Лариса Геннадьевна Васильева

Граф салюки

«Салюки способны догнать практически любого зверя.»

«Все о собаке» Дэвид Тэйлор

1. Сделка

Семен Семенович Кукушкин, помещик средней руки, возвращался с похорон сестры. Она рано вышла замуж и уехала с мужем далеко на север. Сам же Семен Семенович, наоборот, жил далеко к югу от родимых мест. И сейчас, чуть успокоившись после похорон, проезжал по родным местам, вспоминая молодость и товарищей своей юности. Вспомнил лучшего своего друга Илюшу Нестерова, теперь уж Илью Михайловича, и решил заехать к нему. На станции расспросил извозчиков, ему подтвердили — да, есть такой, проживает все там же.

И вот спустя час Семен Семенович въезжал в памятную с детства усадьбу. Все так переменилось или это память подводит? Дом показался совсем небольшим, каким-то однобоким — мезонин почему-то был построен не по центру. Постройки дворовые оказались все низкими, покосившимися. Широкий двор засыпан снегом, но дорожки чисто подметены и посыпаны желтым песочком. На единственной клумбе у входа в дом из-под снега торчит массивный вазон в снеговой шапке и с чубчиком засохших цветов.

Вот кто-то выглянул в окно, на порог вышел в накинутом полушубке дворовый мужик, ленивый, заспанный.

— Как прикажете доложить-с?

— Доложи — Кукушкин Семен Семенович.

Не успел лакей скрыться, как вышел хозяин, словно он за дверью стоял. Это был седой и лысоватый мужчина, одетый в домашний пиджак с галунами.

Хозяин и Семен Семенович с недоумением рассматривали друг друга. Где тот худенький большеглазый мальчик, которого помнил Кукушкин? И где плотненький, но шустрый, весь как на шарнирах паренек, каким был в те времена сам Кукушкин? На лицах бывших друзей отразилась напряженная умственная работа: трудно было сразу признать в незнакомом человеке своего старого друга. Встретив где-нибудь в людном месте этого лысого старика, Семен Семенович никогда бы не обратил на него внимания и не догадался, что это и есть Илюша Нестеров. Илья Михайлович тоже не сразу поверил своим глазам: неужто это и есть Сема, Семушка? Будто заново знакомясь, они обнялись, расцеловались. Илья Михайлович повел гостя в дом. Чтобы скрыть смущение и растерянность от нежданной встречи хозяин шумно и бестолково восклицал:

— Семен, ну Семен! Ну удружил! Вот так новость!

Потом велел звать жену — с его громким голосом можно было и не беспокоить лакея, и так его услышали во всех уголках дома. Выбежали все дворовые, вышла и жена Ильи Михайловича — Марья Федоровна, черноволосая красивая женщина, до сих пор без единого седого волоса, однако болезненного вида. Распорядились накрыть стол. Постояли, наблюдая как слуги суетятся, бестолково бегают и перешли в гостиную. Наконец нашлись темы для беседы, пошли разговоры о детстве, воспоминания о былых проказах, о друзьях. Илья Михайлович подробно перечислил всех старых знакомых, доложил об изменениях в их семейном положение и о потерянных или приобретенных состояниях. За столом помянули новопреставленную сестру Семена Семеновича, но он сильно не горевал — сказались многие годы жизни на расстоянии, да и по натуре, Кукушкин не был чувствительным человеком. Так что, эта печальная тема вскоре была забыта.

Уж вечерело. Было решено Кукушкину с отъездом не торопиться. Он устал с дороги и спать лег пораньше. На следующий день друзья вновь принялись было вспоминать, но эта тема вскоре исчерпалась. Выслушал гость все рассказы о сыне Ильи Михайловича Николае, о старшей дочери и ее муже, о внучатах, о талантливой девке Варьке — местной достопримечательности, остались лишь разговоры о хозяйстве, но вникать в хозяйственные проблемы Нестерова Семену Семеновичу не хотелось, сельского хозяйства он не любил. Деньгами он был обеспечен и делами у него занимался управляющий.

Как оказалось, различия между ними были громадными. Кукушкин был вдов, детей у него не было, жениться второй раз не захотел, а взял в дом экономку. Его устраивала такая свободная жизнь. Семен Семенович любил бывать в окружении веселых, шумных людей, устраивал бесконечные приемы, у него бывала вся губерния, особенно молодежь. Здесь и в карты играли, и танцевали до утра, да и охотой занимались с удовольствием.

— Зачем мне жениться? Такую глупость второй раз уж я не сделаю. Выслушивать вечные жалобы на здоровье? Нет уж, с меня хватит! Так я сам себе хозяин — друзей принимаю тех, кто мне по нраву, без оглядки на дражайшую половину. Женщины только и думают, что о вареньях-соленьях, а у меня интерес другой — охота.

Так что у Ильи Михайловича ему показалось скучно, и уж к обеду он пожалел, что не уехал поутру. Хозяин с утра показал ему все свое хозяйство: и постройки, хилые, на взгляд Семена Семеновича, и красавца — жеребца, и коровник с черными пятнистыми коровами, и борзую со щенятами. Илья Михайлович охотой не особенно увлекался, а эту борзую ему подарили, и он не видел в ней ничего особенного. Но все же кобеля он нашел той же породы. Нестеров подробно рассказал, как искал его, кто дал адрес хозяина кобеля и как возил свою собаку на вязку, как родились щенята и сколько с ними хлопот. Семен Семенович слушал снисходительно, он себя считал знатоком собак, любил их, постоянно пропадал на своей псарне и сам прекрасно все это знал. Но сука очень заинтересовала его. Порода борзой была необычная — салюки. Потом хозяин оставил гостя, ему надо было распорядиться по хозяйству, и веселить Семена Семеновича призвали Варю — играть на рояле, а если гость пожелает — нарисовать его портрет.

Варе развлекать хозяев и их гостей было не впервой. Она умела быть забавной: показывала в лицах глупую служанку и жеманную барышню. Эту дерзость ей прощали — очень уж смешно выходило. Образы она брала из жизни. Варюха достаточно общалась и с барами, и с их слугами. Насмотрелась. Умела подметить самое смешное и потом точно скопировать.

Когда Николенька, барский сын, был дома, к ним приезжали соседские дети, и девчонку частенько призывали играть в жмурки, догонялки, правда, ей всегда приходилось водить. Веселая Варька придумывала все новые игры, лишь бы не идти на кухню. Дети соседских помещиков к ней привыкли и относились дружески, с ней было веселее, и неприятное в играх было на кого свалить. Варя принимала все с радостью — это было лучше, чем сидеть с вязанием в девичьей или перебирать крупу на кухне. Когда же дети стали старше, ее звали, если не хватало кому пары, — и для танцев, и для какой-либо игры, а то и для сценки — изредка молодежь устраивала «театр». Барышни охотно слушали Варины советы, как преобразить надоевшее платье, или вместе выбирали в модном французском журнале фасон, заставляли ее поправлять растрепавшиеся прически иль и вовсе укладывать заново. Смышленая и наблюдательная, Варя подмечала сразу, что кому пойдет, у нее, как оказалось, имелся вкус.

Варя села к фортепьяно. Гость расспрашивал ее о жизни, есть ли у нее жених да с кем целовалась. Девушка хотя и смущалась, но весело щебетала, мешая французскую речь с простонародными выражениями. Она была в ударе. Гость похваливал ее и смеялся. Варя раскраснелась.

— А что же ты, Варька, французский язык знаешь, а по-русски грамотно не говоришь?

— Так вы же, барин, меня кличете Варькой, коли называли бы Варварой, так я бы и говорить стала по-другому, — важно произнесла совсем осмелевшая Варя.

— Ну что же, Варя, покажи теперь, как ты рисовать-то умеешь, — улыбался Семен Семенович.

Но портрет получился не очень похож.

Тут вернулся Илья Михайлович.

— Ну, как наша Варька? Забавна? Не зря говорят — талантлив русский народ. Вот крестьянка, а и грамотна, и музицирует, и по-французски знает. Все дело в том, что некому их учить. Учить-то надо пока ребенок мал. Сам еще не хочет трудиться, а родители не заставляют, оттого что думают — мы не грамотны, так зачем и ему грамота? Варька попала к нам в дом и вместе с Николенькой выучилась, а так точно ничего не умела бы. Знай только корову доить да вязать носки.

Семена Семеновича разговор этот не заинтересовал, он и сам думал — зачем крестьянам грамота?

Илья Михайлович уж и не знал, чем развлечь гостя.

— Не сыграть ли нам в карты? — предложил он.

— С удовольствием.

Они начали по маленькой, и все увеличивали ставки. Просто поразительно, как Илья Михайлович, человек благоразумный, никогда прежде не игравший на крупные суммы, мог так увлечься. Он проиграл. Грустно прикидывал, как скажет жене, от чего им придется отказаться и как об этом узнает сын. Семен Семенович заметил, как расстроился хозяин, понял, что денег лишних у того не было, и ему стало неловко за свой выигрыш.

— Послушай-ка, Илья, мы играли в шутку и отдавать ничего не надо, это мы с тобой так, только от скуки перебросились, не порть нашу дружбу денежными делами. Забудь о картах.

Но хозяин уперся:

— Долг есть долг, проиграл, так отдам.

В комнату влетела Варюха.

— Барыня просили узнать, не подать ли вам чаю с кулебякой?

Хозяин не сразу оторвался от своих мыслей. А Варе не стоялось на месте. Она елозила по полу, крутилась из стороны в сторону в своих валеночках. В людской пол был холодным, и Варя ходила в обрезанных валенках. Они скользили по гладкому полу, и сейчас ей хотелось разбежаться и проехать по всей зале, но она не решалась при хозяине и его госте. Семен Семенович залюбовался ею. Щечки у нее румянились, вкруг высокого лба вились светлым ореолом выбившиеся прядки волос. Вроде не красавица, но очень даже ничего. Губки пухлые, носик неправильной формы, с маленькой горбинкой посередине, а кончик чуть-чуть вздернут. И фигурка не идеальная: плечи прямые, чуть широковаты, талия тонкая, узкие бедра — в ней было что-то мальчишеское, а смотреть все равно приятно. Конечно, мужчине за пятьдесят понравится любая юная девушка семнадцати лет, но эта было очень привлекательна. Не дождавшись ответа, Варя начала снова:

— Барыня просят…

— Да ступай, ступай, егоза, скажи, пусть накрывают, сейчас придем.

Варя крутнулась на месте и выскочила из комнаты, слегка поскальзывая, словно на коньках.

Вдруг гостя осенило:

— А давай-ка мне, Илья, в счет долга Варю. Да я еще тебе и добавлю за нее.

Нестеров был поражен.

— Ну, брат, ты того… Она-то у нас как дочь право, и Николеньке как сестра. И Марья Федоровна ее любит, сама ее музыке учила. А ты хочешь забрать для… развлечений.

И в самом деле, в их дом Варька попала сразу после рождения. Мария Федоровна Нестерова была в годах, когда господь послал ей сына. После первенца — дочери все последующие дети умирали в младенчестве. Старшая дочь ее была уж замужем и внуки уже были, когда родился Николенька. Здоровье Марии Федоровны было слабым всегда, а похоронив трех младенцев, она и вовсе упала духом. Решила, что бог ее наказывает за что-то, и к ребенку лучше ей подходить пореже. Была найдена кормилица — Улька, крепкая молодуха, родившая первенца, девочку Варьку, недели три назад. Девочка была здоровенькая, но уж слишком горластая. Няньке с детьми отвели дальнюю комнату в противоположном от покоев помещицы крыле. Ульке строго было наказано беречь барчука, а коли с ним что случится, то же будет и с ее девчонкой. Потому Улька со страху и кормила всегда сначала барчука, а свою дочь тем, что осталось, — хоть голодная будет, да живая. Барчук, видно, переедал, рос увальнем. Варя и пошла быстрее, и говорить начала раньше, а Николенька тянулся за ней. Они все время были вместе. Годам к трем Ульяна уже внушила дочери, каково ее место, и строго-настрого запретила обижать барчука и перечить ему. Но тому все равно доставалось от шустрой девчоночки, когда их никто не видел. Мальчишка оказался стойким, ябедничать не бегал, громко не ревел. Кукол детям велели не давать, чтобы барчук рос с мужскими играми: солдатиками и саблями. Родители не видели, как Варька заворачивала деревянного солдатика в тряпочку и баюкала, да еще и барчука заставляла нянчить «дите», а то и самого наряжала в платок: «Будешь моей доченькой». Девочка была затейница, не удивительно, что Николя скучал без нее. Молока у кормилицы было много, и она прикармливала детей до трех лет. Когда им исполнилось по пять, Ульяна родила второго ребенка и ее отправили назад в деревню, а в няньки определили бездетную Дарью. Варю отдали было матери, но барчук так разревелся, что слышно было в другом крыле дома. Барин и барыня, хоть особо часто и не бывали в детской, но долгожданного сына любили, и Варюху тут же вернули. Они и сами к ней привязались. Первое время Ульяна все приходила навещать их, но домашние заботы, младенец не позволяли часто отрываться от своей избы, а через год она и третьего родила, Варя вскоре и отвыкла от нее.

С новой нянькой Варьке жилось похуже, все же не мать. Конечно, ей приходилось помогать и на кухне, и в доме, когда барчук спал после обеда или когда его увозили в гости. Кухарка гоняла ее то в погреб, то на огород, то в кладовую. Но когда он был дома и учился или играл, Варя была рядом с ним. Няньке было удобно, когда девочка играла с ее подопечным: можно было отвлечься, поглядывай, лишь бы были рядом. Они носились с деревянными саблями по всему дому, съезжали по перилам. Летом купались в тихой речке под присмотром няньки. Как-то зимой, тогда им было лет по 6–7, Дарья заболталась с поварихой, а дети придумали новую забаву — катались с крыши курятника на салазках. Зима была тогда такая снежная, что низенькие постройки с задов заносило снегом вровень с крышами: курятники в деревне строились низкими, чтобы птица зимой не мерзла. Варюшка и Николя выбили ступеньки в снегу и вместе с салазками поднимались на крышу сарайчика, а оттуда съезжали вниз, как с горы. Настоящих горок вокруг было полно, но съехать с сарая было интереснее. Варя, как всегда, поднималась первая и тащила потом наверх неуклюжего барчука. В очередной раз она первая съехала вниз. Николаша все медлил, не мог отважиться. Варька успела снова влезть на крышу, а он все сидел на санках, не решаясь оттолкнуться. Варька и подпихнула слегка его санки. Мальчишка не ожидал такого коварства и от неожиданности не справился с салазками: они вильнули в сторону и Николя завалился набок, в сугроб. При этом он умудрился ткнуться носом в засыпанный снегом пенек. Пошла кровь. От ее вида Николя разревелся, прибежала нянька, отругала Варю:

— И что за девчонка, всегда нашкодничает! Ступай на кухню, перебирай горох. Вот я барыне расскажу, что ты удумала, поставят они тебя на тот горох коленями али высекут.

У Вари полились слезы от такой перспективы. Николя прервал свой плач на минутку и сказал Варе:

— Я перестану плакать и тебя позову, — и принялся орать еще громче.

Варя поплелась на кухню. На этот раз ее и в самом деле крепко высекли — барыня испугалась за сына. Няньке, правда, тоже досталось… Крыша у сарайчика хлипкая, мог и провалиться, покалечился бы сынок. Наказывали Варю и раньше, но сейчас было отчего-то особенно больно и обидно, утешить ее было некому. Когда Николя позвал ее, она пришла грустная, со слезами, играть не хотела. Николя пожалел, что так громко ревел.

Позже к барчуку был приставлен Прошка, ловкий малый, — учить плавать, стрелять, верховой езде. Разумеется, Варя была рядом. Прошке было смешно учить девчонку, все равно как парнишку, и ради смеха он научил ее и плавать, и скакать на лошади.

Николаше выписали маленькую лошадку, пони. Но он боялся садиться на нее. А Варя рядом аж приплясывала от нетерпения:

— Давай я сяду, давай я…

— Я те сяду, — ворчал Прошка, — лошадка для барина, а не для всяких дворовых девок.

Николеньке было страшно, и он велел сесть Варе. Варя радостно сделала круг верхом и предложила:

— А садись впереди, я тебя буду держать.

Николашка теперь осмелел, и ему тоже захотелось сесть на лошадку. Прошка посадил его перед Варей. Они тихонько сделали круг, еще один, а потом Варе стало скучно так медленно кататься, и она шлепнула пони босыми пятками по бокам. Лошадка резко скакнула, дети не удержались и сползли на землю. Варя, конечно, не стукнулась, а Николя набил себе шишку. Но ни он, ни Прошка так и не рассказали няньке, отчего у него появился фонарь на лбу. И хотя Николенька с годами перестал выдавать ее, Варьке все равно попадало — все и так знали, кто был зачинщиком всяких проказ.

Старшая дочь Нестеровых, видя как родители балуют Варьку, стала отдавать ей всю одежду, из которой вырастала ее девочка. Поэтому Варя всю жизнь и одевалась, как барышня.

Барыня все хворала, а барин был постоянно занят. Доход его хозяйство давало небольшой, зато внимания требовало постоянно. Илья Михайлович любил почитать о разных новинках и у себя пытался завести что-то новое, но ему не очень везло. Сыну он рано выписал француженку. Мадам учила французскому и, как могла, музыке. Только учить ей пришлось сразу двоих: Николя отказался сидеть за уроками без Варьки. Мадам раньше воспитывала девочек, и ей было привычнее заниматься с ней: показывать, как надо войти, как присесть, как держать осанку, следить за манерами за столом. Иногда она в шутку наряжала малышку в свои платья и закалывала ее волосы в прическу.

Потом появился учитель грамоты, математики и истории. Деревенской девчонке Варьке пришлось засесть за уроки. Николя ленился учить и требовал, чтобы сначала спрашивали Варьку, он прослушивал ее ответ, вспоминал и готов был отвечать. Учителей это тоже устраивало — от нее было проще требовать прилежания, чем от барчука. Можно было и розгами ожечь безбоязненно. Очень уж злобным был учитель математики — с удовольствием сек девчонку за любую шалость или не выученный урок. После порки ей не хотелось играть, со слезами на глазах она сидела над примерами. Мальчишке было скучно ждать, пока она все решит, и он тоже садился за уроки. Грамота ему давалось легко. Став постарше, Николя начал заниматься сам, да, бывало, поглубже, чем давал учитель. Варя же всегда учила «от сих и до сих» и быстро отстала от него в знаниях.

Музыку, правда, барчук невзлюбил, и стоило француженке выйти, как за рояль садилась Варька, подменявшая Николя, не прерывая гаммы. Николя быстро понял, что мадам выходит в коридорчик перед детской, когда там появляется Прохор. И Прошка стал получать от барчука 2 копейки в неделю, чтобы всякий раз, заслышав музыку, бежал к детской и вызывал мадам в коридор. Прошка зарабатывал, мадам флиртовала, Варя играла, а Николя читал. Все были довольны. Мария Федоровна заметила тягу девочки к музыке и с удовольствием иногда занималась с ней сама, чем и гордилась.

Когда соседи Нестеровых начали устраивать детские праздники с танцами, Мария Федоровна настояла на приглашении учителя танцев — не хотела, чтобы сын неловко подпирал стены на балах и приемах. Илья Михайлович, хоть и считал танцы ерундой, учителя все же пригласил. Варя была партнершей в танцах, так и научилась танцевать.

Когда Николя уехал, в доме стало тихо и скучно. Барыня заставляла Варю развлекать ее: играть на фортепьяно, читать женские журналы, а если не было свежего журнала, то и скучные газеты. Вечерами к ним присоединялся Илья Михайлович, и часами Варя просиживала с барыней и барином за картами. В карты Варя играла хорошо, но боялась слишком часто обыгрывать господ — могли прогнать на кухню. Не хватало ей скачек на лошадях, фехтования и просто шумных игр в веселой компании помещичьих детей — ездить-то с детьми к ним перестали. Возраст у детей подошел опасный: не дай Бог кто влюбится в дворовую девку. Оно-то и ничего страшного, если бы девка была обычная — пусть бы и порезвился недоросль, но хозяева нянчились с Варей, и ссориться с ними никто не хотел.

Наконец на Рождество приехал Николя. Он повзрослел, возмужал. Изменилась и Варя. Оба смутились этим переменам, увидели друг в друге уже не просто товарищей детских игр. Он много рассказывал о своей жизни вне дома. И все каникулы они то катались на санях, то с мужиками ездили на охоту, просто играли в снежки, а устав, слушали Варюхину игру на рояле да перебрасывались с матерью в картишки.

Так же радостно встретились они летом. В конце лета, незадолго до отъезда Николя, они отправились прокатиться на лошадях. Возле маленького стожка сена у проселочной дороги Варя соскочила с лошади.

— Я хочу забраться наверх, — она подбежала к стожку, но сено было сбито плотно и ей не удавалось влезть на него.

— Ну что ты придумала, — заворчал Николя, а сам покорно слез с лошади и подошел к ней.

— На, становись, — он наклонился и подставил ей свои сжатые руки.

Варя наступала ему на руки, но все равно каждый раз срывалась — стожок был высок. Расшалившись, дети принялись выдергивать пучки сена, делать в стогу углубления — ступеньки. Взобравшись наконец наверх, они стали подталкивать друг друга и скатываться вниз, потом снова влезали на стожок. В пылу забавы они на секунду-другую прижимались друг к другу, каждый раз смущаясь. Но их тянуло вновь испытать это незнакомое волнение. Сердца у обоих колотились часто-часто. Стожок был весь растреплен. Мужик, ехавший мимо на телеге, остановился и осуждающе покачал головой.

— Эх, барин, и вы, барышня, — он видно не узнал Варюху, — что же вы балуете? Сено-то для коровки припасено. Чем же кормить скотину зимой? Э-эх, барье…

Он поехал дальше, все продолжая укоризненно качать головой и что-то ворча, а Ник расхохотался:

— Ой, «барышня», ты — «барышня»!

Варе это не показалось смешным, она вскочила, схватила пук сена и бросила его в Николашу, обсыпав его с ног до головы, да они и так все были в сене. Скатившись со стожка, она взлетела на свою лошадку, но Николя не побежал за ней, а стал подбирать разбросанное сено, забивать пучки кулаком в стог, оглаживать его. Варя проехала чуть, оглянулась и вернулась. Снова спустилась с лошади и стала помогать ему. Потом они столкнулись лбами, опять расхохотались и кинулись к лошадям. Варя ускакала первой, Николя еле догнал ее.

— Стой-ка! Дай я сено выберу у тебя из косы.

Лошади смирно стояли рядом. Варя ерзала, сидеть ей было колко — сено набилось не только за шиворот, но и под юбку, и в юбку — кололо сквозь ткань. Николя отряхивал Варю, щечка ее была совсем близко, румянец пробивался сквозь ровный загар, глаза сверкали, и он вдруг чмокнул ее в щеку. Варя зарделась и пустила лошадь рысью.

Через два дня барчук уехал. Воспоминание об этом поцелуе до сих пор тревожило молодую девушку, заставляло быстрее биться ее сердце.

Родители видели, что детей тянет друг к другу, но ничего не предпринимали. Считали, что они слишком молоды, Николя уедет, а в разлуке забудет Варю. Удалять Варьку из дому не хотелось, они привязались к ней.

И вот сейчас эту девочку, почти что дочь, предлагают отдать, словно какую-нибудь телку.

— Как же я могу ее отдать за карточный долг?!

— Э-э, брат, ты не торопись, подумай: чем ей лучше будет у тебя? Ей уж замуж пора. За кого ты ее отдашь, за мужика? Помещик-то никакой ее не возьмет — все знают, что из крепостных. А я никому не скажу, кто она, все ее будут принимать за мою племянницу, якобы сестры моей дочь. Будет жить как барышня. И отпишу пожизненное содержание. А что ты с ней дальше будешь делать? Что ж ей так и сидеть вековухой при вас? Так и не удержишь, не привязывать ведь. Иль ты ее для сына бережешь? Меж ними, небось, уж искра пробежала? — Семен Семенович был удивлен возмущением друга.

Он сам никогда не испытывал душевных тонкостей и не ожидал их найти в других.

Илья Михайлович хотя и возмутился, но понимал, что друг был прав. Нестеров опасался, что его сын женится на Вареньке, в сущности простой дворовой девке. Сына он хорошо знал и был уверен, что Николя любовницей ее не сделает. А им очень нужна была невеста с приданым.

Что же, может быть, это и выход.

Он пошел к Марье Федоровне. Каяться в проигрыше было легче, когда уж виден был выход из создавшегося неприятного положения. Конечно, Варя славная девка, и вроде как-то нечестно отдавать ее в содержанки старику, но своя рубашка ближе к телу. Жена была сначала шокирована, отдать Варьку в любовницы? Но Илья Михайлович разъяснил ей выгодность такого предложения, так ей все обрисовал, что выходило, и без проигрыша надо было бы Варю отправить подальше. Будь у них времени на размышление побольше, не отдали бы девку, а тут от неожиданности, сломленные напором гостя, хозяева с ним согласились.

Утром Варьке объявили хозяйскую волю. Она стояла как громом пораженная. Дали полчаса на сборы, уложили в сани продукты на дорогу, подарили полушубок и шаль, чтобы не замерзла в пути, да и отправили побыстрее, чтобы не передумать. Варя не подошла к хозяйской ручке, молча села в сани, только в глазах блестели слезы. Малышкой она бегала к барину Илье Михайловичу жаловаться на Николеньку, барин посмеивался — ишь, шустрая, не понимает еще, что здесь все принадлежит Николеньке, и она сама тоже его собственность. Но сыну велел делиться игрушками: хочешь играть, так не жадничай. Барыня была более строга, но зато после отъезда сына сильно привязалась к девушке — Варя стала для нее вроде компаньонки. И эти люди, которые всю ее сознательную жизнь заботились о ней больше, чем родная мать, продали ее.

Перед отъездом Семен Семенович решил купить щенка борзой суки. Вчера еще Илья Михайлович, видя такой интерес гостя к собаке, хотел ему подарить любого из щенят, преподнести перед отъездом на память, но сейчас, злясь и на себя, и на Кукушкина за то, что пришлось пойти на подлость, отдать за карточный долг Варьку, можно сказать, продать близкого человека, — уперся и не хотел не то что дарить, а и продавать щенка. Семен Семенович не ожидал отказа, и от этого ему еще больше захотелось привезти из такой дали кутенка на завод. Хотя у него полная псарня, но то все были русские борзые да гончие, а вот салюки не было. Потом Илья Михайлович все же устыдился своей злости: гость-то при чем, сам же сел играть в карты — и согласился продать щенка. Цену заломил, по его понятию, немалую. Семен Семенович из форсу отдал вдвое больше. Тут же принесли кобелька. Сделка состоялась.

Дворовые глядели вслед повозке, кто жалея Варьку, кто завидуя ей (неизвестно что впереди, но все-таки перемена, мир посмотрит), а кто и злорадствуя: ее положение служанки-барышни кое-кому было поперек горла. Но для всех такой конец ее привилегиям был нежданным.

Усадьба осталась позади, потом и ближнее село проскочили, выехали на большак, и замелькали версты.

Вдоль дороги стеной стояли леса, запорошенные снегом. «Хорош лес, хорош! Такой бы да в нашу губернию, это почем же его там можно продать? Строевой, ишь, сосны какие — ровненькие, стволы — один к одному. Прежде чем продать, его еще довезти к нам надо будет, а перевоз ого-го во сколько обойдется». За морем телушка — полушка, да рубль перевоз…Чем дальше отъезжали, тем меньше становилось лесов, сосны и ели сменились на березу да ольху. И вот уж леса не стеной стоят, а видны лишь вкруг полей да где-то вдали, да узкие долины речушек заросли кустарником да ивой. Все больше поля да луга. А то село какое проедут… Варя все сидела молча, слезы текли по щекам. Кукушкин ей не мешал. Они где-то останавливались, меняли лошадей, ели что-то, ночевали на постоялых дворах.

Семен Семенович всю дорогу занимался своим щенком. То кормил его, то укутывал. Своей игрушкой был очень доволен. Щенок ему нравился все больше и больше. Смышленый оказался. Как только ему удавалось, лизал хозяина в нос, Семен Семенович со смехом уворачивался. Он и сам готов был облизать щеночка. Его только удивляло, что Варька не хочет возиться со щенком, а уж такой он забавный!.. Да за такого славного можно было и больше отдать. Пожалуй и весь карточный долг мог бы простить. Не знает Илья цены своей суке.

Подъехали к уездному городу П. Семен Семенович велел сделать небольшой крюк и проехать по главной улице городка. У модной лавки сани остановились. Он хотел приодеть Варю, чтобы его прислуга сразу приняла ее как барышню. Та безучастно мерила платья, сапожки, пальтишко, отороченное мехом. Продавщицы суетились вокруг нее, клиентка была выгодная — купить-то обещались много, а барышня никаких придирок и капризов не устраивала.

Ночевали на постоялом дворе, а на следующее утро барин велел ей надеть обновы, причесаться по-модному, почаще говорить по-французски, а если уж по-русски надо, так грамотно и за стол посадил с собой. Варька совсем засмущалась, но он подбадривал ее.

— Давай смелее, только о манерах не забывай, ешь как барышня. И никакой Варьки больше нет. Ты теперь будешь — Варюша, моя племянница, сирота. Поскольку едем с похорон, никто к тебе с разговорами приставать не будет, и сама ни с кем не заговаривай, о своей жизни прошлой никому не рассказывай. Коли не хочешь, чтобы жизнь твоя в моем доме с порки началась, — жестко добавил он.

Варя хорошо запомнила распоряжение барина, поняла, что больше с ней нянчиться никто не будет: хотя и придется изображать барышню, а место свое знать надо. И с этого момента она никогда не забывала этого приказа. Ехала дальше в санях с барином уж не крепостная девка, а молоденькая миловидная девица, в ботиночках на каблучках, капоре с мехом и пальто. Но все такая же бледная и грустная.

Ей вспоминалась ее жизнь в усадьбе Нестеровых. Что и говорить, с рождения ей везло — жила, как барышня. А в голове у нее все крутились строчки единственного заветного письмеца от Николя: «Моя милая Варенька, как мне не хватает тебя здесь… Как бы снова хотелось промчаться на лошадях рядом с тобой по лугу. Помнишь стог?» еще бы не помнить…

2. Граф

Кукушкин понял, что подумал Илья Михайлович о его намерениях, но не стал разубеждать. В голове у него роились смутные планы, однако он сам еще не знал точно, как использует девчонку. Варя была нужна ему не для себя.

Дело в том, что он был заядлым охотником. И хотя имение его было обширным, все портил чужой лесок, клином врезавшийся в его земли. И казалось Семен Семеновичу, что вся дичь с его земель стекает в тот лесок. Не раз предлагал он соседу хорошие деньги за него, но тот все отказывался. Избалован был Семен Семенович, ни в чем себе не отказывал, а тут вдруг на таком пустяке заело. Друзья и не подозревали, на какую обширную, саднящую рану сыплют соль, когда сожалели об упущенной дичи, сбежавшей в запретный лес. И ведь сосед тот, граф Воронцов, и не охотился вовсе.

Вот с помощью Вари и хотел он уговорить графа. А как именно, и сам еще не представлял. Он продумывал различные варианты, но всегда выходило, что сосед должен влюбиться или хотя бы сильно заинтересоваться Варькой. Это шло первым пунктом. Затем можно было дело повернуть по-разному: «Если откажется продавать лесок, не отдам Варьку. Если же согласится на продажу, подарю ее и расскажу всю правду. Если цену заломит большую, так и я за Варьку потребую много. Как же заставить его влюбиться? И что это девка так уж печалится? И обновкам не рада… Влюблена, небось, была в барского сынка. Ну, это время лечит. А как же соседа-то из дома вытащить? Вот тоже вопрос».

Сосед его, граф Сергей Иванович Воронцов, все детство провел за границей. Жизнь вел там веселую, в смысле амурных дел. С 14 лет Серж начал влюбляться. Пару раз обжегся, его избранницы вдруг предпочитали других, более богатых кавалеров, ему же отец выдавал довольно скудное пособие. Когда отец умер, графу пришлось вернуться в Россию, в имение, и разбираться с делами. И тут был приятно удивлен — он богат. Строгий отец не хотел баловать сына и оберегал его от охотниц за деньгами. Но жаль рано умер, сын еще не обрел необходимой твердости, не закалился.

Серж был довольно высокий, худой; нос слишком велик, скулы просто обтянуты кожей; слегка сутулился вроде. Сначала он никому не показался особенно привлекательным. Лишь сразу отметили красивые серо-голубые глаза, изящные брови и губы. Ему было тогда всего 21 год от роду. Молодой человек оказался пылким, влюбчивым, сходу влюбился в Полину С… Так случилось, что друзей в местном обществе он не успел завести, потому, некому было рассказать графу, что она собой представляет. Не нашлось ни одного доброхота, хотя о ней уж вся округа судачила. А может, он что — то знал, да поверил в великую силу своей любви. Ну не он первый так ошибается.

Полина жила в доме своего опекуна В.И… Опекун, человек веселый и добрый, но безалаберный, свои обязанности понимал только как управление имущественными делами подопечной, ни о каком воспитании речи не шло. Жена его была вздорной, болтливой и пустой женщиной, поэтому Полина оказалась предоставлена самой себе. У нее были очень хорошая родословная и состояние, по завещанию отца управлять им должен был ее будущий муж. Поэтому В.И. не спешил вывозить ее в свет, а когда старший сын стал поглядывать на девушку, очень даже это одобрил. Ободренный сынок усилил натиск и как-то даже неожиданно для себя получил все доказательства ее любви. Но потом выяснилось, что Полина доказала свою любовь и его младшему брату, и денщику отца, потом кому-то еще. Все выплыло. Хоть и жаль было приданого, но такой жены своим сыновьям В.И. не желал. К этому времени Полине уж было 25 лет. В.И. стал усиленно наверстывать упущенное — вывозить ее в свет. Товар, который берег для своей семьи, оказался подпорченным, и нужно было побыстрее сбыть с рук. Но это оказалось не так просто. Кто-то проговорился, слух просочился, и претендентов на руку наследницы пока не находилось.

Тут-то и появился граф Воронцов. Все общество с интересом наблюдало за событиями. Эта тема была просто неисчерпаема. В.И. вдруг стал очень строгим, не позволял Полине отходить от себя ни на шаг. Угрозами заставил ее вести себя тихо и скромно. Никаких записок и свиданий, только в присутствии опекунов. Серж был влюблен и не замечал перешептываний и усмешек. Преграды подстегивали. Он сделал предложение, и оно было принято. Свадьбу сыграли незамедлительно.

Первое время молодые были очень счастливы — за границей граф освоил не только науки, преуспел и в других делах, учительниц у него было много. Влюбленный и опытный муж — для Полины это был просто дар богов. Блаженство длилось почти полгода. За это время о них уж даже перестали судачить. Но вот к ним заехали друзья графа по дороге из Италии. Заехали на пару дней… но задержались надолго. Образ жизни Воронцовых очень к тому располагал. Гости гуляли, где хотели, требовали обед, когда хотели, играли, пели, пили вино. Такая вольная, веселая жизнь не могла не сказаться. Поскольку граф вынужден был отлучаться по делам, его молодая супруга проявила благосклонность к одному из гостей — неженатому. Этого, может, и не заметили бы, но потом ее потянуло к другому гостю. Жена того подняла шум. Серж вызвал друга на дуэль. Друг знал, что граф прекрасно стреляет, и решил тихо уехать, так сказать, по-английски, не прощаясь. Его жена благоразумно промолчала: измена изменой, но рисковать жизнью мужа — это уж неразумно. Они уехали. Когда разразился скандал, Полина впервые увидела своего супруга в гневе, да еще заметила явный страх его друзей. Она испугалась и всю ночь просидела на сеновале. Он ее и не искал. Ночь на свежем воздухе не прошла даром, Полина заболела. Граф проявил понятное равнодушие, докторов не звал, больную не навещал. Болезнь меж тем оказалась серьезной, и когда все же послали за доктором, было уже поздно. Полина умерла. А Сергей Иванович стал еще богаче.

Сергей Иванович жену очень любил, и потому, как бы сильно ни был оскорблен в лучших чувствах, даже спустя пару лет все равно скучал и сожалел о ней. Но на остальных женщин почему-то сильно обиделся и решил их презирать. Теперь у него появилось множество знакомых, в компании веселых молодых людей было проще выполнять свое решение.

С годами он сильно изменился. Куда девались юношеская мечтательность и влюбчивость. Ему приходилось вести большое хозяйство, и его материальное положение только упрочилось — голова у него работала хорошо. При таких нагрузках поневоле пришлось упорядочить свою жизнь. Размеренная жизнь, занятия спортом вызвали ряд перемен в его внешности. Он возмужал, теперь это был сильный, худощавый, но крепкий мужчина, а не хрупкий юноша. Несмотря на крупный нос, его стали считать красивым, да он и был таким. Обаятельная улыбка, физическая сила и достаток привлекали к нему внимание. Дамы пытались очаровать его всеми силами, не всегда укладываясь в рамки морали, что подтверждало его мнение о женщинах вообще. К тридцати годам граф приобрел несколько надежных друзей: Льва Абрамовича Немцова, Половцевых Аркадия Петровича и его жену Анну Николаевну. И репутацию сердцееда. Последнее далось ему без труда. Он на самом деле ни в кого больше ни разу не влюбился, но была у него одна черта — в каждой женщине видеть что-то привлекательное. И Серж не забывал сказать ей об этом. Поскольку граф искренне так думал и говорил очень убедительно, не повторяясь ни разу, ему верили. И в благодарность за такие комплименты влюблялись в него. От молодых девушек граф старался держаться подальше, зачем ему неприятности, жениться он больше не хотел, а вот замужние дамы подвергались нешуточным испытаниям. Трудно устоять, когда красивый молодой человек говорит о своем восхищении, хотя бы только кистями рук, но говорит так, словно у других женщин рук вообще нет; когда его губы прямо-таки вызывают желание поцеловать их; а глаза… нет слов! Словом, стоило лишь даме чуть-чуть благосклонно взглянуть на графа, как он удваивал свои усилия и добивался свидания… если это не мешало его делам — дела у него были на первом месте. Но уж в постели он старался доставить удовольствие даме, слава Богу, природа одарила его богатыми возможностями к тому. Эти его способности как-то не зависели от возраста и внешности дамы, он восхищался всеми и всем, позволившим ему это, доказывал свое восхищение. Правда, больше всего он восхищался верностью и преданностью женщины своему мужу, но об этом как-то забывалось. Даже если он ни разу потом не повторял приглашения, у дамы оставалось впечатление полученного подарка. Каждая считала, что ее-то он полюбил бы, если бы Полина не разбила ему сердце. Его прозвали «французский любовник», то ли из-за долгого проживания за границей, то ли за умение доставить истинное наслаждение каждой, хотя бы и просто комплиментами. Слуги у него были вымуштрованы, ни один никогда не произносил имени гостьи графа за пределами графского дома, даже в состоянии полного опьянения, — граф мог быть очень суровым. Если же случался перерыв и не было никакой вдовушки, горевшей желанием утешить разбитое сердце или прибрать к рукам его приличное состояние, то Сергей Иванович довольствовался дворовыми девками и не считал, что они хуже богатых сумасбродок. Больше всех он выделял Любаху. Она очень гордилась этим, и отстаивала свою привилегию согреть графа в постели. Те же, кто все-таки тоже попадал туда, несмотря на тайное и энергичное сопротивление Любахи, вспоминали об этом с удовольствием. Среди слуг была известна его кличка, и женская половина челяди считала ее заслуженной.

Вот ему-то и вез Кукушкин свою находку, заранее посмеиваясь. Он представлял себе, как, только лишь заметив благосклонный взгляд графа в сторону Вари, вручит ему девушку. Семену Семеновичу казалось, что это будет очень весело, нужно только, чтобы все сочли ее принадлежащей их кругу. Тогда такой подарок будет просто поразительным. Но сосед у него бывал редко. Надо будет как-то заманить его к себе.

Показалась усадьба Кукушкина. Он велел притормозить и стал с гордостью показывать Варе большой двухэтажный белый дом, крытый красной черепицей и окруженный высокими деревьями, хозяйственные постройки в стороне, большой парк, хотя это был скорее уж сад — деревья большей частью были плодовые. Куда там Нестерову до него! Различие в их положении чувствовалось сразу, еще на въезде в усадьбу. Дорожки-то здесь были все мощеные, широкие. И ко входу вела аллея. Только название «Никольское» не нравилось ему. Вот у соседа деревню называли «Воронцовка», по фамилии барина. Но с фамилией «Кукушкин» только и ждать, что прозовут деревеньку Кукушкой. Пусть уж остается Никольское…

— А летом-то какая здесь красота! Скульптуры выставят, скамейки расставят, душа радуется!

Экипаж въехал на барский двор. Вся дворня высыпала навстречу. Кланялись, улыбались, на кухне уж ставили самовар. На ступенях, меж белых колонн, в красной цыганской шали с цветами стояла экономка Евдокия. Она кланялась, слабая улыбка скользнула по губам.

— Вот, Варя, знакомься, это Евдокия, она у меня за все в доме отвечает и всем тут распоряжается. А ты, Дуся, береги мою племянницу. Она сирота, будь ей матерью, — Семен Семенович оглядел дворню, все ли слышали. — А теперь — главное. Полюбуйтесь, кого я привез, — Он поставил на пол щенка. — Ишь, какой красавец. Назову-ка я тебя Граф. Ну, как тебе кличка? Граф, Граф, ах ты мой красавец!

Он опустился на корточки и умильно чмокал губами щенку. Щенок, и правда, был хорош: черный с рыжими подпалинами на груди, шерсть на ушках уже сейчас была кудрявой и длинненькой, он забавно вилял длинным хвостиком, лизнул хозяина в щеку, потом принялся обнюхивать ноги дворни и осматривать все вокруг. Семен Семенович все играл со щенком, на свою племянницу внимания не обращал. Дуся посмотрела — посмотрела — Варя стояла потерянная, грустная — вздохнула да и повела девушку в дом, выбирать ей комнату, обустраивать все для нее.

А хозяин велел позвать Петьку — псаря. Они полюбовались уже вдвоем на щенка, обсудили куда его поместить, да чем кормить, да с кем ему играть, и наконец Петька унес молоденького Графа, красавца — салюки.

3. Предсказание

Евдокии было лет тридцать. Семен Семенович знал, что она вдова, но не знал, что вдовела она уж дважды. История эта была какая-то темная, странная. Евдокия по большой любви выскочила замуж за поручика-кавалериста. Жили они в гарнизоне в городе Н… Прошло года три, любовь стихла, детей не было, постепенно стали учащаться ссоры, и как-то сгоряча пожелала Дуся своему мужу скорой смерти. В тот же день на стрельбах в результате несчастного случая муж ее и погиб. Евдокия сильно убивалась, и мужа было жаль, все же неплохо с ним жили, не бил ее, а себя еще жальче было — куда теперь одной-то? Ту ссору слышал денщик мужа и в ярких красках пересказывал ее всем подряд. Но Дуся была хорошей женой офицеру: верная, хозяйственная, и готовила вкусно, и в доме было чисто, и экономна. Погибший муж всегда отдавал ей должное, супругой своей гордился. И потому через полгода, несмотря на россказни денщика, нашелся другой претендент на ее руку.

Она вновь вышла замуж. И тоже вначале жили прекрасно. Новый муж, Григорий, оказался замечательным человеком. Будь они просто друзьями, никаких недостатков в нем Дуся бы не заметила, но ведь у близких людей малейшие погрешности становятся видны, словно на них смотришь через увеличительное стекло. А он сильно любил лошадей и все свободное время тратил на них. Больше, чем на жену. Евдокия вроде бы и привыкла распоряжаться своим временем свободно, но все же обижалась иногда и как-то в сердцах пожелала:

— Да чтоб ты свалился с нее!

— Нет такой лошади, чтоб меня сбросила, — только засмеялся муж.

— Да, Григорий лучший наездник в отряде, он и захочет — не упадет, — поддержали его друзья.

И надо же такому случиться: спустя пару часов весь отряд на лошадях проезжал мимо лесочка, и вдруг ворона, что ли, вылетела из куста, лошадь Григория испугалась, дернула в сторону. Григорий наткнулся глазом на сучок и уж мертвым, с обломившимся суком в голове, продолжал сидеть на своей любимой лошадке — лошадь его так и не сбросила.

Понятно, после этой истории весь гарнизон был в шоке. Припомнили смерть первого мужа — тут уж денщик постарался да еще и приукрасил от себя. Евдокию чуть ли ни ведьмой считать стали. Подружки к ней забегать перестали, некоторые вообще при виде ее глаза отводили, не здоровались, бывало, и на другую сторону улицы переходили — боялись что и на их мужей беду накличет. Житья ей в гарнизоне не стало, вот и решила она уехать к сестре, тем более что Марфа Евдокию сразу к себе позвала, как только узнала о новом вдовстве сестры. Выдали вдове мужнино содержание и попросили больше в тех местах не показываться.

Марфа жила беднее сестры — детей шестеро, свекровь немощная, почитай, седьмой ребенок, тем более, в отличие от сестры, Марфа была не слишком экономной хозяйкой. На кухне у нее всегда что-то портилось, прокисало, все у нее — то пересол, то недосол. Денег на прислугу жаль было, потому и Евдокия была не в тягость: и по хозяйству подмога, и посудачить есть с кем, и деньги после мужей у нее кой-какие остались.

Дуся, складная да крепенькая, рядом с Марфой была просто красавица — у сестры после родов живот висел, выпирал ниже талии уродливой складкой, одета она была неряшливо, от ее подмышек вечно пахло кислым. А Евдокия всегда одевалась аккуратно, да и природный запах у нее был приятным. Муж Марфы Афанасий, управляющий складами у Кукушкина (была у того кое-какая торговля да пара трактиров в городе), — злобный, как хорек, и на баб такой же жадный, Дуську сразу начал лапать, как только жены не оказывалось рядом. Так прожила она с полгода: с детьми возилась, готовила, отбивалась от Афанасия, да тут сестра попрекать ее стала — то медленно убирает, то Афанасию, мол, глазки строит. В это время и приехал на склады с ревизией Семен Семенович. Афанасий наказал жене да Дуське накрыть стол побогаче и пригласил хозяина отобедать: надеялся подпоить — авось барин добрее станет да не заметит его промахов и мелкого воровства. Кукушкин обедать приехал, Евдокию сразу приметил, и обед затянулся. Той тоже понравился хозяин Афанасия, она и так была охоча до любви, а тут уж сколько томилась, мужа сестры к себе не допускала, а мысли грешные от его лапанья пробуждались. Когда Дусю отправили в погребец за кислой капустой, гость вышел вслед за ней. Та заметила его, не пошла в подвал, а заскочила в сарай, прислонилась к стене, стояла и ждала, сама не замечая, как тяжко дышит. Семен Семенович только вошел, она качнулась к нему. Он лишь обнял ее, а она сама так жарко прижалась к нему. Он целовал ее, а Дуся скорее начала расстегивать его штаны…

— Пойдешь ко мне жить?

— Отчего не пойти, пойду… — и добавила: — Мужик ты крепкий, — для нее это много значило.

В тот же вечер он увез ее к себе, ничего не обещая, а она ничего и не ждала, кроме ласки да покоя. Как-то незаметно, спокойно, Евдокия навела порядок в доме. Слуги ее признали. Готовить начали вкуснее да экономнее, всегда и везде стало чисто, уютно… А к гостям она не выходила, свое место знала. Постепенно Семен Семенович стал звать ее своей экономкой. Поначалу Кукушкин с ней не церемонился. Девиц у себя оставлял, а то служанку какую приласкает. Дуся молчала. Но потом он признал, что его экономка слаще всех. Особо ему нравилось шлепать ее по толстому заду — какая же дама такое позволит? А она такое обращение принимала за ласку. И сама его хорошо могла приласкать — не гнушалась с ног до головы обцеловать, помять всего, потискать. Так и жили.

И вот теперь появилась эта племянница. Даже Евдокии Семен Семенович не говорил о своих планах. Что же, племянница так племянница, но Дуся помнила из его рассказов обо всех хозяйских родственниках — такой племянницы не было. Она кивала, а сама думала: «Кто же она такая, эта «племянница», зачем она нужна? А вдруг да влюбился в нее, куда тогда мне деваться?» Но Семен Семенович не обращал никакого внимания на девочку, отдав ее во власть Евдокии. И Дуся немного успокоилась. Она занялась устройством барышни, подготовила комнату для нее, посокрушалась бедным гардеробом, да и велела дворовым девкам нашить для нее рубах, да навязать носков и варежек пуховых. А Семен Семенович на время вовсе забыл о Варе, как-то встретив в коридоре чуть было не спросил: «А ты кто такая?» Вовремя вспомнил, а то бы Прошка разболтал бы дворне, а те в деревне, так бы и до соседа дошло.

Вот о щенке хозяин вспоминал каждый день, с утра шел на псарню, полюбоваться на свою драгоценность. С умилением наблюдал щенячью возню. У его борзой тоже были щенки, чуть помладше салюки. Малыши играли вместе, забавно дрались, боролись друг с другом. У Федотова, старого друга Кукушкина, тоже имелась своя псарня, и когда он увидел этого малыша, то так же пришел в неописуемый восторг и заявил:

— Быть ему чемпионом породы! Кличку ему метко дал! Я бы его назвал не то что графом, а князем! Точно, быть ему чемпионом. Я уверен, он войдет в историю. Эх, Семеныч, продай его мне.

— Да ты что, эту породу не продают, по мусульманским поверьям, салюки продавать нельзя — их либо дарят, либо преподносят в знак особого уважения, — важно говорил Кукушкин, даже мысленно не вспоминая, что сам-то купил щенка.

4. Натаска

Варя, все грустившая о прошлой жизни, страдавшая от предательства самых близких для нее людей, стремилась к одиночеству. Кукушкин, несмотря на свои жестокие планы, был не злым человеком, просто чувства у него были как-то неразвиты, а уж женщина — крепостная была для него вроде телки. Эта девочка должна быть веселой и здоровой, чтобы привлечь внимание графа, и потому он предоставил ее самой себе, здраво рассудив, что природа и время вылечат ее тоску. Сам тем временем ломал голову, как же завлечь Воронцова?

Варе ни с кем говорить не хотелось, душу изливать было некому. Она казалась робкой, стеснительной. Все отмалчивалась. Семен Семенович рассказал всем, что у нее умерла мать, девочка осталась круглой сиротой, и все старались бедную сиротку развеселить и не о чем не расспрашивали. Рядом с ней была лишь экономка, но хозяин наказал Варе болтать поменьше, да и Евдокия как-то осторожно на нее поглядывала. Потому-то девушка часто бродила в одиночестве по саду, вокруг усадьбы, по унылым припорошенным снегом полям, иногда заходила по проложенным тропкам далеко, мимо березовой рощицы до опушки соседского леса. Все вокруг казалось ей серым, трава торчала местами из-под снега пожухлая, на горках снега и вовсе не было, лишь в ложбинках задерживался. Небось у них на севере снега уж намело! Дети катаются на салазках. Молодежь запряжет лошадей, набьется в сани — весело им в тесноте! И мороз не страшен…

Евдокия все же потихоньку привязалась к девочке, своих-то детей не было, а ей-то уж за тридцать — у каждой женщины в этом возрасте просыпаются материнские чувства. Вот она и принялась опекать Варюху, не столько по приказу, сколько по душевной потребности. Следила, чтоб одета была тепло, чтоб сыта была, выспрашивала, что любит, чего хочет. Заставила Семена Семеновича модные вещички Варе покупать, всякие заколки да ленты, мол, молодые девушки жить не могут без этого. Присматривала, чтобы разнообразные гости Семена Семеновича руки не распускали — среди них всякие попадались. В общем, играла в мать. И Варя потянулась к ней. Они как-то быстро перешли на ты, называли друг друга по именам, особенно без гостей. Кукушкин потирал руки. Все шло, как он и хотел. Даже Евдокия со своей дурацкой заботой, смешившей его, угодила в точку — создавала семейную атмосферу. Варе он велел присутствовать на всех вечеринках, хоть она и умела себя вести в помещичьем кругу, но лишний раз натаскать ее не помешает.

Так получилось, что Варе жилось здесь, в Никольском, даже лучше, чем дома, у Нестеровых. Там она все же оставалась дворовой девкой, приближенной к хозяевам, а здесь считалась племянницей хозяина. Уж никто не смел погнать ее за яйцами в курятник или посадить перебирать крупу. Никто не крикнет: «Варька, зараза, ты что тут натоптала, снега нанесла, ну-ка бери тряпку, подотри пол!» Прислуга торопилась выполнить ее желания, и сама Евдокия почитала ее почти хозяйкой.

Однажды Варя попросила оседлать лошадь, Семен Семенович разрешил, пусть катается. В этом году снега было немного, и она на лошадке объездила все окрестности усадьбы. Особенно ей понравилась небольшая прозрачная рощица, поднимавшаяся из низинки к вершине холма, к ней вела тропинка меж небольших кустов, разбросанных вокруг. Вдоль этой рощи Варя въезжала на холм и все всматривалась в бесконечные дали. Там и встретила она однажды графа.

Тот по накатанной проселочной дороге объезжал свой лесок вместе с управляющим, или, как он его называл, бурмистром. Граф, поднимаясь из небольшой лощинки, увидел всадницу на холме. Одинокая девушка на маленькой лошадке среди пожухлой травы, голых кустов, чуть припорошенных снегом… Приблизившись, Воронцов склонил голову в поклоне. Девушка ответила так же. Она была совсем молоденькая, робкая. Внимание красавца Воронцова ее смутило. Опустив голову, она быстро проехала мимо. Тот удивился, кто такая? Всех девиц в округе знал, эту же видел впервые. Он машинально отмечал всех привлекательных девушек, не собираясь, впрочем, ухаживать за кем-то особенно. Но просто не в состоянии был не заметить привлекательную незнакомку. Тут граф вспомнил, что соседи говорили о какой-то племяннице Семена Семеновича.

Кукушкин всегда казался ему не очень приятным. Ему не нравились шумные сборища у того. По возрасту Семену Семеновичу уже пристало сидеть с женой на веранде да чаи гонять, а он все собирает какую-то сомнительную молодежь. То у него стихи читают, то юнцы начинают взахлеб рассуждать о политике. И женщины там появлялись всякие — эмансипированные особы с сигаретами, а то и вовсе пошлые да вульгарные. Откуда только он их привозил?! Несерьезный и хитроватый человек, и друзья у него такие же.

На следующий день Сергей Иванович встретил Кукушкина на ужине у соседей. Тот как всегда раскланялся с ним преувеличенно любезно. «Так, — подумал Воронцов, — сейчас начнет лесок выпрашивать. Вот не отдам ему ни за что, чтобы не приставал, несносный человек». Для приличия нужно было бросить какую-нибудь незначащую фразу. Тут граф вспомнил о всаднице.

— Слышал, племянницу привезли? Не ее ли я давеча встретил верхом на каурой лошадке?

— Это у вашего Терсинского леска? (Все же вспомнил лесок, нашел случай!) Может и моя, — заулыбался Семен Семенович. — Племянница все грустит, осиротела, бедняжка, вот я и позволил ей кататься. А ей нравится это место. Поднимется на холм и стоит, любуется. Во Владимирской губернии, у нее на родине, таких картин нет. Там все больше леса стеной, а тут такой простор для глаз.

— Не опасно ли молодой девушке одной по полям ездить?

— Помилуйте, сударь, чего ж тут опасного? Лошадка самая что ни на есть смирная, а наездница она хорошая. С детства к лошадям приучена. Она у меня сама и оседлать сможет. — Семен Семенович считал, что врать надо как можно меньше, тогда ложь проще скрывать, не так будет заметна. Девчонка может проговориться, что приучена к хозяйственным делам, а он уж тут все и подготовил, удивляться никто не станет.

— Так ведь одна, вдруг лошадь поскользнется или бродяга какой обидит.

— Да у кого же рука поднимется? Она у нас такая милая, ласковая! Радость мне старику на старости лет. Вот уж истинно, не было бы счастья, да несчастье помогло. Своих детей Бог не дал, так хоть сирота душу мне порадует. — Разливался соловьем Семен Семенович, а про себя подумал: «Пронеси меня, Господи, избавь от такого счастья, иметь детей».

— Да рука, может, и не поднимется, а вот что другое — может, — захихикал постоянный спутник Кукушкина господин Федотов.

Граф терпеть не мог этого типа, а уж эта реплика и вовсе его покоробила. Он поклонился и отошел.

Семен Семенович был в восторге. На ловца и зверь бежит! Молодец, Варюха! А он-то думал, что ей надо быть повеселее. Но уж граф, небось, нажился с веселой да яркой. Теперь потянуло на скромненьких. Ишь, как обеспокоился о девчонке. Один раз встретил и запомнил. Вот тебе и крестьяночка! Ну что он за молодец, как славно придумал, похваливал себя Семен Семенович.

В тот же день он послал приглашение на обед Воронцову. Граф поторопился ответить согласием и посетил соседа. Отчего он вдруг пошел к Кукушкину, Сергей Иванович и сам не мог сказать. Не такой уж красавицей, была та девушка. Да и не разглядел он ее, как следует, за пару минут в поле. От нее повеяло свежестью, юностью, так ведь таких много. Но на обед он все же пришел. Девушка, убедился Сергей Иванович, точно та самая. Она была задумчива, грустна, на вопросы отвечала односложно, общества сторонилась.

Почему одни люди притягивают нас, а к другим мы остаемся равнодушны? Что в ее внешности заставило Воронцова поглядывать на нее во все время обеда? Когда, встав из-за стола, все вдруг принялись обсуждать крепостное право и вероятность его отмены, Варя отошла к окну и стояла там, глядя на голый сад. Воронцов подошел к ней. В этот момент господин Федотов громко возмутился:

— Я все понимаю, крестьяне тоже личности, все от одной праматери произошли, перед Богом все равны, но, объясните мне, как ходить в баню? Одному, что ли, без девок? А кто же меня тогда будет парить? И я кого буду «парить»? — Все расхохотались.

Граф заметил, как брезгливо передернулось Варино лицо.

— Вам не нравится этот спор? Вас не волнуют судьбы крепостных? Вы, наверно, не сталкивались с произволом помещиков в отношении крестьян, если у вас была порядочная семья… Конечно, для молодой девушки тема крепостничества далека. Но разве унылый пейзаж за окном интереснее?

— Мне неприятно слышать все это. Этот господин так вульгарен. Да и остальные не лучше, о крепостных говорят, как о скотине какой-то. А пейзаж за окном скучен, словно карандашный набросок картины, — нет яркости, красок…

— Что же, у вас на родине лучше были пейзажи и собеседники? — граф удивился такой смелости и резкости высказываний.

— Да, пейзажи точно лучше.

— Чем же? Зимой везде краски одинаковы: черная да белая. Везде такая картина.

— Вот и нет. Тут у вас даже не черные и белые, а бурые краски. Везде земля просвечивает. А у нас в эту пору уж снег по колено лежит, в сугробах утонуть можно, а деревья, ели в снегу стоят, словно в шубах. Небо синее, ели зеленые, белый снег на солнце сверкает — красота такая… У нас, точно, все ярче. Да и собеседники интереснее, может, и не умнее, но без всяких пошлостей.

— Как вы, однако, резко с нами разделались.

Графа заинтриговала девушка, прямолинейность ее суждений. А девушка сама не ожидала от себя такой смелости. Щечки у нее разгорелись, смотрит так возмущенно… Сергей Иванович залюбовался.

Он стал заезжать к Кукушкину. Тут уж, старый хитрец, в раж вошел, выписал рояль для Вари и краски с альбомами. Сергея Ивановича надо покрепче зацепить. Пусть увидит, какая она воспитанная, образованная, не только с лошадьми знается. Хотел даже ей камеристку нанять, но потом одумался: лишний человек — лишние уши и язык. Через пару месяцев к Варе вернулась ее природная живость. Внимание графа льстило ей, поднимало настроение. Да и Семен Семенович был доволен, стал лучше к ней относиться.

— Ты, Варька, чтоб не ошибиться, уж если придется что сказать, то говори так, как будто Илья Михайлович и Мария Федоровна твои родители. Но лучше о прошлом вообще не вспоминай. Родители умерли, горе у тебя, говорить об этом не можешь, ясно? — поучал он Варю.

Вот странно, думала она, столько лет мечтала называть Нестеровых своими родителями, мамой и папой, а теперь, когда они отказались от нее совсем, вдруг получила такое право. Как ей обидно казалось в детстве, что Николеньке можно бежать к Марии Федоровне пожаловаться, поплакать, а ей нельзя; что его Мария Федоровна всегда жалеет, а на нее может и прикрикнуть, чтобы не хныкала.

Имения графа и Кукушкина располагались совсем близко, пешком можно было дойти. И Воронцов зачастил в гости, а то гуляет по тропкам все поближе к березовой роще, воздухом дышит, то на лошади прокатится, да все там, где Варю можно встретить. Он все больше увлекался ею. Все-то ему нравилось в ней: и как танцует, и как безудержно смеется, и как играет на рояле — с душой, не просто по клавишам стучит, и с какой готовностью поддерживает любые забавы. Взялся снабжать ее нотами. Она была так молода, так бесхитростна, ее лицо освещалось такой радостью при его появлении, что впору было самому же ее предупредить: не выказывай, мол, так явно свои чувства. Ему хотелось защищать ее, опекать, и оттого нравилось, как заботится о ней Евдокия. Он и Евдокию оценил, увидев, как она одному хлыщу отпустила пощечину. Граф был случайным свидетелем того, как все тот же господин Федотов попытался обнять ее. Хоть и не жена Семену Семеновичу, а блюдет себя. Что же, ей можно доверить Варю.

Снега в эту зиму было мало, уж март наступил, когда пришла настоящая зима, снег выпал и мороз вдруг придавил. В этот день на улице мело, Варя и не думала, что граф приедет по такой погоде, но тот появился. Семен Семенович читал газету, сидя в кресле, Воронцов не стал ему мешать разговорами, а тоже предложил Варе почитать — он принес с собой томик Погорельского. Варя слушала, граф читал вслух «Лафертовскую мельницу». Чтение прерывалось рассказами из жизни: то Варя вспомнила о гадалке, жившей в их деревне, то граф о своем старом конюхе, умеющем предсказывать погоду, — он будто чует ее. Потом им надоела эта тема, и они подошли к окну. Варя засмотрелась на поземку, задумалась.

— Как нам с Николенькой нравилась зима! У нас и снега больше было, и мороз сильнее, а казалось теплее — здесь такие ветра, пробирают и без мороза. А дома холода не чувствовали. Катались и на санках, и на коньках, а то еще чум строили. Дворник дорожки чистил и складывал снег в большие сугробы, а мы с Николенькой как-то вырыли совочками в такой большой куче снега нору, свечу принесли и сидели там, как самоеды, в чуме, — такие люди на севере живут. Сидели, пока нянька за нами не пришла.

— Кто это — Николенька? — спросил граф.

— Братец, — сразу ответила Варя, не растерялась, но невольно потупилась, врать было неприятно.

Воронцов позже поинтересовался у Кукушкина:

— А какова семья у Вари? Где ее брат?

— Брат? Какой брат? А, Николя, — сообразил тот, — так студент, учится. Я его не видел, как-то и забыл, что есть такой, — выкрутился он. — Жили мы далеко друг от друга. Как замуж сестру отдали, так и не виделись с ней. Я же тоже уехал из родных мест. Только переписывались. Вот на похоронах и увидел, как сестра жила.

Потом, когда гость уехал, он схватил Варю за руку:

— Что же ты, мерзавка, делаешь? Я ведь велел тебе молчать обо всем! А если б я не сообразил, что ты Николя своим братом назвала? Гляди мне, проболтаешься — высеку. Вот народ, не понимает хорошего отношения. Привыкла к кнуту, так я могу, живо поставлю тебя на место. Не нравится с графом общаться, вон за кузнеца выдам замуж, он одну жену уж забил по пьянке до смерти, пусть и тебя поучит.

Варя испугалась — не видела еще Семена Семеновича в таком гневе, она упала на колени, схватила его руку, принялась целовать:

— Простите, я нечаянно, я не хотела.

— Ну, гляди мне. Да не позволяй, смотри, ничего — никаких поцелуев или прогулок вдвоем, и в комнате не оставайся с ним наедине. Веди себя, как барышня, — все натаскивал он девушку.

Наконец потеплело, пришла настоящая весна. Гости Кукушкина все чаще выбирались в парк. Молодежь с удовольствием устраивала турниры по игре с воланами, гоняла в салки, люди постарше гуляли по дорожкам сада. Варя полюбила вечерние тихие прогулки. Граф был такой умный, так много знал. Можно было чуть отстать от всех и наслаждаться остроумными разговорами с ним.

До обеда Варя обычно прохаживалась вокруг усадьбы и так потихоньку исходила все окрестности. Она спускалась в низину, все еще подтопленную половодьем. Березы стояли в воде, их длинные белые стволы отражались в ней и казались еще длиннее, а отраженные зеленые верхушки, так же, как и настоящие, тонули в синеве неба. Рощица, подсвеченная небом и снизу и сверху, с длинными стволами берез, казалась еще прозрачнее. А вокруг нее белой каймой цвела черемуха.

В мае уж стало совсем жарко, просто летняя жара, но вечера были прохладные. Когда Варя выходила прогуляться, Дуся бежала с шалью.

— Барышня, накиньте шаль.

— Да не холодно мне, Дусенька.

— Как не холодно, разве без жира косточки греют? И кушать ничего не хочет и не оденешь ее. Да стойте же, Варенька.

Она догоняла Варю, пыталась набросить шаль на плечи, а та в последний момент делала вид, что пугается. Смешно всплескивала руками и суматошно, как испуганная курица, кидалась в сторону. Дуся и смеялась, и злилась — бегать ей совсем не хотелось. Граф забирал у нее шаль.

— Я сам с нею справлюсь. Варвара! — грозно окликал он.

Варя покорно его ждала, но иной раз и от него убегала. Граф в несколько шагов догонял, накидывал на плечи шаль и медлил, не отпускал ее концов. Варюша засматривалась в его потемневшие глаза. И потом ночью мечтала о его поцелуе. Она влюбилась бесповоротно. Для неопытной девочки встреча с таким красавцем-серцеедом была просто роковой. В ней и кокетства еще не было, ей бы в догонялки побегать со сверстниками, а она влюбилась.

— Вот резвится, ну, дитя, не набегалось еще, и откуда столько сил берется, чтобы так носиться, ест как воробышек, — добродушно ворчал Семен Семенович.

Правда, граф не всегда понимал о ком Кукушкин говорит — то ли о Варе, то ли о щенке.

Щенок совсем уж вырос, теперь он был ростом со взрослого пса, только повадки оставались щенячьими — так и носился кругами, стоило его только взять с собой. Для начала он обегал вокруг всего сада, время от времени приближаясь к хозяину. Потом, то резвился среди гостей, то стрелой уносился прочь, напрямик, по газонам, приводя в тихий ужас садовника. Семен Семенович, с удовольствием наблюдая за его забавами, все больше привязывался к своему салюки.

А Евдокия подмечала, как Воронцов смотрит на Варю, — видно было, что он любуется ею, как ищет ее глазами, стоит ей только отойти. Ни разу не заметила она и доли неудовольствия в его лице — граф явно считал Варю лучше всех.

Вечером, зайдя перекрестить ее на ночь, Евдокия шептала Варе:

— Быть тебе графинюшкой.

Варя краснела, накрывалась одеялом с головой.

Чтобы не оттолкнуть чем-то графа, Семен Семенович стал даже меньше приглашать неприятных тому людей. Но все равно гостей было много. Лишь изредка случалось, что Сергей Иванович приезжал, а кроме него гостей не было, и в такие дни он и Варя с удовольствием читали вслух. Воронцов был поклонником Пушкина. Варя же только сейчас услышала «Евгения Онегина».

«Привлечь насмешливые взгляды!..

О страх! Нет, лучше и верней

В глуши лесов остаться ей»

Прочтя эти строки, Варя тут же припомнила, с каким страхом ехала она в поместье Кукушкина в образе его племянницы, словно на экзамен, как боялась она произнести лишнее слово, чтобы ненароком не проговориться. А Воронцову нравились другие строчки, написанные словно о нем:

«В красавиц он уж не влюблялся,

А волочился как-нибудь;

Откажут — мигом утешался;

Изменят — рад был отдохнуть».

Да, точно, последние года он так и жил, со смертью Полины пропал огонь в его душе:

«Мечтам и годам нет возврата;

Не обновлю души моей…»

И тут он соглашался с Пушкиным, немного бравируя перед самим собой. Но, главное, и Варе, и ему нравились не столько стихи, сколько то, что они вместе их читали.

Воронцов до сих пор ничего не знал о семье, детстве Вареньки. Сергею Ивановичу хотелось вызвать ее на откровенность. Он специально начал рассказывать, как жилось ему в детстве, как он мальчишкой любил мечтать о путешествиях в далекие страны, как представлял себя верхом на слоне или верблюде. Его тактика сработала, и Варе вспомнилось что-то.

— Ой, мы тоже с Николенькой мечтали о путешествиях. Бывало, нянька спать нас уложит и уйдет, а Николенька прибежит, и мы снова с ним выдумываем что-нибудь, про всякие острова с пальмами. Пока нянька не вернется. Начнет грозить, что пойдет к барыне и все расскажет, тут Николенька закричит: «Все, Дарьюшка, все, я уже бегу» — и убегал. — А то как-то… — Варя замялась, неловко ей было лгать графу, а потом все же сказала: — Батюшка сильно захворал, все боялись, как бы не помер. Для него достали варенье малиновое, а нам не дали. Так мы с Николенькой ночью вдруг проснулись, и так захотелось этого варенья! Пошли на кухню, достали банку, ложку и стали есть по очереди. Утром маменька пришла в детскую и говорит: «Я всю ночь молилась царице небесной, чтобы послала исцеление вашему батюшке, чтобы пожалела деток, не оставила их сиротами. А в это время кто-то пришел на кухню и съел варенье, приготовленное для батюшки. Этому человеку, видно, было невдомек, что с каждой ложкой варенья он совершает сразу несколько грехов — грех непослушания, грех воровства и грех чревоугодия. Пусть же тот, кто так грешил, завтракать сегодня не идет, а вместо этого молится перед образами и просит прощения за свои грехи и здоровья батюшке». Она больше ничего не говорила, а мы с Николенькой встали на колени и по десять раз прочитали «Отче наш», просили здоровья батюшке и прощения за наши грехи. И к завтраку мы не пошли. Еле-еле дождались обеда, съели и лапшу, и курицу, а когда подали оладьи с вишневым вареньем, так мы его есть не смогли. А уж малиновое варенье до сих пор мне стыдно есть.

— Строга у вас была матушка. Во что же вы еще играли?

— Да больше в мальчишеские игры, на саблях дрались.

— Как на саблях?

— Да нам Прошка выстругивал деревянные, — отвечала она, но как-то поникла. Боялась проговориться.

Сергей Иванович пожалел, что начал расспрашивать. Придет время, и сама все расскажет, решил он, а пока девушка еще слишком переживает смерть матери, потому и не любит рассказывать о прошлом. Прощаясь, он поцеловал ее руку и не отпускал, глядя ей в глаза. И уж наклонился поцеловать ее в губы, да заметил Семена Семеновича. Граф отпрянул, простился с Кукушкиным и ушел. Вечером, когда Варя в одной ночной рубашке молилась на коленях перед иконой в своей комнате, Семен Семенович вошел к ней с хлыстом в руке.

— Ты что, хочешь мне все дело испортить? Ты почему целуешься с посторонним мужчиной?

— Нет, нет, я не целовалась…

— Ну он хотел тебя поцеловать, я сам видел, а ты и не против была, позволила ему держать тебя за руку. Я же тебе говорил: веди себя строго, как барышня благородная, а не холопка. Ты уж готова целоваться с ним! Не понимаешь слов, буду наказывать, — и он сильно хлестнул ее плетью по спине несколько раз.

Варя вскрикнула, дверь была открыта, Евдокия услышала, прибежала.

— Батюшки, Семен Семеныч, да за что же это вы ее?

— Ах ты, потатчица, прибежала! И ты сейчас получишь! — он и ее хлестнул. Евдокия лишь лицо успела прикрыла руками, след так и вздулся у локтя. — Знаю я вас, чуть мужик поманит, уже готовы ноги раздвигать. Уже на сеновал полезла. Что ни свадьба в деревне, то невеста пузата. Смотрите мне, а то буду учить каждый день. Сейчас не выдрессируешь, потом будет поздно.

— Семен Семеныч, голубчик, да что же вы сироту обижаете?

— Сироту? Да хоть и сирота, но блюсти себя должна строго.

Семен Семенович сильно был зол, что называется, вошел в раж, не мог так сразу остановиться и еще пару раз хлестанул Варьку. Хлестал не для вида, а со всего размаха, от души. Сквозь ночную рубашку проступили рядком капельки крови.

— Вот так, чтобы было что помнить. Испортишь дело, не сможешь вести себя достойно, каждый день порку будешь получать. Не дай Бог, граф откажется!

Он ушел. Варя плакала. Куда ей деться? Вон, Евдокия — свободная, терпит все, хотя могла бы уйти в любой момент. А крепостной и вовсе на роду написано сносить все обиды молча. Дуся обнимала ее и гладила по голове.

— Не плачь, милая, не плачь.

— Он со своими собаками лучше обращается, чем со мной!

— Конечно, с ними лучше, он же только их и любит. Ну да ничего, потерпи. Зато тебя граф любит, возьмет тебя в жены, и станешь графиней, и забудешь про все это, — Дуся как-то свыклась с мыслью, что Варя племянница Кукушкину, и верила, что та и в самом деле может выйти замуж за графа.

На следующий день, пропуская Варю в дверях, граф невзначай коснулся ее спины. Варя вздрогнула и скривилась от боли.

— Что с вами?

— Да вчера нитки уронила, клубок закатился под кровать, а я доставала да и стукнулась.

Семен Семенович внимательно прислушивался к их разговору…

Как-то граф приехал к Кукушкину со своим другом. Лев Абрамович Немцов, тех же лет примерно, что и Сергей Иванович, служил в департаменте и занимал там уже хорошее место. Это был очень серьезный целеустремленный человек, мечтающий жениться на хорошем приданом, сделать карьеру, родить кучу детей — ему нравились большие семьи. В столице у него были хорошие связи, и ему прочили скорый перевод туда. Сергей Иванович давно с ним был знаком, сначала это было чисто деловое знакомство, которое вскоре переросло в дружеские отношения. Мнением Льва Абрамовича граф очень дорожил и хотел посмотреть, какое впечатление произведет на него Варя. Тем более, что накануне произошла такая история: они вместе были на последнем приеме у его превосходительства Н.А., и Лев Абрамович видел, как был обласкан граф: Н.А. дружески пенял ему, что пора, мол, жениться, невест-то полно, и при этом кивнул в сторону окна, там стояли его жена с дочерью. Тогда Лев Абрамович позавидовал графу, это была отличная партия: хорошенькая, юная и очень богатая девушка. К тому же, единственная дочь такого отца. А Сергей Иванович лишь отшутился, что дела заели, некогда, да сделал комплимент:

— Дочь у вас красавица, ну а жена-то какова: и не скажешь, что мать, — стоят рядом, как сестры.

Немцов был поражен поведением графа. К таким намекам нормальные люди относятся очень серьезно. Он знал, что граф увлекся племянницей Кукушкина, к тому времени Воронцов почти перестал посещать приемы, вечера, а свободное время большей частью проводил у своего соседа. Но, на взгляд Льва Абрамовича, не существовало такого Кукушкина, родственница которого могла бы помешать браку с дочерью Н.А. Он весь оставшейся вечер у его превосходительства не переставал в душе удивляться непрактичности Воронцова и чуть-чуть завидовать графу. В конце концов он не выдержал и спросил:

— Неужто племянница Кукушкина лучше, чем дочь его превосходительства? Ну так тогда я займусь этой дочуркой. Вдруг мне повезет, если ты не против, — спрашивал с улыбкой, а смотрел серьезно.

— Желаю удачи.

— Ты не шутишь? Партия уж очень завидная. Да и девушка хороша собой. Смотри, чтобы без обид.

— Я выбор сделал.

Ладно бы граф пошутил, но тогда он не позволил бы ухаживать за богатой наследницей. Немцов что-то слышал о первой женитьбе графа не очень приятное, но точно не помнил, в чем там было дело. Видно, граф не может устоять перед женщинами, решил он.

И вот теперь он увидел эту Варю. Она услышала голоса и с нетерпением ожидала графа, стоя посреди гостиной. Лев Абрамович вошел в комнату первым. Он был очень наблюдательным человеком и потому отметил тень разочарования, пробежавшую по лицу Вари, когда она увидела вместо графа незнакомца. Отметил он и то, как оно озарилось радостью, когда наконец появился Сергей Иванович, как просияли ее глаза. Она с трудом оторвала свой взгляд от него и перевела на незнакомого человека, когда ей представили Немцова. Ей явно никто, кроме Воронцова, сейчас был не нужен, но она приветливо и мило заговорила с гостем.

Как вчера Немцов был уверен, что жениться необходимо по расчету, так сейчас он, быстро поменяв свое мнение, уверился, что жить надо с такой вот Варенькой. И он во второй раз позавидовал графу. Вчера еще дивился его непрактичности, а сегодня думал: «Да неужели я сам не заработаю, сколько мне надо!» А что за чудо, эта Варя, ясная, — да, это слово больше всего подходило ей. Вот с такой бы прожить всю жизнь, приходить домой со службы и видеть эту радость на лице, искренность… Теперь он понимал Воронцова.

Наступило лето. Часто шли дожди, а потом, после дождя, припекало солнце, оттого дни стояли теплые, паркие. В полдень над землею марево поднималось.

Семен Семенович был доволен: все шло по плану. Наблюдая исподтишка за графом, он все больше уверялся в успехе своей затеи, и оттого, представляя радостное изумление Воронцова, когда тот получит необычный подарок, хихикал в одиночестве, потирал руки, сам восхищался своей изобретательностью. «Ну ты и ловкач, ну ты и шельмец, Семен Семенович!» — говорил он себе. Ему стоило больших трудов сдержаться и не рассказать ни единому человеку о своей затее, но доверять в таком деле нельзя никому: народ вокруг ненадежный, тут же начнут болтать, обязательно кто-нибудь проговориться, испортит всю шутку. Тут ведь все дело в неожиданности. Если граф заранее узнает, что Варька крестьянка, так и никакого сюрприза не выйдет, и уж точно не влюбится, сразу вся ее привлекательность исчезнет «Ничего, потерпи еще» — уговаривал себя шутник. Ну уж потом он вволю насмешит своих друзей, тогда все будут дивиться его находчивости и уму. Будут друг дружке рассказывать: «Вот так штуку отмочил Семен Семенович! Вот удружил!»

В гостях у Кукушкина в этот день были господин Федотов, да другой сосед, толстяк Василий Иванович. Сидя после обеда в затемненной прохладной комнате, они обсуждали особенности натаски борзых. Шевелиться господам в такую жару не хотелось. Они уж нагулялись у псарни, налюбовались на салюки Графа. Молодые щенки борзых баловались на псовище, катались по траве. Граф выделялся статью, он все время стремился проявить свое превосходство над другими щенками и наступал лапами на их спины.

Молодым людям не сиделось, скучно было такой день проводить рядом со стариками, Сергей Иванович и предложил:

— Господа, такой день славный! Не прокатиться ли нам верхом?

— Ну уж нет, сударь, увольте, в самую жару, да после обеда, да верхом! Это вы вот с Варенькой молодые, вам и жара нипочем, езжайте. А мы тут по-стариковски посидим, подремлем. — Семен Семенович решил, что пора чуть-чуть подстегнуть отношения — пусть вдвоем покатаются. Он был уверен, что Варька и с лошади слезть не рискнет: запомнила, как он ее отстегал кнутом.

Кукушкин и не представлял, как сильно ошибается. Сам он никогда так не влюблялся и не знал, каким непреодолимым бывает это чувство. Никакие угрозы сейчас не остановили бы Варю. Это формально она была его собственностью, но на деле всей душой принадлежала графу. Что там порка! Да если бы граф приказал ей взойти на костер, она пошла не задумываясь и с радостью, и сгорела б собственность Семена Семеновича синем пламенем. Природная стеснительность и сдержанность только и останавливали ее, но их легко мог преодолеть Сергей Иванович, захоти он этого. Обними он ее хоть раз, и она не смогла бы сказать ему «нет», растаяла в его руках. Варя вся сейчас была — одна только любовь. Ею она и жила. Прекрати граф приезжать, и она бы заболела. Забывала она обо всем, когда видела Воронцова: и о порке, и о самом Семене Семеновиче тоже.

Сергей Иванович вопросительно взглянул на Вареньку, она тут же радостно кивнула ему и помчалась распорядиться о лошади. Пока граф задержался в гостиной, прощаясь с хозяином и его гостями, Варенька успела сбегать на конюшню, велела седлать ее лошадку и уж выезжала к нему с заднего двора. Они поскакали к лесу. Солнце и в самом деле палило нещадно. Поднявшись на холмик, всадники остановились. Было жарко и душно. Над землей плыло марево. Неумолчно звенели кузнечики. А перед ними открывался такой простор, такая красота! Зеленый ковер травы в рамке березовых лесочков. Серебреные мазки ковыля среди темной зелени травы. Его нежные длинные пряди ни на секунду не переставали колыхаться, ловя еле уловимый ветерок. Вдоль проселочной дороги пестрели полевые цветы.

— Сегодня к ночи гроза будет.

— Откуда вы знаете? В небе нет ни облачка.

— Конюх у меня, старик, предсказывает погоду, у него свои какие-то приметы есть. Да я вам рассказывал о нем. Вот и сегодня объявил грозу.

— Сергей Иванович, неужели господь только для человека создал всю эту красоту?

— Да и не каждый человек, Варенька, замечает ее. Иной пройдет и не увидит ничего, подумает только, что косить пора, а уж чтобы наклониться к травинке, посмотреть, как на ней покачивается букашка, так, небось, за всю свою жизнь ни разу и не наклонился, разве только когда совсем мальцом был.

— А я думаю, что все это не только для нас, птицы и звери тоже любуются на эту красоту.

— Да что же наши лошади сейчас не любуются, а траву вон щипать начали?

— Так и вы давеча любовались клубникой за обедом да всю и съели! У зверей жизнь трудная, не могут они, как мы, долго разглядывать окрестности. Может, зайчик и полюбовался бы, да лисы боится.

Граф засмотрелся на Вареньку, так она была сейчас хороша: щечки раскраснелись, пот выступил на лбу и волосы разлохматились. Ему все было мило в ней. Никого до нее он так не любил. Так она была желанна, что иной раз у него аж в паху ломило.

— Варенька, я люблю вас.

Варенька никак не ожидала сейчас признания в любви, она подумала, может, это он так сказал, просто оттого что им сейчас было хорошо и вокруг все такое красивое? Она растерянно смотрела на него.

— Если вы согласны стать моей женой, так я нынче же буду просить вашей руки, вечером, когда гости Семена Семеновича разъедутся. Что же вы молчите?

— Я согласна, — у Вареньки от смущения слезы выступили на глазах.

Графу хотелось обнять ее и целовать, целовать. Но он боялся испугать ее своей страстью, она, небось, и не целовалась ни разу, разве только в щечку нечаянно кто чмокнул, угадал он.

— Я провожу вас, — граф боялся, что не сдержит больше своих чувств. Проводив Вареньку до имения Кукушкиина, он поскакал во весь опор. Домой он сейчас не мог ехать. «Боже, прости меня! И я еще роптал, считал себя обиженным! Да, видно, надо было пережить раннюю смерть родителей и мою неудачную женитьбу, и смерть Полины, чтобы заслужить Вареньку. Господи, как ты милостив ко мне! Этот дар перевешивает все несчастья в моей жизни. Как же мне жить, чтобы быть достойным этой милости, что мне сделать?» Так он думал и скакал по проселочной дороге. Воронцов был полностью убежден, что поступает правильно: именно такая жена ему и нужна. Приданое его не интересовало. Он твердо решился просить ее руки.

— Варенька, я сегодня же буду говорить с вашим дядюшкой.

Вернувшись домой, объявил своему бурмистру:

— Пожалуй, женюсь.

— Это дело, давно пора. Славная девушка, племянница господина Кукушкина, — тот сразу понял, о ком речь. Слуги-то их давно поженили…

5. Сватовство

Варенька после расставания с графом тоже места себе не находила. Она поднялась к себе и металась по комнате, не могла ни сидеть, ни лежать. Ее переполняло счастье. И мысли у них были сходны. Сергей Иванович самый лучший человек в мире, считала она. Он и красив, и умен, и ласков, и весел, и добр не только к ней, но и к слугам — она не раз слышала, как он разговаривает с ними, спокойно давая указания. К тому же, богат. Она так же, как граф, думала, что господь милостив к ней, что, верно, не зря ей были посланы испытания — разлука с Нестеровыми, их предательство. Сейчас она им все простила. Если бы не они, она не встретила бы графа. Как правильно сделал Илья Михайлович, что отправил ее с Кукушкиным. Чем заслужила она такое счастье, такую любовь? Разве она, крестьянка, достойна графа? Дуся заглянула к ней в комнату.

— А что это ты, Варюша, одна, не выходишь из комнаты? Да ты прямо светишься, что случилось?

— Сергей Иванович нынче будет просить моей руки, — Варя аж подпрыгивала, сообщая эту новость Дусе.

— Ах ты, господи, да неужто! Вот радость, дождались… Давно я тебе говорила, а ты все слушать меня не хотела.

Варенька подбежала к ней и обняла, и расцеловала.

— Ах, Дусенька, как я счастлива! Только ты заранее никому не говори. И ужин принеси мне сюда, а то если я выйду, все сразу догадаются, да я и есть там не смогу.

Варенька пританцовывала, кружилась по своей комнатке. Вся лучилась от радости! Дуся принесла ей поесть, сказав, что у Вари болит голова. После ужина Семен Семенович вышел провожать гостей. Варя смотрела, как они прощались, как подали им коляску. Она все ждала у окна и наконец услышала голос Сергея Ивановича. Дальше оставаться в своей комнате она не могла, выскользнула через заднее крыльцо и через дыру в заборе побежала к березовой роще. Дуся лишь глянула ей вслед. Вот шальная, побежала, а как же благословение?

Граф специально пришел пешком, чтобы еще раз по дороге подобрать самые убедительные слова, чтоб ему не отказали. В тот момент, когда Варя выскользнула в сад, граф вошел в дом. Дуся его встретила сияющая, он понял, что Варя сказала ей новость.

— Проходите, сударь, проходите! Семен Семеныч, к вам его сиятельство, — она провела его в гостиную. — А Варенька опять пошла прогуляться…

И она отправилась звать хозяина.

— Сергей Иванович пришел…

— А что это ты так сияешь? Он тут каждый день бывает и уж с утра побывал.

— Свататься они будут… — не удержалась Евдокия.

Семен Семенович поспешил к гостю.

— Проходи, Сергей Иванович, проходи. А Варюха опять убежала, непоседа. И как не устает, только же верхом каталась, к ужину не вышла: сказали — голова болит… А теперь прогулка опять, значит, ей нужна, — пожурил Варю Семен Семенович. — Садись, Сергей Иванович, садись сюда, тут будет удобнее. Дуся, принеси-ка нам лафитничек да рюмки.

Разговор оказался недолгим, гость и садится не стал, прошелся по комнате, собираясь с духом. Евдокия сказала правду — Сергей Иванович с ходу попросил руки племянницы. Речь его была взволнованная, прочувствованная.

— Я понимаю, времени после похорон прошло мало, да и молода она совсем. Вы, наверно, беспокоитесь, может ли молодая девушка трезво оценить сейчас свои чувства, но я-то уже много чего повидал в жизни и могу судить здраво. Я ее люблю всей душой и уверен, что и она меня любит. Я убежден, что такие чувства невозможно сыграть, в ней ведь нет ни капли лжи — что на сердце, то и на лице. И обещаю, Вареньку не обижу, все сделаю для ее счастья. Да разве у кого поднимется рука обидеть такое чистое, такое искреннее, правдивое существо?!

Кукушкин выслушал слова Сергея Ивановича и просиял от радости. Да, он рад будет ее отдать, если граф согласится продать лесок. Воронцова покоробило это нелепое, неуместное условие. Но он лишь в недоумении кивнул в ответ.

— Точно, обещаете, продадите? — настаивал хозяин.

— Слово чести.

И тогда, давясь от смеха, Семен Семенович предложил ему забрать Варю просто так, без всякой свадьбы. Он рассказал, что Варька-то, просто крестьянка, изображала его племянницу. Что он выиграл ее в карты и приказал играть эту роль. Теперь дарит ему.

— Вы же говорили — сирота… — растерянно произнес граф.

— Да какое там, живы небось родители, пашут где-то на севере. Сестра моя как раз умерла, вот и пришло на ум, что, вроде как ее девочка осталась. Она даже из другой деревни. У друга выкупил, проездом. Ее да салюки. И ведь ни разу не проговорилась — хитра, бестия.

— Она так натурально все рассказывала о своем братце, о матери, батюшке…

— Да уж, молодец, артистка! Моя школа. Уж как я ее натаскивал, учил. Но смышленая, ничего не скажешь, смышленая. Да и росла в господском доме, оттуда все пошло. Можешь забрать ее сейчас же, она гуляет где-то в поле, встретишь и забирай! Вещи ее пришлю утром. Ну, как мой сюрприз? Лесок-то, не забудь, обещал. Поменялись, так сказать.

— Считайте он ваш.

Граф поклонился и ушел, не сказав больше ни слова. Не такого ожидал Семен Семенович, тем не менее, его радости это не испортило.

— Дусенька, новость у меня какая: лесок-то мой! — радостно вскричал он, лишь дверь закрылась за графом.

— Продает?

— Продает, продает! За Варюху.

— Что же, руки попросил?

— Просил, а я ему: а пожальте, примите презент, берите Варьку. А мне только лесок продайте. А он мне говорит: да бери его, этот лесок.

— Как презент? Варю подарил? Как подарил? Мыслимо ли, Семен Семенович, говоришь, племянницу подарить? Без свадьбы, что ли?

— Да какая там свадьба, какая племянница! Она же крепостная, выиграл я ее в карты. А теперь вот подарил.

Дуся так и села.

— Господи, вот горе-то.

— Какое же горе? Лесок он мне пообещал, а уж граф слова не нарушит, не такой он человек.

— А что же Варя?

— Варя? Не знаю. Я сказал ему, чтобы прямо сейчас и забирал, гуляет она где-то, как встретишь, говорю, так и забирай. Да ты что, не догадывалась разве, что она не родня мне? Я же видел, ты не поверила, когда я привез ее. Утречком вещички ее отвези, нам-то они ни к чему…

У Дуси на глазах показались слезы, она вышла на кухню. Варя для нее почему-то стала самой большой привязанностью в жизни, словно дочка. Ну что же, может, еще все и обойдется, будет и Варя жить при графе, как сама Евдокия живет при Кукушкине. При этой мысли слезы полились еще сильнее.

Семен Семенович ушел на псарню. Граф — салюки все ластился к сучке — дворняжке. Жаль было ее выгнать, умная псина, а уж давно пора. У дворняги была течка, и кобелька неудержимо тянуло к ней. Он так и вынюхивал ее. А она явно выделяла Графа.

— Эх ты, голубая кровь! Не чуешь, что ли, она тебе не пара, — укорял пса хозяин. — Подберу тебе достойную сучечку. Расшибусь, а найду салюки.

Он гладил мягкую тонкую шерсть черного с рыжими подпалинами Графа, а тот преданно смотрел ему в глаза и вилял длинным хвостом.

Ну вот граф и посватался… Но что это было за сватовство! В ярости шагал Воронцов к роще. Каких-то сорок минут назад он шел счастливый, собираясь просить руки девушки. Представлял очаровательное личико Вари, как она зарумянится, когда ее позовут, как смущенно опустит головку в ответ Семену Семеновичу. А сейчас его просто трясло от злости: второй раз наступить на те же грабли! Гнусная интриганка, хитрая, лживая лицемерка. Она играла свою роль прекрасно: когда он сочувствовал ее горю, потере матери, у нее слезы наворачивались на глазах, он отчетливо помнит этот момент, а ведь ее мать жива — здорова!.. Так подло играть его чувствами… Он готов был с радостью жениться на ней. Готовился оберегать ее от всех. Подлая тварь… Боже мой, как он хотел ее, как еле сдерживал свою страсть, боясь испугать невинную девушку. Подарок божий! Не бог ее послал, а черт! Да какой черт, ему и дела нет до чувств какого-то человека, — не черт, а Семен Семенович устроил этот спектакль! Из-за этого поганого леса, хитрый, жадный лжец. И она такая же. Гнев застил ему глаза. Он все шел по тропкам, высматривая эту дрянь. Потом в какой-то момент шагнул с тропинки в сторону за куст орешника и остановился помочиться. Уже поправляя одежду, граф услышал шаги. Навстречу ему шла она. Варя не видела его, она поглядывала в сторону дома и все ждала, что появится фигура Евдокии, — будет ее звать. В тот момент, когда граф вышел из усадьбы, деревья закрывали от нее парадный въезд в усадьбу, она его не заметила. Дойдя до куста, Варя остановилась, повернулась к нему спиной, огляделась. Потом, не поворачиваясь, сделала пару шагов в сторону — видимо, чтобы не поцарапать попку о ветки куста, и прямо перед ним подняла свое белое платьице, спустила панталоны и присела на тропинке. Она даже не сошла с нее, — чтобы не испачкать свои белые полотняные туфли травой… Граф не заметил комизма ситуации: она чуть не застала его за тем же самым занятием у того же куста. Сверху ее ягодицы не казались такими уж стройными, мальчишескими, какими виделись ему раньше. Теперь они представились похотливыми, развратными и влекущими. Его голова стала пустой, во рту пересохло. Дальше он действовал, словно одурманенный. В тот самый миг, когда она уж хотела подняться, он сделал шаг к ней и быстро наклонился, одной рукой ухватил спереди спущенные панталоны, а другой схватил ее сзади и подбородком придавил плечо. Варя вскрикнула, рванулась, но она была словно связана. Его правая рука ощутила капли мочи на волосках. Потом он упал на колени, прямо в ее лужицу, как-то ловко, одним движением выпростал свое «хозяйство» и в следующий миг…

Она закричала, пришлось закрыть ей рот рукой. Такого неистового желания он никогда не испытывал. Сейчас он был сильным диким самцом, может быть, орангутангом, берущим подвернувшуюся самку. Не надо думать о ее чувствах, заботиться об ее удовольствие, извиняться… Он сделал все очень быстро. Несколько движений, и все… Такой смеси ярости, ненависти и огромного удовольствия он еще никогда не испытывал.

Потом он заговорил:

— Тихо, тихо… Ты теперь моя. Семен Семенович подарил тебя мне, так что успокойся. Ты ведь хотела меня? Вот и получила… маленькая дрянь.

С этими словами он развернул ее перед собой и толкнул на траву. Варя больше не кричала. Она поняла, что он ей сказал. И на ее лице застыли ужас и омерзение. Она лежала перед ним со спущенными панталонами, не пытаясь прикрыться. Граф сдернул их совсем, и мял ее тело, гладил ноги, испачканные вверху кровью, впалый живот. Выпростал маленькую грудь из декольте, чуть порвав при этом платье. Впился в сосок. Его поцелуи причиняли ей боль, но он не хотел этого видеть. Его снова охватило желание, она не сопротивлялась… Он весь содрогался от наслаждения. Закончив, отдышался, поднялся и привел, по возможности, себя в порядок.

— Вставай, — распорядился он.

Варя все так же, не шевелясь, лежала перед ним. Ее руки вцепились в траву. Гримаса ужаса словно приклеилась к лицу. И он вдруг тоже ощутил ужас от содеянного. Воронцову стало стыдно, он поднял панталоны и натянул их кое-как на нее, поправил спущенные чулки, за руку поднял с земли, отряхнул платье. Ее платье выглядело даже лучше, чем его костюм. Колени у него были в грязи, а рубашка испачкана ее кровью.

— Ну, все, пойдем домой.

Варя, не отворачиваясь в сторону, вдруг согнулась и ее вырвало, рвота забрызгала ее подол и туфли графа. Он протянул носовой платок, но она словно ничего не видела. Тогда он сам вытер ей рот, потом свои туфли, за руку повел домой. После всего содеянного, при виде ее ужаса, он уж сомневался в своей правоте. Ведь убедился (таким зверским способом!), что она не была развратна, он у нее первый. Что же случилось с ним, почему он так озверел? Сейчас граф сам не мог поверить, что сделал такое с ней, ему стало жаль Варю. С каждым шагом он все больше ощущал потерю — безвозвратную потерю ее любви…

Потемнело, налетел вдруг ветер, роща зашумела, начиналась гроза. Он дошел с Варей до поместья уже под дождем, никого не встретив, — все попрятались от хлынувшего дождя и лишь уже в доме столкнулся со служанкой. Девка от удивления открыла рот, но так ничего и не сказала. Сергей Иванович провел Варю в свою спальню.

— Ложись, — приказал ей.

Она легла не раздеваясь. И он сам стал раздевать ее…

Совсем не так представлял он эту сцену вчера. Последние дни и особенно ночи ему все виделось, как привезет ее после венчания домой, как будет ласкать и снимать с нее одежду. И как она от его ласки перестанет стесняться и будет трепетать от его касаний и ждать, и торопить в душе. А может быть, ее подготовят служанки, разденут и с улыбками выбегут из спальни, а он вошел бы и увидел ее в одной прозрачной рубашке.

Как он так мог? Что с ним случилось, он словно сошел с ума. Всю свою жизнь, все тридцать лет стремился поступать честно, порядочно. Он ведь ничего не сделал своей лживой, развратной жене, хотя она-то заслуживала, и сейчас не назвал Кукушкина прямо в лицо мерзавцем. Он ублажал всех женщин, попадавших к нему в постель, а уж они не отличались высокими моральными достоинствами, раз приходили к нему, но вот так поступил с этой слабой, беззащитной девочкой. Сейчас он понял, что она была не виновна. Ей приказали молчать. Может быть, она и не играла никакой роли, просто она такая. Нельзя так играть грусть — так можно грустить, когда тебя оторвали от родных. Нельзя так играть любовь к музыке, так любоваться картинами, природой, если на самом деле равнодушна к ним. Так понимать и смеяться его шуткам и смотреть с таким восхищением и робостью. Единственная вина — она не призналась ему, что крепостная. Но как она могла ослушаться своего хозяина?! Ведь она не самоуверенная девица знатного рода. Всю жизнь ей внушали необходимость послушания. Может быть, ее пороли.

Да какая ему разница, крестьянка она или нет? Что же он наделал! Да за тот лесок Семен Семенович всю жизнь бы молчал о ее происхождении. А хоть бы кто и узнал? Она умнее многих дворянских барышень.

— Прости меня, — произнес он и тут же понял: такое не прощается.

Он взял ее мокрые вещи, вынес в коридор, крикнул Марфушке, чтобы привела одежду в порядок. Потом вернулся, молча лег рядом. Стыд охватил его. Нет, не дикий самец — мерзавец, гнусный мерзавец, вот кто он. Она ведь влюбилась в него, его опыта было достаточно, чтобы понять это. Он лежал, давая себе клятвы, что вымолит ее прощение, что не дотронется до нее, пока она не простит его. С этими мыслями и заснул. Под утро он увидел сон — как там, в лесу, она сидела перед ним, спиной к нему, увидел ее ягодицы и проснулся. В комнате было темно. Плотные шторы не пропускали света. Его распирало желание. Забыв про свои клятвы, обнял ее, быстро, молча подмял под себя и овладел ею. Она так же молчала. Когда все было кончено, она привстала, и ее снова вырвало, прямо на постель. Правда, желудок ее был пуст, и рвоты было немного. Она упала на кровать и не шевелилась, не пыталась отереть рвоту, и граф сам вскочил, принес влажное полотенце, обтер ее лицо и простыню. Варя была как мертвая.

Больше ему не спалось. Девушку тошнило от него.

Накинув халат, Сергей Иванович вышел из комнаты. Большой дом просыпался. В вестибюле босоногая девка, прикрывая одной рукой зевок, другой смахивала чистой тряпкой пыль с купидонов, стоявших на постаментах у подножия лестницы. Рядом валялась на полу швабра, стояло ведро с водой. Служанка, увидев графа, испуганно присела, от неожиданности забыв поприветствовать его. Граф свернул на хозяйственную половину дома. Из-за закрытой двери кухни доносился плеск воды, тихий звон посуды. Навстречу ему, через заднюю дверь, вбежала другая служанка, веселая и румяная, с пучком зелени в руках, за ней еще одна, с яйцами в поднятом переднике. Они остановились, кланяясь ему, он молча, не отвечая, прошел мимо. Двор его встретил особенной свежестью после дождя, ароматом жимолости, росшей у входа, длинные плети каприфоли обвивали опоры навеса. Земля была усыпана сорванными грозой листьями и веточками. Отовсюду доносились звуки просыпающегося большого хозяйства: мычание коров, звонкий голосок птичницы, созывающей кур. На скамье сидели два мужика, потягивающие самокрутки. Было еще рано и можно посидеть, но граф прошел мимо с таким свирепым выражением, что они, крякнув, загасили самокрутки, похватали грабли, ведра, метлу и отправились мести дорожки, собирать опавшие листья и ветки на газонах — после грозы всюду был мусор.

Серж свернул на боковую дорожку, густо обсаженную высокими кустами сирени, и вышел к пруду. Вытянутый пруд одним концом терялся в низко склонившихся ивах. У ближнего берега росли несколько рябин, под ними стояла скамья. Берега пруда были покрыты бархатистой низкой травой, сейчас серебристой от ночного дождя. Граф бросил свой халат на мокрую скамью и голышом кинулся в ледяную воду, легко, в несколько взмахов, переплыл прудик и, оттолкнувшись от дна у противоположного мелкого берега, поплыл назад, потом — еще один круг. Прибежал старый камердинер с полотенцем:

— Сударь, голубчик, да мыслимое ли дело, купаться в такую рань! Выходите, ужо, сударь, простынете, — он бегал по берегу, причитая.

Граф вышел на берег, старик кинулся к нему с полотенцем. Тот молча отобрал полотенце, слегка обтерся, накинул халат и зашагал к дому. Камердинер бежал следом:

— Сударь, это что ж вы с собой делаете? Что же это из-за девки какой-то малахольной так над собой измываться? Дак вам бы сразу чайку с малинкой, а?

Егорыч уже знал, что граф спал не один, что девица эта — соседская барышня, Варька. Он уж утречком слышал, как ее рвало, как граф вроде уговаривал ее, да не решился зайти в спальню. Что же это за девицы такие — без венца к мужику в постель идут? Плохо подумать о своем графе Егорыч не мог. А раз граф не в себе, значит, это она виновата.

— Ступай, Егорыч, сам пей свой чаек.

Серж вернулся в спальню, Варя так и лежала отвернувшись. Платье ее, уже чистое, висело на стуле. Он оделся, велел ей вставать и ушел в кабинет. Долго сидел за столом. Пытался работать, но не смог. Завтракать Варя не стала, и у него аппетита не было. Через час приехала Евдокия с Вариными вещами. Позвали Варю. Она сидела в спальне у зашторенного окна и не шевельнулась, не откликнулась на зов, тогда Дусю провели к ней. Варя молчала, даже не поздоровалась. Евдокия, увидев застывшее от горя лицо, расплакалась, хотела было обнять Варю, пожалеть, но та отстранилась. Экономка поставила саквояж и баул и вышла. Ничем помочь она не могла. Не думала она, что у графа девочке будет так плохо. Таким казался влюбленным, все жалел и опекал Варюшку. Хоть и в содержанки отдали, так ведь такой человек был славный. Она и сама жила на таком положении, но ей было лучше, чем сестре с законным мужем. А казалось, граф любит Варю, не то что Семен Семеныч ее. Значит, стоило только узнать, что девушка — крепостная, и стала Варя для него плоха. Как же так можно обойтись с девочкой в первую ночь! Каким надо быть, что у нее такое горе на лице сейчас. Самые грубые мужики ласкают и жалеют своих подруг поначалу. Вот тебе и «французский любовник» (Дуся знала это прозвище). Сергей Иванович догнал Евдокию и хмуро сказал:

— Передай Семен Семеновичу мою просьбу: пусть никому не говорит, что Варя у меня. Вообще ни о чем пускай не говорит.

— Про то, что крепостная, никому не говорить? — поняла Евдокия.

— Так ты тоже знаешь? — нахмурился граф. — Кто еще?

— Да хозяин мне только и сказал вчера вечером. А я так утром сразу уехала и никому ничего не говорила. А что же слугам сказать? А ваши-то все знают?

— Мои никому ничего не скажут, а своим — придумайте сами. Семенович, мол, в гости отвез ее к кому-нибудь.

Дуся закивала. «Может, еще все и наладится», — с надеждой подумала она.

Граф решил жениться на Варе. Лучше всего было бы отправить ее сейчас домой и только после свадьбы забрать. Но как ее в таком состоянии привезти к Семен Семеновичу?! Стыдно. Надо здесь уговаривать.

Евдокия передала просьбу графа Семен Семеновичу. Тот оживился:

— Так, может быть, за лесок и платить не придется…

Варя просидела весь день в темном углу малой гостиной. Слуги с любопытством заглядывали в комнату. Они решили, что граф соблазнил девушку, никто не мог подумать что он взял ее силой. Еще и осуждали ее: «Ишь, ночью, небось, было хорошо, а теперь сидит, надулась, кто же ей виноват. Могла бы и дождаться венца». Все были уверены, что граф вот-вот женится на ней. Они что-то спрашивали у Вари, но она — как не слышала: никому ничего не отвечала и есть в тот день не стала совсем.

К ночи решимость графа не касаться ее стала таять. Серж понял, что не сдержит данного самому себе обещания, если она будет спать рядом, и распорядился отнести ее вещи в маленькую комнату для гостей. Варя ушла туда. Когда перед сном он заглянул к ней, она сидела все так же, не раздеваясь. Так она и задремала, сидя на стуле у кровати. Только ночью, чуть не упав во сне со стула, она перебралась на кровать, но раздеваться не стала.

Графу всю ночь не спалось. К утру он решил, что лучше всего дать Варе какое-то время успокоиться, недели три-четыре, и уж потом молить ее о прощении. Сидеть просто так рядом с ней сейчас дома было невмоготу. На следующий день Сергей Иванович велел пожилой Маняше ухаживать за Варей, как за маленьким ребенком, следить, чтобы ела, раздевать ко сну, ни в чем ей не отказывать. Всем приказал выполнять ее малейшие желания и никому посторонним не говорить, что Варя живет здесь. После этого объявил, что уезжает на месяц в П. Дел у него накопилось много, последнее время он изменил своим правилам и забросил дела, уж лучше сейчас заняться ими.

Еще не доехав до города, Сергей Иванович понял, что сделал большую глупость. Как он мог оставить ее в таком состоянии? Если тот его поступок был подлым, то нынешний отъезд — трусливым и эгоистичным. Ему, значит, стыдно смотреть ей в глаза, а бедная девочка сидит одна, не ест, не пьет… Он должен был ежечасно молить ее о прощении, и не откладывать венчания. Может быть, повезти куда-нибудь, сменить обстановку? Да если она захочет, они никогда не вернутся в Воронцовку, чтобы Варе ничто не напоминало о том ужасном событии. Но видеть сейчас ее было так стыдно, выше его сил, и Серж решил, раз уж он приехал в П., надо заняться делами. Он отобрал самые неотложные, за три дня решил их и отдал все необходимые распоряжения. На душе было гнусно: и домой ехать было не в радость, и оставаться в городе больше не мог. Даже с друзьями видеться не хотелось — словно со стороны кто-то мог по его лицу прочитать, какой неблаговидный поступок он совершил. И тогда он вдруг решил заехать в монастырь. Жил там старец, святость которого все превозносили. Надо было сделать лишь небольшой крюк. Дорога была разбита, немногие сюда сворачивали.

Старец принял графа, выслушал его исповедь. Говорить Воронцову было стыдно, выдавливал по слову из себя.

— Набросился на нее, как зверь… Она лишь скрывала правду, а я подумал, что она лжет мне. А хоть бы и лгала, она так молода…Хоть вешайся.

— Нет, не греши еще больше. Ты должен жить и помнить всю жизнь о том, что сделал. Все грешны, живи, моли Господа о прощении и другим прощай их грехи, не суди строго людей.

— Так что мне делать?

— Молись.

— Как мне добиться ее прощения и самому простить себя?

— Молись, сын мой. А коли и она согласится помолиться о твоем прощении, было бы лучше.

Сергей Иванович отстоял службу в церквушке и потом один долго молился на коленях, так что с трудом поднялся и размял затекшие ноги. На душе и вправду стало легче. Может быть, она и простит его? Она ведь крепостная, куда ей деваться, мелькнула подлая мысль. А он докажет ей всей своей жизнью, что любит ее.

…После его отъезда Варя сидела в одиночестве в своей комнате. Только одна мысль все билась у нее в голове: «За что?» Год назад, когда ее увозил Кукушкин, она думала о Николеньке, мечтала, как он ее найдет. Теперь даже в мыслях считала себя не вправе обратиться к нему: ведь она вроде как предала его — была уж согласна выйти замуж за графа. И не казался Николай сейчас защитником — мальчишка, да и опять же, он барчук. Зачем ему крепостная? Не к кому ей было идти, никому она не нужна. Она была осквернена, самой себе противна. Не хотелось дотрагиваться до своего тела, видеть себя в зеркало. Жить не хотелось… Но и Богу она была не нужна: самоубийц он не прощает. После того, что с ней случилось, и в монастырь стыдно идти. Если бы это с ней сделал кто-то незнакомый, решила бы, что это Господь послал испытание, но то, что это был Сергей Иванович, ее просто уничтожило. Она любила его и считала идеалом, и раз он так поступил, значит, это в ней есть какой-то дефект. Варя в мыслях уже оправдала его — ведь и правда, врала ему, молчала, что крепостная, а он-то граф… Да лучше бы она проговорилась, и пусть бы Семен Семенович высек ее, отдал кузнецу или продал еще кому-нибудь, зато она потом вспоминала всю свою жизнь о Сергее Ивановиче с радостью. Это она виновата в том, что он так дурно поступил с нею. Трижды ее предали близкие люди — те, кто о ней заботился или кого она любила, значит, она сама такая плохая. Пусть же ей станет еще хуже. У Семена Семеновича она жила, как барышня, вот Бог и наказал ее: надо знать свое место.

Тут она словно очнулась. И вроде бы не обдумывала особо свои действия, но все стала делать верно. Для начала попросила оседлать лошадку, покаталась. Потихоньку, по одной вещи, в течение двух дней вынесла кое-что из своих пожиток, спрятала у ограды в саду. Затем на следующее утро снова попросила оседлать лошадку. Выехав за ограду, нашла в кустах свой узелок. Приторочила к седлу и тронулась. И одежду необходимую прихватила, и вышло все скрытно, никто и не подумал, что хочет она сбежать. Если бы граф не заехал в монастырь, они столкнулись бы по дороге.

Приехав на почтовую станцию, Варя подошла к ямщику, крутившемуся у дилижанса и попросила довезти до уездного города в обмен на лошадку. Первое путешествие в имение Кукушкина Варе запомнилось плохо, она не знала, что ехать не так уж далеко, и к тому же решила, что в дилижансе ее будет труднее выследить. Если бы она поехала верхом, то через пару часов уж была бы в П. Ямщик, воровато оглянувшись, согласился: лошадка стоила очень дорого. Кликнул мальчонку, отправил лошадь с ним домой, усадил Варю в свой дилижанс. Пассажиров еще не было. До назначенного часа выезда было еще долго. В ожидании пока наполнится карета Варя просидела почти до вечера. Наконец выехали. От голода у Вари тихонько бурчало в животе. После часа езды пришлось остановиться — лопнула рессора, хорошо, что рядом оказался постоялый двор. Пассажиры ворчали, ругали ямщика, требовали оплаты проживания, но, куда деваться, смирились и отправились ночевать. Ямщик, увидев что лишь одна Варя не просит комнату и есть не собирается, покряхтел, но, заплатил за ее ночлег и за чай с лепешкой на ночь и утром. На следующий день долго чинили дилижанс, лишь к обеду приехали в уездный городок П.

Еще только подъезжая к своему крыльцу, граф понял: что-то случилось. Вся дворня высыпала ему навстречу. Переминались с ноги на ногу.

— Ну, что случилось?

— Барышня пропали-с.

— Варя? Как пропала? Маняша, тебе поручал ухаживать за ней, рассказывай.

— Дак и что рассказывать-то. Все делали, как вы велели, ни в чем ей не отказывали. Авдотья и пирог с земляникой, и блинов ей напекла, а она только головой мотает. Я ей говорю: может, лапшу куриную? А то Ефим карасей наловил, Авдотья нажарила, так и их не стала есть.

— Да что ты со своими карасями! Говори, как пропала, когда?

— Все сидела и сидела, а потом велела лошадку ей оседлать. Покаталась, а с утра опять кататься ей захотелось. Вчерась, говорит, хочу прокатиться. Ну и все.

— Что все? Куда она поехала?

— Так не знаем, барин. Она-то и у Воронцова все каталась на лошадях. Вы же велели ни в чем не отказывать… — у Маняши покатились слезы.

— Искали?

— Так точно, — подбежал бурмистр, — поиски организовали, всю округу прочесали, и к Кукушкину посылали Васятку. Не было ее там.

— А вещи ее все на месте?

— Нет, барин, саквояжа-то и нет.

— Что же, никто не видел, как она саквояж вынесла?

— Гулять она ходила в парк. Шалью завернется и идет, так и вынесла одежку. Я-то Нюрку посылала, пойди, говорю, барышне скучно, повесели ее, покажи беседку и фонтан, и фигуры в парке-то. Так она Нюрку отослала: сама, говорит, хочу гулять. Посидит в своей комнате да снова идет прогуляться. Мы-то думали, погуляет и кушать захочет. Вот и не мешали.

Пастух вроде видел, как барышня на лошади в сторону города скакала.

— Когда она уехала?

— Вчерась утром и уехала.

Все молчали. Солнце клонилось к закату, смысла выезжать сейчас на поиски не было.

«Ну что же, поеду завтра утром», решил граф. На следующий день, взяв с собой бурмистра, он отправился на поиски. На станции удалось узнать, что точно, какая-то девица, одна, с саквояжем в руках, уехала на почтовых в П., и Воронцов, подумав, вернулся домой.

— Может, это и к лучшему, — только и сказал он.

К лучшему или нет, но избавиться от мыслей о ней граф не смог. Он ловил себя на том, что ежеминутно мысленно уговаривает Варю простить его. И ночами она все снилась ему. Как лежала перед ним на траве… Он стонал и кусал себя за руку. Брал в постель Любаху, раньше с ней было хорошо, но теперь она его раздражала, и он то звал ее, то гнал прочь. Просыпаясь, сонный, в темноте, протягивал руку и все хотел нащупать Варю и обнять ее.

Пытаясь отогнать мысли о Варюше, граф встряхивал поминутно головой. Это становилось дурной привычкой. Слуги старались обходить его стороной, поменьше сталкиваться с ним. «Эк его скрутило», — говорил старый камердинер. Что произошло в ту ночь, никто не знал. Марфушка молча привела одежду Вари в порядок, побоялась даже показывать ее кому-нибудь.

Через пару недель Серж понял, что больше так не выдержит. Он не мог без нее жить. Да, время лечит все, но сколько ему еще терпеть? Надо организовать поиски. Он съездил в Никольское.

Кукушкина он нашел, конечно, на псарне. Вместе с Петькой тот любовался на кульбиты, выписываемые ненаглядным салюки.

— Ну дает, ну дает! — восхищался Петька, — ты же салюка, а не горный козел, — увещевал он Графа, — что ты носишься, что ты прыгаешь! — молодое животное носилось кругами по вольеру, обгоняя других. Подросшие щенки резвились, покусывали друг друга и, как малые дети, играли в догонялки.

Семен Семенович ничего нового Воронцову не сказал. Варя не появлялась. Поначалу новость Кукушкина обеспокоило, но граф не отказывался продать лесок, и он успокоился, волноваться ему нечего. Сбежала так сбежала, небось вернется сама, куда ей деться.

— Сделку-то, как договорились, оформляем? Варька-то сбежала из вашего дома.

— Да что вы, Семен Семенович все о том леске печетесь? Раз обещал — значит так и будет.

Семен Семенович тут же и думать о Варьке забыл, поважнее дела есть — вон для салюки надо искать породистую суку, а то ведь успел спариться с дворняжкой. Оставит, видать, довольно своего потомства. Придется всех щенят топить, нельзя позволить обесценить салюки. Расплодятся и попробуй потом докажи, что только у него чистопородный салюки. Вот, хоть морда и благородная, а только кобель, он и есть кобель! Одно слово — Граф!

6. Осенний букет

В небольшом городке такое резкое изменение поведения графа не могло остаться незамеченным. Отказ от многолетних привычек, регулярное посещение дома Кукушкина (а раньше он вообще там не появлялся), могли иметь только одно объяснение — здесь замешана женщина. Что и подтверждалось различными свидетелями.

— Ну, Семен Семенович! — удивлялись все. — Вот это удивил! Слышали? Только привез племянницу, а тут и жених сразу нашелся. Не пришлось даже вывозить свою подопечную в свет.

— Да что же это за девица? Надо же, самого стойкого противника женитьбы околдовала…

В то время, когда начались такие разговоры, Воронцов еще и сам не был уверен в своих планах, а уж все дружно решили: граф женится на Варе.

В салон госпожи Половцевой эту новость впервые принесла вездесущая Варвара Степановна. Она считала всех подруг хозяйки дома — Марину С., Веру К. и Ольгу В., впрочем, и саму хозяйку тоже, бывшими любовницами графа и думала, что их очень заинтересует все, касающееся Воронцова. Их и в самом деле, заинтересовала эта информация, но всех по разным причинам.

Анну Николаевну и ее мужа, связывала с графом долгая дружба. Когда-то он даже выручил ее деньгами — ей надо было спасти репутацию своего беспутного брата, а в очередной раз обращаться к мужу не хотелось. Граф ни разу не поторопил с возвращением долга, хотя она и не смогла вовремя вернуть. И никто так и не узнал об этом. Потом была другая история: муж изменил, а какой-то доброхот сообщил ей об этом, и если бы не ловкая ложь графа, отношения в семье были бы испорчены. А так она пусть и не поверила Сергею Ивановичу, но могла сделать вид, что верит — так было проще жить. Да и муж с тех пор переменился и стал относиться к ней с гораздо большим уважением, ей казалось, что это Серж так на него повлиял. Анна была благодарна Воронцову, считала его прекрасным человеком и всегда была готова встать на его защиту.

Ольга также никогда не была любовницей графа, но она была слегка влюблена в Сержа все эти годы, с его приезда к ним в город. Все, кажется, благоприятствовало роману — ее внешность, легкий характер, желание немного развлечься, старый муж, не появляющийся в обществе. Такой муж — просто находка для любовника! Но граф отчего-то никогда не ухаживал за ней. И Ольге всегда было очень обидно, что ее считают любовницей графа, а она ею никогда не была. И так хотелось это исправить.

Что касается Марины и Веры, Варвара Степановна была права: они и в самом деле были когда-то в близких отношениях с Воронцовым. Если бы кто-то вел учет побед графа, то там значились бы обе: одна — лет пять — шесть назад, другая — года три. У Марины была с ним довольно длительная связь. А Вера лишь однажды провела с Сержем пару часов наедине и отчаянно хотела продолжения романа. Эти два часа она запомнила надолго и считала их самыми счастливыми в своей жизни. Она была самой молодой из подруг. Натура страстная, порывистая, она была так сильно влюблена в графа, что готова бежать с ним, если бы позвал. Тогда она так бурно все переживала, что о ее кратком романе догадался муж, был неприятный скандал в семье. Граф не знал ничего об этом, но тем не менее, отчего-то не захотел продолжать интрижку. Вера не могла так быстро смириться и долгое время страдала, как гимназистка. Долго не оставляла попыток встретиться с ним и продолжить отношения. Все было напрасно. Удивительно, она так явно, так пылко была влюблена, так настойчиво искала встреч с графом, а для общества ее страдания прошли незамеченными — ее всегда считали излишне восторженной, импульсивной и неуравновешенной и не обратили внимания на ее отчаянную влюбленность. Только Варвара Степановна и внесла ее в список побед Воронцова.

Подруги были разными совершенно — и внешне, и характерами. Марина, очень яркая, броская женщина — черные волнистые волосы, черные глаза, крупные губы и рот, — была не только красива, но и умна, очень хитра и чуть-чуть вульгарна. Анна, русоволосая, с правильными чертами лица — настоящая русская красавица, спокойная, уравновешенная. Раз и навсегда она уяснила для себя, что в этой жизни хорошо, а что плохо, как поступать, чтобы жить с чистой совестью, и была всегда верна своим принципам. Она любила и уважала своего мужа и ни разу в жизни не изменяла ему. Ее младшей дочери было уже двадцать и вот-вот должны были прийти сваты.

Ольга В. была очень хорошенькой особой, такой нежной, томной, глаза с поволокой. Вера также была симпатична, напоминала сборщицу винограда на картине «Итальянский полдень», но сейчас стала слишком худой, болезненной и какой-то фанатичной во всех своих пристрастиях да еще и неприятно самоуверенной во всем. В ней появились злоба и вечное недовольство всеми. Подруги старались общаться с ней поменьше.

Все четыре дамы были хороши собой, как сказал один пожилой господин: «Букет, ну просто букет прекрасных цветов!» Поскольку ему самому было гораздо больше лет, чем этим дамам, он не замечал некоторого увядания этих цветов. Зато кто-то помоложе тут же подметил: «Осенний букет». Так их и называли.

Семен Семенович тоже, буквально неделю назад вдруг оценил красоту Анны. Он вдруг очень внимательно посмотрел на нее в упор, словно впервые увидел, и заявил:

— Да, хороша Анна, — потом повернулся к Федотову: — Я так думаю, что не только в нашем городе, а и в России, да что там в России, — в мире она будет самой элегантной. Глаза — то у нее какие! Миндалевидные с черным окаймлением! А волос какой длинный! А окрас: белый с рыжим — это же самое благородное сочетание! Кто видел их осенью, борзых, когда зайца гонят, тот знает, что такое истинная красота. Вот это точно — рыжий осенний букет! Нет, я хоть с кем поспорю, русская борзая — самая элегантная в мире собака. Просто красавица…

Никто из тех господ, что стояли рядом с ним, спорить не стал. Все согласились: наша борзая самая красивая собака.

— Но вы еще не видели моего Графа! Уж он-то выделяется из любого букета, — закончил Кукушкин.

— Ну, Семен Семенович! Ды вы нас всех просто заинтриговали! Ждем-не дождемся, когда же вы нам представите свое сокровище. Пора уж из желающих приобрести салюки составлять очередь на будущих щенков… Запишите меня первым, уступите, голубчик, хоть одного! Уж очень хочется и самому завести такую породу…

Варвара Степановна подгадала так, чтобы все подруги были в сборе. И сообщая свою новость, с жадным любопытством вглядывалась в лица дам.

— Вы слышали? Воронцов собрался жениться. И на ком бы вы думали? — она ожидала какой-то особенной реакции на свои слова, но все эти дамы хорошо владели собой. Они лишь молча, внимательно смотрели на нее и ожидали продолжения: — На племяннице Кукушкина, — победно заявила она.

— А что у него за племянница? Что-то я не припомню, — лениво и равнодушно произнесла хозяйка.

— У Семена Семеновича умерла сестра прошлой зимой, он ездил на похороны и привез с собой девушку, дочь сестры покойной. Круглая сирота. Не с кем было оставить ее.

— Что же, очень хороша собой? Молода? — так же равнодушно спросила Ольга В.

— Говорят, что не красавица, но все же очаровательна, особенно когда развеселится: так шаловлива, забавна, всем становится радостно, глядя на нее.

Варвара Степановна подробно пересказывала все, что слышала о Варе: образованна, хорошо играет на рояле, прекрасно танцует, говорит по-французски. А лет ей всего семнадцать или восемнадцать. Тоненькая такая, глазки голубые, добрая, ну чисто ангелочек. «Ой, даже математику знает», — неуверенно добавила она, явно сомневаясь, хорошо ли или плохо для девицы иметь такие обширные познания в естественных науках.

Слушая эти откровения одна из дам непроизвольно глянула в сторону своей дочери, сидевшей на противоположном диване рядом с очень полной девицей. Возле них не было кавалеров, и девицы уныло о чем-то переговаривались. Мать подавила вздох.

— Да неужто в самом деле бывают такие ангелы? Голубушка, Варвара Степановна, расскажи лучше, какие у нее недостатки…

— Нету, нету. Вот истинный крест, — перекрестилась та, не поняв иронии.

— Лев Абрамович, голубчик, подойдите к нам, — окликнула Анна мужчину лет тридцати, среднего роста, плотного, с черными, слегка вьющимися волосами, зачесанными назад и открывающими уже появившиеся залысины, делавшими высокий лоб еще большим, — уж вы-то точно нам скажете, верно ли, что Воронцов собрался жениться?

— Да откуда же мне знать? Граф последнее время нигде не бывает, я с ним почти не вижусь вовсе. И о своих матримониальных планах он мне ничего не сообщал. Все разговоры у нас только о делах. — Лев Абрамович не хотел раскрывать тайну Воронцова. Тот и сам известит общество, когда пожелает. — Вот счастливчик наш Сергей Иванович — и не появляется в обществе, а дамы все только о нем и говорят.

— Лев Абрамович, не жалуйтесь, вы тоже занимаете наши умы. А будь вы с нами поприветливей, так и вовсе вам проходу бы не было. А то вон, все скрытничаете. Ну что вот скрывать? Ну женится Воронцов, так что тут тайного? Это же не сделка какая-нибудь. Мы у него невесту перебивать не станем.

Но Лев Абрамович был непреклонен.

— Я могу говорить лишь о своих личных делах.

— Так расскажите хотя бы о ваших личных делах? Уж не собрались ли и вы жениться? И на ком?

— Вот о себе я могу точно сказать — свободен, весь в вашем распоряжении.

Варвара Степановна испытывала блаженство: наконец-то она сообщила такую новость, которая интересна этим изысканным высокомерным дамам, и никто не может дать более подробных сведений. Ее очень благосклонно расспрашивали и просили обещать непременно быть у них в следующую среду. Варвара Степановна так таинственно все преподнесла, так всех заинтриговала, но она никогда бы не призналась, что источником информации была ее собственная горничная, навещавшая дальнюю родственницу Евдокию в доме Кукушкина.

К сожалению, Матрена не сразу рассказала обо всем хозяйке, не думала, что Варвару Степановну заинтересует какая-то Варя. Она опоздала с этой новостью недели на две, к этому времени Вари уж не было в Никольском.

Узнав о предполагаемой женитьбе графа, все подруги были поражены и невольно предались воспоминаниям. Причем, каждая, как и Варвара Степановна, считала остальных бывшими любовницами графа.

Марина тотчас вспомнила, какой он был замечательный любовник, но эти ее романтичные мысли были быстро оттеснены более практичными. Забыв о собственном романе, она сожалела о потере такого завидного жениха для дочери. Ведь со времен тайных встреч с Воронцовым прошло довольно много времени, дамы увядали, а их дети подросли. И теперь ее дочь сидела вон там, напротив, рядом с такой же, как она, неинтересной молодой особой.

Все смирились за эти годы, прошедшие после смерти Полины, со стойким желанием графа оставаться холостым. Но вдруг, как оказалось, и граф поддается чувствам, лед тронулся, и теперь можно было только сожалеть об упущенных возможностях. «Как же я была недальновидна! — думала Марина, — ведь можно было понять, сообразить, что граф не останется вечно одиноким. Надо было стать его близким другом и осторожно приручить. Если бы я оставалась рядом с ним! Насколько было бы проще тогда женить Воронцова на моей дочери». Ну и что, что был моим любовником, с тех пор уж столько времени прошло… Но вспомнить все равно приятно. Ах, как быстро уходят годы! И она повернулась к зеркалу: возможно, она преувеличивает? Но нет, зеркала не лгали.

А Вера с горечью вспоминала о быстром охлаждении графа. В то время, когда она влюблялась в него все больше и больше, он уж успел потерять всякий интерес к ней. Слушая рассказы Варвары Степановны, она одна испытывала очень сильное чувство — ненависть. Не зря говорят: от любви до ненависти один шаг. Правда, этот шаг она сделала после трех лет безответной любви. Теперь ей было жаль этих лет, потерянных безвозвратно, и ей было очень обидно, что на ее страсть Серж не ответил. И если раньше Веру как-то успокаивало непостоянство графа (не одна она такая), то теперь, слушая о намерении графа жениться, она все больше переполнялась ненавистью. Она так страдала, а граф, если тогда был спокоен, то теперь и вовсе весел и счастлив, и никто ему, кроме его Вари, теперь не нужен — наконец он стал верным! Это казалось ей ужасно несправедливым. И захотелось мести так же сильно, как раньше хотелось его любви. Ах, если бы эта Варя вышла замуж за другого, или … умерла.

Ольга вспоминала, как она пыталась очаровать графа, как ей хотелось стать его фавориткой. А теперь поздно: кто-то поймал его в сети брака. Сыну Ольги было лет пятнадцать, чуть старше сына Веры, она не думала о графе как о завидном женихе для дочери, поскольку той было всего десять лет. Но если уж он не достанется ей самой, так хотя бы выдать за него племянницу Лизу. У графа, она слышала, такой красивый дом. А собрание картин, гобеленов, хрусталя — говорят, можно целыми днями любоваться произведениями искусства! Как муж племянницы, он бы ее очень устраивал: ему нетрудно будет уделить капельку внимания и тетушке своей жены — мелькнула грешная мысль, и она тоже взглянула на себя в зеркало: а что, еще совсем ничего!

Лишь Анна вспомнила не о себе и своих чувствах, а о первой неудачной женитьбе Сергея Ивановича, и молила Бога, чтобы в этот раз ему досталась хорошая жена. Жаль, конечно, что ее дочь влюбилась в гораздо менее знатного и богатого, но уж ничего не поделаешь, да ведь и граф никогда не обращал на нее внимания, хотя знал с детства, а девушка слыла красавицей.

С этих пор Варвара Степановна наконец стала желанной собеседницей четырех дам, ее ждали и, как только она появлялась, тут же звали поближе. Ее мечта исполнилась, она так долго стремилась сблизиться с Анной и ее подругами, и вот она с ними! Дамы внимательно выслушивали сплетни о жизни графа и ждали, когда же будет свадьба. Что ж, общее мнение — истинное…

Постоянное присутствие Варвары Степановны в кругу этих красавиц не осталось не замеченным. «В осеннем букете появилась сухая ветка», — заметил один остряк.

7. Гость

Николя написал еще пару писем Вареньке, прежде чем отец решился сообщить ему о случившемся.

«Еще у нас новость. Пару месяцев тому назад заезжал к нам мой старый знакомец, человек обеспеченный, одинокий. Наша Варя ему сильно приглянулась, да и он ей тоже. Попросил отдать ее. Обещал выдавать Варюшу за свою родственницу и отписать ей пожизненное содержание. Подумали мы с матушкой и решили, что это для Вари самый лучший вариант. Ведь кто она такая: не прислуга и не барышня. Уж пора ей мужа присматривать, а за кого ее отдашь? За крестьянина жалко, дворянин сам не возьмет. Не девка и не барышня».

Николя на отца сильно обиделся, потребовал написать подробнее, кто таков этот знакомец, откуда. Отец не сразу сообщил ему. Так за перепиской время протянулось до лета, наступили каникулы, и Николя мог наконец ехать искать Варю.

Для молодого человека проехать пол-России в одиночестве было большим испытанием. Наконец он добрался до городка П. Тут ему указали на подводу с неказистым мужичонкой — он из деревни Никольской, что рядом с имением Кукушкина. Студент попросился в попутчики, мужик согласился. По дороге он беспрестанно болтал, о чем попало. Николя его не слушал, но вдруг имя «Варя» привлекло его внимание.

— Что за Варя?

— Дык, я ж говорю, барышня наша, племянница барина. Такая смешливая. А меня страсть любит! Как еду мимо, завсегда со мной поговорит. На той неделе кричит мне: «Ефим», — это я, значит, — «Ефим! Это какая такая у тебя скотина запряжена в телегу?» Я ей: «Знамо, какая: лошадь, барышня, али не знаете?» Это, говорит, что угодно, только не лошадь. Таких худых лошадей не бывает. Веселая у нас барышня… А то вот давеча загадку мне загадала: «Деревянный пирог, начинка мясная». Никак, говорю, не можно отгадать. А она смеется: «Эх ты, недогадливый! Да это же гроб с телом!» Да разве же можно, чтоб барышни такие загадки загадывали? Ни в жисть бы не додумался, да как же это, барышня…

— Когда она к вам приехала? — прервал его Николя.

— Дак зимой и приехала. Сестра как померла у барина, так он и привез племянницу. Сирота, значит.

— Веселая, говоришь? Хорошо, значит, ей у барина?

— А чаво ж плохого? Евдокия с ей, как с малым дитем, носится. «Варюша, поешь, Варюша, попей».

— Что за Евдокия?

— Економка у барина. А чаво это вы, сударь, все выспрашиваете меня? Сами-то кто будете?

— Варин брат я.

— Стало быть, на свадьбу едете.

— Какая свадьба?

— Так Варюша, должно, скоро выйдет за графа. Богатый граф, важный. А уж с нашей Варей-то носится. Прям, как Евдокия. Так вот с ей на пару и нянчатся… Знамо дело — любовь. Вот когда я за своей Прасковьей ухаживал, так тоже не давал ей шагу ступить. Думал, всю жисть на руках носить буду. Она у меня славная девка была. Певучая, лучше всех в деревне пела. А красивая — страсть! И сейчас ишшо ничаво. Толстая стала, во, не обхватишь. А идет — ровно пава! Так ить не подыму теперь, она меня, может, и подымет, а я ее — нет.

— Да погоди ты со своей Прасковьей, ты про Варю еще расскажи.

— Так что рассказывать-то? Евдокия сама сказывала: быть скоро свадьбе, по всему видно.

— А Варя как, хочет замуж? Уж не хозяин ли заставляет ее? Ей нравится жених?

— И-и-и, сударь, кому же такой не понравится? Все бабы наши говорят — красавчик. Деревня у его Воронцовка, богатая, дома у всех мужиков крепкие. И при лошадях, почитай, все. Душ триста у него. И лесок, опять же, хорош. Да много чаво ишшо. Чаво ж тут заставлять? Сама так и гуляет по саду — ясно, поджидает его. А как увидит, бегом в дом, чтоб не догадался, что его ждет… Эт Мишутка мне сказывал, хитрая, говорит, барышня. Как граф долго не едет, так лошадку седлает и к его лесу едет — там, глядишь и встретились, словно невзначай. А что, барин тебе не писал, что ли?

Телега подъехала к барскому дому. Во дворе что-то происходило: девки, мужики, пацанята носились по двору, лаяли с подвыванием собаки. Оказывается, выпроваживали незваного гостя — чужой пес весь в лишаях, проплешинах, забежал во двор, вот Петька и распорядился прогнать его, а то, не дай Бог, какую еще заразу принесет, заразит барскую свору. Николя и Ефим с крыльца разглядывали эту кутерьму. Наконец к ним подбежала запыхавшаяся девка. Ефим с важностью представил гостя. Николя вошел в дом. Девка неслась вперед, возвещая на весь дом пронзительным голосом о прибытии гостя. Семена Семеновича дома не оказалось, к нему вышла Евдокия. Она сообщила, что Варя с хозяином в отъезде, гостят у родни барина. Вернется барин дней через десять. А свадьба точно будет, только не решили, когда — раз уж гость знает об этом, она не стала опровергать.

Говорила Евдокия как-то неприветливо, глядя в сторону, гостить не приглашала. Семен Семенович по просьбе графа приказал никому не говорить про Варю правду, пусть все думают, что она в гостях, может быть, граф еще и женится на ней. Потому Евдокия и твердила эту ложь. Распорядилась покормить гостя и побыстрее ушла, чтобы не расспрашивал.

С облегчением услышал Николай известие о Вариной свадьбе. Было немного обидно, что Варя так быстро полюбила другого, но он и сам, хоть и был влюблен в нее, однако уже поглядывал на гимназисток. Так теперь можно было не обижаться на родителей — видно, правильно отец поступил. А если бы Варе было здесь плохо? Куда бы он ее забрал? Да и как? Выкупить — денег не было. Теперь нашлось самое лучшее решение всех проблем: Варя счастлива, ее считают хозяйской племянницей, замуж выдают за графа. А что может предложить ей бедный студент? Нет, прав был отец. Николай спросил, как ему доехать обратно до городка П. Евдокия позвала управляющего, и тот распорядился запрячь двуколку. Так благополучно закончилась экспедиция Николя по спасению Вари. С чистой совестью ехал он домой. Главное, о родителях теперь можно было думать по-прежнему с уважением. Жаль, что не увидел Вареньку, но, может, и к лучшему. А то вдруг бы она передумала со свадьбой. Ведь точно она его любила.

8. Другая жизнь

В это время Варя шла по улице, высматривая модную лавку. Выбрала магазин побольше, побогаче (здесь решила она представляться француженкой) и вошла. Молоденькая продавщица отвела ее к хозяйке. Та ей понравилась. Решительная, быстрая в движениях. Она расспросила Варю, откуда, где жила, чем занималась.

Варя уж заранее подготовила историю. Мать ее была гувернанткой в богатом доме. Прожили там много лет. А сейчас матери не стало, и ей, Варе, предложили уехать. Никаких рекомендаций у нее не было. Поверила ей хозяйка или просто пожалела, но Варю оставили. Выделили ей комнатку на втором этаже над магазином, у черного хода. Объяснили обязанности.

Хозяйке, Елене Павловне, было около сорока, но выглядела она молодо. Варя сильно удивилась, узнав, что у нее есть взрослый сын. Магазином Елена Павловна владела не так давно, и до сих пор ей иногда приходилось самой обслуживать клиенток, если две продавщицы не успевали справляться с работой. Надо было принять еще одну, но не хотелось брать неграмотную девку. Элен искала француженку — это придало бы особый шарм ее магазину. Она взяла Варю без всяких рекомендаций, без опыта, единственно за знание французского, за внешний вид, за хорошую одежду.

История Елены Павловны была очень необычна, редкий случай: женщина стала владелицей салона. Замуж Елена вышла рано. Она была единственным и поздним ребенком, и родители поспешили выдать ее замуж, так как боялись помереть, оставив одну. Брак оказался неудачным. Муж Елены, Всеволод Игнатьевич, казался до свадьбы очень энергичным, деловым человеком, потому Павел Кузьмич его и выбрал, но после свадьбы тот сильно изменился. Приходя вечером домой, лишь лежал в гостиной на диване и на все предложения — прогуляться ли, сделать ли что-нибудь — отвечал одно: «А ну его на х…». На работе был криклив, шумен; дома отмалчивался, почти не разговаривал. Главным для него в любом разговоре было доказать всем и каждому, что он лучше и умнее других. Оттого и не было у него друзей. Слишком кичлив, особенно если выпивал, а выпивать стал часто, выпив же, любил поспорить. И с женой отношения у него не заладились, и с ее родителями. Он и до свадьбы особой влюбленности не выказывал, а уж после и вовсе никакого внимания Елене не уделял. За всю жизнь для нее не нашлось ласкового имени: так и звал — Елена. В семье не было тихих вечеров, неспешных бесед. Не было ласки и внимания, единодушия. Сева всегда высказывал мнение, отличное от мнения жены или ее родителей. Доходило до смешного. Как-то, увидев несущуюся пролетку, Елена охнула: «Разобьются!» — муж тут же возразил: «Ерунда, все зависит от кучера. Если он хороший, так справится с лошадьми…» И надо же было случиться, в тот же день, спустя пару часов, Елена из окна увидела стремительно мчащуюся повозку и сказала: «Да ничего с ними и не случится, возница справится…» Супруг тут же возразил: «Много ты понимаешь! Не все зависит от возницы, а вдруг собака выскочит на дорогу — лошади испугаются и разобьют возок!»

И так было во всем. По любому пустяку он начинал ненужный спор. С годами Елена приучила себя говорить только самое необходимое, ведь каждое слово могло вызвать ссору. Что бы ему ни предложили, сначала он отвечал «нет». Чтобы добиться желаемого, нужно было разговор начинать с отрицания: «Жаль, что мы не можем себе позволить…»; или: «Это, конечно, невозможно, а как было бы хорошо, если…». Тогда супруг возражал и мог выполнить желание Елены, но было так утомительно каждый раз продумывать эти маневры.

Пьяным Сева становился еще более вздорным. Оскорблял стариков — родителей Елены. Это у него получалось, однако выразить какую-то мысль не мог. Говорил несвязно, бессмысленными фразами, забывал слова, не заканчивал предложения. Пьяным долго не мог заснуть: все вскакивал, куда-то бежал. Зато на следующий день после пьянки отсыпался, мог все дела бросить, проспать сутки. Вставал только поесть и снова заваливался спать. Постепенно вся жизнь у них стала складываться из этих циклов: день — два пьет, день отсыпается, на третий работает, потом все повторяется. Спасибо, управляющий у него был хороший, сам выполнял всю работу.

Родители Елены совсем состарились, зятю не перечили, молчали, боялись еще сильнее навредить дочери. Павел Кузьмич, занимался торговлей. Он-то надеялся, что зять возьмет на себя его дело, соединит со своим, расширит. Но потом, узнав Севу поближе, решил не торопиться с объединением, и правильно сделал. Павел Кузьмич имел двухэтажный дом в центре города, на хорошем, людном месте. На первом этаже располагалась мануфактурная лавка. Маленькую комнатку, рядом с черным ходом, занимал старик — истопник, живший у них уже много лет, он же был и сторожем; другую комнатку, на первом этаже, сдавали портнихе. Женщина эта, Акулина, шила хорошо, к ней ходили богатые клиентки, заглядывали они и в лавку, что тоже способствовало торговле. Уже выйдя замуж, Елена полюбила сидеть у портнихи, знакомилась с клиентками, беседовала. Эта комнатка стала чем-то вроде женского клуба — единственным развлечением для Леночки. Имелся в доме и цокольный этаж, он был занят под склад. Родительская спальня также располагалась на первом этаже, а весь второй этаж после свадьбы они отдали дочери. На втором этаже за кухней была еще одна отдельная комнатка для прислуги с выходом на черную лестницу.

В восемнадцать лет, через год после свадьбы, Елена родила сына. Роды были очень тяжелыми, и больше детей у нее не было. Сын Алешка стал всем для Елены и для ее родителей. Всю свою жизнь теперь она посвящала ему. Хотя няньку и нанимали, но мать проводила с ребенком почти все время. Она с ним и занималась, когда подрос. Сама Елена получила хорошее образование и многое могла передать сыну. Алешка не отрывался от нее. Сева не проявлял к нему никакого интереса, так же, как и к жене.

Говорят, ночь помирит… Но и в постели она не знала радостей. Почти до сорока лет не могла понять, что же хорошего находят женщины в любви, как они могут еще и мужьям изменять, какая в этом радость — посреди ночи толчок локтем в бок, давай, быстрее. При этом еще и оскорблял ее: «что ты за баба», «лежишь, как бревно», «рыба». И при встречах, после деловых поездок, муж никогда не обнимал ее, не целовал, лишь лез под юбку. Особенно нравилось ему щупать жену, когда в соседней комнате находились ребенок с няней, служанка или родители жены. Елена дергалась, в испуге шарахалась в сторону, боялась, что кто-нибудь войдет. Чувствовала она себя в это время курицей, которую крестьянка проверяет — снесет яйцо или уже снесла.

Как-то днем она сказала ему:

— Хоть бы обнял меня.

— Зачем тебя обнимать, у тебя же сейчас женские дела, — равнодушно ответил он.

Была у Севы к тому же гадкая привычка подглядывать. Любил подкрасться незаметно и наблюдать за интимным туалетом жены. Понять это было невозможно — ведь он имел полное право войти и смотреть открыто, но нет, тайком, украдкой было ему интересней. Заставала она его и за подглядыванием за прислугой, видела, как он затаив дыхание, наблюдает за тем, как служанка, в жару скинув кофту, обмывала под умывальником потные подмышки, полную грудь. Старики также неоднократно видели его затаившимся у двери служанки, но дочери ничего не говорили — его уж не исправишь, а ей лишняя обида.

Когда сыну исполнилось пятнадцать лет, Всеволод Игнатьевич отвез его учиться в столицу, поселил у своих бездетных родственников. В этой поездке он задержался надолго, потом съездил еще раз, зачастил с поездками. Елена тосковала по сыну, думала, что и муж скучает по нему, оттого и ездит часто. На Святки сын приезжал повидаться. Он был рад матери и деду с бабкой, но быстро заскучал по новым друзьям. Все его разговоры были о них. Общих тем не стало. Елена поняла, что казавшаяся такой прочной нить их взаимопонимания быстро порвалась.

Муж не зря все ездил в Питер. После Святок он вдруг объявил, что продал свое дело и больше сюда не вернется, что Елена ему не нужна, пусть живет, как знает, к нему не ездит. С тем и уехал. Что же, для другой он, видно, стал хорошим. От чужих людей Павел Кузьмич узнал, что зять живет у одной вдовушки. Так рухнула семейная жизнь Елены. Для чего она столько лет подлаживалась, терпела? Чтобы остаться одной у разбитого корыта?

Вскоре после этого мать Елены от обиды за дочь расхворалась, а после Пасхи умерла. Отец втайне отправил сообщение о смерти тещи зятю, надеялся поговорить с ним при встрече, образумить, но тот даже на похороны не приехал, лишь передал тестю, что пусть на него больше не рассчитывает. Старик тоже занемог.

И так жизнь у Елены была безрадостна, а тут и вовсе все рухнуло: мать умерла, сын уехал, муж бросил, отец болен. Осталась в тридцать пять лет соломенной вдовой. Сидела в пустой квартире со своей собачонкой, не зная чем заняться. Отец винил себя: зачем торопился замуж отдавать? Почему получше не узнал человека? Как теперь она останется одна, кто ее будет кормить?

В это время одна из клиенток портнихи, умная, образованная и богатая госпожа Х. подсказала Елене идею — открыть салон по продаже женского готового платья. Елена загорелась этой мыслью. Отец был рад, что она хоть чем-то заинтересовалась, да вдруг и впрямь у нее что-то получится. Все равно, чувствовал, сам он долго не протянет. Пусть, пока он жив, дочь попробует свои силы. Столько лет она от скуки приглядывалась к работе портнихи, знакомилась с ее клиентками, может быть, теперь это пригодится.

С этого началась у Елены другая жизнь. Словно не она жила до сих пор. У нее появились энергия, живость, новые идеи возникали сами собой. Вся прошлая ее жизнь как бы осталась за чертой.

Павел Кузьмич с Еленой обдумали идею вместе, долго чертили планы перестройки первого и цокольного этажей. Для салона готового платья места нужно было больше, чем для его мануфактурной лавки. Решили расширить торговый зал и освободить полуподвал под швейную мастерскую. Отец переехал в комнату внука на второй этаж. Нанимать мастеров, договариваться с ними он стал уж в присутствии Елены, и работникам велел ее слушаться, мол, она будет всем руководить.

— Хочешь, чтобы тебя уважали, требуй выполнения всех твоих приказов, не забывай проверять, даже если они и не очень важны. Люди должны понять: то, что ты сказала — закон, — наставлял он ее.

С дочерью ходил он и к поставщикам и в присутственные места. Объяснял ей, как заполнять счета, как торговаться, выбирать товар, знакомил с поставщиками, просил их не обижать дочь, оказать ей поддержку. За свою долгую жизнь Павел Кузьмич накопил большой опыт торговли: он занимался и бакалейным, и скобяным товаром, и тканями. Оттого и знал всех нужных людей. Торговый люд к старику относился с уважением, о положении дочери уж кое-что прознали и стали понемногу поддерживать ее. Вскоре был отремонтирован подвал и первый этаж. Выписали из-за границы дорогие английские швейные машины. Елена набрала портних, советуясь с Акулиной. Решила брать на продажу шляпки у надомницы. Закупила ткани, фурнитуру. Госпожа Х. с удовольствием помогала ей в этом. Для нее такое занятие было развлечением. Они сдружились.

На первом этаже получилось одно просторное помещение для торгового салона и другое, подсобное, где готовые платья хранились, утюжились, подгонялись по фигуре клиентки. Из открытой двери подсобки видна была входная дверь магазина и часть торгового зала. Этот момент Елена особо обдумала — так продавщица в отсутствие покупателей могла заниматься работой в подсобке и следить за торговым залом. В цокольном этаже осталась комнатка истопника, там же разместили швейный цех и комнату для портних, где они могли переодеться, пообедать, умыться.

Магазин Елена назвала просто: «Салон готового платья». Себя продавщицам велела называть «мадам Элен», в речь вставлять французские слова: «бонжур, мерси, мадмуазель, пардон, шарман, шер ами, мон шер, о ревуар» и другие столь же всем известные выражения. С поддержкой госпожи Х., рекомендовавшей салон своим подругам и знакомым, дело пошло. Вкус и прекрасная манера одеваться госпожи Х. всем были известны.

За год Елена с помощью отца смогла перестроить дом, открыть швейную мастерскую, салон. Постепенно отец вовсе отстранился от всех дел, а дочь вошла во вкус работы. Мысли о салоне не покидали ее и ночью. Она научилась самостоятельно принимать решения, и ей это понравилось. Столько лет она старалась скрыть, что у нее есть какое-то мнение по тому или иному вопросу, а теперь только это и было важно. Она привыкала распоряжаться портнихами, продавщицами, прислугой. Но и ее умение сглаживать конфликты оказалось не лишним. Клиентками не покомандуешь, приходилось и льстить, и терпеть капризы, конечно, не в той мере, что продавщицам. Если что-то не ладилось, отец опять приходил на помощь, пусть не делом, а участием, поддержкой: единственный человек, который, искренне желая ей помочь, переживал за ее магазин. Как она была благодарна ему, что помог ей встать на ноги! Теперь она не зависела ни от кого. Жаль, что отец долго не протянул.

После его смерти прошел год. Елена была полностью поглощена заботами о салоне, он стал ее детищем, единственным интересом в жизни. В трудную минуту вспоминала слова Павла Кузьмича: «Бей лапками, лягушка», — так он ее подбадривал известной притчей о двух лягушках, упавших в сливки. Она проходила весь год в трауре: ей было и некогда, и не хотелось уделять внимание своей внешности, заниматься туалетами, хотя госпожа Х. говорила: «Элен, хозяйка модного салона не должна носить такую одежду, ты сама должна привлекать своим видом посетителей».

Но Елена не обращала внимания на эти ее слова. Со временем притупилась тоска по родителям. Перестала сильно скучать по сыну. Она очень переменилась, и теперь ей самой было непонятно, на что она тратила энергию столько лет, как могла жить в полном подчинении у мужа и родителей. Теперь она могла проявить свой характер. Весь день проводила на ногах то в магазине, то с поставщиками — решала массу вопросов, ей приходилось разбираться в том числе и с жалобами портних друг на друга, помогать им в каких-то сложных жизненных ситуациях. К ночи Елена падала от усталости. Но и засыпая, она думала не об усталости и не о своих туалетах, а о том, как привлечь больше покупательниц в магазин, как лучше организовать работу мастерской.

Но вот и этот этап в жизни Элен закончился. Сначала она была маленькой, послушной девочкой, потом послушной, робкой женой, пытающейся угодить мужу, которому в силу громадной разности характеров и интересов угодить было невозможно. Затем стала энергичной хозяйкой магазина, и ей казалось, что в ее жизни уже не может быть других интересов, но она ошиблась. Этот «интерес», так вновь изменивший все, однажды появился в ее магазине.

Она вновь увидела, что жизнь так непредсказуема: вот уж воистину, человек предполагает, а Бог располагает. Начался новый этап, и теперь Елена Павловна стала страстной, чувственной, в меру расчетливой женщиной, настолько, чтобы удержать своего любимого, и в меру деловой, чтобы не зависеть ни от кого материально.

А началась эта романтическая история так: однажды в салон, сопровождая дам, зашли двое молодых людей. Они сели в углу за столик для посетителей, полистали журналы, выпили чаю. Здесь специально были поставлены кресла, так как частенько покупательниц сопровождали матери, подруги или мужчины — отцы, мужья, любовники. На сей раз, это явно были любовники — привели своих содержанок. Ну что ж, это были хорошие клиенты — торговаться им было неловко. Чтобы еще более расположить их к покупкам, Элен распорядилась подать молодым людям графинчик вина — она давно отметила, что такая услуга окупается сторицей. Один из господ был того сорта мужчина, которые не вникают в женские дела и, если с ними советуются, какое из двух платьев брать, отвечают: «Бери оба». Для магазина такие господа просто находка. Он развалился в кресле, потягивал вино и на все вопросы подруги отвечал: «Хорошо, бери». Другой оказался совершенно иным — он внимательно разглядывал все наряды, советовал, что еще померить, какую шляпку подобрать. Советы его были дельными. Елене самой пришлось обслуживать его даму — вторая продавщица занималась ранее зашедшей толстухой, спокойно, неторопливо перемерявшей весь запас нарядов, имевшихся в магазине. По требованию клиентки Элен уже дважды поднималась по приставной лестнице, доставая шляпки с верхней полки. Но спутнику дамы они все не нравились:

— Дорогая, зачем тебе это воронье гнездо? Цвет ее совершенно не идет к этому платью.

Замученная капризами Элен так глянула на этого знатока, что молодой человек заметил ее досаду. На лице ее отразились усталость и обида за «гнездо» — все ж она сама отбирала эти шляпки. Мгновение он разглядывал ее, затем вскочил со своего удобного кресла и произнес:

— Мадам, вы позволите мне самому подобрать шляпку?

Не дожидаясь ответа, он обошел ее, скользнул за прилавок, легко передвинул неподъемную приставную лестницу, похожую на пьедестал, и достал нужную шляпу. Элен была удивлена: он казался таким крупным в ее салоне, а двигался так ловко — не свалил ни одного манекена, ничего не опрокинул и не разбил вазу с цветами на прилавке. Она молча смотрела на него, в голове у нее пронеслось: «Вот бы мой Алешенька вырос таким ладным…»

— Вот это нужный цвет, фисташковый. Отлично подходит и к платью, и к вашим нежным щечкам, — говорил он своей даме.

— Мерси, сударь, за помощь, но позвольте не согласиться с вами — у меня нет в продаже шляпок, напоминающих гнездо, — с укором произнесла наконец Элен.

— О, простите, ради Бога, это я так неловко пошутил, — он повернулся и, улыбаясь, смотрел на нее. От этой доброй улыбки у нее чуть-чуть поднялось настроение, и она несколько принужденно улыбнулась в ответ. — У вас замечательный выбор, будь я женщиной, накупил бы у вас десяток шляп.

— Ну так купите для своей дамы хотя бы пару.

— Поскольку мы вместе делаем одно дело — одеваем эту даму, — кивнул он на свою спутницу, — позвольте мне представиться вам: Астахов Алексей. Ну а ваше имя написано на вывеске, не так ли, Элен?

— Вообще-то, меня зовут Елена Павловна.

— Как вам будет угодно, но мне «Элен» нравится больше.

Вторая продавщица наконец освободилась и занялась клиенткой Елены, и хозяйка прошла за прилавок и села на свой высокий табурет, позволяющий видеть весь магазин. Платья уж были выбраны, осталось упаковать их и шляпки. Вскоре шумная компания ушла.

На следующий день в магазине с коробкой пирожных вновь появился Алексей Астахов. Он протянул коробку Елене:

— Мадам, это в возмещение ущерба нанесенного вашим силам и нервам… Вам и вашим очаровательным продавщицам.

— Ну, какой же ущерб, это наша работа. Спасибо, но вы лучше бы приводили почаще сюда своих подруг за покупками.

— О-о-о! Вы хотите моего разорения! Но после вчерашнего визита к вам я решил прекратить всякие отношения с этими дамами.

— Неужели пара платьев совершенно разорила вас?

— Нет, дело не в платьях…

Молоденькие продавщицы и покупательница оживились с его приходом, стали чему-то посмеиваться. Мамаша юной клиентки оценивающе взглянула на Алексея — дочь у нее была на выданье, тяжелое время для родителей.

— Может быть, нужно достать пару шляпок с верхней полки? Я бы мог… — продолжал он.

— Нет, нет. Сегодня не требуется. О-о, шарман, — повернулась она к покупательнице, вышедшей из примерочной кабинки в очередном платье. — Мсье, оцените новое платье этой юной красавицы.

Девушка порозовела. Она и правда была хороша, и нежно — голубое с белым кружевом платье сидело на ней замечательно.

Алексей осмотрел ее.

— Я просто восхищен. Никогда не видел, чтобы платье так шло. Чудесный голубой цвет в обрамление таких черных ресниц…. А носик, просто чудо.

— О! Вы о чем? Какие ресницы у платья, какой носик, — улыбалась Елена. — Но если не считать этой маленькой оговорки, вы прекрасно справились со своей задачей. Теперь мне придется вас покинуть, если у вас нет ко мне какого-либо дела. О ревуар.

— Не смею задерживать.

Элен спустилась в мастерскую и увидела через окно, как милая девушка, ее мамаша и Алексей медленно переходят улицу. Ей опять вспомнился сын. Как жаль, что его нет рядом, что это не он засмотрелся на красотку. Она бы тоже, как и эта дама, прикидывала сейчас, годится ли девушка ему в невесты…

На следующий день она была сильно удивлена, увидев вновь этого высокого, широкоплечего молодца с симпатичным, хотя и несколько грубоватым лицом.

— Чем сегодня могу быть полезен? Что-то похвалить или достать? У меня еще мало опыта, не знаю, на что еще могу сгодиться.

— Мсье, а разве вы не должны в это время быть на службе?

— Моей службе гораздо лучше без меня, — он явно был хорошо обеспечен.

— Вы вчера покинули салон с двумя дамами, а сегодня вновь пришли. Вчерашняя клиентка, мадмуазель С., такая милая девушка, почему же вы здесь, а не у ее ног?

— Я и не заметил, что она так мила.

— Да вы же расхваливали ее глаза?

— Это была шутка, я только хотел помочь вам продать товар.

— Что же вас привело сюда вновь? Может быть, вы приобретете пару платьев для своей подруги? Размер ее мы знаем…

— Я же говорил — у меня уже нет подруг. Я лишь хотел увидеть вас.

Элен с удивлением поняла, что молодой человек пытается ухаживать за ней. Ей стало смешно. На сколько же лет она старше его? Он чуть ли не ровесник ее сына.

— Не учились ли вы, сударь, в университете в Петербурге? Я к тому спрашиваю, что, быть может, вы были знакомы там с моим сыном — он учится. Его тоже, как и вас, зовут Алексеем, вот такое совпадение.

Алексей не ожидал такого. Неужели у этой молодой женщины взрослый сын? Так, может быть, и муж есть?

— Учился, но не имел чести быть знакомым с вашим сыном. Должно быть, у вас недавно несчастье какое-то произошло — вы носите траур?

— Год назад умер отец, — коротко ответила она.

— Простите, приношу свои соболезнования. А чем занимается ваш муж, позвольте спросить?

— Он с сыном, живет в Петербурге, у него там дела.

В магазин вошли дамы. Элен извинилась и отошла.

— Бонжур, бонжур. Проходите, мадам. Что бы вы хотели посмотреть?

Она занялась покупательницами.

После вопроса о муже у Элен испортилось настроение, и Алексей заметил это. Он почувствовал себя неловко, распрощался и ушел. По дороге ругал себя: как это он не понял, что она замужняя женщина! С чего взял, что она одинока? Даже есть взрослый сын. Вот дурак, так ошибиться. Сколько же ей лет? Небось около сорока. Пару дней он не заходил в салон к Элен, но потом вдруг припомнил, как она нахмурилась после его вопроса о муже. И какая разница, что у нее есть сын, какой-то Алексей. Какое ему дело до него! Он же просто хочет посидеть в ее салоне и чуть-чуть пофлиртовать.

Элен удивилась, когда он появился снова. Ей было очень приятно увидеть вновь этого человека. Когда вообще на нее смотрел мужчина? В смысле, как на женщину, а не хозяйку магазина. Пожалуй, госпожа Х. права, ей надо срочно поменять туалет. Можно примерить вот это лиловое платье.

Алексей стал частенько заходить вечерами, перед закрытием магазина, угощал Элен и ее продавщиц конфетами, сидел в кресле в углу салона. Его присутствие оживляло торговлю, дамы не торопились уходить, разглядывали новинки, порою он шутил, заговаривал с ними. Все удивлялись, отчего он пропадает здесь, кто привлекает его — молоденькие продавщицы или хозяйка, а может, какая-нибудь постоянная клиентка? Астахов не демонстрировал своего предпочтения, лишь наедине, когда магазин был пуст, а все работницы заняты делами, тихонько уговаривал Элен прогуляться по парку, сходить в ресторан или в театр. Но она отказывалась. Она каждый день утром и вечером выгуливала своего старого пса, но не говорила об этом Алексею — он обязательно стал бы ее сопровождать, а она пока не хотела афишировать его присутствие в своей жизни. Неизвестно, надолго ли хватит его внимания? Прошло почти полгода. Алексей стал своим в магазине, историю Элен он уже знал — болтушка Оленька, продавщица, ему рассказала все, что знала сама. Поэтому он был уверен, что не столкнется здесь с ее мужем и не разрушит счастливую семью. Друзья подшучивали над ним:

— Ты так внимательно изучаешь торговлю! Уже начал разбираться в женских нарядах, тканях и моде, теперь можешь сам открыть магазин. С делом ты уже хорошо знаком. Где тебя найти, мы всегда знаем, очень удобно, что у тебя постоянный адрес обитания. Раскрой секрет, кто этот магнит: Оленька, Катюша или сама мадам?

Он продолжал осаду. Вновь и вновь звал ее то прокатиться в экипаже, то зимой на санях за город. Элен не соглашалась. Она категорически отказывалась принимать от него подарки, поэтому он делал маленькие презенты ее салону: то колокольчик, да сам и повесил его над дверью, то принес горшок с комнатной китайской розой, то небольшую картину. Но отказываясь гулять с ним и принимать дорогие подарки, Елена Павловна тем не менее не скрывала своего истинного отношения к Алексею — то ненароком прижмется грудью когда он рядом стоит, то руку не торопится забрать, если он возьмет ее в свои ладони, а то заглядится иной раз на него, так что и он это заметит. Потом она как-то интуитивно решила, что пора прекратить его визиты, иначе ее начнут обсуждать на всех углах, а может, уже осуждают. Это была причина, так сказать, видимая, другая, которой она и сама не осознавала, была та, что он становился вечным другом — еще немного, и их отношения зайдут в тупик. А поскольку мужчина должен сам делать выбор (по крайней мере, должен так считать), его надо подтолкнуть к этому выбору. Причем так, чтобы он не думал, что его заманили в сети.

И однажды, когда рядом никого не было, откровенно сказала ему:

— Мне приятно внимание такого красивого молодого человека, Алексей, но 13 лет разницы в возрасте, это слишком много. Да и муж у меня все-таки где-то есть. Неловко вас выгонять, но, я думаю, пора прекратить ваши визиты сюда. Вы меня компрометируете. Вы так молоды, быстро найдете другой предмет для воздыханий.

— А чье мнение так волнует вас? Никому нет дела до наших отношений. Тем более, насколько я знаю, вашему мужу абсолютно все равно, как вы здесь живете.

— Но мне не все равно, и я не хочу, чтобы моему сыну рассказывали сплетни о его матери.

Алексею хотелось сказать ей, что ведь и сыну все равно, как она живет, иначе он приезжал бы сюда почаще, но ничего больше не стал говорить, боясь сделать Элен больно. Он ушел обиженным. Уж стоял декабрь, было очень холодно, он шел по улице расстроенный, не обращая внимания на холод, не застегивая полушубка, потом побродил в городском саду по расчищенным аллеям и решил завтра же поговорить с Элен еще раз и убедить ее в своих чувствах и постоянстве (Елена рассчитала верно: Алексей понял, что нужно перейти к решительным действиям). Но на следующий день он слег с температурой. Заболел серьезно, доходило до бреда, потом дело пошло на поправку. В постели он провел две недели. Эти две недели дались Элен очень тяжело. Когда она высказывала свои мысли Алексею, то подсознательно, не отдавая себе в этом отчета, надеялась, что он отбросит все возражения и убедит ее, признается в любви. Их отношениям давно пора было перейти в другую стадию. Но он вдруг пропал. Алексей не должен был так поступать, куда же делись его красноречие и напор, отчего же вдруг он так быстро согласился с ее доводами, неужели она была так убедительна? Первые дни Элен жила как ни в чем не бывало, спокойно поджидала Алексея, но когда он не появился через неделю, настроение у нее испортилось, она стала злой, раздражительной. Продавщицы и портнихи старались не допускать никаких промахов. Все понимали: плохое настроение связано с отсутствием Алексея. Никто не знал, отчего он перестал их посещать, все было так хорошо, и вдруг он исчез. А Элен даже поплакала в подушку — как гимназистка. Так ей стало жаль себя. Кажется, она влюбилась в этого большого мальчишку. Как же ей не хватало его теперь! Она спускалась в магазин, но делами не занималась, все глаз не спускала с двери. Потом, в конце уж второй недели, ей не захотелось и спускаться вниз. Утром набросила потертый шлафрок, оставшийся от мужа и изношенный еще им, и села, непричесанная, у окна. Ей было жаль всей своей неудавшейся жизни. Кому она нужна? Зачем жить, если человек никому не нужен?

Николай Евстигнеевич, снимавший второй этаж в доме напротив, вышел из двери, огляделся и, заметив Элен в окне, поклонился ей и пошагал на службу, энергичный, деловой. Вот, пожалуйста: одинокий человек, для кого он живет? Никогда не был женат, а уж в годах. Никто не видел никакой его родни, друзья к нему не ходят. Неужто Богу угодно, чтобы человек жил только работой?

А на прошлой неделе Ангелина Никитична купила новое платье — она ведь тоже живет одна. Старуха уж, с ней какие-то бабки живут да кошки. А ей новое платье понадобилось… Зачем она его купила? Сидеть со своими бабками в темной комнате с занавешенными окнами?

А там вот, дальше, на углу, вдова живет, совсем одна, даже кошек нет. Неизвестно, какими средствами она располагает, только вот тоже присматривала себе обнову. Сколько в мире одиноких людей, так не опускают же руки, живут! И даже хотят хорошо выглядеть. Нет, видно, любовь в жизни должна стоять на втором месте. На первом — дело. Вот ежели дети есть, так они на первом месте — это самое главное в жизни любой женщины. Воспитание детей — тоже работа. Хоть и радостная, но работа…

И почему это она решила, что никому не нужна? А ее продавщицы? Да, они потихоньку ворчат на нее, думая, что она не слышит, но если закрыть магазин, куда они пойдут? А портнихи? Ни одна из них не придумала нового фасона. Шить они могут, а вот фантазии, чтобы сотворить новую модель, не хватает. Без нее и магазин, и цех закроются. Все работницы окажутся на улице, это ее ум и деловая хватка кормят их, дают работу их рукам. Ее работа — это щи и каша, и тельное, и кулебяка, и жареная птица, и сладкий пирог. А Алексей — это французское пирожное, бланманже. Вкусно, конечно, но можно обойтись, особенно если и не пробовал никогда. Сама его прогнала, сделала ошибку, теперь не исправишь. Ну и Бог с ним, хватит киснуть, пора браться за дела.

Елена Павловна вскочила, энергично стала приводить себя в порядок. Спустилась в магазин. Продавщицы лениво сидели в креслах для посетителей.

— Ну-ка, живо пыль стереть с прилавка, цветы на стене полить, — она огляделась. — Так, а в углу, не видите, пух на полу лежит! Ольга, вымой пол. Катя, занавеска оборвалась на примерочной кабинке, подшей. Платье вот синее на витрине, убрать надо, давно висит, внимание уж не привлекает, да и выгорит скоро. Если эта вчерашняя дама в мехах еще появится, так продайте его ей, как она просила, со скидкой.

Потом она отправила Андрюху за извозчиком, сама спустилась в мастерскую. Там тоже пробежал шорох при ее появлении, кто-то склонился к шитью, кто-то занялся уборкой своего места. Элен уточнила необходимое количество ниток, кружев, булавок, обсудила с портнихами, какую ткань лучше приобретать, и уехала за товаром.

Полдня она провела, выбирая мануфактуру, но поездка ее была удачной: и выбор был хорош (товар весь новый, не залежалый, такого рисунка на ткани еще не было), и качество хорошее, и продали ей дешево. Елена была довольна. И чего она кисла всю неделю?! Дело, вот что бодрит ее и притягивает. Солнце уж клонилось к закату, пора и магазин закрывать. Она поторопилась домой. Когда же вернулась, в магазине сидел похудевший и бледный Алексей. Оленька и Катерина радостно щебетали с ним, забыв о делах.

Элен остановилась в дверях, схватилась за косяк. Все утро она себя убеждала, что можно прекрасно жить без Алексея, а сейчас у нее подкосились ноги. Но он подумал, будто она не подходит к нему оттого, что не рада. Ожидая, что его опять прогонят, неуверенно подошел к ней сам.

— Где же вы пропадали? — только и могла она сказать.

Он взял двумя руками ее ручку, поцеловал, рука ее дрожала.

— Так Алексей Николаевич болели-с, — бесцеремонно вмешалась Катенька.

— Может быть, мы могли бы поговорить наедине? — хрипло произнес Алексей, дрожь ее руки настроила его на определенный лад.

— Да, конечно, пройдемте.

Она сняла по пути свое пальто, оставила в подсобке на стуле и вышла через заднюю дверь магазина. Не останавливаясь и не оглядываясь на него, Элен поднялась на второй этаж и только там повернулась к Алексею. А он шел следом, наверху сбросил свой полушубок прямо на пол и, когда она повернулась, обнял и поцеловал ее. Элен закрыла глаза, и порывисто прижалась к нему. Он застонал, поднял ее на руки, толкнул первую попавшуюся дверь. Это была гостиная, и все диванчики там были либо короткими, либо узкими. Времени искать более подходящее помещение не было. Алексей опустил Елену на пол, на пушистый синий ковер. Не переставая целовать, торопливо задирал ее юбки. Она с жаром отвечала на его поцелуи. Сейчас-то у нее в голове не возник вопрос: зачем женщины добровольно спят с мужчинами? Она хотела этого не меньше, чем он, и не сопротивлялась своему желанию. Потом он откинулся рядом с ней на ковер, переводя дух, а Элен стала расстегивать его рубашку.

— Нет, нет, не надо, ты пока не раздевай меня, — бормотала она, убирая его руки, — я только хочу коснуться твоих плеч, я столько мечтала об этом, что не могу больше ждать.

Она гладила и целовала его лицо плечи, шею.

— Подожди меня здесь, я пойду закрою магазин и поднимусь к тебе, только не уходи.

— Я останусь тут навсегда, буду вечно лежать здесь и думать о тебе, — отвечал он.

Элен, как во сне, спустилась вниз, отпустила продавщиц, не замечая их понимающих взглядов и усмешек, закрыла магазин. И пока ее не было Алексей все так же лежал на ковре, и блаженная улыбка не сходила с его губ. Элен попыталась поднять его за руки, но он притянул ее к себе, она упала на него, Алексей обнял ее и стал нежно целовать.

— Я не заметил, было у нас с тобой что-нибудь? Все слишком быстро произошло, нужно повторить помедленнее, — он говорил и потихоньку раздевал ее.

— Ты еще не знаешь, но у меня есть спальня и кровать.

— Нет, это слишком далеко, я не дойду, я так долго мечтал о тебе, больше не продержусь ни минуты.

Ночью, когда Алексей заснул, Елена тихонько лежала без сна, смотрела на него и не могла насмотреться. Он вольно раскинулся своим большим телом почти на всю кровать и тихонько посапывал. Она вдыхала легкий запах его пота, и он казался ей божественным. Ей хотелось целовать, обнимать, ощущать всем телом его молодую гладкую кожу. Но она боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его. Слезы радости выступали у нее на глазах. Когда он повернулся на бок и оказался на краю кровати, она тихонько обняла его, прижалась к нему и держала, чтобы он не упал. Никогда в жизни она не была так счастлива.

После этого Алексей частенько оставался ночевать у Элен. Продавщицы привыкли к их новым отношениям и прозвали его «наш красавчик». Все давно ждали такого поворота — не зря же такой симпатичный, веселый молодой человек полгода проводил у них вечера. Они всегда точно знали — он ходит сюда не из-за них. Элен расцвела, помолодела. Даже грудь у нее увеличилась от его ласки. Словно лиана, обвивала она Алексея — и своей заботой, и покорностью, и любовью. Так и льнула к нему. Стоит ему остановиться возле нее, а Элен уж головку ему на грудь склонила, то коснулась рукой невзначай, а то восхитится, как он хорош собой да как умен. Алексей все больше влюблялся в нее. Внешне, казалось, она подчиняется ему, но потихоньку стали происходит некоторые изменения, и внимательный наблюдатель заметил бы, что Алексей говорит ее словами; прежде чем высказать свое мнения он, сам того не замечая, смотрит на Элен, а сказав что-то, опять поглядывает, ждет ее одобрения. Все-таки разница в возрасте сказывается всегда. Элен прибрала его к рукам. То, что не вышло с ее мужем, получилось само собой с этим, по сути, еще мальчишкой.

Варя попала к Элен через полтора года после этих событий. Для Вари перемена уклада ее жизни была просто разительной. Девочка и в деревне-то не работала, там еще мала была, а уж у Семена Семеновича Кукушкина и вовсе отвыкла. Здесь не было сада и рощи, кресла в тени старой яблони и качелей привязанных к толстому суку. Здесь не было горничной, утром ей не подавали свежие булочки, парное молоко, да и выспаться не давали. Теперь ее будил не лай всей своры, на псарне приветствующей своего хозяина, а громкий голос Елены. Правда, у Элен была собачка — маленький шпиц — этакая пародия на собаку. Варя привыкла, что собаки несут какую-то службу: охраняют усадьбу, пасут скот, или охотятся. А тут маленькое лохматое существо целый день спало где-нибудь в кресле, выбираясь из угла, только когда начинают греметь посудой на кухне или Элен достанет поводок для прогулки. Да и поводок был странным — он надевался не на шею, а как детские помочи. Сначала лапки просовывали в специальные петли, потом застегивали на спинке. Шпиц был умным и старым. После прогулок он сидел у входной двери, не двигался с места, пока ему не протрут лапки. Мог так просидеть весь день, если о нем забывали. Очень забавно он сушился после купания: Служанка расстилала на полу простыню и песик сам катался по ней, вытирался. Элен любила его — когда-то только эта собачка спасала ее от тоски, после смерти родителей скрашивая ее одиночество, даря ей свою любовь и верность. И каждый день она выгуливала своего шпица, а иначе вообще забыла бы, что такое прогулки.

Теперь Варин рабочий день начинался с раннего утра. Сначала она должна была привести в порядок свою одежду и комнату — от этого она тоже отвыкла. Завтракали они с Элен вместе. Потом Варя отправлялась в магазин и протирала двери, панели, прилавок — все, до чего могли дотронуться и испачкать клиентки, натирала стекла и зеркала. Подметала улицу перед магазином. Если до открытия салона оставалось время, она приступала к шитью — подшивала подолы выбранных платьев, делала несложный ремонт, подгонку по фигуре, гладила готовые вещи, развешивала их. Когда появлялись посетители, она вместе с двумя другими продавщицами подавала им платья, помогала надеть или снять их, вновь развешивала по местам не подошедшие и снова подавала, надевала, снимала. Первую неделю каждый вечер ей казалось просто невероятным, что она сможет встать утром и продержаться еще хоть один день. Если клиенток было мало, она обедала вместе с Элен. Они поднимались в квартиру, и кухарка подавала им обед. Если же посетителей было много, то обед откладывался на неопределенный срок. На перерыв магазин не закрывался. Продавщицы и портнихи по очереди ели в подсобке при мастерской внизу то, что приносили с собой. Ужинала Варя одна на кухне, а для Элен накрывался стол в гостиной.

После смерти отца Елена Павловна поменяла всю прислугу. Теперь кухарка приходила утром, готовила и подавала обед, а ужин оставляла на плите. Накрывать на стол к ужину для Элен, а частенько и для Алексея, тоже стало Вариной обязанностью — Элен не хотелось иметь лишних свидетелей ее личной жизни. Прислуга тоже была приходящей, женщина по утрам приводила в порядок вещи Элен, приносила воду для ее утреннего туалета, меняла постельное белье, забирала грязное и приносила чистое, мыла квартиру. Она уходила до закрытия магазина, потому-то Варя и должна была накрывать на стол и убирать грязную посуду по вечерам. После утомительного дня она просто падала в постель и тут же засыпала. Впрочем, этим и была хороша ее работа — не оставалось времени на воспоминания, некогда было жалеть себя.

9. Пропажа

Первое время Варя вздрагивала с каждым звонком входного колокольчика — все казалось, что это за ней погоня. Выходя на улицу подметать или направляясь в лавку, она все оглядывалась, все боялась, что ее найдут. И для чего найдут? Будет ли она любовницей графа или ее высекут и прогонят из барского дома? Отдадут замуж за мужика да поставят работать в поле или коров доить? Каждый вечер она становилась на колени перед иконой и молилась. Сначала ее молитвы невольно заканчивались просьбой: «Пресвятая Богородица, мать — заступница наша, помоги мне забыть Сергея Ивановича. Ведь он надругался надо мной, отчего же я только и думаю о нем? Не наказывай его, — тут же пугалась она, видно, я сама в том была виновата. Дай мне силы простить ему этот грех. Сделай так, чтобы меня не нашли».

Прошел месяц. Никто за ней не приходил. Видно, ее и не искали. Ей уж стало казаться, что не она сбежала, а ее выгнали. И она стала просить в молитвах: «Не наказывай его, помоги только мне его забыть». Месяц назад ей казалось, что он растоптал ее, унизил самым гадким образом, что никогда в жизни не простит ему этого. Почему же теперь она словно вычеркнула тот день, и вспоминает как до этого случая он нежно брал ее за руку, все представляется как он легко касается губами ее щеки. Она все вспоминала, как он смотрел на нее, как говорил ей о любви. И все ругала себя за то, что не сказала сразу ему, кто она такая. Каждый день она ожидала появления Воронцова. Неужели она уже готова простить его?! Неужели во всем свете нет другого человека, которого она смогла бы полюбить? И неужели он никогда и не любил ее?..

Воронцов искал Варю. Он предположил, что поскольку денег у нее нет и не могло быть, значит, ей нужна работа. Чем же ей зарабатывать? Она может стать гувернанткой, учительницей или продавщицей. Первое и второе сложно из-за отсутствия рекомендаций. В богатый дом, неизвестно кого, не возьмут. Скорее всего, она работает продавщицей, это все-таки проще. Исходя из этого, граф стал регулярно приезжать в П. Он брал с собой пару толковых слуг, останавливал коляску на перекрестке, там они расходились на четыре стороны и заходили во все встречные магазины и другие заведения, расспрашивая о Варе. К сожалению, ему не повезло. В тот день, когда он самолично добрался до салона Элен, ее магазин не работал. Это был день смерти отца Елены Павловны, и она, по обыкновению, проводила его в церкви — заказывала поминальную службу, долго молилась, ставила свечки по всем умершим, раздавала милостыню. Всем своим работницам она давала выходной. Варя в этот раз пошла вместе с ней в церковь, просить прощения за все свои грехи, существующие и надуманные. Салон был закрыт, ставни опущены, вид у здания от этого получался какой-то заброшенный. Воронцов, войдя в соседнюю булочную, не стал даже расспрашивать почему-то о закрытом магазине и о Варе. Он лишь спросил, есть ли в булочной еще продавщицы, работают ли молодые девушки? Ему сказали, что в лавке работает одна девушка, вот она — это была не Варя, и он пошел дальше. Ему не хотелось давать делу официальный ход. Не хотел, чтобы в обществе узнали о происхождении Вари, о том, что она сбежала от него. Но совершенно все скрыть не удалось.

В то время, когда общество только-только вынесло свое заключение по поводу скорейшей свадьбы графа и все смирились с потерей графского состояния, Варвара Степановна вдруг принесла новые сведения.

Ее рассказ произвел настоящий фурор. Варвара Степановна лишь вошла в гостиную, как Анна Николаевна уж поняла — у той есть какие-то потрясающие новости, с таким торжествующим видом застыла Варвара Степановна в дверях. Анна подошла к ней.

— Проходите же, голубушка, что же вы стали? Вы сегодня прекрасно выглядите, — говорила она. — Мы все ждем вас, вы так скрашиваете скуку этих приемов.

— Что же, я вижу Ольги Сергеевны еще нет? — спросила гостья.

«Не хочет говорить, пока все не соберутся, — поняла Анна. — Хочет сама всем рассказать, быть в центре внимания. И откуда она только берет все подробности?»

В гостиной появилась еще одна дама, и хозяйка отошла ее встретить. Вскоре приехала и Ольга.

— Слава богу, что ты появилась. Тут Варвара Степановна принесла какую-то новость, но никак не хочет с ней расстаться, пока мы не будем в сборе.

— О-о, так вы тут страдаете от неутоленного любопытства? Что же еще она может сообщить? Мы ведь уж знаем, как граф гуляет с Варей, как они катаются, какой он внимательный и заботливый и какая это прекрасная, чистая, невинная девушка.

Наконец все подруги были в сборе. Варвара Степановна соизволила подойти к ним.

— Вы уж слышали новость?

— Да какую? Голубушка, не мучайте нас!

— Граф-то перестал посещать Кукушкина, — выпалила Варвара Степановна. Все ждали продолжения. — Не слышали? Свадьба-то расстроилась!

— Отчего такие резкие перемены?

— Да видно граф рассчитывал на приличное приданое, а Кукушкин не дает, — заявила та.

Дамы недоверчиво смотрели на нее.

— Нет, Варвара Степановна, не может такого быть, — возразила ей Анна, — граф так богат, у него и свое состояние было, да после Полины еще немало осталось. Вряд ли он рассчитывал много получить за Варей, по крайней мере, пока Кукушкин жив, получать нечего.

— Почему же тогда он бросил Варю? — Варвара Степановна забыла о своей роли вещательницы, она терялась в догадках и надеялась, что ее более умные подруги быстрее найдут ответ.

— Может быть, просто небольшая размолвка?

— А как невеста себя ведет? — спросила Анна.

— Так Семен Семенович отправил ее к дальней родне. В другой город, видно. У него вся родня разбросана по разным губерниям.

Это было уже серьезно. Дамы переглянулись. Семен Семенович не позволил бы легкой размолвке расстроить свадьбу. Новость действительно была потрясающая. О переменах — отъезде Вари, расстройстве свадьбы стало известно всем, помимо Варвары Степановны, были и другие любители обсудить чужую жизнь. Так значит, завидный жених снова свободен. И теперь-то он вновь внесен в списки женихов: влюбился в одну, влюбится и в другую. «Кто знает, что я была его любовницей? — подумала одна из подруг. — Никто. Ну а я забуду про это, значит, можно мою Люси выдать за него». «Если бы женить его на Лизе, он был бы рядом, — подумала другая. — Хоть бы видела его почаще. Муж племянницы — разве это родня? Не будет большого греха, если он чуть-чуть приласкает меня». «Ах, сколько лет Серж бывал в нашем доме, а так никогда и не обратил внимания на мою красавицу… Жаль, что уже просватали ее. Да отчего же расстроилась свадьба Сержа? Как можно не любить такого человека, как он? Надо бы поговорить с ним, с его невестой, может, я смогу помочь им понять друг друга»… Вера откровенно радовалась: «Господь услышал меня — каждому воздает по заслугам! Завтра пойду в церковь и раздам милостыню нищим! Слава Богу, не пришлось брать грех на душу, брак и так расстроился».

Разговор угас, все невольно задумались. Энергичная Марина мысленно начала строить планы, как осуществить такую славную идею — выдать дочь за графа. Что в дочь кто-то может влюбиться, Марина и не надеялась. Кто на нее позарится, разве что слепой? В голове у нее мелькали картины: вот Люси на лошади, вдруг лошадь понесла — граф спасает ее, Люси в его объятиях. Только вот загвоздка: если лошадь вдруг понесет, то Люси с ее ловкостью точно сломает себе шею. Или лучше так: на нее нападают, граф спасает Люси, она падает в обморок в его объятия: «Ах, граф, вы спасли мне жизнь, я ваша!» Однако почему-то, когда Люси должна была пасть в объятия графа, Марина видела уже не дочь, а себя. Уж она бы сыграла и обморок, и растяжение связок, и все, что угодно.

А, что тут изобретать: самое простое решение — подложить ее в постель графа да и войти с иконой, и все, никуда он не денется. Сколько таких историй рассказывают, полно! Что с того, что не красавица — да если у другого бы не вышло с такой дурнушкой, то у графа никаких проблем не будет. Он такой мужик, что ему женщина всегда нужна, не останется Люси девственницей. Пусть после свадьбы молодой муж изменяет, гуляет — всем хватит. А Люси всегда будет рядом, глядишь, и родит, тогда можно считать, мать свое дело сделала. В благородстве графа Марина не сомневалась, молодую девушку он не опозорит. Она сама была случайным свидетелем, как граф решительно и в то же время мягко, не обижая, прервал излияния одной девицы, решившей признаться ему в любви. Он очень убедительно уверил ее в своей неспособности кого-либо полюбить и просил остаться его другом, то есть сумел не унизить и не обидеть глупую девчонку. И никогда нигде не позволил потом себе ни единого намека в ее адрес. Идея хорошая — богатый и знатный муж, пусть и не верный, но ласковый! Нужно срочно что-то предпринять. Но для этого необходимо присутствие самого графа.

Дни шли за днями, а он все не появлялся в обществе. К Воронцову отправляли приглашения, записки, ездили друзья, его уговаривали принять участие в вечеринках, пикниках. Но граф все отговаривался то работой, то нездоровьем. Лев Абрамович был серьезно обеспокоен состоянием Воронцова. Он попробовал расспросить графа, но тот не хотел решительно ничего рассказывать и не поддавался на попытки отвлечь его от переживаний. Немцов не ожидал, что его друг способен на такое сильное чувство. Прошел месяц, другой, граф оставался все таким же подавленным и мрачным. Без улыбки приветствовал он случайных гостей, разговор поддерживал через силу. «Страдает», — решили все.

Анна все собиралась уговорить мужа съездить к Кукушкину, расспросить, что произошло между графом и Варей, узнать, где та сейчас живет, и попробовать их помирить, но все что-то мешало ее миротворческим планам.

Однажды Кукушкин сам появился на каком-то приеме. Анна тут же пристала к нему с расспросами: что у него за племянница, отчего он не вывозит ее в свет? Семен Семенович отвечал просто:

— Да что интересного может быть в молодой девице? Что она вас так волнует? Устройство у нее самое обычное, — вроде пошутил он, — вот видели бы вы моего Графа! Ноги-то у него как устроены необычно: спереди гладкие, а сзади покрыты длинной волнистой шерстью, и словно ее кто накручивал на папильотки. А лапа какая длинная! Мощная такая лапа. С такой лапой бо-о-льшую скорость можно развить! Уши у него отвислые и тоже с длинной шерстью. Вот такое у него устройство… А морда какая славная, длинная тоже, нос черный, глаза умные.

— Так когда же вы нам ее покажете?

— Да я бы хоть сейчас, есть на что посмотреть, только у него привычка такая — метить территорию. Вам, небось, не понравится, если он пометит вашу залу?

— Да я же не о собаке…

— Так разве это просто собака? Это же свидетель истории. На Востоке салюки считают священным даром Аллаха, там ведь нельзя есть дичь затравленную другими породами, она считается «нечистой» — только салюки мог это делать.

Так от него ничего и не добились.

— А что это за название такое странное — «салюки»? — сдалась Анна.

— Город был такой, арабский, песками его засыпало. Вот города нет, а салюки остались. На аравийском полуострове арабы-кочевники до сих пор охотятся с ними на газелей. Потому и называют салюки газельей собакой. Вот такие они, салюки, — газель, антилопу то есть, могут догнать.

— Я словно «Тысячу и одну ночь» прослушала: арабы, кочевники, города в песках, газели — вот не ожидала от вас услышать сказки.

Анне пришлось удовольствоваться сведениями из жизни салюки, о Варе Кукушкин так ничего и не сказал.

Поскольку никаких перемен в жизни графа не происходило, Варвара Степановна снова потеряла свою притягательность для дам. Ничего нового она не могла рассказать, хотя не раз отправляла свою горничную к Евдокии. Граф там не появлялся, о Варе Евдокия решительно не хотела ничего говорить и ни разу не упомянула сама ее имени, на наводящие вопросы тайной осведомительницы не отвечала. У кого точно живет Варя, она вроде и сама не знала. Коварные подруги перестали нянчится с Варварой Степановной. Завидев ее скошенный подбородок, выпяченные губки и курносый, острый носик, Анна уже не спешила к ней навстречу и не усаживала к себе поближе. «Вот жаба, уже здесь, пожаловала, сплетница», — такие мысли появлялись в некоторых головах при виде Варвары Степановны.

Горе пришло в дом Семена Семеновича — вдруг пропал Граф. Видно, кто-то навредить хотел Петьке и выпустил молодого пса. Заманил его какой-нибудь сучкой. Петьку и его помощников выпороли нещадно — три дня сидеть не могли. Семен Семенович ходил сам не свой, никому пощады не давал, плетку из рук не выпускал, все получили на орехи. Даже Евдокии досталось, хотя она-то к собакам никакого отношения не имела. Он столько всем рассказывал о салюки и теперь остался без него — это был страшный удар. Семен Семенович так привязался к своему псу, что у него день начинался и кончался на псарне. А теперь его жизнь словно лишилась всякого смысла. Каждый раз, придя на псарню и не видя там любимого щенка, он опять и опять испытывал глубочайшее горе и его плетка вновь и вновь охаживала спины дворни. По утрам Петька уже привычно сжимался, завидя хозяина, в ожидании порки. Теперь ему никто не завидовал.

А Варя тем временем втянулась в рабочий ритм — женщины вообще привыкают быстро ко всему, молодой организм справился с тяжелой нагрузкой, физически она окрепла. Ей казалось, что она все делает хорошо, добросовестно. Но Елену девушка раздражала с каждым днем все сильнее — в магазине мало добросовестности, здесь нужно быть приветливой, улыбаться посетительницам, что-то похвалить, что-то подсказать, настоятельно попросить примерить, может быть, и не нужную той вещь. Зачастую у хорошей продавщицы покупательница уходила с покупкой, совершенно не планируемой, — с тем, что она и не собиралась покупать. Варя не могла улыбаться, на ее лице постоянно держалось выражение обиды, грусти. Она замкнулась в своем мирке, пережевывая свои обиды. Однажды, закалывая на клиентке дополнительные складки, углубляя вытачки, Варя уколола булавкой даму.

— Мерзавка! Куда ты смотришь, ты же уколола меня! Спишь, что ли?!

Варя, не поднимая головы, небрежно пробормотала: «Пардон», — и продолжала закалывать вытачку. Дама громко возмущалась.

Элен порывисто вскочила, схватила тонкий ремешок с прилавка, подошла к ним, и сильно стегнула Варю по рукам. Та вскрикнула от неожиданности, ее глаза наполнились слезами. На правой руке вспух красный след от удара.

— Ну что уж вы так, она, должно быть, нечаянно, — растерянно проговорила дама.

— Катя, займись госпожей С., а ты иди со мной! — Элен прошла в подсобку, Варя за ней.

— Так, голубка, терпение мое иссякло. Или ты освобождаешься от своей вековой грусти или сегодня же уходишь от меня. Ты должна обслуживать клиенток весело, живо, отвечать на их шутки, не показывать свое плохое настроение, усталость. То, что ты уколола госпожу С., ерунда, с каждой такое может случиться. Но потом ты должна была громко извиняться, ахать, заверять ее, что этого больше не повторится. И где вообще твои глаза? Неужели ты не видела давеча, что дама носит меньший размер, чем попросила? Когда она смотрит на себя в этаком мешке, ей уже не хочется мерить и то платье, что ей было бы впору. И цвет подбирать нужно к лицу. Просит другой, а ты ей сразу оба: «Можно и синий, но, глядите, как вам хорошо в зеленом». Ясно? Не знаю, отчего ты все грустишь, ходишь, опустив голову, как монашка, — умер кто у тебя или разлюбил приказчик какой, но все горькие мысли оставляй наверху, в своей комнате. Иди теперь, поплачь там, в таком виде все равно работать нельзя, а завтра, чтобы все было по-другому. Не забывай, если ты еще раз войдешь в салон без улыбки, я тебя уволю без всяких рекомендаций.

Уходить от Элен Варе было некуда. Об этом было страшно даже подумать — вновь искать себе угол, врать о себе. Тут уже все к ней привыкли, никто ни о чем не расспрашивал. И потому на следующий день Варя и в самом деле попыталась улыбаться. И как-то от этих кривых улыбок настроение у нее стало подниматься. Сначала она заставляла себя вслушиваться в шутливый разговор Оленьки и Катюши, а потом и не заметила, как стала вместе с ними смеяться шуткам. Неиссякаемым источником веселья был Алексей — пылкий поклонник хозяйки. Он любил подшучивать над Оленькой и Катюшей, над их ухажерами.

Варе он напоминал крупного щенка овчарки. Алексей частенько появлялся в салоне, иной раз ночевал наверху у хозяйки. С его появлением Элен расцветала, смотрела с обожанием на своего друга и выполняла малейшие его прихоти. Алексей, видимо, тоже любил ее, но относился к ней несколько бесцеремонно: мог при всех обнять, чмокнуть в щечку, а то и в губы. Элен радостно подчинялась ему, отдаваясь всей душой его ласкам, так что окружающие смущенно отворачивались. А Варе в такой момент однажды представилась змея, обвивавшая молодое крепкое дерево. Но если уж Елена Павловна что-то велела сделать Алексею, он выполнял все ее пожелания беспрекословно, что называется, смотрел в рот хозяйке.

Как ни странно, тот ремешок Варе пошел на пользу. Девушка очнулась, начала оживать. И Элен, и продавщицы стали относиться к ней по-другому, приняли ее в свою семью. Постепенно она привыкла к ним, в магазине царила на редкость спокойная атмосфера, несмотря на строгую хозяйку отношения меж всеми были ровными, добрыми. Времени прошло совсем немного, а Варя научилась отлично справляться со своими обязанностями. И когда в следующий раз произошел инцидент с клиенткой, она не ожидала жесткой реакции хозяйки. А случилось вот что: Варя носила для примерки платья крупной даме в примерочную кабинку, но все не могла угодить — то великовато, то мало, то цвет не тот. Наконец дама вспылила, вызвала Элен и велела ей немедленно уволить эту безрукую и безмозглую девицу. И Элен тут же заявила:

— Вы совершенно правы, я сейчас же ее уволю. Она совершенно не годится для моего магазина. Ступай в подсобку, — велела она Варе. — Оленька, обслужи даму.

Варя, ничего не видя от слез, вышла из магазина. Следом за ней шла Элен.

— Я так и знала, что ты расплачешься, — специально пошла тебя утешить. Я не собираюсь увольнять тебя. Неужели ты думаешь, я позволю какой-то толстой дуре выгнать мою лучшую продавщицу? — Улыбнулась она. — Я тебя отправила сюда, чтобы не злить ее, так что передохни, ступай наверх, пообедай, мы же с тобой до сих пор не ели. Просто мне не хочется терять выгодную клиентку, она так много покупает и совершенно не смыслит в моде. Куда нам еще спихивать залежалый товар? Ты устала, надо передохнуть, а на сытый желудок опять сможешь вытерпеть любую вздорную даму, — она обняла Варю, а та прижалась к ней и вдруг разрыдалась во весь голос, наверно, за все плохое в своей жизни.

— Ну-ну! Ну вот, как-то не получилось у меня утешить тебя! Что ты, успокойся, я никому не дам тебя в обиду. А этой даме я потом скажу, что надо же быть христианкой, вот я и позволила тебе остаться, — у Элен и самой выступили слезы на глазах.

Она вернулась в салон. Рыдания Вари, похоже, были слышны в салоне, потому-то продавщицы испуганно смотрели на хозяйку, и даже самодовольная клиентка нерешительно произнесла:

— Может быть, не стоит выгонять сразу эту девочку, она еще так молода, неопытна?

— Вы так считаете? Вот истинное милосердие! Ну, если вы прощаете ее, то и я позволю ей еще поработать, — легко дала уговорить себя Элен.

Варе больше не приходилось мыть и мести — Элен стала приплачивать дочке Акулины — портнихи и поручила всю эту грязную работу ей, все равно девчонка постоянно отиралась в магазине.

Варя особенно была рада, что ей больше не приходится убирать на улице, так как Борис, сын хозяина соседней булочной, последнее время усиленно оказывал ей знаки внимания: то булочку вынесет, когда она метет, то карамельку сунет, то просто стоит рядом. Варя, как могла, отказывалась, но ее новые подруги не одобряли ее поведения: Бориска всем нравился — простой, добрый и непьющий, чего же ей еще надо?

Наступила осень, заладили дожди. В такую погоду нечего было ждать наплыва покупателей. Элен дала выходной продавщицам, а сама, на всякий случай, дежурила в магазине.

Варе идти было некуда, от скуки она принялась наглаживать готовое платье в подсобке. Через открытую дверь ей было видно, как хозяйка задумчиво стоит в пустом магазине, опираясь о прилавок. Должно быть, загляделась на струйки дождя, сбегающие по оконным стеклам. За мокрым стеклом не видно было ни единого человека на улице. В тот момент, когда Варя присела к утюгу, добавляя в него углей, хлопнула задняя дверь и мимо открытой двери подсобки в салон быстро прошел Алексей. Хозяйка, с трудом отрываясь от своих мыслей, не сразу повернулась к нему. Он же быстро оглядел пустой магазин и подсобку, поднял ее юбку и принялся оглаживать её ноги и бедра. Элен вскинулась, хотела было что-то сказать, но он прикрикнул на нее: «Молчи! Здесь никого нет!» — и продолжал ласкать. Варя, поднявшись из-за стола с тяжелым утюгом в руке, увидела, что Алексей пригнул Элен к прилавку и, придерживая ее одной рукой, другой гладит ее бедра — сквозь ткань видно было движение его руки. Варе показалось, что он хочет изнасиловать ее: поза Элен была так унизительна и она пыталась увернуться от рук Алексея, оттолкнуть его. Варя стояла, не зная, что делать, — то ли кинуться на помощь, то ли уйти, не мешать им. В этот момент его рука проникла между ног Элен, та застонала, раздвинула ноги, бедра ее стали вздрагивать, он нагнул ее сильнее, так что ее голова легла на прилавок, и …. Варя все стояла с утюгом в руке, ожидая крика о помощи, готовая броситься на выручку, но хозяйка только сладострастно стонала. Варя уже поняла, что Елена явно не против происходящего, но не ушла, а как-то засмотрелась, застыла с поднятым дымящим утюгом.

Едва Алексей отстранился от Элен и одернул ее юбку, звякнул входной колокольчик и в магазин вошла пожилая дама. Элен не успела разогнуться, она поднялась только теперь, ее волосы спутались, она тяжело дышала, взгляд ее был отсутствующим, а лицо красным. Алексей повернулся и быстро пошел вон из магазина тем же путем, что и вошел, мимо подсобки, на ходу приводя в порядок свою одежду. Тут он увидел Варю с ее «оружием» в руке, изумленно поднял брови, а потом подмигнул ей и расхохотался. Элен вышла за ним, по пути кивнув Варе на клиентку. Та поставила утюг и направилась в салон. Пожилая женщина в большом плаще стояла посреди магазина, растерянно глядя вслед хозяйке салона. Она кое-что заметила, но не могла поверить своим глазам в то, чему она была почти свидетелем, а потому решила, что ей показалось. Тем более, что по ее представлениям, присутствие продавщицы в салоне в то же время делало невозможным предполагаемое происшествие. Выходит, ей только показалось, и она перекрестилась: привидится же такое…

Элен, выйдя вслед за Алексеем, обняла его и поцеловала.

— Ты сумасшедший, но я так люблю тебя! Ты специально сделал это при Варе?

— Да не видел я ее! А почему ты не сказала, что она здесь?

— Ты же не позволял мне говорить и сам сказал, что здесь никого нет. Я думала, она вышла.

— Вообще-то, что-то в этом есть — заниматься любовью на глазах у кого-то. Придется повторить на бис, я ведь не знал, что она все видит. И мне кажется, Варе понравилось, она ведь не сбежала, а стояла и смотрела.

— Ну ты и нахал, — они поднялись в спальню, где Элен привела себя в порядок. Алексей прилег вздремнуть.

Когда хозяйка вернулась в салон, там все еще была та самая покупательница, купчиха, приехавшая за двадцать верст специально для покупок, выбирать погоду ей уж не приходилось. И Элен с Варей занимались делом часа два. Когда же они остались одни, Элен сказала Варе:

— Ни о чем, что ты здесь видела, никому не говори.

— Вы его простите?

— За что? — удивилась Элен.

— Ну, он же насильно это сделал…

Элен рассмеялась.

— Дурочка, как же он может что-то сделать насильно, если я всегда рада его ласкам. Это он хотел поиграть в насилие. Если б я не думала, что ты где-то поблизости, я бы подыграла ему, стала бы кричать и вырываться, но я боялась, ты решишь, что все это всерьез, прибежишь и прибьешь его своим утюгом.

— А если бы вы не знали, что это он, как тогда?

— Тогда бы я вырывалась и кричала по-настоящему.

— А потом бы увидели, что это Алексей?

— Ну, наверно, влепила бы ему пощечину, чтобы не пугал так. Но потом бы все равно поцеловала его.

— А если бы такое случилось в самый первый раз?

— В первый раз? И он бы изнасиловал меня? Ну, я даже не могу представить себе этого. Сейчас, в сорок лет, я бы убила его, а в семнадцать, небось, рыдала бы.

— Что же, вы знали, что я могу увидеть все, и позволили ему? — вдруг осмелела Варька.

— Да не знала я, думала, ты вышла. Варя, я Алексею позволю все, что угодно. С ним только и почувствовала, что живу, а то три года только о магазине и думала. И любви у меня до него не было, да и не будет больше никогда. Это уж точно. Ты вот сколько раз влюблялась? Небось, не раз успела уже… А у меня такое, почти в сорок лет, впервые.

Элен попала точно. Варя смутилась. Она порой винила себя за непостоянство, за то, что так быстро разлюбила Николя — с появлением графа перестала его вообще вспоминать.

Позже, ночью, Элен говорила Алексею:

— Мне кажется, Варю изнасиловал кто-то. Она задавала мне такие странные вопросы. А ты бы мог, в самом деле, изнасиловать меня?

— Ты тоже задаешь странные вопросы. Конечно, нет.

— Так, может быть, и к лучшему, что она видела нас. Пусть знает, что любовь бывает разная.

— Ну, дорогая, — с сомнением протянул он, — какая же это любовь, если изнасиловали. На мой взгляд это не совместимые вещи.

Елена все чувствовала неловкость, что Варя застала их, и ночью, когда Алексей заснул, она мысленно продолжала разговор с девушкой: «О, господи, Варя, я семнадцать лет была замужем и любовью занималась только ночью, при зашторенных окнах, в ночных рубашках. Я понятия не имела, что это может приносить радость. Спасибо, что нашелся такой дурачок, который не замечает моего возраста и не боится любить меня в любое время и в любом месте, когда только захочет. Он просто умеет радоваться жизни и брать от нее все, что может. Он мое единственное счастье в этом мире. Я люблю его, как никого никогда не любила. Сколько он еще пробудет со мной? Он же на тринадцать лет моложе меня, я каждый день боюсь, что он больше не придет, мне сейчас каждый миг с ним дорог».

После этого случая Варя поневоле стала обращать внимание на этих двоих, замечать то, что раньше не видела, и теперь не раз заставала их в объятиях друг друга — ведь она жила в одной квартире с Элен. Дверь на кухню закрывалась плохо, если ее забывали специально плотно затворить. А Варя любила прийти в темноте на кухню, налить остывшего чаю и тихо сидеть с кружкой и бубликом. Потому она и стала свидетелем другого случая, который вообще ошеломил ее. В тот день Алексей задержался и появился, когда уж стемнело. Варя сидела со своим чаем на кухне без свечи, дверь в хозяйскую прихожую была лишь притворена. Она услышала голос Андрюхи — истопника, открывшего запертую дверь, потом быстрые шаги Алексея по лестнице. Варя думала, что Элен, как всегда, придет на кухню за холодным ужином для Алексея, и собралась потихоньку убежать в свою комнату, чтобы не заставили накрывать стол для него. Длинный коридор слабо освещался свечой, горевшей в гостиной, — стена и дверь между гостиной и прихожей, были стеклянными. Эта прозрачная стена была задрапирована темными шторами, подхваченными бантами, чтобы дневной свет попадал в темный, без окон, коридор. Сюда выходили и другие двери — спальни, кабинета, детской и комнаты для гостей, гардеробной и туалетной. Но все они были деревянными, глухими. Меж дверей висели зеркала, около каждого — подставки, заставленные всякой мелочью — фигурками, шкатулками, фотографиями в рамках. В приоткрытую дверь кухни Варя увидела, как Элен вышла из гостиной, обняла своего любимого, потом стала расстегивать на нем одежду и даже штаны. Но он вдруг отстранился, поднял ее на руки и понес в спальню. Он шел, путаясь в сползающих штанах, и его торчащая плоть смешно приподнимала рубаху, покачивалась впереди, отражаясь во всех зеркалах.

Варе расхотелось пить чай, она потихоньку пошлепала босыми ногами в свою комнату. Ей показалось унизительным то, что Элен раздевала Алексея. У нее есть магазин, свой доход, она не зависит от Алексея. Зачем ей это, почему становится пред ним на колени? Зачем он ей? Неужели ей хочется этого? Варе рассказывали, как долго Алексей ухаживал за Еленой, и что теперь она для него значит? Неужели все мужчины так обращаются с женщинами? Какая странная штука — любовь. Значит, они добиваются любви, чтобы потом унижать женщин. Так же, как граф унизил ее. Хотя у Нестеровых она такого не замечала, Илья Михайлович очень уважал свою Марию Федоровну.

К сожалению, Варя видела не все, она не могла видеть, как в спальне Алексей сам раздевал Элен, как он покрывал поцелуями все ее тело, вплоть до пальчиков на ногах. Какое удовольствие он доставлял Элен! Как клялся ей в любви, как называл себя ее вечным рабом!

Элен все ждала, что вот-вот надоест Алексею. Не может молодой человек долго быть увлеченным женщиной намного старше себя. В те ночи, когда он не приходил, она лежала одна и думала: а что, если это уже навсегда? Мысленно она судорожно цеплялась за него, изо всех сил стараясь не показать ему этого наяву. Она могла бы сейчас открыть второй магазин, ее товар хорошо раскупался, но зачем он? Алексея деньгами не привяжешь, у него их достаточно, лучше посвящать больше времени своей внешности. Она никогда не расспрашивала его о семье, о службе, доходах. Лишь изредка, как-то косвенно, что ли, узнавала что-то о нем. Она поняла, что его старая мать хочет женить сына, мечтает о внуках. Ах, если бы она могла родить ему ребенка! Это так привязало бы его, даже если бы он и женился на другой. Но никогда она не заводила разговора о будущем. Никогда не разыскивала его, если пропадал на несколько дней. И за каждый день, который он провел с нею, Элен благодарила Бога. Она изо всех сил старалась не надоесть ему. Соглашалась на любые его фантазии, ей было плевать, что о ней думают окружающие. Всю свою хитрость, весь ум, весь свой жизненный опыт употребляла она, чтобы привязать его к себе покрепче. Он поддавался — наивная молодость верит, что любовь и расчет несовместимы, парень не замечал, что она управляет им.

10. Первая попытка

Звезда Варвары Степановны закатилась, она опять стала неинтересна, а после успеха ей было тяжело сидеть теперь в тени. Ничего нового не могла она рассказать, уж было и руки опустила, но удержать завоеванные позиции ей помог случай.

Однажды приехав в мануфактурную лавку и углубившись в россыпь тканей, Варвара Степановна вдруг услышала голос графа. Она не повернулась, лишь повнимательнее прислушалась — граф разыскивал девушку семнадцати лет, русоволосую, привлекательную, звать Варя. Хозяин отвечал ему, подобострастно склонившись, описал всех девиц, работающих в округе. Нужной графу среди них не было. Вот такие дела. Значит, невеста сбежала. Граф вышел. Варвара Степановна кинулась к окну и убедилась — точно, это граф садится в свою двуколку. Горничная Варвары Степановны, с Моськой на поводке поджидавшая хозяйку у магазина, в этот момент стояла подле графского кучера. Она явно кокетничала с ним. Еще и махнула ручкой вслед. «Ах, Матрена, ты ж у меня умница!» — обрадовалась Варвара Степановна. Выйдя, она допросила Матрену, заставила повторить каждое слово и выяснила: граф частенько бывает в городе, у графа какие-то дела в лавках и мастерских (какие — это и спрашивать не надо, она уже и сама знает, слава Богу, услышала). Матрена сговорилась встретиться с этим мужиком на следующей неделе — коли они с графом приедут в город и коли хозяин отпустит его на час-другой, то Васька тотчас найдет ее.

Теперь Варвара Степановна появилась в салоне Анны важная, как царица, кивнула хозяйке, ничего не говоря. И та тотчас прочла по ее лицу — есть какая-то сногсшибательная новость.

— Наша птичка что-то принесла в клюве, — шепнула она подругам.

— Судя по ее виду, ты права, — согласилась Марина, — обычно она выглядит, как взъерошенный воробей, а сейчас скорее уж, как индюк.

— Нет, она больше похожа на лягушку: губки и носик торчат, подбородка нет, груди практически тоже, когда забывает подложить накладки, и к тому же, живот висит — точно жаба! — Вера была остра на язык и язвительна. — Ну что же, придется мне идти на поклон, — взяла она на себя неприятную обязанность и подошла к Варваре Степановне.

— Здравствуйте, Варвара Степановна! Вы нас совершенно разлюбили, даже не подходите. Надоели уж вам? Идемте за наш столик пить чай.

Она взяла хитрую особу под руку, и та довольная таким вниманием, позволила подвести себя к чайному столику подруг. И только напившись чаю с конфетами и пирожными, Варвара Степановна заговорила.

— Чуть не забыла сказать-то: невеста у графа сбежала.

— Как?! — все забыли о чае. — Разве не Семен Семенович отправил ее куда-то к родне?

Варвара Степановна была довольна эффектом.

— Если бы это Семен Семенович отправил, то граф бы точно знал, где она, а он не знает. Сергей Иванович ищет ее по всему городу, а может, и по всей губернии. Думаю, она работает где-нибудь продавщицей, — дамы недоверчиво ожидали продолжения. — Он ходит по магазинам и расспрашивает всех о Варе. Кого еще он стал бы лично разыскивать? А Семен Семенович, выходит, ее никуда не отправлял! Зачем бы ему отправлять, он был бы рад выдать ее за графа. Так что сбежала невеста.

Тут Вера вдруг вспомнила виденную недавно молоденькую продавщицу в салоне Элен. Ее звали Варя, и была она русоволосой с серыми глазами. Вера с трудом поддерживала разговор. Ее щеки вспыхнули нездоровым румянцем. Ей хотелось скорее проверить — та ли это девушка? Она лихорадочно припоминала все, что рассказывала Варвара Степановна об этой сбежавшей невесте — тоненькая, русоволосая, голубоглазая, знает французский. Вот эта примета более надежная. Не все продавщицы говорят по-французски. «Раз ищет ее, значит любит, а раз любит, значит, страдает в разлуке, — сделаем так, чтобы не нашел никогда свою Варю», — решила она.

На следующий день, взяв с собой довольно крупную сумму денег, Вера отправилась к Элен. Там ее радостно приветствовала одна из продавщиц.

— Пришлите Варю, пусть она меня обслуживает, — оборвала девушку Вера, сразу поняла что это не та, кого она ищет.

Варя подошла к ней. Вера тут же на французском попросила ее принести малиновую накидку, а сама в это время показала рукой на шляпку. Варя переспросила по-французски: шляпку или накидку? Да, французский она знала.

— Не тебя ли разыскивает граф? — и по тому, как испуганно взглянула на нее девушка, поняла — это она и есть.

— Какой граф? Вы, наверно, ошиблись!

Но Вера даже внимания не обратила на эти слова, она сейчас точно почувствовала — это та, кто ей нужен. Видно, Бог на ее стороне — привел ее в этот магазин.

— Я случайно узнала, что граф разыскивает девушку, племянницу Кукушкина, и мне тотчас захотелось помочь ей. Я вспомнила, что видела тебя в этом магазине, поняла, что это тебя ищет, и рада, что первая нашла. Вот деньги, бери, тебе надо скрыться, — продолжала она.

— Как вы узнали, что это я? Нет-нет, денег я не возьму, у меня есть. Я не знаю, почему вы принимаете во мне такое участие, сударыня, но спасибо вам. Я сама могу позаботиться о себе. — Варя даже спрятала руки за спину.

Вера этого не ожидала. Она рассчитывала, что бедная девушка — а богатая не работала бы продавщицей, тотчас схватит протянутые деньги и сбежит с ними как можно дальше, особо не задумываясь о причине щедрости незнакомой дамы. А по виду этой не скажешь, что она сейчас же побежит укладывать свои вещи. Она, возможно, ждет, что граф ее найдет и сейчас обрадовалась этому известию. Да, надо быть полной дурой, чтобы сбежать накануне предполагаемой свадьбы с таким женихом. А если верить Варваре Степановне, Варя образованна и умна. Это, по-видимому, был какой-то особый ход — побег, поиски. Наверняка все это для того, чтобы покрепче привязать графа к себе. Необходимо было напугать ее, но Вера не представляла, как. Она на ходу стала выдумывать всякий вздор о графе.

— Не знаю, голубушка, чем ты ему не угодила, какие у вас были отношения, но сейчас Воронцов в ярости и разыскивает тебя явно не для хорошего. Милочка, надо бежать, это страшный человек. Поверь, я знаю его. — Она лихорадочно думала, как убедить Варю. — Ты не первая, кого он преследует. Он не раз соблазнял девушек, а потом еще и издевался над бедняжками и не скрывал этого. Опозорил не одну девицу. Когда он ухаживает, выглядит таким милым, обворожительным, но тем разительнее контраст с тем, каким становится, когда добивается своего. А раз ты сирота, то и заступиться некому. Твой старый дядя Семен Семенович, конечно, не заступник. Он, должно быть, сам боится своего соседа, только ему неловко в этом признаться. — Вера видела, что все еще не убедила Варю. Та смотрела так недоверчиво. Что же еще сказать, что придумать? Да и как не бояться! — воскликнула Вера. — Граф ведь может и поместье Кукушкина спалить.

Это тоже не произвело на Варю должного впечатления. Ну, конечно, граф бывал у них, и она видела, что ее дядя не боится этого красавчика. Отчего же она сбежала?

— А что он творит со своими людьми в поместье! Если бы ты знала. Его слуги боятся его и никогда никому не скажут об этом, но мы-то не раз видели его ярость. Для него они вообще не люди. А о крепостных я уж и не говорю, это просто какая-то звериная жестокость, так он с ними обращается. Он при мне чуть не убил девушку, крестьянку, просто хотел забить ее кнутом. — Варя вздрогнула при этих словах. «Так, кажется, я попала верно!» — Вера продолжила с новой силой: — Хорошо, что рядом оказались посторонние люди, они буквально удержали его!

Теперь она видела, что девушку тронули эти слова. С чего это ее так волнуют слуги? Наверно, оттого что сама не богата…

— Сегодня, сегодня же уезжай. Иначе он найдет тебя со дня на день. Он ведь так богат, что ему никто не указ — ни полиция, ни суд. Он может убить человека, и ему никто и слова не скажет. На него нередко находят такие приступы бешенства, а он и не думает их сдерживать, не дай Бог оказаться в его власти! — щеки Веры покрылись красными лихорадочными пятнами.

— Ты знаешь, что он забил свою первую жену, просто так, безо всякой причины? Она тоже была сирота, и ему тогда никто и слова не сказал.

Вот теперь Вера увидела, что девушка по-настоящему испугалась.

— Граф может быть милым и ласковым, но потом у него начинается приступ неуправляемой жестокости, ему доставляет удовольствие издеваться, особенно над девушками. Может быть, он и изнасиловал не одну. Будь он не такого знатного рода, давно бы его держали в психиатрической лечебнице. Иди, собирай свои вещи, я отвезу тебя на станцию. Где твои вещи, где ты живешь?

— Здесь, наверху.

— Тебе надо уехать в какой-нибудь большой город. Я дам тебе адрес моей знакомой, она возьмет тебя к себе. Она изумительная, добрая женщина. Тебе у нее будет очень хорошо.

— Мне надо проститься с Элен. Я не могу так уехать.

— Что ты, какие прощания! Бежать, бежать немедленно!

Но Варя твердо стояла на своем.

— Я соберу свои вещи, как раз и Елена Павловна приедет, она отвезет меня на станцию. Я должна ее предупредить о своем отъезде. — Варя так решительно это произнесла, что Вера смирилась и только проговорила:

— Обещай, что сегодня же уедешь.

— Да, конечно, как только вернется хозяйка, я скажу ей, что уезжаю.

Вере пришлось уйти. Варя поднялась в свою комнату и села на кровать. У нее дрожали руки и ноги, не было сил складывать вещи, так она была напугана. Но потом одна мысль вытеснила все: «Значить граф болен? Тогда он точно не виноват в том, что сделал со мной!»

Если человек любит, то всегда найдет повод, чтобы оправдать самые неблаговидные поступки своего любимого… Она решила не уезжать.

В это время вернулась Элен. Она привезла новый товар, и обе продавщицы помогали ей разбирать его. Они рассказали о визите дамы, которая так напугала Варю, что та едва поднялась к себе. Элен потребовала позвать ее. У девушки был такой вид, словно она сейчас разрыдается.

— Ну-ка, помогай. Что это ты расселась у себя в комнате? Давай, шевелись.

Она, не давая опомнится Варе, стала отдавать ей приказы. И девушка, выполняя привычные дела, быстро успокоилась.

— Кто это к тебе приходил? Что это за дама, чего она хотела? Это наша клиентка? У нее какие-то претензии к магазину?

Но Варя раскрывать свою тайну не стала.

— Она меня видела раньше там, где я работала, сейчас рассказала о старых знакомых.

Вера вышла из магазина Элен, но уходить далеко не спешила. Зайдя в булочную, остановилась у окна. Она надеялась, что Варя тут же выскочит со своим баулом. Вот подъехала коляска — вернулась хозяйка, девушки стали выносить из коляски свертки. Вера все ждала, ей хотелось знать, куда поедет Варя. Неизвестно, может быть, придется спрятать ее еще дальше. А можно и насовсем убрать. Вера сама не знала, на что может решиться. Но было приятно думать, что граф никогда не найдет эту девушку. Пусть помучается. А девица, точно, сначала не боялась того, что он ее ищет. Возможно, уже жалела, что сбежала. А может, это было что-то вроде игры. Но теперь-то она явно испугалась. «Ну ничего, не убежит сегодня, заставлю уехать завтра, уж я постараюсь…»

Вера простояла так минут двадцать. Коляску от порога салона отпустили. Значит, Варя не выезжает немедленно. Ну, что же … придется испугать ее посильнее. У Веры был подходящий лакей — он годился на такие роли. Вот, Жорж, это твой случай.

Граф — салюки вдруг вернулся домой. Семен Семенович опустился на колени и со слезами на глазах позволял псу облизывать себя. Веселый и здоровый пес принялся прыгать вокруг Семена Семеновича. На шее у Графа болтался обрывок веревки. Его возвращению была рада вся дворня. Даже тот, кто выпустил его, вряд ли осмелится на такое снова — уж больно крут был в эти дни хозяин, наказывал всех подряд почем зря. С плеткой не расставался. Теперь все вздохнули с облегчением — Семен Семенович опять стал незлобив, добродушен и весел.

Как-то они с Петькой взяли салюки в поле. У Графа проснулся охотничий инстинкт. Заметив дичь, он забыл обо всем на свете и словно стлался по высокой траве в погоне за зверьком, легкая волнистая шерсть развевалась, зрелище было прекрасным. Семен Семенович залюбовался, но, к сожалению, дичь Граф все же упустил — заяц где-то затаился, а салюки, как все борзые, во время охоты больше полагается на зрение. Да, его надо еще учить и учить. Кукушкин с Петькой долго и подробно обсуждали меж собой, как натаскивать салюки. Эта тема была интересна и неисчерпаема для обоих.

По утрам, если Алексей не ночевал, Элен позволяла себе расслабиться, полениться. Она медленно входила в рабочий ритм. Накинув пеньюар, бродила по комнатам, потягивалась, умывалась, долго сидела за туалетом, потом, ни о чем не думая, стояла у окна. Шпиц терпеливо следовал за ней по квартире. Она загляделась на серое осеннее небо. Лужица на мостовой была покрыта льдом. Откуда-то принесло сухие коричневые листья. И деревьев поблизости нет, а листья летят. Из булочной вышел на порог здоровый парень в белом фартуке и с большим широким ножом для резки хлеба в руках. Бориска, поеживаясь, стоял на крыльце, осматривал улицу и все, словно невзначай, поглядывал в их сторону, поджидал Варю. Она всегда в это время бегала за свежей выпечкой к завтраку. Он заметил Элен в окне и поклонился ей, потом вернулся в дом.

Увидев, что булочная уже открылась, Елена Павловна прошла на кухню и крикнула в открытую дверь:

— Варя, булочки готовы, Бориска высматривает тебя.

— Бегу, я уже одета. Доброе утро, Елена Павловна, — Варя, на ходу доплетая косу и перепрыгивая через ступеньку, побежала вниз.

— Надень пальто, холодно.

— Я быстро, не замерзну.

Она вышла на улицу и направилась в сторону булочной. В этот момент ее окликнули:

— Варя? Это ты?

Она оглянулась. От угла дома отошел какой-то человек, остроносый, с гладко прилизанными волосами. Оглядываясь по сторонам, он подошел ближе.

— Что вам нужно?

Он не отвечая подходил к ней.

— Что вы хотите? Кто вы?

— Сейчас узнаешь…

Варя испуганно шарахнулась в сторону, но незнакомец успел схватить ее за руку.

— Не торопись так, детка. Я тут замерзаю, а ты — бежать… С самого рассвета стою, жду тебя. Вот уж верно: кто рано встает, тому Бог дает.

Он усмехнулся, показав широкую щербинку меж зубов.

— Отпустите! Что вам нужно?

— Ты мне нужна… Приказ от графа — доставить к нему. Так что солнце только встало, а я уже хорошо заработал.

Варя попыталась выдернуть руку, но он ее вывернул и толкнул девушку вперед.

— Иди-иди, не дергайся, — спину кольнуло острие ножа, — приказ-то такой — доставить хоть живой, хоть мертвой. Крикнешь — сразу прирежу. Но живая ты мне больше нравишься. Сначала я с тобой позабавлюсь, потом отдам графу. Он не будет возражать. Сам так сказал.

Он крепко сжимал ее руку и подталкивал ножом. Ему понравился ее испуг, захотелось потихоньку надавить на нож посильнее, чтобы полилась кровь, чтобы от боли она стонала и выполняла каждое его пожелание. Как это приятно, когда кто-то тебя боится и подчиняется. Он покалывал ее все сильнее, на ситце проступило кровяное пятно. Он почуял первую пролитую кровь, и в нем проснулся охотник. Варя невольно выгибалась. Еще пара шагов, и они скрылись бы за углом.

— Варя, ты куда? — На порог булочной вышел Бориска.

— Она со мной прогуляется, нас тут ждет карета, — криво усмехнулся щербатый, и в этот момент, чтобы Варя шла быстрее, он сильнее кольнул ее ножом, но перестарался, и острейший нож легко прорезал ситец платья и вошел в тело глубже, чем надо. От резкой боли Варя громко вскрикнула. Бориска бросился к ним. Щербатый повернулся к нему и угрожающе поднял нож, не выпуская Вариной руки.

— Ну давай, давай, ближе…

Тут он увидел громадный тесак, которым Бориска нарезал черствые булки. Парень так и вышел с этим ножом на крыльцо. Незнакомец оценил величину ножа, плечи и рост Бориски и, оттолкнув Варю, шмыгнул за угол. Там его ожидала крытая кибитка. Борис, может, и побежал бы за ним, но у Вари подкосились ноги и она опустилась прямо на обледеневшую мостовую, потому парень бросился к ней, поднял и повел в булочную. Войдя, он громко позвал родителей. Все сбежались, начались расспросы, Борис чувствовал себя героем, спасителем и с удовольствием все рассказывал:

— Я-то смотрю, Варя вышла из дома — мне же видно ихнюю дверь. Вот я булки вчерашние режу на сухари и жду, когда к нам зайдет, а ее нет и нет, вот я и вышел снова. А он уж тащит ее за угол. Я ему: «Стой!» — а он ножом грозит: «Ну, иди ко мне…», — говорит. А я-то как резал, так и пошел с ножом, поганец как увидел мой тесак, так спужался и кинулся за угол, а там — кибитка. Прыг, и уехал. Видно, цыган, вон их сколько в городе попрошайничает. Вот и приглядел девку себе. Ты, Варя, не бегай одна, а то, вишь, какой народ вороватый…

Зубы у Вари стучали от страха и холода, она не могла говорить, и хорошо, а то бы сгоряча рассказала про графа. Вот ее бы и отправили к нему как беглую крестьянку, а то б и в тюрьму могли забрать. Пусть лучше все думают, что это цыгане. Платье на спине у нее промокло от крови, но боли особой она пока не чувствовала. Отец Бориски заметил кровь, все засуетились, мать увела ее в другую комнату, осмотрела и, решив, что рана не глубокая, перевязала, как смогла. Варю проводили домой. Там Бориска еще пару раз повторил всю историю. Девушке налили вина и уложили в постель. Элен поверила в цыган.

А Варя лихорадочно думала. Неужели правда, граф решил ее убить, чтобы она никому не рассказала, как он с нею поступил? Так она и не может никому сказать — сразу станет ясно, что она крепостная. От нее все отвернутся, крепостную и слушать не станут, подумаешь, изнасиловал — так свою же собственность! Хозяин волен делать все, что хочет и когда захочет со своей рабой. И зачем бы графу присылать кого-то тайком? Достаточно кучера с кнутом — забрать сбежавшую крепостную девку. Нет, эта дама лжет. Граф, может, и убьет Варю, запорет или еще как поступит с нею, но присылать убийцу?.. Нет, этого не может быть. Варя уверовала — именно эта дама подослала щербатого, она не знает, что Варя крепостная и подсылает убийцу, как к вольной. Это именно ей зачем-то надо, чтобы Варя уехала отсюда.

А щербатый Жорж докладывал хозяйке:

— Дождался, когда из дома выйдет, окликнул — точно она. Схватил за руку и повел к кибитке. Я ее уже почти довел до кибитки, кинул бы туда, и все. А тут выскочил этот мужик. Да если бы он не был таким здоровым, этот верзила со своим кинжалом, я бы все сделал, как вы велели.

— Ну как же ты не смог справиться с девчонкой, в охапку бы, да и в кибитку?! Что же ты так долго возился, дожидался мужика? И откуда он взялся в такую рань да еще с ножом? А его что так испугался? Что он тебя резать, что ли, начал бы? Так и ты с ножом был. Кому охота из-за незнакомой девчонки нож в бок получать?

— Да он, видать, знает ее: назвал по имени. Я бы с ним справился, да он в два раза больше меня, и кинжал такой же, как он сам. Но я ее ножичком пырнул слегка, напугалась она сильно.

— Хоть бы уж пырнул посильнее…

— Мог бы и сильнее, не велели-с. Да подстерегу ее еще раз. Все сделаю, как надо, будьте спокойны-с.

— Она теперь будет беречься. Надо было так пугать, чтобы девчонка сразу уехала отсюда. А если не можешь сильно напугать, так пырнул бы ножом, чтобы насмерть сразу.

— Так она может и уехала уже, она просто тряслась вся, когда со мной разговаривала.

— Лучше бы зарезал ее, ну ты и трус! Связалась с тобой, идиотом. Теперь снова сторожи, жди, когда можно будет разделаться с девчонкой. Понял: если она не уедет, то нечего пугать — сразу убей ее, заколи. Да не бойся, я тебя сразу отправлю отсюда подальше, пересидишь, пока все уляжется. Да и кто из-за продавщицы шум будет поднимать?

11. Охота на жениха

Марина подбираться к графу решила издалека. И начала с Анны.

— Аннушка, объясни мне, что происходит? Вы такие друзья с графом были, отчего же он перестал бывать у вас?

— Да видно из-за своих амурных дел.

— Но ведь невеста сбежала, он так страдает, надо бы поддержать его, подбодрить. Ну, ладно мы с ним не особенно дружили, а ваша семья с графом считались друзьями. Нужно уговорить его как-то бывать на приемах.

— Да я устала напрасно слать ему приглашения.

— Так надо попросить Льва Абрамовича, пусть завезет графа к тебе, а здесь мы дружно убедим его не покидать нас.

Вышло хорошо, Марине не пришлось демонстрировать графу свой интерес раньше времени. Как только Лев Абрамович появился в доме Половцевых, Анна обратилась к нему:

— Лев Абрамович, что, вы с Сергеем Ивановичем, видитесь?

— Да, когда он приезжает по делам. Он же стал таким отшельником.

— Ну раньше у него была уважительная причина, а сейчас причина, насколько мне известно, сбежала. Хватит ему прятаться в своей берлоге. Я хочу с ним поговорить серьезно, завезите его ко мне, хоть обманом. Я вам обоим буду рада в любое время.

Лев Абрамович через пару дней и в самом деле уговорил друга заехать к Анне на обед.

— Серж, что вы со мной делаете? Почти год, как вы нас покинули. Вы знаете, что мои вечера потеряли большую долю привлекательности без вас?

— Ну, вы мне льстите. Вряд ли мое отсутствие так заметно. Тем более, что Лев Абрамович вас не покидает.

— Лев Абрамович развлекает только молоденьких девиц. А мы кому нужны? Да вот прошлый раз я смотрюсь в зеркало — ну просто подурнела, честное слово. Раньше в таких случаях я думала: ничего, Сергей Иванович скажет мне комплимент, настроение поднимется, все станет на свои места. А теперь мне не на кого рассчитывать. И мои подруги заскучали. Никто не пошутит так, как вы, не рассмешит, не расскажет так интересно что-то новенькое.

— Как, а Юрий Семенович? Вот кто остер на язык.

— Юрий Семенович может пошутить, с ним посмеешься, а потом задумаешься: а не я ли следующая его жертва? Уж больно он беспощаден к нашим недостаткам. В вас я всегда уверена — мне не грозит никакое осмеяние. Вот на следующей неделе бал у Его превосходительства, а потом у нас. Вам надо быть и там, и тут. Не можете вы обидеть ни меня, ни Его превосходительство. И не смейте отговариваться никакими причинами — вы меня смертельно обидите. Я уверена, потом, зимой, у вас найдутся сотни отговорок — то снег идет, то метель, то распутица. Но сейчас никаких доводов я не приму.

И граф сдался, обещал быть. Марина была рада, что не ей пришлось его уговаривать.

Первый бал в сезоне, новые наряды и надежды. Несмотря на плохую погоду зал был полон. В первый момент кажется, что все женщины здесь красавицы — так бесконечно разнообразны их платья, столько золота и камней сверкает. Не хуже, чем в Петербурге иль Москве.

В это раз явились все, даже Семен Семенович, на что уж не любитель балов, сроду их не посещал, а тут пожаловал. Марина приехала пораньше, осмотрелась и, убедившись, что графа еще нет, заняла позицию так, чтобы была видна входная дверь. Она здоровалась со знакомыми, отвечала на расспросы, смеялась, но глаз с двери не спускала. Вот наконец Сергей Иванович вошел в залу, непринужденно раскланялся со старыми знакомыми. Остановился с Половцевыми:

— Ну вот, Анна Николаевна, погода какая мерзкая, а я здесь.

— Да не такая уж и плохая — погода, как погода, — улыбаясь, довольная говорила она.

— Да вы что, в такую погоду надо сидеть дома, слушать сказки няньки под шум ветра и дождя и пугаться, когда ветка сирени царапнет стекло. А представляете, что творится на море в такую погоду? Как громадные волны бросают утлый старый корабль из стороны в сторону? И каково одинокой молодой девушке в трюме?

— Да что же делает одинокая девушка в трюме корабля? Как она туда попала? Пусть лучше уж сидит дома.

— Как что делает? Она едет к своему отцу, губернатору далекого острова. И дома у нее нет, мать умерла. А тут шторм. Гигантские волны перехлестывают через палубу, люки задраены, иначе корабль наполнился бы водой и давно пошел ко дну. Суденышко изрядно потрепало… Бедная девушка, бледна, как полотно, от морской болезни. Рассказывать об этой болезни?

— Нет, мы в курсе. Ну, надеюсь, они все выжили, благодаря Богу?

— Да, шторм кончился, корабль не перевернулся, но мачты сломаны, и теперь он во власти пиратов.

— Да откуда взялись пираты?

— Французские флибустьеры преследовали их, и даже шторм не смог скрыть беглецов. А пиратов там полно, не одни так другие найдутся, ни одного корабля не пропустят.

Вокруг Половцевых и графа уж образовался кружок довольных слушателей — граф умел рассказывать замечательные истории. И никто не мог понять, пересказывает ли он их или сам выдумывает на ходу приключения своих персонажей.

— Так что же случилось дальше?

— Известно что, пираты пошли на абордаж. Своим крепким кораблем они прижались к борту пассажирского судна, забросили абордажные крюки. Что могли им противопоставить бедные моряки? Они мирные люди, а пираты кровожадны и безжалостны. Через пару минут все было кончено. Кровь заливала палубу. Капитан пиратов распорядился засыпать песком кровавые пятна, чтобы не скользить на них, и спустился в трюм оценить добычу. И что он видит? Прекрасную незнакомку. Суровое сердце разбойника дрогнуло при виде беззащитности юной путешественницы. Ну что же, прошу меня простить, пойду, поздороваюсь с Малиниными, — не изменяя интонации закончил он.

— Как, граф, мы так и не узнаем что произошло дальше?

— О, я вернусь и все расскажу. А сейчас я не могу тут оставаться — столько трупов на палубе корабля. Я вернусь, когда пираты выбросят за борт акулам все отрубленные руки и ноги, не могу смотреть на них, я не такой кровожадный, как вы, дамы… да и потом в трюме такое творилось — не для женских это ушек Могу сказать только одно — юная дева оказалась не столь уж неопытной.

Ошеломленные дамы смотрели ему вслед… Потом все рассмеялись — ну, граф, как он над ними подшутил!

Сергей Иванович легкой летящей походкой прошел сквозь толпу, никого не задевая. Его манера держать голову, ласковая полуулыбка на устах, мягкий чарующий голос привлекали к нему внимание. Давно прошли те времена, когда он только приехал в Россию и никого здесь не знал. Теперь, кажется, все в зале были его друзьями или хотя бы знакомыми.

— Ах, Сергей Иванович, он опять удивил меня! Наговорил Бог знает какой ерунды, а всем интересно и весело. Какой острый быстрый ум, — восхитилась им Анна.

Но не все считали его таким уж доброжелательным, кое-кому он казался надменным, а его улыбка — высокомерной и презрительной. Кто-то не считал его таким уж умным, скорее, болтуном. И не всегда и не со всеми он был так снисходителен, как казалось Анне. Он был ее другом, и она не могла быть совершенно беспристрастной, не замечала некоторых его черт.

— И как он себя держит — сочетание достоинства и доброжелательности, элегантности и изящества, — продолжала она.

— Еще одно слово, и я буду ревновать, — обиделся муж.

— Зачем же ревновать, я только тебя люблю, а им любуюсь, как картиной.

— Да, с него точно можно писать картины, красавец. Сухой, мускулистый, спина широкая, ноги длинные, стройные. Красавец. Ум и благородство, вот что я вам скажу! Порода чувствуется, ее не скроешь, не даром он — Граф, — вторил ей Семен Семенович. — А шерсть какая: длинная, шелковая, да к ней даже репьи не цепляются, такая она гладкая. А хвост — это же совершенство! Длинный, изогнутый и оторочен длинной шерстью. Морда у него тоже длинная, узкая, уши покрыты волнистой шерсткой, глаза большие. Мой салюки истинный граф! А какой древний это род! Вы знаете, что на древней персидской посуде изображен салюки! С этими псами охотились фараоны… Мумию салюки нашли в гробнице фараона! — С восторгом закончил он.

— Да вы просто поэт, Семен Семенович! Такую оду в честь салюки сочинили!

— И он прав, — поддержал друга Федотов. — Его салюки, точно, истинный граф, я бы даже сказал, князь. Я ему предсказывал — станет он чемпионом своей породы!

— А что, Семен Семенович, а не свести ли мою борзую Машку и твоего Графа? — заинтересовался псом еще один любитель псовой охоты господин П.

— Бог с тобой, дорогой! Твоя Машка-то, русская, а мой — салюки! Как можно портить породу?! Нет, ни за что!

— Ну так может я найду суку-салюки да и сведем, а мне щенка за посредничество…

— Эк проняло тебя! Да я и сам найду ему пару.

Марина, стоя рядом с группой заядлых охотников, слушала весь это собачий вздор, как она определила для себя разглагольствования Кукушкина, и ждала момента, когда можно будет подойти к графу со своей просьбой.

Она поговорила со знакомыми дамами, затем снова поймала краем уха разговор любителей охоты.

— Так родословная какая! Не одно поколение прослеживается — до седьмого колена. Кровь и воспитание — этого тоже не отнимешь. Если б мы пожили за границей, так, может, и нас бы называли французами. Воронцов-то приехал в Россию уже взрослым.

«Так это они о Серже говорят, — поняла Марина. — Вот народ, им что собака, что человек, все едино». Наконец настал удобный момент, она направилась к Воронцову, он стоял один.

— Сергей Иванович, как приятно наконец видеть вас… Вы стали таким затворником, а я только вот думала, что не на кого положиться, и вдруг увидела вас. Видно, Бог нас свел.

— Приятно, что считаете меня такой надежной опорой. В чем же положиться вы хотите?

— Вы мою Люси помните, дочку? Нынче вывезли ее на бал.

— Неужели она так выросла? Поздравляю. Верно, такая же красавица, как и мама.

— Стеснительная, граф, сверх меры. Боюсь, заберется в угол и не выйдет, просидит весь бал. В том-то и дело граф, только вас я могу попросить о такой услуге — вы и не расскажете никому, и ревновать вас никакая девица не будет — ваша репутация закоренелого холостяка всем известна. — Граф быстро взглянул на нее, нет ли насмешки? — Сделайте милость, пригласите Люси на первый танец. Только никому ни слова, и ей тоже, что это моя просьба, не обижайте мою девочку, она так молода, 17 лет всего.

— Ну что же, договорились. Где ваша дочь?

— Вон, у окна. Я буду вашей должницей.

Граф заинтересованно взглянул на нее.

— А как вы намерены рассчитаться со мной?

— Ну вот, сразу и торги…

— Ну хорошо, хорошо будем считать, что я все получил авансом… — засмеялся он. — Хотя…

Марина не была уверена, что граф запомнил ее дочь среди других бледных и невзрачных девиц. И потому она еще раз указала на нее. Как только зазвучала музыка, граф пригласил девушку. Она была так стеснительна, так бесцветна в своем блеклом оливковом платьице с белым воротником, шейка ее была такой тоненькой, веснушки и те были бледными. Люси мучительно покраснела, когда граф пригласил ее, и ему стало жаль юную девочку. Серж попытался развеселить Люси. Встречаясь между фигурами танца, он начал рассказывать про своего выдуманного дядюшку.

— Он был такой толстый и кривоногий, а танцевать просто обожал. У него это выходило так забавно. Да вот я сейчас покажу. — Он скосолапил ноги, от этого стал ниже ростом, выпятил живот, надул щеки и в таком виде продолжал танцевать, выделывая все положенные па. Это было так забавно, что Люси рассмеялась, забыв о своей стеснительности.

Вид косолапо танцующего графа привлек внимание и насмешил всех вокруг. Внимание обратили и на его партнершу.

— Граф, кого вы изображаете? — спрашивали у него.

Граф отвечал, а все, кто знал его, смеялись еще больше, так как никакого дядюшки у него никогда не было.

Лишь один человек наблюдал за ним с ненавистью. И то, что граф, так долго не появлявшийся в обществе, тут же оказался в центре внимания и все опять смотрели на него с обожанием, еще больше раздражало Веру. Она стояла у окна, и в памяти всплывало, как она год назад сторожила момент, когда граф захочет выйти, чтобы успеть скользнуть в дверь прежде него и, чуть пройдя, замедлить, словно ненароком, шаг и оказаться с ним на какой-то миг наедине. Она помнила, как граф разгадал ее маневр и, подойдя к ней, произнес: «Простите меня, но я никогда не смогу полюбить вас. Я все могу сделать для вас, но только не это. Постарайтесь взять себя в руки. Вы замечательная женщина, я восхищаюсь вами, но не способен никого полюбить. Останемся друзьями», — и прошагал мимо, оставив ее стоять с разбитым сердцем. Как оно болело тогда! Это было так унизительно. В тот вечер она выскочила в бальных туфлях и, как была, в одном декольтированном платье ушла домой, карета догнала ее по дороге.

Она заболела, то ли от холода, то ли от обиды. Да, Вера преследовала его, но ведь так любила! Не думала ни о муже, ни о сыне, лишь Серж существовал для нее один во всем мире. Она подсовывала ему в карманы записки с просьбой о свидании, подстерегала в холле театра, специально, чтобы увидеть его, ездила на бега, хотя терпеть не могла запах лошадиного пота и солнце, и пыль, и давку. Зимой она как-то ушла ночью из дома и, увидев свет в его городском доме, долго стояла под окнами, а редкие прохожие с подозрением ее разглядывали. Как мечтала она о его руках, сильных и нежных, как хотела, чтобы он еще раз обнял ее и поцеловал так, как только он один и умеет. Для нее у него не хватало тогда терпения, а сейчас он возится с этой страшненькой девочкой, смешит ее. Насколько она, Вера, лучше танцует, насколько лучше одета — да все она делает лучше, но граф танцует не с ней, а с этой дурнушкой. А думает, наверно, о Варе. Нет, она не допустит встречи графа с Варей, а если он еще влюбится в какую-нибудь Люси, она и с ней разделается. В этот момент взгляд Веры так и сверкал от ненависти. Сейчас она была готова убить своими руками не только Варю, но и самого графа! А что, это идея — сначала ее, чтобы он пострадал, а потом и самого, чтобы не утешился слишком быстро. К ней подошла Анна, она как всегда во всем видела только хорошее:

— Ну что за умница Серж! Как он развеселил бедную девочку!

— Верно, Марина его просила потанцевать со своей Люси. Я видела, как она к нему подходила.

— Ну так что, ну и просила, он же не обязан был еще и развлекать Люси. Мог и молча протанцевать, нет уж, не спорь, граф — чудесный человек!

— Кем ты так восхищаешься, дорогая? Неужели опять графом? Вызову его, пожалуй, на дуэль, — к ним подошел Половцев.

— Вот говорю, что если бы не встретила тебя, то влюбилась бы в графа, хоть он и моложе меня лет на десять.

— Дорогая не может быть, что тебе так много, — он с деланным ужасом смотрел на жену. — И ты скрывала это от меня?! Я считал тебя гораздо моложе… Боже мой, держать свой возраст втайне от мужа столько лет… Как тебе это удалось, моя красавица?

Вера видела, что им приятно видеть друг друга, они с удовольствием шутили. И это после стольких лет совместной жизни. Она завидовала чужому счастью. Только она одна лишена счастья — если бы граф подошел к ней, пригласил бы ее танцевать, вот так бы шутил и дурачился перед нею… Она бы тут же забыла все бесцельные годы. Но нет, он рассыпается мелким бисером перед глупыми девочками. Как она ненавидит их, этих девиц. Какие они шумные, как громко смеются! Как откровенны у них декольте, в дни ее молодости такое не носили, и девушки вели себя скромнее! И у них не было таких сочных, созревших тел! И грудь не торчала так вызывающе! Как она ненавидит их всех! И эту беременную даму, которой граф пододвигает стул, и его друзей, без конца куда-то зовущих его, то и дело заговаривающих с ним! Неужели они все не могут обойтись без него? Вера не замечала, что другие гости так же общаются друг с другом. В это время Воронцов мирно беседовал с Малининым и его беременной супругой. Они ожидали первенца.

Бедный богатый граф, его состояние не давало покоя матерям и тетушкам. Как им хотелось прибрать его к своим рукам. К нему подбирались со всех сторон. Ольга Сергеевна не могла действовать так прямолинейно, как Марина. Она попросила Льва Абрамовича оказать поддержку ее племяннице.

— Лев Абрамович, у вас, я знаю, свои планы, но один-то танец вы можете уделить моей девочке, да и граф свободен — уговорите и его потанцевать с Лизонькой. Так хочется, чтобы сезон у девочки начался хорошо. А если вы ей уделите внимание, то это уже залог успеха.

Лев Абрамович был польщен, он и сам протанцевал с Лизой, и графа попросил. Тот удивился, но не отказал. Лизонька была хороша собой и, вообще-то, не нуждалась в поддержке. Сергей Иванович не знал о планах двух дам — Марины и Ольги — относительно него.

Закончив танец с Лизой, граф оглядел зал — сколько тут еще мамаш со своими созревшими дочками?

Прошло пару недель и на следующем балу граф и Лев Абрамович опять были вынуждены оказать поддержку девицам, продолжили свою опеку. Внимание таких завидных кавалеров способствовало появлению у тех если не поклонников, то хотя бы партнеров по танцам.

Марина вдруг заметила, с каким обожанием ее дочь смотрит на графа. Как потерявшийся щенок на обретенного хозяина. Только этого не хватало: ее Люси, кажется, влюбляется в Воронцова! А в обществе уже кое-кто начал гадать, какую из девиц выберет граф. Даже Вера была введена в заблуждение. И уж подумывала, стоит ли преследовать Варю или пора переключаться на Люси? Ей все равно, кого будет любить граф, — она не позволит ему оставаться счастливым. Льву Абрамовичу не приписывали ни одной девицы — он успевал уделить внимание очень многим молоденьким девушкам, не выделяя ни одной особенно.

Жорж продолжал следить за Варей, но теперь это было гораздо труднее. Во-первых, стало очень холодно, на месте не устоишь, изображать гуляющего человека теперь не получалось, а пританцовывать от холода — значит привлечь внимание; во-вторых, он не забывал о верзиле из булочной.

Вера решила на всякий случай еще раз наведаться в салон. Подъехав, она заметила Жоржа за углом. Тот явно окоченел от холода. Так он только выдаст ее, и она махнула лакею, чтобы тот шел домой.

На этот раз в салоне было полно клиенток, все продавщицы были заняты. Она отозвала и отвела Варю в сторонку:

— Милая, что же ты здесь? Граф вот-вот найдет тебя.

— Он уже нашел.

— Как?! — Вера испугалась, не сразу поняв, что речь идет о Жорже.

— Человека подсылал ко мне, с ножом.

— Так чего же ты медлишь? Тебя убьют!

— Пусть, мне все равно.

Она так его любит, что готова умереть, поняла Вера. Ну что же, ты сама выбрала свою судьбу. Хочешь умереть, так умрешь.

В тот же день Жорж получил приказ действовать.

12. Встреча

Семен Семенович тщательно искал подругу для Графа, а она сама нашлась — заехал к нему один знакомый и был сильно обрадован, увидев Графа — салюки. Хорош был Граф, ох, хорош! Он сразу покорил гостя. А у того имелась сучка, тоже салюки. Он уж давно выискивал такого же чистокровного представителя породы, и вот так неожиданно нашел его.

Воронцов давно решил, что поиски бесполезны, скорее всего, Варя в другом городе. Делать какие-то официальные запросы, привлекать полицию он не хотел, но сам, приезжая в город, все равно непроизвольно искал девушку. Это уже вошло у него в привычку. Просто шел по улице, заглядывал под шляпки встречных женщин и заходил уже во все заведения: магазины, булочные, парикмахерские, пекарни — всюду, где работали женщины. Может быть, она где-то моет пол или шьет в какой-нибудь мастерской, может, он встретит ее? Это уже стало ритуалом, — приезжая в город пройтись по магазинам, понаблюдать за няньками, выгуливающими детей в парке.

Однажды он снова попал на ту же улицу, где бывал и раньше, толкнул дверь салона "Элен". Звякнул колокольчик, Сергей Иванович вошел и напротив, на приставной лесенке — тумбе, увидел Варю. Она развешивала шляпки на специальные крючки под потолком магазина. Ей подавала шляпы и руководила всем элегантная дама, рядом присел на прилавок плечистый молодой господин. Он выговаривал Варе:

— Ну вот зачем ты опять дала деньги Андрюхе? Знаешь ведь, что не отдаст.

— Жаль мне его, просит ведь. Нельзя отказывать человеку в просьбе.

— Так ты все можешь отдать. Кто-нибудь еще что-то попросит, так и будешь все отдавать?

— Да нет, люди редко просят.

Она дотянулась до крючка, повесила шляпку и только потом повернулась на звон колокольчика. Увидев графа, взмахнула рукой, сбив только что повешенную шляпу, и сама чуть не упала с лестницы. Все смотрели на графа. Элен двинулась было ему навстречу:

— Чем могу помочь?

Он поздоровался не глядя на нее и прошел через магазин к Варе.

— Варенька… — только и смог сказать.

Все время, пока искал ее, он мысленно готовил такие убедительные речи, так складно выходило, а сейчас горло его пересохло и он вообще ничего больше не мог произнести. Варя всхлипнула, почти скатилась с лесенки и молча кинулась мимо Воронцова к заднему ходу.

Граф вознамерился было бежать за ней, но Алексей быстро преградил ему путь.

— Сударь, куда вы? С вами, кажется, не хотят говорить. Извольте объясниться.

Они стояли друг против друга, оба плечистые, высокие, одного роста, но граф казался меньше, так как был более худощав. Совершенно разные, но оба привлекательные: у Алексея лицо широкое, скуластое, нос крупный, широкий, вроде как чуть вздернутый, глаза небольшие, губы тонкие, волосы, брови и ресницы того русого тона, который и не замечается вовсе. Отвернешься от такого человека и не скажешь, какая у него прическа. По всему — вроде не красавиц, но смотреть приятно, доброжелательный и сильный. Граф же — изящный аристократ с головы до ног, вроде и плечист, но талия тонкая, нос с горбинкой, брови — ровные, темные, губы хорошего рисунка, волосы будто только что уложены. Алексей весь как добродушный крупный породистый щенок, а Воронцов — как натянутая струна.

Граф надменно взглянул на Астахова:

— Все объяснения я дам Варе, а вы кто таков, какое право имеете решать за нее?

Элен также опомнилась. Встала рядом с Алексеем.

— Я хозяйка салона и отвечаю за моих продавщиц. Если Варя отказалась с вами говорить, то здесь, в моем салоне, вам никто не позволит настаивать на этом.

Граф не отвечал. Устраивать сцену, спорить не хотелось, это было унизительно, и лишний раз настроило бы Варю против него. Потому он молча поклонился и вышел.

Варя же, выбежав из магазина, опомнилась и присела на середине лестницы. Она сама не знала, чего хочет: поговорить ли с Сергеем Ивановичем или лучше тут же сбежать из магазина и из этого города? С чем он приехал? Что ее ждет? Может быть, высечет ее прямо здесь? Забьет кнутом? С него станется. Но что же, ей бегать теперь всю жизнь? Все равно без него лучше не жить. Да и кинулся он к ней с радостью, неужели уж она не может отличить любовь от злобы? Хотя, если вспомнить прошлое… Она встала и пошла назад, в салон. Графа не было. Елена Павловна и Алексей смотрели в окно, а Оля с Катей молча переглядывались, и лишь Маринка громко спрашивала, не обращаясь ни к кому конкретно:

— А кто это был? А чегой-то Варька убегла? Варь, а ты чего убегла? — повернулась она к вошедшей Варе.

— А где же граф? — спросила Варя.

— Даже граф? Так это был граф? — удивилась Элен. — Ушел.

— Как, ушел?

— Хотел поговорить с тобой, но ты убежала, вот мы и не пустили его. У тебя был такой испуганный вид. Что ему нужно от тебя?

— Он ничего не сказал? — не отвечая, спрашивала она.

— Да нет же…

Варе захотелось плакать. Отчего, она сама не могла сказать — оттого ли что граф ее нашел, или оттого, что так быстро ушел. Может быть, он случайно зашел, вовсе и не искал ее. Но одно точно: тот щербатый им не был подослан, иначе граф не ушел бы, а поднял шум и потребовал вернуть беглую крестьянку.

Элен и Алексей переглянулись. Вот тебе и Варя! У этого графа такая коляска, полированная, с белой обшивкой! А каков у него сюртук! Элен цену таким вещам знала. На продавщиц большее впечатление произвела внешность графа — его стройная гибкая фигура, темные волосы, серые глаза, и даже довольно крупный, с горбинкой нос. А Маринку, дочь портнихи Акулины, поразил лишь его титул — «граф». Она так и стояла, глядя на закрывшуюся дверь, с открытым ртом. А они-то все хороши: Варю ругали, что не хочет с соседским сыном лавочника знаться. На улице уже стемнело. Елена Павловна отпустила работниц, Варя ушла на верх. А сама хозяйка с Алексеем уселась в кресла, тихонько обсуждая случившееся. Они же ничего не знали о Варином прошлом, только то, что та сама рассказала.

— Не могу понять, какого же она происхождения?

— Да явно из обедневших дворян.

Сергей Иванович сгоряча выскочил, прыгнул в коляску, велел: «Гони!», — проехал пару улиц, а потом велел остановить коляску и сидел задумавшись. Ну вот, нашел. Что дальше? По-прежнему ли он хочет жениться на ней или уж все перегорело? Так, может, пусть живет своей жизнью? У нее такие защитники… Кто же этот малый — для сына хозяйки староват, для мужа молод, уж не Варин ли ухажер? Как он кинулся на ее защиту! Неужели успела так быстро завести другого? А он-то до сих пор лишь о ней думал, видеть никого не хотел. За это время ни с одной женщиной не завязал тесных отношений, и пока не тянуло. Даже Любаху больше не хотел в постель брать.

Нет, вспомнил, этот молодец придержал хозяйку за руку, когда она встала рядом с ним, и не отпускал долго. Граф почувствовал облегчение, ну хоть этот камень не добавился к его ноше. Ему стало смешно: сидит тут, раздумывает, жениться или нет, нужна ли она ему, а самого в пот бросило, лишь только подумал, что у нее есть другой. Нет, не может того быть, хотя бы потому, что сам внушил ей неприязнь к мужчинам. Сколько раз он убеждал себя за эти месяцы, пока искал Варю, что она ему не пара. Происхождение — хуже некуда, о приданом даже говорить смешно. И зачем ему нужна жена, которая знает его с самой невыгодной, отвратительной стороны, девушка, которую он так сильно обидел, что она никогда не сможет простить его до конца. Такая, если и согласится на его предложение, то только от безысходности. Он справедливо полагал, что Варя не меркантильна, но все имеет свои границы. Снова добиваться ее любви? Теперь это будет наверняка сложнее. А он в любой момент может сделать отличную партию, найдет себе молодую, красивую, богатую невесту, которая будет боготворить его.

Так рассуждал граф, сидя в коляске. Выходило — ему лучше уехать и никогда сюда не возвращаться. Вместо этого понял — он жить не может без этой маленькой крестьянки, мечтает упасть к ее ногам вместе со своими деньгами и титулом. Все прекрасно понимает, но ничего не может поделать с собой. Только она и нужна ему. Как господь, верно, смеялся над маленьким самовлюбленным человеком, именующим себя венцом творения, когда вместе с разумом дал ему любовь. Стоит только влюбиться и «царь природы» теряет свой разум, готовый совершать любые безумства. Так, что же он тогда уехал? Гордый какой, с ним не захотели говорить! Чего он ждал? Что она бросится ему на шею, после того что он с нею сделал? Сидит тут, размышляет о лукавстве Бога, а вдруг она тем временем опять сбежит? Обреченно вздохнув, Воронцов велел вознице поворачивать лошадь и ехать назад, на ту же улицу.

Он воротился. Ставни магазина уже были закрыты, но дверь еще не заперта. Граф вошел. Магазин был почти пуст. Он не заметил, кто именно был в салоне прежде, но сейчас лишь молодой человек и хозяйка сидели в креслах и разговаривали.

— Прошу прощения, давеча я погорячился. Позвольте теперь представиться: граф Воронцов. Извините мою настойчивость, но мне в самом деле необходимо переговорить с Варей. Хотя бы в вашем присутствии, раз вы принимаете такое горячее участие в ней.

— Астахов, — поклонился Алексей. — А это хозяйка салона Елена Павловна.

— Я передам Варе. Если она согласится, мы спустимся, — Элен вышла.

Граф и Алексей молча ждали. В сопровождении Элен вошла Варя. Глаза ее теперь были красны, видно, она плакала. Граф покосился на Алексея. Тот сейчас же вместе с Элен отошел к дальнему окну. Воронцов помялся, так трудно было начинать разговор. Сергей Иванович смотрел на Вареньку не отрываясь и не мог наглядеться. Как же он был без нее эти полгода? Да разве он жил? Как защемило у него в груди, при виде опущенных ресниц, бледных щек, всего ее грустного вида. Он думал, что после всего им сделанного не осмелится на нее и взглянуть. А вышло наоборот. Варя то краснела, то бледнела и не могла глаз поднять на него, он же не отрывался от ее лица.

Граф хотел было взять ее за руку и потянулся к ней, но Варя проворно убрала руки за спину. По закону, она была его собственностью, но он не смел даже коснуться ее. «Это я в твоей власти, — думал он. — Как только заставить тебя поверить в это и простить меня?»

— Варя, я не хочу тебя неволить. Я выправлю твои бумаги и привезу тебе. Ты будешь свободна. Я столько искал тебя, этот город я прошел пешком вдоль и поперек, заходил во все лавки и вообще во все места, куда могла бы устроиться молодая девушка. Я уж думал, ты работаешь у кого-нибудь учительницей, тогда я не смог бы найти тебя — в каждый дом не заглянешь, — она не отвечала. — Об одном только прошу — не уезжай больше никуда. Дай мне возможность хоть иногда видеть тебя. Посмотри на меня, ты же видишь, я не лгу, — Варя на секунду подняла глаза. — Я имею право забрать тебя хоть сейчас, но я никогда так не сделаю. Если ты не захочешь вернуться ко мне, я не буду тебя неволить, просто буду знать, что сам испортил свою жизнь. Я мечтаю, что ты простишь меня и вернешься, — он заглядывал ей в глаза, но Варя отворачивалась. — Ну дай мне хоть немного времени, может быть, ты поверишь мне… Обещай не уезжать, прошу тебя. Тогда на меня просто затмение какое-то нашло. Сам я никогда не прощу себе этого, а если ты все же сможешь простить меня, то мы сразу обвенчаемся.

Она стояла такая грустная, такая милая, ему так хотелось приласкать, обнять ее. Хорошо, что здесь были хозяйка и этот господин, иначе он точно б не сдержался и обнял свою Вареньку. Как он мечтал о ней, как долго искал, а теперь не смел коснуться ее руки. Ему хотелось сказать: «Если ты не сможешь вновь полюбить меня — значит, это кара господа Бога. Я столько молил его, чтобы дал мне возможность хоть увидеть тебя, и вот мое желание исполнено — ты передо мной, но как же мне убедить, что я больше никогда не обижу тебя, что я хочу твоего счастья? Я жить не могу, не видя тебя. Я не помню, что делал, кого видел, с кем говорил. Без тебя жизнь стала серой. Солнце для меня не светит».

Он хотел так сказать, но не мог — это было так высокопарно.

— А щербатого, с ножом, больше не пришлете?

— Какого щербатого?

— Да мужика, который порезал меня… Он сказал, что это вы приказали убить меня.

— Бог с тобой, ты что говоришь? Я никому не приказывал этого.

— Он сказал, что вам все равно, живой или мертвой, но пусть он привезет меня к вам.

— Я только вот сейчас узнал, где ты работаешь, и никого никогда не посылал, клянусь тебе, ты веришь мне? — Варя кивнула, она была уверена в этом.

— Слуг-то моих ты всех знаешь, разве он из моих дворовых? Разыскивать тебя я посылал людей, но это раньше было и уж конечно без ножей.

Но зачем кому-то воровать или убивать ее? Кроме графа, никто и не знает о ней. Неужто Семен Семенович? Так щербатый и сказал бы, что он от Кукушкина… Да уж Кукушкин точно бы не стал церемониться, а приехал бы с мужиком каким да сразу и отпорол, тут же.

— Так если тебе кто-то угрожал, тогда тем более необходимо уехать со мной… Поехали, Варенька…

— Нет, я останусь тут. — Варя опустила голову и покраснела снова.

Покраснел и граф, он понял, что Варя боится его, что она вспомнила о той ночи.

— Где ты живешь?

— Здесь.

— В этом доме? — понял Сергей Иванович. — Тогда обещай мне не сбегать и никуда одной не ходить.

Он сам не знал, верить в этого щербатого или ей что-то почудилось. Какой-то пьяный мужик напугал, наверно. А может, кто влюбился в нее и вот так глупо пытается ухаживать.

— Может быть, тебе что-нибудь нужно?

— Нет.

— Так ты обещаешь мне оставаться здесь, не уходить?

Варя сама не заметила, как кивнула.

— Позволь мне заходить хоть иногда. Мне так не хочется вновь потерять тебя.

Он простился с Варей, поклонился хозяйке и молодому человеку и вышел. Элен и Алексей тотчас повернулись к Варе, ждали ее объяснений. Лицо ее горело. Она ничего не стала говорить, лишь извинилась и вышла. Войдя в свою комнату, Варя кинулась к иконе, стала горячо молиться, просила помочь ей разобраться, подсказать, что делать. Но сама так была рада, так счастлива, что граф вернулся, что он точно искал ее все время и что он все-таки любит ее и всем сердцем раскаивается и сожалеет о случившемся! Непонятно, о чем же тогда она молилась, что же хотела узнать и в чем еще надо ей разбираться? Граф так упрашивал ее, что ей стало жаль его, и вместо того, чтобы гордо прогнать или, по крайней мере, сбежать нынче же, ей хотелось сказать, что она уж давно простила его, пусть он не мучается и не убивается так. Совсем недавно она считала случившееся смертельной обидой и не думала, что такое вообще можно простить. А сейчас она жалела, что нынче не позволила коснуться руки.

Граф стал приезжать в П. на пару дней каждую неделю. Расстояние до его имения не позволяло ему бывать в салоне Элен чаще. Как правило, он приезжал в город к вечеру и сразу торопился к Варе. На следующий день с утра занимался своими делами, потом заглядывал к ней, иной раз оставался еще на одну ночь в своем городском доме и тогда снова приходил в магазин.

Конечно, первой об этих переменах узнала Варвара Степановна — ей доложила Матрена: граф-то приезжает теперь все время в одну лавку, то есть в магазин, а кучера отпускает на часок. Варвара Степановна тут же сообразила: раз Воронцов не ездит по городу и не ищет Варю, значит, он ее нашел. Она выяснила через Матрену, где задерживается граф, и тут же навестила салон Элен. Сомнений не было — это та самая Варя и есть. Матрена получила указания собрать побольше подробностей. А уж потом Варвара Степановна во всеоружии, радостная, понесла свою новость к Анне Николаевне.

— Воронцов нашел свою Варю!

— Где же?

— Работает в магазине женского платья. Я уж там была, видела ее. Так себе, ничего особенного. Потому Воронцов-то, видно, и разлюбил ее.

— Да почему же разлюбил? Раз искал, так любит.

— Нет-нет. Нашел ее он уже почти как месяц, а о свадьбе и речи нет. И его бывшая возлюбленная продолжает работать продавщицей. Да чтоб такой богатый и знатный, с такой фамилией женился на продавщице, нет, этого не может быть.

— Ну, она не просто продавщица. Это все выкрутасы нынешней молодежи. Все-таки племянница Кукушкина, а он не беден. Она когда-нибудь все унаследует.

— Если бы любил, так с ней бы время проводил, а он каждый вечер то здесь, то у предводителя, то к Малининым заедет. В этом магазине он и не задерживается, так, заглянет, и все, ну посидит один в углу и пошел по своим делам. Да он ни разу не погулял с Варей, даже почти не разговаривает с ней. Чего ему тянуть со свадьбой?

— Да все ли вам известно? Может быть, и гуляет?

При этих словах Варвара Степановна лишь хмыкнула. Ее Матрена познакомилась уже с продавщицей салона Катей — вроде как на работу хотела устроиться — и теперь частенько заглядывала к ней поболтать. Она сообщала все до тонкостей: как живет, как проводит время Варя, с кем встречается.

Вера хоть и не знала подробностей, но главное ей и так было известно: то, что граф нашел Варю, но не забрал ее. И что он проводит в салоне мало времени, она тоже знала. Теперь она терялась в догадках, что его связывает с Варей? Разве это любовь, если он не проводит каждый вечер с ней? Почему тянет со свадьбой? Не может быть, чтобы девушка не хотела выйти за него замуж. Значит, это граф передумал жениться. Но зачем тогда он разыскивал эту свою Варю? Просто чтобы самому бросить ее? Ему обидно было, что невеста сбежала, вот теперь он нашел ее и сам бросит. Наверное, так. Жорж не успел выполнить ее приказ относительно Вари, и Вера пока отменила его. Тем более, что ей показалось, будто граф ухаживает за Люси — зачем тогда убивать Варю? Всех его бывших любовниц не убьешь. Она запретила Жоржу постоянно крутиться около магазина, боясь, что он раньше времени привлечет внимание и, к тому же, кто-нибудь узнает, чей он слуга. А сейчас и Варвара Степановна, подтвердила ее мысли, все расставила по полочкам:

— Он, пока искал ее, успел влюбиться в другую, — и поскольку за столом сидела Ольга, она продолжила так: — Думаю, в вашу племянницу, Ольга Сергеевна, в Лизоньку. Ах, как она хороша, Лизонька-то, не то что эта продавщица…

А в присутствии Марины, немного позже, Варвара Степановна предположила, что граф влюблен в Люси.

Вера выслушала обе версии и решила немного подождать со своей местью, чтобы понять, как же больнее сделать Воронцову, кого ей наказать за любовь графа: Варю, Лизу или Люси? Можно было бы убить их всех, не велика потеря. Но если он бросил Варю, то она тоже его возненавидит — так пусть побольше людей захочет мстить ему. Она то приказывала Жоржу убить Варю, то отменяла приказ и все чего-то ждала. Но ни разу она не пожалела молодую девушку. Она заболела ненавистью. Каждый раз, когда Вера думала о Воронцове, ее щеки вспыхивали неровным румянцем. Было время, она только с мужем говорила с такой неприкрытой ненавистью. Он раздражал ее каждым движением, каждым вздохом. Теперь главным объектом ее злобы стал граф.

Но и обе подруги, Марина и Ольга, тоже стали неприятны ей. Раньше она не видела этой отвратительной томности во взгляде Ольги, напористости Марины. Зачем ей граф? Неужели она всерьез надеется женить его на Люси? Да ей дорога в монастырь! А глупая Ольга? Все еще вздыхает о графе? Да он никогда на нее и не смотрел.

Дамы заметили перемену Веры в отношении к ним, но не знали, чем это объяснить. В речах Веры появились несвойственные ей раньше категоричность и самоуверенность. Откуда эта злоба, раздражительность, горящий ненавистью взгляд? Больна она, что ли? Ей нужно лечить нервы. Похоже, «букет» рассыпался…

Воронцов не подозревал о таких грандиозных планах относительно его особы и об опасности, угрожающей Варе. А если бы и узнал, то не поверил, — как это можно три года спустя, после одной ночи, вдруг мстить ему, да еще так жестоко! Он ведь не обижал Веру, просто не было любви, за что же злиться на него? Он так долго терпел все ее глупейшие преследования, записки и якобы случайные встречи.

Граф ездил в салон Элен и терпеливо ждал, когда Варя перестанет шарахаться от него, когда ему можно будет с ней поговорить. Он просто приучал ее к своему присутствию. Так же, как до него Алексей во времена ухаживания за Элен, Сергей Иванович сидел в кресле в углу салона и только поглядывал на свою Вареньку. Но у него было иное положение чем у Алексея, после того, что он наделал прошлым летом. К тому же, граф практически не имел возможности поговорить с Варей наедине, рядом всегда были люди, а отходить в сторонку с ним или выйти на прогулку она не хотела. Как пробиться к ее душе, Воронцов не представлял. Чувство вины сковывало его: о чем бы он ни сказал ей, она всегда могла возразить: а как поступил со мной ты? Он сам все свои внутренние монологи заканчивал именно так, обвиняя себя. Сам себя он простить не мог, как не мог и разлюбить ее. В своем нынешнем состоянии он не в силах был шутить, сидеть же молча было глупо. Проводить в кресле в углу салона час за часом, когда Элен и продавщицы работали, было нелепо. Потому Воронцов был благодарен Астахову, почувствовавшему симпатию к графу и решившему его поддерживать. Алексей присаживался рядом, они беседовали. Если же его не было, граф надолго не оставался. Сидеть в своем доме без дела ему тоже было скучно, и оттого-то граф стал чаще появляться в обществе. Особенно вечерами, когда магазин был закрыт, и делами уж не займешься. Его частые появления в обществе отметили, это обнадежило некоторых дам.

Ольга не действовала явно, ей хотелось легкого, ни к чему не обязывающего флирта, недолгой близости — ведь скучно, а ей так хотелось какого-то разнообразия. Ну, неплохо было бы Лизоньку выдать за Воронцова. Но активно действовать ради племянницы она не хотела. Зато Марина не упускала ни одного момента поймать графа в свои сети. Все у нее получалось словно невзначай: то сама подойдет к нему с Люси, то подзовет его. Она ловко организовывала свидания Сержа с девушкой наедине: идут вроде бы втроем, но Марина заговорит с кем-то или приостановится у зеркала, и выходило, что граф продолжает гулять или беседовать с Люси тет-а-тет.

Анна сочла своим долгом предупредить графа.

— Марина — мать и, конечно, ей можно многое простить, даже если она будет действовать не совсем благородно. Она хочет счастья своей дочери. И хотя она моя подруга, но вас я ценю как друга еще более, потому хочу предупредить: будьте осторожны, граф, если у вас нет серьезных намерений в отношении Люси. У Марины явно определенные планы относительно вас, да и ее дочь что-то стала то бледнеть, то краснеть не к месту. — Анне было так неловко говорить на эту тему. — Марина не поверяла мне своих тайн, о ее намерениях я догадываюсь сама, потому я могу себе позволить говорить об этом с вами. Думаю, это справедливо.

— Вы ошибаетесь, ну какие у Марины могут быть планы? У нас чисто приятельские отношения и с ней и с ее дочерью. Но все равно спасибо за заботу.

Граф и предположить не мог, что его бывшая любовница вознамерилась теперь женить его на своей дочери. Это казалось ему почти инцестом. Но благодаря Анне Николаевне, он стал более осмотрительным и теперь старался не допускать сомнительных ситуаций, не оставался наедине с Люси. Тогда Марина решила: раз нельзя графа застать врасплох в обществе, она приедет к нему домой. И как-то зимой, по снегу, прикатила с дочерью в санях к нему в имение.

— Пустите погреться бедных заблудших путников, — со смехом говорила она, входя в дом. Люси шла следом. — Вот мы накатались! Погода — чудо! Красота вокруг… Вы привыкли, небось, не замечаете, а для нас горожанок, все вокруг, словно в сказке. Мы тут сани остановили да прошлись по лесу. Какое чудо — лес зимой! И деревья в снегу, и следы зайцев и лис. Мы уже устали восхищаться! А тут вдруг ваше имение перед нами, вот и решили заехать погреться, уж Сергей Иванович нас не выгонит, думаем. А может быть, и накормит.

— Конечно, не выгоню, раз две такие Снегурочки попали ко мне в дом. Проходите, милости просим, — он провел дам в гостиную, велел подать горячего вина и накрыть стол к обеду. — Погода только мне сегодня совсем не нравится, как бы буран не начался, что-то метет сильно. (Марина на это и надеялась!) А мне утром надо быть в городе.

А вот это плохо, это Марине не понравилось. Но все в ее руках, даст Бог, никуда граф не захочет уезжать.

Вечер, на удивление, прошел очень хорошо. Люси наигрывала что-то на рояле, Марина и граф разговорились. За беседой потягивали вино и к ночи достаточно опьянели. Нейтральный разговор плавно перетек в легкий флирт. Время шло, она стала уже вовсю очаровывать Сержа. Люси ушла спать, а они все сидели. Разговор стал более интимным, им было что вспомнить. Марина сама пересела поближе к нему. Смеясь, она то и дело касалась его плечом или грудью. Граф тоже поддался действию вина и легонько коснулся губами ее щеки, когда она в очередной раз в приступе смеха склонила свою голову ему на грудь. Трудно было прекратить такой милый увлекательный разговор, на Марину вновь действовало обаяние графа. И она сама невольно опутывала его невидимой сетью обольщения, временами совершенно забывая, с какой целью приехала. А потом и вовсе решила не сопротивляться: пусть все идет, как идет, так даже лучше. Если граф придет к ней ночью, там вместо нее окажется Люси. В таком возбужденном состоянии от выпитого и от ее близости ему будет трудно остановиться. Ах, какая она все-таки хорошая мать! На какие жертвы согласна пойти ради дочери, даже готова отказаться от графа!

Наконец они решили отправляться на покой. Граф вел Марину под руку. Она изображала более пьяную, чем была, всем телом опиралась на его руку и постоянно касалась его то бедром, то грудью. Сама уже горела от желания. Дойдя до комнаты Люси она остановилась, справедливо полагая, что граф не знает, кто в какой комнате разместился.

— Неужели вы меня здесь и покинете? И горничной нет, кто же мне поможет? — она касалась его грудью. — Ну, если вы все же захотите помочь бедной одинокой женщине, то вы меня найдете.

Марина шатнулась, на миг прижалась к графу, словно ее качнуло от вина, дала ему еще раз ощутить мягкость и жар ее тела и вошла в комнату Люси. Прижалась к двери и прислушалась. Если граф войдет следом за ней, она скажет, что это не ее комната, и поведет графа к себе, — значит, ей повезет; если же он надумает прийти к ней позже, то попадет к девочке. Люси она проинструктировала: не кричать, ни в чем не отказывать, только уронить на пол Библию. Серж ушел в свою спальню. На цыпочках Марина вышла из комнаты Люси и прошла к себе. Она долго сидела не раздеваясь — насколько она понимала, он сейчас не сможет заснуть и придет к ней, но попадет к Люси. Тогда она не вовремя войдет, устроит скандал — и граф женится на девочке.

Он не шел. Этого не могло быть. Что же он, заболел? Потом, устав сидеть, Марина легла и задремала. Под утро вдруг раздался стук — Библия упала на пол. Марина вскочила и, не одеваясь, кинулась в комнату дочери. Люси мирно спала, Библия лежала на полу — видно, сбросила ее во сне. Это было такое разочарование!.. Если бы она ночью пошла к графу или потянула его за собой в свою комнату, он не смог бы отказаться, она чувствовала это, и тогда она хотя бы сама получила удовольствие. Ну разве найдется еще такая мать, как она? Чтобы так жертвовала своими интересами ради дочери? Поистине, Люси повезло с матерью.

А граф лежал без сна в своей комнате и тоже думал о себе: «Заболел я, что ли? Женщина так меня уговаривает, а я не могу забыть какую-то девчонку! И здесь в доме, рядом, спит другая девушка, пусть и не очень хороша собой, — граф даже мысленно не мог назвать ее дурнушкой, — но явно в меня влюблена: стоит мне только захотеть, и она завтра же станет моей женой. Что Варя со мной сделала, околдовала? А кстати, Анна все же ошиблась относительно планов Марины. Та и не думает о дочери, сама была не против попасть в мою постель».

На рассвете Воронцов уехал из дома. Когда гостьи встали, его уже не было дома, но он ведь предупреждал их с вечера, что должен будет уехать рано. Марина в сердцах устроила разгон его прислуге, загоняла их, прежде чем завтрак удовлетворил ее. Люси тоже была очень разочарована, она во всем полагалась на мать и уже видела себя графиней.

Закончив с делами, Сергей Иванович как всегда появился в салоне Элен. Варя облегченно вздохнула, увидев его, — слава Богу, он еще не разлюбил ее, он приехал. Каждый раз после отъезда Воронцова Варя была убеждена, что простит его, лишь бы он приехал. Но при встрече обида снова поднималась в ее душе, и она не хотела говорить с ним, не позволяла дотрагиваться даже до своей руки. Тем не менее, скрыть радость на лице она не могла, это видел и Сергей Иванович, и Элен с Алексеем.

Элен вообще не понимала, как можно так долго сердиться. И чем граф мог уж так сильно обидеть Варю? Она считала, что Варе пора бы уж вести себя по-другому, иначе Воронцову надоест без толку дежурить в магазине.

Наступила Масленица. Сергей Иванович решил приехать к Варе в Прощеное воскресенье — самый подходящий день повиниться. Он прикатил в субботу и утром в воскресенье уже был у двери салона. Магазин, конечно, был закрыт, но Андрюха пропустил его внутрь, позвал хозяйку и Варю. Граф приехал с деревенскими гостинцами: его повариха напекла и наготовила достаточно для целой компании. Воронцов попросил, как положено, для проформы, прощения у Элен, а затем, совсем уж по-другому, искренне, у Вари.

— Бог простит, и я прощаю, — ответила она ритуальной фразой, но граф сразу продолжил свое наступление:

— Коли прощаешь, так идем на праздник, Масленицу жечь на площади, погуляем.

— Ступай, Варя, Алексей придет, и мы тоже пойдем туда, а потом милости просим к столу, на ваше угощение, граф, — улыбнулась она.

И Варя согласилась. Алексей и Елена Павловна могли и не взять ее с собой, одной сидеть в пустом доме не хотелось, а остаться в салоне наедине с графом она боялась. Нет, не графа, за себя боялась, что не сможет дальше изображать обиду. Весь город вышел нынче на улицы, все шли к площади, оттуда доносились звуки музыки — рожок и гармонь что-то пели вразнобой. Варя и Серж медленно брели прямо по мостовой. Впервые после большого перерыва, средь этой толпы, они почувствовали себя наедине, и Сергей Иванович воспользовался этим, чтобы хоть как-то объяснить свое жестокое поведение прошлым летом. Граф рассказал ей о своей первой жене. Потом уж говорил ей обо всем: о своей любви и о том, как им будет хорошо вместе, что он все сделает для нее. И что на следующую зиму они поедут в Петербург — там у него свой дом. Потом вновь просил прощения, говорил, что нет ему оправдания, что сам себя не может простить и что краснеет даже ночью лишь вспомнив обо всем. И вновь принимался уговаривать ее, прельщать рассказами о синем море. Обещал повезти летом в Италию, показать, какой там есть чудный город, вест стоит в воде, какое там ласковое море. И там он поведет ее смотреть балет — там только пляски, словно все немые, все изображают движениями. Как он хочет переделать свое поместье Воронцово, и что хорошо бы вместе заказывать новую мебель. И что Варя лучше него сможет обустроить дом. Лишь бы Варенька согласилась выйти за него замуж.

Варя уже смеялась его шуткам, с удовольствием слушала рассказы об Италии, дивилась рассказам о балете, сама захотела побывать в театре, но все же отворачивалась и не говорила ни да ни нет по поводу свадьбы. Что-то ее сдерживало. Ноги у Вари замерзли, но расставаться с Сергеем Ивановичем ей не хотелось. Стоять на морозе вовсе было невозможно, и они ходили кругами по шумной площади, покупали блины с медом и с икрой, горячий чай. Смеялись над скоморохами, ряжеными. Повсюду были толпы веселых людей, очереди и к блинам и на карусель. К кукольному театру было не пробиться. Кто-то пытался достать сапоги с верхушки гладкого обледенелого столба, кто-то бил молотом, меряясь силой удара. Силач, обнаженный по пояс, вызывал добровольцев на борьбу. Да еще всюду сновали коробейники, лоточники и вездесущие мальчишки. Потом народ потянулся к костру с чучелом Масленицы.

Возвращаясь к дому Элен, Сергей прочел наизусть строки своего любимого Пушкина:

«Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…»

Это, сказал он, о нем… После ухода графа, Варя достала томик Пушкина, подарок Сергея Ивановича, и нашла место, которое он декламировал. Это же письмо Онегина к Татьяне! Ах, а следующий стих письма еще более убеждал простить его.

Элен и Алексей не знали, чем обидел граф Варю, почему она сбежала от него, все дружно, не сговариваясь, решили: граф «нечаянно» изменил ей или Варе показалось, что он изменил, вот она и обиделась. Воронцов был так хорош собой, его вид был таким благородным, порядочным, он так преданно ловил каждое Варино словечко, каждый ее взгляд в свою сторону, что никто не мог предположить ничего другого. Продавщицы только удивлялись, почему именно Варя, чем скромненькая девушка так привлекла этого красавца — богача. Отчего кому-то так везет? — спрашивали они друг друга.

Отношение Елены Павловны и Алексея к Варе незаметно менялось. То, что она милая, приятная, хорошо воспитанная девушка, они знали и раньше, но перспектива стать женой Сергея Ивановича подняла ее не то что вровень с ними, а, пожалуй и выше. Теперь ее компания совершенно всех устраивала, хотя она и продолжала работать у Элен. Елена Павловна, честно говоря, считала это просто прихотью, женским кокетством особого рода — вот, мол, какая я независимая, мне и миллионы графа не нужны, могу сама себя прокормить. Она поняла, как только граф появился у них, он сразу готов был жениться, да и сбегать Варе, верно, было нечего, сумасбродство просто. Ну, на то и молодость дана, чтобы сумасбродничать.

Иногда Астахов не появлялся к вечеру, и тогда Елена звала Варю ужинать вместе с собой в гостиной. Потом они сидели в сумерках на диване, разговаривали. Большей частью говорила Елена Павловна — то рассказывала о своей безрадостной жизни с мужем, то о сыне. Обсуждали и дела, магазин сейчас и Варе стал близок. Эта тема была неисчерпаема: всегда можно было обсудить клиентку, поговорить о введении необходимых новшеств в салоне, о мастерской или о выборе нового товара. Варя чувствовала себя в квартире Элен как дома. Практически, она лишь спала в своей комнате, но когда Алексей ночевал у Элен, Варя старалась не выходить — эту парочку можно было застать в самом непристойном виде в любой комнате.

Варя начинала нервничать, если граф задерживался, долго не появлялся, так и дергалась на каждый звон колокольчика. Она уже поверила ему, что, точно, силой ее не заберет, вольную он подписал, все бумаги сразу же привез. Только зачем ей воля, если Сергей Иванович перестанет приезжать? И каждый раз, когда он уезжал, она решала при следующей встрече уж точно сказать ему «да». Элен видела, что Варенька любит Воронцова и посмеивалась над ней: «Вот и ты готова на все ради своего графа, голубка». После Масленицы отношения между Варей и Воронцовым стали почти прежними, какими были до его злополучного сватовства. К Варе вернулась ее былая резвость, милое лукавство. И граф повеселел, тем более рад был пошутить и поддержать беседу.

Однажды после какого-то приема Немцов и Воронцов вышли вместе. Граф сейчас стал как прежде весел, разговорчив, с ним приятно было общаться. Лев Абрамович спросил, в какую сторону направляется граф, и пошел проводить его, погода была хорошая, хоть и морозец.

— Что, граф, завтра с утра домой?

— Да нет, задержусь, есть у меня тут особый интерес, работает в дамском магазине, — вдруг разоткровенничался граф. — Вот завтра загляну туда, может быть, и задержусь еще на день, а потом уж домой.

— Так, может, и завтра вечерком встретимся? В картишки перебросимся.

— Давай так договоримся: я точно буду вечером в салоне Элен, подходи туда, если сможешь.

— Кто там тебя так заинтересовал, продавщица какая-нибудь или швея? Развлекаешься?

— Да нет, у меня все серьезно. Думаю, через месяц — другой женюсь. Ты будешь сильно удивлен, когда увидишь мою избранницу.

На следующий день они встретились у Элен. Лев Абрамович был потрясен, узнав в молоденькой продавщице Варю. Граф объяснил, что они с Варей поссорились и она отказалась выйти за него, а поскольку дядя настаивал, Варя сбежала и жила все время у Элен. Лишь случайно граф нашел ее. Но теперь все в порядке, скоро они точно поженятся. Немцов не ожидал такой решительности у молодой девушки: уйти из дома, своим трудом зарабатывать копейки — и это избалованная барышня, которая всю свою жизнь только музицировала да читала Карамзина. Он зашел в салон еще пару раз без графа, но у Вари все разговоры вращались вокруг Воронцова — то «вот, когда граф заходил», то «когда Сергей Иванович приедет», и он больше не стал там бывать… Зачем себе душу травить?

Не думал он, что в наше время найдется такая девушка, которая будет отказывать графу, удивительно.

13. Ах, любовь…

А уж кто действительно был далек от всяких интриг, брачных замыслов, так это Семен Семенович. Более того, если бы ему кто рассказал о тайных мыслях и планах благородных дам, он был бы потрясен. У него все было просто: нужна «невеста» — нашел, если вдруг появится еще одна, тоже хорошо. А сегодня он с утра трепетал в ожидании первого свидания — должны были привезти сучку. Кукушкин волновался так, словно это он должен покрыть ее. Граф был готов с утра — его и покормили соответствующим образом, и прогуляли, и дали отдохнуть. Вот наконец и они…

«Невеста» действительно соответствовала «жениху». Окрас только у нее был совершенно другой — белоснежная. Граф и его невеста белоснежная красавица-салюки встретились. Это была чудесная пара.

«Невеста» была готова к встрече, «Жених» был очень нужен ей, и именно сейчас. Не откладывая этого серьезного дела, кобеля и сучку свели. Они явно понравились друг другу. Это было лучшее время для спаривания: у суки шел 10-й день течки. Они вдохнули аромат друг друга и уж не могли нанюхаться. Ах, этот аромат любви… Белоснежка сразу влюбилась, она игриво покусывала Графа за ноги и отводила хвост в сторону, открывая своему возлюбленному все самое сокровенное. Граф понял намек и ответил ей взаимностью. Через час собаки, явно довольные друг другом, тщательно вылизывались, приводя себя в порядок. Семен Семенович был тоже доволен: Граф сделал свое дело на отлично. Теперь оставалось ждать плодов любви. Ему была обещана пара щенков.

Во время Страстной недели, перед Пасхой, в Чистый четверг, все служащие Элен оставили свои прямые обязанности и принялись мыть и чистить весь дом снаружи и внутри: в Чистый четверг вымоешь — весь год чисто в доме будет. Варя помогала Маринке мыть окна снаружи. Повариха пришла пораньше и весь день возилась с куличами, красила яйца. Потом всех работниц отпустили — женщинам нужно было и свое жилье вычистить. Погода в это время была обманчивая: солнышко светило ласково, но ветерок был холодный. Варя так яростно терла стекла, разгорячилась, и ее прохватило ветерком, она простыла. К тому же, в последнее время она все хотела замолить свои грехи и грехи графа, добиться прощения ему у Бога. А чтобы молитвы доходили быстрее, Варя постилась. У Элен не было желания соблюдать строгий пост, оттого готовилась еда не только постная, но и скоромная, и Варе в такие дни приходилось довольствоваться куском хлеба с холодной вареной картошкой или остатками вчерашней постной пищи. С непривычки ослабела и потому легко заболела, теперь вот в самый праздник лежала с температурой.

Магазин и мастерская были закрыты. Елена Павловна сходила в церковь на всенощную, утром подремала пару часов да и собралась в гости к подруге детства. Дом был пуст — одна Варя оставалась в постели да Андрюха, старик-истопник сидел в своей каморке. Рядом с ее кроватью кухарка поставила морс, молоко с медом да освященные кулич, кусок пасхи и яйца.

Воронцов в этот день не утерпел, прискакал пораньше, о болезни Вари он еще не знал, не надеялся застать ее дома и не знал, где будет ее искать: после церкви она могла пойти погулять. Постучал, на всякий случай, в закрытую дверь, уж собрался уходить, да вдруг услышал шаркающие шаги — Андрюха открыл дверь.

— Дома ли Елена Павловна и Варя?

— Хозяйка ушла, будет поздно, сударь, а барышня болеет. Простыла. В четверг на улице девки убирались, а Варька-то все снимала свой жакет — жарко ей было. Вот и прохватило.

— Где ее комната?

— По лестнице наверх, там через кухню пройдешь, сударь, это и есть ее комната. А можно по черной лестнице, так сразу будет ее дверь.

Граф, не дослушав, шел к лестнице.

— Эх, сударь, а грязи-то у вас на сапогах! Девки мыли — мыли весь дом, а вы враз все и затопчете.

И точно, сегодня дороги развезло, графу пришлось спешиться пару раз, на сапоги налипла глина. Он сбросил их.

— Помой-ка сапоги, братец. На вот тебе за работу да и в честь праздника, — протянул он монету Андрюхе.

Потом в одних толстых носках пошел наверх, Андрюха снизу направлял его:

— Вот в эту дверь, сударь, сразу, это, значит, кухня хозяйская, и через кухню, а там на площадке — Варина комната и черная лестница.

Воронцов прошел через кухню и лестничную площадку, постучал тихонько в закрытую дверь, не услышав ответа приоткрыл ее. Варя спала.

— Варенька, — окликнул он.

Она проснулась и с радостным изумлением смотрела на него…

— С великим праздником тебя, — говорил он, подходя к кровати. — Христос воскрес!

— Воистину воскрес, — ответила сонная Варя.

После этих слов полагалось поцеловаться, что граф и сделал. Он наклонился к Варе и осторожно, нежно поцеловал ее, слегка опасаясь ее реакции. Варя то ли вздохнула, то ли всхлипнула. Тогда Сергей Иванович уже смелее обнял ее вместе с одеялом и еще раз поцеловал. Она закрыла глаза и подставила лицо его губам. И он уже не мог сдержаться — стал покрывать ее лицо поцелуями, прижимая ее к себе все крепче. Как так получилось, Варя не знала, вроде бы руки у нее были все время под одеялом, но только в какой-то момент она обнаружила, что тоже обнимает графа, и уже не останавливала его, когда он сбросил с нее одеяло и так нежно и крепко гладил ее всю.

— Как я люблю тебя… О, Варенька, ты точно не гонишь меня? — спрашивал он, а его руки ласкали ее. — Ты не сердишься? — говорил и целовал ее так, что она и не смогла бы ответить.

Может быть, всему виной повышенная температура, только Варя совсем не в силах была велеть ему прекратить, она лишь крепче старалась прижаться к Воронцову. Она так его обнимала, что он чуть не упал на нее. Она аж застонала от нетерпения, так ей хотелось его. Сейчас ей было совершенно все равно, венчаны они или нет, грех ли заниматься этим в такой день. Лишь одно имело значение — она любит его и хочет принадлежать ему. Она словно опьянела. Ее ночная рубашка скоро оказалась вся сбитой вверх, граф второпях что-то сбросил из своей одежды и так, полуодетый, прижимал и ласкал свою любимую. На узкой кровати оказалось достаточно места для двоих, если только прижиматься тесно-тесно друг к другу. Бедная старая кровать скрипела, сетка провисла под тяжестью двух тел. Раньше там и одной-то было спать неудобно, но сейчас они ничего не замечали. В какой-то момент Варя вскрикнула и то ли засмеялась, то ли заплакала. Сергей замер на мгновение — неужели ей так плохо?

— Держи меня, я падаю, — прошептала она.

Ей вдруг показалось, что она летит. Падать Варе, лежащей в люльке провисшей кровати и прижатой сверху его телом, точно было некуда. Он понял, что она тоже испытала восторг, и чуть не заплакал от счастья. Ему мешала одежда, но он не решался оторваться хоть на мгновение от нее: вдруг она тотчас передумает и оттолкнет его. Он все боялся, что она обвинит его в том, что не сдержался, но, честное слово, разве мог бы на его месте кто-то поступить по-другому? Потом Сергей тихонько гладил ее волосы, целовал и все спрашивал:

— Варенька, ты не сердишься на меня? Если бы ты прогнала меня, я бы, наверное, умер. Я просто не в силах больше ждать.

У Вари словно стена внутри рухнула, она наконец смогла смотреть в его глаза и не скрывать своей любви, трогать слегка впалые щеки, проводить пальчиком по бровям, обрисовать каждую черточку его лица. Варе очень хотелось провести рукой и ниже, по телу, но она стеснялась. До сих пор она не видела его без одежды. Там, в его доме, она не хотела смотреть на Воронцова. Сейчас Сергей, словно почувствовал это ее желание, сел и сбросил совсем брюки, теплые подштанники (в дорогу приходилось одеваться потеплее) и нижнюю рубашку и снова прилег на край кровати. Матрас сдвинулся, и он лежал на жестком ребре, ощущая холод металла сквозь простыню. Варя робко коснулась его груди, тогда он взял ее руку и положил себе на низ живота. Девушка испуганно дернулась, но он удержал ее руку. Краска залила ее лицо.

— Ты у меня совсем маленькая. Моя малышка, моя девочка, — улыбался он. Варя ощутила под рукой что-то мягкое, нежную кожу. Странно, она «это» по своим предшествующим ощущениям представляла совсем не так.

— Давай завтра же повенчаемся. Я сегодня заберу тебя домой. Ты согласна, ты любишь меня?

— Да, да. Но как же я поеду? У меня же температура…

— Я тебя буду держать на руках, в одеяле.

— Нет, надо же дождаться Елены Павловны, как же без нее. Как только я выздоровею, мы и повенчаемся.

Сергей прикрыл ее одеялом. Прощаясь, провел ладонью по ее щеке, а Варя перехватила его руку и прижалась к ней губами:

— Не уезжай, я не могу без тебя…

— Лечись, не вставай, выздоравливай скорее, я скоро вернусь за тобой.

Так не хотелось покидать Варю, но, пожалуй, пора, пока их никто не застал. Он уехал, оставив ее в постели.

Температура у Вари спала, она заснула. Его ласки и любовь вылечили ее быстрее всех отваров, грелок и растираний. Когда вернулась Элен, Варя бродила по комнате, не желая больше лежать в постели. Как и в тот раз у Кукушкина, когда она ждала сватовства графа, Варя боялась сглазить свое счастье, потому она ничего не говорила Елене Павловне. Но глаза ее лучились, улыбка блуждала на губах.

— Не заезжал ли к нам граф? — спросила Элен.

— Да, был. Но недолго совсем.

— Понятно. Когда же он приедет снова?

— Дня через три. Надо, чтобы я выздоровела к его приезду.

Варя стала что-то напевать. Это было уж совсем удивительно.

Своей радостью графу не терпелось поделиться с кем-нибудь и он сразу заехал к Немцову.

— Поздравь меня, я женюсь! Варя согласна.

— Поздравляю! Когда же свадьба?

— Она приболела, как выздоровеет, так и обвенчаемся, через пару дней. Так что, на нашу свадьбу ты первым приглашен.

14. Вторая попытка

Лев Абрамович не выдержал и рассказал Анне Николаевне о восстановленных отношениях графа с невестой. Ведь она всегда так сочувствовала графу и так искренне обрадовалась сейчас. Потом спохватился, не дело рассказывать, пока граф сам не оповестил всех.

— Это пока только мои домыслы, — оговорился он, — но, думаю, скоро быть свадьбе.

Анна была рада за Сержа и не удержалась — передала подругам разговор с Львом Абрамовичем. Все три были потрясены. Но если Марина и Ольга были глубоко разочарованы, то Вера, узнав о намерениях графа соединить свою жизнь с Варей, пришла в неописуемую ярость. «Так это все-таки Варя! Ну что же, значит у нее такая судьба — умереть молодой. Может, и к лучшему, что ее не убили до их встречи: Воронцову больнее будет потерять ее снова, и теперь — навсегда!» Дома ее охватил очередной приступ неуправляемого бешенства, да она и не пыталась сдерживать свои эмоции. Первой ей попалась горничная, она безжалостно отхлестала ее по щекам. Служанкам были знакомы приступы хозяйского гнева, и потому все, кто мог, попрятались, старались не показываться ей на глаза. В последнее время она вообще ненавидела всех. Лишь к сыну оставалась ласковой. Дворовым же от нее доставалось.

Срочно она вызвала Жоржа и приказала немедленно покончить с Варей.

— Не появляйся, пока не сделаешь дело. И чем быстрее, тем лучше. Уж я с тобой рассчитаюсь. Я тебя отблагодарю. Если граф увезет Варю к себе, справиться с ней там будет гораздо труднее.

Происходило это накануне Пасхи. «Умрет на Пасху, святой станет», — цинично думала Вера. «Ненавижу, ненавижу!» — билась в голове одна мысль.

Весь праздничный день Жорж караулил у салона. Ему удалось пробраться на чердак дома, что стоял наискосок, и оттуда он следил за салоном Элен. Варя не вышла из дома. Он видел, что там оставался с нею старик, потом приехал граф, после его отъезда он уж хотел попытаться войти в дом, но вернулась Элен, потом приехал молодой парень — Жорж уже знал, что зовут его Алексеем. Выполнить хозяйскую волю в этот день ему опять не удалось. На второй день Пасхи в доме постоянно было много людей, а на улицу Варя по-прежнему не выходила. Жорж напрасно прокараулил до вечера. Сидел на чердаке и размышлял, что за счеты у его хозяйки к продавщице. Чем это та ей так досадила.

А Варе так хотелось скорей уехать с графом, что в этот же день она сложила все свои вещи в саквояж, засунула его подальше под кровать, чтобы Элен случайно не заметила и не начала бы расспрашивать, убрала всю свою комнатку. Все было готово к отъезду. Но она была еще не совсем здорова и из комнаты почти не выходила.

Граф тоже не выдержал трех дней и уже через день вновь прикатил в П., но немного опоздал. В это день Астахов и Элен хотели отправиться за город, взяв с собой яиц, куличей и другой снеди. Магазин еще не открылся после Пасхи, работниц не было. Решили, что и Варе не повредит прогулка, — чувствовала она себя совсем хорошо, а дома сидеть одной тоскливо. Предполагалось закутать ее потеплее, захватить пару толстых пледов. Найти тихую безветренную ложбинку и посидеть, подышать весенним воздухом, пахнущим зеленью и теплой землей. Элен уж начинала ублажать Варю, как свою будущую покупательницу. По случайности, в то же время к Элен заехала попрощаться ее подруга, госпожа Х., уезжавшая погостить в Москву. Ее коляска с чемоданами, закрепленными сзади, стояла у двери. Когда Варя в пальто вприпрыжку спускалась со второго этажа, из своей комнатки выглянул пьяненький истопник Андрюха.

— Ты что, Варюха, уезжаешь? — спросил он, имея ввиду коляску с чемоданами.

— Уезжаю, уезжаю, — радостно отвечала она.

— Куда же?

— Куда-нибудь, где будет тихо и тепло.

— А Элен отпускает тебя?

— Отпускает, отпускает!.. — напевала она.

— Надолго?

— О, очень! Навсегда! Буду там лежать и смотреть на небо, — она не очень задумывалась над вопросами пьяного старика, просто посмеивалась над ним.

И, выбежав на улицу, уселась в коляску Алексея, стоявшую следом за экипажем госпожи Х. Элен в это время простилась с подругой. Сквозь витрину, издали, из дома, подслеповатый Андрюха видел, как груженый экипаж уехал. В нем кто-то сидел. Старику показалось, что это Варя. Из кухни спустился Алексей с корзиной провизии. Андрюха и его спросил:

— Что, Варюха уехала?

— А что это ты так забеспокоился? — Алексей подумал, что речь идет о пикнике.

— И никто не знает куда?

— А что знать-то? Туда, где понравится.

— И хозяйка не знает? Варька-то молодая.

— Да что это ты так разволновался? Она же не ребенок, хочет — пусть едет. Ну все, следи за домом, не пей больше, мы поехали.

— И вы тоже? А вы куда?

— Ну, брат, ты осел, — рассердился Алексей. — На пикник мы едем, закрывай дверь, — велел он.

Андрюха продолжал тупо размышлять: «Как может госпожа отпускать девку, не зная куда? А сами едут на пикники и даже не волнуются о Варьке совсем. То жили, как родные, а то отпускают ее, неведомо куда. Чего ей здесь-то не живется? Не поймешь этих господ». Он прошаркал к двери и задвинул засов. Не успел дойти до своей комнаты, как в дверь застучали. Это приехал Воронцов. Он, не останавливаясь, шел мимо старика.

— Привет, братец. Варя дома?

— Уехала.

— Куда? — граф остановился.

— Никто не знает, куда. Сказала, где будет тепло. На юг, что ль?

— Надолго?

— Навсегда, сказала, теперь будет только лежать, видать, работать не хочет больше, — растерянно сказал Андрюха.

В груди графа все оборвалось.

— Когда уехала? С кем?

— Да вот, только что. Должно быть, одна.

— А где госпожа?

— Дак она с Лексеем на пикник уехала.

— Она знает, что Варя уехала?

— Знает. Лексей сказал, что Варя сама решает, ехать ей или нет. И никому не сказала, куда едет. Я сам ее спрашивал сколько раз.

Воронцов бегом поднялся в Варину комнату. Ее вещей не было. Комната выглядела так, словно Варя в ней никогда и не жила. Он присел на ее кровать. Ну вот и все. «Я не могу без тебя»… Значит, может, значит, она его и не любила, если смогла уехать. А он так мчался, не выдержав и двух дней. Стыдно сейчас было явиться перед Элен и Астаховым, не хотелось видеть сочувствие в их глазах: они свидетели того, как он полгода уговаривал девушку. И он тут же уехал домой.

Сергей Иванович все думал: сейчас-то за что Варя его бросила? Когда он уезжал прошлый раз, она его и отпускать не хотела, вся прямо светилась. Неужели не могла сказать, что не хочет его больше видеть? «Будет лежать», — сказал Андрюха, значит, ее кто-то будет содержать? Господи, а он только и представлял себе ее объятия все эти два дня. Думал, и она то же испытывает. Вины за собой он не чувствовал, только обиду. Видела же она, как он ее любит, предлагал сразу уехать и обвенчаться. Скажи она, так и в имение бы не поехали, сразу в церковь.

Когда Элен и все остальные вернулись с пикника, Андрюха сильно обрадовался Варе: «Вернулась, голубка, вернулась», — но про графа не вспомнил. Все посмеялись его радости — эх, пьянь…

— Правильно, что вернулась. Чем тебе здесь плохо? А то уеду да уеду… Так-то лучше, — бубнил старик.

Жорж наблюдал за сборами всей компании, за появлением и стремительным отъездом графа, а потом, час за часом смотря на закрытую дверь, незаметно заснул и проспал весь день. Проснулся он от голода, как раз когда вернулись с прогулки Элен, Астахов и Варя. У Жоржа буквально сводило кишки, потому он отправился домой, опухший ото сна и зверски голодный. На завтра он планировал прихватить с собой хотя бы краюху хлеба.

Варя с утра начала в нетерпении поджидать графа. Договорились, что он приедет именно сегодня. «Как он может тянуть три дня?» — думала она уже совершенно забыв о своей простуде. Граф не приехал вовсе. День ото дня Варя все мрачнела, для нее время тянулось ужасно медленно. И хотя она вслух не жаловалась, ничего никому не объясняла, но все и так было понятно — раз граф не появляется, значит у них пошел разлад. Немного это не вязалось с Вариным настроением после последнего посещения Воронцова, но… Алексей сочувствовал ей и как-то спросил:

— Варюша, а может быть граф заболел? Что это он вдруг перестал приезжать…

— Ой, правда, вдруг заболел, — обрадовалась та.

Но буквально на следующий день Алексей ее разочаровал — он мельком, издали видел графа, на больного тот не походил. Варя опять скисла.

— Что у вас произошло, расскажи… — приставал к ней Алексей, — поссорились, что ли?

— Ничего не произошло.

— Ну не хочешь рассказывать — не надо, — обижался тот.

Каждую свободную минутку Варя крутилась у окон, все ждала знакомую экипаж, а из дома чуть наискосок, из чердачного окна за нею наблюдал Жорж. Ему было видно, как она то и дело подходит к окну и высматривает кого-то. Так продолжалось всю неделю.

И всю неделю Жорж провел бесплодно. Зато выспался. Вести себя на чердаке надо было тихо, чтобы жильцы не заметили и не прогнали. Там было тепло — он притаился у трубы. На него нападала зевота, а стоило только с полчаса посидеть неподвижно, глядя на дом напротив, и готово — он засыпал. Большую часть времени, сидя в засаде, он так и проспал на чердаке. Знала бы Вера, как ее нерадивый слуга торопится исполнить ее приказ, она сама бы его убила. А Жорж считал, что ему тут неплохо (еду он с собой теперь брал): поест, посмотрит на дом — на месте? На месте, ну и спи себе весь день, подальше от ненормальной хозяйки. Но Варю он словно чуял, и стоило ей подойти к окну или выйти на крыльцо, как он просыпался и полз к окошку.

Варя на улицу почти не выходила, а если и выскакивала в булочную, то так неожиданно, что Жорж не успевал покинуть свой наблюдательный пункт, а на обратном пути ее обязательно сопровождал Бориска или смотрел ей вслед. И лишь родительский понедельник, когда весь крещеный народ отправляется на кладбище поминать своих родных, принес ему удачу.

Варя была не местная, умерших родственников у нее в этом городе не было, на кладбище идти было ни к чему. Жорж отметил, что ни продавщицы, ни Алексей не появились. Видел, как ушли булочник с женой и сыном. Это уже был хороший знак. Этот здоровый парень, сын булочника, пугал его. Потом Елена Павловна с корзиной вышла из дома. Ее ждал наемный экипаж. Она уехала скорей всего на кладбище, значит, надолго. Дома остались Варя и пьяница-сторож. Все, капкан захлопнулся. Сегодня он получит свой червонец, а может быть, и что-нибудь еще. Барыня его очень недурна собой, а теперь он сможет ее припугнуть, она побоится огласки и будет в его руках.

Семен Семенович натаскивал пса. Евдокия сколько лет прожила с ним, а все диву давалась: зачем иметь чуть ли не двадцать собак — и борзых, и гончих. Да для охоты еще необходимы доезжачие да ловчие, да другой народ. Это сколько мужиков от работы отрывают! А постоянно кормить и ухаживать за собаками сколько надобно человек: Петька, главный псарь, да его помощник, да мальчишка на побегушках. А попробуй накормить всю эту прорву псов! И что та охота дает? Ну, затравили зайца, так уж дешевле было бы ловушку какую поставить — есть такие мастера силки расставлять, не нужна никакая псарня. Того зайца, что вся охота затравила, не хватит накормить всех занятых в ней людей. Играется барин, словно малый ребенок. А с другой стороны, чем и заниматься в деревне? Скучно.

Салюки был прирожденный охотник. Кукушкин любил сам выходить с ним в поле и спускать со своры. Стоило лишь шевельнуться траве, салюки тут же насторожился. Не выдержал зайчишка, не усидел на месте — Граф заметил его в траве, и никто уж не мог его теперь отвлечь. У него была одна цель — затравить зайца. Сильный, неутомимый, теперь он не упустит свою добычу. Он летел по траве, едва касаясь земли. Уши прижаты к голове, длинная морда словно наконечник стрелы — салюки летит в цель. Еще один прыжок, и Граф собьет зайчишку. Он предчувствовал, как схватит тонкую шею…

Ноздри его раздувались, он чуял запах добычи, ее страх — этот запах пьянил его и сводил с ума. Он представлял, как жертва увидит его и почувствует свою приближающуюся смерть, как в ее глазах полыхнет ужас, страх парализует ее члены и она больше не сможет сделать ни одного движения, не сможет даже вскрикнуть. И тогда он достанет нож и подойдет к ней. И резко выбросит руку вперед. Он словно наяву чувствовал мягкость ее тела, чувствовал, как нож входит в него, видел, как кровь струится из раны, как намокает ее платье. Нет, ее надо будет раздеть, и тогда ему будут видны следы его клыка — ножа. Он не спеша будет ее покусывать и наблюдать, как из нее вытекает жизнь. И наслаждаться ее ужасом.

Жорж минуту помедлил, оглядел всю улицу. Дичь в ловушке, но еще не знает этого. Через заднюю дверь она не выскочит, потому что в праздники ворота во двор были заперты, он это проверил. Осторожно, чтобы не привлечь внимания жильцов, охотник спустился с чердака и оглядел еще раз улицу, потом взглянул вверх на Варино окно. Она стояла у окна, он помахал ей рукой, она узнала его, испуганно отшатнулась и не увидела, как Жорж пересек улицу. Он двигался, как зверь, мягко и стремительно. У него обострились слух и обоняние, сам себя ощущал зверем и думал, что это видно и со стороны. Его должны бояться. Он хотел, чтобы его боялись. Поднялся по ступенькам и стукнул в дверь. Варя наверху услышала этот стук и сразу поняла, что это он, щербатый. Девушка крикнула, чтобы Андрюха не открывал, но старик не услышал или не понял. Он, видно, после ухода Элен запер дверь и не ушел к себе, а воспользовался моментом, чтобы насладиться удобством мягкого кресла в салоне, там и сидел, потому довольно быстро подошел к двери. Жорж слышал издали голос Вари и шаркающие шаги старика за дверью.

— Вам почта, — крикнул он.

— Что вам надобно, сударь? — переспросил сторож через дверь.

— Письмо от графа для Вари, — Жорж знал, что сказать.

— Не открывай! — кричала Варя.

Она бежала уже вниз, чтобы не дать Андрюхе открыть дверь, но в этот момент услышала звук поворота ключа в замке и кинулась назад в свою комнату. Старый пьяный дурень не обратил внимания на ее слова. Он выполнял свою обязанность — открывать дверь. Подслеповато щурясь, он взял конверт, заранее припасенный щербатым. Старик еще вертел его в руках, а Жорж уже мягко скользнул мимо и, размахнувшись, сильно и точно стукнул старика тяжелой рукояткой ножа в висок. Тот упал, с шумом свалив небольшой столик для сумок у входа, и сбил рукой цветочный горшок со стены. Не обращая больше внимания на лежащего старика, Жорж еще раз оглядел улицу — шум не привлек внимания. О Варе в этот момент он и не думал, он не беспокоился: пусть слышит — это он пришел, пусть пугается… Ей остается только бояться и ждать смерти. Повернув торчащий в двери ключ и сунув его в карман, он стал легко, мягко подниматься по лестнице. Наверху огляделся, определил, где комната Вари, которую не раз видел в окно, свернул направо и вошел в кухню.

— Варенька, ты где? Я иду, — глумился он.

Варя, услышав шум падения старика, заметалась по кухне, не зная, куда ей спрятаться: то ли бежать на половину Элен, то ли спуститься по черной лестнице. Решила — лучше вниз, может быть, успеет выскочить на улицу, пока он будет искать ее наверху. Она не слышала, как Жорж закрыл входную дверь на ключ. Окна на первом этаже были забраны решетками, а черная дверь всегда была заперта, ключ хранился у Андрюхи. Ловушка захлопнулась, только Варя об этом еще не знала.

Она тихо-тихо открыла дверь на черную лестницу, вышла и прикрыла ее за собой. Стараясь не скрипеть, она стала спускаться по старым ступеням, обливаясь холодным потом при каждом звуке. А Жорж хоть и шел мягко, как зверь, но шума не боялся — знал, что в доме они одни. Вот раздались его шаги на кухне, вот он налил в стакан воды, попил, поставил стакан — все это громко, не таясь, приговаривая:

— Хорошая у вас водичка, кто возит? У нас хуже, пожалуй. Ну где же ты, моя голубка? У себя или на хозяйской половине? Хочешь поиграть со мной в прятки? Ну давай, поиграем. Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать. Сначала проверим в твоей комнатке, я столько времени смотрю на твое окошко, давно хочу побывать у тебя. Только спорим, тебя нет в твоей комнате? Так, я угадал… Спорим, ты за этой дверью? Что тут у нас? Если я угадал, чур, ты больше не прячешься. Будем играть в другую игру. У меня для тебя приготовлена отличная игра, моя сладкая, ты поняла, какая? Ты, небось, подумала — в любовь. Вот дуры бабы: к ней смерть идет, а она думает о любви. Ну, если тебе так хочется, то можно и в любовь сыграть, если ты меня попросишь. А потом будем тебя резать немножко. Сегодня у нас такие правила. Ты помнишь мой ножичек, я его опять наточил. Он будет входить в тебя, как в масло. Тебе даже не будет очень больно. Вот увидишь. Ку-ку, ты готова? Я пришел, — он видно стоял перед дверью и не торопился ее открыть, растягивая удовольствие, наконец распахнул ее. — Так, тут лестница. Вот я и нашел тебя.

— А-а-ааа, — Варя дико закричала от ужаса, оступилась и покатилась вниз по ступенькам.

— Ну что же ты так неосторожно? Ей-Богу, какая ты неловкая, поранишься, будет больно, но недолго, — он рассмеялся шелестящим смешком.

Жорж чувствовал себя всесильным, ему было весело, как никогда в жизни. Сейчас он распоряжался жизнью этой дурочки и наслаждался ее страхом.

— Вставай… Хочешь пожить пару минут, раздевайся, — скомандовал он и спустился к ней на несколько ступеней. — Я хочу посмотреть, какая ты голенькая, а ты зато поживешь лишнюю минутку. Ты же хочешь пожить еще капельку? А вдруг ты мне сильно понравишься, и я с тобой тогда позабавлюсь. Девки, они для того и сделаны, чтобы забавляться с ними. А может, я оставлю тебя жить со мной. Если будешь меня ублажать. Но резать я тебя буду каждый день, понемногу, ты привыкнешь, тебе самой захочется…

Варя поднялась и стояла, словно парализованная.

— Вот он, мой ножичек. Помнишь его? Ты с ним уже знакома, он тебя попробовал, поцеловал, ему понравилось, он хочет еще раз войти в тебя. Я тоже хочу войти в тебя, — у него началась эрекция. — Ты видишь это? — он показал на свои вздувшиеся штаны и начал их расстегивать. — Вот что тебя ждет. Девки это любят, им чем больше, тем лучше. Мы будем вместе входить в тебя, в твой животик, я снизу, а мой нож сверху. Не бойся, я ему не позволю влезать глубоко, он будет чуть-чуть тебя целовать, до крови. Раздевайся, ты же хочешь немного еще пожить? Ну, быстро! Не будешь слушаться — умрешь сразу.

— Ты кто такой? — раздался вдруг сверху голос Алексея.

Жорж резко повернулся на носках и, по-звериному оскалив зубы, сжимая нож в руке двинулся вверх. Он никак не ожидал увидеть здесь еще кого-то, но сразу понял, что хозяйкин хахаль навеселе, с таким он справится. Алексей пьяно покачиваясь, стоял на площадке и тупо переспрашивал:

— Я не понял, ты кто такой? Варя, он кто?

В этот момент Жорж молча поднялся на площадку и резко выбросил вперед руку с ножом. Алексей успел ее чуть отклонить, и нож скользнул по ребрам, вспарывая кожу глубоким поперечным надрезом. От боли Алексей внезапно протрезвел и, уже не разговаривая, отскочил назад. Кровь быстро заливала белую рубаху. Жорж, хищно согнувшись, шел за ним, готовясь нанести новый удар, Алексей отступал. И когда Жорж сделал бросок, Алексей перехватил его руку, резко повернул ее, прижал к косяку и налег всем телом, раздался хруст — он сломал руку о дверной проем. Нож выпал. Алексей отшвырнул его ногой, и нож полетел вниз. Не выпуская сломанной руки щербатого, он вывернул ее, тот заорал от боли, упал на колени. Алексей перехватил и вторую его руку и так же вывернул назад. Даже пьяным он был сильнее Жоржа, и тот сбежал бы, увидев Алексея, если бы не увлекся так своей жестокой игрой. Жорж никогда не любил серьезных соперников, ему нравились слабые люди, их легко запугивать. Теперь убийца лежал на полу, лицом вниз, руки его были вывернуты.

— Варя, бегом за полицейским, и врача мне, — распорядился Алексей, садясь на Жоржа сверху. — Полицмейстер, должно быть, сейчас в трактире чай пьет.

Варя стояла с окаменелым перекошенным лицом и не могла двинуться с места.

— Живо! Бегом в трактир!

Голос Алексея наконец привел ее в чувство, она стремглав понеслась к выходу. Обойдя лежащего на полу Андрюху, подергала запертую дверь и кинулась назад, на лестницу, на второй этаж.

— Дверь закрыта, ключи у него, наверно.

— Ну, говори! — Алексей чуть надавил на руку Жоржа.

— В кармане…

— Доставай, Варя. — Она боялась коснуться убийцы.

— Ну же, доставай! — Варя наклонилась, вытащила ключ и убежала.

Алексей расслабился, он был еще пьян, и кровь заливала его бок, он хотел прижать рану, чтобы не так сильно текла, и выпустил сломанную руку щербатого. Тот тут же стремительно крутанулся и выскочил из-под Алексея. Не задерживаясь ни на секунду, кинулся вниз, там прихватил свой нож и выскочил на улицу, придерживая здоровой сломанную правую руку. Он добежал до ближайшего переулка и свернул в него.

Варя влетела в трактир, крикнула, что Алексея ранили и он держит разбойника, кинулась назад. Дверь была распахнута настежь, бегом поднялась по лестнице, но… Щербатого уже не было. Алексей держался за бок.

— Это тот самый снова напал? Ты не говори Элен, что узнала его. Скажем, грабитель — обворовать хотел дом. А то она тебя прогонит, побоится жить с тобой: из-за тебя и она может пострадать. Вот гад, сбежал, не удержал его. Пьяный я сильно, Варя.

Варя только кивала.

Внизу послышался шум, топот, голоса — прибежали все, кто был в тот момент в трактире, в том числе и полицейский. Алексея и Варю расспросили, пришли к выводу, что это заезжие грабители шкодят. Андрюха ничего не мог сказать, словно его стукнули через закрытую дверь, память у него отшибло еще до удара. Скоро приехал и врач. Рану Алексею зашили, дали еще водки и уложили спать.

Жорж прибежал домой. Слуг не было видно, и он сразу прошел к хозяйке, в ее будуар.

— Ну, что? Готово? Мертва? — спросила она. — Нет?! Идиот!

Сбивчиво рассказал ее о происшедшем.

— Ты ни на что не годен. И сразу после этого ты прибежал сюда, а если за тобой следят? Забрить тебе лоб — вот что я с тобой сделаю!

Это его страшно разозлило — ему сломали руку, чуть не сдали в полицию и все из-за этой дряни, из-за его хозяйки. И она смеет еще кричать и угрожать ему! Она боится только за себя. Все, что в нем накопилось — несбывшееся предвкушение убийства, боль и стыд от неудачи (безоружный, пьяный человек легко справился с ним!), осознание своего ничтожества — выплеснулось наружу. И Вера вдруг почувствовала перемену, происшедшую в нем, и испугалась своего зверя, его остановившихся глаз, но ничего уже исправить не смогла. Она сама натаскивала его на человека, подталкивала день за днем к убийству, обещала безнаказанность, и теперь пришла расплата. Этого зверя ей пришлось накормить своей кровью. Его острый нож нашел все-таки свою жертву: он и левой рукой смог вонзить его в мягкую человеческую плоть. Только теперь он не стал разговаривать, а молча нанес удар под сердце. Так, как он предчувствовал, как хотел, так все и произошло, но только с Верой. Он бил хозяйку ножом в живот раз за разом, мстя за свое унижение, наслаждаясь ужасом в ее глазах. Вот так и надо, так он и хотел, чтобы его боялись! Она умерла, даже не вскрикнув. Жорж продолжал наносить удары уже по мертвому телу, забыв о боли в сломанной руке. Потом понял, что Вера мертва, и пожалел, что не овладел ею раньше, пока она еще могла чувствовать. Она с таким презрением смотрела на него, а он использовал бы ее и убил… Он разорвал, разрезал платье и сладострастно, с жадным любопытством осмотрел перепачканное кровью тело. Из узких порезов еще сочилась, пенилась кровь. Даже страх быть застигнутым не помешал ему насладиться видом обнаженного женского тела. Она оказалась не так уж и хороша — ей всегда удавалось выглядеть лучше. Все эти пышные юбки, корсеты и накладки искажали действительность и обманывали его. Но все равно он хотел ее, однако мертвую все же трогать не стал…

Затем вытер свой нож нижней юбкой Веры, открыл ее секретер и взял то, что лежало сверху, — несколько банкнот.

— Тебя я убил бесплатно, а это аванс в счет твоего заказа, — сказал он своей мертвой хозяйке. — Не волнуйся, я сдержу свое слово, даже мог бы и бесплатно это сделать. Эту везучую сучку я все равно достану.

Незамеченный никем, он ушел навсегда из этого дома.

Вместе с Жоржем на мертвое тело смотрела и сама Вера. Она еще помнила свой ужас и резкую непереносимую боль в груди и животе, но все это быстро удалялось от нее. После нескольких ударов ножом, когда она упала, в первый момент все завертелось перед ней, словно она долго — долго летела вниз и ничего не могла разглядеть в мелькающей череде картин. А затем круговерть остановилась, и оказалось, что она не падала, а взлетала и сейчас из-под потолка видела себя внизу, на ковре. Удивленно и равнодушно смотрела она на свое тело, обнаженное, окровавленное, бесстыдно раскинувшее ноги, видела впалую грудную клетку и обвисшую грудь сползающую к подмышкам, родинку на животе, худые кривоватые ноги. Столько сил, внимания, заботы уделялось этому телу — столько кремов и масел втиралось, столько было испробовано диет, чтобы не было лишней капли жира. А теперь она смотрела на него, как на старую, надоевшую оболочку, не испытывая никаких чувств. Как хорошо, что оно ей больше не нужно. Ей сейчас ничего не было нужно. Она чувствовала справедливость того, что это не Варя убита, а она сама лежит там. Исчезли злоба, обиды, так долго мучившие ее, она освободилась ото всего, ничто ее не держало. Оглядев еще раз свое тело и Жоржа, вытиравшего нож, она понеслась вверх, выше, выше, ее словно звали туда. Но вдруг резко остановилась, словно натянулась до предела привязь, — сын… Она уж не помнила о столь долго сжигавшей ее изнутри ненависти к графу, только любовь к сыну держала. Ее мальчик, он будет так одинок, как же она его бросит? И тогда дом под ней и улица, и соседние дома вдруг заскользили в сторону все быстрей и быстрей, словно все они были нарисованы на белой простыне и чья-то рука потянула ее. Город мелькал под ней вместе с людьми, телегами и лошадьми. По краям этой простыни картинка искажалась, дома на сгибах гигантской ткани комкались, теряли очертания и таяли. Но вот все остановилось. Она поняла, что под ней крыша большого дома родителей мужа, стала всматриваться, проходя вниз этаж за этажом и увидела комнату с камином, стариков — родителей, сидевших в креслах, своего мужа и сына — они играли в шахматы. Муж что-то говорил мальчику, смеясь, и сын улыбался в ответ. Вот он вскочил, такой смешной, как длинноногий жеребенок, и на минутку подбежал к бабушке, она обняла и чмокнула его в лоб. А дед, обычно суровый и неулыбчивый, накрыл руку старой жены своей рукой. В этом жесте было столько любви, покоя, нежности. Все они были окутаны легким белесым облаком, а от каждой фигуры к ее мальчику шли зримые более плотные волны. Сын ее все время был объят этим легким флером. Она поняла — это любовь, все они тут любят друг друга. Только вот этот тончайший газ, почти невидимое легкое чувство любви защищает их от всего мира, дает им силы и надежду, питает их души. И еще она поняла, как непрочно это облако: дунь — и нет его. Но Господь их не оставит. Времени у нее больше не было. В тот же миг она понеслась, понеслась ввысь, ее втянуло в какую-то светящуюся воронку.

Она уже не видела и не слышала, как в ее будуар вошла горничная, как она остолбенело смотрела на лежащее тело, потом стала визжать противным голосом, как сбежались слуги, и молча разглядывали ее, пока кто-то догадался накрыть мертвую простыней. Послали за мужем, в полицию и, на всякий случай, за врачом.

Это убийство наделало много шума в городе. Подруги уже забыли об испортившемся характере Веры и вспоминали о ней только хорошее. Смерть ее была страшна. Полиция отметила исчезновение слуги, Жоржа стали разыскивать. Но у него был один адресок, где его всегда ждали. Одинокая женщина была рада ему и позаботилась о нем. Убийство Веры не связали с происшествием в лавке Элен: тут господа, а там мещане — никакой связи быть меж ними не может.

О событиях, происшедших в магазине Элен, Матрена наслушалась во всех страшных подробностях и передала все дословно своей хозяйке. Варвара Степановна, конечно, принесла эти новости в салон Анны, но на фоне трагической, страшной гибели Веры рассказ о каком-то грабителе в магазине, напугавшем Варю, о вновь прерванных отношениях графа и продавщицы, уже никого особо не заинтересовал. Все только уверились, что граф точно никогда не женится, что это очередная интрижка, посочувствовали бедной девушке, да и забыли о ней.

— Да кто она такая, чтобы граф на ней женился? И получше партии есть, да не такой он человек, видно, чтобы снова жениться, — высказала общее мнение Марина.

Граф опять пропал из виду, но разыскивать его на этот раз не стали, решили, что бесполезно. Просто он такой человек, одиночка. Ему никто не нужен и, хотя он очень приятен в общении, навязываться ему не стали, оставили его в покое. Даже Анна склонялась к мысли, что эта девушка стала очередной жертвой его непостоянства. Особенно убеждал ее в этом муж — приятно, что у этого идеального Сержа есть такой серьезный недостаток.

15. Банкетка

Так совпало, что Жорж появился тогда, когда граф перестал приезжать, и в душе у Вари ожил червь сомнения — вдруг и правда граф хотел ее убить? Не понятно только, зачем. Она убеждала себя, что прав Алексей, щербатый просто хотел ограбить богатый магазин. А ее знал по имени, оттого что долго следил за домом, сам же убивать не собирался, просто пугал. Но она не могла забыть его остановившийся взгляд, отблеск солнечного луча на его ноже и свой пережитый ужас. Тем более, что это было уже второе нападение. Нет, это именно ее он хотел убить и для этого пришел в магазин — ее спасло то, что Алексей прошлой ночью загулял и поехал не домой, как бывало всегда после дружеских попоек, а к Элен. И хорошо, что Элен услышала его слабый, осторожный стук в дверь и впустила ночью пьяного, хотя раньше запрещала ему появляться у себя в таком виде. Слава Богу, что он не проспался до утра, не поехал с Элен и не отправился домой. Наперекор всему она оказалась спасенной.

Андрюха пришел в себя через пару дней и целую неделю после этого не пил, Алексей поправился через неделю. А Варя все ходила потемневшая, ни с кем не разговаривала, не смеялась, не пела. Элен, Астахов и все работницы жалели ее из-за пережитого ужаса и сочувствовали по поводу исчезновения графа. Они решили, что ему надоело безответно ухаживать за ней, а, возможно он и не собирался делать ей предложение.

— Ой, Варя, хорошо, что граф перестал ездить, а то из-за него и Бориску потеряла бы, — сказала Оля.

Та промолчала — Борис ей совершенно был не нужен.

Варя помнила правило Элен: на работе не показывать своего настроения. С трудом, но она пыталась выполнять его, а уж вечерами давала волю плохому расположению, тоске, сидела в одиночестве в своей комнате. Ей и есть-то не хотелось — вся еда вызывала у нее тошноту. Она подурнела и похудела. Почему-то у нее начала частенько кружиться голова, стоило присесть, как перед глазами все темнело, мелькали искры, а встанет — все плывет.

— Варя, есть надо больше, хватит тебе думать о нем, найдешь другого, молодая еще! — убеждала ее Элен.

— Все они, знатные господа, такие — вскружат голову девушке и пропадут, — со знанием дела говорила Катя: ее только что бросил какой-то поручик, и она не устраивала никаких трагедий по этому поводу.

— Ой, а Бориска-то опять под нашими окнами торчит! Как только отца нет поблизости, так он сюда, с чего бы это? — Оленька косилась на Варю. Сосед быстро отметил длительное отсутствие перед магазином графской коляски.

Варя не могла не думать о Сергее, никакого Бориску ей и видеть не хотелось. Как-то ночью она ясно представила Воронцова. Как он лежал тут рядом с нею. Она словно почувствовала его внутри себя и, чтобы избавиться от наваждения, с силой сжала колени. «Я его убью, пусть только появится»… Как он может так обращаться с нею?! Летом изнасиловал ее, а она все-таки не могла его забыть полгода. А теперь сколько же будет о нем думать? Он был так ласков с нею, так нежен. «Я вообще его никогда не смогу забыть, — поняла Варя. — Ну почему Бог меня создал такой? Вон Оленька, каждый месяц — новый ухажер. И не помнит уж, как и звали прошлого. А мне что делать? Точно, только он войдет…» Варя не успела додумать свою мысль, заснула.

Пошел уж второй месяц, когда Варя вдруг сообразила, что с нею не все ладно. Неужели она беременна? Кроме Элен, ей некому было рассказать о своем горе. Стыдно было признаваться, как это она, такая гордая, не позволявшая графу даже руки касаться, оказывается, уже беременна. Недели через две она все же сказала об этом Элен. Новость эта поразила Елену Павловну, она была возмущена. Она предложила найти повитуху — есть такая, помогает гулящим девкам избавиться от нежеланного бремени. Варя с ужасом отказалась. Элен не выгоняла Варю, но отношение к ней переменилось: она не могла понять, как молодая девушка могла допустить близость с мужчиной — неужели не могла потерпеть до свадьбы?! Она вспоминала себя в молодости — да разве она бы позволила такое?! В этом было, на ее взгляд, что-то плебейское. И что с нею делать потом, когда родится ребенок? Здесь было не место для мамаши с ребенком.

Как-то ночью, Елена рассказала Алексею о беременности Вари. Алексей был удивлен. До этого он словно и не замечал Варю, относился к ней, как к маленькой, даже ухаживание графа за Варей не могло изменить его отношения к ней. Но теперь он враз осознал, что это девушка, а не подросток, хоть у нее такие мальчишеские замашки — всегда рада побегать, пошалить. Она ему была очень симпатична, как младшая сестренка. А нынче Алексей вдруг осознал, что это довольно привлекательная девушка. Он не стал избегать Вари, как Элен, а наоборот, старался подбодрить ее. И Варя была благодарна ему до слез и за свое спасение, и сейчас, за его доброту. Ей казалось, что он единственный в мире человек, который не осудил и не осудит ее, кто же еще может ее пожалеть? Даже Элен не хочет с нею общаться, испытывает к ней какую-то брезгливость и хотя не выгоняет сейчас, но вряд ли оставит здесь, когда живот станет заметным. А уж о том времени, когда родится ребенок, страшно было думать. Куда ей деваться?! Сидя вечерами в своей комнате, Варя частенько глотала слезы. Возвращаться к Кукушкину? Но он отдал ее графу. Идти к Воронцову? Так унизительно проситься назад после того, как она сбежала, гордо отвергала его так долго, демонстрировала свою независимость. Раз он не приехал за ней, значит она не нужна ему.

Как-то вечером, отпустив продавщиц, Елена и Варя занимались обновлением витрины — днем привезли заказанные ранее горшки с комнатными цветами, фиалками: Элен задумала сделать маленькое лето на окне и на фоне цветов и зелени выставить новые модели летних нарядов. Астахов сидел тут же, подавал советы.

Елене пришла в голову еще одна идея — принести куски зеленого бархата и шелка и застелить пол витрины, а на стены повесить вьющиеся цветы.

— Варя, сними-ка эти два кашпо с цветами, а я принесу из мастерской ткань.

Она вышла. Варя влезла на стул и потянулась, чтобы снять горшок с цветком, развесившим длинные плети по стене.

— Варя, ты осторожней, в твоем-то положении… Уж лучше я сам, — подскочил к ней Алексей.

Он поднял ее за талию и поставил на пол. Варя покачнулась и, не удержавшись, прижалась к нему, Астахов не отпускал ее. Она взглянула на него и… Кто знает, что они там увидели в глазах друг друга, но, пока не услышали шаги Елены, все оставались в таком положении. Потом Алексей быстро отстранил ее и вскочил на стул. С его ростом было легко снять цветок, Варя приняла его в руки, осторожно, чтобы не оборвать длинные зеленые пряди. Алексей потянулся за другим.

На следующий день он пришел пораньше. Елена наверху, у себя в кабинете, занималась бухгалтерией и, чтобы не мешал считать, отправила его вниз, помогать продавщицам — делать комплименты покупательницам, у него это хорошо получалось. Когда такой видный молодой человек говорит, «как вам идет это платье», трудно удержаться и не купить его. Хотя многих сам молодой человек интересовал гораздо больше, чем все наряды. Катя и Оля обслуживали дам в примерочных кабинах, носили без конца туда платья, а Варя подавала другой посетительнице, у зеркала, шляпки, и Алексей уже привычно взял на себя обязанность снимать их с верхних крючков. Почему-то руки Алексея и Вари сегодня постоянно сталкивались и словно липли одна к другой. Он подшучивал, балагурил со всеми, а сам так и поглядывал на Варю. Одно дело, молодая невинная девушка, и совсем другое — та же девушка, но уже позволившая кому-то многое. К тому же эта девушка беременна, спит одна в отдаленной комнатке и, брошенная коварным возлюбленным, нуждается в утешении.

Когда ушли последние посетители и продавщицы, они вдвоем закрыли ставни и наружную дубовую дверь. С черного хода прибежала мыть пол Маринка, Варя поправила деревянные манекены с платьями, сложила выручку и понесла Елене. Алексей пошел следом. На лестнице он догнал ее и взял за талию, Варя повернулась, ее лицо оказалось как раз на одном уровне с его, губы их нечаянно встретились. Варя тут же отпрянула и побежала наверх. В дверях она столкнулась с Элен.

— Ты чего это бегом, да еще вверх по лестнице, тебе теперь надо ходить плавно… Отнеси все в кабинет, я потом посчитаю, и иди, накрывай в гостиной на стол, на двоих. — Елена Павловна, взяв Алексея под руку, повела его снова вниз проверять салон и мастерскую — она никому не доверяла.

На следующий день наваждение продолжалось. Варя и Алексей так и натыкались друг на друга, их словно притягивало. Если их руки касались, им не хотелось разнимать их. И глазами они словно следили друг за другом…

Алексей всегда крепко спал, а тут ночью захотелось ему сильно пить — пришел на кухню да и забыл, зачем шел сюда. Как во сне, прошел на черную лестницу и толкнул дверь к Варе. Она тут же проснулась, будто ждала этого.

— Уходи.

Алексей закрыл дверь и ушел.

А позже, под утро, Варя проснулась от стонов, какого-то скрипа. Спросонок она вскочила, кинулась из комнаты, подумав, что Елене плохо. Но вдруг вспомнила, что Алексей ночует здесь. И дальше пошла на цыпочках через кухню, выглянула через неприкрытую дверь. В слабом свете раннего утра в гостиной увидела Алексея и хозяйку…

Варя шмыгнула к себе, легла в постель, но заснуть все не могла. За стеной то стонала Елена, то они там хихикали, потом раздался шум, словно что-то упало, и дружный, сдерживаемый смех. Ножки у банкетки подломились, догадалась Варя. Наконец все стихло, они ушли. Но Варе не спалось, и она еще долго ворочалась. «Небось это Алексей специально привел Элен в гостиную, чтобы досадить мне… Какой он сильный, как легко снял меня позавчера со стула…»

Алексей снова заглянул к Варе следующей ночью. Все-таки, их неудержимо влекло друг к другу. Прошел в темноте в одних подштанниках, присел на край кровати. Она натянула одеяло до подбородка. Он наклонился, обнял и, приподняв под спину, поцеловал.

— Нет… Не смей… А как же Элен?!

— Она спит…

Варя вроде бы говорила ему: «Уходи», — но или он не слышал, или ей казалось, что она говорит… Ей так хотелось ласки, она устала от страхов и обид. Стоило ему отбросить одеяло, как их словно притянуло друг к другу. Варя, забыв обо всем, целовала его, не думая о шуме, о скрипе кровати, забыв, как она осуждала Элен. Она принимала его и отдавалась ему с неистовой страстью. С каким наслаждением она чувствовала тяжесть его тела! Он опирался на металлические уголки кровати, а ей хотелось, чтобы он опустился хоть на минутку всей тяжестью своего большого тела на нее. Ее защитник, избавитель… Если бы не он, ее уж и не было бы на свете, да еще и муки приняла бы перед смертью. Кто знает, где кончается благодарность и начинается любовь? Можно ли вот так в порыве благодарности за спасение и доброту отдаться мужчине, грешно ли это? Она наткнулась рукой на шрам поперек ребер, уходящий к спине. Ей стало еще жальче его, она бы в этот миг отдалась бы снова — так была ему благодарна за защиту от щербатого. Нож ведь мог и не скользнуть по ребрам, а войти в сердце.

— Бедный мой, дай я его поцелую. Болит?

— Ерунда, царапина. Я уже забыл о нем.

Свежий шрам портил его гладкое, красивое, крепкое тело.

Удивительно, но Элен не проснулась.

На следующий день наваждение прошло. Варя с утра молилась: «Господи, не введи во искушение…» Да теперь-то поздно молиться… Что же она вчера не подумала о молитве? Если бы Сергей Иванович не бросил ее, такого никогда бы не случилось. А тут Алексей со своим вроде дружеским участием, она так была благодарна ему за все, вот ее и попутал бес.

Утром за завтраком они смущенно отворачивались, не смотрели в глаза друг другу и Элен. Та не замечала ничего. А потом в какой-то момент Алексей и Варя переглянулись и вдруг развеселились. Элен удивлялась, отчего это у них такое смешливое настроение? Они не отвечали, но не могли сдержать смех. Ни один, ни другой не хотел разглашения тайны, оба чувствовали это и инстинктивно поверили друг другу, понимали, что это только минутная страсть, что оба любят других, но как же сильно вчера им хотелось вот так забыться!.. Как только Элен отлучилась, Алексей спросил Варю:

— Ты почему ночью согласилась?

— Сама не знаю, нашло что-то. Может, потому что накануне видела вас с Элен. Ты специально привел ее туда?

— В гостиную? Да! А как тебя было еще уговорить? Видишь, подействовало. В ту ночь ты меня прогнала, а сегодня пустила.

— Я и раньше вас видела…

— В магазине, я помню.

— Да еще был случай…

— Значит, ты нагляделась и самой захотелось попробовать?

— Выходит, захотелось…

— Ну и как? Понравилось?

— Понравилось, только я все равно Сергея Ивановича люблю и не изменила бы, если бы он не бросил меня, и больше никогда не изменю.

Она так это сказала, что Алексей поверил.

— Так ведь его нет с тобой, ты ему не нужна, а ты все равно будешь его любить?

— Видно, буду. А тебя-то что это вдруг потянуло ко мне?

— Точно наваждение какое-то, но устоять было невозможно. А теперь все прошло, так ведь? Я Элен люблю, — попробовал он убедить себя. Но у него не получилось так уверенно, как у Вари.

Пришла Элен, разговор прекратился. Только Алексей, проходя мимо Вари шепнул ей: «Кстати, мне тоже понравилось». Потом, попозже, он сказал Варе:

— Ты только не вздумай признаваться графу, если он появится. Даже на исповеди о нас не говори. Поняла? А то ты глупая, наивная, еще честно выложишь все. Граф не простит тебя никогда. И Элен узнает, а я не хочу ее обижать.

— Как я могу графу сказать, если не увижу его больше?

— Мало ли, вдруг еще объявится… Так что лучше молчи. Ни ты, ни я не собираемся повторять, так ведь? — подумал и добавил: — А вообще-то, чего в жизни ни бывает…

Они переглянулись, Алексей засмеялся, Варя тоже улыбнулась, но улыбка вышла невеселая, теперь она каялась в своей несдержанности и сейчас-то ее совершенно не тянуло к Алексею.

Для Вари этот случай, и в самом деле был наваждением — от обиды ли на графа, за то, что бросил, от одиночества и неуверенности в будущем, от благодарности Алексею за спасение, или просто, то была ошибка — по молодости, по глупости. Ей хотелось ласки и любви, устала бояться за себя и за будущего ребенка. Она решила вымаливать у Бога прощение за то, что поддалась искушению.

Вряд ли она повторит такое с кем бы то ни было. Теперь ей было ужасно стыдно перед Элен: ничего себе, отблагодарила она ее за приют. Алексей сначала тоже искренне считал, что это случайность — было и прошло. С Варей они останутся друзьями на всю жизнь, и это будет их тайной. Но в следующую ночь он понял, что не так просто забыть юное тело Вареньки. Невольно он все сравнивал Варину твердую грудь с остренькими сосками и полную мягкую грудь Елены. И хоть следит Элен за собой, старается не есть лишнего, чтобы не располнеть, а животик у нее уже не упругий. «Совсем другое дело, молодое тело», — вот привязалась дурацкая рифма!.. Молодости, резвости Элен не хватает. Как они с Варей в догонялки играли, когда выезжали на пикник — Елена лишь наблюдала за ними. А как Варюха по перилам съезжает, как хохочет заразительно. Дело не в перилах, конечно, но ведь все в жизни складывается из мелочей. Вроде и любил он Элен, но теперь как-то частенько представлял на ее месте Варю. Были у него молодые подруги до встречи с Элен, но, влюбившись в нее, он забыл обо всех и никогда, даже в мысля, не сравнивал ее ни с кем. Последующие дни он поминутно вспоминал обжигающую страсть Вареньки, нежность и упругость ее молодой кожи. Не дурак ли он, жить, можно сказать, рядом полгода с юной девушкой и не замечать ее юной прелести?

А Варю теперь, помимо обиды на графа, стала мучить совесть, с каждым днем ей было труднее смотреть в глаза Элен. Тем более, она чувствовала, Алексей словно затаился и ждет, когда она потеряет бдительность, расслабится. Он явно хотел повторения той ночи.

Через пару недель после этого ночного происшествия заглянул в магазин Лев Абрамович. Он понял по поведению графа в последние месяцы, по его мрачному настроению, что они с Варей скорей всего опять в ссоре, но подробностей никаких не знал, вопросов не задавал. О свадьбе Воронцов больше не заговаривал. Теперь он видел, что и Варя переменилась. Расспросил Катюшу и Олю, давно ли был Воронцов. Отвечала Катя, осторожно оглядываясь на Варю.

— Граф давно не заезжал, с Пасхи уж не был. Варя переживает, сама не своя ходит.

— Это получается, уж больше двух месяцев? — и Лев Абрамович начал балагурить о чем-то, веселить девушек.

Зашел разговор о ресторане — какие там подавали расстегаи, пышные, да с какой начинкой. Варя стояла поодаль и при этом разговоре вдруг выскочила из магазина. Заметил Лев Абрамович и взгляд, которым проводила ее Элен. Потом он пригляделся к осунувшемуся и потемневшему лицу Вари. Человек умный, наблюдательный, он быстро собрал воедино все факты и понял, что Варя беременна. Эх, как он ошибся в Сергее Ивановиче! Значит, для того приданое и знатность гораздо важнее любви.

Он стал заходить в магазин чаще и, убедясь, что Сергей Иванович не появляется, спустя какое-то время поговорил с Варей. Отведя ее за локоток к окошку, вдруг сказал:

— Простите за вмешательство, но, я думаю, ваши отношения с Сергеем Ивановичем расстроились. А вам, Варенька, в вашем положении надобно, чтобы кто-то заботился о вас. Так вот, я готов взять на себя все заботы и о вас и о ребеночке. Выходите за меня замуж, а то что ребенок не мой, это ничего, у нас и своих будет полно. Детей я люблю. Прав я, у вас с Сергеем Ивановичем свадьбы уж не будет?

— Не знаю, — прошептала Варя, опустив голову.

— Если хотите, я переговорю с графом. Да знает ли Сергей Иванович о ребенке?

Варя от неожиданности отрицательно помотала головой и лишь потом спросила:

— А вы откуда знаете? Елена Павловна сказала?

— Да я сам вижу. Так вы подумайте, только недолго, вы же понимаете: желательно пока живота не заметно, обвенчаться. Да никому не говорите о ребенке, хорошо бы и граф не знал тоже. Пусть теперь все думают, что ребенок мой. Но я все же с ним поговорю, не сообщая о беременности, узнаю о его намерениях — мы ведь с ним друзья.

Он ушел, Варя обдумывала его предложение дня три, потом рассказала о нем Елене Павловне. Элен решила рассказать Алексею об этом, он-то уж человек порядочный, сор из избы выносит не станет. Что делать? Елена и Алексей обсудили все, Варя в это время только краснела. Элен настаивала на немедленном браке с Немцовым. Ее отношение к Варе снова стало более мягким, внимательным, когда она узнала о новом сватовстве. Такой уж она была: одно дело, девка бездомная нагуляла, другое дело, невеста уважаемого богатого человека. Теперь не надо решать, что делать с роженицей и дитем, не придется брать на себя часть забот о ребенке и мамаше. Элен хватало ее детища — магазина.

За время знакомства с Воронцовым Алексей проникся к графу большим уважением и просто так, без всякого расследования не хотел менять своего мнения. Он настаивал, что необходимо все же съездить к Воронцову.

— Вдруг граф, так же как я тогда, болен?

— Тебя не было две недели, а графа — три месяца. Чем же можно так внезапно заболеть? Ты и сам его видел в городе. Да и слуг у него полно, можно было и отправить кого-то в город. Хоть кучера с запиской. И нас с тобой тогда ведь ничего еще не связывало, только чувства в душе, а у них уж было и в постели. К тому же Варя — девочка молоденькая, а не брошенная женщина сорока лет. Неужто он не понимает, каково девчонке вот так остаться?

Алексей был согласен с ней, но к графу все равно решил съездить.

— Что не говори, а разницу в положении никуда не денешь. Как только граф вообще мог помыслить о таком мезальянсе?! А может быть, он и не думал всерьез о женитьбе? — продолжила Элен. — Так, увлекся девкой, для него маленькая интрижка и все…

— Нет, ну какая интрижка?! Полгода уговаривать девчонку ради пары ночей? Вряд ли у них было больше, все время ведь она тут, на глазах у тебя, под присмотром.

— Да, под присмотром, пузо вот только будет расти от такого присмотра.

Спустились в магазин, Алексей все поглядывал на Варю, потом не удержался и начал подшучивать над ней.

— Ну, Варюша, рассказывай, как это ты смогла еще и Льва Абрамовича влюбить в себя? Он здесь и не появлялся почти — человек серьезный, на службе состоит, чин имеет — как же ты его так ловко окрутила? Давай, скромница, поделись опытом.

Варя смущенно отворачивалась, но потом не удержалась, фыркнула.

— Когда же это он тебе предложение сделал, дня три назад? — Варя кивнула.

— Ну, я так и подумал, что это вдруг наша Варюха повеселела, — граф не приезжал, а она вдруг смеяться начала. А ты, Варя, вообще, за кого хочешь выйти замуж? Может быть, и не надо ездить к графу? Евреи, говорят, ласковые. А ты еще не сравнивала их?

— Алексей, я же могу уронить цветок вам на голову, в горшке. — Варя поливала цветы, развешанные по стенам магазина.

— Не ссорьтесь, не дразни ее, Алеша.

— Так кто тебе нужен, Варя?

— Только Сергей Иванович.

— Вот заладила — Сергей Иванович да Сергей Иванович. Ты сначала проверь, каков Лев Абрамович, нечестно вот так не давать ему никакого шанса… Ой, ой, не надо, я больше не буду…

16. Последствия

Семен Семенович был в восторге — пришло сообщение, что встреча была удачной: у Белоснежки скоро появятся щенки. Ну, Граф, ну умница! Граф опять дал повод для восторгов. Ах, что за пес, не зря он тогда задержался у Нестерова. Умный пес сидел, как всегда, около него, ожидая, когда хозяин подарит ему капельку внимания. При каждом взгляде Семена Семеновича, Граф начинал постукивать хвостом по полу — выражал готовность к любой игре или прогулке. Наконец он не выдержал ожидания и тронул лапой колено хозяина, хватит, мол, сидеть. Семен Семенович ласково погладил его шерсть, такую мягкую и приятную на ощупь, потом взял голову Графа двумя руками и потрепал из стороны в сторону. Обычно пес начинал изображать злость, но сейчас лишь преданно смотрел на хозяина. В темных собачьих глазах отражались окна за спиной Кукушкина и он сам темным силуэтом. Семен Семенович залюбовался — ну что за глаза, в них тонешь, как в омуте!

Он тонул и тонул в этом черном, бездонном омуте. Непонятно, откуда взялся этот бочажок, полный темной воды. Солнце садилось. Края бочаги высоко над ним выделялись на фоне закатного неба. Обломанные деревца, жидкие кустики — ничего, что могло бы его спасти, никакой свисающей ветки над водой. Ноги у него с трудом шевелились — с каждой минутой вода становилась все более вязкой, его тянуло вниз. Вдруг он увидел силуэт на краю: Варя, это она. Но отчего-то не мог позвать ее, горло перехватило, и он не знал, видит ли она его в темноте бочаги. Вот она подняла длинную жердь и протянула ему. Он попытался схватить ее, но руки едва поднимались, пальцы все время соскальзывали, не держались. Он боялся, что Варе надоест так долго возиться с ним, и она уйдет, но не мог произнести ни звука. Вдруг он увидел, что жердь метит ему в голову, — еще секунда, и она толкнет его в темную воду, утопит. Слабеющими руками он пытался защититься. Теперь он отталкивал палку. Ему хотелось крикнуть Варе, чтобы она не делала так, ведь это он, но тут же понял, что Вари уже нет, а кто-то незнакомый, жестокий и хладнокровный играл теперь с ним. Рядом с темной фигурой появился силуэт собаки. «Охотник, — понял Сергей, — это охотник», — и увидел, что это не жердь, а ружье, и сейчас оно выстрелит, все кончится. Он наконец смог закричать и от своего крика проснулся. Серж лежал весь в холодном поту после ночного кошмара. Издали доносился лай собаки, потому это все и приснилось, наверное. Где же Варя, с кем она? Как же она теперь живет?

Настроение у Воронцова последнее время было постоянно отвратительным. Жениться, что ли, на другой и прекратить эту затянувшуюся историю?.. Наверно, он так бы и поступил, если бы Марина опять предприняла свои атаки или Ольга начала бы намекать на прелесть ее Лизоньки. Но они как раз сейчас отступили. А самому предпринимать какие-то шаги было выше его сил. Даже ездить в город не хотелось. Но на утро после кошмара, в пятницу, он уже подъезжал к городу. Этот неприятный давешний сон так подействовал на него, так захотелось ему увидеть Варю, было отчего-то особенно тревожно и муторно, и он не выдержал, решил заглянуть в салон. Там его очень холодно встретила Елена Павловна.

— Нет ли известий от Вари? — спросил граф.

— То есть как это — известий?

— Не знаете ли вы, как она устроилась на новом месте? Может быть, она сообщила вам об этом? О, я не спрашиваю, где она, я понимаю, что Варя запретила говорить об этом мне. Не хочу ничего выведывать, не тревожьтесь, я лишь хотел бы знать, все ли у нее благополучно? Не надо ли ей чего-нибудь? Или она вышла замуж? Я бы с радостью помог, если ей нужна моя помощь и она захочет принять ее от меня.

— Так спросите у нее, не надо ли ей чего, — Элен посмотрела за него.

Воронцов повернулся — сзади стояла Варя.

— Варя, ты вернулась?! Варенька, милая, — он кинулся к ней, обнял.

А Варя прижалась к нему и горько разрыдалась, пряча лицо у него на груди.

— Что же ты плачешь? Кто тебя обидел? Почему ты уехала? Куда? Или я тебя обидел? Боже мой, Варенька, солнышко мое, я тебя больше не отпущу. Ты же обещала не уезжать, почему же бросила меня? — Он вглядывался в ее похудевшее и повзрослевшее лицо.

Элен недоумевала.

— А куда Варя уезжала? Она же все время была здесь.

Наконец они во всем разобрались, ему рассказали о последних событиях, о нападении щербатого. В подтверждение слов, Алексей продемонстрировал еще свежий шрам. Если бы не это, Воронцов, наверно, не поверил бы. Он был в ужасе. Для Элен тоже было новостью, что это именно щербатый опять охотился за Варей.

— Мы решили не пугать тебя, — пояснил ей Алексей.

Варя рассказала, как этот подонок угрожал ей от имени графа.

— Неужели ты могла сомневаться во мне хоть на миг?

Он решил сразу увезти Варю — больше рисковать не хотел. Граф не позволил ей даже подниматься одной за вещами. Ждал, пока она сложит в саквояж все вещички, хотя понять не мог, зачем они ей: «Все тебе куплю новое!» — но Варя не хотела оставлять после себя неприбранной комнату, и граф покорно стоял.

— Я еще не сказала, — начала Варя, заливаясь румянцем, — я, кажется, беременна.

— И сколько… уже? — Сергею вдруг стало трудно дышать.

— Так с Пасхи, — удивилась вопросу Варя.

У графа отлегло от сердца, а то он уж было, подумал, что она и впрямь куда-то уезжала. Он присел на ее кровать. Господи, у него будет ребенок!

— Ты уверена? Не могу представить тебя с большим животиком. Ты же сама еще дитя.

Не такое уж дитя, думала Варя, знал бы ты о той ночи с Алексеем, щеки ее тут же зарумянились. Граф подумал, от того что наклонялась за вещами. Когда они спустились вниз, там стоял Лев Абрамович, он пришел минут пять назад и, узнав о последних событиях, ожидал появления Вари и Сергея Ивановича. Кривая улыбка сожаления не сходила с его лица.

— Появился, значит. А я уж думал ты навсегда забыл сюда дорогу, — так приветствовал он Воронцова. — Здравствуйте, Варенька.

Варя смущенно кивнула ему.

— И, небось, рад был заменить меня? Не выйдет, брат, я же говорил тебе — планы у меня серьезные, — отвечал ему граф.

— Так ведь не было тебя сколько. Я уж решил, твои серьезные планы сильно переменились. Думал, как только приедешь, так и поговорим о твоих планах.

— Это было недоразумение, мы разобрались во всем. Через пару дней обвенчаемся. Приезжай к нам.

— Что же, Варенька, желаю вам счастья. А то подумайте еще разок: может со мной лучше остаться? Да вижу, вижу — никто кроме него не нужен. И чем это Сергей Иванович хорош, что так его быстро прощаете? Я бы вас и на неделю не бросил, а он не появлялся тут три месяца, — я бы такого ухажера и на порог не пустил, а вы уж и простила ему все, — то ли в шутку, то ли всерьез говорил Лев Абрамович.

— Левушка, благодари Бога за то, что я сегодня такой счастливый, а то бы дуэль. А ты же знаешь, как я стреляю.

— Ладно, ладно, не грози, я шучу. Видел: тебя ждала. Варю уж береги, раз тебе досталась.

— Варя, так тебе же надобно теперь наряды соответствующие заказывать, мы тебя обошьем, давай-ка мерки снимем, — Элен вспомнила о своем интересе.

— Измеряйте и шейте весь гардероб — все, что нужно, на ваше усмотрение. Задерживаться сейчас мы не будем, так что выбирайте сами все лучшее, — распорядился граф. — На примерку привезу Варю через неделю. А потом она сама добавит к заказам, чего захочет.

Варя и Воронцов распрощались со всеми. Им обоим сейчас хотелось скорей остаться вдвоем, наедине, смотреть и смотреть в глаза друг друга и видеть там любовь.

Что еще человеку нужно в жизни?! Чтобы на него вот так смотрели с любовью и преданностью, с терпением и готовностью простить любые обиды. Семен Семенович положил руку на голову Графа и погладил шелковистую шерсть. А тому достаточно и такой мимолетной ласки. Радостно завилял хвостом и тронул колено хозяина лапой, мол, давай еще, это так приятно. В последнее время Семен Семенович не расставался с Графом, тот ходил следом за ним и в поле, и по усадьбе, и даже в дом. Единственно, что ему не позволялось, — есть в доме. Потому во время трапезы хозяина пес запрыгивал на мягкую кушетку и лежал там, не сводя глаз со стола. Но стоило хозяину выйти из комнаты, как он бежал следом. Семен Семенович умилялся:

— Да там же лучше лежать, на мягкой кушетке! А здесь, в моем кабинете, нет такого места для тебя, глупыш, — лежал бы там, я прочту письма и вернусь.

Кукушкину иной раз казалось, что пес все понимает. Граф заменил ему семью и ребенка. Семен Семенович любил бродить с собакой по окрестностям, ему нравилось наблюдать, как Граф внезапно замечал дичь, как делал стойку, как преследовал ее. В такие минуты пес ничего, кроме дичи, не видел и не слышал, весь был поглощен преследованием. Истинный охотник.

Однажды испробовав крови своей жертвы, ему хотелось вновь и вновь ощущать ее соленый вкус. Уже никто его не заставлял, не направлял, но он продолжал свою охоту, для него это стало идеей фикс. Рука его зажила и действовала хорошо, нож, как всегда, остер. И он вновь стал посещал свой излюбленный чердак, свою лежку. Теперь ему и спать не хотелось, его охватил охотничий азарт, он следил и следил, ждал подходящего момента. Жорж отметил приезд графа. И увидел, как Варя вышла вместе с графом, тот держал саквояж. Следом показались Елена и Алексей. Неужели его дичь пытается скрыться? Вот это новость… Помнится, Вера говорила, если граф увезет Варю, то у него будет труднее ее достать. Жорж скользнул вниз по лестнице, выскочил на улицу. Уже из-за угла дома он наблюдал за прощанием Вари с Еленой Павловной, за ее и графа отъездом. Хорошо, что коляска ехала почти шагом — он успевал перебежками следовать за ней. На выезде из города ему попалась попутная телега — спросил мужика, куда тот едет, и подсел к нему. Он сел спиной вперед, чтобы Варя вдруг не узнала его, если оглянется. Сам лишь изредка оборачивался и проверял, здесь ли его дичь.

У Воронцова была открытая коляска. Пока они двигались по городу, он еще спокойно сидел рядом с Варей, лишь держал ее за руку да время от времени целовал эту ручку. Но вот коляска покатила средь полей, потом мимо рощи. Вокруг ни души, какая-то телега правда тащилась сзади с двумя сонными мужичками, но из нее ведь не видно, что происходит в высокой коляске. Тут графа стало невозможно остановить: ладно б целовал, но его руки стали словно вездесущими. Варя краснела и не успевала поправлять одежду. Она чувствовала, стоит ей на минуту расслабиться и он овладеет ею здесь же, в коляске. И к тому же ей самой так хотелось не бороться с ним, а наслаждаться его ласками.

— Может быть, пойдем погуляем по роще?

Но Варя представила, как кучер понимающе посмотрит на них. Ей было неловко. Тот хоть и не поворачивался, но явно все слышал. Она отказалась, покосившись на мужика. Наконец кучер сам не выдержал, сжалился над барином, решил ему помочь:

— Барин, лошади устали, напоить надо. Тут ручей, я сверну к нему.

— Давай.

Коляска свернула и остановилась в тени больших тополей. Сергей помог Варе выйти из коляски. Кучер взглянул на ее красное лицо и добавил:

— Барин, за кустами ложбинка есть славная, вы бы с барышней посидели там, пусть лошади свежей травы поедят, трава тут больно хорошая, полезная для лошадей. А у меня тут чистая попона лежит… Может, заснете, так я посторожу, чтобы никто не помешал. Как выспитесь, так и поедим дальше. Тут я буду сидеть, никуда с места не двинусь.

— Давай свою попону, — граф с благодарностью хлопнул Ваську по плечу, и тот молча развел руками: что, мол, не мужик я, что ли, не понимаю?

Он распряг лошадей и повел к ручью. Тихо бормоча себе под нос: «Вот, девка, что с барином сделала! Позапрошлым летом на этой ложбинке все бабы перебывали: как мимо едем так «стой» командует. Таких расфуфыренных водил туда, и без попонки, бывало, сам потом приказал, чтоб возил с собой, а теперь молчит, словно забыл и о полянке, и о попоне. Не сказал бы я, так и не взял. Ишь, жалеет ее, стеснительная какая… Ну, девка! Так барина перекроить! Дак ведь мужик он и есть мужик, как ему терпеть до дому… А там она скажет: «Слуг стесняюсь…» Нет, дорого яичко к праздничку, а попонка нужна, пока стоит, знамо, что… Что с того, что ехать осталось всего полчаса — это же начало Терсинского лесочка, оно как приспичит, так и минутку ждать невмоготу, а мне какая разница, где спать? Тут еще лучше, посплю в тени, никто не помешает, а дома бабы полежать не дадут: то им одно надо, а то другое что-то сделай. А дичи тут знатно бывает, и зачем только граф продал лесок Кукушкину? Эх, было бы ружьишко… Что и говорить, хозяин не охотник.

Охотник упустил свою добычу. Так хорошо начал, поднял зайца — русака, но не успел его загнать, свернул тот в Терсинский лес. А в лесу салюки не могут показать высокий класс, им нужен простор, степь, поле. Вот там у них есть преимущество — скорость. Но Семену Семеновичу все равно было приятно идти с ружьишком по своему теперь Терсинскому лесу, вслед за салюки. Какое это удовольствие, идти вот так, вдыхать аромат трав, слушать щебет птиц. Потерял, видно, Граф зайца, не слышно его гона. Ну и Бог с ним, с зайцем.

Граф повел знакомой тропкой Варю к ложбинке. Место и впрямь было чудное: зеленая лужайка в низинке, словно тарелочка, окаймлялась густыми кустами цветущей скумпии, несколько берез бросали кружевную легкую тень на густую траву. Варя все оглядывалась, а вдруг Василий подойдет?

— Да перестань ты оглядываться, не дурак же он, понимает, убью ведь. Не волнуйся, он будет сторожить, — Воронцов начал быстро расстегивать платье на Варе. И она забыла и о Ваське, и о том, что их кто-то может увидеть, забыла, что вокруг лес, а не стены. Она вообще перестала что-то видеть, кроме Сержа. Каждой своей клеточкой она чувствовала, что только в его объятиях ее дом, только с ним она может быть счастлива, и отдавалась своему нахлынувшему счастью. Они стоя обнимались, ласкали друг друга и не сразу опустились на попону. А граф глядя сверху на опустившуюся на землю Варю, вдруг вспомнил как она лежала перед ним со спущенными панталонами, тогда, после его сватовства, у памятного куста. И краска стыда затопила его лицо, а желание стало нестерпимым… Боже, как мерзко он тогда поступил! Но, видно, у его фаллоса нет стыда, как и тогда, сейчас при этом воспоминании он становится таким же крепким…

Потом лежали на попонке, сквозь листву березы синело небо. Солнышко было таким ласковым, так не хотелось вставать. Сергей прижимал Варю к себе.

— Эх ты, все косточки видны: как же ребенок будет расти? Его кормит надо получше. Теперь я сам буду следить за твоим питанием, — он гладил ее плоский животик. — Ах ты, худышка, сама как ребенок.

Хорош ребенок… Варе снова вдруг вспомнилась ночь с Алексеем, и лицо ее вспыхнуло. Она испугалась, что Сергей Иванович заметит это, перекатилась и легла на него, вытянув свои ноги по его ногам.

— Ну вот, теперь вы не будете говорить, что я маленькая и легкая.

— Да, ты меня раздавила, — притворяясь, задушенно проговорил Сергей, — Как я не заметил сразу: ты ведь не во всех местах худенькая, вот я нашел тут самое толстенькое место, — он погладил ее попку.

Странно, когда граф так зверски обошелся с нею, Варя искала причины, чтобы оправдать его, и считала себя виновной; но вот она изменила ему, а виноват теперь он — зачем уехал так надолго? Почему не он спас ее от щербатого? Если бы не тот пережитый ужас, она никогда не позволила Алексею ничего подобного. Но все равно ей было стыдно.

— Все, я, кажется, умру сейчас от голода, вот только еще раз все повторим и едем.

— Ну так поехали сразу…

— Ну уж нет. Голод можно потерпеть. — Он перекатился и, нависая над нею, опираясь на локти, вновь принялся целовать ее.

Варя обняла его и приподнималась навстречу его поцелуям, подставляя и так уже чуть опухшие губы… Потом в нетерпении притянула его к себе…

Отдышавшись, расслабленно лежа, он продолжил:

— Как хорошо здесь! Так и лежал бы вот так с тобой, жаль, не догадался захватить чего-нибудь перекусить.

Им обоим хотелось есть. Стало тихо-тихо. Ни ветра, ни шелеста листвы, ни пения птиц. Лишь изредка доносился храп Василия.

— Во дает, наша охрана! Да он своим храпом всех злоумышленников отпугивает, — засмеялся Сергей Иванович.

Может и отпугивает, но не всех. Жорж чуть не пропустил момент, когда коляска свернула в лес. Он вдруг заметил ее, уже скрывающейся за поворотом лесной дорожки, оглянулся — точно, впереди нет графского экипажа. И тут же соскочил. Удивленный возчик подумал, что по надобности, предложил подождать, но Жорж махнул ему рукой — езжай. Двинулся сначала по дороге, потом предусмотрительно свернул в сторону и пошел по лесу вдоль заросшей, ненакатанной, дороги, поторопился следом за графской коляской. Она далеко не уехала. Завидев ее, Жорж остановился и вскоре он из своего укрытия наблюдал, как граф с Варей уходят по тропинке. Подождал, посмотрел, как Васька распряг лошадей, напоил их в чистом ручье. Лошади тихо жевали траву, а кучер завалился спать. Только тогда, убедившись, что Васька не помешает, Жорж скользнул вслед за графом и Варей по тропинке и вскоре наткнулся на них. Сверху, из-за густых кустов вся ложбинка была, как на ладони. Стоя за пышными кустами цветущей скумпии, он наблюдал за их ласками. Смотрел на ее счастливое лицо, нагое тело, нежную розовую кожу. Зрение у него было острое, даже разглядел маленький шрам на спине — след его ножа. Да, она получше Веры, и получше той вдовушки, что лечила его сломанную руку. Его переполнила злоба, почему этому графу достался такой лакомый кусочек? Он решил, что сейчас его охота закончится, эта девушка не уйдет отсюда живой. Жаль, что не вышло у него в прошлый раз, тогда бы он обладал этим телом, а не граф, а потом с наслаждением изрезал бы ее. С другой стороны, можно ведь и графа заодно убить, пусть остаются вместе, раз им так хорошо вдвоем. Худоват этот граф, к тому же, у него ничего нет для защиты — ни ножа, ни пистолета, даже палки поблизости не валялось, пожалуй, справлюсь и с ним, прикидывал Жорж. Он смотрел и представлял, как будет вонзать нож в Варино сладкое тело, даже непроизвольно сглотнул слюну.

Жорж ждал подходящего момента, надо было бить наверняка, он не хотел больше рисковать. И потому все не решался выйти. Алексей прошлый раз тоже показался ему не опасным — на ногах еле стоял, а руку сломал. Перелом сразу заныл при этом воспоминании. Они так долго валялись на попоне, что у Жоржа устали ноги, и он присел на корточки. Эта девчонка такая жаркая оказалась! А с виду скромненькая! Наконец граф насытился, и любовники поднялись. Жорж наблюдал, как они одеваются. Действовать надо сейчас, на этой поляне. Но он все трусил: одно дело — напасть на беззащитную девчонку в пустом доме, и совсем другое — иметь противником молодого мужчину.

Граф поднял попону и свою рубашку, и они направились к тропке. Варя чуть отстала, поправляя волосы. Жорж в бессильной злобе наблюдал, как его добыча уходит. Граф уж скрылся в противоположных зарослях, когда Варя вдруг повернулась и побежала назад, к цветущим кустам, словно укутанным розовым газом. Она остановилась совсем близко от него. Ей захотелось наломать букет скумпии. Жорж понял — вот он, миг его удачи! Он стал тихонько приближаться к ней. Она уже отломила пару веток, потянула следующую, тут увидела перед собой лицо щербатого и поняла — сейчас он ударит ее, она не успеет и вскрикнуть. Даром, что граф в пяти шагах, пока он вернется, пока поймет, что произошло, Жоржа уж и близко не будет. Варя почувствовала, что сейчас никто не успеет ее спасти. Убийца замахнулся ножом. В ту же секунду за его спиной раздался лай. От неожиданности Жорж вздрогнул, а Варя отпустила ветку. Ветка хлестнула его по лицу, не сильно, но он отпрянул и не смог завершить удар. Тогда уж Варя закричала и попятилась назад, на поляну. Жорж потерял еще несколько секунд, оглядываясь на пса.

Этот черный, явно породистый пес с рыжими подпалинами, продолжал звонко лаять, но не пытался напасть и укусить, и Жорж, не обращая на него больше внимания, шагнул следом за Варей на поляну — пусть не вышло тихо, все равно он сейчас ее убьет, уже не мог остановиться, словно выпущенная стрела.

Ей бы повернуться и бежать, а она все пятилась, потом споткнулась и упала на спину. Тогда и Жорж стал падать на колени, одновременно опуская нож, — он метил ей в сердце.

Граф, услышав яростный лай какой-то собаки, бросился назад, на поляну. Он подумал, что бродячий пес напал на Варю, но увидел совсем другую картину: Варю, пятившуюся от зарослей скумпии и падающую на спину, мужика, шагнувшего следом, нож в его руке, собаку неистово лающую на незнакомца, мечущуюся вокруг, и ринулся к ним. Сергею казалось, что его движения замедленны, как в том страшном сне. Он не успевал оттолкнуть убийцу, тот опускался над Варей, его нож уже нацелился в нее. В каком-то нереально длинном прыжке Сергей пролетел оставшееся расстояние и успел слегка толкнуть ладонью нож. Острый клинок резанул наискось его руку и порезал грудь Вари. Граф удержал свою руку на весу, нож уперся в нее рукояткой. Опусти Серж руку, и длинное лезвие достало бы до сердца и сквозь его ладонь. Щербатый выдернул нож, разворотив при этом ладонь еще сильнее, вскочил и готовился нанести новый удар, теперь уж по графу — Варя никуда от него не денется. Граф тоже вскочил. Его рубашка так и оставалась у него в другой руке, и сейчас он обмотал ею раненую руку и приготовился перехватить удар. Пес заходился истошным лаем, а Варя все еще лежала на траве.

— Вставай! Беги! — кричал ей граф, не глядя на нее.

Жорж попытался достать его ножом, но граф увернулся. Несмотря на худощавость, он был крепок и ловок. В юности Сергей занимался фехтованием и боксом с хорошими тренерами. И сейчас, даже безоружный, представлял собой для Жоржа опасного противника. Варя поднялась, но не решалась оставить Сергея, хотя и не могла ни чем ему помочь, она стояла, не зная, что делать…

Семен Семенович шел следом за Графом, он тоже услышал пронзительный лай своего салюки. Лай был необычным, видно поднял крупного зверя. Неужто на медведя наткнулся, изуродует ведь собаку! И он кинулся на лай, не разбирая дороги. Кукушкин выскочил на поляну в тот миг, когда Жорж и граф уже вскочили на ноги и щербатый готовился к новому удару. Семен Семенович сразу оценил обстановку: опасность незнакомого мужика, хищно изогнувшегося, с ножом в руке. Тот не заметил сразу появления еще одного персонажа, лай собаки заглушил звуки шагов. Не раздумывая, Семен Семенович перехватил ружье за ствол и, как дубиной, огрел прикладом разбойника по голове. От удара тот упал, на миг потерял сознание.

Варин крик и собачий лай разбудили и Ваську, и он бросился к ним с другой стороны, прихватив по дороге тяжелый сук. Когда он выскочил на поляну, Жорж уже валялся на траве.

— Опоздал ты, Васька, со своей дубиной, вяжи теперь его.

Оторвав от рубашки рукава, связали ими руки и ноги Жоржа, потом перевязали руку граф, а Варя просто прижала комком ткани порез на своей груди. Ей было больно, но она больше испугалась за графа — его рука была сильно покалечена.

— Это он, тот щербатый, которому Алексей руку сломал.

— Значит, встретились… — Граф поднял нож Жоржа, — острый… Насквозь бы тебя проткнул.

— Ну, гад, говори, что тебе надобно от графа? — Васька пинал ногой убийцу.

Тот молча отворачивался.

— Ограбить хотел? Ишь, нелюдь какая!

— Да нет… Грабить было нечего, разве что, букет отнять. Он убить хотел Варю… Ничего, в полиции разговорится, расскажет, кто его послал, — Сергей Иванович повернулся к Кукушкину: — Семен Семенович, я ваш должник, спасли вы нас сегодня.

— Так я как услышал лай — все, думаю, Граф медведя поднял, сейчас разорвет мою собаку. Эх, пропал мой салюки… И бегом! А тут вы и этот, с ножом. А стрелять-то как? И вас мог дробью задеть, и Варю. Пришлось по старинке, дедовским способом.

— А Васька так храпел, что я думал и не услышит, как нас тут зарежут…

— Услышал! У барышни голос дюже звонкий, и собака тоже громко лает. Думал, что за псина такая на вас напала? Только не успел я добежать. Хорошо, что господин этот здесь охотился, в вашем лесу.

По привычке и он, и граф все еще считали лесок своим.

Варя опустилась перед собакой, обнимала ее и гладила, а Граф возбужденно вертелся.

— Да, спасибо Графу, вовремя он голос подал. — Семен Семенович тоже погладил салюки. — Наверно, увидел, как напал этот разбойник, и начал лаять, — молодец!

— Он только хотел меня ударить, из-за куста вышел, а Граф залаял, вот щербатый и обернулся на него, испугался, а я успела отбежать, а то бы он меня прямо там, в кустах, зарезал, — голос у Вари дрожал.

— Как же салюки понял, что это зверь, а не человек? Унюхал? Ведь никогда не лаял на людей!

Люди смотрели на Графа, а тот, словно сознавая справедливость похвал, поглядывал на них блестящими черными глазами и махал хвостом.

Все после пережитого много и громко говорили. Потом Варя залезла в коляску и тихонько сидела, прижимая порез, чтобы кровь не текла. «Вот, — хотелось ей сказать, — зря я тогда злилась, что Семен Семенович со щенком столько возится: этот салюки спас меня и Сержа. Хорошо, что Нестеров продал его Кукушкину. И хорошо, что он так любит свою собаку, а то побоялся бы медведя и не побежал сюда. Молодец, не растерялся…»

Семен Семенович даже внимания не обратил на то, что Воронцов нашел Варю, он и не сомневался в этом. Куда она денется? Чай, не породистый пес, кому она нужна, и что Сергей Иванович тогда так разволновался…

Щербатого привязали сзади, вместо багажа. Жорж неловко лежал, притороченный к коляске, и думал, почему же ему все время виделось, что вот сейчас он точно убьет Варю? Что же это за предчувствие, если оно не сбывается? Все в этой жизни обман. Жаль, что Вера убита, убил бы ее еще раз.

Граф распрощался с Семеном Семеновичем, с Графом-салюки и сел рядом с Варей. Он обнимал ее здоровой рукой и успокаивал.

— Перестань, перестань, все теперь позади. Тебе, верно, нельзя так пугаться: ребенок будет трусливым. — Целовал ее в бледную щечку, она только переводила дух, словно долго бежала.

— Теперь отправим его в полицию, небось на каторгу пошлют. Сильно болит порез? Не повредил ли что внутри? Ах, ты моя маленькая. Скоро узнаем, почему он к тебе привязался, в полиции его быстро разговорят. Три раза нападал, а я-то думал, ухажер какой-нибудь неумный или просто пьяница напугал тебя в первый раз, а потом — грабитель. А он точно за тобой охотился. Бедная моя девочка, — потом подумал и добавил: — А ведь хорошо, что я продал Терсинский лес. Был бы он мой — Кукушкин не пошел бы туда с собакой.

Дворня еще издали заметила Варю в коляске. Все столпились на крыльце (знали ведь о поисках графа, а потом, когда он нашел ее, знали, куда ездит последние полгода, и гадали, что случилось после Пасхи, отчего Сергей Иванович перестал ездить и снова стал мрачен).

— Встречайте вашу хозяйку, — объявил граф.

Он был бледен, весь испачкан кровью, рука его перетянута тряпицей. Бабы крестились и перешептывались. Сергей Иванович отдал распоряжения бурмистру:

— Этого разбойника вези в полицию. Скажи, что напал на нас. Пусть потом пришлют человека, я ему все расскажу. Не забудь доктора найти, привези быстрее, этот гад ранил и меня, и Варю.

Все засуетились, зашумели. Щербатого сняли с коляски и перевели в телегу, и тут же бурмистр и еще пара мужиков тронулись в обратный путь. Кто-то помог графу сойти, бабы ахали над его рукой — кровь пропитала повязку. Варино платье на груди тоже было в крови, она так и прижимала окровавленный комок рубашки. Кто-то стал кланяться, целовать ей руку. Варя зарумянилась, ей было неловко. Сергей Иванович с улыбкой посмотрел на нее, потом снял ее с коляски одной рукой и прижал к себе.

На следующий день приехал полицейский чин, доложил графу о расследовании. Там умели спрашивать, и Жорж быстро перестал упираться и все рассказал: кто был заказчиком убийства, как он подстерегал и сколько раз нападал на Варю, и сознался в убийстве Веры. Воронцов был потрясен, что страсть Веры к нему переросла в такую пламенную ненависть, что его мелкая интрижка привела к таким последствиям: убита сама Вера, ранен Алексей и граф, трижды пережила ужас нападения Варя. Как странно: он из-за любви, не то что руку, грудь бы свою подставил под нож, а Вера была готова из-за той же любви на убийство. Как все переплетается в этом мире — добро и зло в одном клубке.

Хотя ранение у Вари были незначительным, но какое-то время она не хотела оставаться одной, стала пугливой, подозрительной, боялась каждого шороха. Не дай Бог, кто-то подойдет неслышно сзади, так и обомрет. Слуги взяли за правило стучать в каждую дверь. Но затем это прошло.

Через пару дней после приезда в Воронцовку Варя и Сергей обвенчались. Дамы, «осенний букет», только успокоились после смерти Веры, а тут новое событие — граф все же женился. Молодые супруги редко показывались в обществе — беременность Вари скоро стала заметна, не хотелось давать пищу для пересудов, но Варвару Степановну не проведешь, она все равно разглядела округлившийся животик и сделала приблизительные подсчеты. Узнав о результатах, кое-кто неодобрительно покачал головой, но строго осуждать графа и молодую графиню никто не стал: как-то не принято критиковать особы, занимающие столь высокое положение. Некоторое время свободные умы пытались решить загадку — отчего же граф не женился раньше? Лев Абрамович когда еще говорил о свадьбе! Но это так и осталось тайной.

Эпилог

Лев Абрамович начал оказывать знаки внимания дочери его превосходительства Н.А., это ухаживание было встречено благосклонно и дочерью, и отцом.

Алексей после отъезда Вари стал реже появляться в доме Элен и вскоре вообще исчез из ее жизни. Лишь сломанная во время страстной ночи банкетка долго валялась в кладовке… Потом хозяйка велела Андрюхе сжечь ее, чтобы не напоминала о былом. А тот потихоньку починил и сидел в топочной, покуривая, перед печью на этом покалеченном памятнике любви.

Елена Павловна тяжело перенесла разлуку с Алексеем и очень долго, более десяти лет, оставалась одна. Равноценной замены ему не было и не могло быть. Потом все же сошлась с вдовцом. Элен так и не узнала о роли Вари в своей судьбе. Они оставались подругами, пока Воронцовы не уехали из этих мест.

Больше всех свадьбе Вари была рада Евдокия. За ее искреннюю бескорыстную радость послана была ей награда — беременность. Когда Семен Семенович осознал, что станет отцом, решил обвенчаться с нею. Если уж граф женился на Варьке, девке-игрушке, то ему чего думать-то? Но сделал все тихо, даже ближайшие его друзья не знали об этом. Евдокия не обижалась — главное, ее сын не будет байстрюком, а станет законным наследником Кукушкина. Да и отцом Семен Семенович стал на удивление очень хорошим — заботливым и ласковым. Но все же салюки был у него на первом месте… Именно о нем он рассказывал друзьям, хвастал проделками и достижениями пса.

Вечерами, сидя перед своим домом на скамье, Кукушкин любовался закатами и гладил шелковистую шерсть Графа. Иной раз баловался с ним, как они оба любили: взяв пса двумя руками за голову, потрепывал ею из стороны в сторону так, чтобы Граф начинал злиться и рычать, а тот понимал, что это игра и никогда всерьез не кусал хозяина. А иной раз Семен Семенович просто смотрел в его темные глаза, в которых отражался закат.

В этой темной глади на фоне заката отражался он сам и темный дом за ним. А где-то там, за домом шумел Терсинский лесок.

Content

Лариса Геннадьевна Васильева
Граф салюки

1. Сделка

2. Граф

3. Предсказание

4. Натаска

5. Сватовство

6. Осенний букет

7. Гость

8. Другая жизнь

9. Пропажа

10. Первая попытка

11. Охота на жениха

12. Встреча

13. Ах, любовь…

14. Вторая попытка

15. Банкетка

16. Последствия

Эпилог