кипела, регулярно проводились семинары, каждое лето были экспедиции. Отдел Троицкой был на очень хорошем счету в Институте, а Валерия была душой отдела и обладала огромным авторитетом. Всем нам она очень помогла в жизни, создав замечательную научную атмосферу.

Благодаря её колоссальному международному авторитету для нас были открыты двери университетов и институтов практически во всех странах. Она организовала такие крупные международные эксперименты, как «Сопряжённые точки» с французами, «Широтный профиль от Новосибирска до Геттингена» с немцами, «Исследование электромагнитных пульсаций вдоль геомагнитного меридиана» с финнами и шведами.

В каких только странах мы вместе с ней не побывали, в каких конференциях и симпозиумах мы не участвовали — она всегда нам помогала и была нашей Мамой.

И я очень рад, что, став заместителем директора Института, я в свою очередь всегда помогал Валерии. Мы стали не только коллегами, а и друзьями.

Когда она уже не работала в Институте, а жила с Кифом Коулом в Вашингтоне и встречала меня в Годдаровском космическом центре, то всегда говорила: «Мишечка, я вам могу чем-то помочь?»

В своей шуточной книге «Отчёт по теме под кодовым названием „Краб“», я часто обращался к эпизодам жизни с Валерией Троицкой. Вот они:

Первый эпизод

Так уж получилось, что в середине шестидесятых годов прошлого века мой руководитель Валерия Троицкая, подозвав, тихо сказала:

— Не относитесь к этому серьезно — вам, может быть, придется поехать со мной в Париж.

Перед Валерией можно было преклоняться уже тогда. Это как же женщина может облагородить и науку, назвав пульсации магнитного поля «жемчужинами». Весь мир повторял за ней: «Perles, perles, perles» («жемчужины, жемчужины, жемчужины»), потому что ниткой жемчуга свисали эти пульсации прямо из осциллографа и рассказывали о жизни радиационных поясов нашей планеты.

А как вырвались мы на просторы Франции, стала Валерия самой глубоководной женщиной — опустилась в батискафе Кусто на два километра в Средиземном море, изучила, как туда ее жемчужины проскальзывают. Сам де Голль одобрил то погружение, потому как с военной базы в Тулоне отправлялся корабль.

Нам с еще одной нашей сотрудницей Наташей Клейменовой места в батискафе не было — в компенсацию отправили в альпийскую астрономическую обсерваторию.

Вот такая была Валерия, а тогда только тихо и сказала, чтобы серьезно на Париж я не настраивался — вдруг бы не получилось.

Второй эпизод

Все общество делилось на «выездных» и «невыездных», причем последних было гораздо больше, а в первые старался попасть каждый.

Мы тоже старались не отстать. Наша Валерия Троицкая, будучи руководителем отдела, творила чудеса, превращая нас в «выездных». Творения ее для некоторых в институте и красной тряпкой не назвал бы, столь велик был соблазн ограничить Валерию. Чего стоило институтское собрание, когда начали обсуждать количество ее вояжей. Собрания такого сорта проходили с повышенным публичным интересом, а в заключение, как полагалось, выступил и представитель извне:

— Надо, — говорит, — всем давать возможность выезжать за границу. Мы смотрим на поездки как на премию.

Долго что-то выговаривал в подобном роде, только точку в «обсуждении» поставил сотрудник Президиума Академии. На него и взоры обратились — все ждали реакции руководства на заключительное выступление. Не стал он останавливаться на «премиальной» позиции, — имел, на наше счастье, свое независимое суждение.

— Сколько, — сказал он, — надо нашей науке, столько и будет ездить профессор Троицкая в служебные научные командировки.

Сказал и сел.

Тут, как говорится, и румянец спал, представителя извне как смыло, — ушел с собрания, не попрощавшись.

Мы же в отделе, чтобы такого не повторялось, придумали без малого проложить целый профиль. Начинаясь в Новосибирске, проходя через Свердловск и Ярославскую область, у Калининграда он прямиком выходил в зону тени. Поселок Линдау, недалеко от Геттингена, оказался прицельным пунктом. Профиль был заложен в полном соответствии с двусторонним соглашением АН СССР и Немецким Исследовательским Обществом (Deutsche Forschungsgemeinschaft) для изучения дрейфовых эффектов поперек магнитного поля Земли.

Третий эпизод

Что же это я все об утраченном кавказском столе? — судьбы-то людей важнее. Стыдно ведь признаться, что, в конце концов, мы не удержали Валерию в институте. Сколько помню, у нас всегда велось — чем старше, тем почетнее, а тут вдруг засмотрелись на «теневой» Запад — вздумали брать с него пример по омоложению кадров. Вот ей и было запрещено по регламенту руководить отделом. С этого как бы перестройка вступила в наш Институт первым шагом. Начались на Валерию незаслуженные наскоки, обиделась она, подходит ко мне и говорит:

— Вы же знаете, что мне нужно съездить в Австралию.

— Знаю, — отвечаю, — pas de problèmes, Madame.

В то время наш друг австралийский профессор Киф Коул с большим энтузиазмом работал в отделе, каждый год заглядывал в Москву при случае. Как-то раз после работы пригласил его на виндсерфинг. У него были нелады с позвоночником — никаким спортом не мог заниматься, а тут взял и встал.

— Ты, — кричит, — открыл мне новое увлечение.

— Ну, уж нет, Киф, — это вы, австралийцы, подкинули нам серф. Рад, что возвратился к тебе через Москву бумерангом.

Тут же и рассказал ему, что всю жизнь мечтал о настоящем серфе. Не было в Советском Союзе океанского прибоя с нужными волнами. А нам, ученым, — что! Взяли и сделали искусственную волну на Московском водохранилище. До того просто все оказалось. Самое тихоходное суденышко шло в ход — этого добра у нас всегда хватало.

Замечательная картина получалась: на корме компания друзей, волна огромная, на ней на доске скатываешься и, как приклеенный, за катером мчишься. У меня сразу и статья появилась в «Технике молодежи», когда кричащий от удовольствия редактор скатился с «всамделишной» волны.

Короче, тогда я так и остался со своей волной, а Валерия укатила в Австралию.

Уже срок командировки закончился, а ее все нет и нет. Никак, что случилось с Валерией. Встречаю в Институте ее сына Петра.

— Петька, — спрашиваю, — где мама?

— В порядке мама, — отвечает и улыбается.

Раз улыбается, значит в порядке. Успокоился я. Проходит неделя-другая, нет известий. Начали меня дергать соответствующие службы.

— Куда подевал свою Валерию? — надавливают.

За все секреты и режимы в Институте отвечал генерал соответствующий. Скинули его к нам тогда из известного комитета с выговором по партийной линии. Не часто такое случается, чтобы генерала отправляли к ученым на исправление. Мы ему, помню, сразу сняли тот выговор: за неплохое дело пострадал — дорогу проложил на дачные участки. Использовал, как это называлось, служебное положение. А когда исчезла Валерия, пропал у него весь юмор.

Все мы имели тогда отношение к работам с «секретами». Вот как сбежит с ними Валерия, а то еще хуже — попросит политического убежища, как это было модно в то время. Тут и за примером далеко ходить не надо: Борис-то мой с «необитаемого острова» так и сделал после своего пребывания с нами на полигоне в Неваде — пододвинул к пенсии «опального» генерала. Неделю все техасские газеты писали о советском ученом-отказнике. Американцы долго не брали Бориса на работу, не хотели из-за него с нами портить отношения. Только не так была воспитана Валерия.

Уже когда я был обложен со всех сторон, получает Институт от Кифа официальное уведомление, что они решили пожениться!

Бомбой разорвалась эта телеграмма, а потом — тишина, никто не знает, что делать. Только что пытались проводить на пенсию, а она вышла замуж за австралийца. Я им с Кифом тут же отстукал телеграмму:

— Горячо поздравляю, очень беспокоился, что с Валерией что-нибудь произошло. Это лучшее, что я мог предположить.

Я был рад за Валерию безмерно.

Мы так до сих пор с помощью миллионера Сороса решаем проблемы заслуженных ученых в России.

Валерия же по-своему разрешила этот вопрос — С ЛЮБОВЬЮ.

Екатерина Назарова

Билет в Австралию

Весной 1989 года моя мама, Валерия Троицкая, собралась ехать в командировку в Австралию. Это была далеко не первая её поездка на этот континент. Начиная с 1979 года, когда началось сотрудничество Института физики земли (ИФЗ) с Университетом Ла Троб (La Trobe) в Мельбурне, она ездила туда несколько раз. Я знала, что в далёкой Австралии живёт замечательный человек и всемирно известный учёный, Киф Коул, с которым маму связывали не только профессиональные интересы, но и тёплые дружеские отношения. Киф приезжал в Москву довольно часто, и в начале восьмидесятых годов мы с ним поехали в валютный книжный магазин, который находился на Кропоткинской улице в центре Москвы. В то время купить хорошие книги в обычном книжном магазине за рубли было практически невозможно, но в валютном магазине можно было приобрести всё что угодно. До сих пор у меня на книжной полке в предместье Вашингтона, где я сейчас живу, стоит уже сильно потрёпанный временем томик Михаила Булгакова, в который вошли его лучшие романы «Мастер и Маргарита», «Театральный роман» и «Белая гвардия», — мечта многих советских людей в начале восьмидесятых годов прошлого века, Эту книгу мне купил в валютном магазине Киф Коул.

Обычно все мамины поездки, даже в застойные брежневские времена, проходили без сучка и задоринки, я не помню случая, чтобы ей не давали визу или в последний момент «высшие инстанции» отменяли выезд, что, вообще говоря, происходило довольно часто с её коллегами.

Но с этой поездкой всё не заладилось с самого начала. Трудности начались сразу после того, как мама получила приглашение из Австралии. Дело в том, что в стране уже четвёртый год полным ходом шла перестройка. Но уже было ясно, что горбачёвский тезис о том, «что надо начать и углубить, и всё само собой сформируется» потерпел полное фиаско. Тем не менее, в Управлении Внешних Связей Академии Наук СССР (УВС), специального отделения КГБ, ведавшего поездками советских учёных за рубеж, перестройка продолжалась, один отдел воевал с другим, начальники менялись с головокружительной быстротой, и в этой суматохе мамину поездку то выкидывали, то вставляли в план.

Маме пришлось нанести визит начальнику УВС, которого она давно и хорошо знала, для того, чтобы её выездные документы всё же оказались в руках у чиновника, занимавшегося поездками в Австралию. Но праздновать победу было рано. По тем или иным причинам чиновник забыл вовремя послать визовые анкеты в австралийское посольство …

Дальше — больше, в транспортном отделе Академии Наук заявка на билет Москва-Сингапур-Мельбурн была потеряна, все сотрудники транспортного отдела только бессильно разводили руками…

В конце восьмидесятых годов душевное состояние у мамы было тяжёлым, подступал возраст, ей недавно исполнилось 70 лет, и жизнь наносила ей удары, один за другим, как в личном, так и в профессиональном плане.

В 1985 году от тяжёлой сердечной болезни умер мамин муж и мой отец Александр Овсеевич Вайсенберг, талантливый физик-экспериментатор и многогранно одарённый человек.

Мои родители прожили вместе более сорока лет, и для мамы это была огромная потеря. Она тяжело переживала смерть мужа, перестала ходить в Институт, сидела на кухне, пила чёрный кофе и курила сигареты, одну за другой…

Спасла работа, в 1987 году мама получила приглашение в Палату Представителей Комитета по Науке и Технике Американского Конгресса для того, чтобы сделать сообщение о научном сотрудничестве между США и СССР в рамках Международной Программы Геосфера-Биосфера. Приглашение было беспрецедентным, советские учёные никогда не выступали перед американским Конгрессом. Её выступление в Вашингтоне на Капитолийском холме прошло блестяще, и 31 июля 1987 года в газете «Washington Post» появилась статья под названием «Тёплая встреча с советскими учёными. Свидетельство экспертов по окружающей среде».

Это был грандиозный успех, но по возвращении из Вашингтона выяснилось, что за время её отсутствия дирекцией Института физики земли был издан приказ об освобождении её от должности начальника отдела электромагнитного поля Земли. Более того, рабочий кабинет, где она проработала без малого 20 лет, был уже занят её учеником. А личные вещи и научные материалы, аккуратно упакованные, переехали из её уютного кабинета, где часто происходили научные заседания, семинары и просто дружеские встречи, — в комнату на первом этаже Института, где кроме неё за перегородками из книжных шкафов должны были работать ещё трое сотрудников.

Незадолго до этого события она писала своему коллеге и другу Кифу Коулу в Австралию:

…Я практически уверена, что благодаря изменениям, происходящим в стране, я лишусь всех своих позиций, и их займут другие люди. Я должна быть к этому готова, потому что это естественно связано с возрастом и принято во всех странах. По-видимому, я смогу продолжать работать, но уже в ином качестве, и ты, конечно, понимаешь, что эмоционально, психологически и практически это будет совсем нелегко…

И ещё в том же письме:

…Временами я чувствую себя так одиноко, что не могу найти слова, чтобы описать моё состояние, и тогда я готова на многое, чтобы решительным образом изменить свою жизнь. А иногда, несмотря на все мучения и страдания, я прихожу к выводу, что не имею права на то, что мне хочется сделать больше всего и что было бы так естественно и правильно…

В середине пятидесятых годов, во многом благодаря усилиям моей матери, на берегу Рыбинского водохранилища в посёлке Борок была основана «Геофизическая Обсерватория». В Борке ей была предоставлена квартира, где она подолгу жила, анализируя записи геомагнитных пульсаций и, обсуждая со своими учениками, научные результаты. Эта квартира тоже срочно понадобилась какому-то сотруднику обсерватории, недавно перебравшемуся в Борок из окрестной деревни. Обижали как сами факты, так и манера, в которой осуществлялись эти бестактные поступки.

Фактически дело шло к тому, что мама стремительно лишалась всех своих постов, и впереди маячило неясное, но, очевидно, в контексте того, что происходило в стране, во многих аспектах не очень комфортное будущее.

Конечно, благодаря этим обстоятельствам мама находилась в тяжёлом душевном состоянии, и на борьбу с чиновниками из УВС, решавшими судьбу её поездки в Австралию, у неё просто не было сил, и тогда она попросила меня помочь достать ей билет в Австралию.

Дело в том, что на протяжении нескольких лет я работала учёным секретарём Комиссии, координирующей участие советских учёных в «Международном Проекте по Глубоководному Бурению в Океане». Одним из важных аспектов моей работы был подбор учёных, которых посылали для работы на американском буровом судне «Гломар Челленджер». Эта работа требовала тесного контакта с УВС и другими службами Президиума Академии Наук, так что я лично была знакома с сотрудниками этих организаций, что было немаловажно для успеха предприятия.

Забрав заявку на мамин билет в Австралию у чиновника из УВС, я сама понесла её в транспортный отдел, прихватив с собой в качестве подарка большую красивую коробку шоколадных конфет. Я купила её на валюту в магазине «Берёзка». Спустя четыре года после начала перестройки купить коробку шоколадных конфет за рубли в Москве в обычном магазине было невозможно.

По моей прошлой работе я была хорошо знакома с начальником транспортного отдела, могущественным Ф.Б., и он ничуть не удивился, когда я появилась у него в кабинете с просьбой помочь достать билет в Австралию.

— Будут трудности, — сказал он и посмотрел на меня туманным взглядом, в котором можно было прочесть всё, кроме желания преодолеть эти трудности.

Я повернулась спиной к двери, и коробка с шоколадными конфетами заскользила по стеклу, покрывавшему стол, от меня к Ф.Б. и, повинуясь незаметным движениям его руки, исчезла в недрах письменного стола. После этих телодвижений туман в его взгляде немного рассеялся, глаза приняли более осмысленное выражение, но всё же он повторил:

— Будут трудности, особенно с валютным плечом, от Сингапура до Мельбурна.

В то время добраться из Москвы до Австралии можно было только через Сингапур. До Сингапура нужно было лететь советской аэрокомпанией «Аэрофлот» за рубли, а от Сингапура до Австралии — на австралийской аэрокомпании «Квантас», и этот перелёт назывался «валютным плечом».

Придвинувшись ближе ко мне и показав пальцем наверх, Ф.Б. доверительно шепнул:

— Понимаешь, дорогая, там готовится постановление об оплате «валютных плеч» только за валюту, — он тяжело вздохнул и добавил, — наши рубли уже никому не нужны. Так что нужно специальное распоряжение Президиума — или пусть австралийцы оплачивают.

Оба варианта меня не вдохновляли, и я пригорюнилась. Посмотрев на моё расстроенное лицо, Ф.Б. всё-таки счёл нужным меня обнадёжить:

— Не расстраивайся, билет забронируем, приходи в конце апреля, будем работать.

Когда в конце апреля я снова появилась в кабинете Ф.Б., его помощник после многократных попыток всё же сумел дозвониться в кассы Аэрофлота, и выяснилось, что мамин билет на листе ожидания, попросту говоря, это означало, что билета нет. Расстроенная, я выскочила на улицу и решила действовать самостоятельно. Каким-то внутренним чутьём я понимала, что для мамы эта поездка очень важна и что, кроме меня, ей никто помочь не может.

Кассы Аэрофлота, обслуживающие поездки советских учёных за границу, находились на третьем этаже гостиницы «Академическая» на Октябрьской площади. Стремительно пробираясь сквозь толпу страждущих получить билеты учёных и небрежно роняя на ходу: «Я из Президиума», — я в буквальном смысле ногой открыла дверь, за которой размещались сотрудники Аэрофлота.

С удивлением я заметила, что за одним из столов по-хозяйски расположился Ф.Б., он непрерывно накручивал телефонный диск, как выяснилось позже, пытаясь достать билет в Прагу Президенту Академии Наук.

Как только я произнесла слово Австралия, миловидная женщина, сидящая у экрана нового, подмигивающего ей зелёными огоньками японского компьютера, удивлённо посмотрела на меня и сказала:

— Вы же только что звонили из Президиума, я проверяла, билетов нет.

Не успела я открыть рот, как Ф.Б., оторвавшись от телефона, видимо, вспомнив про конфеты, сказал:

— Проверь ещё раз, ей очень нужно.

После этого в комнате воцарилась тишина, и только на экране японского компьютера замелькали загадочные зелёные строчки. Вдруг зелёные строчки замерли, выражение лица миловидной женщины изменилось, и она сказала:

— Вам везёт, появился билет на седьмое мая в бизнес-классе, будете брать?

Это было чудо, в руках моих была чековая книжка Института физики земли, переданная мне бывшим маминым секретарём, которой я смогла расплатиться за билет. Буквально через двадцать минут билет по маршруту Москва-Сингапур-Мельбурн с оплаченным рублями «валютным плечом» лежал в моей сумочке.

Ф.Б., оторвавшись от телефона, подмигнул мне и сказал:

— Ну вот я же говорил, что всё будет в порядке, а ты волновалась! — И добавил: — Обращайся.

Мама улетала в Австралию седьмого мая, и я поехала её провожать в аэропорт Шереметьево вместе с моим сыном и хорошим другом. На прощанье, обняв моего друга, она успела ему шепнуть: «Берегите Катю». Меня же она поцеловала и просто сказала: «До скорой встречи».

Спустя месяц у меня дома раздался телефонный звонок, и я услышала взволнованный голос Кифа:

— Катя, ты говоришь с самым счастливым мужчиной на свете, мы с твоей мамой поженились. — И он заплакал. Это произошло 8 июня 1989 года.

Несмотря на то, что, по выражению Анны Ахматовой, времена уже были «вполне вегетарианские», мама совершила очень смелый поступок, оставшись в Австралии, находясь в служебной командировке. Дело в том, что, согласно советскому закону, принятому в 1929 году, «лицо, находящееся в служебной командировке и отказавшееся вернуться на Родину, объявлялось вне закона». Признание лица вне закона производилось Верховным Судом СССР и влекло за собой конфискацию всего имущества осуждённого и расстрел через 24 часа после удостоверения его личности.

Закон этот никто не отменял, и генерал КГБ, начальник первого отдела Института физики земли, пославшего её в эту командировку, «за недогляд» был уволен с работы и сетовал:

— Эх, Валерия, Валерия, почему же она не посоветовалась со мной, я бы научил её, как это нужно было сделать.

Конечно, моей матери и в голову не приходило советоваться с генералом КГБ, она вообще ни с кем не советовалась и приняла это решение, уже находясь в Австралии совместно со своим будущим мужем Кифом Коулом, вполне отдавая себе отчёт в возможных последствиях. Всё ещё помня о людоедских сталинских временах, она очень опасалась за судьбу детей и внуков, оставшихся в Советском Союзе. Но страна стремительно менялась и, несмотря на все опасения и трудности, моя встреча с мамой состоялась спустя год в предместье Вашингтона в Америке, где я и живу по сей день.

Питер Дайсон Peter Dyson

Валерия Троицкая в Австралии Valery Troitskaya in Australia

Валерия была избрана почётным профессором Университета Ла Троба (LTP) в 1990 году, вскоре после того как она вышла замуж за Кифа Коула и приняла австралийское гражданство. Однако её сотрудничество с группой космической физики в LTP началось намного раньше. В ноябре 1979 года она приняла участие в международной конференции по исследованию магнитосферы SCOSTEP/IAGA, которая проходила в LTP и была организована группой космической физики. Как и ожидалось, Валерия, которая была экспертом в изучении геомагнитных пульсаций, внесла очень существенный вклад, особенно в дискуссии. Несколько молодых учёных, которые участвовали в работе этой конференции, впоследствии стали международными лидерами в этой области. Когда я попросил их поделиться своими воспоминаниями о Валерии, они были едины во мнении, что наиболее важным событием, повлиявшим на их карьеру, было то, что во время конференции в LTP Валерия сумела убедить их применить теоретические и экспериментальные знания для работы над всё ещё не решёнными, сформулированными ею проблемами.

Для Валерии участие в конференциях сводилось не только к научным дискуссиям и обмену идеями, но и к неформальному общению с коллегами. Особенно мне запомнилось, как Валерия веселилась глубокой ночью на вечеринке, устроенной организационным комитетом и представителями SCOSTEP and IAGA.

В середине семидесятых годов Валерия и Киф Коул разработали совместную программу исследований между её отделом в Институте физики земли (Москва) и группой космической физики в LTP. Программа включала в себя обмен учёными и оборудованием между двумя группами. ИФЗ обеспечивал LTP чувствительными индукционными катушками для регистрации вариаций в минутном диапазоне, и несколько студентов из LTP защитили диссертации, используя данные, полученные с помощью магнитометров, сконструированных с помощью этих катушек и установленных на полигоне LTP недалеко от Мельбурна, а также в Антарктике. LTP же поставлял ИФЗ ионозонд и другое электронное оборудование. В рамках этого сотрудничества Валерия несколько раз приезжала в LTP, и Киф тоже посещал ИФЗ. Поездки других сотрудников также планировались, так например, мой визит в ИФЗ был запланирован на 1980 год, но поездка была отложена из-за отсутствия мест в гостиницах, поскольку в это время в Москве проводились Олимпийские игры. Затем, когда СССР вторгся в Афганистан, ответом на это событие со стороны австралийского премьер-министра Малколля Фрейзера было сокращение научных контактов с Советским Союзом. В результате финансовая поддержка для совместной программы была приостановлена, обмен визитами прекратился, и моя поездка так никогда и не состоялась.

Несмотря на неожиданное прекращение, программа была очень успешной, и в результате было опубликовано несколько статей; в некоторых из них Валерия и Киф являлись соавторами.

В конце 1980-х годов сотрудничество возобновилось, состоялся визит Кифа в ИФЗ, и летом 1989 года с ответным визитом Валерия приехала в Австралию. В конце её пребывания у меня и у моих коллег не было сомнений в том, что Валерия вернётся в СССР. Но на самом деле она не вернулась. Она осталась в Австралии, «как бы скрываясь», и, не афишируя, вышла замуж за Кифа. Затем они тихо ждали реакции из Москвы. С некоторым запозданием Киф получил телеграмму с вопросом; «Где же мадам Троицкая?» Был послан ответ, что Валерия и Киф поженились и Валерия остаётся в Австралии. С небольшим запозданием в несколько дней была получена ответная телеграмма, в которой Валерию и Кифа поздравляли с уже состоявшимся бракосочетанием.

В 1989 году отношения между Западом и Советским Союзом потеплели, и холодная война подходила к концу. Несмотря на то, что при Горбачёве наступила «гласность», для Валерии официально эмигрировать в Австралию было трудно, об этом свидетельствует то, что она просто осталась в Австралии, не информируя об этом никого официально, и ждала, какова будет реакция Москвы. С австралийской стороны это дело было тоже непростым. Несмотря на то, что австралийские власти всячески поощряли граждан других стран эмигрировать, существовали правила и инструкции, которым нужно было соответствовать. Конечно, Валерии нужно было быть уверенной в том, что она получит разрешение на жительство в Австралии, особенно важным для неё было быстро получить документы, по которым она смогла бы выезжать и въезжать в Австралию, поскольку она и Киф активно участвовали в работе международных научных конференций. Потребовалась тщательная подготовка и конфиденциальные беседы и обсуждения в австралийском министерстве иностранных дел. Это было время большой неопределённости и стресса для Валерии и Кифа, и, разумеется, они были рады, что решение Валерии выйти замуж за Кифа и остаться в Австралии было благосклонно одобрено в СССР и Валерии удалось получить вид на жительство и австралийские документы, по которым она могла путешествовать в другие страны. Спустя несколько лет она смогла приехать в Россию.

Валерия и Киф сумели утаить факт своей женитьбы от всех на физическом факультете, кроме Лин Харт, личного референта Кифа, поскольку она помогала решать конфиденциальные вопросы, возникавшие при подготовке процедуры бракосочетания. Поэтому новость о том, что Валерия и Киф поженились, была полным сюрпризом для коллег Кифа в LTP. Чтобы отметить это событие, декан факультета организовал обед, на котором мы чествовали новобрачных.

После женитьбы Валерия и Киф продолжали много путешествовать. До ухода на пенсию, который состоялся в конце 1994 года, у Кифа было много различных обязанностей в Университете, таких, как чтение лекций, участие в научной работе и т. д. Руководство физического факультета, признав важность его международных обязательств, сумело составить его расписание в университете таким образом, что Киф мог выполнить свои университетские обязанности за один семестр или даже за часть семестра. Это дало ему возможность путешествовать и принимать участие в работе международных научных организаций. Валерия была избрана почётным профессором физики в LTP, но, конечно, интенсивный график путешествий с Кифом ограничивал её возможности по активному участию в работе группы космической физики в LTP. Тем не менее, находясь в Мельбурне, она посещала семинары, с большим энтузиазмом задавала вопросы студентам и предлагала пути дальнейших исследований. Позже, когда Киф и Валерия официально прекратили участвовать в работе группы космической физики, они оба, тем не менее, посещали университетские профессорские ланчи, на которых можно было встретить профессоров с других факультетов, а также встретиться с коллегами, ушедшими на пенсию.

Валерия получала удовольствие от общественных мероприятий и любила приглашать людей на обед. Она говорила на нескольких языках, и её знание английского языка было превосходным. Однако было неудивительно то, что она не всегда понимала скрытый смысл австралийских идиоматических выражений и некоторые местные культурные обычаи. Однажды она очень хотела пригласить на обед несколько коллег и их жён. Единственная проблема заключалась в том, что день, на который был запланирован обед, совпадал с очень важным национальным событием — австралийским футболом. Было невозможно отговорить Валерию перенести обед на другой день (дата обеда была согласована с планами путешествий Валерии и Кифа), также она не могла понять, почему здравомыслящие взрослые мужчины идут на футбольный матч или смотрят его по телевизору. Конечно, Валерия была очень убедительна, и — кто мог променять её обед на футбольный матч? Безусловно, обед состоялся, мои коллеги и я приняли приглашение в надежде, что наши команды не будут играть этим вечером. Но неизбежное случилось, и две наиболее популярные команды, за которые болело большинство гостей, играли этим вечером. Однако мы сумели вести себя хорошо, получали удовольствие от обеда и не слишком давили на Кифа (он не был фанатом футбола) с просьбой включить телевизор — он сделал это только в конце игры.

Празднование 90-летнего юбилея Валерии было специальным событием. Несмотря на то, что Валерия чувствовала себя хорошо, она не хотела официального празднования в Университете, и поэтому юбилей, организованный её дочерью Катей Назаровой-Хейртцлер, приехавшей из Америки, отмечался дома. Университетские коллеги и друзья собрались в доме Кифа и Валерии, чествуя Валерию как человека и как ученого. Важность этого события приобрела больший масштаб благодаря приветствиям, историям и фотографиям, присланным учёными, друзьями и членами семьи из разных стран. Ярким событием явилось известие о том, что за заслуги перед российской космонавтикой Валерия была награждена медалью имени А. Л. Чижевского. Валерия была очень растрогана, и все присутствующие испытывали особую радость, участвуя в этом событии.

Хотя с середины 70-х годов я время от времени встречался с Валерией, но главным образом на общественных мероприятиях, поскольку наши научные интересы были в разных областях. Поэтому я не знал её хорошо до того момента, как она переехала в Австралию и присоединилась к группе космической физики в LTP. К этому времени она уже завершала свою блистательную карьеру, тем не менее она сохранила энтузиазм и жизнерадостность и стремилась узнать новости о науке, людях и её новой стране. Мне действительно повезло, что я знал ее, что она была моим другом.

Даты жизни и деятельности

15 ноября 1917 года — родилась в Петрограде (после смерти Ленина в 1924 году Петроград был переименован в Ленинград, а ныне вернул себе исходное название — Санкт-Петербург).

1940 год — с отличием закончила физический факультет Ленинградского Государственного Университета.

1942–1943 годы — преподавала немецкий язык офицерам Высшей Военной Академии Генерального Штаба во время эвакуации в Казани.

1944–1945 годы — научный сотрудник экспериментальной лаборатории Научно-Исследовательского Минно-Торпедного Института (НИМТИ), Кронштадт.

1945 год — вышла замуж за Александра Вайсенберга, с которым вместе училась в Ленинградском Государственном Университете.

1946–1950 годы — рождение детей-двойняшек, работа дома, переводы с английского монографий по физике.

1947 год — переезд в Москву.

1950–1953 годы — аспирантка в Институте физики земли (ИФЗ), защитила диссертацию в ноябре 1953, научный руководитель — академик А. Н. Тихонов.

1953–1961 годы — младший, а затем старший научный сотрудник в отделе «Электромагнитные методы разведки» в Институте физики земли.

1955–1960 годы — учёный секретарь Советского Комитета по проведению Международного Геофизического Года при президиуме СССР (работа по совместительству).

1962–1986 годы — заведующая отделом «Электромагнитного Поля Земли» Института физики земли.

1964 год — защита докторской диссертации.

1980 год — присвоено звание профессора.

1960–1989 годы — вице-президент Межведомственного Геофизического Комитета при президиуме СССР (работа по совместительству).

1985 год — умер муж, Александр Вайсенберг.

1989 год — вышла замуж за Кифа Коула, профессора Университета Ла Троб, Мельбурн, Австралия.

1990 год — присвоено звание почётного профессора Университета Ла Троб, Мельбурн, Австралия.

1996 год — избрана академиком Российской Академии Естественных Наук.

1956–1989 годы — председатель Всесоюзной Рабочей Группы по пульсациям электромагнитного поля Земли.

1963–1989 годы — член Комиссии по Антарктике при Президиуме АН СССР.

1972–1989 годы — председатель Научного Совета по Геомагнетизму.

1975–1989 годы — Член Всесоюзной Аттестационной Комиссии (ВАК) при Министерстве Высшего Образования.

1980–2010 годы — Иностранный Член Финской Академии наук и Академии Леопольдина в Германии.

Международная научно-организационная деятельность

1959–1989 годы — Председатель, а затем член рабочей группы Международной Ассоциации по Геомагнетизму и Аэрономии (МАГА) по пульсациям электромагнитного поля Земли.

1963–1967 годы — Член бюро Международного Союза по Геофизике и Геодезии (МГГС).

1972–1975 годы — Президент МАГА.

1975–1988 годы — Член Комитета по солнечно-земной физике при Международном Бюро Научных Союзов (МБНС).

1988–1989 годы — Член Комитета МБНС по проблемам Геосферы-Биосферы.

Поощрения и награды

1975 год — награждена Орденом Дружбы Народов.

1979 год — присвоено звание заслуженного деятеля науки и техники РСФСР.

1960–1988 годы — многочисленные грамоты и награды Института физики земли.

1975–1988 годы — Дипломы за патенты и изобретения.

2007 год — награждена медалью имени А. Л. Чижевского.

Об авторах воспоминаний

Аллен Джо (Joe Allen) — Международный Геофизический Центр Данных, Боулдер Колорадо, США.

Анн Вадим — кандидат физико-математических наук, Институт физики земли РАН, Москва, Россия.

Асатиани Тина (1918–2011) — Академик Армянской Академии Наук, Ереван, Армения.

Баранский Леонид — доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник, Институт физики земли РАН, Москва, Россия.

Бреус Тамара — доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник Института космических исследований РАН, Москва, Россия.

Гохберг Михаил — доктор физико-математических наук, Институт физики земли РАН, Москва, Россия.

Дайсон Питер (Peter Dyson) — профессор Физического факультета Университета Ла Троб, Мельбурн, Австралия.

Жендрен Жанин (Janine Jendrin) — жена Роже Жендрена (Roger Jendrin, 1934–2007), профессора Национального Центра исследований физических явлений в окружающей среде (CRPE), Франция.

Жданов Михаил — профессор Отделения геологии и геофизики Университета, Юта, США.

Жданова Ольга — кандидат физико-математических наук, геофизическая компания Геоком, Юта, США.

Казак Борис — кандидат технических наук, Институт физики земли РАН, Москва, Россия.

Кивельсон Маргарет (Margaret Kivelson) — профессор Института геофизики Университета Калифорнии ((UCLA), Лос Анджелес, США.

Клеймёнова Наталья — доктор физико-математических наук, Институт физики земли РАН, Москва, Россия.

Майерс Ганс (Mayr Hans) — Годдаровский Космический Центр (NASA), Мэриленд, США.

Муштакова Татьяна — киновед, Москва, Россия.

Назарова Екатерина — Годдаровский космический центр (NASA), Лаборатория планетарной геодинамики, Мэриленд, США.

Перро Сильвен (Sylvaine Perrot) — Национальный Центр Научных Исследований (CNRS), Франция.

Понсо Клод (Claude Ponsot) — Национальный Центр Научных Исследований (CNRS), Франция.

Рёдерер Хуан (Juan Roederer) — Заслуженный директор Института геофизики Университета Аляска-Фэйрбэнкс (Alaska-Fairbanks), США.

Хейртцлер Джим (James Heirtzler) — Годдаровский космический центр (NASA), Мэриленд, США.

Иллюстрации

Семья священника Александра Троицкого, первый слева в верхнем ряду Алексей Троицкий, 1905 г.

Семья Владимира и Екатерины Носковых, в центре Мария Носкова, 1903 г.

Мария Носкова с матерью Екатериной Носковой, бабушкой Валерии Троицкой, 1912 г.

Родители Валерии Троицкой: Алексей Александрович Троицкий и Мария Владимировна Носкова

1915 г.

1937 г.

Лера Троицкая в Ростове-Ярославском, где семья спасалась от послереволюционного голода. 1919 г.

Лера Троицкая, ученица «Петершуле»

Лера Троицкая, студентка Ленинградского Государственного Университета. 1935 г.

Справка об освобождении Алексея Троицкого из тюрьмы от 7 июня 1940 г.

Лера Троицкая. 1940 г.

Алексей Троицкий после освобождения из тюрьмы в санатории на Кавказе. 1940 г.

Александр Вайсенберг во время войны, Волховский фронт. 1943 г.

Александр Вайсенберг в Москве. 1953 г.

Валерия Троицкая с мужем Александром Вайсенбергом. Москва. 1953 г.

С детьми — двойняшками Петей и Катей, родившимися в 1946 г.

Валерия Троицкая в экспедиции. Казахстан, 1952 г.

Валерия Троицкая в Париже

С членом-корреспондентом АН СССР В. В. Белоусовым. 1958 г.

С журналистами из газеты «Юманите». 1958 г.

Валерия Троицкая в домашней обстановке

В квартире на Житной улице. Москва, 1954 г.

В квартире на Смоленской площади. Москва, 1964 г.

Погружение на батискафе «Архимед». 1966 г.

Эдуард Зельцер, Джордж Хюо и Валерия Троицкая перед спуском в батискафе «Архимед»

Валерия Троицкая и Эдуард Зельцер на борту французского корабля перед спуском в батискафе «Архимед»

Валерия Троицкая в Согре, зима 1966 г.

С коллегами в Согре, зима 1966 г.

Валерия Троицкая во время визита в Согру с французскими и советскими коллегами. 1968 г.

В лаборатории Института физики земли, справа Лев Аркадьевич Геллер. 1971 г.

В Комитете советских женщин с Валентиной Терешковой. 1970 г.

Валерия Троицкая и Киф Коул, во время церемонии бракосочетания в Мельбурне. 8 июня 1989 г.

Валерия Троицкая и Киф Коул. 1978 г.

Вадим Анн, Валерия Троицкая и Александр Большаков на конференции в Борке. 1982 г.

В Париже. Бульвар Сен-Мишель. 1994 г.

В Австралии, на берегу океана. 1994 г.

Валерия Троицкая и Киф Коул

На Гавайских островах. 1993 г.

В Японии (Киото). 1992 г.

Анна Алексеевна Капица. 1995 г.

Валерия Троицкая с Сергеем Петровичем Капица. Москва, 1994 г.

Валерия Троицкая и Хуан Рёдерер. 1984 г.

Хуан Рёдерер, Валерия Троицкая и Киф Коул — три президента Международной Ассоциации геомагнетизма и аэрономии (МАГА), в Москве, в квартире Тамары Бреус, 1985 г.

Валерия Троицкая и Тамара Бреус в Америке. 1997 г.

Валерия Троицкая и Маргарет Кивельсон. Прага, 1985 г.

Владимир Мигулин, Роже Жендрен и Валерия Троицкая на ассамблее МАГА в Гренобле, 1973 г.

Клод Понсо, Г. Лорент, В. Троицкая и Л. Баранский. Обсерватория Борок, 1964 г.

Михаил Гохберг, Валерия Троицкая и Киф Коул на конференции МАГА в Экзетере (Англия). 1989 г.

Валерия Троицкая. Татьяна Муштакова и Владимир Карасёв в Америке. 1995 г.

Валерия Троицкая и Киф Коул в Америке

На конференции МАГА в Боулдере (Колорадо). Джим Хейртцлер, Ольга Жданова, Михаил Жданов, Валерия Троицкая и Катя Назарова. 1995 г.

У Хейртцлеров дома. Стоят Джим Хейртцлер, Михаил Жданов, Киф Коул, сидят Катя Назарова, Александр Жук, Валерия Троицкая. 1996 г.

Чаепитие на балконе в австралийском доме Валерии и Кифа в предместье Мельбурна с внуком Ильёй Назаровым. 2003 г.

В горах Данденонга недалеко от Мельбурна с Катей Назаровой. 2006 г.

День рождения Валерии Троицкой в Австралии. 15 ноября 1996 г.

Валерия Троицкая в музее Орсэ в Париже. 1994 г.

Киф Коул в Австралии. 1995 г.

Валерия Троицкая и Александр Жук в Америке. 1996 г.

Галина Николаевна Петрова на своей кухне в Москве. 1994 г.

Празднование 90-летнего юбилея Валерии Троицкой в доме Валерии Троицкой и Кифа Коула в Австралии. 2007 г.

Сидят Валерия и Киф, стоят Катя Назарова и Дэвид Коул (сын Кифа)

В центре Валерия и Киф

Валерия Троицкая в Мельбурне на открытии теннисного турнира «Australian Open». 2003 г.

Примечания

1

Русский миноносец, который затонул во время русско-японской войны в 1904 году.

2

Академик Иван Петрович Павлов — советский физиолог, создатель материалистического учения о высшей нервной деятельности.

3

Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД СССР) — центральный орган государственного управления СССР по борьбе с преступностью и поддержанию общественного порядка в 1934–1946 гг.

4

Особая тройка при управлении НКВД — внесудебный орган уголовного преследования, действовавший в СССР в 1935–1938 годах.

5

Л Г. Ягода, нарком внутренних дел СССР (1934–1936), был расстрелян в марте 1938 года.

6

Капица Леонид Леонидович (1920–2010) — архитектор, племянник П. Л. Капицы.

7

Через 30 лет аналогичную услугу, как само собой разумеющуюся, мне оказало посольство Советского Союза в Вашингтоне. Правда, с меньшей, полагающейся дипломатическому корпусу скидкой в 10 %. В то время вместе с директорами Институтов Биологии и Географии Академии Наук СССР я, как член международного Комитета по проекту «Геосфера-Биосфера», была приглашена конгрессом США на заседание комиссии по науке, космическому пространству и технологии — для обсуждения этого проекта. Приглашение на этом уровне предполагало размещение в посольстве и оказание соответствующего внимания. Поэтому, когда настало время покупок («шоппинга»), посольство любезно предоставило нам роскошную машину, шофёр которой без всяких колебаний использовал свой дипломатический документ при расплате за наши покупки.

8

Я была представителем Междуведомственного Геофизического Комитета, ответственного в Советском Союзе за подготовку и проведение крупнейшего Международного проекта — Международного Геофизического Года (МГГ). Этот проект проходил с невиданным размахом при щедрой поддержке Академии Наук, большого числа министерств и Правительства. Все основные направления геофизики в Советском Союзе расцвели во время подготовки к МГГ, а некоторые родились впервые. Именно в период МГГ началось плодотворное научное сотрудничество советских геофизиков в международном масштабе.

9

Лицо, посвящённое королевой в рыцари, называют сэром, затем полностью имя, затем фамилия. Так моего знакомого профессора Г. Бейнона, после посвящения его в рыцари, следовало называть сэр Гренвил Бейнон.

10

Мата Хари (Mata Hari) — исполнительница экзотических танцев и куртизанка голландского происхождения, которая прославилась шпионской деятельностью во время Первой мировой войны.

11

7 июня 1940 года Алексей Троицкий был освобождён из тюрьмы.

12

«Петершуле» — одна из лучших и старейших школ в Петрограде (с 1924 года — Ленинграде), где преподавание велось на немецком языке.

13

Александр Владимирович Жук (1917–2008) — художник-архитектор, действительный член Российской Академии Художеств и Международной Академии архитектуры, почётный член Академии архитектуры и строительных наук. Лауреат Государственной премии СССР(1974). Народный архитектор СССР (1991).

14

Оредеж — река на юго-западе Ленинградской области, правый приток реки Луги.

15

Вера Жук — жена А. В. Жука.

16

Екатерина Назарова — дочь Валерии Троицкой.

17

Повесть «Телеграмма Берия» была опубликована при содействии А. В. Жука в ленинградском журнале «Нева» в июне 2000 года.

18

Саша Вайсенберг — муж Валерии Троицкой.

19

Нина Михайловна Максимова-Кристенсен (1911–2001) — основательница русской славистики в Австралии.

20

А. В. Жук способствовал публикации в журнале «Нева» первого написанного В. А. Троицкой рассказа «Телеграмма Берия».

21

Галина Николаевна Петрова (1915–2001) — выдающийся учёный-геомагнитолог, почётный академик Российской Академии Естественных Наук.

22

Павел Бородин — 1993–2000 годы — управляющий делами президента Российской Федерации.

23

Вадим Абрамович Сидур (1924–1986) — советский художник, скульптор, авангардист.

Content

Троицкая Валерия Алексеевна Телеграмма Берия

Валерия Троицкая. Телеграмма Берия. Документальная проза: Дневники. Письма. Воспоминания

От составителя

ПРЕДИСЛОВИЕ

ТЕЛЕГРАММА БЕРИЯ Мемуары В. А. Троицкой

Телеграмма Берия

Семейная хроника (из воспоминаний Валерии Троицкой)

На каникулах (из первого дневника Леры Троицкой)

Как я не стала балериной

Поступление в Институт

Экспедиция в Казахстан 1936 год

Годы войны

Эвакуация в Казань 1941–1943 годы

Возвращение в Москву 1944 год

Разминирование Финского залива

Поджог

Экспедиция в Казахстан 1952 год

Мои прегрешения

Директивные указания (Д.У.)

Прегрешения по нужде

Прегрешения из любопытства

Прегрешение для пользы дела

Прегрешение по любви…

Обед в Королевском Лондонском Обществе

Батискаф «Архимед»

ПЕРЕПИСКА

Письма отца из блокадного Ленинграда

Переписка с Александром Жуком

Переписка с Галиной Николаевной Петровой

ВОСПОМИНАНИЯ ДРУЗЕЙ И КОЛЛЕГ

Н. Г. Клеймёнова Научная карьера Валерии Троицкой

Тамара Бреус Женщина, открывшая «жемчужины» в космосе

Маргарет Голланд Кивельсон Margaret Kivelson Жизнь в науке с улыбкой и энтузиазмом Science with Passion and a Smile: Memories of Valeria Troitskaya

Хуан Рёдерер Juan Roederer Научное сотрудничество между Востоком и Западом во время холодной войны Valeria Troitskaya. East-West Scientific Cooperation during the Cold War. A Personal Account

Борис Казак Восемнадцать лет жизни в сказке

Леонид Баранский Воспоминания о В. А. Троицкой

Вадим Анн Я за вас волнуюсь…

Джо Аллен Joe Allen Пятнадцать минут славы Fifteen Minutes of Fame

Джим Хейртцлер James Heirtzler О Валерии Троицкой, какой я её знал и любил Valery Troitskaya that I Knew and Loved

Ганс Майерс Hans Mayr Мы знали Валерию Троицкую Knowing Valeria Troitskaya

Михаил Жданов Воспоминания о В. А. Троицкой

Ольга Жданова Валерия Троицкая в моей жизни

Жанин Жандрен Janine Gendrin Памяти Валери Valeriʼs Memories

Клод Понсо Claude Ponsot Французско-советское сотрудничество. В память о Валерии Троицкой La coopération et lʼamitié franco-soviétiques. À la mémoire de Valérie Troitskaya

Сильвен Перро Sylvaine Perrot Письмо Валерии Letter to Valeria

Тина Асатиани Лера в «Капичнике»

Татьяна Муштакова Божий дар

Михаил Гохберг По научной жизни с Валерией Троицкой

Екатерина Назарова Билет в Австралию

Питер Дайсон Peter Dyson Валерия Троицкая в Австралии Valery Troitskaya in Australia

Даты жизни и деятельности

Об авторах воспоминаний

Иллюстрации

Примечания