Беловолов Иван Ванифатьевич

Истра 1941

Истра 1941

На Истринском направлении наступали две танковые и две пехотные немецкие дивизии… Развернулись ожесточенные сражения. Особенно упорно дрались наши стрелковые дивизии, 316-я генерала И.В. Панфилова, 78-я генерала А.П. Белобородова и 18-я генерала П.Н. Чернышева.

Маршал Советского Союза Г.К. ЖУКОВ.

Обрадовала нас прибывшая из Сибири 78-я стрелковая дивизия. Ее привел под Москву замечательный боевой командир полковник А. П. Белобородов. Состояла она преимущественно из сибиряков, а среди наших прекрасных солдат сибиряки всегда отличались особой стойкостью; была полностью укомплектована и снабжена всем положенным по штатам военного времени. Трудно даже сказать, насколько своевременно сибиряки влились в ряды наших войск! Если под Волоколамском великую роль сыграла дивизия генерал-майора Ивана Васильевича Панфилова, то в ноябре не менее значительный вклад в решающие бои за Москву внесла дивизия полковника Афанасия Павлантьевича Белобородова…

Белобородов быстро развернул свои полки, и они двинулись в атаку. Сибиряки шли на врага во весь рост. Удар они нанесли во фланг. Противник был смят, опрокинут, отброшен.

Это был красивый удар, и он спас положение.

Маршал Советского Союза К. К. РОКОССОВСКИЙ.

Неувядающей славой покрыли себя бойцы, командиры и политработники успешно действовавшей на Волоколамском направлении 78-й, позже переименованной в 9-ю гвардейскую, дивизии под командованием генерал-майора А.П. Белобородова.

Маршал Советского Союза М. В. ЗАХАРОВ.

…Наступление немецко-фашистских войск на Москву 78-я дивизия встретила во всеоружии. Фактически германское командование бросило против нее 87-ю и 252-ю пехотные дивизии и 2-ю танковую дивизию СС. Дальневосточники знали, что перед ними — эсэсовцы, творившие страшные злодеяния в занятых советских деревнях и селах. Нигде в наших частях в те дни не было такой зрелой, неугасимой ненависти к фашистам, как в 78-й дивизии.

А.П. Белобородов и комиссар дивизии М.В. Бронников гордились командирами и комиссарами своих полков. И действительно, люди здесь были как на подбор. Полк Суханова считался лучшим. Командир другого полка — Докучаев — старый кадровый военный, прошел большой жизненный путь…

В боях на ближних подступах к Москве 78-я дивизия уничтожила свыше 20 тысяч фашистов. За 20 дней фашистского наступления бойцы и командиры ее ни разу не покидали рубежей без приказа.

Член Военного совета 16-й армии генерал-майор А. А. ЛОБАЧЕВ.

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

Сколько бы лет ни прошло, в памяти советских людей старшего поколения не изгладятся полные острой тревоги и предельного боевого напряжения октябрьские, ноябрьские и декабрьские дни 1941 года.

В те дни все советские люди, да и все люди, населяющие нашу планету, с величайшим волнением и напряжением следили за титанической битвой, развернувшейся на подступах к столице Советского Союза.

Опьяненные легкими победами на Западе и успехами первых месяцев войны против государства рабочих и крестьян, достигнутыми ценой черного вероломства, бронированные орды Гитлера самоуверенно и самонадеянно рвались к Москве, рассчитывая на быструю, решающую исход войны победу.

Но на полях сражений на дальних и ближних подступах к столице наглых захватчиков и поработителей ждал горький просчет.

Фашистские стратеги, планируя битву за Москву, надеялись на свое тогдашнее превосходство в танках, авиации, артиллерии и не учли того фактора, который принес нам победу в подмосковной битве и последующие победы, завершившиеся весной 1945 года победоносным сражением за Берлин.

Этот фактор — нерушимое морально-политическое единство народов нашей многонациональной Родины, в дни смертельной опасности сплотившихся вокруг ленинской партии.

Сыновья и дочери всех советских народов нерушимой стеной встали на пути врага, прикрывая грудью родную столицу.

Невиданные примеры геройства и самоотверженности явили миру защитники Москвы — пехотинцы и кавалеристы, танкисты и артиллеристы, летчики и саперы, воины всех родов оружия.

На одной из самых славных страниц летописи воинских подвигов защитников Москвы записаны дела геройства и доблести сибиряков-белобородовцев, солдат и офицеров 78-й стрелковой дивизии.

Прикрывая столицу на направлении главного удара врага, на Волоколамском шоссе, сражаясь бок о бок с прославленными панфиловцами, 78-я в огне великого сражения стала 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизией Советской Армии.

«О боях- пожарищах, о друзьях-товарищах», соратниках в битве за Москву, рассказывают в предлагаемой вниманию читателей книге офицеры и солдаты 9-й гвардейской, прошедшие под ее боевым знаменем от снежных полей Подмосковья до берегов Балтики.

Бесхитростны, просты эти солдатские воспоминания, но как много говорят они сердцу читающего человека!

Какой бесконечной преданностью и любовью к Родине суровых, мужественных сибиряков вдохновлены воинские подвиги, о которых рассказывают авторы этой книги!

Как выразительно показана в этих солдатских воспоминаниях кровная, нерушимая связь ленинской партии с народом, испытанная в огне небывало жестоких битв!

Много энергии и силы души вложил в подготовку издания этой книги Иван Ванифатьевич Беловолов, который, будучи редактором дивизионной газеты «За Родину!», был участником событий, о которых вспоминают воины-гвардейцы.

Мне в самые трудные дни обороны Москвы привелось воочию видеть в огне сражения тех людей, о которых рассказывает эта книга.

В ней все правда, все «как было». Простые рассказы участников сражения звучат как эпос.

Светлой памяти своих однополчан посвятили эту книгу ее авторы.

Будет справедливо сказать, что она посвящена и воинской доблести тех, кому, пройдя «сквозь сто смертей», выпало счастье в боевом строю встретить день победы.

Дважды, сначала в снегах Подмосковья, потом летом 1942 года в знойной Приоскольской степи, приводили меня скитания по дорогам войны в братскую семью сибиряков-белобородовцев.

И хочется мне это присловье к рассказам сибиряков-гвардейцев завершить стихами, написанными в далеком сорок втором и навеянными их доблестью и мужеством:

Денек нынче выдался громкий, горячий,

До самых потемок не вышли из драки.

Как заняли к полночи хутор Гремячий,

Так немец пошел и пошел в контратаки.

Пять раз наши щели утюжили танки,

Пять раз у ребят от холодного пота

Влажнели рубахи и мокли портянки,

Но все ж не ушла из окопов пехота.

Пять раз мы атаки встречали по-свойски:

Огнем и свинцом из метельной завесы.

Пять раз обожглось о сибирское войско

Хваленое ихнее войско — эс-эсы.

В Сибири не любят горячку и спешку.

Мы дело ведем не спеша, аккуратно,

Но если стрелки поднялись в перебежку,

Сам черт не загонит их в щели обратно.

Мы свыклись с бомбежкой и пушечным громом.

Под минами мы не считаем минуты.

Горелым железом и танковым ломом

Дивизия наша вешила маршруты.

Сибирское сердце карает сурово,

В нем боль Украины и горе Донбасса.

И тот, кто уйдет подобру-поздорову,

О нас не забудет до смертного часа…

В ходу у таежников крепкая водка,

Да меткая пуля, да мертвая хватка.

Такая сибирская наша походка,

Такая сибирская наша повадка.

Ал. Сурков

НИ ШАГУ НАЗАД!

ПОЗАДИ МОСКВА!

СИБИРЯКИ В БИТВЕ ЗА МОСКВУ

БЕЛОБОРОДОВ Афанасий Павлантьевич

Род. в 1903 г. Участник гражданской войны. В Советской Армии с 1923 г. Окончил пехотную школу, Военно-политические курсы, Военную академию имени М. В. Фрунзе. Член КПСС с 1926 г.

В период битвы под Москвой А.П. Белобородов — командир 78-й (9-й гвардейской) стрелковой дивизии. С октября 1942 г. - командир гвардейского стрелкового корпуса, с мая 1944 г. - командующий 43-й армией. В 1945 г. командовал 1-й красно знаменной армией. После Отечественной войны командующий войсками Воронежского военного округа, начальник Главного управления кадров Министерства обороны СССР. В 1963 -1968 гг. - командующий войсками Московского военного округа. С 1968 г. - на ответственной работе в Министерстве обороны СССР. Генерал армии А.П. Белобородов дважды Герой Советского Союза, награжден тремя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, пятью орденами Красного Знамени, орденами Суворова I и II степени, Кутузова II степени и медалями. Почетный гражданин г. Витебска, г. Иркутска и г. Истры.

В ЖИЗНИ каждого человека происходят события, которые он вспоминает с особым чувством. Они незабываемы. Минуют годы, десятилетия, а сердце хранит память о них. Для меня такими незабываемыми стали события Великой Отечественной войны. И особенно памятна зима 1941 года, когда воины 78-й стрелковой дивизии, которой довелось мне в ту пору командовать, сражались на подступах к столице нашей Родины. Очень тяжело было, очень трудно, но каждый знал: за ним Москва, сердце отчизны. Каждый знал: дальше отступать некуда. Знали и понимали это все и потому сражались с врагом насмерть.

Обстановка была трудная. Гитлеровцы не считались с потерями, озверелые, ослепленные первыми успехами, рвались к столице. Операцию по захвату Москвы они назвали «Тайфун». Фашисты рассчитывали, что в своем наступлении, подобно всесокрушающему урагану, они безостановочно прорвутся к Москве. Они стянули на подступы к ней около половины всех сил и боевой техники, имевшихся на советско-германском фронте. Здесь действовало свыше 77 дивизий, в том числе 14 танковых и восемь моторизованных. Это более 1 миллиона человек, 1700 танков, 950 самолетов, более 14 тысяч орудий и минометов.

Коммунистическая партия и Советское правительство с самого начала войны считали Западное (Московское) направление основным и подготовили для отпора врагу под Москвой силы и средства.

К концу сентября Западный, Брянский и Резервный фронты имели 40 процентов личного состава и артиллерии, 35 процентов танков и самолетов всей действующей Красной Армии. Сюда же было направлено значительное количество артиллерийских полков, танковых бригад, батальонов и огнеметных рот, завершивших формирование в глубине страны. И все же, несмотря на это, наши войска, действовавшие на Западном направлении, к началу наступления врага значительно уступали ему в численности и вооружении.

Но было у наших войск такое преимущество, какого не было ни у одной армии в мире. Наши воины вступали в это сражение, неся в груди такую любовь к отчизне, такую силу ненависти к ее поработителям, каким нельзя было противопоставить ни одно бронированное чудовище. Они отстаивали Москву — самый дорогой для них город, город, с которым связаны надежды и помыслы людей всего мира, борющихся за свободу. Дух бойцов и командиров был стоек. Его поддерживал весь советский народ. В письмах, посылках, поступавших на фронт, советские люди выражали свою веру в победу под Москвой.

Воинам Красной Армии помогали сотни тысяч жителей Москвы и Московской области, работавшие на строительстве оборонительных рубежей. На защиту столицы поднялась вся страна.

30 сентября гитлеровцы начали осуществлять план «Тайфун». Против войск Брянского фронта перешли в наступление 2-я танковая группа (впоследствии 2-я армия Гудериана) и 2-я немецкая армия, а 2 октября на Ржевском и Вяземском направлениях против войск Западного и Резервного фронтов двинулись основные силы немецко-фашистских групп армий «Центр» (9-я, 4-я армии, 3-я и 4-я танковые группы). Противник стремился окружить наши войска в районе Вязьмы, а потом главными силами развить наступление на Москву. С приближением фронта к столице возросла активность вражеской авиации. В период октябрьского наступления на Москву противник произвел более 2 тысяч самолето-вылетов.

Используя свое численное превосходство в силах, особенно в танках, немецко-фашистские войска продвинулись вперед. Фашисты ликовали. В воззвании к солдатам и офицерам Восточного фронта Гитлер хвастливо заявил, что это последняя и решающая битва года. Геббельс на второй день наступления войск группы армий «Центр» поспешил объявить на весь мир, что Красная Армия разгромлена и что она никогда больше не поднимется.

Но рано ликовал враг! Да, Москва была в опасности. Коммунистическая партия так и говорила в своем Обращении к народу. И народ, отвечая на призыв своей партии, усилил сопротивление. Это были тяжелые дни. Разве можно забыть их? Враг, бросивший на направление главного удара крупные силы танков, авиации, пехоты и артиллерии, прорвал оборону наших войск. Войска Западного и Резервного фронтов, действовавшие в районе Вязьмы, вынуждены были вести тяжелые бои в окружении.

Несмотря на огромные потери, 3 октября враг занял Орел, 6 октября — Брянск, 7 октября Вязьму. Немцы приближались к Можайску.

19 октября Москва была объявлена на осадном положении. Оборона Москвы была возложена на войска Западного фронта, командование которым 12 октября принял генерал армии Г.К. Жуков.

Москва превратилась в прифронтовой город, стала арсеналом Западного фронта. В этот грозный час она явилась олицетворением усилий всего советского народа в его борьбе с фашистскими захватчиками. Каждый советский человек понимал, что отстоять Москву — значит победить.

Наша дивизия в это время была на Дальнем Востоке. Но все наши помыслы были там, где шли бои с гитлеровцами.

В штаб дивизии поступало много рапортов от командиров с просьбой послать их на фронт. Бойцы и младшие командиры также горели желанием поехать туда, где решалась судьба нашей Родины.

14 октября 1941 года наконец был получен приказ, которого мы ждали все первые месяцы войны. Нам надлежало сдать участок на дальневосточной границе и вывести дивизию для погрузки в эшелоны. Через два дня мы уже ехали на запад

Свыше полутора десятков лет мне пришлось служить в войсках, стоявших на берегах Тихого океана и Амура, на страже не близкого, но нашенского, родного, советского Дальнего Востока. Нелегкой была эта служба. Тысячи километров, отделявшие нас от центральных районов Родины, сложная политическая обстановка на дальневосточных границах, наконец, суровая природа края…

Дальневосточники настойчиво, днем и ночью, в пургу и бесконечные приморские дожди учились и укрепляли пограничные районы. Обучение проходило в обстановке, максимально приближенной к боевой. Наши стрелки, артиллеристы, саперы, связисты больше времени проводили в поле и в тайге, чем на зимних квартирах. Мы учились форсировать реки на подручных средствах, совершали стремительные многокилометровые марши в пешем строю.

Инспекторская проверка дивизионных учений показала, что наша работа не пропала даром. Все части и подразделения действовали хорошо, штаб отлично справился со своими обязанностями, а личный состав умело владел оружием и тактически грамотно применял его. Проведенные в конце учений ротные боевые стрельбы показали отличные результаты. Артиллерия тоже стреляла хорошо.

Руководитель учений командующий 35-й армией генерал-майор В.А. Зайцев выразил полное удовлетворение подготовкой дивизии, особенно подчеркнув положительную роль штаба. Это было действительно так. Во главе штаба стоял грамотный, имевший большой опыт штабной работы полковник И.Ф. Федюнькин, его заместителем был подполковник А.И. Витевский. Артиллерией дивизии руководил майор Н.Д. Погорелов. Начальником политотдела был батальонный комиссар М.М. Вавилов. Все они имели богатый опыт работы в войсках. Как показали дальнейшие события, это был хорошо подготовленный, знающий свое дело командный состав.

Мы не сомневались в том, что дивизия в целом подготовлена и хорошо сколочена. В состав дивизии входили 40-й, 131-й, 258-й стрелковые полки, 159-й легкий пушечный и 210-й гаубичный артиллерийский полки, специальные части и подразделения, Всего в дивизии было более 14 тысяч человек, 23 легких танка, 18 45-миллиметровых орудий, 35 76-миллиметровых орудий полковой и дивизионной артиллерии, 18 122-миллиметровых гаубиц, 4 152-миллиметровые гаубицы, 59 50- и 82-миллиметровых минометов, 6 37-миллиметровых зенитных пушек, 441 автомашина и 3400 лошадей. Но дивизия не имела боевого опыта, поэтому уже в дороге мы стали изучать опыт борьбы наших войск, главным образом с танками и авиацией врага. Все — от руководства дивизии до рядового бойца — с жадностью усваивали крупицы этого добытого в жестоких боях опыта.

В каждом эшелоне шла партийно-политическая работа, производилась перестановка коммунистов и комсомольцев, чтобы во всех подразделениях были партийные и комсомольские организации. В результате к началу боевых действий в частях и подразделениях дивизии имелось 15 первичных партийных организаций, насчитывавших в своем составе 870 членов и кандидатов в члены партии. В дивизии было 210 комсомольских организаций, в которых состояло 5083 члена ВЛКСМ.

Поздно вечером 28 октября мы прибыли на станцию разгрузки. Чем ближе к фронту, тем больше мы видели на железнодорожных станциях эшелонов с войсками и техникой. Нетрудно было догадаться, что под Москву направлялись и другие соединения и части всех родов войск.

К 31 октября дивизия в полном составе сосредоточилась в лесах западнее и юго-западнее города Истры, по обеим сторонам железной дороги и Волоколамского шоссе. Управление дивизии расположилось в деревне Леоново.

Уже на следующий день мы получили через штаб 16-й армии распоряжение Военного совета Западного фронта: одним полком, сменив 27-ю танковую бригаду, занять и упорно оборонять участок Слобода — Городище — Барынино, а двумя полками выдвинуться на рубеж станции Холщевники — Кострово.

3 ноября нас с комиссаром дивизии М.В. Бронниковым вызвали в штаб 16-й армии, находившийся в Ново-Петровском. Впереди нашей «эмки» то и дело поднимались к небу смерчи земли, дыма и огня. Неистовствовали вражеские самолеты.

Огромная воронка преградила путь. Мы поехали в объезд, по проселочной дороге, а на шоссе уже появились дорожники, эти скромные и неутомимые труженики войны, быстро засыпали воронку, ликвидировали последствия налета вражеской авиации.

Наша машина несколько раз попадала под обстрел немецких самолетов. Но шофер, оказывается, уже успел перенять фронтовой опыт и умело пользовался им: при появлении самолетов спереди он быстро вел автомобиль на сближение с ними, а затем резко тормозил. Вражеские стервятники проносились над нами, не успев разрядить пулеметы. Ловко уходил он и от самолетов, наседавших с тыла.

В штабе мы узнали, что наша дивизия включена в состав 16-й армии, которая имела богатый опыт борьбы с наступающими танковыми дивизиями противника. Боевое крещение она получила в жестоких боях летом 1941 года под Смоленском, затем в октябре вела напряженные бои с танковыми и моторизованными дивизиями противника на Волоколамском направлении.

В штабе армии мы узнали также, где расположены штабы наших соседей, договорились о взаимной связи. Через некоторое время нас приняли командующий 16-й армией генерал-лейтенант К.К. Рокоссовский и член Военного совета дивизионный комиссар А.А. Лобачев. Мы доложили о состоянии дивизии, выразили уверенность в том, что личный состав готов к выполнению боевых задач. Константин Константинович интересовался всеми деталями укомплектования, снаряжения, подготовленности дивизии к предстоящим боям. Затем он ознакомил нас с обстановкой на фронте, рассказал об основных приемах боя, тактике противника и поставил дивизии боевую задачу.

Говорил Константин Константинович неторопливо, четко, заставлял слушателей глубоко осмысливать сказанное им. Он произвел на нас большое впечатление. Спокойный и обаятельный, он в течение этой короткой встречи не только обстоятельно ввел нас в курс дела, но и сумел показать свою глубокую и непоколебимую веру в войска.

В боеспособности нашей дивизии, как и других прибывших с Дальнего Востока частей и соединений, он не только не сомневался, но даже выразил уверенность, что в самое короткое время о славных боевых делах сибиряков-дальневосточников узнает вся страна.

Все это приятно было слушать, но, нечего греха таить, и волновало: каково-то будет начало? В пути я обдумывал план предстоящего боя. Меня занимали вопросы: как эффективнее использовать наличные силы и средства, какой полк назначить для наступления, как лучше организовать противотанковую оборону, работу штаба, связи, чтобы обеспечить беспрерывное управление.

Теперь, спустя более 30 лет, всем известно, что советские войска не только остановили рвавшегося к Москве врага и разгромили его, но и, возмужав и превратившись в мощную наступательную силу, начали отсчитывать свои победные километры именно от Москвы; что здесь было заложено начало крутого поворота в войне. А тогда, в те суровые осенние дни 1941 года, мы знали только одно: нужна победа и только победа, ибо в обстановке наступил напряженный момент — враг находился у самого сердца Родины. С мыслями о том, как лучше выполнить поставленную дивизии задачу, мы возвращались к себе в штаб…

Честь первыми из воинов-сибиряков вступить в бой за родную землю выпала 258-му стрелковому полку, которым командовал подполковник М.А. Суханов, а комиссаром был батальонный комиссар Д.С. Кондратенко.

Хорошо помню этот наш боевой экзамен. Дивизия СС «Рейх», прикрывая шоссейную дорогу, укрепилась на западном берегу реки Озерны, сосредоточив здесь много артиллерии и минометов. Но, несмотря на ожесточенное сопротивление врага, мы вброд форсировали реку и стремительным ударом вышибли его из деревни Михайловское и села Федчина.

В этом бою отличился командир седьмой стрелковой роты лейтенант И.А. Иванов. Когда наши наступающие подразделения подошли к реке, противник начал контратаку силами до пехотного полка с танками при мощной поддержке артиллерии. Наша атака могла сорваться. И тогда коммунист Иванов первым бросился в холодную воду. Бойцы устремились за ним. Рота, переправившись на противоположный берег, стремительно атаковала противника во фланг. За седьмой ротой поднялись все подразделения полка и после ожесточенного боя опрокинули противника. Седьмая рота первой ворвалась в Михайловское. Второй батальон под командованием П.В. Борисова овладел Федчином, перерезал дорогу на Рузу.

Первый наш бой закончился успехом. Дивизия, овладев Михайловским и селом Старым, выполнила задание. В первом бою родились и первые герои дивизии: И.А. Иванов, П. Огнев. В.Д. Кузьмин. К.С. Синицын. А.М. Янкубаев и другие.

Однако в этом бою не все шло гладко, чувствовался недостаток боевого опыта. Мы понесли и первые потери. Тяжело ранило командира второго батальона Петра Васильевича Борисова. Командование батальоном принял его заместитель — капитан Петр Семенович Тураков. Хорошо показали себя в этом бою наши медицинские работники и санитары. Не считаясь с опасностью, они несли свою вахту, борясь за жизнь и здоровье воинов дивизии.

Санитар третьей стрелковой роты 258-го полка красноармеец Иван Григорьевич Авдеев в бою за Михайловское и в последующих оборонительных операциях вынес с поля боя 270 раненых бойцов и командиров с оружием. Но он был не только прекрасным санитаром. Авдеева знали в полку как лучшего наблюдателя: по его докладам неоднократно было вскрыто сосредоточение танков противника на исходных для атаки позициях. Подвиг храброго воина был оценен по заслугам: Родина наградила его орденом Ленина.

Вечером 4 ноября по возвращении в штаб дивизии я по телефону доложил в штаб армии об итогах боя. Выслушав мой доклад, начальник штаба 16-й армии генерал-майор Михаил Сергеевич Малинин от имени командования армии поздравил дивизию с боевым крещением и пожелал ей дальнейших успехов в борьбе с врагом.

Многие воины-дальневосточники отличились в первых боях. Красноармеец Градополов штыком заколол семерых фашистских солдат, спас жизнь командира роты, гранатами уложив гитлеровцев, пытавшихся окружить его. Старший сержант Сувертей, доставляя боеприпасы товарищам, столкнулся с десятком фашистов. Отважный воин не растерялся, меткими выстрелами он обратил врагов в бегство. Пулеметчик Бортников, тяжело раненный, остался в строю и во время контратаки гитлеровцев встретил их огнем «максима» в упор; он уложил два десятка фашистов. Образцы доблести и геройства показали наши политработники. Политрук Гребенюков, младшие политруки Бордюков, Зайцев и другие вели за собой бойцов в атаку, отражали вражеские контратаки. В первых рядах сражающихся были коммунисты Стальмаков, Миграсов, Сукманов, Авдеев и многие другие.

На собственном опыте мы убедились, что «непобедимых» фашистских вояк можно крепко бить и обращать в бегство.

14 ноября Военный совет Западного фронта обратился к войскам с воззванием, в котором призвал бойцов, командиров и политработников до последней капли крови защищать Москву. Лозунги «Отстоим родную Москву!», «Под Москвой должен начаться разгром немецко-фашистских захватчиков!» предельно кратко выражали думы и чаяния каждого бойца, каждого командира.

В суровые дни обороны в нашу дивизию приезжали представители трудящихся столицы. Состоялись митинги, на которых воины заявляли о том, что они не посрамят чести защитников столицы, чести воинов-дальневосточников, сибиряков. Представители трудящихся заверяли воинов, что они не пожалеют труда для создания оружия и техники. Эти встречи вызывали новый подъем патриотизма у наших воинов.

До 16 ноября в полосе нашей дивизии наиболее ожесточенные бои происходили на участке 258-го стрелкового полка. Противник то и дело бросался в атаки. Но сибиряки стояли насмерть.

Видя, что атаки в лоб успеха не имеют, гитлеровцы решили пойти на маневр. Мотополк противника стал обходить Михайловское. Наши разведчики заметили это. На угрожаемый участок немедленно были направлены третий батальон 131-го стрелкового полка и противотанковый дивизион. Противнику удалось несколько потеснить наши подразделения и овладеть Михайловским — слишком велико было численное превосходство врага, но дальше продвинуться он не смог.

В боях с 4 по 15 ноября 78-я стрелковая дивизия получила хорошую закалку. С каждым днем мужали наши воины. Рядовые бойцы и командиры приобретали опыт, крепло их боевое мастерство, вырабатывалась воинская смекалка, закалялась воля.

Помню такой эпизод. После трехдневных боев (с 7 по 10 ноября) обойденный с флангов третий батальон 131-го стрелкового полка получил приказ оставить деревню Ваюхино.

Отход батальона было поручено прикрывать пулеметному расчету Петра Огнева. Он поставил пулемет на крышу каменного дома. Фашисты заметили расчет и открыли по нему стрельбу. Напарник погиб. Петр Огнев остался у пулемета один, раненный, но продолжал бой, не подпуская гитлеровцев к дороге, по которой отходил батальон. Когда враг открыл огонь из орудия, пулеметчик спустился в дом. Там бушевал пожар. Из горящего здания Огнев поливал свинцом врагов, которые лезли, не считаясь с потерями. Петр Огнев стрелял по врагу до тех пор, пока не задохнулся в дыму. Через несколько дней батальон вновь овладел селением Ваюхино.

17 ноября после артиллерийской подготовки враг перешел в наступление. Снова главный удар приняли на себя воины 258-го стрелкового полка.

На позиции полка двинулись вражеские танки. Наша противотанковая артиллерия открыла по ним огонь. Несколько машин загорелись, но остальные продолжали атаку. Тогда воины пустили в ход бутылки с зажигательной смесью… Враг повернул обратно. На поле боя пылали танки, подожженные нашими бойцами.

Более ста гитлеровцев уничтожил в этом бою взвод девятой роты 131-го стрелкового полка. Взводом командовал младший лейтенант М. Бесчастнов. На второй день снова разгорелся неравный бой. И опять отличился взвод Бесчастнова, уничтожив много вражеских солдат.

Обстановка на нашем участке фронта становилась все напряженнее. Непрерывно звонил телефон — это из штаба 16-й армии интересовались нашими боевыми делами.

19 ноября оба фланга нашей дивизии обошел противник. Мы оказались в полуокружении. Вскоре прервалась связь со штабом армии. Под огнем противника мы восстановили связь и продолжали упорно обороняться. Из-за обстрела приходилось часто менять местонахождение наблюдательного пункта. Это, разумеется, затрудняло управление боевыми действиями, но иного выхода не было. Начальник штаба дивизии полковник И.Ф. Федюнькин и начальник оперативного отдела подполковник А.И. Витевский в любой обстановке не теряли связи с частями, знали состояние войск и их положение.

Враг превосходил нас силами. Против дивизии действовали части 252-й пехотной, 10-й танковой дивизий и моторизованной дивизии СС «Рейх». Они продвинулись на наших флангах до 15–17 километров, а наступавшая с участка правого соседа 5-я танковая вражеская дивизия угрожала выходом в наши тылы.

20 ноября был получен приказ отойти на новый рубеж. Горькие это были минуты, но иного выхода не было.

Отходили планомерно, без паники, под прикрытием арьергардов. Одновременно приходилось отражать фланговые удары противника, вести борьбу с автоматчиками, которые прорывались в тыл.

В эти суровые дни бойцы дивизии не переставали верить в нашу победу. Они знали: придет час — будет и на нашей улице праздник.

Именно в это трудное время, в период ноябрьских боев, от 353 воинов дивизии поступили заявления о приеме в партию и комсомол. «Если погибну, считайте меня коммунистом» — так писали патриоты.

Мне не раз доводилось в это время беседовать с бойцами дивизии. Да, они были измотаны напряженными боями и бессонными ночами. Но их глаза светились огнем ненависти к врагу. После каждого разговора с бойцами мы, командиры, еще и еще раз убеждались: с такими людьми победим, отгоним врага от столицы, и не только отгоним, но и дойдем до Берлина.

С 22 ноября разгорелись бои на новом рубеже. Это были, пожалуй, самые тяжелые дни. В конце ноября дивизию посетили командующий фронтом Г.К. Жуков и командующий 16-й армией К.К. Рокоссовский.

10 мая 1965 года на приеме в Центральном Доме Советской Армии Георгий Константинович напомнил мне о тяжелых событиях тех дней.

— А вы знаете, почему мы тогда приехали к вам?

Я пожал плечами, выражая недоумение. Вероятно, обстановка заставила — она была тогда трудной на участке дивизии.

— Меня тогда к вам Верховный послал, — продолжал Георгий Константинович. — После моего доклада о положении дел на фронте он сказал, что на Волоколамском шоссе у Белобородова тяжело. Три вражеские дивизии на них навалились, они могут прорвать оборону на Волоколамском шоссе, захватить Красногорск, а далее ворваться в Москву. Посмотрите на месте. Уточните данные разведки, возможности дивизии.

И вспомнилась мне та холодная зимняя ночь. Было это в деревне Желябино, где располагался штаб дивизии. После двух бессонных, до предела напряженных ночей я прилег немного отдохнуть. Вдруг слышу, кто-то тормошит меня. Открыл глаза: адъютант.

— Вставайте, — говорит, — приехали командующие фронтом и армией.

Войдя в штаб, начал было рапортовать, но Георгий Константинович жестом остановил меня и просто спросил:

— Ну, как дела?

Г.К. Жукова я видел впервые. Он произвел на меня хорошее впечатление. По-настоящему военный человек. Слова взвешивает, слушает внимательно.

Докладываю обстановку. Говорю минут двадцать. Жуков не перебивает. Когда я умолк, он стал задавать вопросы, один за другим. Чувствовалось, что командующий проверяет меня.

— Вижу, хорошо знаете обстановку, — одобрительно сказал наконец Жуков.

Когда я показал сводку потерь за последние два дня, Георгий Константинович помрачнел и, обращаясь к Рокоссовскому, заметил:

— Везде одна и та же картина. Много жертв, особенно от вражеской авиации. — Повернувшись ко мне, спрашивает: — Вот вы докладывали, что на вашем участке сосредоточилась новая танковая дивизия противника. Вы уверены в этом? Не напутали ли ваши разведчики? Мне известно, что она наступает против войск 5-й армии. Какие у вас доказательства, есть ли показания пленных?

— У нас имеются документы, взятые у убитых на нашем участке фашистов из этой дивизии. Кроме того, наблюдением установлено сосредоточение около ста танков против селения Нефедьева. Что же касается «языка», то поиски проводятся каждый день, но пока безрезультатно. Вот и сегодня ушла поисковая группа.

«Как- то они там сейчас? — подумал я. — Неужели придут ни с чем?» И вдруг вижу: плащ-палатка, служившая дверью, приоткрылась, и показалось улыбающееся лицо начальника разведки майора А.А. Тычинина.

«Неужели удача?!» — подумал я и, обратившись к командующему фронтом, попросил разрешения выйти. Тычинин доложил, что захвачен гитлеровец, и как раз из той самой танковой дивизии, о которой только что шел разговор.

Жуков сам допросил «языка». Пленный показал, что на следующий день назначено наступление. После допроса Георгий Константинович связался со штабом фронта.

— У Белобородова имеется пленный. Доложите обстановку в Ставку.

Убедившись в том, что наша дивизия действительно находится на пределе возможного, Георгий Константинович распорядился придать нам стрелковую и танковую бригады, один дивизион реактивных установок и артиллерийский полк.

Между тем наступил рассвет, артиллерия врага открыла огонь. Через некоторое время гитлеровцы пошли в атаку. Я попросил разрешения отдать нужные распоряжения. Воины встретили врага дружным огнем. И эта атака была отбита…

И вот спустя много лет, узнав причину приезда Жукова и Рокоссовского в нашу дивизию, я еще раз убедился, что в те тяжелые дни в Ставке хорошо знали обстановку не только в полосе обороны армии, но и даже в таком звене, как дивизия.

…Бои продолжались. Вспоминаю такой эпизод. Мы держали оборону недалеко от города Дедовска, километрах в 40 от Москвы. В один из дней ко мне приехал директор местной текстильной фабрики и спросил:

— Каким временем мы располагаем для эвакуации оборудования?

Обстановка на нашем участке была сложной. Но Москва была совсем рядом, и я сказал:

— Можете оставить свои станки на месте. Дальше мы не

отойдем. Наш наблюдательный пункт будет здесь.

И верно. С этого рубежа в декабрьские дни сорок первого года началось наше контрнаступление, наш победный путь на запад.

27 ноября 1941 года мы получили радостную весть о присвоении нашей дивизии почетного наименования гвардейской.

«Гордимся вами. Желаем вам от всего сердца и впредь победоносно уничтожать фашистских варваров», — говорилось в поздравительной телеграмме, присланной нам Хабаровским крайкомом партии и крайисполкомом.

Военный совет 16-й армии также прислал приветствие, в котором была дана высокая оценка действиям воинов-дальневосточников: «…Величайшая честь — называться гвардейцами в момент жестокой схватки с кровавым фашизмом. Вы воплотили лучшие черты бессмертного советского народа: его мужество, храбрость и презрение к смерти. Во имя жизни нашей любимой Родины вы самоотверженно выполнили до последней капли крови свой долг. Так борются бойцы, командиры, политработники, воспитанные Коммунистической партией. Слава и привет вам, героические бойцы-гвардейцы.

Мы уверены, что вы оправдаете доверие партии и правительства…»

До сих пор не могу без волнения вспоминать день вручения дивизии гвардейского знамени. Тогда мы дали гвардейскую клятву:

— Клянемся своими жизнями, кровью наших погибших товарищей, крепким словом партийных и непартийных большевиков, что это священное для нас знамя мы твердо и победоносно пронесем через все битвы с врагом до полного уничтожения немецких оккупантов.

Враг упорно рвался к Москве, но наши части держались стойко.

2 декабря на позиции, которые занимали два батальона 258-го полка и левофланговые части 18-й стрелковой дивизии, гитлеровцы бросили сразу две танковые дивизии, поддержанные авиацией. Рано утром более 50 вражеских танков и бронетранспортеров с пехотой атаковали наши боевые порядки и устремились к Нефедьеву. Командир 258-го полка подполковник Суханов доложил, что враг ворвался в селение и командный пункт полка находится в окружении.

Срочно организовали контратаку и к утру 3 декабря выбили противника из Нефедьева. Наши воины захватили трофеи: два танка, пять орудий, четыре повозки с боеприпасами.

Упорные бои развернулись также и на левом фланге дивизии, где оборонялся 131-й стрелковый полк под командованием подполковника Н.Г. Докучаева.

Для нашей 9-й гвардейской дивизии оборонительные бои под Москвой были серьезным экзаменом на боевую зрелость.

В тяжелых оборонительных боях было выиграно драгоценное время для сосредоточения под Москвой свежих сил и подготовки мощного контрнаступления. 16-я армия должна была начать наступление 7 декабря в общем направлении на Истру.

Вечером 5 декабря нас вызвали в штаб армии.

— Говорить много сейчас нет времени, — сказал начальник штаба армии М.С. Малинин. — Познакомьтесь с обстановкой и планом предстоящих действий. Нанесите все на карту.

В тот же день состоялась встреча и с К.К. Рокоссовским. Он сообщил нам о задачах ударных группировок. Командующий армией напомнил, что нужно проверить готовность войск, добиться полного порядка в частях и сохранения в тайне начала наступления. В заключение он подчеркнул, что нужно предоставить частям возможность отдохнуть и набраться сил.

Остаток ночи и весь день 6 декабря мы продолжали готовиться к наступлению. Состоялось совещание комиссаров, секретарей партийных и комсомольских организаций, агитаторов. Это были люди, от которых во многом зависел наш успех.

Рассвет 7 декабря мы встретили в 131-м стрелковом полку, на наблюдательном пункте, который находился на фабрике в Дедовске. Здесь были и начальник оперативного отдела подполковник А.И. Витевский, и начальник разведки майор А.А. Тычинин, и начальник артиллерии подполковник Н.Д. Погорелов, и начальник связи майор В.М. Герасимов — одним словом, все, кому предстояло управлять боем.

До начала наступления оставалось две минуты. По телефону проверили готовность артиллерийских позиций.

И вот уже двинулась вперед лавина. Воины стремительно атаковали противника, несмотря на неблагоприятные условия — сильный мороз и снежные заносы. Упорно преодолевали противотанковые и противопехотные препятствия, минные поля, проволочные заграждения. Противник яростно сопротивлялся.

В полосе нашей дивизии центр боя с первых же часов наступления переместился в район Рождествена. Здесь было сосредоточено много огневых средств врага. Подступы к Рождествену обороняли врытые в землю танки, орудия и минометы. Сюда еще раньше подошли свежие части 10-й танковой дивизии противника.

С ходу взять Рождествено не удалось. Произвели тщательную разведку и решили обойти его с северо-запада, сковать подразделения дивизии СС «Рейх», оборонявшие подступы к населенному пункту с севера, а затем окружить и уничтожить противника. Для выполнения этого замысла привлекли 40-ю и 36-ю стрелковые бригады и 131-й стрелковый полк.

Наши части перешли в наступление на Рождествено поздно ночью и уже к рассвету 8 декабря овладели первой траншеей. Но тут наступление замедлилось. Путь преградили невидимые под снегом проволочные препятствия. Противник косил наши части интенсивным огнем. Я немедленно приказал двум танковым ротам прикрыть пехоту, артиллеристам — усилить огонь по противнику.

Бойцы двигаются по пояс в снегу. А поле ровное, нигде не укроешься. Единственное спасение — движение вперед.

Снаряд разорвался недалеко от наблюдательного пункта. Но жертв не было. Когда мы пришли в себя, взглянули на поле боя, наших цепей уже не было видно. Они дрались в Рождествено.

В наступательных боях особенно отличился командир стрелковой роты 258-го полка старший лейтенант С.И. Галич. Эта рота пыталась захватить деревню Трухоловку с фронта. Противник автоматным и пулеметным огнем заставил наших воинов залечь. Тогда командир принял решение атаковать с фланга. Воины по глубокому снегу подобрались к деревне и неожиданно атаковали противника. Командир роты был ранен, но продолжал руководить бойцами.

Не могу не вспомнить начальника штаба 131-го стрелкового полка майора А.С. Рыбко, который в боях 8 и 9 декабря организовал группу разведчиков и вместе с ними ушел в тыл врага. Он добыл ценные сведения, позволившие нам действовать успешно и с меньшими потерями. Отважный офицер был награжден орденом Красного Знамени.

Ведя упорные, напряженные бои, части дивизии заняли (Трухоловку, станцию Снигири, Рождествено.

Холода стояли сильные. Вот когда пригодились сибирякам и физическая закалка, и привычка к морозам. Выручало и теплое обмундирование, которым армия была снабжена в достаточном количестве.

При подходе к Истре, когда вошли в леса, наступление снова замедлилось. Мы стали нести немалые потери от «кукушек»: враг, отходя, оставлял в лесу снайперов, которые, примостившись на соснах и елях, вели огонь по нашим бойцам. Обнаруживать их было трудно.

Командир 131-го стрелкового полка подполковник Н.Г. Докучаев решил использовать прекрасные качества, которыми отличались воины-сибиряки — ведь многие из них раньше были охотниками. Он подобрал группу таких охотников. В белых маскхалатах они шли впереди наступающих и снимали гитлеровских «кукушек».

10 декабря бои завязались на подступах к Истре, где противник создал сильно укрепленную оборону, организовал систему огня. Немного времени прошло с тех пор, как воины дивизии оборонялись здесь. И вот мы снова пришли сюда, но теперь для того, чтобы штурмовать вражеские позиции, выбить врага из старинного русского города.

Утром 11 декабря батальон лейтенанта Ш.X. Юсупова первым вошел в Истру, выбивая остатки противника. С другой стороны в город вошел батальон майора И.Н. Романова. Атаку поддерживала артиллерия. К исходу 11 декабря… Истра была освобождена. Враг бежал так поспешно, что не успел захватить награбленное добро, документы. В освобождении Истры вместе с нашей дивизией участвовала часть сил 18-й стрелковой дивизии и 17-й танковой бригады.

Один из немецких солдат дивизии СС «Рейх» в письме к жене писал: «Битва здесь более чем жестока и очень, очень тяжелая. Мы бьемся за каждый метр земли, и русский снег впитывает в себя кровь последних солдат СС. Жертвы очень велики и потрясающи».

Да, дорого заплатил враг за муки советских людей. Гитлер обещал своим солдатам легкую, «молниеносную войну», скорую победу. Но не получилось ни «молниеносной войны», ни скорой победы.

В этих наступательных боях гвардейцы показали великолепные образцы беспредельной любви к Родине, мужества и самопожертвования.

Вот вперед продвигается второй батальон 258-го полка. Вражеская батарея сильно мешает его действиям. Командир шестой роты этого полка лейтенант Н.Д. Поченков, взяв с собой пятерых бойцов, отправился на поиски фашистской батареи с целью уничтожить ее. Пробравшись в тыл врага, смельчаки без особого труда установили местоположение батареи и смело атаковали ее, уничтожив ручными гранатами все ее расчеты. Выполнив задачу, храбрецы возвратились без потерь в расположение своего батальона.

Хорошо действовали в этих боях и воины нашего 50-го разведбатальона. Однажды ночью небольшая группа бойцов под командованием лейтенанта В.Д. Кузьмина совершила смелый налет на деревню Стрыгино, где располагался штаб батальона противника.

Наши разведчики бесшумно сняли часовых и пятью гранатами уничтожили вражеский штаб. У немцев поднялась паника. Бегущих фашистов расстреливали из пулемета. Разбросав листовки и не потеряв ни одного своего человека, разведчики благополучно вернулись к своим.

Отважно сражался с фашистами старший сержант Непомнящий В бою за Трухоловку на подразделение, в котором он служил, обрушился сильный огонь фашистских автоматчиков, засевших в одном из домов. Непомнящий выкатил орудие на открытую позицию и прямой наводкой уничтожил змеиное гнездо.

Идя в бой, гвардейцы клялись с честью выполнить приказ Родины о разгроме фашистских полчищ.

В боях за Истру с 3 по 12 декабря наша дивизия уничтожила до 5700 немецких солдат и офицеров, подавила 48 минометных, 9 артиллерийских и 3 пулеметные батареи, 5 орудий и уничтожила 3 минометные батареи, 5 самолетов, 3 орудия ПТО, 25 автомашин, 20 танков, 23 пулемета, разгромила 2 штаба. Но путь отступающего врага можно было определить не только по его трупам, а и по кровавым следам. Прежде чем покинуть Рождествено, фашисты подожгли все дома, побросав в огонь раненых и пленных красноармейцев. Здесь же были расстреляны 66-летний колхозник Федор Максимович Семерников и 70-летний Сергей Павлович Майоров, с которого фашисты сняли шубу и валенки.

Не было и не могло быть пощады гитлеровским убийцам и грабителям. Преследуя по пятам отступающего врага, наши гвардейцы сделали все, чтобы приблизить светлый день победы.

Немецкое командование стремилось во что бы то ни стало удержаться на Истринском водохранилище и реке Истре, чтобы отвести свои главные силы на рубеж рек Ламы и Рузы. Фашисты взорвали плотину Истринского водохранилища. Уровень воды поднялся до 4 метров, что затруднило действия наших войск. Одновременно артиллерия противника открыла сильный огонь по городу Истре, по местам скопления наших войск, по районам возможных переправ.

На западном берегу реки Истры были сосредоточены крупные силы врага. Только в полосе действий нашей дивизии и приданных ей двух стрелковых бригад находились части танковой дивизии и дивизии СС «Рейх». Они были усилены артиллерией и поддерживались с воздуха самолетами 8-го авиационного корпуса.

Противоположный берег господствовал над нашим. Он к тому же был покрыт лесом. Это способствовало хорошей маскировке противника. А наш берег — открытый, неблагоприятный для организации наступления. Используя преимущества местности, враг создал сильную оборону, насыщенную искусственными препятствиями и огневыми средствами. Дзоты изрыгали смертоносный огонь. Нужно было принять все меры к тому, чтобы ценой наименьших потерь выбить врага с занимаемых позиций.

Первая попытка форсировать водную преграду не имела успеха. Наши передовые подразделения переправились было на противоположный берег, но вынуждены были оставить его.

Захватить плацдарм и обеспечить переправу главных сил было поручено батальону, которым командовал майор И.Н. Романов. Действия батальона поддерживались двумя дивизионами артиллерии.

В ночь на 13 декабря батальон пошел в атаку. Передвигались по-пластунски. Понадобилась целая ночь, чтобы преодолеть расстояние в 200 метров! Вражеская артиллерия открыла огонь. Тогда я приказал усилить артобстрел вражеских позиций. Вскоре на подмогу Романову вышли другие батальоны. Враг не выдержал и отступил. Плацдарм расширился. Появились первые пленные. Это была победа.

Гитлеровское командование утешало своих солдат обещаниями, что наступит время, когда они снова пойдут на Москву, что нужно только закрепиться, передохнуть. Многие гитлеровские солдаты верили этим заявлениям и сопротивлялись яростно.

Особенно тяжелые бои в полосе наступления 9-й гвардейской дивизии и на участках соседних дивизий развернулись 16 и 17 декабря.

131- й стрелковый полк подполковника Н.Г. Докучаева должен был захватить населенные пункты Телепнево и Дергайково. Преодолев минные заграждения, бойцы Докучаева подошли к восточной окраине села Телепнева. Разведчики установили, что в селе занимают оборону до пехотного полка эсэсовцев, несколько танков и до двух дивизионов артиллерии. Две атаки успеха не имели. Понеся значительные потери, 131-й полк вынужден был временно прекратить наступление. Командир полка начал готовить третью атаку. В это время мы с комиссаром дивизии М.В. Бронниковым прибыли к Докучаеву. Командир полка доложил обстановку и свой план захвата села. Силы полка он предложил разделить на части. Разведчики и лыжный батальон должны зайти с тыла. Один стрелковый батальон перережет дорогу Телепнево — Дергайково. А для того чтобы ввести противника в заблуждение, часть сил будет наступать с фронта — пусть противник думает, что мы не изменили план и по-прежнему намерены атаковать в лоб. Фашисты бросят на этот участок свои основные силы, а в этот момент мы обрушимся на них с тыла.

Атака была настолько стремительной и согласованной, что противник даже не успел, как обычно это делал, поджечь село…

Победа под Москвой, которую ковал весь советский народ, показала величие духа наших людей, воспитанных Коммунистической партией.

Бывшие гитлеровские генералы, войска которых понесли поражение, стараются объяснить это ошибками Гитлера и свирепостью русской зимы. Но они не говорят о главной причине, которая состоит в огромной силе и сплоченности советского народа и его армии. Героизм советских людей, сознающих, за какие идеалы они борются, за что сражаются, — это, пожалуй, самая важная причина наших побед.

Много настоящих героев, замечательных воинов было и в 9-й гвардейской дивизии.

Вот, например, сержант Федор Романович Алексеев, коммунист, командир отделения 4-го отдельного батальона связи. Его команда обеспечивала связью 18-й стрелковый полк, который занимал оборону. Противник часто предпринимал ожесточенные атаки на наши позиции, вел интенсивный огонь. От беспрерывных артиллерийских налетов линия связи повреждалась до десяти раз за ночь. Но связисты сержанта Алексеева снова восстанавливали линию. Связь работала бесперебойно все шесть суток боев.

В конце ноября Алексеев был начальником направления связи в районе города Истры, где насмерть стоял 18-й стрелковый полк. Эта линия была одной из основных и находилась под жестоким огнем противника. В разгар боев фашистские автоматчики приблизились к командному пункту полка на 100–150 метров. Сержант Алексеев быстро оценил обстановку. Оставив одного человека у телефона, он вместе с командой связистов занял круговую оборону. Тем временем командный пункт переместился к деревне Высокое.

Инициативно и смело действовал Алексеев и в наступлении. Нужно было проложить связь к 31-му гвардейскому полку, который значительно продвинулся вперед. Связисты взяли направление на деревню Пинашино. Сержант Алексеев и рядовой Степанов вышли в разведку, чтобы выяснить обстановку. Тут воины обнаружили, что деревня еще занята противником. Сержант немедленно доложил командиру по телефону о большом скоплении в деревне вражеской пехоты и техники. В ход пошла артиллерия дивизии. Противник понес большие потери.

Передо мной наградной лист на лейтенанта Павла Сергеевича Воронина, командира взвода 45-миллиметровых пушек 31-го гвардейского стрелкового полка. Я обратил внимание на пометку: «Ранен и контужен (находится в строю)». Вспоминаю этого бесстрашного человека.

Когда разгорелись бои за деревню Ленино Истринского района, командир артиллерийского взвода Павел Воронин с двумя орудиями и 20 бойцами оказался в окружении. Фашисты наседали остервенело, настойчиво. Они надеялись с ходу овладеть этой маленькой деревней.

— Помощь придет, — подбадривал бойцов Воронин. — Нужно продержаться до утра. Ленино должно быть нашим.

В том месте, где оборонялись бойцы Воронина, противник не продвинулся. В разгар боя Воронин был ранен. Но он не покинул товарищей и не согласился лечь в госпиталь, когда полк разорвал кольцо окружения.

Свои обязанности командира артиллерийского взвода лейтенант Воронин сочетал с выполнением других заданий.

— У меня есть некоторый опыт, я уже был в окружении. Значит, могу и в тыл к фашистам пойти, — наседал на своего командира лейтенант.

И он несколько раз успешно ходил за «языком».

С 2 по 27 февраля Воронин с группой бойцов осуществил рейд в тыл противника, занял деревню Евсеево (это было уже на Смоленщине). Фашисты попытались вернуть деревню. Несколько атак отбили воины. Во время одной из атак Воронин был ранен и контужен, однако продолжал руководить боем. Переползая от бойца к бойцу, он повторял:

— Держитесь, ребята. Держитесь. Не пройдет враг. Не пройдет!

И враг не прошел.

В бою за деревню Малуши Воронин выкатил свои пушки на расстояние 100–150 метров от переднего края врага и в упор выпустил из двух орудий почти 200 снарядов. После этого наша пехота с малыми потерями ворвалась в деревню и выбила из нее противника.

Павлу Воронину было тогда лишь двадцать два года, но он являлся одним из тех командиров, на которых мы опирались. Бесстрашный офицер был награжден орденом Красного Знамени.

Борис Степанович Астафьев прибыл в дивизию из Петропавловска-на-Камчатке. В армии вступил в ряды Коммунистической партии. Младший сержант Астафьев был назначен командиром взвода 2-го отдельного гвардейского противотанкового дивизиона. В первых же боях он проявил необычайную смелость и решительность

Особенно отличился Астафьев в боях за Михайловское. Заметив у сарая три пулеметные точки, мешавшие продвижению нашей пехоты, он выкатил свое орудие на прямую наводку. Противник был всего в 300 метрах. Фашистские минометчики начали обстреливать артиллеристов. Но Астафьев не прекращал огня и подавил все три пулеметные точки врага, очистив путь нашей пехоте.

Отважно действовал Астафьев и в период наступления наших войск. 14 февраля противник силой до батальона перешел в контратаку. Пехоту врага поддерживали танки. Младший сержант Астафьев не растерялся. Он открыл огонь по противотанковому орудию, сопровождавшему танки, и подбил его. Но танки двигались вперед. Один танк удалось подбить, второй продолжал наступать. Артиллеристы видели, как следом за танком на них двигалась вражеская пехота. Нужно было во что бы то ни стало подбить и этот танк, и тогда трудно придется пехоте на голом поле — ее скосят наши пулеметчики.

— Огонь!

Гулко разрывается снаряд впереди танка. Наводчик делает небольшую поправку, и новый снаряд летит во вражескую машину. Танк загорелся. Пехота черными точками рассыпалась по снегу. Контратака гитлеровцев сорвалась…

Передо мной десятки донесений, наградных листов. И за каждым — живой человек. Я вижу солдат, сержантов, офицеров, людей, с которыми шел рядом в тяжелые и суровые дни. Это они, советские воины, ковали победу. Они атаковывали врага, не боясь свинцового ливня. Они обороняли свои позиции, погибали у орудий, за пулеметами — погибали, чтобы обеспечить победу товарищам, выручить их, чтобы защитить родную столицу. Особенно высокое мужество проявили воины-сибиряки, дальневосточники, из которых преимущественно состояла наша дивизия.

Наводчик противотанкового орудия батареи ПТО 131-го стрелкового полка младший сержант Иван Яковлевич Савиных, отражая атаку врага, уничтожил из своего орудия два танка, одну бронемашину и свыше 150 гитлеровцев. Но гитлеровцы продолжали атаку. Шли пьяные, озверевшие, поставившие на карту все. Пять бронированных машин устремились на позицию младшего сержанта Савиных.

Подбит еще один вражеский танк, завертелся на месте и вспыхнул второй. Но враг не унимается. Вот из-за высотки на большой скорости выскочил бронетранспортер. Уничтожен и он. С каждой минутой напряжение боя все усиливается. Нелегко достается нашим героям. Ранены ездовой и два бойца из расчета; убиты лошади. И.Я. Савиных с оставшимися тремя бойцами перетащил орудие на новую позицию: отсюда можно вести огонь прямой наводкой. И они вели его до тех пор, пока атака врага не была отражена.

25 ноября здесь продолжались исключительно ожесточенные бои. Многие пункты и рубежи на участке дивизии переходили из рук в руки по нескольку раз. Почти каждая атака врага заканчивалась рукопашными схватками. Гитлеровцы смертельно боялись их, и наши части и подразделения в большинстве случаев выходили из этих схваток победителями, отбрасывая врага в исходное положение. Наши воины стояли насмерть.

Вспоминается такой эпизод. На командный пункт дивизии в Жилине мне позвонил по телефону командир 40-го стрелкового полка подполковник А.П. Коновалов. Он сообщил, что противник, уничтожив полностью одно из подразделений второго батальона, вклинился в оборону и вышел к командному пункту на восточной окраине Холуянихи. Подполковник сказал, что ввел в бой все огневые средства и, чтобы восстановить положение, готовил контратаку силами связистов и саперов. Я одобрил его мероприятия и обещал помочь. И действительно, отдал командиру 258-го стрелкового полка приказание одним батальоном атаковать прорвавшегося к Холуянихе противника, а 210-му гаубичному артиллерийскому полку было приказано поддержать атаку батальона.

Вражеские подразделения попали под огонь 159-го артиллерийского полка и счетверенных пулеметов противовоздушной обороны. Сюда же по приказу штаба артиллерии был перенесен огонь и гаубичного полка. Воспользовавшись замешательством врага и прибывшей помощью, полковые саперы и связисты совместно с первым батальоном 258-го стрелкового полка контратаковали и отбросили гитлеровцев. На поле боя осталось до 300 вражеских трупов. Уцелевшие фашисты разбежались, часть из них затем попала в плен. Так было восстановлено положение и ликвидирована опасность прорыва обороны дивизии на этом участке.

Хорошо помню политрука пулеметной роты Василия Прокофьевича Крикуна. Рота, руководимая им, в течение суток сдерживала натиск превосходящих сил противника неподалеку от деревни Петрово, Ново-Петровского района. Крикун сам лег за пулемет и косил фашистов, не отходя ни на шаг. 2 февраля 1942 года эта рота оказалась отрезанной противником от остальных подразделений в районе деревни Лущинино Темкинского района Смоленской области. Обстановка была тяжелая. Более 20 дней рота находилась в окружении, отражая атаки врага. 27 февраля Крикун, уже будучи раненным, вывел своих подчиненных из вражеского кольца.

Старший лейтенант Николай Михайлович Бирюков был командиром батареи 2-го отдельного гвардейского противотанкового дивизиона. В боях за Михайловское батарея уничтожила четыре огневые точки противника. В деревне Городище, когда противник пошел в контратаку, батарея была окружена, но артиллеристы продолжай сражаться, а затем. Бирюков вывел из окружения людей и технику.

Командир взвода управления 159-го артиллерийского полка младший лейтенант Николай Тихонович Волков в районе Нефедьева трое суток находился в снегу, корректируя огонь нашей артиллерии: нужно было разведать и подавить огневые точки противника в районе Истры, мешавшие продвижению нашей пехоты. Это сделал младший лейтенант Волков. Он отличился и в другом трудном бою, неподалеку от села Захарова Смоленской области. Будучи на передовом наблюдательном пункте, Николай Волков направлял огонь по контратакующей пехоте врага. Был уничтожен наблюдательный пункт противника и два пулемета Фашистские наблюдатели обнаружили нашего корректировщика, открыли по нему сильный артиллерийский огонь. Волков был тяжело ранен, но, пока хватало сил, находился в строю.

Пример мужества показывали коммунисты. Дальневосточник лейтенант Петр Александрович Забавников был молодым коммунистом. На позицию артиллерийского взвода, которым он командовал, надвигалось шесть немецких танков. Забавников подпустил их ближе и приказал орудийным расчетам открыть огонь с близкой дистанции. Два танка были подбиты, остальные повернули обратно.

В боях за Москву наши командиры научились искусству управления войсками в сложнейшей обстановке, нередко в тяжелых, неблагоприятных для нас обстоятельствах. Умело, инициативно действовал командир 159-го артиллерийского полка майор Федор Михайлович Осипычев.

Героически сражались политические руководители, такие, как Александр Матвеевич Малолетников — комиссар дивизиона 28-го гвардейского артиллерийского полка, Дмитрий Федорович Кондратов — политрук саперной роты 40-й отдельной стрелковой бригады и многие другие.

Бессмертный подвиг, совершенный нашей армией, всем советским народом, руководимым Коммунистической партией, в сражениях под Москвой, живет и будет жить вечно в благодарной памяти людей. Свидетельством тяжелых и кровопролитных боев в Подмосковье в 1941–1942 годах являются братские могилы. В них лежат воины нашей социалистической Родины, которую они защищали от врага до последней капли крови. И народ свято хранит светлую память об этих героях. Но память о беспримерном в истории подвиге — это не только обелиски и мрамор надгробий. Величайшим памятником ему являются заводы и фабрики, города и села Подмосковья, поднятые руками народа из руин и пепла, ставшие теперь еще более прекрасными, чем прежде.

ВПЕРЕДИ БЫЛИ КОММУНИСТЫ

БРОННИКОВ Михаил Васильевич.

Род. в 1903 г. В 1925 г. призван в Красную Армию. С 1930 г. - на политработе. Учился на курсах политсостава при военных академиях имени В. И. Ленина и имени М. В. Фрунзе. В боях за Москву М. В. Бронников — комиссар 78-й (9-й гвардейской) стрелковой дивизии. Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Богдана Хмельницкого II степени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды и многими медалями.

Ныне полковник запаса М. В. Бронников проживает в Москве.

Вспоминаю, какой огромный политический подъем у бойцов и командиров вызвал приказ Ставки Верховного главнокомандования, в котором предписывалось сдать дивизии занимаемый ею боевой участок на государственной границе и немедленно направляться в действующую армию.

Когда комдива А.П. Белобородова и меня срочно вызвали в штаб армии, ни он, ни я не знали точно, по какому поводу вызов. Догадывались, конечно, что могут направить нас на запад, но ведь не всякая догадка оправдывается. Но тут она оправдалась. Командующий 35-й армией генерал-майор Владимир Александрович Зайцев вручил нам приказ Ставки. Он, член Военного совета армии бригадный комиссар Чубунов и другие командиры и начальники, присутствовавшие при этом, поздравили нас с великой честью выступить с оружием в руках на защиту отечества, пожелали нам больших успехов в скорых боях с наглым, коварным и сильным врагом.

Возвращаясь на командный пункт дивизии, мы поторапливали нашего шофера, хотя он и без того не жалел свою «эмку».

Дорога петляла меж сопок. Несколько дней подряд шли дожди, поэтому в тайге было сыро и неприветливо. Подступившие вплотную к дороге высокие сосны и кедры от пробегавшего по их вершинам небольшого ветерка то и дело окатывали машину холодным душем.

И командир дивизии, и я были горды оказанным нам доверием, но, конечно, и озабочены. Ведь нам предстояло в короткий срок перебросить через огромное расстояние свыше 14 тысяч бойцов и командиров, около трех с половиной тысяч лошадей и много самой различной боевой техники, в том числе орудий и танков. Мы понимали и то, что по прибытии на фронт у нас не будет времени ни для отдыха, ни для сколачивания частей и подразделений в новой обстановке. И в бой придется вступить, может быть, «с колес».

Приехали на КП. Спускаемся в блиндаж. Я вижу командиров полков Коновалова, Суханова, Докучаева, Покрышкина, комиссаров Крайнюкова, Куцева, Кондратенко, Осадченко, командиров и комиссаров других подразделений. В полном сборе начальники служб, работники политотдела.

А.П. Белобородов объявил приказ. Те из нас, кто остался в живых, не забудут этого никогда — именно в этот день мы почувствовали себя на войне.

И вот дивизия в пути. Один за другим мчатся эшелоны на фронт. Они пробегают небольшие станции и не останавливаются даже в крупных городах. Проехали Хабаровск, Иркутск, Красноярск, Новосибирск, Омск. А ведь наша дивизия состояла из сибиряков, дальневосточников. Ребята сидели у раскрытых дверей теплушек, на платформах, груженных техникой. С болью в сердце они смотрели на родные

места.

А на станциях стояло много народу. Люди знали, что железнодорожные эшелоны идут на фронт, и выходили их проводить. Отцы и матери, братья и сестры, жены и дети днем и ночью дежурили на станциях, не крикнет ли тот, кого они ждали, из пробегающего мимо состава: «Прощай, мама!», — Будь счастлива, любимая!». Может быть, это будут последние слова, которые они услышат от своих Володей, Васей, Гришей или Ваней. А вдруг эшелоны остановятся? Но эшелоны не останавливались. Они спешили на фронт. Не дождавшись мимолетного свидания, отцы и матери, жены и сестры, невесты и друзья покидали привокзальные площади.

Однако в пути следования мы меньше всего предавались грустным мыслям. Мы не теряли драгоценного времени. Командиры и политработники, партийные и комсомольские организации продолжали знакомить бойцов с тактикой врага, его оружием, техникой, воспитывали у бойцов любовь к отчизне, уверенность в победе, ненависть к немецко-фашистским захватчикам.

О высоком моральном духе воинов, их патриотизме свидетельствует тот факт, что только за время пути с Дальнего Востока к Москве в партийные организации частей и подразделений дивизии было подано около 300 заявлений с просьбой принять в ряды Коммунистической партии и сотни заявлений с просьбой принять в комсомол. Как правило, в каждом заявлении говорилось о преданности воина социалистической Родине, Коммунистической партии, о готовности отдать все свои силы разгрому врага, о желании идти в бой коммунистом.

По прибытии на фронт в полку были проведены митинги, партийные и комсомольские собрания, на которых бойцы клялись, не жалея сил и самой жизни, выполнить приказ

командования.

— За Родину, за счастливую жизнь, — говорил на собрании молодой коммунист сержант Халиулин, — не пожалеем ни сил, ни жизни, но бандита Гитлера и его свору уничтожим! Вот моя винтовка, мое любимое оружие. Она будет разить врага без промаха, и я с ней никогда не расстанусь…

Комсомолец третьей пулеметной роты этого полка Старых заявил:

— Советский народ послал меня защищать Родину и ее столицу Москву. Я перед всем народом клянусь, что винтовкой, которую вручил мне народ, я буду беспощадно уничтожать фашистов. И это я буду делать до тех пор, пока течет в моих жилах кровь, пока бьется мое сердце.

И свою клятву воины с честью оправдали в боях.

В течение ноября наши воины, не щадя сил своих и самой жизни, оказывали врагу жесточайшее сопротивление. О том, как героически они сражались, свидетельствует командир дивизии СС «Рейх» генерал Биттрих, приказ которого добыли наши разведчики в селе Рождествене. Оценивая высокие качества бойцов 78-й дивизии, Биттрих писал, что ее «солдаты умирают, но не оставляют своих позиций».

Были у нас под Москвой и очень тяжелые моменты, когда важно было не растеряться, не поддаться панике, не дать бойцам почувствовать всей опасности, нависшей над нашими частями и подразделениями. И надо прямо сказать, что в наших рядах среди бойцов и командиров никогда не было пошатнувшихся, поддавшихся унынию, потерявших веру в победу. В этом огромная заслуга наших политработников, коммунистов, комсомольцев. Эти люди всегда находились рядом с бойцами, были на самых трудных участках, там, где решалась судьба приказа. Они воодушевляли воинов не только проникновенным большевистским словом, но и своим личным примером. Образцы храбрости и отваги, готовности пожертвовать собой во имя победы увлекали бойцов и командиров на подвиги во славу русского оружия, во славу горячо любимой социалистической Родины.

Многие наши комиссары и политруки своей большевистской работой, примером мужества, отваги и героизма возродили славные традиции комиссаров гражданской войны. Например, военком 258-го стрелкового полка батальонный комиссар Д.С. Кондратенко проводил большую партийно-политическую работу, сплачивал и мобилизовал бойцов на героические подвиги. В трудные моменты боя он появлялся в самых опасных местах и личным примером воодушевлял бойцов на разгром врага.

На войне бывает всякое. Это истина, и вряд ли кто будет ее оспаривать. Было и такое. Противнику удалось выйти во фланг 258-го полка. Особенно большая угроза нависла над вторым батальоном, у которого немцы оказались в тылу. В это время в батальоне находились комиссар полка батальонный комиссар Д.С. Кондратенко и инструктор политотдела старший политрук И.Е. Гук. Комиссар полка и инструктор политотдела тут же собрали бойцов хозяйственных подразделений и организовали с ними оборону тылов батальона. Подпустив гитлеровцев на близкое расстояние, повара, ездовые, писари и другие хозяйственники по команде комиссара открыли дружный прицельный огонь, истребив вражеских солдат и офицеров. А потом комиссар полка и инструктор политотдела подняли своих бойцов и повели в контратаку. Оставшиеся в живых фашисты разбежались.

В этом бою один только повар Рубцов уничтожил пятерых гитлеровцев, а хлеборез Светличный — четырех.

Не забыть подвига инструктора пропаганды 40-го полка Ивана Андреевича Романенко.

Коммунист Романенко всегда был среди солдат на переднем крае. 17 ноября он пришел в роту, оборонявшую село Городище. Ночь была относительно спокойной. Только бледные всполохи осветительных ракет тревожили плывущие над головой облака, да изредка возникавшая трескотня автоматов напоминала, что война продолжается.

Но вот на рассвете гитлеровцы пошли в атаку на позиции роты Романенко. Вражеские солдаты действовали нахально. Ведя ураганный огонь, они сумели даже ворваться в боевые порядки роты.

Перед окопами на изрытой минами и снарядами земле завязалась жестокая рукопашная схватка. Наши бойцы вели активную оборону. Гитлеровцы дрогнули, откатились назад и залегли. Они повели артиллерийско-минометный огонь. пытаясь подавить все живое на переднем крае роты. Но вот смолкли орудия и минометы, гитлеровцы поднялись и снова двинулись на Городище. Их было раз в пять больше, чем наших бойцов, оборонявших деревню. Командир роты и два командира взводов погибли в рукопашной схватке. Среди бойцов появились некоторые признаки замешательства. Политрук видел, что взоры бойцов обращены к нему: что скажет он? какое примет решение? как поведет себя в этой обстановке?

И Романенко понял: медлить нельзя, нужно действовать. Выскочив из окопа, он крикнул:

— Слушай мою команду! За мной! Вперед, за Родину!

Рота поднялась за политруком в контратаку. Рукопашная

схватка была недолгой, но ожесточенной. Бойцы стреляли в упор, кололи гитлеровцев штыками, били их прикладами. И враг отступил, оставив около наших окопов несколько десятков трупов солдат и офицеров.

Так, благодаря мужеству Ивана Андреевича Романенко село Городище осталось в наших руках. Орденом Ленина отметила Родина ратный подвиг коммуниста.

Комиссар второго дивизиона 210-го гаубичного артиллерийского полка А.И. Васин в одном из боев, когда на огневые позиции дивизиона пошли танки и автоматчики врага, умело организовал круговую оборону. Артиллеристы прямой наводкой расстреливали бронированные машины и гитлеровскую пехоту. Несмотря на то что Васин был в этом бою ранен, он не покинул поля боя до тех пор, пока не было отбито нападение врага.

Мужество и хладнокровие проявил в бою комиссар батареи 159-го легкого артиллерийского полка младший политрук Зинченко. Противник совершил мощный огневой налет на расположение батареи. Командир выбыл из строя. Бойцы пришли в замешательство. Комиссар принял командование на себя. Он действовал быстро и решительно. Рассредоточив боевой порядок батареи, Зинченко восстановил ее боеспособность. Красноармеец Киселев, участвовавший в этом бою, заявил:

— Теперь я понимаю роль комиссара в бою. Он своею твердой рукой умеет быстро наводить порядок. Поэтому-то наших комиссаров так ненавидят фашисты.

Работу партийной организации в боевой обстановке можно показать на примере партбюро 258-го стрелкового полка (секретарь старший политрук Григорьев). Еще накануне вступления в бой партийное и комсомольское бюро провели совещание с партийным и комсомольским активом, с низовыми агитаторами. На этом совещании были подробно рассмотрены опыт боевых действий, сильные и слабые стороны фашистской армии. Эта работа во многом способствовала усилению веры в наши силы и разбивала легенду о «непобедимости» германо-фашистских войск.

Партийное бюро, как правило, заседало перед каждым боем, и в промежутках между боями коммунисты принимали в ряды партии лучших, отличившихся в борьбе с врагом бойцов и командиров. Члены партбюро, находясь в батальонах, постоянно вели соответствующую работу с людьми.

Партбюро полка уделяло много внимания пропагандистской и агитационной работе. Члены партбюро и сам секретарь проводили беседы с группами бойцов, а также с отдельными военнослужащими, воспитывали в них ненависть к врагу, готовность драться за Родину до последней капли крови.

Партбюро добивалось от командиров — членов партии и комсомольцев — авангардной роли, воспитывало в них стойкость, храбрость и мужество. Секретарь партбюро Григорьев не один раз показывал пример мужества и отваги. Будучи тяжело контуженным, он через восемь дней покинул московский госпиталь и, не поправившись, вернулся к своим боевым товарищам. И только по моему приказанию был снова туда направлен.

21 декабря 1941 года в селе Цареве старший политрук Григорьев предотвратил внезапный налет гитлеровцев на тылы полка. Он быстро и умело организовал оборону тылов, использовав для этого первые попавшиеся пулемет и миномет. Трехкратная попытка немцев атаковать тылы была отбита под руководством секретаря партбюро Григорьева.

Храбрость секретаря партийного бюро 40-го стрелкового полка политрука А.И. Шахова служила примером для всего личного состава полка. В деревне Городище немцы прорвались в расположение наших подразделений. Прибывший сюда секретарь партбюро Шахов собрал бойцов из тыловых подразделений, с боем отбросил немцев и восстановил порядок. Будучи ранен, он не ушел с поля боя, пока не выполнил задачу.

Боевые действия наших частей ярко показали, что именно коммунисты и комсомольцы идут впереди боевых порядков, увлекая за собой массы бойцов, показывая пример бесстрашия, героизма, готовность отдать свою жизнь за Родину.

Заместитель политрука второй роты 258-го стрелкового полка А.П. Маркин, которому было присвоено звание младшего политрука, был трижды ранен, но с поля боя не ушел. Он лично уничтожил четырех фашистов и своим примером в бою увлекал бойцов вперед.

Политрук шестой роты 258-го стрелкового полка младший политрук М.Б. Стисон отправился на разведку в село Федчино. С другой стороны в село в это же самое время вошел взвод гитлеровцев. Стисон принял бой, чем задержал продвижение вражеского взвода.

Героически сражались командир третьей стрелковой роты того же полка лейтенант С.И. Галич и младший политрук Зайцев. Их рота в ночь с 4 на 5 ноября в атаке уничтожила 200 гитлеровцев. В другой атаке рота уничтожила семь вражеских пулеметных расчетов, зенитную пушку, сожгла автомашину с боеприпасами.

Однажды немцы пошли в контратаку на наши позиции под прикрытием сильного пулеметного и минометного огня. Осколком мины Галичу перебило руку. Кровь хлестала из рукава и замерзала на шинели. Но командир Галич — человек железной, несгибаемой воли. Преодолевая боль и слабость, он крикнул:

— Бойцы, во имя Родины — в атаку!

И бойцы пошли в атаку.

Командир Галич остался в окопе. Он лег к станковому пулемету и открыл огонь. Фашистам некуда было деваться от разящего огня.

Когда навстречу немецкому батальону выскочили цепи наших бойцов и со штыками наперевес пошли в атаку, немцы поняли, что замысел их провалился, и бежали.

На плечах отступающего врага наши бойцы ворвались в немецкие укрепления и заняли их.

Не сосчитать славных боевых дел, которые были на счету отважного разведчика комсомольца Николая Гуляева. Расскажу об одном из них.

258- й полк, в котором служил старший сержант Гуляев, наступал в направлении деревни Холщевники. Сопротивление противника заметно усилилось. По всему было видно, что на помощь гитлеровцам дивизии СС «Рейх» прибыло пополнение. Командованию требовалось установить, каковы были силы врага и наименования обороняющихся подразделений.

Следует отметить, что гитлеровцы действовали против нас осторожно. Нам, например, очень долго не удавалось захватить не только пленных, но даже и убитых — фашисты уносили их с поля боя. И тогда было решено поручить захват пленного разведывательной группе под командованием старшего сержанта Гуляева.

Группа состояла из 15 человек. Подобрали в нее самых смелых, ловких, физически сильных бойцов. Разведчики быстро собрались, незаметно прошли линию фронта и исчезли в темноте ночи. Ожидание было тягостным: слишком многое зависело от результатов их поиска.

В расположение противника разведчики пробрались ползком. Вскоре послышались выстрелы, раздались первые взрывы гранат. Завязалась сильная перестрелка, которая длилась целый час, затем стрельба внезапно прекратилась. Прошло еще немного времени, и вдруг во тьме появились силуэты наших ребят. В поклаже, которую они притащили, оказался живой фашист. Разведчики рассказали, как им удалось схватить его.

При подходе к дороге, идущей от Холщевников на запад, они увидели стоявшую колонну машин. Насчитали 20 грузовиков. Залегли. Наблюдением установили, что машины охраняют два человека. В кузове одной из машин из-под брезента заметили свет. Значит, заключили они, в ней люди. Гуляев приказал трем бойцам бесшумно снять одного часового, два разведчика по его сигналу должны были забросать гранатами машину с гитлеровцами. Девять бойцов оставались для прикрытия отхода. Сам Гуляев с красноармейцем Коваленко решил захватить пленного.

Разведчики долго ползли к часовому. Наконец свалились в придорожную канаву и замерли. Гитлеровец стоял в нескольких шагах от них. Выбрав момент, Гуляев бросился к нему, накрыл плащ-палаткой, а Коваленко заткнул часовому рот. Вдвоем стащили его в канаву, связали и дали условный сигнал прикрывавшим отход. Тут же раздались взрывы гранат. На шум из деревни выскочила группа фашистских автоматчиков. С ними-то и завязалась перестрелка. 19 гитлеровцев было уничтожено, а один был доставлен в качестве долгожданного «языка»…

Пример смелости и находчивости показали комсомольцы 89-го отдельного саперного батальона Сазонов и Лукьяненко. Неожиданно оказавшись перед тремя фашистскими танками, которые вели огонь по нашим позициям, храбрецы саперы не растерялись, а вдвоем вступили в бой с тремя вражескими бронированными машинами. Привязав к ручным гранатам толовые шашки, они забросали ими вражеские танки. Две машины были подбиты, третья поспешила скрыться.

Комсомолец 131-го стрелкового полка И. Билич под непрерывным обстрелом противника целый день доставлял к огневым позициям боеприпасы. Он увидел, что у одного из орудийных расчетов были убиты лошади, орудие оказалось под угрозой уничтожения. Билич пробрался в тыл врага, привел оттуда лошадей и спас орудие…

Лучшие бойцы и командиры наших частей и подразделений в суровые дни боев за Москву подавали заявления о вступлении в партию и комсомол. Они хорошо понимали, что именно теперь, больше чем когда-либо, нужно укреплять и пополнять ряды партии и комсомола. Эту мысль ярко выразил сержант 110-го отдельного батальона связи Плеков, который в заявлении о приеме в партию писал:

«В грозные для нашего отечества дни, когда фашисты продвигаются к Москве, я хочу быть в рядах ленинской партии, чтобы, еще теснее сплотившись вокруг ее Центрального Комитета, несокрушимой стеной стоять на пути продвижения наглых захватчиков.

Я обещаю быть беспощадным к врагу, пока во мне останется хоть капля крови, а если потребуется — отдам и жизнь за дело коммунизма…»

Перед каждой новой боевой операцией в партийные и комсомольские организации поступало множество заявлений с просьбой о приеме в партию, в которых выражалось горячее желание воинов идти в бой коммунистами и комсомольцами. Только в декабре в партийные организации поступило 135 заявлений о приеме кандидатами в члены партии и 36 — в члены партии. В комсомольские организации поступило 129 заявлений от молодых бойцов с просьбой принять их в члены ВЛКСМ.

О героических делах наших бойцов, командиров и политработников в решающих схватках на подмосковной земле, о коммунистах и комсомольцах дивизии можно было бы написать не одну книгу.

Советский народ будет всегда помнить и чтить имена тех, кто отдал свою жизнь за Родину, — старшего политрука Пономарева, капитана Салина, политрука Коломийца, младшего политрука Кургузова, лейтенантов Вепрева и Бибикова, заместителей политруков Маркова, Лебедева и Чернышева, красноармейцев Ходжаева, Скворцова и многих, многих других воинов.

Уже нет в живых служивших примером отваги и мужества в боях с врагом наших дорогих товарищей И.Ф. Федюнькина, Н.Д. Погорелова, А.П. Коновалова, И.И. Крайнюкова, М.А. Суханова, Д.С. Кондратенко, Н.Г. Докучаева, И.Я. Куцева, И.М. Дементьева, Г.К. Лисмана, Б.С. По-крышкина, Ф.М. Осипычева, П.П. Бондарева, С.М. Ро дионова, Н.Г. Волкова, А.С. Трушникова, С.И. Полецкого и других.

Вечная им слава!

Однако прошедшая война и быстротекущее время не со всеми обошлись жестоко. Ныне благополучно здравствуют такие замечательные воины, активные участники боев под Москвой, как А.И. Витевский и Н.М. Уральский, Т.Ф. Осадченко и К.А. Чернов, Г.П. Сорокин и Д.А. Наталич, И.Ф. Сурнин и В.П. Байгаров, А.Ф. Дмитриевский и Д.П. Веселов, С.3. Кириченко и М.Е. Пахомов, Ф.3. Сафончик и Ф.Я. Молчанов, В.А. Усков и В.В. Кирпичников, А.М. Гольдман и Н.П. Смолин, И.Ф. Гараган и А.И. Васин и многие другие. Им, этим людям, есть о чем написать, что рассказать молодежи и всем, кто не знает, что такое война и какой, в частности, была битва под Москвой.

Мне бы хотелось сказать несколько добрых слов и в адрес наших замечательных советских писателей, ставших в грозные для Родины дни военными корреспондентами. В частях нашей дивизии не раз бывали Владимир Ставский и Евгений Петров, Алексей Сурков и Александр Бек, Евгений Воробьев и Евгений Кригер. Многие из них не только писали о ратных делах бойцов и командиров, но и сами с оружием в руках шли в боевых порядках подразделений. Так было, например, с поэтом ныне Героем Социалистического Труда А.А. Сурковым, оказавшимся вместе со штабом 258-го полка в критическом положении и с честью вышедшим из него. Так было и с писателем А. А. Беком, не раз лежавшим с бойцами в промерзшем окопе и затем шагавшим в рядах наступавших батальонов.

В период оборонительных и наступательных боев в частях и подразделениях дивизии часто бывал и военный корреспондент фронтовой газеты «Красноармейская правда» Евгений Воробьев. Его очерки о знаменитом нашем пулеметчике Валентине Хаметове, только в одном бою уничтожившем более 200 гитлеровцев, о форсировании реки Истры, которое, по словам Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского, «войдет в историю, как образец бессмертной храбрости и самопожертвования, проявленных нашими бойцами», с огромным интересом читались на фронте и в тылу. Крепкая дружба с Евгением Захаровичем продолжается у нас и по сей день. Он и сейчас не пропускает ни одной встречи ветеранов дивизии, пишет и рассказывает о ее героях. Сердечное ему спасибо за это.

Благородные цели защиты Родины, беспредельная преданность Коммунистической партии, делу Ленина, мужество и непримиримость к врагам — вот та могучая сила, которая двигала воинами нашей дивизии не только в боях за столицу советской Родины — Москву, но и во всех последующих битвах Великой Отечественной войны. И, как всегда, впереди были коммунисты и комсомольцы.

КОМСОМОЛИЯ НАШЕЙ ДИВИЗИИ

СОРОКИН Геннадий Петрович

Род. в 1913 г. Как комсомольский работник, в 1939 г. был направлен на политработу в Красную Армию. По окончании курсов старшего политсостава ГлавПУРККА — помощник начальника политотдела по комсомолу, заместитель начальника политотдела дивизии. Награжден многими боевыми орденами и медалями.

Ныне подполковник в отставке Г.П. Сорокин живет в г. Иваново.

1941 год 78-я стрелковая дивизия на Дальнем Востоке. На западе нашей Родины идут ожесточенные бои с немецко-фашистскими захватчиками.

Сердце патриота подсказывало: где бы ты ни был, накапливай силы и умение, используй для учебы каждую минуту, будь готов выступить на защиту Родины. Так и поступали бойцы и командиры нашей дивизии — учились, совершенствовали боевую выучку днем и ночью. А мы. политработники, воспитывали у наших воинов стойкость и мужество, презрение к смерти и ненависть к врагу.

Коммунисты и комсомольцы возглавляли подъем масс. Сержант роты связи Жирихин, вступая в эти дни в комсомол, написал в заявлении: «Я заверяю комсомольскую организацию, что звание комсомольца буду оправдывать с честью в бою и, если потребуется, оправдаю его своей кровью, жизнью «Такими мыслями жили все наши бойцы и командиры. Артиллеристы и минометчики-комсомольцы на инспекторском смотре в сентябре добились стопроцентного поражения целей. Большинство членов ВЛКСМ являлись от личинками боевой и политической подготовки. По ним равнялась остальная молодежь.

Секретари бюро ВЛКСМ, комсорги, групкомсорги и активисты в этот период на семинарах, собраниях, беседах изучали опыт комсомольской работы на фронтах Отечественной войны. Мы воспитали большой отряд активистов, которые стали подлинными вожаками молодежи, надежными помощниками командиров и политработников.

Когда Родина приказала вступить в бой с гитлеровскими полчищами, бойцы и командиры нашей дивизии ответили:

— Будем биться до последнего дыхания!

Мирная боевая учеба закончилась. Настала пора грозных испытаний…

И вот дивизия вместе с другими частями Красной Армии ведет ожесточенную борьбу против немецко-фашистских захватчиков, отстаивая честь, свободу и независимость социалистической отчизны.

Сложная обстановка потребовала от нас более конкретных и гибких форм работы. В боевых условиях, например, не всегда можно было созвать комсомольское собрание. Поэтому в большинстве случаев в частях проводились делегатские собрания. В артполку, где секретарем бюро ВЛКСМ был младший политрук Николай Москаленко, в начале боев состоялись два таких собрания. На одном из них обсуждался вопрос «Задачи комсомольцев в бою». Получив хороший моральный заряд, комсомольцы пошли мужественно в бой и стойко отразили натиск противника.

В блиндажах и у орудий были проведены краткие собрания, посвященные вопросам: «Образцовое выполнение боевого приказа — первейшая обязанность комсомольца», «О завещании 28 героев-панфиловцев», «О несении полевой службы комсомольцами» и др.

Обычно на таких собраниях комсомольцы брали обязательства, которые с честью выполняли. На собрании в зенитном дивизионе командир орудийного расчета Сметаненко заявил:

— Мой расчет — комсомольский. До войны он всегда занимал первое место в соревновании подразделений нашей дивизии. И сейчас мы не подкачаем. Заверяю всех, что наш расчет первым в дивизионе собьет немецкого стервятника.

Комсомольский расчет действительно первым в части сбил фашистский самолет, затем, «набив руку», метко стрелял по вражеским танкам, наземным огневым точкам противника.

В те дни комсомольские бюро планировали свою деятельность на 10–15 дней, исходя из требований боевых приказов части. Некоторые секретари составляли личный план на каждый день (проведение собраний, заседаний бюро, проверка выполнения поручений и т. д.). Большое значение имела правильная расстановка сил. Нужно было, чтобы члены бюро всегда находились в подразделениях, так как через них должно было осуществляться конкретное оперативное руководство низовыми организациями.

Большое значение мы придавали обмену боевым опытом. У нас в дивизии регулярно проводились семинары, инструктивные совещания, на которых разбирались вопросы деятельности бюро ВЛКСМ, комсоргов в боевой обстановке, воспитания комсомольцев, выполнения боевого приказа и т. д.

Партийные организации, политические работники всегда оказывали нам деловую, конкретную помощь, своевременно указывали на ошибки, учили искусству большевистского руководства.

Комсомольские ряды дивизии непрерывно пополнялись молодыми людьми, закаленными в битвах с врагом. Много достойных бойцов и командиров было принято в ряды партии. Это были пламенные патриоты, отдававшие всю свою страсть, весь пыл молодости, все свои способности великому делу победы над фашистскими захватчиками.

Известно, как велико было значение слова большевистского агитатора. Оно поднимало, ободряло и звало вперед бойцов. А агитаторами у нас были самые храбрые, самые примерные воины. Вот несколько фактов из деятельности наших агитаторов, сохранившихся в моей памяти.

Во время первого налета вражеской авиации комсомолец зенитчик Ломиворотов заметил, что разведчик-наблюдатель Федоров с опозданием сигнализировал о появлении немецких самолетов, так как плохо знал их опознавательные знаки и другие признаки. Это учел агитатор. После отбоя он рассказал бойцам, как можно быстро и безошибочно опознавать самолеты неприятеля, отличать их не только по знакам, но и по звукам.

В другом подразделении бойцы всегда любили слушать живые беседы комсомольца Жука. Им нравилось, как он читает очерки, фельетоны Ильи Эренбурга, Ванды Василевской, стихи Константина Симонова. Но не только за это уважали бойцы своего агитатора. Они ценили его прежде всего за личный пример и отвагу, за то, что слово у него никогда не расходилось с делом. В первые же дни боев орудие комсомольца Жука подбило два вражеских танка, уничтожило десятки фашистских солдат и офицеров.

Все наши комсомольцы-агитаторы руководствовались гвардейским правилом: идти вперед, вести за собой массы, беспощадно громить ненавистного врага.

Немеркнущей славой покрыли себя комсомольцы дивизии. Они всегда были там, где разгоралась жаркая схватка, шли всегда впереди. Для этих храбрецов никогда не было невыполнимых задач. У меня сохранилось несколько страниц из фронтового блокнота, в которых запечатлены славные дела наших комсомольцев.

Однажды комсомолец Макаров с группой бойцов получил задание разведать один из пунктов, занятый противником, и достать «языка». Пробравшись в тыл к немцам, комсомолец установил, что здесь находилось до 800 солдат и офицеров, 200 автомашин и около 50 танков. В непосредственной близости от неприятеля наш воин наладил связь со своим артиллерийским штабом. Артиллерия разгромила скопление врага. Воспользовавшись паникой, которая поднялась в лагере немцев, Макаров захватил «языка» и возвратился в часть, блестяще выполнив приказ командования.

Один из наших полков переходил на новый рубеж. Для прикрытия отхода в засадах остались несколько наших пулеметчиков. Комсомолец Мигранов со своим «максимом» находился недалеко от дороги. Он сидел, прислонясь к пулемету, и ел горячие щи, которые только что разносили по засадам. Вдруг за его спиной раздался окрик:

— Рус, сдавайсь!

Мигранов мгновенно обернулся. Размахивая пистолетом, к нему бежал фашист. Невдалеке на дороге стояли четыре легковые машины.

— Я тебе сейчас сдамся! — стиснув зубы, прошептал комсомолец.

Он отставил в сторону котелок и лег за пулемет. Фашист повернул назад, но короткая очередь скосила его. Затем Мигранов направил пулемет на машины. Ни один гитлеровец не ушел от смертоносного свинца. В машинах находились штабные документы и обычный багаж гитлеровских грабителей — отобранные у населения теплые вещи и продукты.

Благородный, мужественный поступок совершил комсомолец младший сержант Кукорцев. Его отделение занимало оборону и оказалось окруженным группой вражеских автоматчиков. Кукорцеву было приказано отойти на новый рубеж. При отходе младший сержант недосчитался одного красноармейца своего отделения. Командир решил пойти в атаку на занятый врагом окоп и выручить товарища. Уничтожив группу автоматчиков и найдя красноармейца, Кукорцев возвращался с ним назад, но был по пути смертельно ранен.

Незабываем подвиг комсомольца Диденко. Рота занимала оборону. Противник вел сильный минометный огонь. Диденко был дан приказ выдвинуться вперед и пулеметным огнем прикрывать отход подразделения на новый рубеж. Комсомолец-пулеметчик выбрал огневую позицию в воронке от мины и повел ураганный огонь по противнику.

Вскоре одна мина взорвалась у ног Диденко и сильно ранила его, но он не прекращал огня. Командир подразделения приказал оказать помощь храбрецу пулеметчику, но тот от нее отказался и продолжал прикрывать отход подразделения.

Противник наседал. Уже не было возможности вынести пулемет с поля боя на новую позицию. Видя, что спасти пулемет нельзя, Диденко после категорического требования командира покинуть поле боя разобрал пулемет, а сам направился на медицинский пункт.

В одном из боев комсомолец Тюхов огнем своего орудия уничтожил наблюдательный пункт противника, поджег шесть домов с находившимися там фашистами, разгромил штаб и взорвал склад боеприпасов.

В другой раз вблизи совхоза «Бороденки» до роты фашистских автоматчиков наступало на батарею. В этом бою Тюхов проявил исключительную выдержку и отвагу. Выставив трех часовых из своего расчета для обороны флангов и тыла огневой позиции, он с остальными бойцами подпустил фашистов на близкое расстояние и прямой наводкой расстрелял их из орудия. В этом сражении было уничтожено два вражеских тягача с минометами и до 70 солдат и офицеров.

Вся страна знала в годы войны о подвигах комсомольцев дивизии Чернышева и Лебедева, Хаметова и многих других.

Славные питомцы Ленинского комсомола беззаветно сражались за славу и честь своей Родины, освобождая советскую землю от гитлеровских оккупантов.

ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА

СИБИРЯКИ

П. ПАВЛЕНКО

Они прибыли в разгар великой битвы за Москву. В вагонах, запорошенных снегом, звучало неторопливо: «На тихом бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой…» Из вагонов на жестокий мороз степенно выходили в распахнутых ватниках, в гимнастерках с раскрытыми воротами, деловито умывались на ледяном ветру.

— Однако климат у вас легкий, — говорили москвичам покровительственно. Обтирались снегом до пояса.

— Снежок холодит, снежок и молодит. Снегом мойся — никакого этого вашего обморожа не будет.

И в эту же ночь зазвучал сибирский говор на дорогах к западу от Москвы. По деревням Подмосковья разнеслось сразу:

— Сибиряки подошли!

Они ударили по немцу с ходу. Пехотинцы, разведчики, артиллеристы, они влили в ряды защитников Москвы свежую сибирскую мощь. Заскрипели лыжи, привезенные из родной тайги. Заработали таежные охотники-следопыты.

В одних ватниках, скинув шинели, ударили в штыки пехотинцы.

— Сибирь — грудь нараспашку! — говорили о себе с гордостью.

Медленен, даже угрюм и неразговорчив сибиряк, когда делать

нечего. Но в бою нет злее, упорнее и веселее его. Опасность захватывает его целиком, и весь он в ней…

Сибиряка сразу узнать можно — упорный человек.

БЕССМЕРТНАЯ БАТАРЕЯ

И. БЕЛОВОЛОВ

В 159- м легком пушечном артиллерийском полку первая батарея до войны была учебной. Личный состав ее состоял в основном из молодых людей с высшим и средним образованием. Почти все были коммунистами и комсомольцами.

Чувство ответственности за судьбу родной страны, высокая воинская дисциплина, товарищество отличали батарейцев. В короткий срок они в совершенстве овладели грозным оружием, добились полной взаимозаменяемости в расчетах. И на стрельбах, тактических, политических и других занятиях, как правило, батарея занимала первое место. Не случайно поэтому именно в первой батарее было много людей, решивших посвятить себя службе в Красной Армии. Одних направляли в военные училища, других оставляли в полку, и они становились сержантами.

Но вот война. Бои идут на подступах к Москве. Батарее приказано занять оборону километрах в пяти от деревни Сафонихи. Огневые позиции оборудовали в кустарнике, за которым простиралась лощина. Далее поднимался невысокий лесок, и за ним притаилось занятое гитлеровцами Михайловское.

Все делалось по всем правилам, с учетом круговой обороны. Лошадей, передки со снарядами, повозки оставили в лесу, плотной стеной подходившем с тыла.

На другой день все было готово. Командир батареи старший лейтенант Фурдилов объявил благодарность бойцам, отличившимся при оборудовании огневой позиции.

Комиссар батареи политрук Петров поручил заместителю политрука Лебедеву выпустить «боевой листок», отметить в нем лучших батарейцев, призвать всех, когда наступит час, без промаха бить фашистских захватчиков.

И этот час настал. Зазуммерил полевой телефон.

— Первого вызывают, — доложил связист.

«Первого», то есть командира батареи, на огневой позиции не оказалось: он был на НП. Поэтому к аппарату подбежал старший на батарее — командир первого огневого взвода лейтенант Добрыгин. Бойцы видели, как, держа в руках трубку, он стоял по стойке «смирно», как чуть побледнело и торжественно-серьезным сделалось его лицо.

— Расчеты, к бою! — крикнул он.

Все бросились к своим орудиям. И через минуту загрохотал грозный бог войны.

Однако гитлеровцев, видимо, наш огонь не застал врасплох. Молчали они всего лишь несколько минут, затем на батарею обрушился ураганный артиллерийский и минометный огонь. Снаряды и мины рвались слева и справа, впереди и сзади. Появились первые раненые, убитые. Было ясно, что враг засек огневую позицию батареи. Надо было незаметно сменить ее, отойти на запасную…

16 ноября батарея заняла огневые позиции на опушке небольшого соснового леса метрах в 500 от деревни Бороденки.

Наступил вечер. Командир первого орудия старшина Валентин Рыбченко достал гармошку, потер о шинель окоченевшие пальцы и растянул меха. В ночной тишине полились звуки вальса. Старшина был коренным сибиряком, до армии работал на приисках, добывал золото. Красивый, статный, бойкий на язык, он пользовался большим успехом у девушек. Да и бойцы уважали его за веселый нрав, мужскую решительность, командирские качества.

Рядом на бруствере сидел наводчик первого орудия замполитрука батареи Владимир Лебедев. Отличный специалист, он был и отличным товарищем. До армии Владимир учительствовал. Став замполитрука, он, так же как и в школе, старался спокойно и просто говорить с бойцами о их высоком долге перед Родиной. Все знали, что если замполитрука у панорамы — снаряд мимо не пролетит. А если он проводит беседу — будет очень интересно и на все вопросы можно получить исчерпывающие ответы.

Музыка настроила всех по-мирному. Можно было подумать, что и войны-то никакой нет, что все это происходит на очередных учениях. Но вот высоко в небе пролетела тройка самолетов. И сразу напомнили, что кругом война. «Чьи? — пронеслось в голове у каждого. — Наши? Нет, у наших звук ровный, а у этих прерывистый, гудят, будто задыхаются».

— «Мессершмитты», — посмотрев в бинокль, спокойно сказал замполитрука.

— А вон еще, смотрите — раз, два, четыре… семь, — считал наводчик второго орудия Петр Носов.

В мутном небе со стороны Михайловского в сторону Москвы летела черная цепочка фашистских стервятников.

— Двадцать семь, — подсчитал Носов.

Звуки вальса оборвались, и его сменил гул вражеских самолетов. Где-то слева по ним открыли огонь наши зенитки. Белые облачка разрывов таяли то под самолетами, то почему-то впереди них, то

сзади.

— Эх, зенитчики! — зло сказал старший сержант Каштанов.-

соломой вас кормить бы за такую стрельбу.

Григорий Каштанов, черноглазый, широкоскулый крепыш, был орудийным мастером. Он любил технику и знал в ней толк. Ему казалось, что и каждый человек, особенно военный, что бы он ни делал, должен делать все безупречно. А зенитчики…

Утром 17 ноября командир батареи закончил артпристрелку по переднему краю противника. Затем он вызвал к телефону лейтенанта Добрыгина, приказав ему срочно подготовить к выезду на передний край два орудия с боеприпасами.

— Будьте наготове, — предупредил он, — гитлеровцы что-то замышляют.

В этот момент связь с НП оборвалась. Лейтенант Добрыгин приказал связистам восстановить ее и тут же отдал распоряжение запрячь лошадей в орудийные передки. А сам вместе с комиссаром Петровым обошел орудийные расчеты, поставил перед ними боевую задачу, коротко рассказал о положении на фронтах. В ответ артиллеристы поклялись не жалеть своих сил в борьбе с врагом, защищать Родину и ее столицу Москву до последней капли крови.

В это время в районе расположения батарейных тылов послышалась автоматная стрельба. Лейтенант Добрыгин подбежал к телефону. Но, как он ни крутил черную ручку аппарата, на другом конце провода никто не отвечал. Лейтенант, выделив двух бойцов, приказал им немедленно отправиться в тыл батареи, узнать, в чем дело, и восстановить связь. Бойцы бросились выполнять приказ командира. Расчеты заняли свои места у орудий.

Прошло минут пять. Стрельба в тылу батареи прекратилась.

— Ну что, связь с НП восстановлена? — спросил лейтенант Добрыгин, подойдя к замполитрука Лебедеву, безотрывно смотревшему в бинокль.

— Нет, — ответил он, — связи нет, товарищ лейтенант. А вы посмотрите вот сюда, — сказал Лебедев, показывая вперед.

Лейтенант взял бинокль. Он видел, как на отдаленном пригорке шевелились маленькие черные силуэты вражеских солдат, как их с каждой минутой становилось все больше и больше. Кто-то сказал:

— Идут на нас!

— Ребята, не робей! — крикнул Лебедев. — Дадим фашистам прикурить!

Замполитрука хорошо понимал, что бодрое слово, сказанное в трудную минуту, всегда на пользу.

А между тем старший на батарее подал команду открыть огонь. Четыре орудия ударили одновременно. Потом выстрелы стали чередоваться. Беглый огонь заставил гитлеровцев на минуту остановиться. Видно было, как их скопище принялось рассредоточиваться, оставляя на месте убитых и раненых. Однако, несмотря на большие потери, огонь батареи не мог остановить врага. Гитлеровцы сами повели артиллерийский и минометный обстрел батареи. По правофланговому орудию был открыт пулеметный огонь. Батарейцы видели, как от основной группы отделилось до взвода солдат, которые начали обходный маневр справа. Не меньше взвода пошло в обход и слева. Артиллерийский и минометный огонь усилился. Осколки со свистом проносились над головами, падали на бруствер, вздымая фонтанчики свежей земли, стучали в щиты орудий. Молча падали на землю убитые, стонали раненые.

Расчеты выкатили орудия на прямую наводку. Теперь приходилось вести огонь не только прямо перед собой, но и разворачиваться на 90 градусов. Это было опасно, но об опасности никто не думал.

Всеми владела одна мысль: не пропустить на своем участке врага к столице.

Гитлеровцы наседали. Они открыли пулеметный огонь, стреляли из автоматов. Вот уже вышло из строя четвертое орудие. Упал замертво его командир, тяжело ранен заряжающий.

— Ребята, не робей! — снова раздался боевой клич замполитрука Лебедева. — За Родину! — кричал он, стараясь, чтобы в грохоте боя голос его услышали бойцы. — За родную столицу!

Будучи раненным, он оставался у своего орудия уже один. Преодолевая мучительную боль, замполитрука продолжал метко разить врага. Гитлеровцы окружили огневую позицию батареи, кольцо их продолжало сжиматься, но советский воин не отступал, он продолжал энергично действовать у орудийной панорамы. Сам заряжал орудие, сам наводил его и сам же производил выстрел.

Но вдруг, словно поперхнувшись, орудие умолкло. Схватившись за грудь, Лебедев медленно стал опускаться на землю. Очередь из вражеского автомата оборвала его жизнь.

Видя, что гитлеровцы пытаются обойти батарею справа, командир второго взвода лейтенант Николай Панков приказал наводчику четвертого орудия Петру Носову стать на место Лебедева, а оставшимся бойцам расчета с ручным пулеметом незаметно выдвинуться от огневой позиции батареи чуть вперед, где были заранее оборудованы окопы.

Бой не утихал. Несмотря на то что лощина за кустами была усеяна вражескими трупами, гитлеровцев, казалось, стало еще больше. Они стреляли разрывными пулями. Зацепится такая пуля за кустик, стебелек — и смертоносные брызги металла разлетаются на многие метры вокруг. Немало полегло батарейцев от этих пуль. Раненым было приказано отползать в тыл, однако не у всех для этого было достаточно сил. Одни поползли, другие остались лежать тут же, у орудий.

Поредевшие расчеты продолжали вести огонь. Стреляли осколочными, а нужна была шрапнель. Снаряды на исходе, приходилось бить только по скоплениям врага. Командиры орудий старшина Рыбченко, сержант Дедков, старший сержант Гилев действовали четко и смело. Подавая команды, они подбадривали бойцов, помогали наводчикам и заряжающим, а когда нужно — подносили снаряды, вместе с другими поворачивали орудия в нужном направлении.

Уцелевшие бойцы четвертого орудийного расчета, расположившись в окопах, поливали фашистов пулеметным и автоматным огнем, не давая им возможности подобраться к огневой позиции батареи с флангов и с тыла. Лейтенант Панков приказал орудийному мастеру Каштанову взять с собой четырех бойцов и пробраться с ними к батарейным тылам. Задача: во что бы то ни стало доставить на батарею шрапнель и подвести к опушке леса лошадей.

— С наступлением темноты мы должны выбраться отсюда, — сказал он.

Орудия, развернувшись вправо, усилили темп стрельбы. Гитлеровцы замолчали. Старший сержант Каштанов и его бойцы благополучно проскочили к лесу. Цепляясь полами шинелей за сухой кустарник, бойцы бежали туда, где были зарядные ящики, стояли повозки, лошади, ожидали команды ездовые.

Вот наконец и знакомая лесная полянка. Под высокими соснами стоят, как вчера стояли, зеленые передки. Рядом замаскированные ветками повозки. Лошадей не видно, да и людей как будто нет. Каштанов собрался уж было крикнуть: «Ребята!», но увидел двух вражеских солдат. Гитлеровцы, забравшись на повозку, переворачивали лежавшие в ней мешки, ящики. На земле около повозок лежало несколько трупов людей и лошадей. Из-за деревьев показалось еще четверо фашистов. Они тянули за ноги двух убитых немецких солдат.

Григорий Каштанов жестом остановил своих бойцов. Он моментально представил себе картину разыгравшейся здесь трагедии. Разгромлены батарейные тылы. Но все ли люди погибли? Где лошади? Однако раздумывать было некогда. Показывая на фашистов, он сказал бойцам:

— На повозке — это мои, а остальные — ваши. Каждому по одному. Бить без промаха. Огонь!

Затрещали автоматы. Четверо гитлеровцев сразу были убиты, остальные бросились бежать.

Когда выстрелы смолкли, из землянки вылезли ездовой Кудымов и санинструктор Бусаров. Оказывается, когда они увидели, что на стороне немцев перевес, то забрались в землянку и приготовились там встретить незваных гостей, но ни один из фашистов почему-то не пожелал спуститься «в гости».

Теперь надо было торопиться с выполнением поставленной задачи. Достали из зарядных ящиков шрапнель, уложили лотки со снарядами на конские попоны и потащили их волоком к расположению батареи, прихватив с собой восемь трофейных автоматов.

А батарея жила. Стрельба продолжалась, ослабла только ее интенсивность. Когда Каштанов со своими бойцами вышел к опушке леса, фашисты почти окружили огневую позицию. Старший сержант решил прорвать окружение и по образовавшемуся проходу доставить снаряды к орудиям. Гранаты были у каждого. Каштанов приказал сделать несколько связок. И вот артиллеристы уже за спиной у гитлеровцев. Оглушительный взрыв первой связки гранат потряс округу.

Потом второй взрыв, третий. Послышались автоматные очереди. Фашисты оторопели. Не ожидая нападения с тыла, они стали разбегаться, оставляя на поле боя убитых и раненых.

Было темно. Ветер яростно свистел в голых кустах ивняка. Взрывы гранат были поняты на батарее как сигнал к отходу. Да другого выхода в создавшейся обстановке и не было: снаряды кончились, большая половина личного состава вышла из строя, а кольцо врага продолжало сжиматься. Не было возможности и спасти материальную часть, решили вывести ее из строя…

Это были трудные дни. Гитлеровцы упорно рвались к Москве. Но каждый шаг продвижения стоил им очень дорого. Нелегко было и нашим воинам. Когда проверили личный состав батареи, оказалось, что из 60 с лишним человек только семь были невредимы, 21 ранен, остальные погибли.

И все же батарея жила. Оставшиеся ее бойцы и командиры, лишившись материальной части, были сведены в противотанковое подразделение. Не было пушек, зато были бутылки с горючей смесью. Были отважные люди, горячо любившие свою Родину, не жалевшие для нее ни своих сил, ни самой жизни.

В декабре под Москвой началось всеобщее наступление, закончившееся полным разгромом немецко-фашистских полчищ. Вместе со всеми двигался на запад и личный состав первой батареи. Вот уже позади осталась сожженная врагом красавица Истра. За обожженным лесом вновь обозначалось Михайловское.

Поля Подмосковья, обычно в эту пору плотно укрытые искрящимся ослепительно белым снегом, черны — тысячи зияющих воронок от разорвавшихся бомб, снарядов и мин да вывороченная ими черная земля.

18 декабря. Вот и огневая позиция первой батареи. Что тут осталось? С душевным трепетом ступили оставшиеся в живых батарейцы на священную землю.

Что такое? Засыпанные снегом, повернутые стволами на запад, стояли орудия. Это были их орудия. Три из них даже заряженные. Они стояли так, как их оставили.

Бойцы стали очищать материальную часть от снега. Здесь же рядом лежали их погибшие боевые друзья и товарищи.

Оказавшись нищими духом, не способными понять истоки мужества и героизма советских людей, истоки их любви и преданности своей великой отчизне, гитлеровцы вымещали свою лютую ненависть к нам даже на павших. Как рассказывали бывший старший на батарее майор в отставке Павел Петрович Добрыгин и бывший орудийный мастер батареи старший сержант запаса Григорий Ермолаевич Каштанов, все погибшие батарейцы были изуродованы фашистами. У многих из них гитлеровские злодеи отрезали носы, уши, располосовали рты. У замполитрука Владимира Лебедева они вырезали на спине пятиконечную звезду. У санинструктора Иванова вырезали полоску тела шириной в три пальца вдоль ступни…

Герои- артиллеристы были похоронены в братской могиле, вырытой неподалеку от того места, где стояла насмерть их родная батарея.

Просматривая свой фронтовой архив, я обнаружил в газете «За Родину!» заметку под заголовком «Клятва». Автор ее артиллерист из первого орудийного расчета Н. Ничепуренко пишет:

«Немцы отступали под нашим натиском, бросая оружие, боеприпасы и снаряжение. Сотни скорченных трупов гитлеровских солдат валялись по дорогам.

Мы шли вперед, преследуя врага.

И вот на опушке леса, среди сугробов и белых деревьев, мы нашли наши пушки и возле них окаменевшего в последнем предсмертном усилии, со шнуром в судорожно вытянутой руке, заместителя политрука Владимира Лебедева. Орудие было заряжено. Видно, смерть настигла нашего славного товарища в тот момент, когда он в единоборстве с окружившими его полчищами немцев готов был послать свой последний снаряд.

Мы стояли с непокрытыми головами возле нашего погибшего друга и молчали. В молчании у каждого из нас в сердце рождались слова:

«Ты сражался, как гвардеец», — думал один.

«Ты умер гордо и мужественно, как настоящий воин», — думал другой.

«Даже смерть не властна над тобой, — думал третий, — и ты, победив ее, весь как порыв, весь как памятник, окрыленный славой нашего народа».

И мы все поклялись быть в бою такими, как Владимир Лебедев. И никогда в глазах наших не погаснет образ этого славного воина и в сердце нашем не перестанут гореть слова этой нашей молчаливой клятвы.

И мы преследовали врага еще яростнее, и не удалось ему уйти от наших карающих рук».

Сокрушительный огонь тысяч орудий и минометов, треск пулеметов и автоматов, уничтожающих отступающего врага, был достойным салютом нашим погибшим товарищам. А пушки стали ремонтировать, хотя это и нелегко было делать в полевых условиях. Начальник артснабжения полка Борис Павлович Шилов, орудийный мастер Григорий Каштанов, бойцы и командиры первой батареи ни днем, ни ночью не знали покоя. Работа кипела круглые сутки. К избе, где ре монтировали противооткатные приспособления, то и дело подвозили разбитые пушки, с которых снимали нужные детали. И через несколько дней орудия были полностью восстановлены. Их снова можно было направить в бой.

В батарею пришло пополнение. Командиром был назначен гвардии старший лейтенант Н. Панков. Огневыми взводами командовали молодые способные лейтенанты Г. Новаковский и В. Борейша. В последующих боях славу первой батареи приумножали такие герои, как Петр Гилев и Петр Носов, Василий Кайгородов и Михаил Барков, Алексей Толмачев и Михаил Шамин, Федор Полетаев — будущий Герой Советского Союза и Национальный Герой Италии — и замечательные артиллеристы Акулов, Давыдкин, Гнедин, Чибисов, Груздев и другие. Многие из них, в том числе Гилев, Акулов, Сингатулин, Полетаев, отдали свои жизни за Родину.

Бессмертная батарея. От грохота ее орудий содрогался враг всю войну. Последний ее залп прогремел в мае победного 1945 года на берегу Балтийского моря.

ДРУЖБА, ЗАКАЛЕННАЯ В БОЯХ

Ст. КУЗМЕНКО

Дружба. Какое это поистине сильное чувство!.. Понятия о дружбе в нашей стране расширились. У нас крепко и искренне дружат между собой не только отдельные люди, но и целые народы.

В 78- й стрелковой дивизии часто и всегда с любовью и восхищением отзываются о разведчиках. Мы постарались встретиться с ними. Вот они четыре храбреца: грузин Нипаридзе, татарин Гайзулин, украинец Макаренко и нанаец Киля. До войны они не видели друг друга в глаза, жили в разных местах. Работали в разных отраслях: один в колхозе, другой в лаборатории, третий у станка, четвертый был охотником.

Командир части дал им сложное и трудное по выполнению задание. Часть должна была выбить фашистов из села Р. Но фашисты там засели прочно, хорошо укрепились, пристреляли дороги, ведущие к селу.

Надо было тщательно разведать местность и расположение огневых средств противника. Четыре товарища: украинец, нанаец, грузин и татарин — пошли выполнять задание. Командиром группы был назначен Давид Нипаридзе.

Шли лесом. Прятались, маскировались. Ползли. Все осматривали, изучали, заносили на карту. Вот и край леса. А вон и село. Залегли, стали ждать ночи. Проходит час, другой. Все перемерзли. Но не беда. Если надо, все они пролежат в снегу десять часов, сутки. Для этого хватит у них выдержки. У всех.

Вдруг Киля толкнул Нипаридзе в плечо.

— Идут…

Нипаридзе, горячий по натуре человек, вздрогнув, сжал в крепких руках автомат. По тропинке шла группа фашистов. Подсчитали: шестнадцать. Впереди — офицер.

— Не стрелять, — подавляя волнение, тихо сказал Нипаридзе.

Враги идут. Враги уже близко. Нипаридзе взглянул на товарищей.

Лица их были напряженны.

— Огонь! — скомандовал Нипаридзе и первым метким выстрелом сразил офицера. На снег упало еще несколько фашистов. Остальные по команде ефрейтора залегли, стали отстреливаться.

Фашистский ефрейтор заметил, что Гайзулин, расстреливая солдат, слишком увлекся. Он решил этим воспользоваться, подполз поближе, достал парабеллум. Нипаридзе заметил это. Он хотел дать задание Макаренко, чтобы тот, находясь ближе к ефрейтору, бросил в него гранату. Но он не успел произнести и слова, как Киля и Макаренко сами догадались: метнули в фашиста гранаты. Тело его, разорванное на части, взлетело в воздух.

— Молодцы! — воскликнул Нипаридзе, счастливый тем, что спасен боец, над которым была занесена рука смерти.

Солдаты стали по одному убегать в кусты. Нипаридзе чуть приподнялся, чтобы перебежать на более удобное место. В это время фашист-автоматчик открыл огонь. Левую руку Нипаридзе словно кольнуло горячей иглой. «Выдержка», — сказал он себе. Лег на новом месте и одним выстрелом убил автоматчика. Не поднимаясь, наскоро перевязал рану.

Схватка длилась недолго. Из шестнадцати немцев в живых осталось двое. Их надо было взять в плен.

— Сдавайся, сволочь! — крикнул зычным голосом Нипаридзе.

Товарищам он дал знак: не стрелять. Фашисты побросали оружие и трусливо подняли руки.

Разведчики торопились. Они гнали перед собой бегом двух пленных зверей. Но в это время случилось непредвиденное. Новая группа фашистов, услышав стрельбу, оказалась на месте схватки. Они стали преследовать наших разведчиков. Надо было одному-двум нашим бойцам залечь и обстрелять противника, пока остальные отойдут.

Бойцы поняли это. Поняли и то, что тому, кто останется, угрожает окружение, смерть. И вот к Нипаридзе обратились почти одновременно трое:

— Я останусь, — сказал Макаренко.

— Разрешите мне, — попросил Гайзулин.

— Нет, я должен остаться, — возразил Киля, — я умею быстро ползать и бегать.

Нипаридзе приказал всем троим по очереди защищать отход. В это время Гайзулин увидел на халате Нипаридзе кровь.

— Ты ранен, — сказал он.

— После перевяжем, — ответил командир, преодолевая страшную

боль, торопя пленных.

Все четверо вернулись в свою часть. Задание было выполнено, как сказал командир, сверхотлично…

Три красноармейца оказались в расположении противника. Это были два русских — Горлов и Люлин и один нанаец — Бельды. Отряд фашистов, словно стая шакалов, набросился на красных бойцов, пытаясь взять их в плен. Но о сдаче в плен никто из троих и не думал. Они решили, несмотря ни на что, выйти из окружения. А если уж пасть, то пасть достойно, за жизнь свою взять дорогую цену.

Боец Бельды, беря на себя инициативу, дал команду отходить с боем. Двое стреляют по фашистам, один перебегает. Так они уничтожили несколько десятков фашистов и ушли на расстояние с полкилометра.

Люлина ранили. Он истекал кровью, но не сдавался, стрелял. Бельды приказал Горлову унести раненого товарища, а сам не прекращал стрелять по фашистам из автомата.

— А ты? — спросил Горлов.

— Выполняйте приказ! — сказал смелый нанаец.

Горлов унес раненого и дал сигнал бойцам нашей части. Рота бойцов пришла на выручку.

Бельды вернулся в часть. Его хвалили за мужество. А он спросил у товарищей:

— Где Люлин?

Ему ответили: скоро его повезут в госпиталь. Бельды бегом отправился к нему. Люлин получил три ранения, потерял много крови, но был в сознании. Он пожал руку Бельды и сказал:

— Ты мне больше, чем брат.

Боец- нанаец нашел врача, отвел его в сторону и сказал:

— Люлину нужна кровь. Я очень прошу вас — возьмите ее у меня.

БАТАЛЬОН ЗАНИМАЕТ ОБОРОНУ

УРАЛЬСКИЙ Николай Матвеевич

Род. в 1906 г. В Советской Армии служил с 1919 г. До войны окончил Училище имени Верховного Совета РСФСР, курсы «Выстрел».

В боях под Москвой Н.М. Уральский командовал вторым батальоном 40-го (18-го гвардейского) стрелкового полка. Одним из первых в дивизии был награжден орденом Ленина. Под Истрой пыл тяжело ранен.

В последующем командовал полком, бригадой, дивизией. Был награжден вторым орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени и другими орденами и медалями. В 1952 г. окончил Высшую военную академию Генерального штаба Советской Армии имени К.Е. Ворошилова.

Полковник в отставке Н.М. Уральский живет ныне в г. Александрове Владимирской области.

Батальон, которым я командовал, расположился в двух километрах западнее станции Новоиерусалимская. Бойцы быстро заняли круговую оборону, подготовили огневые позиции для орудий, минометов, пулеметов.

С запада доносилась артиллерийская канонада. Это вели бои, находившиеся впереди, другие части 16-й армии. Постепенно стала втягиваться в бой и наша дивизия. 4 ноября первым боевое крещение принял 258-й стрелковый полк.

В канун праздника Великого Октября поздно вечером в батальон приехал командир 40-го стрелкового полка подполковник Алексей Павлович Коновалов. Я пригласил весь командный состав батальона. Командир полка поздравил собравшихся с наступающим праздником.

Всех нас волновало, как дела у 258-го полка, и мы спросили, как закончилась первая схватка с врагом.

Коновалов подробно рассказал о первом бое полка, о настроении людей, о первых героях.

— Теперь наша очередь вступать в битву, — сказал в завершение командир полка. — Готовьтесь во всеоружии встретить врага…

9 ноября часов в восемь утра на командном пункте батальона раздался телефонный звонок.

— Товарищ капитан, спрашивают вас, — передавая мне

трубку, сказал дежурный.

Меня вызывали в штаб дивизии. «Значит, работа есть», — подумал я.

В избе, где расположился штаб дивизии, было людно. Офицеры сидели в шинелях, внимательно слушая начальника штаба дивизии полковника Ивана Федоровича Федюнькина. Я доложил о своем прибытии. Начальник штаба тут же объяснил мне обстановку.

— 258-й полк, — сказал он, — ведет бои в районе Слобода — Михайловское. Разведкой подтверждено, что в Покровском и севернее в лесу противник сосредоточивает до 1500 человек пехоты с танками и намеревается нанести удар по правому флангу нашей дивизии. Вашему батальону, — продолжал Федюнькин, — с первым артиллерийским дивизионом

159- го легкого пушечного полка срочно, по тревоге, выдвинуться вперед и овладеть рубежом Мары — Слобода — по реке Озерна — Бороденки и не дать противнику развить

успех на Никольское, Мансурово, Истру.

Полковник сказал, что батальон выходит из подчинения полка и будет вести бои в первой линии обороны дивизии правее 258-го полка, подчиняясь в боевом отношении непосредственно командиру дивизии.

Получив в штабе дивизии боевое задание, я вернулся в расположение своего батальона. Капитан Гаврилов доложил:

— Батальон готов к выступлению, — и подал на утверждение боевую схему подразделений на марше.

Было два часа ночи. Командиры рот и батарей, а также командир артдивизиона майор Иосиф Федорович Гараган были в сборе. Я тут же поставил боевую задачу, приказал довести боевой приказ до каждого бойца.

К семи утра мы должны были уже занять рубеж Мары — Слобода — Бороденки. Дело в том, что этот участок никем не защищался и только случайно немцы не воспользовались нашей оплошностью и не вклинились в нашу оборону.

Начался марш-бросок. Никогда мне его не забыть: моросил мелкий дождь, стоял густой туман — за три шага человека не видно. Маршрут Новодарьино — Мансурово — Никольское был нам незнаком. Но боевая выучка, которую мы получили в условиях Дальнего Востока, пригодилась. Роты и батареи двигались плотной колонной. Чтобы твердо держаться нужного направления, к спине каждого бойца был прикреплен «светлячок» — фосфоресцирующая гнилушка. Такой «светлячок» хорошо помогал идущему сзади ориентироваться и не потерять людскую цепочку.

Часам к пяти утра батальон преодолел самый тяжелый участок Новодарьино — Мансурово — озеро Тростенское и сосредоточился в Никольском. Все с облегчением вздохнули, когда я разрешил сделать десятиминутный привал.

От Никольского на Покровское вел хороший большак. И мы были уверены, что на заданный рубеж выйдем вовремя. Пройдя Бороденки, батальон вошел в лес, левее дороги. В направлении Слободы, выслав вперед отделение разведки, выступила с двумя батальонными орудиями четвертая стрелковая рота под командованием старшего лейтенанта Н.С. Марченко. На Мары направилась пятая рота под командованием лейтенанта Макарычева. За ними сразу же потянулась связь. Артиллеристы тем временем занимали огневые позиции на опушке леса.

Но на войне бывает много неожиданностей. Такая неожиданность подстерегала и нас. Мы были осведомлены, что Слобода и Мары не заняты противником, и вдруг командир четвертой роты Марченко по телефону сообщил:

— Разведка достигла крайнего дома деревни Слободы и установила, что здесь вот уже два дня располагается до 50 немцев…

Медлить нельзя. Приказываю атаковать деревню.

Часов в восемь утра 10 ноября четвертая рота, обойдя деревню с двух сторон, ворвалась в расположение гитлеровцев. Они не ожидали такого дерзкого налета и, не оказав серьезного сопротивления, бросились врассыпную. 30 немецких солдат было убито, а остальные спаслись бегством.

Мары также оказались занятыми врагом. Пятая рота внезапным ударом освободила деревню. Были захвачены трофеи: тяжелый пулемет, автоматы, винтовки.

Это была наша первая встреча с врагом, наш первый бой. Мы его выиграли. Но потерь не избежали. Обе роты лишились 15 человек убитыми и ранеными. Погиб командир взвода старшина Гуров, скромный человек, умный и храбрый воин.

В ответ на разгром боевого охранения мы ждали со стороны противника немедленных атак, яростного артиллерийского и минометного обстрела. Но ничего подобного в этот день не было. Только усилился огонь тяжелых пулеметов.

В ночь на 11 ноября противник, как говорят бойцы, «исчез».

Утро 11 ноября было тихим. Бойцы уже успели хорошо окопаться, оборудовать огневые позиции, наблюдательные пункты. Река Озерна покрылась льдом, что облегчало переправу. В тыл врага под командованием старшего сержанта Сысолятина отправилась очередная разведгруппа.

Я находился на командно-наблюдательном пункте на западной опушке леса. Здесь же были командир артиллерийского дивизиона майор И.Ф. Гараган и командующий артиллерией дивизии майор Н.Д. Погорелов. Нам было известно о накапливании сил противника в Покровском и в лесу севернее этого села. По данным разведки, мы знали, что сюда подведен свежий полк из дивизии СС, части 87-го пехотного полка и 10-й танковой дивизии немцев.

Однако тишине вскоре пришел конец. Около десяти утра на опушке леса перед деревней Слободой показалось до батальона немцев. Стройными рядами они двигались в нашу сторону.

— Психическая атака, — сказал кто-то.

Да, это действительно была психическая атака. До этого мы, советские бойцы, видели ее только в кинофильме «Чапаев», а теперь вот она направлена против нас.

Гараган забеспокоился. У него уже были приготовлены заградительные огни батарей метрах в 200 перед Слободой. Четвертая рота тоже пока не открывала огня.

Фашисты уже метрах в 400 от деревни. Их отлично видно на свежем снегу.

Вот послышались одиночные выстрелы со стороны Слободы. Это заработали наши снайперы. А фашисты идут, стреляя на ходу из автоматов.

Вот они уже в 300 метрах от нас. Видим, как падают и не поднимаются офицеры противника. Это наши снайперы подкашивают их. Молодцы!

До немцев 250 метров, 200… Они идут в полный рост. Психическая атака! Какая неприятная это штука…

Но почему молчит артиллерия? Погорелов кричит Гарагану:

— Почему не стреляете?

Иосиф Федорович спокойно отвечает:

— Орудия заряжены, пушкари держат в руках боевые шнуры, но время еще не наступило.

Фашисты идут ускоренным шагом. Потом с криками вдруг бросаются на оборону роты Марченко. В тот же миг заработали наши станковые пулеметы, разом ударила артиллерия Гарагана, подали свой голос батальонные минометы старшего лейтенанта Комаря…

Сначала цепь фашистов дрогнула, приостановилась. Потом в нерешительности побежала вперед. Но наш уничтожающий огонь делал свое дело. Батальон врага на глазах таял. Нам хорошо было видно ползущих по снегу и бежавших теперь уже назад вражеских солдат.

Психическая атака провалилась. Заснеженное поле, где только что в полный рост стеной шли на нас фашисты, почернело. Земля вздыбилась от взрывов мин и снарядов. Погорелов тычет меня в бок рукой и говорит:

— Ну сейчас они тоже нам, наверное, дадут…

Командир пятой роты Макарычев докладывает по телефону, что отбивает атаку на Мары. Слышно, как там гремит бой. Гараган помогает ему третьей батареей. Со стороны Покровского по Слободе, Марам, по всем нашим боевым порядкам бьют артиллерия и минометы врага.

Бой продолжался до 2 часов дня. Потом постепенно все стихло. Попрощавшись, Погорелов поехал в штаб дивизии. Он остался доволен «работой» пушкарей. Начальник штаба батальона капитан Гаврилов отдает распоряжение о доставке в роты обеда, об эвакуации раненых. Я разговариваю с соседом слева — полковником Сухановым, командиром 258-го полка.

— Слышу работу соседа, — несется из телефонной трубки. — Хорошо действуешь. — Потом он рассказывает, как сам отбивает наступление противника, просит почаще информировать его о делах.

Не успел я после разговора с Сухановым подняться на свой наблюдательный пункт, оборудованный на высоком дереве, как услышал рев моторов. Смотрю, в направлении Слободы движутся 10 немецких танков и до роты автоматчиков. А там как раз у нас стояли на прямой наводке пушки. «Ничего, — думаю, — давайте, вас там достойно встретят сибиряки».

И вот раздались выстрелы наших пушкарей. Один танк задымил. Подбит второй. Остановился третий. А почти во фланг наступающим, отсекая автоматчиков врага от танков, открыли огонь четыре наших станковых пулемета. Жарко стало фашистам Охладили мы их пыл. Однако бой тогда не затихал до 12 ночи.

Наступило утро 12 ноября. И снова по всему фронту тяжелые бои. В этот день авиация противника шесть раз бомбила Слободу, Никольское, Бороденки и боевые порядки батальона. К вечеру враг овладел северной окраиной деревни Слободы. Тяжело было и в районе деревни Мары. Рота лейтенанта Макарычева отбила за день пять атак.

В ночь на 13 ноября я доложил об обстановке командиру дивизии. Полковник Белобородов приказал подготовить контратаку с утра. После разговора с комдивом мы с Гараганом и Гавриловым стали писать боевое донесение штабу дивизии. Вот о чем мы докладывали:

«За два дня — 11 и 12 ноября 1941 года — второй батальон 4 °CП и первый артдив 159 ЛАП вели бои. Особенно ожесточенные бои проходили в районе деревень Мары и Слобода. Нами уничтожено до 350 фашистских солдат и офицеров, три танка, шесть грузовых машин и причинен другой урон противнику».

Утром не успел я закончить боевого приказа, как мне доложили:

— Приехал комдив!

А.П. Белобородова в дивизии знали в лицо не только командиры, но и бойцы. Командир дивизии выслушал мой доклад. Обстановка на участке батальона была сложной — фашисты вели яростные атаки, силы были неравные, от стойкости бойцов зависело очень многое, и Белобородов решил поднять воинов в атаку на врага сам. И батальон поддержал своего храброго командира дивизии. С ходу бойцы ворвались в траншеи противника. Гитлеровцы были уверены, что на участок нашего батальона прибыло подкрепление.

Ночью, когда бой уже затих, Афанасий Павлантьевич поел у нас супу из солдатского котелка, попил чайку и, пожелав нам всяческих успехов, сел на своего коня по кличке Задорный и уехал на КП дивизии. Кстати, Задорный несколько лет был моим верховым конем, но, видя, что он крепко понравился комдиву, я предложил ему взять его себе. Полковник не отказался, и я был горд тем, что мой конь хорошо служит человеку, которого все в дивизии любили и называли отцом…

В боях под Москвой мы показали врагу, что можем его бить, как и подобает воинам Красной Армии.

Враг чувствовал нашу силу и имел свое мнение о сибиряках. В связи с этим небезынтересно отметить, что еще 16 июля 1941 года в попавшей в наши руки инструкции для 87-й пехотной дивизии отдельным пунктом специально говорилось о воинах-сибиряках:

«…Особенно азиатские солдаты Красной Армии непроницаемы, загадочны, скрытны и бесчувственны».

Насчет бесчувственности явный поклеп на наших воинов. А вот в другом — в стойкости, в высоком моральном духе, в храбрости — сибирякам не откажешь.

14 ноября авиация противника весь день бомбила боевые порядки наших подразделений. В ночь на 15-е мы все время слышали неумолчный гул моторов. Это в лесу, южнее Покровского, немцы сосредоточивали свои танки, мотопехоту. Только перед утром все стихло. Я позвонил командирам рот и предупредил, чтобы чаще проверяли боевое охранение, посты наблюдения и дежурных у пулеметов, а сам прилег отдохнуть. Вот уже месяц, как, ложась хоть немного поспать, мы не раздевались. О нормальном отдыхе потеряли всякое представление.

Стрелки часов показывали шесть утра. Я закрыл глаза. В этот самый момент внезапно, словно сговорившись, затрещали наши пулеметы. Сразу ожил весь передний край. Открыла огонь наша артиллерия, минометы. То тут, то там взвивались и повисали в воздухе ракеты.

Что же произошло? Оказывается, немцы рассчитывали, что после многодневных изнурительных боев мы спим. Они решили застать нас врасплох — без артподготовки скрыто поползли к нашим окопам. Но наше боевое охранение своевременно обнаружило врага и накрыло его губительным ружейно-пулеметным огнем.

Внезапности не получилось. Но от своего плана атаковать нас противник не отказался. Часов в десять утра, уже с танками, он перешел в наступление по всему участку. На деревни Слобода и Мары при поддержке танков наступало больше полка немецкой пехоты. В ряде мест завязались штыковые схватки.

Звоню Суханову, рассказываю ему об обстановке.

— У меня такая же картина, — отвечает он, — мы отбиваем непрерывные атаки танков и пехоты врага.

Вот как записано о событиях этого дня в журнале боевых действий штаба артиллерии дивизии:

«15.11.41 г. противник с рассветом перешел в решительное наступление, имея тройное и более превосходство в живой силе при поддержке свыше 60 танков 10 ТД и дивизии СС на рубеже Мары — Слобода против второго батальона 4 °CП. В результате ожесточенного боя немцам удалось окружить первую, вторую и третью батареи 159 артполка. При защите матчасти героически погибли орудийные расчеты третьей батареи, давая возможность выйти из окружения первой и второй батареям на новый оборонительный рубеж: Онуфриево — Мансурово. Уничтожено свыше 200 автоматчиков врага и несколько танков. КП 78-й СД в школе д. Леоново».

Действительно, третья батарея погибла, чтобы дать возможность вырваться из окружения первой и второй батареям…

Очень трудными были бои, которые вел наш батальон и первый артиллерийский дивизион 159-го легкого пушечного артиллерийского полка в период с 15 по 19 ноября в районе Слобода — Мары — Бороденки — Никольское.

15 ноября противник ввел в бой свежие силы. Наш батальон уже несколько суток вел тяжелые, изнурительные бои и имел немалые потери.

В результате противник 19 ноября ворвался в Мары и Слободу.

Часа в два дня начальник штаба батальона Гаврилов связался с 258-м полком и узнал, что тот отходит на новый оборонительный рубеж. В это время артиллерийский дивизион, приданный батальону, отошел в Мансурово. Справа соседа нет. Район Бороденок обороняет шестая рота без одного стрелкового взвода, который находился в моем резерве. А бой не утихает. Наступила ночь. Враг и ночью теснит наших бойцов. Часто завязываются рукопашные схватки. Очень трудно. Мы теперь без артиллерии, деремся в полуокружении.

Марченко кричит в телефонную трубку:

— Противник занял большую половину Слободы, рота почти вся погибла. Враг продвигается вперед только по трупам наших бойцов.

Доклад Макарычева тоже не радует:

— Оставил Мары, веду бой на опушке леса перед деревней, в роте осталось человек тридцать.

Оставив за себя Гаврилова, я бросился с резервным взводом к Слободе. Застал Марченко на его командном пункте. При нем было два связных. Командир роты доложил, что за день ожесточенного боя у него выбыл из строя весь командный состав. Оставшиеся в живых бойцы обороняют уцелевшие в деревне пять-шесть домов.

Был час ночи. Значит, уже наступило 16 ноября. Но кругом было светло. Горели деревни Слобода и Мары. С КП командира роты мне удалось связаться с командиром дивизии Белобородовым. Я доложил обстановку. Афанасий Павлантьевич ответил:

— Хорошо вижу зарево пожаров в Слободе и Мары, слышу ожесточенность боя. — Потом он спросил: — Сколько осталось людей?

— В ротах не больше чем по 30 человек, — доложил я.

Комдив дал приказ на выход из боя.

Я сразу же по телефону передал капитану Гаврилову приказ немедленно начать сосредоточение всех подразделений батальона в Бороденках. Сам же стал выводить остатки четвертой роты и резервный взвод из деревни Слободы.

К 4 часам утра 16 ноября батальон сосредоточился в назначенном месте. Здесь были четвертая и пятая роты. Они пострадали больше всех. Из командного состава остались только командиры рот Марченко и Макарычев. Шестая рота имела меньше потерь, минометная почти полностью сохранилась. Из 12 станковых пулеметов в батальоне осталось только три.

Обстановка, в которой мы оказались, была сложной. Справа и слева — немцы. Дорога на Никольское простреливалась фашистскими автоматчиками.

Решили с боем выйти из кольца, прорваться к деревне Мансурово.

В авангарде шла шестая рота лейтенанта Шпака. С боем она разорвала вражеское кольцо и, минуя Никольское, которое уже было занято фашистами, обеспечила выход батальону на Алексеевку и Мансурово.

Батальон занял район обороны. Бойцы немного передохнули, хорошо поели. Командир дивизии в это время был в Онуфриеве, и я отправился к нему, чтобы доложить о состоянии батальона…

— Поблагодарите от моего имени бойцов и командиров за отличную службу, — сказал комдив после моего доклада. Он пожелал успеха, и мы расстались.

Понеся большие потери, враги теперь боялись каждого куста. В районе Мансурова они не сразу начали наступление на оборону батальона. Только 18 ноября к вечеру их передовой отряд завязал бой с нашей шестой ротой. Однако ночью опять все стихло. Зато утром 19-го дело снова дошло до рукопашных схваток. На следующий день бой продолжался. Батальон удерживал район обороны. Однако Онуфриево враг уже занял После ожесточенного боя в ночь с 20 на 21 ноября мы отошли на новый рубеж, указанный командиром дивизии, — Васильевское — Ново-Дарьино.

Трудно пришлось нам в эти дни. Но и противнику крепко досталось. Все наши бойцы и командиры, беря пример с коммунистов и комсомольцев, дрались с врагом, не щадя сил и жизни. За несколько дней боев только один снайпер пятой роты Руденко истребил 26 фашистов. Когда же его окружили, он, будучи неоднократно раненным, кинулся врукопашную и уничтожил еще трех вражеских солдат.

Всего с 15 по 19 ноября наш батальон, действуя совместно с артиллерийским дивизионом, уничтожил свыше 800 гитлеровских солдат и офицеров, бутылками КС и из орудий прямой наводкой сжег 12 танков врага.

Мне никогда не забыть 21 ноября. Бой не затихал весь день. Враг стремился выбить нас из деревни Васильевское. Ему удалось потеснить наших бойцов. Чтобы восстановить положение, я поднял пятую роту в контратаку. Линию обороны мы восстановили, но в этой контратаке меня тяжело ранило…

Уже в Москве, в госпитале, я с большой радостью и гордостью узнал, что наша 78-я стрелковая дивизия 26 ноября 1941 года преобразована в 9-ю гвардейскую дивизию, а затем награждена орденом Красного Знамени. Это была высокая оценка ратного труда наших бойцов, командиров и политработников, их непоколебимой стойкости, храбрости и геройства в боях за Родину, за Москву.

КОГДА ПОЛУЧЕН ПРИКАЗ

ШАХОВ Андрей Исаевич

Род. в 1911 г. В 1934 г. окончил Новосибирский комвуз и был призван в ряды Красной Армии. После действительной службы оставлен в кадрах. В боях под Москвой — ответственный секретарь партийного бюро 40-го стрелкового полка. Воевал под Сталинградом, на Курской дуге, участвовал в разгроме корсунъ-шевченковской группировки врага, в Яссо-Кишиневской операции. Удостоен высокого звания Героя Советского Союза, награжден многими орденами и медалями СССР и Венгерской Народной Республики.

Ныне полковник запаса А.И. Шахов живет в Киеве.

П ервый приказ, который получил наш 40-й стрелковый полк в боевых условиях — совершить ночной марш скрыто, без шума, в короткий срок. Погода отвратительная: беспрерывный дождь, сырость, грязь.

То небольшое время, которое осталось до выхода, было использовано политработниками с максимальной отдачей. В ротах и взводах были проведены короткие собрания коммунистов и комсомольцев. Товарищи, получив партийные задания, разошлись по местам и все время находились вместе с бойцами. Подготовка велась тщательная, деятельная. В результате марш был совершен искусно, точно в срок.

Полк получает новый приказ — занять оборону. Теперь все усилия парторганизация направляет на то, чтобы помочь командованию укрепить участок обороны, сделать его неприступным для фашистов. В блиндажах, окопах коммунисты беседовали с красноармейцами, разъясняли им задачу, укрепляли мужество, вселяли веру в победу.

Помню, как проходило тогда партийное собрание. Это было в густом лесу. Деловито и коротко выступали коммунисты, в каждом их слове чувствовалась решительность, все были готовы драться с врагом до последнего вздоха.

Вот что сказал коммунист Гиммель:

— Родина, партия приказали мне в суровый час бороться против озверелого врага. Смерти я не боюсь, но хочу быть победителем. Клянусь перед лицом всех собравшихся, что, пока в моей груди бьется сердце большевика, буду беспощадно истреблять немецких оккупантов.

Кандидат в члены партии Ильбитенко заявил:

— Мой взвод будет бить врага так, как этого требует наказ Родины.

В таком духе выступали и остальные товарищи. Коммунисты дали клятву быть в первых рядах сражающихся, сделать участок обороны несокрушимой крепостью. Не отойти ни на шаг, не пропустить врага к Москве!

Пять дней подряд наш полк вел упорные, кровопролитные бои. Нам несколько повезло: нас не бросали в бой побатальонно, как это произошло с нашим собратом — 258-м стрелковым полком.

Несколько дней мы занимали оборону на широком фронте, прикрывая дороги, тропы, важные рубежи для наступления. Сплошного фронта обороны тогда не было. Пользуясь этим, немцы забрасывали в наши тылы небольшие группы своих солдат. Взобравшись на высокую сосну, откуда хорошо просматривались ближайшие дороги, тропы, по которым подвозились и подносились боеприпасы, пища, «кукушки» вели по нашим людям губительный огонь. Это заставило нас быть более осторожными. Вскоре мы научились их сбивать. В нашем полку служило немало бойцов-нанайцев, а нанайцы, как известно, отличные охотники. Чтобы не испортить шкурку белки, они бьют ее только в глаз. Вот мы и использовали их в борьбе против «кукушек».

Наши разведывательные и диверсионные группы пробирались в тыл врага. Группа, возглавляемая политруком Носачевым, сумела незаметно пробраться и взорвать мост. В другой раз в разведке Носачев с несколькими красноармейцами совершил налет на блиндажи противника, уничтожил расчет и захватил станковый пулемет.

Но вот 16 ноября гитлеровцы снова перешли в наступление. Наш полк был переброшен на участок наиболее активных действий врага. Мы подготовили себе надежную оборону, замаскировались как следует. При приближении гитлеровцев хорошо замаскированные пулеметы, минометы и стрелки открывали уничтожающий огонь. Атаки немцев захлебывались, они откатывались назад, а скоро и вовсе на нашем участке вынуждены были перейти к обороне.

В один из таких дней полк получил приказ перейти в наступление. На первых порах оно развивалось успешно, но южнее села Городище несколько застопорилось.

Комиссар полка И.И. Крайнюков направил меня как секретаря партбюро полка в батальон, которым командовал Глухов, чтобы помочь в выполнении задачи. Переговорив с комбатом, мы решили создать у противника впечатление, что всеми силами стараемся овладеть высотами юго-западнее Онуфриева. На самом же деле главные усилия мы должны были направить на овладение рощей, через которую затем выйти в тыл гитлеровцев.

Однако организацию наступления внезапно прервал телефонный звонок. Из штаба полка передали приказ закрепиться на достигнутом рубеже и ждать нового приказания, за которым явиться к комиссару полка лично мне.

Через 25–30 минут я уже был в штабе полка. Кроме командира полка подполковника А.П. Коновалова в палатке был комиссар полка И.И. Крайнюков, начальник инженерной службы полка Загайнов и кто-то еще из штабных офицеров. Командир полка сразу потребовал развернуть наши карты. Указав новый рубеж для каждого батальона, он сказал мне:

— Немедленно отправляйтесь обратно в батальон и отводите его на указанный рубеж.

Я был удивлен. Ведь этот новый рубеж был в 5–6 километрах позади того места, которое занимал сейчас батальон. Сколько труда, сколько крови стоили эти километры, пройденные за истекшие двое суток! На мой вопрос, почему мы должны отходить, как это объяснить бойцам и командирам, подполковник Коновалов ответил:

— Не время для разговоров. Таков приказ, его надо немедленно выполнять, для этого мы вас и вызвали.

Позднее я понял причину нашего отхода и его требования быстрого выполнения в условиях, когда мы хотя и медленно, но продвигались вперед. 17 ноября оба фланга нашей дивизии были обойдены противником, отбросившим наших соседей на 8-10 километров. Дивизия была в полуокружении. Особенно глубоко противник вклинился на левом фланге, на участке обороны 144-й стрелковой дивизии.

20 ноября прямая связь нашего полка с дивизией была прервана. Поэтому приказ на отход был получен командиром полка по радио. Вызов представителей штабов батальонов и был предпринят для того, чтобы передать им этот приказ для исполнения.

Возвращаясь в батальон с приказом на отход, я думал с тревогой, как он будет воспринят личным составом. Нет, я не сомневался в том, что приказ будет безоговорочно выполнен. Меня беспокоило другое: как сердцем воспримут его наши бойцы и командиры? Хотя и с немалыми потерями, но мы продвинулись вперед на 5–8 километров, отвоевали у врага несколько населенных пунктов, это воодушевляло бойцов. Наступательный порыв в подразделениях полка был исключительно высоким, все рвались только вперед. Нам казалось, что если мы тесним гитлеровцев, причем без танков и без авиационной поддержки, то их обязательно гонят наши войска на всех участках фронта, особенно там, где такая поддержка есть.

Все мы твердо верили, что не только защитим Москву, но и наголову разгромим ненавистного врага. Несмотря на то что гитлеровские захватчики были близко от Москвы, я смею утверждать, что в нашем полку не было ни одного человека, который бы мог думать, что Москва может быть сдана противнику.

И вот теперь мы, ни разу не отступившие под натиском гитлеровцев, должны были отойти на ту линию, откуда начинали наступление. Это было обидно.

Когда я добрался до расположения батальона и передал приказ комбату Глухову, он сказал, что если бы ему не позвонили из штаба полка и не приказали немедленно выполнять то. что передаст Шахов, он бы не поверил мне. Я понимал состояние комбата. Наверное, на его месте так себя вел бы каждый.

Командиры рот собрались быстро. Комбат довел до их сведения приказ командира полка, проинструктировал о порядке отхода и о необходимости довести этот приказ до каждого бойца. Затем мы собрали коммунистов и комсомольский актив, разъяснили им задачу.

Отход первого батальона был начат организованно, противник не заметил начала нашего движения. И только когда роты стали стягиваться к селу Городище, на нас обрушился сильный артиллерийский огонь и из леса на мотоциклах и бронетранспортерах нас начали преследовать гитлеровцы.

Отбиваясь от наседавшего врага, мы оставили село Городище и с большим трудом закрепились на его восточной окраине. Противнику так и не удалось ворваться на бронетранспортерах в гущу отходящего батальона. Отбиваясь, мы подожгли два бронетранспортера, разбили несколько мотоциклов, уничтожили немало живой силы. Открыли огонь по чердакам, где засели замаскировавшиеся «кукушки», заставили их замолчать.

Завершив организованный отход, мы занялись созданием обороны. И здесь я стал свидетелем железной выдержки наших бойцов. К сожалению, не могу сейчас вспомнить фамилию пулеметчика, о котором хочу рассказать, но мне кажется, это был пулеметчик второй пулеметной роты нашего полка Адамкин.

Дело было так. Когда первый батальон занял оборону, этот пулеметчик выдвинулся со своим «максимом» на позицию вблизи большой скирды у скотного двора.

Готовясь к очередной атаке, гитлеровцы начали сосредоточиваться за скотным двором. Нас удивило, что пулемет при этом безмолвствует. Я даже подумал, что пулеметчик струсил или, может быть, у него оказался неисправный пулемет. А между тем у стены скотного двора скопилось до 150 вражеских солдат. По ним надо было открывать огонь. Если пулемет «заговорит», думали мы, бежать им назад будет некуда: путь преграждает сплошная стена скотного двора.

Пока мы так рассуждали, к гитлеровцам, приготовившимся к атаке против нас, подошли два бронетранспортера. Они тут же открыли по нашей обороне огонь и двинулись на нас. За бронетранспортерами пошла пехота. Мы приготовились достойно встретить врага. Но вдруг пулемет, на который мы уже не надеялись, заговорил. Пулеметчик безостановочно расстреливал в упор метавшихся у стены скотного двора гитлеровцев. Те были ошеломлены. Оставшиеся в живых бежали в укрытие.

На бронетранспортерах заметили катастрофу. Машины тотчас же повернули обратно и, вскоре обнаружив огневую точку пулеметчика, устремились к нему, ведя на ходу губительный огонь. «Максим» умолк. Герой-пулеметчик был убит.

Немцы вынуждены были сделать перегруппировку, потратив на это полтора-два часа. Только подтянув артиллерию, они смогли нанести удар по нашему первому батальону. Бронетранспортеры снова устремились на нас, ведя за собой пехоту. Но эта их атака уже не была такой стремительной, она была подорвана поражением атаки, ей предшествовавшей.

Мы сумели за это время укрепить свою оборону. К нам на помощь пришла батарея 82-миллиметровых минометов, противотанковая батарея. Отбиваться от превосходящего нас по силе противника было трудно. Особенно донимали бомбардировщики. Мы понесли большие потери. Комбат Глухов был ранен и эвакуирован в тыл. На помощь нам пришел сосед, который контратаковал во фланг вклинившегося в нашу оборону противника и отбросил его. Враг был остановлен. Мы укрепили оборону.

А потом наступил декабрь, а с ним и приказ: перейти в наступление. Начиналась новая полоса боев.

И каждый из нас понял: еще большее испытание ложится на наши плечи.

Разойдясь по ротам и взводам, коммунисты и комсомольцы разъяснили бойцам задачу предстоящего наступления, еще раз напоминали величественные слова военной присяги, подчеркивали важность железной дисциплины в бою. Приказ командования был доведен до каждого воина.

И когда началось наступление, наши бойцы, командиры и политработники показали, что значит слово патриотов. Члены партии Эсебда, Орлов, член партийного бюро Фисина, несмотря на сильный огонь, бросились вперед, увлекая за собой весь батальон. Враг неистовствовал, он обрушил на преодолеваемый участок огонь нескольких батарей. Но участок был пройден, батальон приблизился непосредственно к дзотам и дотам противника.

Подразделения Фисина и Карпенко заняли на правом фланге огневые позиции. Десять станковых пулеметов стали поливать огнем вражеские доты. Немцы не раз пытались подавить огнем своих батарей эти пулеметы, но только некоторые из них замолчали. Ни на секунду не прекращал стрельбы пулеметчик Гусев. На правый фланг роты подходил еще один наш батальон, готовившийся к атаке. Немцы перенесли огонь на него.

Положение создалось тяжелое. Заместитель политрука Попов призвал пулеметчиков навлечь огонь на себя, чтобы дать возможность батальону продвинуться вперед.

Наши пулеметы, на этот раз усиленней, заговорили вновь. Противник вынужден был снова сосредоточить огонь на правом фланге. Тем временем батальон сумел выдвинуться на намеченный рубеж. Фисина, Зверев и другие коммунисты подняли бойцов в атаку. Первая линия вражеской обороны была сломана.

В этих боях отличились минометчики взвода Кошарного, коммунисты Адайкин, Сувертей и другие.

Вскоре я был ранен. В свой полк и дивизию из госпиталя я уже не вернулся. А спустя почти год, когда воевал под Сталинградом, узнал, что за бои под Москвой награжден орденом Красного Знамени. Потом были и другие награды и даже Золотая Звезда Героя Советского Союза, но первый орден дорог мне особенно.

БОЕВЫЕ ДЕЛА НАШИХ САПЕРОВ

ВОЛКОВ Николай Григорьевич

Род. в 1907 г. В Советской Армии с 1925 г. Был командиром саперного батальона, начальником инженерной службы дивизии. Заслуги коммуниста Н. Г. Волкова перед Родиной отмечены многими орденами и медалями Советского Союза, Чехословацкой Социалистической Республики и Польской Народной Республики. За участие в операции по форсированию рек Десны и Днепра удостоен звания Героя Советского Союза.

Полковник в отставке Н. Г. Волков умер в 1972 г.

В Подмосковье до того, как 78-я дивизия была введена в бой, мы, саперы, в условиях бездорожья, распутицы, под проливным дождем, обеспечивали марш частей и подразделений на отведенные им участки фронта — прокладывали дороги, строили мосты, оборудовали переправы.

В оборонительных боях на рубеже у города Истры перед нами были поставлены другие задачи — мы минировали дороги и мосты. Противник сосредоточил здесь крупные силы мотопехоты, танки, минометы и перешел в наступление. Создалась исключительно тяжелая обстановка. Важно было прикрыть выход дивизии на новый рубеж. Под огнем минометов и автоматов группа бойцов взорвала три моста через реку Истру и тем самым задержала продвижение танков противника.

На заминированной саперами дороге взорвалась колонна вражеских автомашин, и фашисты потеряли до 150 человек. На других участках на минах было подорвано 14 танков противника. Все это заставило врагов искать обходные пути движения, и, как в дальнейшем было установлено, они, не разминировав наши участки, прокладывали новые дороги по целине.

Кроме противотанковых саперы установили в тылу врага мины с мощным зарядом (500 кг). Эти мины взорвались в тот момент, когда гитлеровцы сплошной колонной отходили по шоссе. Как было установлено после занятия нашими частями этого рубежа, гитлеровцы потеряли много живой силы и техники.

Как известно, в первых числах декабря войска Западного фронта нанесли решительный удар по немецко-фашистским захватчикам и перешли в наступление. При отходе фашисты заминировали дороги, тропы, дома, установили «сюрпризы» различного действия. Немало потрудились саперы, чтобы обеспечить продвижение наших частей вперед.

Следует отметить, что противник устанавливал мины без всякой системы, по одной или небольшими группами по 10–15 штук, с большими интервалами и дистанциями. Приходилось прощупывать буквально каждый метр.

Боевой опыт подсказал нам, что работу саперов при разминировании целесообразно строить тремя-четырьмя эшелонами. Первая группа из трех-четырех саперов с миноискателями определяет минированные участки, обозначает их; вторая — из восьми-десяти саперов с миноискателями — извлекает мины или уничтожает их на месте и проделывает проход шириной до 12 метров. Работу первых двух групп выполняют полковые и дивизионные саперы. Третья и четвертая группы — армейские саперы — окончательно расчищают минированные участки.

Противник часто устанавливал противотанковые мины с элементами неизвлекаемости. Такие мины мы уничтожали на месте зарядом взрывчатых веществ. В общем, наши саперы обеспечивали темп преследования противника в пределах до 12 километров в сутки.

Особо надо рассказать о работе саперов нашей дивизии на переправе через реку Истру.

Командование решило нанести противнику удар во фланг и окружить его. Саперной роте под командованием старшего лейтенанта Анатолия Трушникова было приказано построить переправу и перебросить полк и стрелковую бригаду.

В верховье реки Истры находилось большое водохранилище. Плотину гитлеровцы при отходе взорвали. Вода хлынула с большой скоростью течения поверх льда на высоту свыше двух метров. Ширина реки достигала 50 метров. Переправочных средств не было. Из-за большой скорости течения мост на опорах строить было нельзя. Решили соорудить мост на плотах.

Вязали плоты из бревен, которые приходилось переносить метров на 500. В воде, при двадцатиградусном морозе, рискуя жизнью, бойцы устанавливали эти бревна и укладывали верхние строения. Силой течения плоты неоднократно срывало, опрокидывало, но саперы упорно боролись за каждый построенный метр переправы. Вязали плоты скрученными в шесть нитей телеграфными проводами.

В течение ночи мост был сделан, и к утру наши части переправились на противоположный берег и мощным ударом во фланг и тыл нанесли противнику жестокое поражение. Гитлеровцы бежали в панике, бросая артиллерию, машины, танки.

Чтобы переправить на другой берег артиллерию, мы укрепили мост, наморозив на него слой льда и снега. В течение суток без отдыха, при сильном морозе и ветре саперы переправляли войска и материальную часть.

Особенно отличились саперы, которыми командовал лейтенант Петухов.

«Получив приказ построить мост через реку, — писала дивизионная газета «За Родину», — подразделение тов. Петухова приступило к работе. Фашисты, окопавшись на противоположном берегу, беспрерывно обстреливали пулеметным, минометным и артиллерийским огнем все подступы к реке. Но это не устрашало саперов. Когда же основные работы по постройке моста были сделаны, гитлеровцам удалось прямым попаданием снаряда разрушить мост. Несколько бойцов было ранено и убито. Тяжело был ранен и Петухов. Однако подразделение не осталось без командира. Командование на себя принял лейтенант Новиков.

Еще с большей энергией взялись за работу саперы. Под ураганным огнем противника красноармейцы Наймука, Сысоев, Москалев, Сенотрусов, Залесов. Шейко и другие таскали на себе, тяжелые бревна, снова строили мост. Но врагу вторично удалось разбить его.

Упорству и настойчивости саперов, казалось, не было предела. С новой силой закипела работа. На помощь подоспели понтонники. Вскоре мост был наведен, и по нему двинулись вперед наши танки, за ними пехота…

Настоящими героями показали себя в боях за Москву саперы лейтенанты Байгаров, Качура, Бабенко, Новиков, Гынзагов, политрук Кахадзе, младший политрук Сафаров, заме стители политруков Степченков, Просеков, Тарасов, сержанты Онищенко, Брилев, Куракин, Жданов, Комаров, Гнатенко, Горьев, рядовые Тарасов, Пичугин, Кривошеин, Сергеев, Оденин, Криницын, Вершинин, Самарин, Абсолямов, Лукьяненко, Габитов, Сазонов, Газиев и многие другие».

И в последующих боях наши саперы продолжали оказывать войскам большую помощь, ведя беспрерывно инженерную разведку оборонительных рубежей противника.

Самоотверженность и героизм, храбрость и стойкость — вот боевые качества, которые были присущи бойцам, командирам и политработникам нашей дивизии. Высокое звание гвардейцев мы с честью оправдывали и в последующих боях с немецко-фашистскими захватчиками.

МЕДИЦИНСКАЯ СЛУЖБА ДИВИЗИИ

БОЙКО Федор Михайлович

Род. в 1907 г. Окончил мединститут. В Советской Армии с 1930 г. В 1941 г. - начальник санитарной службы дивизии. Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, двумя орденами Красной Звезды и многими медалями.

Ныне подполковник медицинской службы в отставке Ф.М. Бойко проживает в Москве.

Р аботники медицинской службы дивизии еще до отъезда на фронт, находясь вместе с бойцами и командирами в бивуачных условиях на берегах рек Уссури и Имана, занимались интенсивной подготовкой к деятельности в боевых условиях.

Особое внимание обращалось на практическую отработку приемов и навыков по оказанию медицинской помощи раненым под огнем противника: наложение повязок, жгутов, способ выноса раненых, маскировка, самоокапывание, работа с носилками, погрузка и выгрузка раненых. Все мы, начиная от санитара и кончая врачом, учились сами и обучали этим приемам и навыкам личный состав дивизии.

Продолжалась учеба и в течение всего пути на запад.

По прибытии на фронт части дивизии без промедления стали вводиться в бой. Сразу же появились и раненые.

Так как боевого опыта никто из медсостава не имел, первый период боев оказался для нас очень трудным.

Обстановка накалялась. Раненых с каждым днем становилось все больше. Стояла осенняя распутица, грунтовые дороги местами были непроходимы для машин, стало скученно на полковых медпунктах.

В свое время великий русский хирург Н. И. Пирогов назвал войну «травматической эпидемией». Всякая война неизбежно сопряжена с массой раненых людей. Однако количество раненых в войнах времен Пирогова ни в какое сравнение не идет с количеством их в боях под Москвой, ибо несравнима численность сражающихся армий, несравнимо оружие того времени с нынешним скорострельным и автоматическим, не говоря уже о поражающей силе авиации.

До последнего дыхания стояли на своих рубежах воины нашей дивизии, не щадя ни крови, ни жизни. А рядом с ними выполняли свой долг наши медицинские работники. Наравне с бойцами, подвергаясь такой же опасности, они оказывали помощь раненым на поле боя и выносили их из-под огня. Потери среди ротных санитаров были также велики, как и среди других бойцов на передовой. Не случайно поэтому появился приказ Ставки Верховного главнокомандующего о предоставлении к награждению санитаров за вынос раненых.

Много их было, скромных, незаметных тружеников войны, следовавших по пятам за атакующими подразделениями и спасавших жизнь боевым товарищам. Они оказывали помощь раненым и выносили их из-под огня. Назвать имена всех доблестных санитаров нет возможности, но нельзя не вспомнить о таких, как санитар 22-го гвардейского стрелкового полка Авдеев. Он и раненых выносил, и как разведчик добывал ценнейшие сведения командованию.

Санитар Ольначев в отдельные дни выносил с поля боя по нескольку десятков раненых воинов. Однажды этот человек вынес в укрытие 24 раненых бойца с оружием. Но бой не утихал, и он отправился за двадцать пятым. Уже вечерело, вдруг совсем рядом окрик: «Рус, руки вверх!» От неожиданности Ольначев вздрогнул. Оглянувшись, он увидел справа от себя троих немецких солдат с направленными на него автоматами. Раздумывать было некогда. Сделав вид, что он собирается поднять руки, Ольначев быстрым движением выхватил из-за пояса противотанковую гранату и метнул ее в гитлеровцев, а сам упал на землю. Раздался сильный взрыв. Санитар поднялся и посмотрел туда, где только что стояли враги. На этом месте лежали трупы. Ольначев взял автоматы, забрал документы, взвалил на плечи своего двадцать пятого раненого и благополучно доставил в расположение полка.

Можно ли забыть об ездовом санитарной повозки 40-го стрелкового полка Щичкине? Однажды, узнав от ходячих раненых, что все санитары в боевых порядках ранены или убиты, а под огнем лежат невынесенные раненые, он решился на отчаянный поступок: на своей пароконной повозке на рысях выскочил на открытую местность и стал под обстрелом врага собирать и вывозить в укрытие раненых. Щичкин продолжал свои рейсы, пока снарядом не разбило его повозку и не убило лошадей. Правда, сам он в тот день отделался легким осколочным ранением. Позже Щичкин при выполнении служебного долга погиб.

Были в подразделениях и санитарки-девушки, были медсестры-санинструкторы. Но, как в песне поется, «даже к сестре милосердия немилосердна война». На фронте погибли замечательные девушки-санитарки добровольцы Саша Гущина и Катя Корнева.

Самоотверженно оказывали помощь раненым и выносили их под огнем противника с поля боя санитары частей дивизии Пядухов, Смулевич, Хрущек, Авдосев, Потеряев, санинструкторы и фельдшера Кирпичников, Манько, Дашкевич, Стороженко, Сулейманов, Хафизов, Терентьев.

В полковых медицинских пунктах хорошо поставили обслуживание раненых старшие врачи полков Бабушкин, Синицкий, Мосин. Сотни и тысячи раненых доставлялись в медпункты подразделений и частей, получали нужную медицинскую помощь, питание, обогревались и после кратковременного отдыха эвакуировались в медсанбат и затем в госпитали.

Работать нашим медикам во время боев за Москву пришлось с максимальной нагрузкой. В отдельные дни на полковые медпункты поступало до 150–180 человек. Мы строго придерживались обязательного порядка обозначения дорог в медпункты указками с красным крестом и на самих медпунктах — белым флагом с красным крестом. Поэтому к нам кроме раненых из частей нашей дивизии поступало много раненых и из других частей и соединений.

Как известно, боевые действия дивизия начала на исходе осени. Когда же наступили зимние холода, появилась новая проблема: как наладить обогревание раненых в пути от передовой до медсанбата и госпиталей. Каждый раненый теряет кровь, иногда эта потеря невелика, а иногда настолько значительна, что возникает угроза для жизни бойца. При ранениях согревание помогает организму бороться за жизнь, а охлаждение равносильно смерти.

Как правило, эвакуировать раненых с передовой до полковых медпунктов приходилось на повозках, а из полков, если позволяло состояние дорог, они вывозились на машинах медсанбата. Все повозки и машины для перевозки раненых мы оборудовали каркасами, которые обивали фанерой или обтягивали плащ-палатками, брезентом или каким-либо другим подручным материалом, чтобы укрыть как-то раненых от дождя и ветра, снега и мороза. Широко использовали мы химические грелки, меховые одеяла, но того и другого у нас, к сожалению, было мало.

Однажды на ткацкой фабрике в Дедовске мы обнаружили несколько тюков серой ваты. Это была ценная находка. Тут же под руководством начальника медснабжения М.Д. Мелитицкого женщины медсанбата организовали пошив стеганых одеял. Пошли в ход старые плащ-палатки, марля. Неказистых с виду одеял мы изготовили столько, что их хватило на все этапы эвакуации (батальонные, полковые) и для медсанбата. Закутанным в ватные одеяла раненым холод во время перевозки был не страшен.

В дни напряженных боев работать в медсанбате приходилось, как на конвейере, — непрерывно.

Первые дни, не имея опыта должной организации своей деятельности, хирурги, операционные и перевязочные сестры по суткам не отходили от операционных столов, работали до полного изнеможения, до обмороков от усталости. Они считали, что оставлять без оперативной хирургической помощи людей, нуждающихся в этом, им не позволяет медицинский долг.

Обстоятельства заставили нас перестроить работу медсанбата, организовав ее побригадно. Одна хирургическая бригада работала, другая отдыхала, с тем чтобы потом снова долгие часы днем и ночью вести упорную борьбу за жизнь раненых защитников столицы.

Посменно была организована работа и во всех других функциональных отделениях медсанбата. Приемно-сортировочный пункт не прекращал своей деятельности ни на час.

В перевязочной перевязки делались одновременно на двух, а временами на трех, а то и четырех перевязочных столах. Неусыпно трудились врачи и сестры в госпитальном отделении, где выхаживались тяжелейшие раненые после хирургических операций, в шоковой и газовой палатах, куда помещались раненые с самыми тяжелыми осложнениями.

Почти круглые сутки эвакуировались транспортабельные раненые в госпитали, ведь переполнить медсанбат это значило не только затормозить, но и парализовать обработку всех поступающих новых раненых.

Надо отметить, что огромную помощь нам оказали москвичи. Больницы столицы превратились в госпитали и принимали раненых со всех участков боевых действий беспрепятственно…

Особенно памятным для нас остался день отхода дивизии из района Истры. Медсанбат был развернут и работал с полной нагрузкой в небольшом доме отдыха в лесу. К вечеру части дивизии отошли, поступил приказ о срочной передислокации медсанбата. В этот момент здесь находилось 300 раненых.

Уходить надо было немедленно, но штатный транспорт медсанбата был рассчитан только на перевозку имущества и личного состава. Вывезти раненых своим транспортом было не под силу. А появления противника можно было ожидать с минуты на минуту. К тому же прошел слух о якобы замеченных кем-то неподалеку немецких автоматчиках. Связь со штабом дивизии прервалась. Грозила паника.

Оказавшись в это время в медсанбате, я принял командование на себя. Во-первых, я приказал легкораненым и персоналу занять круговую оборону. К счастью, винтовок и даже автоматов было предостаточно, так как раненые, как правило, прибывали со своим оружием.

Во- вторых, я приказал спешно грузить на все имеющиеся в наличии автомашины максимальное количество раненых, отправил с первой машиной нарочного военфельдшера Круглова, которому велел ехать на предельной скорости и, сдав раненых, мчаться в эвакоуправление, где, передав мою записку, лично доложить обстановку и без транспорта для вывоза раненых не возвращаться.

Машины ушли. Незаметно наступил вечер. Проверил круговую оборону. Работники медсанбата спешно готовили к погрузке раненых, собирали имущество. Человек десять с оружием вышли на близлежащие дороги, чтобы останавливать проходящие машины и заворачивать их под погрузку раненых. Несколько машин удалось перехватить. Мы загрузили их ранеными и отправили по назначению.

Наступили тревожные часы ожидания. Опасная ситуация могла наступить в любое мгновение. Машин все не было. Однако хирургическая операционная бригада продолжала работать, оказывая нуждающимся неотложную помощь.

Время тянулось медленно. Чувство беспокойства не покидало нас. Мы знали, что впереди наших частей уже нет. Если немцы пойдут в наступление, что даст организованная нами оборона? Возможно, гитлеровцы обойдут нас, и тогда мы вместе с ранеными окажемся в расположении врага. А что останется от нас, если враг откроет по нашему расположению артиллерийский огонь?

Был уже поздний вечер. Небо на горизонте озарялось пламенем близких пожаров. Где-то неподалеку шла стрельба. Мы понимали, что теперь все решал транспорт. Наконец — о радость! — вернулись автомашины медсанбата, а вскоре появился и наш нарочный с несколькими машинами из эвакоприемника. Круглов сообщил, что через полтора-два часа к нам подошлют еще несколько автомашин. Мы стали спешно грузить и тут же отправлять наших раненых, а так как было уже за полночь, несколько успокоились, зная, что немцы будут отдыхать до утра и мы за это время справимся со своей задачей.

Через некоторое время к нам в самом деле прибыла большая партия транспортных машин — московских городских автобусов, приспособленных для перевозки раненых. До рассвета мы отправили всех раненых и после этого, погрузив на машины все свое имущество, уехали сами.

Сидя в машине рядом с водителем, я в мыслях возвращался к событиям прошедшей ночи. Мне казалось, что все те из нас, кто понимал серьезность положения, не только вздохнули сейчас с огромным облегчением, но, так же как и я, запомнят эту ночь не только как одну из самых трудных, опасных, но и счастливейших в жизни: ведь спасены все наши раненые, живы, здоровы и мы сами. Особенно остро мы чувствовали ответственность за наших героев солдат и офицеров, попавших к нам в совершенно беспомощном состоянии, людей, которые могли надеяться только на нас и ни на кого больше. И мы их надежд не обманули.

О медсанбате дивизии в период обороны столицы и затем разгрома немецко-фашистских захватчиков под Москвой можно сказать одно: работа была проделана огромная и весь личный состав действовал самоотверженно, с полным напряжением сил. Каждый стремился сделать все возможное для того, чтобы поскорее вывезти раненых из передовых медпунктов, накормить их, обогреть и оказать нужную квалифицированную медицинскую помощь, вплоть до самой сложной хирургической операции. При этом люди медсанбата были прежде всего требовательны к самим себе: никаких скидок на фронтовые условия. Поэтому при всех трудностях и сложностях хирургическая работа велась с полным соблюдением правил асептики, стерильными инструментами и со стерильным перевязочным материалом.

Из людей медсанбата в первую очередь следует назвать тружеников хирургического блока, возглавляемого ведущим хирургом военврачом 2-го ранга Леонидом Анатольевичем Кирилловым. В то время этот врач имел за своими плечами 12 лет работы. Все они прошли в упорном, неустанном труде, в борьбе за спасение жизней советских людей.

Когда началась война, Кириллов, как и тысячи его коллег, пошел на фронт. Во время напряженных боев Леонид Анатольевич работал без сна и отдыха. Как ведущий хирург медсанбата, он не только руководил лечебно-хирургическим процессом, но и делал самые сложные операции, не раз вступая в единоборство со смертью, и побеждал. Сотни наших доблестных воинов спасены Кирилловым от смерти, возвращены в строй.

Отличными хирургами показали себя военврачи 3-го ранга Кира Яковлевна Чупракова и Николай Ульянович Хайновский. В любых условиях — под артиллерийским обстрелом, под разрывами бомб вражеской авиации — они не выпускали скальпеля и пинцета из своих рук, оперируя бойцов и командиров.

К.Я. Чупракова и Н.У. Хайновский внимательно и чутко относились к раненым воинам. Сутками не отходили от своих операционных столов, спасая драгоценные жизни отважных защитников Родины.

Большой любовью и уважением пользовалась в дивизии замечательный врач-терапевт Анастасия Степановна Бурцева. С материнской нежностью, заботой и вниманием относилась она к раненым. Благодаря своей неутомимой энергии, организаторским способностям Анастасия Степановна умела в трудной фронтовой обстановке создавать для лечения тяжелораненых настоящие госпитальные условия.

С полной отдачей сил трудились молодые врачи Ольга Семеновна Лопатина и Минас Месропович Шоршорьян, Сарра Яковлевна Гершкович и Татьяна Владимировна Дебольская, Ольга Иосифовна Бредихина и Августа Васильевна Южанина, Владимир Яковлевич Ильинский и Григорий Александрович Алаев. Отлично работал, бесперебойно снабжая медицинскую службу дивизии всем необходимым, начальник медснабжения Михаил Давыдович Мелитицкий.

Из среднего медперсонала самоотверженно трудились операционные сестры Мария Петрунина, Аня Пешкова, Лида Яркова, Тося Миклина, Оля Стасюк, Нина Кознева, Нина Кузнецова, Лида Гриднева, Мария Макарова, Евдокия Федоровна Комойлик. Большие и ответственные обязанности выполняли фельдшера Иван Турко, Геннадий Круглов, Павел Ягодкин, Иван Алексеев, Ильинский, Сабитов.

Прекрасно работали добровольцы, пришедшие в медсанбат под Москвой, медсестры Полина Арефьевна Смоленская и ее дочь Сусанна. Их трудолюбие и выносливость поражали даже бывалых воинов, а ведь Полине Арефьевне было тогда около 50 лет. Дочь и мать могли сутками работать без отдыха, оказывая помощь раненым, мужественно переносили все тяготы фронтовой жизни.

А сколько у нас в дивизии было замечательных санинструкторов, санитаров! На всю жизнь остались в памяти тысяч раненых имена таких людей, как Сергей Овчаренко, Петр Стороженко, Иван Вавулин, Катя Уткина, Тася Соловьева, Н. Яковлева, М. Мосихина, А. Толиченко, Хафизов, Куксенко, Альпиев, Сорокин, Мастакова, Горшина, Молдавский, Сайфулин, Качусов, Тюрин, Белоус, Сухопаров и многие другие.

Исторические примеры показывают, что победу в сражениях, как правило, одерживают те войска, которые хорошо знают, за что они воюют, имеют решительных, знающих свое дело, пользующихся любовью и уважением командиров. Я, как начальник медицинской службы, был в постоянном контакте с командиром и комиссаром дивизии, со многими другими командирами и политработниками частей и подразделений соединения. Беседуя с людьми, я постоянно убеждался в том, что личный состав дивизии хорошо знает своего комдива и верит ему. Я видел, что наши бойцы и командиры находятся под обаянием личности А.П. Белобородова, в котором кипучая энергия, широкая образованность, решительность и твердая воля военачальника сочетаются с живым и веселым характером, человечностью, вниманием к людям и заботой о них.

Афанасия Павлантьевича Белобородова не только уважали и ценили, его любили, как любят командиров, о которых в солдатской массе складывается прочное, потому что проверенное, мнение, выраженное кратко, но исчерпывающе: слуга народу — отец солдатам!

Как бы ни был загружен комдив боевыми делами, он никогда не забывал спросить меня о раненых, об обеспеченности их всем необходимым. Он всегда с пониманием относился к моим докладам о наших нуждах и немедленно принимал необходимые меры, особенно когда речь шла о питании.

Однажды, будучи в 40-м полку, я попросил проводить меня в расположение второго батальона. Побеседовав с комбатом, я решил побывать в боевых порядках рот. Зашли в один из блиндажей. Сопровождавший меня военфельдшер сказал:

— Вот, ребята, начсандив к вам пришел.

Бойцы, занимавшиеся своими делами, переглянулись. Один из них поднялся и, как мне показалось, с гордостью и не без значения произнес:

— А у нас только что командир дивизии был.

Дескать — начсандивом нас не удивишь. Я, естественно, спросил, о чем же с ними говорил комдив.

— Как бьем фашистов, спрашивал, как кормят, пишут ли нам девчата письма, шутил с нами.

— Ну а вы что ему отвечали?

— Мы отвечали, что все в порядке: гитлеровцев бьем, как надо. Письма от девчат и от родных получаем. И на питание не жалуемся. А он нашему комбату и командиру роты говорит: «Кормите их так, чтобы в котелке ложка стояла!»

Бойцы дружно засмеялись. И я еще раз подумал: в отеческой заботе о бойце причина того, что Афанасия Павлантьевича знают и любят в дивизии.

Под стать командиру был и комиссар дивизии Михаил Васильевич Бронников, всегда подтянутый, аккуратный, всегда заботящийся о людях. Он был бесстрашным в бою и не раз большевистским словом и личным примером вдохновлял бойцов на подвиги.

К комиссару обращались все, кому это было нужно: бойцы, командиры, политработники. И всех он одинаково внимательно выслушивал и всем, по возможности, помогал. Мне не раз приходилось слышать о М.В. Бронникове: «Это настоящий комиссар — простой, прямой, участливый, душевный». И хотя командир и комиссар были люди разные, они, как нам казалось, дополняли друг друга. Нам отрадно было видеть их дружную и согласованную работу. Они делили между собой ответственность за успешное выполнение приказов командования, вели личный состав частей и подразделений на преодоление трудностей и опасностей, возникавших в ходе боев, вселяли веру в нашу победу. И если командир не всегда мог оторваться от оперативного руководства боевыми действиями дивизии, то комиссара постоянно можно было видеть в частях и подразделениях.

Доброе слово хочется сказать и о начальнике политотдела дивизии батальонном комиссаре М. М. Вавилове. Вместе с аппаратом политотдела он постоянно находился в частях и подразделениях, ведя большую партийно-политическую работу среди личного состава.

И последнее. Как правило, все, кто вспоминает войну, не забывают сказать доброе слово о медиках. Но при этом, как правило, говорят только о гуманной стороне медицинской работы. А ведь дело не только в этом.

Благодаря своевременной эвакуации раненых, хорошо организованному лечению медицинская служба во время Великой Отечественной войны возвращала в строй 73 процента всех раненых и больных. Это было самое лучшее пополнение. На фронт возвращались воины обученные, обстрелянные, имеющие боевой опыт. Сотни и сотни тысяч такого пополнения — вот важнейшая заслуга медицинской службы Советской Армии в Великой Отечественной войне.

Заслугой нашей медицинской службы является и то обстоятельство, что при всех неимоверных трудностях и сложностях обстановки у нас впервые за всю историю войн не было допущено развития и распространения эпидемических заболеваний, тогда как все прежние войны заканчивались эпидемиями, от которых погибало людей во много раз больше, чем от пуль и снарядов противника.

Все это результат огромной работы нашей медицинской службы. Вот почему мы вправе считать, что ее вклад в дело победы и весом и значителен.

ГАЗЕТНЫЕ СТРОКИ ФРОНТОВЫХ ЛЕТ

ГЕРОЙ-ПУЛЕМЕТЧИК

— Выбить противника из деревни Ваюхино! — такое приказание получил командир подразделения Веретенников. Задача серьезная и ответственная. Надо было приложить много усилий, преодолеть тяжелые препятствия для того, чтобы прорвать вражескую оборону. Все же, несмотря ни на какие трудности, задача была выполнена блестяще. Подразделение нанесло большие потери противнику и, овладев деревней Ваюхино, захватило богатые трофеи: оружие, боеприпасы и другое военное имущество.

Пытаясь восстановить потерянные позиции, фашисты предприняли ряд яростных атак. Завязалась ожесточенная схватка. Противник вел сильный огонь. Вся деревня была окутана черным дымом. Артиллерия, минометы, пулеметы, автоматы — все было пущено в ход.

Наши подразделения оказывали упорное сопротивление. Каждый вершок советской земли доставался захватчикам ценой больших потерь. Но, не считаясь с этим, вводя в бой новые резервы, они наседали со всех сторон. Под напором превосходящих сил противника наши подразделения вынуждены были отойти на новые позиции.

Воспользовавшись отходом, противник решил снова укрепиться в деревне Ваюхино. Немецкая пехота уже заняла окраину деревни и пыталась пройти дальше. После артиллерийского и минометного налета, плотного огня пулеметов и автоматов гитлеровцы были убеждены, что из наших никто не мог остаться в населенном пункте. Поэтому они, не соблюдая правил предосторожности, продвигались во весь рост.

Но тут вдруг произошло то, чего не ожидали фашисты. На крыше одного дома затрещал пулемет. Он давал длинные очереди одну за другой, обливая свинцовым дождем гитлеровских бандитов.

От неожиданности фрицы как очумелые метались с одной стороны на другую, не находя себе места. А пулемет все строчил. На улице валялись десятки трупов в зеленых мундирах.

Фашисты опомнились. Обнаружив пулеметную точку, они открыли беспорядочную стрельбу из автоматов. Но пулеметчик был неуязвим. Он беспрерывно вел губительный огонь. Фашисты, как подкошенная трава, падали на землю.

Немецкие унтеры, разъяренные, бегали вокруг своих солдат, отдавая приказы уничтожить пулемет. Однако ничего не выходило.

Для подавления огневой точки были пущены в ход минометы, но пулемет по-прежнему косил фашистов.

Чувствуя спою беспомощность, они попросили артиллерийского огня. Загремели пушки. Зловеще завыли снаряды. Они рвались вокруг дома, где находилась огневая точка. Но пулемет продолжал работать. Тогда фашисты подтянули противотанковое орудие и прямой наводкой разбили пулемет.

Когда наши подразделения вновь заняли деревню Ваюхино, население рассказывало: трудно подсчитать, сколько этот пулеметчик перемолол фрицев… Жаль только, что фамилии его не знаем.

Это был Петр Огнев. Верный сын русского народа, пламенный патриот социалистической Родины. Он погиб в неравном бою, как настоящий герой. На примере его бесстрашной героической борьбы с гитлеровскими разбойниками будут воспитываться десятки и сотни новых героев Отечественной войны. Наш народ никогда не забудет имя героя-пулеметчика, отдавшего свою молодую жизнь за счастье, свободу и независимость советского народа.

Капитан И. Локощенко.

ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ОТВАЖНЫХ

Сколько ни пытались фашистские войска, во много раз превосходящие в силе, атаковать участок обороны подразделения Ивана Никаноровича Романова, все их попытки кончались провалом.

Изрядно измотав силы врага, Романов, не ограничиваясь только обороной, перешел в решительную контратаку.

Вечером, перегруппировав свои силы, командир решил добить укрепившегося противника. Для этого он приказал роте Галича обойти противника и ударить ему во фланг. Одновременно и другие роты начали атаковать фашистов в лоб.

Галич обошел оборону врага с правого фланга и послал в село Н. разведку. В разведку пошел отважный сержант Дударев, который под покровом ночи переполз блиндаж и зашел в село, занятое врагами. По дороге встречались солдаты, но они ничего не подозревали. Один из них даже что-то спросил Дударева, но тот, не зная немецкого языка, в ответ кашлянул и пошел дальше.

Через несколько минут Дударев доложил командиру о расположении противника и его огневых средств.

Галич со своей ротой подполз к блиндажу и с возгласом «За Родину!» ринулся в атаку.

Фашисты от неожиданности пустились в бегство, бросая оружие. В это время засевший на фланге Киселев со своими пулеметчиками открыл губительный огонь и уничтожил всех бежавших.

Рота Галича порвалась в, село и начала уничтожать фашистов, засевших в домах и сараях.

Младший лейтенант Лепилин с группой бойцов ворвался в сарай, в котором было около двух десятков солдат, и переколол их штыками. Вслед за тем он атаковал следующую группу фашистов.

Не выдержав атаки, бросая оружие, гитлеровцы в панике начали бежать, но и здесь пулеметчики Слигрин, Краснов, Конев и Симорев во главе с Киселевым расстреляли их всех до единого.

Сержант Иванов вскочил в сарай и оттуда открыл огонь по вражеским пулеметчикам, которые пробирались с пулеметом. Один пулеметчик свалился от первого выстрела, остальные два бросили пулемет и убежали.

Разделавшись с пулеметчиками, Иванов почувствовал удар в голову. Обернувшись, он увидел трех немцев, которые решили уничтожить его без шума. Штык выручил Иванова. Меткими и ловкими уколами он уложил всех трех гитлеровцев. Сам остался жив.

В результате предпринятой атаки подразделением Романова было уничтожено около 200 солдат, две автомашины, одно зенитное орудие, девять пулеметов и склад боеприпасов.

Так героически дерутся бойцы подразделения Романова, очищая родную землю от коричневой фашистской чумы.

Политрук Я. Иванченко.

ЦЕНОЮ ЖИЗНИ

Это было 5 ноября 1941 года. Оставшиеся от взвода полтора десятка бойцов первой пулеметной роты 258-го стрелкового полка с приданными им двумя противотанковыми орудиями преграждали наступление гитлеровцев вдоль дороги. Все попытки противника прервать преграду встречали меткий огонь малочисленного, но стойкого отряда наших воинов. Неся жертвы, враг каждый раз вынужден был откатываться назад.

Фашисты рассвирепели. Их брала досада на свою беспомощность. Сгруппировав до батальона пехоты, они на рассвете повели очередное наступление. Стреляли из всех видов оружия; патронов, мин и снарядов не жалели. Группа наших храбрецов на огонь отвечала своим уничтожающим огнем.

Силы врага заметно убывали. Но потери несли и наши бойцы. Вот уже на правом фланге замолчал «максим» — разорвавшаяся рядом мина вывела из строя его расчет. За пулемет лег политрук роты Коломиец. Метким огнем он буквально косил фашистов. Но вот замолчали и орудия. Упал сраженный осколком вражеского снаряда командир взвода. Ранен в руку политрук. Положение горсточки бойцов становилось тяжелым.

— Умрем за Родину, но врагу не отдадим ни одного вершка своей земли! — перекрывая грохот боя, кричал Коломиец.

Не считаясь с потерями, гитлеровцы лезли вперед. Они были уже совсем близко, когда раздался знакомый всем голос политрука:

— Приготовиться к контратаке!

Отважный сын украинского народа, рабочий парень, до конца преданный своей отчизне и Коммунистической партии, Николай Кириллович Коломиец принял командование поредевшей группой бойцов на себя и повел ее в бой против превосходящего по численности неприятеля.

— За Родину! За нашу Москву! — воскликнул он.

— Ура! — закричали бойцы.

Это не было, как пишут в книгах, «могучее «ура!». Оно было не очень громким и не очень дружным. Но те, кто его кричал, кричали во всю силу своих простуженных глоток, и каждому казалось, что его «ура» громче всех выстрелов и громче всех разрывов, которые сейчас уродуют землю, уничтожая на ней все живое.

Политрук Коломиец бежал навстречу врагу, увлекая за собой бойцов. Раненой рукой он прижимал к себе винтовку, здоровой — бросал в немцев гранаты. В это время огнем из пулемета его поддерживал младший сержант Султанов.

Завязалась рукопашная схватка. Гитлеровцев было человек 40, а наши и десятка не насчитывали. Первый удар фашисты пытались нанести политруку. Они наседали на него со всех сторон. Пошел в дело русский штык. Показывая пример другим, Николай Кириллович действовал в штыковой схватке энергично, смело и умело. Он колол гитлеровцев в упор, отбивал их нападения справа, слева, сзади и снова колол. 11 фашистов отправил на тот свет в этом бою отважный политрук. Так же умело дрались с врагом и все другие наши воины.

Бой уже подходил к концу, когда несколько фашистов, словно сговорившись, напали на политрука одновременно. Они кололи его своими острыми, похожими на кинжал штыками, били прикладами, а когда многократно раненный, обессиленный Коломиец рухнул на землю, стали стрелять в него из автоматов, словно боясь, что этот советский богатырь вновь поднимется — и тогда не жди пощады.

Священное чувство мести за геройскую гибель любимого политрука и других боевых товарищей вызвало у оставшихся воинов прилив новых сил. Они продолжали драться как львы. Только младший сержант Султанов уничтожил в этом бою 13 гитлеровцев. Атака была отбита. Лишь четырем фашистам удалось унести свои ноги.

Политрук Г. Останин.

СПАСИБО КОЛХОЗНИЦЕ

На днях я получил приказание установить связь с подразделением, нарушенную в результате последнего боя. Взяв с собой двух разведчиков красноармейцев Шакирова и Куми-нова, я отправился выполнять задание.

Прошло немного времени, и мы очутились у села Н. Войдя в крайнюю избу, мы на пороге встретили хозяйку. Услышав нашу русскую речь, она, сделав удивленное лицо, как-то странно замахала руками, стала предлагать нам сейчас же спрятаться за печь, в подполье и т. д. Мы не поняли сначала, в чем дело. Но вскоре все выяснилось. Оказалось, что в момент нашего появления фашисты с обозом спешно уходили из деревни, боясь быть застигнутыми нашими войсками.

Установив направление и определив наличный состав немецкого обоза, мы возвратились туда, откуда вышли в разведку, и доложили обо всем командиру. Он тотчас же приказал начальнику разведки Когану взять с собой кроме нас еще четырех автоматчиков и пойти в село, чтобы его обследовать и уточнить обстановку.

Теперь нас стало восемь человек, вооруженных автоматами.

Мы двинулись в путь и скоро добрались до села, где недавно обнаружили уходящий обоз.

Первым долгом стали обходить избы. Заглядывали в сараи, в пристройки и другие помещения, но нигде присутствия немцев не обнаружили.

В одной из изб нас встретила местная колхозница. Спросив, кто из нас самый старший, она сказала:

— Пойдемте со мной. Я знаю, где в нашем селе прячутся сейчас враги.

Захватив с собой пять бойцов с автоматами, я направился вслед за женщиной. Привела она нас к сараю, стоявшему невдалеке от избы. Открыв дверь и указывая на дыру в полу, сказала:

— Вот здесь в подполье находятся фашисты.

Я приказал окружить сарай. Красноармеец Кондрашев зажег фонарь и стал спускаться в подполье. Ближе к дыре подошли и все мы. Когда Кондрашев осветил подполье, нашему взору представилась следующая картина. В яме под полом лежала большая куча сена. Вокруг нее не было видно никаких следов присутствия людей. Однако же, когда Кондрашев шагнул вперед, он зацепился за что-то твердое, торчащее из-под сена. Когда он осветил это место фонарем, мы увидели ноги, обутые в тяжелые солдатские ботинки. Недолго думая, Кондрашев схватил эти ноги и стал тащить из-под сена того, кто прятался там. Это оказался фашист.

С ножом в руках он бросился на отважного бойца, но тот не растерялся, а наотмашь правой рукой умерил прыть фашиста. Мы поспешили на помощь. Тогда зашевелилась вся куча сена, и из-под нее, один за другим, стали выползать трусливые воины «непобедимой» германской армии. Их было восемь человек, все автоматчики. Автоматы и большое количество патронов лежали здесь же.

Младший политрук М. СТИСОН.

ОН ШЕЛ ВПЕРЕДИ

На смуглом лице Касимова, в его слегка прищуренных глазах всегда играет улыбка. Она как бы говорит о том, что для Ахата не существует усталости и трудностей. И действительно, огромной силой воли и бесстрашием славится Касимов.

И еще среди товарищей он известен скромностью и рассудительностью.

На фронт Касимов явился вполне подготовленным, стойким бойцом, опытным разведчиком-артиллеристом.

Однажды батарея заняла оборону и своим огнем помогала пехоте сдерживать контратаки фашистов. Касимов вместе с младшим лейтенантом Репиным и младшим сержантом Шашкиным корректировал артиллерийский огонь.

Это задание разведчики выполняли, находясь в 200 метрах от противника, под его минометным и пулеметным огнем. Вскоре они обнаружили, что враги перерезали путь их возвращения.

Тройка артиллеристов пошла на дерзкое решение: пробиться сквозь вражеское расположение. Впереди шел Касимов. Укрываясь в лесу, по-пластунски преодолевая прогалины, смельчаки снова оказались в окружении. Их обстреляла группа фашистских автоматчиков.

Открыв ответный огонь и забрасывая автоматчиков гранатами, артиллеристы приблизились почти вплотную к оставшимся в живых гитлеровцам и пошли в штыковую атаку.

Этим они окончательно очистили себе дорогу и, оставив убитыми больше десяти человек, благополучно вернулись в подразделение.

Все боевые приказы Ахат Касимов выполняет точно, аккуратно и в срок.

Его винтовка — боевая подруга — всегда в полном порядке и действует безотказно.

Выполняя очередное боевое задание, Касимов получил пулевое ранение, но не покинул поля боя и продолжал оставаться в строю.

Только после приказания командования он ушел на перевязку в госпиталь. Остаться там отказался и вернулся в свое подразделение, чтобы продолжать сокрушать гитлеровских бандитов.

Он осуществляет это в полной мере.

Замполитрука И. ЗМИТРОВИЧ.

МУЖЕСТВЕННО ДЕРУТСЯ АРТИЛЛЕРИСТЫ

Около двух рот вражеских солдат неожиданным фланговым обходом отрезали от главных сил батарею лейтенанта Ковальчука.

Окруженные со всех сторон фашистскими зверями, артиллеристы во главе с младшим политруком Тыло организовали круговую оборону.

Младшему лейтенанту Шарапову с группой бойцов было приказано отбить вражеские атаки с тыла.

Обороной с фронта и флангов руководил сам Г.М. Тыло.

Чувствуя превосходство в силах, враги предприняли атаку с тыла. Но эта атака разбилась о стойкость и мужество бойцов, возглавляемых Шараповым. Понеся большие потери, фашисты откатились назад.

Получив подкрепление, прибывшее на двух тягачах, немцы предприняли лобовую атаку. Тыло приказал расстреливать фашистских мерзавцев в упор прямой наводкой.

После нескольких выстрелов орудия наводчика Батурина оба тягача с пехотой были уничтожены. Но враг рвался вперед. Артиллерийским огнем прямой наводкой и сильным ружейно-пулеметным огнем и эта атака была отбита с большими потерями для врага.

Гитлеровцы еще сделали несколько попыток атаковать обороняющуюся батарею. Но все их удары разбивались о стойкость наших артиллеристов и кроме больших потерь ничего им не дали.

Тогда они решили перерезать все дороги, которыми может двигаться батарея на соединение со своими подразделениями.

Эта попытка вражеских «мудрецов» окончательно провалилась.

Группа храбрецов в составе заместителя политрука Змитровича, старшины Хруслова и ветинструктора Розы умелой разведкой нашла пути выхода батареи.

При разведке они заметили до взвода вражеских солдат, которые двигались для того, чтобы отрезать пути батарее. Змитрович и Роза залегли, подпустили солдат поближе, а затем сильным огнем рассеяли их; за это же время Хруслов нашел тропу, которой затем и вышла батарея на соединение со своими подразделениями.

Уничтожив два тягача и около сотни фашистских солдат и офицеров, батарея со всей материальной частью, имея только пять человек раненых, вышла из окружения.

Примеры мужества и отваги показали Тыло, уничтоживший 25 фашистов, Репин и Захаркин, уничтожившие 10 фашистов и доставившие документы убитого ими офицера, Кантилов, уничтоживший шесть фашистов, Шарапов, сумевший отразить яростную атаку с тыла, Батурин, уничтоживший прямой наводкой два тягача с пехотой, и другие товарищи.

Так мужественно дерутся наши славные артиллеристы.

Младший политрук Д. КУКС.

БЕССТРАШНЫЕ

Замечательную черту воспитала наша партия в советских воинах — бесстрашие. Простые, обычные люди в борьбе с гитлеровскими бандами становятся героями. Если надо, они, не задумываясь, отдают за Родину жизнь.

В нашей части славится красноармеец наводчик Лундовских. Он бесстрашен в боях. Наша часть вела ночной бой под селом С. Лундовских, пользуясь темнотой, выкатил свое орудие вперед. Когда до переднего края обороны противника оставалось не больше 70 метров, Лундовских прямой наводкой открыл огонь по врагу. Так он уничтожил две группы автоматчиков, четыре ручных пулемета, два станковых пулемета и одно противотанковое орудие. Свое орудие боец сохранил в исправности.

Таких героев у нас немало. Пулеметному подразделению Ковенко была поручена оборона правого фланга занимаемой нами позиции. Командованию было известно, что противник свой основной удар направит именно по правому флангу. Ковенко получил приказ во что бы то ни стало удержать этот рубеж.

В полдень фашисты пустили в район правого фланга пять танков. За танками шла пехота. Заработали наши противотанковые орудия, ружья. Приступили к делу истребители танков. Два танка были подбиты, остальные повернули обратно. В это время из-за танков вынырнула вражеская пехота.

Ковенко проявил изумительную выдержку. Несмотря на огромное количество приближающихся фашистов, он долго не открывал огня. Наконец, осталось 150–180 метров. Тогда он дал команду всем пулеметам сразу открыть огонь. Фашисты заметались. Наши пулеметчики пристрелялись, и враги дрогнули. Но убежало их немного: человек с десяток, остальные — убитые, раненые — остались на месте.

Но вот по нашим пулеметам враги открыли огонь. Два снаряда почти угодили в блиндаж. На счастье, все бойцы и пулеметы остались целы. А фашисты, решив, что пулеметы вместе с расчетом истреблены, еще раз на этот участок бросили в атаку больше 50 солдат и офицеров. Пулеметчики Ковенко поступили с ними, как и с первыми: подпустили поближе и расстреляли.

Батальонный комиссар И. КУЦЕВ.

НАШ КОМИССАР

В беседе между собой бойцы называют Ивана Яковлевича Куцева «наш комиссар». Большая любовь и уважение звучат в их словах. И это понятно.

Чуткость, требовательность и личный пример являются характерными чертами нашего комиссара. Нет такого бойца и командира в подразделении, которого бы он не знал, с которым бы лично не беседовал.

Бойцы и командиры, где комиссаром Куцев, — это крепкие боевые люди. Они уже не раз побывали в трудных условиях современного боя и не только не проявили слабости духа, но жестоко били врага.

Недавно в бою за село Н. подразделение, которым командовал Троненко, попало в трудное положение. Превосходящий в несколько раз по численности враг напрягал все свои силы, пытаясь прорвать линию обороны. Узнав об этом, комиссар Куцев, взяв отделение бойцов и увлекая их за собой, двинулся на помощь подразделению Троненко.

Увидев рядом с собой своего любимого комиссара, бойцы утроили силы, и атаки противника были отбиты. После этого боя фашисты недосчитались около 200 своих солдат и офицеров, а подразделение, с которым шел комиссар, не имело ни убитых, ни раненых.

Подразделение, где комиссаром Куцев, все время находится в боях, но политико-воспитательная работа среди бойцов ни на минуту не прекращается.

Политработники и низовые агитаторы постоянно информируют бойцов о положении на фронтах Отечественной войны, о событиях, происходящих в стране, о международном положении, разъясняют важнейшие приказы командиров.

Комиссар проявляет особую заботу о росте партийно-комсомольских рядов. За последнее время лучшие бойцы и командиры приняты в ряды партии и Ленинского комсомола. Выросли такие отважные бойцы, как Петухов, уничтоживший 150 фашистских солдат и офицеров, Стрелков, уничтоживший своим пулеметом целый взвод вражеской пехоты, и ряд других товарищей, имена которых навсегда останутся в памяти нашего народа.

Комиссар Куцев действительно является отцом и душой своего подразделения.

Красноармеец Т. БЕРЕЖНОЙ.

НАСТОЯЩИЙ БАТЫР

День угасал. Поезд стоял на пути. Высокий стройный юноша в широких полосатых штанах и серой клетчатой рубашке с отложным воротником прощался с товарищами комсомольцами.

— Анас, — сказала девушка с длинными черными косами, подошедшая к нему, — ты был хорошим работником на заводе, стахановцем. Я хочу, чтобы ты стал храбрым воином, как Салават Юлаев.

— Да, Дурсун! Я буду только таким, как Салават Юлаев, — ответил Анас.

Поезд тронулся. Анас долго смотрел на родной Кыштым, продолжая думать о герое башкирского народа Салавате Юлаеве.

…Сейчас мы сидим в полутемном блиндаже. Только в углу струится скупой свет коптилки. От разрывов мин он дрожит и мигает. Анас Сунгатулин грузно опустился на пол и стал рассказывать нам о том, что довелось ему повидать и пережить в последнюю ночь.

— Да-а… — вздохнул он. — Ночь была темная, мы незаметно вошли в деревню. Тут вдоль маленькой речушки немцы заняли оборону. Они установили пулеметы и минометы, расставили автоматчиков.

Приказываю бойцам остаться в огороде и залечь промеж грядок, а сам ползу к колодцу… Теперь все это рассказывается как-то легко, а тогда я был чертовски напряжен, натянут, как струна, аж губы запеклись и в горле все пересохло. Словом, ползу дальше. Вокруг меня тихо-тихо. Только изредка ночную тишину прорезывает глухой и унылый лай собак. Вдруг — шорох… Дверь ближайшего дома скрипнула и отворилась. Лучи яркого света мгновенно выплеснулись в ночную тьму. Затаив дыхание, я прижался к колодцу, не спуская пальца со спускового крючка своего пэпэша. Жду.

Анас на секунду замолк. Сощурив свои чуть раскосые глаза, он посмотрел в темный угол землянки и крепко затянулся цигаркой, которая, вспыхнув ярким огоньком, осветила его смуглое, скуластое лицо с черными угольками глаз. Пустив краем губ тонкую струю голубоватого дыма, он продолжал рассказывать:

— …Вот, значит, жду… Секунды кажутся вечностью, но я оставался по-прежнему спокоен. Смотрю, из хаты вышла женщина, высокая, как жердь. В руках у нее узелок. Воровски оглядываясь, она торопливо подошла к автомашине, стоявшей возле соседнего дома. Около автомобиля мерными шагами ходил немецкий часовой, мурлыча какую-то заунывную песенку. Увидев женщину, он тотчас же вытянулся в струнку и пролепетал:

«Хайль Гитлер!»

Женщина густым басом повторила эти же слова. Кровь ударила мне в голову. Мысль лихорадочно заработала: это, несомненно, немецкий диверсант, решил я.

— Ух, гад! — вырвалось у меня.

В горячке даже и не заметил, тихо или громко произнес эти слова. Но это меня отрезвило, и я притаился. К счастью, моих слов никто не услыхал. Часовой открыл дверцу автомашины и, засунув туда голову, что-то сказал. Из машины выпрыгнули два щеголеватых офицера. Они вполголоса поговорили с переодетым фашистом и дали ему несколько гранат. Он положил их в узел и, попрощавшись с офицерами, хотел было идти. Именно в это время я и решил вмешаться. Недолго думая, я швырнул гранату, раздался взрыв. Автомобиль и гансы взлетели в воздух. Поднялась суматоха. Проснулась вся деревня. Затарахтели пулеметы и автоматы. По улицам забегали солдаты. Но меня и след уже простыл. Окунувшись в темноту, я побежал в огород, где залегли разведчики, которые во время стрельбы успели засечь огневые точки врага.

…Анас умолк. В землянку вошел командир Балдин.

— Сунгатулин, — сказал он, — сегодня вам с товарищами предстоит горячая работа. Задача — просочиться через передний край обороны противника и разведать систему его укреплений.

Командир подробно объяснил задачу. Сунгатулин метеором вылетел из землянки, чтобы подготовиться к ночному рейду в логово врага. Командир тепло улыбнулся и с гордостью, тоном, каким люди говорят о самом близком и дорогом, сказал:

— Этот малый — не промах. Смельчак. Я его знаю давно. Он никогда меня не подводил. Это башкирский батыр, настоящий Салават Юлаев.

Сержант А. ТАЛИЦКИЙ.

ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ И СМЕКАЛКА

Я с группой красноармейцев работал в помещении на телефонном аппарате. Вдруг невдалеке от нас раздались выстрелы из автоматов. Не прошло и десяти минут, как пули посыпались на наш дом.

Тогда я решил посмотреть, кто стреляет. Выбежал на улицу и увидел, что наш дом окружают фашисты. Вернулся к товарищам. Спрашиваю, что будем делать. Решили обороняться, с винтовками в руках встали у дверей и окон. Но быстро сообразили, что наш план обороны не годится — на стороне врага численное превосходство.

Один из нас предложил спуститься в подполье и сидеть там до наступления темноты, а потом «угостить» непрошеных гостей и уйти незамеченными. Остановились на этом варианте. Взяли телефонный аппарат, спустились с ним в подпол и там зарылись в картошку. Передали на командный пункт о случившемся и прекратили работу, отрезали от аппарата провод и выбросили его конец на улицу, так как он мог навести на наш след.

Немецкие автоматчики ворвались в дом. Все загремело, затрещало… Вечером для установки огневых точек немцы стали прорубать стену как раз в том месте, где мы сидели в подполе. Мы осторожно перебрались в другой угол.

Поздней ночью, когда все стихло, мы бесшумно вылезли из подпола и направились к выходу. Фашисты спали на полу. У дверей стоял часовой. Очень быстро я прикончил его штыком.

Вышли из дома и стали пробираться в часть. Немцы нас принимали за своих — благо ночь была кромешная — и, не спрашивая ни о чем, проходили мимо.

Военная хитрость и смекалка помогли нам выбраться из фашистского окружения невредимыми. Мы принесли в подразделение свой аппарат и доставили сведения о противнике.

Красноармеец П. СЕМЕНОВ.

БОЕВАЯ АРИФМЕТИКА

В одном из боев фашистам удалось окружить наблюдательный пункт, на котором находился лейтенант Нахимчук со своим взводом. Завязался жестокий неравный бой. Доблестные артиллеристы начали прорываться из окружения.

В этом бою сам Нахимчук уничтожил 10 фашистов. Гитлеровцы решили взять его живьем и впятером бросились на смелого лейтенанта. Троих он заколол штыком, но четвертый вскочил на него, а пятый поймал за ноги и хотел свалить. В горячей схватке Нахимчук уничтожил и этих фашистов.

Другие бойцы дрались так же мужественно, как и их командир. Вражеское кольцо было прорвано. Взвод благополучно добрался до своего подразделения.

Младший политрук В. ТЮТЮННИКОВ

ИЗ ЖУРНАЛИСТСКОГО БЛОКНОТА

МАРИНА

В. ТУРУНТАЕВ

Голубой станционный павильон в Покровском-Стрешневе на окраине Москвы.

Марина прошла к платформе, надеясь добраться до Истры с каким-нибудь воинским эшелоном. Но поезда проходили мимо не останавливаясь. В дверях теплушек толпились красноармейцы. Они что-то кричали ей, но в грохоте колес нельзя было разобрать ни слова.

Рядом было Волоколамское шоссе. Через мост, перекинутый над железнодорожным полотном, проносились грузовики, автобусы и санитарные машины. Пошла туда, на шоссе. Остановилась на обочине, вскинула руку. Машины двигались сплошным потоком, разбрасывая далеко по сторонам колесами мокрый, выпавший ночью снег. Лица водителей за ветровыми стеклами казались бесстрастными, как маски. Один грузовик все же свернул в сторону, остановился. Марина припустилась к нему:

— Подвезите!

Из кабины выглянул военный в полушубке:

— Тебе куда, черноглазая?

— В Истру!

— Ку-уда-а?… — растерялся тот. — Там же фронт, девочка!

— У меня направление в часть, — сказала Марина, протягивая документы.

Военный взял их, стал читать:

— «Марина Васильевна Парфенова направляется санитарным инструктором в 78-ю стрелковую дивизию». — Он еще раз оглядел Марину с ног до головы, что-то про себя прикидывая. — Ну-ну… А ведь я из 78-й. Будем знакомы: комиссар Отдельного саперного батальона Кириченко. Давай сюда котомку, садись, — поедем в Гучково…

— А… разве не в Истру?

— Ты садись, садись! Тебе дивизия нужна или Истра?

Так московская студентка Марина Парфенова оказалась в 78-й стрелковой дивизии сибиряков.

В Гучково приехали в сумерках. Кириченко привез Марину в дом, где разместилась санчасть саперного батальона, и представил полной женщине средних лет, в гимнастерке с командирскими петлицами:

— Ну, Гликерия Петровна, принимайте пополнение! Это Марина!

Гликерия Петровна Тимченко обрадовалась:

— Вот как хорошо-то! У меня уже есть одна помощница, Ксения Вивтоненко, теперь и Марина будет. Что тут творилось, товарищ комиссар, в ваше отсутствие, вы и представить не можете: бои, раненых везут, а я одна, сама и врач, и сестра, и санинструктор — весь мой персонал вышел из строя.

Кириченко ушел, забрав Маринины документы. Гликерия Петровна стала приглядываться к новенькой.

— Как же тебя на фронт взяли, такую молоденькую? Поди и паспорта еще нет?

Смуглое улыбчивое лицо девушки залилось румянцем, нахмурилось. Верхняя губа с маленькой черной родинкой обиженно вздрогнула.

— Мне девятнадцать, Гликерия Петровна!.. — В черных блестящих глазах ожидание: поверят или нет?

Гликерия Петровна чуть заметно покачала головой:

— Уж ладно, не буду выпытывать. Сколько ни есть — все твои, годы-то. Москвичка?

— Из Подмосковья. Училась в Москве. Родителей нет. Мать погибла совсем недавно, двух месяцев не прошло. Попала под бомбежку.

— А ты, значит, на фронт решила?

Марина кивнула:

— Мы всей группой из техникума, еще в тот день, как войну объявили, пошли в военкомат. Ну, правда, некоторых мальчишек взяли, а девчонок даже до комиссии не допустили. Потом, в августе, опять ходила, уже одна. Пообещали: пришлем повестку. Я и котомку сшила, положила в нее все, что необходимо…

— Ну, и прислали повестку-то?

— Где там! Как мама погибла, пошла я к ним в третий раз. Опять тот же разговор: ждите, когда надо будет — вызовем. Ну сколько можно ждать? Взяла я вещички и двинулась пешочком в свое родное Мансурово — деревня это наша, неподалеку отсюда. Там у меня тетка.

— А возле Мансурова уже бои…

— Что ж ты, так прямо и воевать решила? — всплеснула руками Гликерия Петровна.

— Не знаю, — улыбнулась Марина. — Пошла и пошла. Думала: повидаюсь с теткой Авдотьей, а уж там — как будет. А командир части, которая Мансурово обороняла, характеристику мне написал, что я раненых во время бомбежки перевязывала и еще в Сорокино (там же, недалеко) в разведку ходила. Я с этой характеристикой вернулась в Москву в военкомат! Вот и направили к вам, в 78-ю.

…Утром явился старшина:

— Где тут пополнение? Идем обмундировываться!

Подбирал, подбирал он Марине форму, ничего подходящего не нашел, все было велико.

— Не беда, — сказала Ксения Вивтоненко, помогавшая Гликерии Петровне в санчасти.

— Что-нибудь придумаем.

Распороли гимнастерку, укоротили полы, ушили в боках, подняли рукава, приметали белый подворотничок. В самую пору пришлась гимнастерка! Ремень дважды вокруг талии обвился — пришлось и его укоротить.

На фронте было затишье, и раненых в санчасть поступало немного.

Однажды к девушкам заглянул интендант Гущин:

— Которая тут в техникуме училась?

— Я, — с готовностью отозвалась Марина. — Три курса кончила.

— Подходяще! Идем-ка со мной! — И привел ее к писарю Фомину, низенькому круглолицему старшему сержанту: — Вот тебе грамотный кадр!

— Не хочу я писарем! — запротестовала Марина.

Ей объяснили, что в армии нет такого слова «не хочу».

— Ты не жалей, что ко мне попала, — успокоил ее Фомин. — Привыкнешь — понравится. А что? И эта работа важна.

Стал он вводить ее в курс дела:

— Вот в эту книгу вписывай дебет — все, что поступает. А сюда — кредит… Сколько портянок получили, сколько выдали…

— Как же, буду я портянки считать!

— Не только портянки, и шинели тоже…

Саперный батальон перебазировался из Гучкова в Павшино, почти к самой Москве. Настроение было подавленное. И вдруг в канцелярию вбегает Ксения Вивтоненко и кричит:

— Фашистов погнали, Маринка! Бежим скорее собирать барахло!

Марина закрыла канцелярию на замок и побежала с Ксеней в

санчасть. Уложили все имущество в ящики, приготовились к отъезду. Марина вышла на крыльцо — ждали грузовика, и тут на нее налетел запыхавшийся Фомин:

— А ну пошли укладывать бумаги!

Когда батальонная канцелярия прибыла в Гучково, бои шли уже на подступах к Истре. И там вместе с саперами была Аня Фокина, санинструктор второй роты. Об этой бесстрашной девушке Марина слышала от бойцов, прибывавших в санчасть с передовой:

— Ну и боевая! Ни черта, ни дьявола не боится — вытаскивает раненых прямо из реки!

В то время награды скупо давали, а Аню Фокину представили сразу к ордену. О ней писали во фронтовой газете. Марине она казалась человеком особенным, не таким, как все остальные. И Марина очень удивилась, когда Ксения Вивтоненко завела однажды такой разговор:

— Маринка, давай в роту проситься! Что мы тут — все принимаем да отправляем раненых, ты портянки свои считаешь. Фокина на передовой, ей легче быть храброй! Ну, сама посуди: вот, допустим, завтра кончится война, а ты и немца-то живого не видела. Вояка!

— Как это не видела?

— Да где же?

— В Сорокине, когда в разведку ходила.

— Ты в разведку ходила? — удивилась Ксения.

— Сперва я просто так пошла, бабушку повидать, она в Сорокине живет. Только вхожу в деревню, слышу — моторы гудят, собаки лают, а на улице пусто, будто все люди вымерли. А они в погребах сидели. И бабушка моя тоже. Поплакали мы с ней, а как стала я наверх вылезать — тут и увидела фашистов. Машины их посреди улицы стояли, а к машинам пушки были подцеплены. Солдаты возле пушек бегали, что-то кричали по-своему. Ой как я испугалась! Бегом из деревни оврагом и у лесной опушки встретилась с нашими разведчиками. Спрашивают: «Здешняя?» Я говорю: «Конечно!» И попросили они меня опять сходить в Сорокино, поглядеть, в какую сторону немецкие колонны двигаются. Самим-то разведчикам в маскировочных халатах к деревне близко не подойти — их сразу заметят.

— И ты пошла?

— Ну да. На улице опять пусто. Те машины с пушками, которые я в первый раз видела, уже проехали. А в стороне Львова гудят моторы. Все громче, громче. Прижалась я к палисадничку, жду. Вот уж слышу — пошли машины на подъем к деревне. Вдруг как засвистит в воздухе! Бах! Прямо там, в овраге, где машины ехали, снаряд разорвался! Потом еще один. Думаю: сейчас фрицы разбегутся, как тараканы! Закричали они там на разные голоса…

— Ты видела, как они разбежались? — спросила Ксения.

— Ничего не разбежались. Покричали и поехали дальше. Ой, Ксеня, я как увидела их… Ну вот совсем, кажется, рядом вползла в деревню одна машина, за ней другая, третья… Двенадцать всего я насчитала. И поперли по улице. Моторы ревут, аж земля трясется.

— А солдаты сидят в кузовах на скамеечках, мундирчики у них чистенькие, каски блестят, автоматы в руках. Лица у всех дерзкие такие, нахальные — что, мол, нам ваши снаряды!

— Теперь-то они драпают! — сказала Ксеня.

— Теперь драпают! — согласилась Марина. — А тогда у меня мысль в голове была: что, если все они такие вот, свеженькие, досюда дошли… Такое меня зло взяло…

— Ну а куда же они ехали?

— На Звенигород. Когда я сказала об этом командиру наших разведчиков, он, поверишь, даже присвистнул: думали, что немцы повернут на Истру, там был наш укрепленный район, а они пошли в обход…

— Счастливая ты, Маринка, — вздохнула Ксения. — Уже и в разведку сходить успела, и раненых под бомбежкой перевязывала…

Вот уж скоро и Можайск. Машины без конца буксуют на заснеженных дорогах. Ну и зима выдалась, никогда еще в этих местах не бывало столько снегу! Впереди колонны автомашин ползет трактор — вытаскивает грузовики. Холодно сидеть в кузове. Мороз пробирается под ватник. Стынут, деревенеют ноги.

Несколько дней назад ушла из санчасти Ксения Вивтоненко: в первой роте погиб санинструктор, и ее взяли на освободившееся место. Марине обидно: вместе подавали рапорты, а она все еще ходит в писарях. «Чем же я хуже?»

Марина пошла к комбату, подала новый рапорт. Комбат долго смотрел на нее грустными глазами. Вздохнув, сказал:

— Подожди немного, дочка, у меня сейчас все роты укомплектованы.

— Другие все воюют, а я в писарях, — пожаловалась Марина.

— Засиделась? — усмехнулся комбат. — Ну ничего: там места освобождаются быстро.

Все- таки она добилась: ее перевели обратно в санчасть, к Гликерии Петровне. Теперь тут работы было много — раненые поступали с передовой непрерывно. Спать приходилось иной раз только в машине, во время переездов.

Однажды остановились на ночлег в какой-то деревушке. В немногих уцелевших домишках уже разместились саперы одной из рот — разминировали участок перед деревней и приотстали от других.

В избе, куда вошли Марина с Гликерией Петровной, было жарко и совсем по-домашнему трещали в печи дрова. Отсветы пламени плясали на полу и на лицах сидевших на корточках бойцов. Марина тоже подсела к печке, вытянула к огню озябшие руки, и тут в избу вошла еще одна девушка — невысокая ростом, в ушанке набекрень, в перетянутой солдатским ремнем телогрейке и с кобурой на боку. Брови и волосы на лбу — белые от инея.

— Ну как, Аня, раненых много? — спросила у нее Гликерия Петровна.

— Хватает. Сегодня, правда, полегче.

— Ноги не застыли?

— Нет, в валенках хорошо.

Разговаривая, Аня сняла шапку, телогрейку и оказалась очень тоненькой, черненькой, постриженной под мальчика девушкой.

— Кто это? — потихоньку спросила Марина у Гликерии Петровны.

— Да Аня же Фокина! Аня, познакомьтесь: это моя помощница, Марина. Тоже бедовая — все просится туда, к вам. Не сидится ей со мной…

— Ну и правильно, — сказала Аня. — У вас тут скучища.

— Вот и Ксения ушла, — продолжала жаловаться Гликерия Петровна. — Ты ее не встречала — как она там?

— Ничего, хорошо. Они вперед ушли, — Аня махнула рукой в неопределенном направлении и, в свою очередь, принялась жаловаться Гликерии Петровне на то, как трудно следить за санитарным состоянием бойцов, когда все время в наступлении. И еще о чем-то таком же будничном говорила.

Оказывается, и Аня Фокина тоже не только подвиги совершает, но и работает, как все другие. Как Марина, как Гликерия Петровна, как Ксения. Делает перевязки, ведет отчетность и проверяет санитарное состояние бойцов. Только все это она делает там, на передовой. В этом вся и разница. И Марина подумала — теперь она это твердо знала, — что и она смогла бы работать где угодно. И там, на передовой, тоже…

Две саперные роты во главе с командиром батальона ушли вперед, и в какой-то момент связь между ними и штабом прервалась. Это случилось на Вяземском направлении.

В санчасть прибывали теперь не столько раненые, сколько обмороженные. Они и рассказывали, что происходит на переднем крае.

— Снегу по пояс, а немец-то налегке, все побросал, — попробуй тут догони его!

Но доходили и такие слухи, будто справа и слева нет наших войск и что там, в лесах, немцы.

Про ушедшие вперед саперные роты никто ничего определенного сказать не мог. И на сердце у Марины становилось все тревожней: ведь там, с этими двумя ротами, Ксения Вивтоненко и Аня Фокина. И когда комиссар батальона, который оставался теперь за командира, решил отправить вперед несколько групп для связи с ротами, Марина попросила послать и ее тоже.

Вышли на рассвете. Шли весь день, и всю ночь, и весь следующий день, и еще ночь, обгоняя двигавшиеся на запад войска. Чтобы сократить дорогу, часто сворачивали на снежную целину и брели по ней, выбиваясь из сил…

В деревнях, куда заходили связные, войск уже не было, и на вопрос: «Давно ли прошли наши?» — жители отвечали: «Да вот только что!»

Наступило третье утро. Вот еще одна деревня. Постучались в крайнюю избу:

— Мамаша, проходили войска?

Ответ на этот раз прозвучал неожиданно и непонятно:

— Сейчас только немцы ушли!

— А наши?… — почти закричала Марина. — Где наши?

— Проходили и наши — часа два тому. — Старушка показала рукой на запад: — И наши туда ушли, и немцы.

В той стороне, километрах в полутора от деревни, начинался лес.

— Ты что-то путаешь, мамаша! — сказал сержант Мордовии, старший группы. — Наверное, немцы вперед ушли?

Старушка обиделась:

— Нешто я своих от немчуры не могу отличить?

— Поразмыслив, сержант Мордовии повел группу дальше, к лесу:

— Что-то тут неладно.

Но едва группа приблизилась к опушке, как оттуда по ним открыли огонь из автоматов.

Бойцы бросились в снег и, разгребая его руками, поползли обратно к деревне…

В этот день немцы перерезали большак, по которому двигалась дивизия. И там, под Вязьмой, остались в окружении две роты 3-го отдельного саперного батальона, а с ними — Ксения Вивтоненко и Аня Фокина. Через несколько дней оттуда, из окружения, вышли восемнадцать саперов. Только восемнадцати удалось пробиться сквозь немецкий заслон. Остальные погибли…

Марину вызвали в штаб батальона и сказали, что в роту старшего лейтенанта Лосева требуется санинструктор.

— Всем хватило игрушек? — спросил командир роты, придирчиво оглядывая одетых в белые маскхалаты саперов. — Может, кому мало?

Бойцы заулыбались. Их застывшие в напряженном ожидании лица, как это всегда бывает перед выходом на опасное дело, словно бы оттаяли.

У каждого в руке — мешок, до отказа набитый противотанковыми минами, на груди — автомат. Марине дали нести мешочек с взрывателями, он висел у нее на поясе, а сзади топорщилась санитарная сумка.

Ветер переметал через бруствер снежную пыль. Над головами с воем пролетали мины и хлопали где-то позади. Порой ночное небо высвечивалось серебристым призрачным сиянием.

Лосев теперь неотрывно смотрел на часы. До выхода оставались считанные минуты. Марина также неотрывно следила за выражением лица командира, готовая в любой момент последовать за ним в слепую, непроглядную мглу. И все же она не смогла удержаться от улыбки, когда большой, широкоплечий, закутанный в белый халат Лосев вдруг показался ей похожим на новогоднего деда-мороза. Только что не было у него бороды и усов.

— Пошли! — Лосев перемахнул через бруствер. Кто-то из бойцов подхватил Марину под мышки, помогая ей выскочить из траншеи, чересчур глубокой для ее роста.

Лосев, пригнувшись, пробежал несколько шагов и залег, поджидая остальных. Марина старалась повторять все движения командира. Она была второй в цепочке, и все распоряжения, которые отдавал Лосев саперам, шли через нее. Поэтому Марина не спускала глаз с его рук. Вот он обернулся и легким взмахом руки показал: пошли! Махнула рукой и Марина. Немного пробежав, снова все залегли.

Дальше продвигались ползком, забирая влево, через ложбину. Путь, по которому Лосев вел бойцов, был тщательно выверен. Прежде чем отправиться на задание, саперы несколько дней вели наблюдение, выползая с биноклями на пригорок и просматривая дорогу между двумя деревеньками — Валухово и Березки, в которых стояли вражеские боевые охранения. Днем по этой дороге курсировали танки, обстреливали наши позиции, мешая дальнейшему наступлению. Группа Лосева и должна была заминировать дорогу.

В тусклом свете ракет сквозь мутную снежную кутерьму угадывались темные пятна воронок. Мины продолжали рваться то тут, то там. Они летели и с нашей, и с немецкой стороны, и когда слышался их нарастающий, леденящий душу вой, саперы, как по команде, зарывались в снег, ненадолго замирали, а затем ползли дальше. Мягкий сухой снег глубоко оседал под локтями. Саперы ползли почти бесшумно. Лишь изредка кто-нибудь неосторожно стукнет автоматом о мешок с минами, и тогда Марина слышала сердитый шепот командира: «Тише вы, черти!..» — «Тише!» — также шепотом сердито бросала она ползущему за ней следом саперу.

Лосев поднял голову, прислушался. Подозвал к себе двоих саперов, что-то приказал им. Те поползли к смутно белевшему впереди снежному валу, образовавшемуся при расчистке дороги, и тотчас их маскхалаты словно растаяли во тьме. Марина скорее угадала, чем увидела, как над самым гребнем вала что-то мелькнуло — раз, другой… Все было спокойно. Немного выждав, Лосев дал знак остальным выползать на дорогу.

Один за другим саперы переваливались через гребень и скатывались на твердую, утрамбованную гусеницами дорогу. Сняв рукавицы и сунув их за пазуху, каждый взял у Марины сколько ему надо было запалов и молча принялся за дело.

Лосев работал наравне со всеми: маленькой лопаткой выкапывал в плотном, заледенелом насте лунки.

— Дай-ка мину!

Марина подала один из трех продолговатых ящиков, положенных саперами у ног Лосева.

— Так… Взрыватель!

Марина достала из мешочка взрыватель. Второй, третий. Как хирургическая сестра во время операции, она делала то, что было нужно.

Оглянувшись, она увидела на дороге несколько неподвижных белых кочек. Можно было подумать, что они так и торчали здесь все время, эти кочки. Ветер надувал на них с насыпи снежную пыль… Если хорошенько прислушаться, то в промежутках между разрывами мин, сквозь унылое завывание ветра можно было поймать ухом легкий хруп — это саперы ковыряли лопатками мерзлый грунт.

Белые кочки на дороге время от времени приходили в движение, то одна неслышно стронется с места и поплывет дальше по дороге, то другая…

— Ну вот и все! — сказал Лосев, уложив последнюю мину. — Теперь осталось только смотать удочки.

Марина облегченно вздохнула, и на какой-то миг ей показалось, будто она уже вернулась в свою землянку.

Но вот где-то совсем близко прострочила воздух автоматная очередь. Видимо, на опушку леса, на той стороне дороги, вышел патруль, и, как обычно, один из немцев пальнул для острастки в сторону дороги. И сейчас же в небо взвились ракеты. Когда они погасли и все вокруг погрузилось во мрак, Лосев приказал саперам отходить. Те, кто уже кончил минировать, перебрались через вал. Когда Лосев подсаживал Марину, на дороге оставалось всего трое бойцов.

Она скувырнулась в снег по другую сторону вала. Поднявшись на ноги, еще успела поймать взглядом взбиравшегося на гребень командира роты. И в этот момент перед глазами взметнулось огромное пламя, ее оглушило и отшвырнуло в сторону.

Марина открыла глаза, осмотрелась. Снег вокруг нее был весь черный. Сильно пахло гарью. Рядом били из автоматов короткими очередями. Чуть дальше, приглушенней, рвали воздух длинные очереди. Там, за дорогой, почти непрестанно вспыхивали маленькие трепетные огоньки. Слышался близкий посвист пуль. Шел настоящий бой.

Вдруг кто-то крикнул:

— Старший лейтенант ранен!

Марина поползла на голос и почти тотчас же увидела Лосева и еще одного сапера возле него. Лосев пытался подняться на руках и снова со стоном падал в снег.

— Ребята… пускай отходят!..

Увидев Марину, сапер, находившийся при командире, спросил:

— Управишься с ним одна?

— Ладно, — сказала Марина.

— Мы прикроем, — и сапер исчез.

— Лосев опять приподнялся на руках:

— Где ребята?… Пускай… отходят…

На бедре у него расплылось по маскхалату большое темное пятно. Марина только успела достать из сумки бинты, как немцы запустили целую серию ракет. Огонь еще больше усилился. Словно при свете дня, Марина увидела дорогу: большое черное пятно и уходящие от него вправо и влево снежные валы. Увидела лежащие в снегу белые фигурки саперов — метрах в ста левее себя. Увидела немцев — там, впереди, за черным пятном воронки, тоже в какой-нибудь сотне метров…

Когда ракеты погасли, она перебинтовала Лосеву рану.

— Товарищ старший лейтенант, обхватите меня за шею! Крепче!

Если бы можно было приподнять голову! Но пули вжимают в снег.

Автоматные очереди сливаются в сплошную трескотню, и теперь трудно разобрать, где наши, а где враги.

— Товарищ старший лейтенант!

— Уходи… Уходи, Маринка, я сам как-нибудь… А то нас обоих…

Он совсем не может двигаться! Что делать? Фашисты, наверное, уже перешли дорогу… Позвать кого-нибудь из саперов? Не услышат, далеко… Она находилась сейчас в том состоянии слепого исступления и отчаяния, когда все становится безразличным, даже свистящие над головой пули. Все, кроме одного-единственного дела, на котором сконцентрировались вся ее воля, нервы, сила. Ухватив Лосева обеими руками за поясной ремень, она попыталась оттащить его подальше от дороги. Лосев слабо помогал ей руками и здоровой ногой. При каждом усилии лицо его кривилось от боли.

— Маринка… Прошу, уходи… — хрипел он. — Я сам выберусь.

Она вспомнила день, когда получила назначение в роту. Лосев сам пришел за нею в санчасть, чтобы проводить в расположение роты.

Враги вели методичный минометный обстрел наших позиций. При каждом, даже отдаленном разрыве Марина ложилась в снег, а Лосев с добродушным видом приговаривал: «Ничего, Мариночка, привыкнешь. Смотри: я уже не падаю!» В конце концов он взял ее за руку, как маленькую девочку, и так, за руку, привел в роту…

— Да не брошу я вас тут, хоть умрите! — закричала она. Слезы навернулись у нее на глаза, мешая смотреть. — Не уйду, слышите!

Милый, хороший мой, ну еще немножечко!..

Лосев несколько мгновений смотрел на девушку, словно силясь что-то понять, а затем вдруг обхватил ее за шею. Марина почувствовала, как его щетина впилась ей в щеку.

— Вылезем!.. — прохрипел Лосев. — Не дадимся немцам!

И они поползли.

Лосев тяжело дышал. Лицо его вспотело.

— Отдохнем?…

Усталости Марина почти не чувствовала, но было очень жарко. Выбившиеся из-под шапки волосы обледенели. Белой рукавичкой от маскхалата она смахнула пот со своего лица, затем отерла Лосеву взмокший лоб, глаза. Лосев благодарно улыбнулся.

Перестрелка не утихала. С вражеской стороны бил пулемет.

— Товарищ старший лейтенант, пора! — Марина приподнялась, подставляя Лосеву плечо.

— Эх, не догадаются, видно, на этот раз немцы лошадей подать! — сказал Лосев. — А неплохо бы, правда?

Марина улыбнулась:

— Теперь уж мы и сами доберемся.

— Тогда побежали, а? Ведь три ноги на двоих…

Да, повезло ей на днях с этими лошадьми. Уже смеркалось, когда она вышла с группой на задание. Навстречу санитары несли раненых. Вскоре стали попадаться убитые, и чем дальше, тем больше. Саперы шли молча, стараясь не смотреть под ноги. Марина даже обрадовалась, когда услышала стон. «Я сейчас, ребята!» — крикнула она саперам, быстро перевязала раненого, и тут опять: «Сестричка, помоги!» Она и этому помогла, и еще одному. Только вдруг спохватилась: где же ее группа? Ушли саперы. Вокруг свистели пули. Били из автоматов со стороны опушки. Марина обхватила одного бойца поперек туловища и оттащила в придорожный кювет. Вернулась за другим. Враги заметили ее и повели прицельный огонь. Но Марина уже оттащила в кювет второго бойца. Теперь как-то надо было выбираться к своим. И вдруг из лесу, со стороны немцев, вынеслась упряжка с санями. Вот она уже рядом, на дороге. Марина вскинулась навстречу: «Тпру-ру!..» Упряжка остановилась.

Взмыленные кони били копытами мерзлый снег. Фашисты, прекратив стрельбу, выжидали. Все это продолжалось считанные мгновения. Вот раненые уже в санях. Едва Марина сама ухватилась за связи, как кони рванули и понесли. Противник вдогонку открыл бешеную стрельбу, но было уже поздно.

Сдав раненых в санчасть, Марина пошла в свою роту. Путь ее лежал через поле недавнего боя, и опять она перевязывала раненых и помогала санитарам оттаскивать их в овражек.

Тем временем старший группы саперов доложил командиру роты об исчезновении санинструктора. Досталось же Марине от Лосева, когда она, наконец, вернулась к себе в роту!

…А сейчас он лежит на боку совершенно беспомощный. Уже перевалили через пригорок.

— Милый, хороший, еще чуточку!

Лосев не отвечает. Глаза его закрыты, он кажется неживым.

— Товарищ старший лейтенант!.. — Марина испуганно подалась к Лосеву, всмотрелась внимательней в его черное, неузнаваемо изменившееся лицо. Из приоткрытого рта вырывалось тяжелое горячее дыхание. Неужели шок?

Но вот Лосев открыл глаза.

— Двигаем дальше?

— Двигаем, товарищ старший лейтенант!

Проползли метра два, и снова передышка. Совсем ослабел старший лейтенант. Ну ничего! Еще немного… Еще… Как хочется спать! Хоть секундочку бы вздремнуть — сколько сил бы прибавилось…

Но они уже вышли из-под обстрела. Немецкие автоматчики, видно, так и не решились перейти дорогу, все еще держатся на той стороне. Из наших траншей строчат пулеметы.

— Не повезло мне, — прошептал Лосев. — Хотел подольше повоевать. Ребята в роте подобрались славные… Как родные они мне…

— Вы еще вернетесь, — сказала Марина. — Мы вас будем ждать.

— Я скоро… поправлюсь…

Кто- то ползет сюда. Это саперы. Те, что отстреливались. Теперь и они отошли. Но почему их так мало, где остальные?

«Ребята!..» — хочет крикнуть им Марина, но голос куда-то пропал, одно сипенье вырывается из сведенного рта.

— Жив старший лейтенант?

Лосев приподнялся:

— Убитые есть?

— Двое ранены, — ответили ему, и после некоторого молчания: — Трое… убитых.

— Кто?

Ему назвали фамилии. Лосев застонал. Саперы подхватили его под мышки, собираясь тащить, но он высвободил руки.

— Вынесли их? — Его трясло как в лихорадке, и он с трудом выговаривал слова. — А?…

— Нельзя было, товарищ старший лейтенант… Ничего от ребят

не осталось.

Лосев уронил голову на руки и затих.

«Ничего от ребят не осталось… Ничего от ребят не осталось…» — звенело в ушах у Марины. Как это — ничего не осталось? Смысл этих слов до ее сознания не доходил. Как — ничего не осталось?

И когда саперы, подхватив безжизненное тело командира, потащили его к траншее, Марина еще некоторое время лежала в снегу, пытаясь понять: как это — ничего от ребят не осталось?

Из траншеи Лосева на носилках доставили в медсанбат, а там сразу погрузили в сани и отправили в госпиталь. Он просил не отправлять его из дивизии, но ранение у него оказалось очень тяжелым — была раздроблена берцовая кость, — и медсанбатовские врачи не решились оперировать сами.

В последний момент Лосев попросил позвать комиссара Кириченко и сказал ему:

— Грешно вам будет, товарищ капитан, если вы эту девочку не представите к награде.

На другой день группа саперов получила задание разминировать один из участков нашей обороны — предстояла атака. Пока готовилось снаряжение, в блиндаж заглянул артиллерийский лейтенант и стал рассказывать, как его ребята подбили на дороге немецкий танк.

— Товарищ лейтенант, — обратилась к нему Марина. — Как же это ваши артиллеристы — со стороны противника, что ли, стреляли? Или, может, сам танк наехал гусеницей на ваш снаряд?

— А что такое?

— Да поглядите, в какую сторону накренился танк!

Это не было для нее вопросом самолюбия. Какое же тут самолюбие, если ты сделал тяжелую работу, а кто-то другой приписывает ее себе! Элементарное чувство справедливости.

— А ну поглядим! — сказал лейтенант и полез через бруствер. Вот у него — это точно, самолюбие взыграло. Но человек он был, видимо, честный. Вернувшись, пожал саперам руки:

— Ничего не скажешь, ваша работа. Поздравляю!

ПОДВИГ КОМСОМОЛЬЦА ХАМЕТОВА

А. БАШКИРОВ

В бою под Городищем комсомолец Валентин Хаметов оказался вместе со своим пулеметом отрезанным от своей роты и без прислуги. Теперь Хаметов один выполнял обязанности первого и второго номеров и подносчика патронов. Правда, патронов у него было достаточно — совсем недалеко от него стояли ящики с набитыми лентами.

Немецкое командование, всячески пытаясь приостановить отступление своих войск, решило контратаковать наши части. Высота, на которой установил свой надежный «максим» Хаметов, господствовала над окружающей местностью.

Фашисты решили ценой любых потерь овладеть ею и ударить во фланг нашей дивизии. Против одного сержанта они бросили взвод солдат.

«Живым вы меня не возьмете», — подумал Хаметов и свинцовым дождем полил фашистских солдат. Затем он перетащил пулемет на новое место и скосил еще одну группу фашистов. Выпустив две ленты, Хаметов снова сменил огневую позицию. Враг пытался отойти на свои исходные рубежи, но его настиг меткий огонь пулеметчика. Из взвода вражеской пехоты бегством спаслись всего несколько человек!

Наступила зловещая тишина. Хаметов знал, что последует более решительная вылазка противника. И он готовился защитить свой рубеж.

Фашисты, по-видимому, решили, что против них действует подразделение, и вторично на высоту двинули в атаку роту. Хаметов и на этот раз вышел победителем из неравного боя. Его «кочующий» пулемет безотказно строчил, истребляя фашистов в зеленых шинелях, бросившихся на него с подножия холма.

Одному очень трудно было перетаскивать пулемет на новые и новые огневые позиции, самому подавать ленты. Вторые сутки пулеметчик ничего не ел. Сухарь из кармана шинели и то достать было некогда. И все-таки Хаметов дрался.

Напряжение боя все усиливалось. Как только остатки немецкой роты откатывались назад, Хаметов снова начинал проверять свой пулемет. Ведь командир роты старший лейтенант Кочергин требовал образцового ухода за оружием. «Безотказная работа оружия в бою — это все», — говорил командир.

Валентин Хаметов теперь об этом сам мог бы убедительно и веско рассказать своим друзьям. Он хорошо помнил, как недавно в бою по гиб пулеметчик Иван Шигаев. Дело было обычное. Впереди показались пять вражеских танков. Бойцы взвода командира Черкашина открыли по ним огонь из пулеметов бронебойными пулями. Три танка тут же были выведены из строя, но оставшиеся целыми два танка шли прямо на пулемет, где вторым номером работал Шигаев. И вдруг в этот момент пулемет отказал. Шигаев пошел за шомполом и попал под ураганный огонь противника.

«Если б пулемет был у них исправен, возможно, Шигаев остался бы жив» — эта мысль не давала Хаметову покоя. И он в редкие свободные минуты между схватками старался предупредить малейшую неисправность своего пулемета.

Хаметов знал, что подразделение капитана Уральского выбило немецких солдат и офицеров из населенного пункта. Теперь у врага оставался единственный путь для отхода — это дорога, ведущая через холм. Заняв этот холм, немцы могли бы без потерь отойти в рощу.

За ближним лесом шел бой. Старший лейтенант Кочергин вместе с ротой пробивался к холму, который так героически отстаивал одинокий пулеметчик. Но между Хаметовым и основными силами роты был вражеский батальон. На стороне фашистов был явный количественный перевес. Однако Хаметов воспрянул духом: как-никак немцам теперь стало труднее — с одной стороны им приходится сдерживать наступающих, с другой — атаковать холм.

«Буду драться до последнего патрона», — решил Хаметов, когда немцы поползли к нему снова. На этот раз их было значительно меньше, но ползли они с большими интервалами.

«А, вы хитростью хотите меня взять! — сообразил Хаметов. — Не выйдет!»

Короткие, но точные очереди из пулемета не давали немцам поднять головы. Атака была снова сорвана. Это взбесило немецких офицеров. Они повели атаку последующими волнами: за первой группой бросали в атаку вторую, третью, четвертую. И все-таки каждый раз немцы откатывались назад, оставляя десятки трупов. В течение дня сержант Хаметов отбил десять атак противника.

К вечеру обстановка изменилась, и на помощь к отважному пулеметчику прорвалась группа саперов под командованием секретаря комсомольского бюро полка младшего политрука Федора Ферковича. Батальон вражеской пехоты был полностью уничтожен.

За этот бой Валентин Хаметов был награжден орденом Ленина. В мартовское утро 1942 года отважный воин погиб в бою за деревню Березки на Смоленщине. Он был награжден вторым орденом — Красной Звезды.

Имя его высечено на мраморном обелиске в Комсомольске-на-Амуре.

СИЛЬНЕЕ ВСЕГО

Ст. КУЗМЕНКО

Его любили товарищи по оружию. Одни за смелость, другие за простоту, третьи за отзывчивость. В походах, во время привалов, в перерывы между боями он — замполитрука стрелковой роты Николай Чернышев — читал газеты, книги, увлекательно рассказывал бойцам о подвигах героев.

Особенно внимательно он относился к новичкам. Когда они шли впервые в бой, он обязательно был вместе с ними. В трудные минуты он наблюдал за необстрелянными бойцами, следил, не потерял ли кто выдержку. Чернышев вовремя являлся к ним — спокойный, уверенный, совершенно не обращающий внимания на пули, мины. Он приближался к бойцу с неизменной своей задушевной улыбкой и спрашивал:

— Ну как, дружище, не страшно в первом бою?

Уходя от бойца, он давал ему задание:

— Как кончится бой, расскажешь мне, как дрался, сколько уложил фашистов.

Однажды после упорного длительного боя часть захватила важный рубеж на подступах к Н. Командование дало приказ: во что бы то ни стало задержать рубеж до прихода остальных частей.

Начался новый бой, жестокий, неравный. На нашу часть наступали в три-четыре раза превосходящие силы противника. Но наши воины, не щадя свою жизнь, с величайшим мужеством отбивали атаки одну за другой.

Ночью бой утих. А утром разгорелся с еще большей силой и ожесточением. Чернышев, несмотря на две бессонные ночи и напряженную обстановку, был бодр, энергичен, улыбался своей обаятельной, бодрящей улыбкой. В атаку он шел одним из первых.

Враг бросил на этот участок новые силы, пытаясь, несмотря на жертвы, захватить рубеж. Он обрушил на наши позиции ураганный огонь минометов. Показались новые ряды бандитов. Они шли во весь рост, сомкнутым строем. Чернышев вдруг заметил, как у пулемета, расположенного на левом фланге, разорвалась мина. Два бойца расчета были убиты.

— Быстрее поднеси патроны, — приказал Чернышев подносчику. А сам подполз к пулемету.

Пулеметчик лежал мертвый, держась обеими руками за ручки пулемета. Чернышев отнес боевого товарища в сторону, сам лег на его место, заложил новую ленту и стал ждать. Минометный огонь прекратился. Прямо на пулемет развернутым строем двигалась яростная вражеская волна. Сзади к Чернышеву подбежал взволнованный подносчик патронов.

— Стреляйте! Они идут! Скорее стреляйте! — закричал он.

— Спокойно, — ответил Чернышев повелительным голосом. — Скорее подноси патроны!

Дикая орава подходила ближе и ближе, беспорядочно стреляя из автоматов. Чернышев открыл огонь. Бандиты падали один за другим как подкошенные, другие шагали по трупам.

Наши пошли в атаку. Надо было поддержать их огнем. Новая лента, новые очереди по врагу. В 50 шагах от пулемета образовалась куча вражеских трупов. Фашисты уже не шли в полный рост — они пригнулись, потом поползли, как змеи.

У Чернышева кончились патроны. Тогда он подал команду группе бойцов на левом фланге приготовиться к атаке, а сам взял винтовку и с криком: «За партию! За Родину!» — бросился на фашистов.

Советские богатыри и на этот раз отразили врага. В этом бою Николай Чернышев пал смертью храбрых. Он дорого отдал свою жизнь — более сотни фашистов полегло от руки героя.

В кармане Чернышева нашли письмо к другу. Он писал его перед боем. Вот выдержка из этого письма:

«Павел, чудесный мой друг! Скажу тебе открыто, я многое в жизни люблю: очень люблю свою мать, семью, какой-то особенной любовью люблю места, где родился и вырос. Чертовски люблю музыку. Никакое несчастье не выдавит из моих глаз слезы. Но стоит мне под настроение послушать игру Ойстраха на скрипке, как слезы сами катятся из глаз. Возможно, это наивно и смешно, но это так. Крепко люблю я людей. И знаешь каких? Больше всего люблю бесстрашных. Человек, не умеющий победить страх, думающий в трудные минуты о спасении своей жизни, — такой человек противен мне. Но у нас таких ничтожно мало, у нас каждый готов пожертвовать жизнью за Родину. За это я люблю советских людей.

Я очень люблю семью, музыку, храбрых людей, но Родину люблю сильнее всего на свете, потому что без нее не будет ни семьи, ни музыки, ни свободных и бесстрашных людей, то есть без Родины не будет самой жизни».

Автор этих замечательных слов, кавалер ордена Ленина Н.А. Чернышев был по-настоящему бесстрашным человеком. Таких народ никогда не забудет. Они, герои гигантской битвы с варварами двадцатого века, с беззаветной храбростью отстаивали нашу честь, свободу. Они отбрасывали орды фашистов, обращали их в бегство. Они умножали славу непобедимого русского оружия. Наш народ-победитель сложил и еще сложит о своих героях прекрасные песни и в сердце своем воздвигнет им памятник вечной любви и немеркнущей славы.

БЫЛИ СХВАТКИ БОЕВЫЕ!

ГРАНАТЫ — К БОЮ!

ЗИНИН Владимир Александрович

Род. в 1920 г. Служил рядовым в 89-м отдельном саперном батальоне 78-й (9-й гвардейской) стрелковой дивизии.

В настоящее время проживает в Кировской области.

Из первых боев, которые мы вели под Москвой, мне особенно запомнился тот, что был недалеко от деревни Онуфриево. Гитлеровцы наседали, а у нас. как на грех, кончились патроны. Что делать? Наш командир лейтенант Козлов говорит:

— А ну-ка, ребята, давайте гранаты делать, да побыстрее.

«Гранаты? — подумал я. — Смеется, что ли, лейтенант. Где же и из чего их делать? Да и когда? Немцы-то ведь жмут».

А лейтенант опять не унимается:

— Берите шашки, — говорит, — закладывайте в них бикфордов шнур. Вот вам и гранаты будут.

Каждый из нас тотчас взял себе по нескольку 400-граммовых шашек, заложил в каждую по короткому, сантиметров в пять-шесть, кусочку бикфордова шнура и стал ждать дальнейшего приказа.

А фашисты уже рядом стреляют…

— Гранаты — к бою! — кричит лейтенант.

Мы все сразу стали бросать шашки в солдат. Они сначала остановились, опешили, что ли, а потом как повернут да как побегут! А наш лейтенант снова:

— Вперед! — кричит. — За Родину! Коли захватчиков

штыком! Бей прикладом!

Что тут было! Гитлеровцы бегут, вопят, падают убитые и раненые. А мы кричим:

— Ура! Бей их, не жалей гранат!

И произошло чудо: хорошо вооруженные, превосходящие нас по численности фашисты в панике отступили.

Запомнился мне еще один боевой эпизод. Это было уже в середине декабря. Мороз трещал, как у нас в Сибири. Отступая под натиском наших войск, гитлеровцы взорвали плотину Истринского водохранилища. Вода поднялась вровень с берегами. Наша рота под командованием старшего лейтенанта А. Трушникова, использовав подручные средства, навела переправу. Мы разобрали несколько стоявших вблизи домов сараев, притащили солому. На слой связанных бревен намораживали слой соломы и опять клали слой бревен. Получалось прочно, надежно. Все это приходилось делать под непрерывным обстрелом вражеской артиллерии и минометов. Падали убитые, выходили из строя раненые. Взрывной волной и я был сброшен в воду, но, к счастью, успел ухватиться за оторвавшееся от плота бревно, а друзья-солдаты помогли мне благополучно выбраться из ледяной воды на берег. Правда, после этого я попал в госпиталь с крупозным воспалением легких. После выздоровления я опять воевал, был дважды ранен.

БОЕВАЯ ЗАДАЧА

ПОСТЫЛЯКОВ Иван Федорович

Род. в 1921 г. Служил рядовым взвода разведки третьего батальона 40-го (18-го гвардейского) стрелкового полка. Награжден орденом Красной Звезды, орденом Славы III степени и несколькими медалями.

Ныне И.Ф. Постыляков живет на Урале, в г. Нижняя Салда Свердловской области.

Я рядовой солдат. Служил во взводе разведки третьего батальона 18-го гвардейского стрелкового полка. Первое, что я узнал на войне, — это горечь отступления. Враг сосредоточил под Москвой крупные силы. Мы уступали ему в численности войск и вооружении. Посмотришь кругом — бойцы как на подбор: здоровые, сильные, ненавидящие врага и готовые биться с ним до конца. Но вот поступает приказ отойти на новый рубеж. И мы отходим…

Однажды я и еще два бойца оказались отрезанными от своего батальона. Сидим мы в овражке. Думаем, что делать, как добраться до своих? Вдруг, откуда ни возьмись, появился фашистский танк. Куда он торопился и зачем — нам, конечно, не было ведомо. Знали одно, что это машина врага и пропустить ее мимо себя нельзя.

Не сговариваясь, мы приготовили танку «угощение». У меня была противотанковая граната, у ребят — бутылки с зажигательной смесью. Прижались к земле, ждем «гостя». А он приближается как ни в чем не бывало.

— Бей фашистов! — крикнул я и метнул под танк гранату.

А ребята одновременно со мной стали бросать бутылки. Раздался оглушительный взрыв. Танк остановился как вкопанный. Жаркий огонь лизал его броню, и черный дым клубился над башней.

Дело было сделано. Возбужденные и радостные, мы бросились бежать по овражку и благополучно добрались до расположения своего батальона.

Вскоре у нас были созданы специальные группы истребителей танков. Меня, конечно, как «опытного», зачислили в группу одним из первых. В нашу группу входило 14 бойцов, командиром был назначен лейтенант Казаков. Однажды, получив боевое задание, мы скрыто стали продвигаться вперед. Продвинулись метров на 400. Я лежал в воронке от разорвавшегося снаряда. Смотрю, прямо на меня движется бронетранспортер. Лейтенант кричит: — Держись, Постыляков!

Я молчу, а сам думаю: «Ох, и везет же тебе, Иван». Подпустив бронетранспортер на нужное расстояние, я бросил под него противотанковую гранату. Раздался взрыв. Бронированная машина закрутилась на месте и замерла. Прикрывая отход нашего батальона, неравный бой с врагом вели и другие мои товарищи.

Но вот стрельба прекратилась. Батальон отошел километра на четыре. Из леса к подбитому мною бронетранспортеру подошел вражеский танк, взял его на буксир и поволок к лесу. Я тоже стал отходить назад. Метрах в 50 наткнулся на тело лейтенанта Казакова — снаряд угодил ему прямо в голову. Я снял с командира планшет, вынул из кобуры наган и пополз дальше. Смотрю, лежит сержант Брюханов: он ранен в живот. Я перевязал его, взвалил на себя и потащил к своим.

Уже наступила темнота, когда мы добрались до расположения нашего батальона и я сдал комбату планшет и наган лейтенанта Казакова. Из 14 человек нашей группы остались в живых только я и Брюханов, но главное было сделано: враг задержан и батальон укрепился на новом рубеже.

Наконец закончились тяжелые дни отступления. Мы остановили врага под Москвой, а затем и погнали его обратно, на запад. В один из первых дней наступления на Истру нашему взводу было дано задание достать «языка». Изучив предварительно местность, обстановку, расположение огневых точек противника, мы вышли на выполнение этого боевого задания. Двигались осторожно, часто останавливались, прислушивались к каждому шороху. Подошли близко к какому-то блиндажу, вокруг которого ходил часовой. Как потом оказалось, здесь располагался командный пункт врага. Хотели схватить часового, но он, увидев нас, выстрелил. Из блиндажа тотчас же стали выбегать солдаты. Мы забросали их гранатами, а сами побежали в глубь вражеской обороны. Пробежали метров 500–600. Наткнулись на телефонный провод, перерезали его и стали ждать связиста, который должен прийти для исправления связи. Время тянулось медленно. Мы молчали. Но вот появились двое. Они о чем-то говорили между собой. Один держал наготове автомат, другой искал повреждение в проводе. Не помню уж, кто именно из нас ударил гитлеровца, шедшего с автоматом, прикладом по голове. Тот упал. Другого мы моментально скрутили и доставили по назначению.

В другой раз нашей разведывательной группе было дано задание выяснить, где остановились отступающие вражеские части. Под покровом темноты мы подошли к ближайшей деревне. Стояла тишина. Заглядывая в каждый дом, прошли по улице, не обнаружив ни одной живой души. Через 5–6 километров подошли к другой деревне. Как и первая, она была также мало разрушена.

У ворот большого дома стояла закутанная в теплый платок пожилая женщина. Она сказала, что в деревне противник и что в ее доме размещаются офицеры. Сейчас после попойки они спят. Раздумывать много не пришлось. Командир группы приказал двоим бойцам остаться на охране, а мы, семь человек, заскочили в дом. Гитлеровцы проснулись, пытались сопротивляться, но мы уничтожили всех до одного и под покровом темноты покинули деревню, продолжая выполнять поставленную перед нами боевую задачу.

СЛУЧАЙ ИЗ БОЕВОЙ ЖИЗНИ

ЗАМУРАЕВ Василий Федорович

Род. в 1920 г. В дивизии служил шофером и телефонистом. Награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью «За отвагу» и др. Ныне живет на Урале, в г. Нижняя Салда Свердловской области.

Как известно, в первые месяцы войны да и в подмосковном сражении на стороне фашистов было большое военное превосходство. Казалось, они совсем не жалели боеприпасов и техники. Даже самолеты посылали охотиться:?а советскими бойцами. Был однажды со мной такой случай. Я обеспечивал связь своего полка с КП дивизии. Как-то во время артобстрела линия связи оказалась порванной. Я вышел на ее исправление. Иду полем. Вижу, летит вражеский самолет. И пилот меня заметил. Спикировав, он начал обстреливать меня из пулемета. Я бросился под старую изгородь, она спрятала меня от взора врага, укрыла от его пуль. Решив, что со мной «покончено», гитлеровец выровнял самолет и удалился. А я продолжал путь.

Вот еще случай. Разведгруппа из 12 бойцов, в которую был включен и я, как связист, получила боевую задачу. Под покровом темноты нам предстояло занять исходное положение в старых воронках от разорвавшихся снарядов, которые находились в 15–20 метрах от вражеской обороны, и ждать по телефону команды для броска вперед. Далее нам следовало бесшумно ликвидировать охрану, занять высоту и прочно удерживать ее до подхода наших подразделений.

Исходное положение мы заняли своевременно. В 9 часов утра, получив по телефону приказ, стремительно бросились на охрану и отдыхающих гитлеровцев, перебили их и заняли высоту. Наступило затишье. Но через некоторое время в наше расположение явились с проверкой вражеские связисты. Схватка была короткой. Затем подошла еще большая группа фашистов. Завязался бой. Мы сумели отразить натиск этой группы. Но вслед за этим на нас обрушился шквал минометно-артиллерийского огня, последовали неоднократные атаки гитлеровцев. И все же бойцы нашей малочисленной группы, истекая кровью, удержали занятый плацдарм до прихода наших войск. За выполнение этой боевой задачи я был награжден орденом.

В другой раз перед нашей разведгруппой была поставлена задача выяснить, какая немецкая часть стоит против нас. Ночью на нейтральной полосе мы установили промежуточный пункт связи, оставив при нем бойца Омельченко. Подход к немецкой обороне был заминирован. Поэтому впереди, проделывая проход, шел входивший в нашу группу сапер, за ним я, тянувший связь, а уж за мной двигалась группа захвата. Добравшись до переднего края вражеской обороны, мы залегли в воронках и стали ждать приказа. Ждали до утра, окоченели совсем от холода. Когда начало рассветать, зазуммерил телефон: это был долгожданный приказ командования. Мы сразу же поднялись и бросились на боевое охранение врага. В короткой схватке охранение было перебито. Заскочив в блиндаж, мы уничтожили там отдыхавших гитлеровцев. Затем, захватив с собой офицерский планшет с документами, стали отходить назад. Мне было приказано отцепить от аппарата провод и, сматывая его, выводить людей, следя за тем, чтобы они не нарвались на мины.

Мы торопились к своим. Но только что достигли промежуточного пункта связи, который находился в кирпичной пристройке бывшей мельницы, как немцы обрушили на нас сильный минометный и артиллерийский огонь. Несколько моих товарищей было убито, несколько ранено. В свою часть мы попали лишь с наступлением темноты. Но приказ был выполнен — планшет с документами офицера попал в руки нашего командования.

Да, много пришлось пережить за эту войну. Погибали боевые друзья, но оставшиеся в живых с еще большей яростью шли вперед, громя фашистов, шаг за шагом освобождая от них нашу любимую землю.

О ПЕТРЕ КУРИЛЬЧИКЕ И ДРУЗЬЯХ-СВЯЗИСТАХ

ЗВЕРКОВ Николай Федорович

Род. в 1922 г. В начале Великой Отечественной войны добровольцем ушел на фронт, служил в роте связи 131-го (31-го гвардейского) стрелкового полка. Награжден орденом Славы III степени, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги» и др.

В настоящее время живет в Оренбурге.

Я служил в 31-м стрелковом полку связистом, хорошо знал не только многих бойцов, но и командиров, в том числе командира полка Николая Гавриловича Докучаева и комиссара полка батальонного комиссара Ивана Яковлевича Куцева. Оба они были людьми храбрыми, прямыми, заботливыми. Мы все их уважали и любили. В трудные минуты боя командир полка и комиссар всегда были рядом с нами — штаб полка постоянно располагался очень близко от передовой линии или даже на самой передовой.

Мои друзья связисты и в обороне и в наступлении работали самоотверженно, не знали ни отдыха, ни сна. Ни ураганный огонь врага, ни жестокие холода не могли остановить таких замечательных бойцов, как Лютый, Шорников, Юсов, Финько, Панкратенко и многие другие. Несмотря ни на что, они всегда обеспечивали непрерывную работу линии связи, хотя осколки снарядов то и дело рвали провода на куски.

Под Москвой в 1941-м многие знали о боевых делах старшины Петра Курильчика. Об этом человеке мне хочется рассказать особо. Я познакомился с Курильчиком еще до того, как попал в дивизию. После одного из боев на фронтовой дороге в районе города Клина пришлось мне шагать рядом с группой военных, которыми командовал старшина в кавалерийской форме.

Старшина шел, расспрашивал, кто я, откуда. На привале рассказал о себе. Я узнал, что фамилия его Курильчик, что он белорус, родом из Бобруйска. В армию призван в 1939 году. Очень хотел служить в кавалерии и попал в нее. Затем его хотели перевести в танковую часть. Но теперь ни коней, ни танков. Конники и танкисты стали пехотинцами.

Под командой старшины было человек 100. По военным временам это уже хорошая рота. Так мы дошли до самых Химок. Здесь расстались, да ненадолго. Вскоре встретились в боях под Снигирями. Петр Григорьевич Курильчик к этому времени стал уже младшим лейтенантом, командовал взводом, но по-прежнему носил кубанку, саблю, шпоры. А еще при нем был автомат, парабеллум и гранаты. Был он всегда чисто побрит, в свежем подворотничке. Отчаянно смелый, до безумия храбрый, он несколько раз попадал в окружение, но с боями выходил к своим сам и выводил других.

Пришла пора, и мы выбили фашистов из деревень Ленино и Снигири, освободили десятки других населенных пунктов, взяли Истру.

В декабре, отступая под ударами наших частей, гитлеровцы взорвали плотину на Истринском водохранилище. Вода в реке Истре поднялась на несколько метров. Стоял чертовский холод. А стрелковому взводу Курильчика было приказано форсировать реку. Смотрим — конница. Откуда она взялась? Мне до сих пор непонятно, откуда младший лейтенант набрал лошадей для своего взвода. Но как бы то ни было, а взвод его, выполняя приказ, переправился на противоположный берег, немного выше Новоиерусалимского монастыря, одним из первых.

Уже в 1942 году подразделения 31-го гвардейского полка в боях под Вязьмой оказались в окружении. Гвардейцы самоотверженно сражались, отбиваясь от врага, наседавшего со всех сторон. Гитлеровцы сбрасывали на них бомбы, совершали частые артиллерийские налеты, но храбрецы не сдавались, а продолжали уничтожать живую силу врага, подбили несколько его танков. Через несколько суток боя наши воины, вынося оружие и раненых, вышли из окружения.

Когда командир дивизии генерал А.П. Белобородов узнал об этом, он позвонил на командный пункт 31-го полка и спросил:

— Кто командовал этой группой храбрецов?

Командир полка Докучаев, передавая трубку Петру Курильчику, сказал:

— Сам докладывай генералу!

И он доложил:

— Все мы, товарищ генерал, воевали заодно. А командовал, кажется, я…

За умелое руководство боем в окружении командир дивизии объявил Курильчику благодарность и сказал, что он будет представлен к правительственной награде.

С боями мы дошли до реки Угры. Командир полка поручил Петру командовать батальоном, а вернее, остатками полка. Надо было внезапно атаковать опушку леса, где держали оборону немцы, прорваться в село Березки и закрепиться в нем.

По талой воде рванулись гвардейцы за своим командиром в атаку. Но, словно поскользнувшись, упал Петр Курильчик, сраженный пулей вражеского снайпера.

Когда задача была выполнена, гвардейцы с почестями похоронили своего отважного командира и дали священную клятву отомстить за его жизнь ненавистному врагу.

Уже после войны мы прочитали выписку из наградного листа, хранящегося в архиве Министерства обороны СССР, в которой говорилось: за образцовое выполнение задания командования по борьбе с немецко-фашистскими захватчиками и особую храбрость Курильчик Петр Григорьевич награжден орденом Красного Знамени.

ПЕРВЫЙ ПЛЕННЫЙ

ДМИТРИЕВСКИЙ Алексей Федорович

Род. в 1917 г. Начал службу в дивизии командиром взвода разведроты, закончил начальником разведки дивизии. Награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, орденами Александра Невского, Красной Звезды и медалями.

В настоящее время майор запаса А. Ф. Дмитриевский живет в г. Пензе.

В то время, когда наша дивизия в полной боевой готовности прибыла с Дальнего Востока на фронт в Подмосковье, я командовал танковым взводом разведывательного батальона. Взвод состоял из пяти танков-амфибий. Мы их ласково называли «малютками». Этих «малюток» мы любили за неприхотливость, за хорошую проходимость. «Где лошадь с телегой пройдет, там пройдет и наша «малютка»! — говорили мы. И это было действительно так.

В первых числах ноября взвод получил задачу выдвинуться в деревню Загорье, вести оттуда круглосуточное наблюдение за противником, знать его намерения и обо всем докладывать штабу дивизии. Для оперативности и безопасности при сближении с противником в распоряжение взвода дали отделение пеших разведчиков с командиром отделения старшим сержантом Нипаридзе. В то время я знал слабо немецкий язык. Поэтому с нами поехал переводчик Дмитрий Петрович Веселов. Это был очень находчивый и рассудительный человек. Его умение разбираться в окружающем привилось всем разведчикам взвода.

В разведке не нужны торопливость и бесшабашность. Обстановка в самый острый момент требует рассудительности и решительности, в это время надо уметь думать.

За четыре дня пребывания в Загорье мы создали видимость сильной обороны деревни. Немцы нас бомбили, особенно ночью, сбрасывали зажигательные бомбы. В небе висели осветительные ракеты, спущенные на парашютиках с самолета. Неоднократная попытка захватить пленных за эти дни была безуспешной. Враг готовил решительное наступление на столицу, выдвигал заслоны, выставлял усиленные посты.

Командир разведбатальона капитан Ермаков не разрешал ввязываться в бой. А без боя мы не могли взять языка.

Мы узнали от местных жителей, что немцы на рассвете делают налеты на соседние деревни и грабят их. Тогда у нас и родилась мысль подсидеть грабителей.

Не помню названия деревни, но она находилась юго-западнее Загорья, ее занимали оккупанты. Ночью через лес мы приблизились к ней, заглушили танки и подошли вплотную. Нашей обороны здесь не было. Из деревни, где творили бесчинства фашисты, были слышны крики женщин, рев скотины, лай собак и одиночные выстрелы.

Уже рассветало, а фашисты не покидали деревню. Тогда мы решили танки оттянуть в глубь леса. И только отъехали, как я увидел — бежит из головного дозора сержант Саша Назаров. Он доложил, что в лесу появилась группа оккупантов.

Я посадил Сашу в свой танк, и мы всем взводом двинулись в указанное место. Но в лесу было тихо, только от мороза потрескивали деревья. Тогда Саша вылез из танка и направился к толстой столетней сосне. Я увидел, как от ее ствола побежал фашист, но выстрелить в него сразу не смог, потому что по пояс вылез из танка. Когда спустился к пулемету, услышал выстрел. Стрелял, видимо, немец. Я дал по нему очередь. Механик-водитель Бурдуковский крикнул: «Готов!» А когда я опять вылез из танка, то увидел, что Назаров стоит на коленях и держится за грудь. Мы с Бурдуковским втащили его в танк. Медлить было нельзя. Я дал команду остальным командирам танков рассредоточиться, но узкая дорога в лесу не позволяла развернуться по фронту. Взвод двинулся вперед.

Перед нами оказалась большая поляна, в центре которой стояла кучка деревьев — «околок», как называют их лесники. В этом околке и прятались враги. Они, конечно, не ожидали танков. Наши дозорные во главе с Нипаридзе завязали с врагом перестрелку. Пять танков полукольцом окружили фашистов и открыли пулеметную стрельбу. Я увидел, как хорошо одетый офицер готовил на санках крупнокалиберный пулемет, чтобы открыть по танкам огонь. Увидел его и Бурдуковский. Он сразу выдвинул танк так, чтобы я мог прицельно стрелять по офицеру. Дал длинную очередь по фашисту, да к тому же трассирующими пулями. Шинель на офицере задымилась — значит, пули попали в цель. Рядом с моим танком стоял танк старшего сержанта Николая Андреева (он был моим заместителем). Николай вовремя заметил подползавшего с гранатами врага и выстрелил в него.

Через 20–25 минут боя огня со стороны фашистов больше не было. Я решил вылезти из люка и посмотреть, нет ли среди них раненого, чтобы взять его в качестве «языка». Вылез из танка и Андреев.

Было тихо. Только у одного танка глухо работал мотор. И вдруг я услышал возню у сосны и увидел, как фашист, вероятно раненный в обе ноги, сидя, достал «лимонку» и собрался ее бросить в нас, но я опередил его. Вот в этот момент как из-под земли во весь рост встал здоровенный фашист и с поднятыми руками направился к нам. Здесь уж мы не растерялись. Это и был наш первый «язык»: эсэсовец из дивизии СС «Рейх».

Дмитрий Петрович Веселов допросил его, все было передано по рации, а затем «язык» был доставлен в штаб дивизии. Немец дал ценные сведения.

Когда мы вместе со своим наставником — помощником начальника разведки Г.Е. Жолниным пришли на доклад к командиру дивизии полковнику А.П. Белобородову, я не успел еще поднять руку к солдатской ушанке, как Афанасий Павлантьевич меня обнял и поцеловал. Это была на войне моя первая, но не последняя награда.

А дальше опять бои, разведка в тылу, на переднем крае — днем и ночью…

ПО СТРАНИЦАМ АРХИВОВ ВОЕННЫХ ЛЕТ

В Народном комиссариате обороны

О преобразовании 78-й стрелковой дивизии в гвардейскую часть

За проявленную отвагу в боях с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество и героизм личного состава Ставкой Верховного главнокомандования преобразована… 78-я стрелковая дивизия — в 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию (командир дивизии генерал-майор Белобородов Афанасий Павлантьевич).

Указанной дивизии вручается гвардейское знамя.

26 ноября 1941 г.

Действующая армия

Командованию 9-й гвардейской стрелковой дивизии

Поздравляем вас — бойцов, командиров и политработников с присвоением вам высокого звания — гвардейцев. Величайшая честь называться гвардейцами в момент жестокой схватки с кровавым фашизмом.

Вы воплотили лучшие черты бессмертного советского народа, его мужества, храбрости и презрения к смерти.

Во имя жизни нашей любимой Родины вы самоотверженно, до последней капли крови, выполняете свой долг.

Так борются бойцы, командиры и политработники, воспитанные нашей великой партией Ленина.

Слава и привет вам, героические бойцы — гвардейцы.

Мы уверены, что вы оправдаете доверие партии и правительства, будете и дальше бить врага беспощадно, бессмертными героическими подвигами войдете в историю борьбы за необъятную землю Русскую.

Командарм-16 К. Рокоссовский Член Военного совета армии А. Лобачев

* * *

Действующая армия

Командованию 9-й гвардейской стрелковой дивизии

Военный совет, бойцы, начсостав Дальне-Восточного фронта, Хабаровский крайком ВКП(б) и Крайисполком горячо поздравляют вас лично и всех бойцов, командиров и политработников с высшей награ дой, которой удостоена ваша дивизия от партии, правительства за доблесть, мужество и геройство, проявленные вами в ожесточенных боях с фашистскими бандитами.

Мы гордимся вами и желаем вам от всего сердца и впредь победоносно уничтожать полчища кровавых немецких варваров.

Командующий Д.-В. фронтом И. Апанасенко Члены Военного Совета Лукашин, Борков, Истомин

Начальник штаба Д.-В. фронта И. Смородинов

* * *

Действующая армия

Командованию 9-й гвардейской стрелковой дивизии

Гордимся вашей борьбой. Истребляйте фашистов до последнего.

Командарм-35 Зайцев Члены Военного совета Чубунов, Игнатьев

Действующая армия

Командованию 9-й гвардейской стрелковой дивизии

От лица трудящихся Мытищинского района поздравляем вас, славных воинов Красной Армии, с высоким званием — гвардейцев и желаем вам дальнейших боевых успехов.

Секретарь горкома ВКП(б) Мартынов Председатель райсовета Бородкин

* * *

Действующая армия

Командованию 9-й гвардейской стрелковой дивизии

Дорогие наши мужья! Мы сегодня с большой радостью прочитали в газете сообщение о том, что ваша дивизия отличилась в боях с врагом.

Дорогие мужья! Будьте и в дальнейшем стойкими, мужественными и бесстрашными героями в борьбе с озверелыми гитлеровскими бандитами!

Беспощадно громите вражеские полчища, стойко защищайте села и города любимой Родины! Мы уверены, что враг скоро найдет себе могилу и победа будет за нами.

С большим нетерпением мы и наши любимые дети ждем разгрома врага и вашего возвращения с победой.

По поручению собрания жен начсостава:

Вавилова, Осипычева, Зайцева, Есина,

Бордюкова, Жолнина, Барсукова, Казанцева и др.

Действующая армия

Командованию 9-й гвардейской стрелковой дивизии

Дорогие товарищи!

Мы, бойцы и младшие командиры части тов. Минашкина, воспитанники вашей дивизии, узнав о переименовании 78-й СД в 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию, восхищены героическим упорством и вашей отвагой в борьбе с германским фашизмом.

Переименование вашей дивизии в гвардейскую вливает в нас новые силы, умножает ненависть и презрение к заклятому врагу — германскому фашизму.

Мы верим, дорогие товарищи гвардейцы, что вы, как преданные патриоты Родины, утроите свою энергию в борьбе с гитлеризмом, еще упорнее будете бороться с врагами всего человечества.

Мы заверяем вас, что не пощадим своих сил, крови и самой жизни, когда партия прикажет грудью встать на защиту нашей Родины — СССР.

Мы заверяем вас, дорогие гвардейцы, что приложим все свои силы, чтобы заслужить такое же высокое звание.

Охраняя дальневосточные рубежи нашей Родины, мы повысим свою бдительность, поднимем качество учебы, будем добиваться только отличных показателей в учебе.

Да здравствует наша родная Коммунистическая партия!

Да здравствует наша Родина — СССР!

Вперед — к победе!

По поручению митинга части:

Акентьев, Тормозин, Чикуров, Баширов, Сапожки, Бучельников, Горбунов, Валиуллин, Чепкасов, Андрюков

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ВОЕННОГО КОРРЕСПОНДЕНТА

ДЕНЬ КОМАНДИРА ДИВИЗИИ

АЛЕКСАНДР БЕК

1

Первые дни ноябрьского наступления немцев на Москву, которое, как известно, началось шестнадцатого, я, военный корреспондент журнала «Знамя», провел в 78-й стрелковой дивизии.

К этому времени я уже не был новичком на фронте, много раз слушал рассказы участников войны, кое-что видел сам, но не подозревал, что люди могут драться так, как дрались красноармейцы 78-й. Там сражались, и не как-нибудь, а по всем правилам боевой выучки, не только строевики, но и ездовые, писаря, связисты, повара.

В эти дни я познакомился со многими людьми дивизии и провел несколько часов с ее командиром — полковником Белобородовым.

На войне люди сближаются быстро. На прощание полковник сказал: «Теперь будем друзьями». Он показался мне таким же необыкновенным, как и его дивизия, и каюсь — я влюбился в него.

Спустя несколько дней, когда сводки сообщали об особенно ожесточенных боях у города Истры, который, противостоя трем дивизиям Гитлера, в том числе и танковой, обороняла дивизия Белобородова, я, уже вернувшись в Москву, прочел в газетах, что в награду за мужество и стойкость 78-я стрелковая дивизия переименована в 9-ю гвардейскую, что полковнику Белобородову присвоено звание генерал-майора.

Растроганный, я читал и улыбался: мне казалось, что это моя дивизия и мой генерал.

Утром 7 декабря я случайно узнал, что в дивизию только что повезли гвардейское знамя, которое предполагалось вручить в этот же день с наступлением сумерек.

Недолго думая, я сел в метро и поехал к фронту. Поездки на фронт в эти дни не занимали много времени. На Волоколамское направление маршрут был таким: на метро до станции «Сокол», там пересадка на автобус № 21, курсировавший до Красногорска. Оттуда до линии фронта оставалось 12–15 километров.

К удивлению, я не сразу нашел 9-ю гвардейскую.

Грузовик, на который я пристроился, свернул близ станции Гучково в сторону, а я спрыгнул на шоссе.

К 7 декабря станция Гучково была последней на Ржевской железной дороге по нашу сторону фронта; дальше следовала станция Снигири, несколько дней назад взятая противником.

Чувствовалось, что фронт где-то рядом. Наша артиллерия стреляла откуда-то сзади; высоко над головой с нарастающим, а затем удаляющимся гулом пролетали наши снаряды в сторону противника; изредка и глухо доносились короткие очереди пулемета.

Дойдя до Гучкова, я вошел в первый попавшийся дом. В комнатах было полным-полно красноармейцев; они топили голландку и кухонную плиту; толстый слой наледи на окнах побелел и стал подтаивать; жилище было покинуто хозяевами. «Какой-то батальон на отдыхе», — подумал я и произнес:

— Здравствуйте. 9-я гвардейская?

— Нет.

— А где она?

— Мы сами тут ничего не знаем. Нынче прибыли. Новенькие.

— В боях бывали?

— Нет. Говорят тебе, новенькие.

В соседних домах я встретил то же самое: множество красноармейцев, только что прибывших, никогда не нюхавших боя. Никто из них не знал, где 9-я гвардейская.

Признаюсь, я был встревожен. Почему, зачем, каким образом эта часть — сырая, необстрелянная — попала сюда, на Волоколамское шоссе, на прикрытие важнейшей магистральной дороги на Москву?

Я знал суровую правду войны; знал, что через две недели, через месяц такая часть приобретет стойкость и ударную силу, станет твердым боевым кулаком, но сегодня… Странно, очень странно.

И куда делась 9-я гвардейская?

2

На поиски ушло несколько часов.

Из Гучкова я направился поближе к Москве, в поселок Нахабино, и узнал там, наконец, что штаб 9-й гвардейской расположен неподалеку в доме отдыха.

Смеркалось, когда я подходил туда. «Успеть бы до вручения знамени», — думалось мне.

Близ ворот, ведущих на территорию дома отдыха, у меня проверили документы и дали провожатого, который довел меня до штаба. Часовой вызвал дежурного, тот доложил, и через минуту я уже стоял в жарко натопленной комнате.

У окна на столе высился потрепанный брезентовый ящик полевого телефона, на табурете сидел связист, рядом стоял, прижав к уху трубку, начальник штаба дивизии полковник Федюнькин.

Он узнал меня и, не прерывая разговора, приветственно помахал рукой.

Дверь из соседней комнаты открылась, оттуда вышел генерал Белобородов. Он, словно дома, был без пояса; добротная гимнастерка, на которую не пожалели сукна, при каждом шаге свободно колыхалась вокруг приземистой фигуры; на отворотах расстегнутого воротника еще не было генеральских звезд — и там по-прежнему виднелись полковничьи четыре шпалы.

Расставшись две недели назад с Белобородовым, я много думал и иногда рассказывал о нем. Порой он непроизвольно вспоминался мне — в воображении ясно вставал его облик…

И все же сейчас, когда он вышел из соседней комнаты, первой моей мыслью было: «Какое удивительное лицо!»

В этом лице — широкоскулом, с небольшими круглыми глазами — было, несомненно, что-то бурятское, что совершенно не вязалось с чистым, сочным русским говором. Еще в первую встречу я спросил об этой странности. «Иркутская порода», — сказал Белобородов.

— Здравствуйте, Афанасий Павлантьевич. Разрешите…

Я хотел, поздоровавшись, поздравить его и дивизию, но Белобородов прервал на полуслове:

— Здравствуй! Уже знаешь?

Он пожал мне руку с каким-то особым оживлением.

— Что знаю? Насчет знамени?

Генерал расхохотался. Он любил смеяться громко, от души. Посмеивался и полковник Федюнькин. Почему-то улыбался и связист. Белобородов хохотал всего лишь несколько секунд. Потом резко, без перехода, перестал, словно отрезал.

— Вручение знамени отложено, — сказал он.

— Тогда почему же?… Почему вы все здесь такие веселые?

— Обожди немного. Скоро будем с тобой чай пить, тогда и расскажу. А сейчас тут мои орлы собрались. Сейчас у меня горячие минутки.

Круто повернувшись, он ушел к себе.

«Какой быстрый», — мелькнуло у меня. Движения и жесты Белобородова казались слишком стремительными для его плотной фигуры.

Вслед за генералом ушел и полковник.

За ними закрылась дверь. Я остался у полевого телефона.

3

Дверь иногда раскрывалась, входили и выходили командиры, тогда до меня долетали отдельные слова и фразы.

Впрочем, и через закрытую дверь я порой слышал голос генерала: не только в гневе, в споре, но и в минуты радости он любил говорить громко.

До меня доносилось: «Заруби себе — глубже обходить!», «Тогда здесь вот они дрогнут!», «И гони, гони — не слезай с хвоста!»

А у телефона меж тем происходило следующее.

Из комнаты, где генерал разговаривал с командиром, вышел майор Герасимов, начальник связи дивизии. Он вынул карманные часы, положил на стол, взял трубку и вызвал заместителя.

— Говорит Герасимов. Достаньте ваши часы. Есть? Поставьте девятнадцать двадцать две минуты. Есть? Произведите проверку часовво всех частях, чтобы везде часы были поставлены по вашим.

Майор вернулся к генералу.

Через несколько минут к телефону вышел полковник Федюнькин.

— Дайте «Кедр». Алексей? Как ты себя чувствуешь на завтра? Не плохо? Ты за что голосуешь — за шестерку или за девятку? Не понимаешь? Шестерка или девятка — вспомни. Понял? За шестерку? Хорошо. Дайте «Клен». Николай? Ну, как ты — за шестерку или за девятку? Шестерка? Хорошо. Завтра поможем тебе капустой. Это мы им учиним. Этим мы тебя обеспечим.

Полковник ушел.

Дежурный телефонист подмигнул мне и сказал:

— Все говорим под титлами… Капуста, картошка, огурцы. Всего завтра он у нас покушает.

Дверь из комнаты снова открылась, показались знакомые лица — командир одного из полков 9-й гвардейской подполковник Суханов и комиссар полка Кондратенко. Мы поздоровались. Суханов, как всегда, выглядел флегматичным и даже несколько вялым; он не изменился за две недели напряженных боев; лицо с рыжеватыми бровями казалось, как и раньше, слегка оплывшим. В Суханове не было ничего героического, а между тем я знал, какое поразительное хладнокровие и мужество проявляет этот человек в самые страшные моменты.

А Кондратенко похудел. Щеки втянулись, глаза ушли глубже, тени на лице стали темнее и резче. Его шея была небрежно обвязана изрядно загрязненным, но все же еще белым шарфом. Он сорвал голос и поздоровался со мной сиплым шепотом.

Полк Суханова и Кондратенко считался лучшим полком в дивизии, а в штабе мне довелось слышать: «Каков командир, каков комиссар — таков и полк».

В раскрытой двери показался Белобородов.

— Еще вам, орлы, один приказ — выспаться, — сказал он. — До обеда я, должно быть, вас не потревожу. И береги горло, Кондратенко.

— Доктор велел трое суток не сердиться, — улыбнувшись, прошептал Кондратенко.

— Ого, я бы эдакого великого поста не вынес. Но ты все же продержись. Пусть Суханов вместо тебя сердится!

И, рассмеявшись, генерал захлопнул дверь.

В закрытой комнате он продолжал с кем-то разговор.

Через десять — пятнадцать минут дверь снова открылась. Опять вышли двое: один высокий, сутуловатый, в папахе, в овчинном полушубке, с шашкой на боку; другой поплотнее, в шинели с красной звездой на рукаве. Обоих я видел первый раз.

Следом вышел генерал. Вместе с ним в дверях появился комиссар дивизии Бронников.

— Ну, Засмолин… — произнес Белобородов.

Командир в полушубке повернулся. Я увидел хмурое немолодое лицо с проступавшими кое-где красными склеротическими жилками. К генералу повернулся и другой. Он стоял дальше от лампы, я плохо его разглядел; осталось лишь общее впечатление крепко сбитой фигуры, твердой постановки головы и корпуса.

С минуту Белобородов молча смотрел Засмолину в глаза.

— Ну, Засмолин, — повторил он, — первый раз деремся вместе; дай бог, чтобы не последний. Помни, это приказ партии. Без доклада о выполнении задачи ко мне не приходи! Не приходи, понял?

Последние слова он сказал громко, повелительно, по-командирски.

— Знаю, товарищ генерал.

— Ну… идите…

Спутник Засмолина четко отдал честь, повернулся и вышел. За ним последовал Засмолин, по пути задев шашкой за косяк. Генерал поморщился:

— Какого черта он таскает эту шашку? Кавалериста изображает, что ли? Посмотрим, нажмет ли он завтра по-кавалерийски.

— Комиссар у него, кажется, крепкий, — сказал Бронников. — Правда, опыта нет. Завтра первый раз будет в бою.

— Перворазники, — произнес Белобородов с теплой ноткой в голосе. — Что ж, все такими были…

В этот момент он заметил меня.

— Из головы вон… Извините, дорогой, но сегодня некогда, некогда, некогда. И завтра будет некогда! Мы сейчас тебя накормим, спать уложим, отдыхай, а послезавтра писать будем.

— Я хочу, Афанасий Павлантьевич, попросить вас о другом.

— О чем?

— Здесь у вас происходит что-то необыкновенное. Разрешите мне сегодня и завтра побыть с вами. И не обращайте на меня внимания,

не тратьте на меня ни минуты времени, ничего не объясняйте, — только куда вы, туда и я…

Генерал рассмеялся.

— Ого! Почувствовал? Что ж, если комиссар не возражает, — ладно.

Бронников, уже знавший меня раньше, с улыбкой кивнул.

— Только, чур, — сказал Белобородов, — не привирать. Писать правду.

— Это, Афанасий Павлантьевич, самое трудное на свете.

— А все-таки дерзай!

— Это от нас с тобой будет зависеть, — сказал Бронников. — Провалим операцию, и писать не о чем будет.

— Не провалим, — спокойно произнес Белобородов и пошел в комнату, жестом пригласив меня с собой.

Так случилось, что вечером 7 декабря 1941 года я оказался рядом с генералом, который командовал советскими войсками по обе стороны Волоколамского шоссе.

4

Стоит ли описывать комнату? В ней не было ничего экстраординарного. Две кровати; два окна, завешенные одеялами; в углу поблескивающий стеклом и никелем походный радиоприемник, — из него звучала очень тихая, но отчетливая музыка; в другом углу знамя в чехле с лакированным новеньким древком — очевидно, гвардейское, только что привезенное; у окна большой стол, на нем карта, исчерченная в середине красным карандашом; все освещение комнаты — две керосиновые лампы — было сосредоточено у карты; лампы стояли рядом, бросая свет на бледную сеть топографических значков, просеченных красными стрелами и дугами.

В комнате стояли и сидели пять-шесть штабных командиров.

Стараясь не мешать, я отошел в дальний темноватый угол.

Генерал оглянулся, посмотрел вокруг, очевидно намереваясь что-то мне сказать, но, мельком взглянув на карту, подошел к ней и, опираясь на стол обеими руками, склонил над ней круглую стриженую голову. Потом, не отрывая глаз от карты, опустился на стул и продолжал смотреть.

В комнате звучала музыка; кто-то вышел к телефону; Бронников негромко говорил с начальником штаба, а Белобородов все смотрел и смотрел на карту, словно не замечая ничего вокруг. Его лицо было хорошо освещено. Я заметил, что иногда на несколько секунд он закрывал глаза, но это не были мгновения усталости: когда веки подни мались, глаза не были замутнены, взгляд оставался живым, сосредоточенным. Я понял: он закрывает глаза, чтобы яснее видеть. Его отвлек дежурный:

— Товарищ генерал, пришли разведчики.

— Кто? Родионов? Давай его сейчас же.

Генерал вскочил и быстро пошел к двери, навстречу тому, кто должен был войти.

В комнату вошли два человека в белых штанах, белых рубахах, белых капюшонах; от них веяло морозом. У каждого на ремне за плечом ППД — пулемет-пистолет Дегтярева.

Передний — очевидно, старший по возрасту и званию — был живым, подвижным толстяком (впрочем, после я узнал, что он лишь казался толстым, ибо любил поосновательнее одеться в разведку). Он на ходу протирал пальцами очки в жестяной оправе. «Удивительно, — подумал я, — разведчик и в очках». Но на войне много удивительного. У его спутника было желтовато-смуглое монгольское лицо. Он шел за Родионовым легким охотничьим шагом.

— Садись, орлы! — сказал Белобородов. — Выкладывайте, где были.

Родионов присел и тотчас поднялся со стула. Другой вовсе не садился. Оба заговорили разом, потом младший смолк, но то и дело, не в силах сдержаться, перебивал Родионова.

— Мы их пугнули из Рождествена!

— Они, товарищ генерал, от нас бежали из Рождествена!

Разведчики явно ожидали, что генерал обрадуется, но Белобородов почему-то помрачнел.

— Из Рождествена? — переспросил он. — А ну, что у вас там было?

Из рассказа разведчиков выяснилось следующее. Они, действуя взводом в 20 человек, подошли к окраинам Рождествена — большого села почти в сотню дворов. Четыре дня назад немцы атаковали село и вырвали этот пункт у нас. Гвардейцы Белобородова несколько раз ходили в контратаку, но немцы подбрасывали подкрепления — людей, минометы и танки, их не удалось оттуда выбить. И вдруг сегодня разведчики обнаружили, что это село почти очищено немцами. Оттуда никто не стрелял по разведчикам. Они подошли вплотную к домам. Заглянули в крайний дом — пусто. В следующем дверь была минирована: прогремел взрыв. И вдруг из какого-то дома на улицу выбежали пять немцев, среди них один офицер, и, беспорядочно стреляя, пустились наутек, к лесу.

— А вы? — спросил генерал.

— За ними! Мы разделились на две группы, чтобы окружить и взять живьем.

— Взяли?

— Не вышло. Утекли.

— А вы?

— Мы к вам — с докладом.

— Эх вы, чубуки… от дырявой трубки!

Это замечание было столь неожиданным, что у обоих сразу изменилось выражение лиц. Оба, только что оживленно жестикулировавшие, вытянули руки по швам.

— Значит, нет противника в Рождествене? Снялся и ушел? — спросил Белобородов.

И, не ожидая ответа, крикнул:

— Не верю!

Затем продолжал спокойнее:

— У вас получается, как у Геббельса, — три немецких кавалериста захватили советскую подводную лодку. Два полка атаковали, не могли взять, а перед дюжиной разведчиков немцы побежали?

Вспышка гнева прошла. Теперь Белобородов хохотал, глядя на разведчиков. Родионов снял шапку и вытер платком лысину. Генерал резко оборвал смех:

— Эх, выстегать вас мокрой тряпкой…

— Мы вам, товарищ генерал, ни одного слова не соврали.

— А кто мне поручится, что вас не объегорили? Кто поручится, что над вами не хохотали там две или три роты немцев? Сколько раз я вам твердил, что война, тактика — это искусство! В частности, искусство объегорить.

— Ты уж на них слишком, — сказал Бронников, — ведь они принесли нам утром приказ Биттриха.

Бронников взял со стола и протянул мне два листа бумаги, исписанные на пишущей машинке. Это был русский перевод приказа по дивизии СС «Империя» от 4 декабря 1941 года, подписанного немецким генералом Биттрихом.

— А ну, поближе к свету, — сказал Белобородов. — Прочитай первый пункт вслух.

Я прочел:

— «Дивизия СС «Империя» занимает линию Снигири — Рождествено с тем, чтобы продолжать наступление с главным ударом на правом фланге в направлении на Москву. Противник на фронте дивизии СС «Империя» занимает оборону с использованием опушек леса с целью не допустить вперед нашего тяжелого вооружения; далее он гнездится во всех населенных пунктах. Его солдаты умирают, но не оставляют своих позиций. В связи с этим…»

Здесь Белобородов прервал меня.

— «Его солдаты умирают, но не оставляют своих позиций», — медленно повторил он.

Его голос дрогнул, он моргнул и продолжал не сразу:

— Это про нас, Родионыч! Вот за этот приказ — спасибо!

Разведчики ответили:

— Служим Советскому Союзу!

Генерал оглянулся и показал на знамя:

— А ну, покажите-ка им…

Кто- то быстро снял чехол и развернул огненное шелковое полотнище. На знамени была крупная золотая надпись: «Смерть немецким захватчикам! 9-я гвардейская стрелковая дивизия». На обороте нитями разных цветов был вышит портрет Ленина.

— Как скоро успели сшить! — восхищенно сказал Родионов.

Белобородов, не оборачиваясь, ответил:

— Заслужить долго, а сшить недолго.

Он с минуту молча любовался знаменем, потом повернулся и совсем иным, командирским тоном произнес:

— Ну, еще что видели?

Разведчики продолжали доклад. Генерал настойчиво расспрашивал обо всем, что они заметили в лесу, — о тропинках, о телефонных проводах, о следах на дорогах и на целине. Я тем временем просматривал приказ. Там в качестве ближайшей цели наступления была указана речка Нахабинка, станция Нахабино и… дом отдыха, в котором мы сидели. Но у этих пунктов было покончено с ноябрьским наступлением немцев. Линия Снигири — Рождествено была последним рубежом, куда они продвинулись.

В приказе содержалась полная дислокация немецких частей, развернутых для наступления: указывались точки сосредоточения полков, танковых частей, артиллерии, минометов. Это был ценнейший документ. Я тихо сказал Бронникову о своем впечатлении, кладя листки на стол.

Но Белобородов услышал.

— За три дня на нем бороденка выросла! — сказал он. — Вот за сегодняшний приказ господина Биттриха я бы дорого дал! «Языка» надо, Родионыч! Чтобы завтра у меня здесь был «язык» до голенища, понял?

И он продолжал негромко беседовать с разведчиками, наклоняясь вместе с ними над картой.

Я сидел у радио, мне несколько мешала музыка, и я улавливал лишь отдельные фразы:

— Исследуйте все справа… Каждую тропку, каждую полянку… Чтобы все там знать, как свою квартиру…

— Мы там уже бывали…

— Завтра еще раз… До самой Трухоловки… Но самое главное — лес…

— Проскользнем…

— И других чтобы могли незаметно провести… Как начнутся сумерки — ко мне! Задача понятна?

— Понятна, товарищ генерал.

Разведчики ушли.

Генерал продолжал рассматривать карту. Адъютант попросил разрешения подать ужин.

— Не худо, — сказал Белобородов.

Он встряхнул головой и обеими руками отодвинул карту, словно отстраняя имеете с этим неотвязные мысли.

Ужин подали в один момент: Белобородов любил, чтобы все делалось быстро. Он налил каждому по полстакана водки.

— За что чокнемся? — спросил он и, не ожидая ответа, продолжил: — За то, чтобы завтра чай пить в Снигирях.

Все чокнулись и выпили. Генерал взглянул на знамя, уже опять скрытое чехлом.

— Эх, знамя, красота! — произнес он. — Заслужили гвардейскую, теперь будем зарабатывать орденоносную.

— Не часто бывало, — сказал Бронников, — когда награждали знаменем за отступление.

За столом заговорили об эпизодах этого героического отступления, о незабываемых «сдерживающих боях», которые вела дивизия под Москвой.

За 20 дней генерального наступления немцев на Москву дивизия отдала врагу 40 километров Волоколамского шоссе, — отдала, ни разу не отходя без приказа, уничтожая атакующих немцев, отбивая артиллерией, противотанковыми ружьями, зажигательными бутылками удары танковых колонн, переходя в контратаки, уступая километры, но выигрывая дни, приближая неотвратимый час, когда противник выдохнется, когда в крепнущих морозах, нарастающих снегах иссякнет его наступательный порыв.

— А сколько бессонных ночей, сколько переживаний, — сказал Белобородов. — Ведь за спиной — Москва! Иногда чувствовал такую тяжесть, будто она на плечи навалилась.

— А теперь?

— Теперь легче. Теперь — шапка набекрень… Завтра… Ты знаешь, что будет завтра?

— Пока только догадываюсь…

— Завтра с утра общее наступление на всем Западном фронте!

— Общая контратака?

— Нет, это уже атака! Эх, дорогой, как ждали мы этого дня!

Поужинав, генерал продолжал работать по подготовке завтрашней атаки.

К нему пришли танкисты, которым предстояло завтра действовать совместно с одним из полков дивизии в направлении на Снигири и дальше.

Прощаясь после разговора, пожимая танкистам руки, Белобородов сказал:

— Хорошо бы нам всем встретиться, когда кончится война. Наверное, ночь маленькой покажется, — все будем вспоминать про Волоколамское шоссе.

Затем он долго говорил с начартом (начальником артиллерии дивизии) майором Погореловым, намечая позиции для минометов, для тяжелых и легких батарей, выясняя наличие боеприпасов.

В разговоре часто фигурировало слово «бык», — время от времени я слышал: «полтора быка», «три четверти быка», «два с половиной быка».

«Бык» своеобразное видоизменение принятого в армии сокращенного названия «бе-ка», что значит боевой комплект.

Беседуя с начартом, генерал несколько раз довольно смеялся: «быков» было предостаточно, орудия всех калибров располагали ими на завтра вволю, многие — буквально без ограничения.

Для завтрашнего наступления Белобородову сверх двух артполков его дивизии дополнительно придали много артиллерии. Оставалось лишь расставить и использовать ее наиболее эффективно. Над этим и работал генерал с начартом.

Особенно настойчиво генерал говорил о минометах:

— Я от тебя требую, чтобы минометы всю артиллерию заглушали.

Завтра я послушаю. Всю душу вымотай им минами!

Наконец Погорелов встал.

Отпустив начарта, Белобородов произнес:

— На войне все не так, как в академии. Там мы и не представляли, что дивизия может иметь такое насыщение артиллерией. Если бы какой-нибудь профессор дал бы задачу с таким насыщением, наверное, подумали бы, что он шутит.

Начальник штаба принес на подпись приказ о завтрашней операции.

Предстояло окончательно решить: шестерка или девятка? В шесть или в девять утра начать атаку?

Белобородов колебался: и за ту и за другую цифру были свои доводы. В шесть утра темно: возможна внезапность нападения, противник не сумеет вести прицельного огня. Но в темноте могут свои части перемешаться, могут сбиться с направления, будут скрыты артиллерия противника и его огневые точки, которые предстояло подавить.

— Все наши хозяева голосуют за шестерку, — сообщил полковник Федюнькин.

— И начнут не в шесть, а обязательно в шесть с гиком, — сказал генерал. — Позвони-ка еще раз, спроси, смогут ли они без гака.

Полковник вышел, а Белобородов опять стал рассматривать карту. Он молча просидел над ней, пока не вернулся Федюнькин.

— Ну что? Со всеми говорил?

— Со всеми. Все обещают: без гака.

— Тогда решаем: в шесть!

Он взял еще не подписанный приказ, на одной из первых строк поставил красным карандашом цифру «6» и внимательно прочел до конца.

Подписав, он произнес:

— Содес!

— Что это «содес»? — спросил я.

— Это по-японски: да, так! Ведь я три года в академии японские иероглифы зубрил… Еще, может быть, пригодится… Ну, звони, Федюнькин: бить шестеркой!

Полковник повернулся, но Белобородов остановил его:

— И передай, чтобы людей утром посолидней накормили! Побольше мяса заложить в котлы — по четыреста грамм на человека.

Полковник ушел к телефону.

Заложив руки за голову, генерал потянулся и сказал:

— Кажется, все. Что ж, комиссар, давай на боковую!

Но Бронников ответил:

— Нет, Афанасий Павлантьевич, я сейчас поеду.

— Куда?

— По полкам. Посмотрю на месте, как народ готовится.

— Не худо. К утру вернешься?

— Вряд ли.

— Тогда жду к обеду.

— Это верней…

Беглый короткий диалог, ровный повседневный тон. Но я знаю, что за этим скрыто многое. Знаю, что утром комиссару дивизии Бронникову придется, быть может, где-нибудь личным примером показать бойцам, что значит бесстрашие. Знаю, что из Истры он уходил с последней ротой, отстреливаясь от немцев. Знаю, что под Сафонихой он взял на себя командование окруженным, потерявшим командира батальоном и во главе гвардейцев с боем пробился из кольца.

Конечно, известно все это и Белобородову. Но генерал и комиссар не произносят лишних слов. Не все чувства проступают наружу; нежность лишь на миг, быть может, промелькнет во взгляде, в твердом мужском рукопожатии. А нередко обходится даже и без этого.

Бронников приказывает приготовить машину, одевается, уходит.

Белобородов ложится не раздеваясь. Он накрывается шинелью.

Я устраиваюсь рядом на полу. Генерал поворачивается на бок, кровать трещит под его телом.

— Спать, правда, не спится, — произносит он, — но хоть ухо немного подавить перед завтрашним. А завтра… Сколько сейчас времени?

— Без двадцати два…

— Значит, уже сегодня… Что пожнем сегодня?

И, помолчав, отвечает сам:

— Что посеяли, то и пожнем.

Я закрываю глаза; тихо; слышатся редкие выстрелы тяжелых орудий.

И мне вдруг кажется, что я жадно читаю необыкновенно захватывающую книгу — читаю ее не на бумажных страницах, а в самой жизни, которая развертывается передо мной, которая и есть самое необыкновенное, что было когда-нибудь на свете. И страшно хочется заглянуть вперед, но книга не напечатана на бумажных страницах, — заглянуть нельзя.

5

Сквозь сон слышу движение в комнате. Открываю глаза. Белобородов уже на ногах. Достаю из кармана часы — 4.35. Вскакиваю, выхожу на воздух.

Чудесная мягкая погода. Падают крупные хлопья снега. Трубы над домом отдыха дымят; невысоко поднявшись, дым медленно расползается и тает: его не треплет, не колышет ветер. Небо закрыто облаками, а вокруг все-таки полусвет: чувствуется, что там, над застлавшей небо пеленой, катится полная луна. Облака просвечивают, как матовый абажур.

На крыльцо быстро выходит генерал без шапки, в неподпоясанной широкой гимнастерке. Зачерпывая обеими ладонями снег, обтирает лицо, голову и шею. Потом ему льют на руки: он, пофыркивая, умывается и бегом возвращается в дом.

Хочется запомнить, засечь в памяти все, что я увижу в этот день, который — твердо знаю! — войдет в историю великой войны.

Вот они — страницы моих блокнотов, записи 8 декабря 1941 года. Я просматриваю лист за листом, восстанавливаю смысл каждого недописанного слова и вспоминаю минуту за минутой.

4 часа 50 минут. В штабе все поднялись. На столе самовар, хлеб, масло, колбаса. Закусывают быстро, некоторые даже не присаживаются. Многие надевают шинели; оперативная группа во главе с генералом сейчас уезжает отсюда в другой пункт — ближе к линии боя.

5.00. Садимся в штабной автобус. С Белобородовым едут начальник оперативной части, начарт, начальник связи. Полковник Федюнькин и ряд штабных офицеров остаются здесь.

5.05. Тронулись. Медленно двигаемся к Волоколамскому шоссе по проселочной дороге, укрытой голубоватым снегом. Обгоняем какую-то часть. Сторонясь автобуса, идут бойцы с винтовками в запорошенных снегом шинелях. Ого, как их много! Они шагают и шагают, а голову колонны нельзя различить в рассеянном свете бледного облачного неба.

Открывается дверца автобуса, красноармейцев спрашивают:

— Какая часть?

— А тебе что?

Кто- то высказывает вслух мысль, тревожащую всех:

— Неужели бригада Засмолина? Ведь она в пять ноль-ноль должна занять исходную позицию.

Пробираясь меж бойцов, жмущихся к обочинам, автобус едва ползет. Белобородов соскакивает с подножки и, обгоняя машину, нетерпеливо идет вперед. Через несколько минут он возвращается и говорит:

— Свежая дивизия… Резерв командующего армией…

5.25. Все еще двигаемся. Проехали станцию Гучково. Водонапорная башня взорвана, станционные здания сожжены, — из снега торчат высокие печные трубы.

Фронт близко; полки уже сосредоточились для наступления где-то на опушках, через полчаса начнется огневой налет, а еще десять минут спустя — атака: все загрохочет, задрожит вокруг; но пока на земле и в небе тишина. Бесшумно падает снег.

5.40. Прибыли. Автобус останавливается около одноэтажного широкого здания. Уходит вдаль широкая по-дачному улица и теряется в бледной полумгле. Это поселок Дедовский около станции Гучково.

В доме, куда входят штабные командиры, раньше помещался местный кооператив.

Поглядывая на каменные стены, генерал говорит:

— Тут нам их минометы не страшны…

— А разве сюда мины будут долетать?

— Обязательно. Эта музыка нам положена по штату.

Он подходит к дому и по пути одобрительно произносит:

— Ого, и подвал уже оборудовали.

Я присматриваюсь, подхожу к подвальному окну и вижу, что оттуда выглядывает дуло пулемета. Черт возьми! Неужели эта штука может тут понадобиться? Вот так обитель генерала!

Входим внутрь. Покинутый застывший дом. Топятся все печи, но люди не снимают шинелей, изо рта идет пар. Промерзшие стены начали отпотевать; сквозь штукатурку проступил темный рисунок дранки; снизу поползли темные пятна сырости.

В магазине — пустые полки и прилавки. Жилая половина дома тоже покинута. Окна плотно зашторены прочной светонепроницаемой бумагой. На подоконнике лежит сломанная кукла.

Для оперативной группы приспособлены две комнаты в жилой половине. Маленькая для генерала. Там полевой телефон, у телефона дежурный связист. Рядом, в большой комнате, еще два телефона. Один предназначен только для артиллеристов, от него идут провода во все артполки и дивизионы белобородовской группы.

У другого телефона устраивается подполковник Витевский. Он не похож на военного; добротное командирское обмундирование сидит на нем мешковато; он не умеет прикрикнуть; у него застенчивая, мягкая улыбка; он умница и работяга. Его обязанность — постоянно связываться с частями, ведущими бой, непрерывно следить за ходом операций, немедленно наносить на карту все изменения обстановки. В любую минуту он обязан дать комдиву моментальный снимок боя.

У начальника связи майора Герасимова довольная улыбка. К приезду генерала у него все готово: в сарае установлена рация, в подвале подготовлены на всякий случай дублирующие аппараты.

— Как связь с Засмолиным?

Таков был первый вопрос, с которым Белобородов обратился к Герасимову.

— Работает.

— А с его полками?

— Пока прямой связи нет. Только через штаб бригады.

— Установить прямую.

— Есть, товарищ генерал.

5.50. Белобородов звонит Засмолину:

— Здравствуй! Говорит семьдесят шесть. Как твои, исходное положение заняли? Что? Ты отвечай: заняли или не заняли? Я вижу, ты сам не знаешь. Ты где сидишь? Далековато, друг, далековато. Устроился, словно штаб корпуса. Я маркой выше тебя, а сижу поближе. Сократи дистанцию, передвинься. Связь? А пусть за тобой провод тянут.

Генерал кладет трубку. Широкоскулое лицо задумчиво.

5.59. Через минуту заговорит артиллерия — начнется огневой налет на Снигири. В комнате тихо, разговоры оборвались, все прислушиваются. Майор Герасимов вынул часы.

6.00. По-прежнему тихо. Ни одного выстрела.

6.05. Тихо.

6.06. Тихо.

6.07. Тихо… Белобородов сидит с закрытыми глазами. Герасимов нарушает молчание.

— Уже семь минут седьмого, — говорит он. — Вызвать начарта, товарищ генерал?

— Не надо. Они сами чувствуют. У них сейчас самая запарка. Нагоняем теперь им не поможешь.

6.08 . Залп… Еще один… Близко и далеко заговорила артиллерия. Слышно, как гудят снаряды, пролетающие над домами. Доносятся разрывы. Но в общем впечатление слабее, чем ожидалось в минуты тишины. Не содрогается дом, не дребезжат стекла, не надо повышать голоса при разговоре. Я делюсь с генералом впечатлениями.

— Такая погода, — говорит он. — Нет резкости звука.

6.20. Прошло всего несколько минут, а канонада стала привычной. Ее уже не замечаешь.

Белобородов звонит в гвардейские полки. Впрочем, здесь не вполне годится слово «звонит» — вместо звонка в полевом телефонном аппарате раздаются резкие гудки высокого тона, несколько похожие на писк, и телефонисты вместо «звонить» употребляют выражение «зуммерить» — от слова «зуммер».

Генерал жалуется:

— Ухо болит от трубки. Скоро она проест мне дыру в барабанной перепонке.

Он ждет, пока к телефону подойдет командир полка.

— Алексей? Узнаешь, кто говорит? Как жизнь молодая? Ты на месте? Как Погорелов работает? Пашет, кажется, неплохо. Трещотки получил? Хороши? А как слева — сосед прибыл? Связь с ним установил? Людей накормил? Разведочка не пробегала туда? Ну, ну, что выловили? Докладывай… Так, так… Начинай, Алексей, — время! Только так, как мы вчера договорились. Обход, обход, обход!

6.30. Белобородов вызывает к телефону командира другого гвардейского полка:

— Николай, здравствуй.

Генерал называет командиров полков по именам. Это шифр, имена являются условными названиями частей, и во всех телефонных разговорах в этот день говорят не о полках, а об Алексее, Николае, Михаиле.

Нередко он обращается к подчиненным на «ты», но порой переходя на «вы», резким, командирским тоном отдаст приказание.

— Как дела?… С лаптями у тебя все в порядке? (Лаптями в этот день в разговорах по телефону назывались танки.) Тогда в чем дело?

Почему задерживаетесь? Давайте, — время, время, время! Разведка принесла какие-нибудь данные? Что? Как будто? Меня «как будто» не устраивает. Не нравится мне это: задачу не ставишь своей разведке. Люди как? Поели, чайку попили? С батальонами связь есть? Ну, давай, Николай, двигай!

6.35. Белобородов вызывает штаб бригады. Но после первых же слов связь прерывается. Генерал обращается к Герасимову:

— Выясните, что такое?

Через минуту тот докладывает:

— Со штабом бригады связи нет. Порыв. Люди вышли исправлять.

6.45. Белобородов выходит на крыльцо и слушает пальбу. Еще не рассветает. Отовсюду появляются и мгновенно гаснут, и снова появляются белые, словно магниевые, вспышки орудийных выстрелов. Одна батарея где-то совсем близко: кажется, будто над самым ухом кто-то огромным молотом ударяет по железу.

6.55. Возвратившись в дом, генерал вызывает к телефону Погорелова:

— Здравствуй. Твои минометы что-то помалкивают. Работают?

Что- то не слышно… А ты сделай так, чтобы мне слышно было. Понял? Используй их на полный ход, чтобы они все на свете заглушили.

Положив трубку, Белобородов говорит:

— Пошли… Тысячи пошли…

7.15. Минуты напряженного бездействия. Надо подождать с полчаса, пока поступят первые сообщения.

Генерал молчит, потом нетерпеливо спрашивает:

— Как связь с бригадой? Восстановлена?

— Еще нет, товарищ генерал.

Белобородов молча ходит. В комнате холодно и сыро, но он расстегивает шинель. Ему тягостны эти минуты, когда не на что истратить накал, когда надо ходить и ждать.

Пользуясь моментом, я прошу генерала объяснить план операции. Он принимается за это с удовольствием, показывает на карте обстановку, чертит свой замысел в моем блокноте.

Перед тем как описать этот чертеж или, вернее, набросок, необходимо сделать примечание. В дивизии — три полка; будем именовать их просто — первый, второй, третий. Стрелковая бригада, приданная 9-й гвардейской для нынешней операции, имеет в своем составе два полка. Будем условно называть их: сто первый, сто второй.

Теперь посмотрим, что Белобородов начертил в моем блокноте. В направлении на северо-запад пролегает Волоколамское шоссе. У шоссе сосредоточены основные силы немцев. Здесь они будут держаться упорнее всего. Здесь их опорный пункт — Снигири. Задача двух гвардейских полков — овладеть сегодня Снигирями. (Впрочем, в армии, во избежание какой-либо путаницы географические названия не склоняются. Там говорят и пишут так: "Овладеть сегодня Снигири».)

— Видите, справа две стрелы? — говорит Белобородов. — Задача — обойти, окружить и уничтожить.

Удар по селу Рождествено — вспомогательный. Здесь задача — сковать противника, оттянуть сюда часть его сил, а при удаче немедленно двигаться вперед к селам Жевнево и Трухоловка, выходя во фланг и в тыл основной группировки противника.

— На войне, — объясняет генерал, — нередко случается, что вспомогательный удар вдруг становится главным… Бывает и так, что не удаются оба. Тогда…

— Что тогда?… — спрашиваю я.

Не отвечая, Белобородов рассматривает свой набросок. Потом говорит:

— Вот поэтому и не спишь всю ночь, ворочаешься с боку на бок, думаешь… — Генерал стучит пальцами по рисунку. — Если так сложится — чем парировать? Если этак выйдет — куда ударить? А если получится такой-то вариант — что предпринимать?

— Неужели вы так всю ночь и не уснули?

— Всю. С полтретьего немцы стали бить по нашему дому отдыха из дальнобойных. Слышали?

— Нет, я спал.

— А я думал и считал. Насчитал четырнадцать снарядов… — И, улыбаясь, Белобородов вдруг идет к двери и кричит: — Бражниченко!

Тотчас входит старший лейтенант, артиллерист. Генерал спрашивает:

— Сколько немцы выпустили по дому отдыха тяжелых?

— Четырнадцать, товарищ генерал.

— Хорошо, иди…

Белобородов смеется, возвращаясь к столу.

— Вот так и ходишь, как влюбленный… Все об одном и том же, об одном и том же. — Он смотрит на рисунок и становится серьезным. — Черт его знает, сколько у него сил в Рождествене? Вчера Родионыч пробежал здесь — помнишь? — а надо бы порыться основательно.

Но, сколько бы их ни было, и здесь задача — окружить и уничтожить!

Он говорит с увлечением, глаза блестят, лицо то хмурится на миг, то снова проясняется. Объясняя, он жестикулирует обеими руками.

— Окружить и уничтожить! — с силой повторяет он. И быстрыми, энергичными жестами показывает, как это сделать.

Я рассматриваю чертеж и вдруг замечаю, что в нем чего-то не хватает.

— Позвольте. А где же третий полк? — спрашиваю я.

— Сухановский? По приказу спит. — И, подмигнув, Белобородов объясняет: — У них подъем сегодня в восемь. Это мой резерв. Камень у меня за пазухой.

7.55. Входит Герасимов:

— Товарищ генерал, есть прямая связь со сто вторым.

— А со сто первым?

— Через десять минут будет.

— Хорошо. Соедини-ка меня со сто вторым… Говорит семьдесят шесть. Не знаешь, кто семьдесят шесть? А ты, милый друг, не поленись — возьми бумажку и найди. Нашел? Как ваши дела? Подходите к Рождествену? Добре… С соседом слева связь имеете? Со своей сестричкой? Нет? Немедленно этим озаботьтесь… Сильно бьете, слышу… Ну, бейте, бейте…

8.00. Прибыл представитель штаба армии капитан Токарев. К Белобородову у него нет никаких пакетов, никаких устных поручений. Он прислан для связи — посмотреть, что делается на Волоколамском направлении, и к концу дня вернуться, доложить лично командующему армией о ходе операции.

Он садится рядом со мной на голые железные прутья кровати и рассказывает последние новости подмосковного фронта.

На фланге вчера нанесен удар, которого не выдержал противник. Несколькими колоннами он откатывается к городу Клину, прикрываясь частями СС. Наш натиск поддержан армиями Калининского фронта, они вчера врезались в немецкое расположение с севера. Теперь нужен одновременный удар на всех подмосковных шоссе — на Ленинградском, Можайском, Малоярославецком, — и немцы побегут.

— Если такие новости, — говорит Белобородов, — то «побегут» — это полдела. Окружить и уничтожить — вот за это скажут нам спасибо.

8.10. Восстановлена связь со штабом бригады. Белобородов берет трубку:

— Засмолин? Перебрался? Еще только собираешься? Поспешай, поспешай… Со сто вторым я говорил… Подходят, знаю. Как противник? Сопротивления нет? Так чего ж вы ожидаете? Ждешь сто первого? А что с ним? Запоздали? Вот орлы: первый раз — и запоздали… Если нет сопротивления — занимай, занимай! И сразу дальше! И подгоняй сто первый, пусть бегом наверстывают. Бегом, понял? Пробежка им не помешает, пусть другой раз не опаздывают.

8.15. От гвардейских полков, действующих в районе Снигирей, сведения еще не поступали. Однако даже в комнате слышно, как усилился там артиллерийский и минометный огонь.

Герасимов докладывает, что с обоими полками потеряна телефонная связь, — вероятно, провода порваны взрывами немецких мин.

Белобородов приказывает:

— Дать им радиограмму: «Сообщите обстановку». И быстрей, быстрей восстанавливайте провод!

8.25. Приносят ответ, принятый по радио. Генерал читает вслух.

Два батальона первого полка ворвались в поселок. Противник оказывает сильное сопротивление. Из школы бьют минометы, пулеметы, автоматчики. В полку есть убитые и раненые. Полковая артиллерия бьет по школе.

Второй полк обтекает Снигири и приближается к перекрестку дорог. Но и ему препятствует огонь из школы. Его артиллерия тоже бьет по школе, а пехота перебежками передвигается вперед.

Известия неплохие, но Белобородов как будто не рад.

— Эх, скорее бы Снигири, Снигири… — говорит он.

8.35. Генерал опять вызывает Засмолина:

— Ну как, заняли? Усиленно продвигаетесь? — Белобородов хохочет, но, оборвав смех, снова становится резким. — Хороши — за два часа усиленно продвинулись на один километр. На подступах? Какие там к черту подступы? Это тебе что- линия Маннергейма? Да и линию Маннергейма быстрее прорывали, чем вы тут возитесь! Сто первый подошел? Тогда какого же черта? Сейчас же занимайте, пока противник бросает все на Снигири! Пользуйтесь слабиной, понял? Даю тебе сроку тридцать минут! Через тридцать минут занять Рождествено! И доложишь мне об этом! Понял?!

8.50. Сообщение из штаба бригады: сто первый полк с криками «ура» ворвался на южную окраину Рождествена. Генерал доволен.

— Эх, скорей бы Снигири, Снигири! — повторяет он. — Когда возьмем Снигири, всхрапну часик…

И вдруг…

6

8.55. Не докончив фразы, Белобородов вскидывает голову и прислушивается. Подходит к окну, закрывает глаза. Слушает.

Теперь и я улавливаю, что где-то строчат пулеметы.

— Это в Рождествене, — говорит генерал. — Вот тебе и нет сопротивления.

9.00. Белобородов выходит на крыльцо.

На улице белое утро: после керосиновой лампы дневной свет в первый миг ослепляет; погода по-прежнему мягкая; крупными хлопьями медленно падает снег; небо сплошь закрыто облаками; облака не мрачные, не темные, быть может, их снизу освещает отблеск снега. Погода, что называется, нелетная; в сегодняшнем бою не принимает участия авиация — ни наша, ни противника.

— Что там у него? — спрашивает капитан из штаба армии.

— Потери от минометного огня. Он обходит, но… Какого черта он жмется к этим Снигирям?!

9.30. Белобородов разговаривает с командиром второго полка:

— Что у вас, товарищи дорогие? Это плохо. Что вы топчетесь около этой школы? Один справа, другой слева, и все на одном месте.

Держи ее под огнем, чтобы оттуда носу никто не показал, а сам дальше, дальше. Что? Кое-что замыслил? С танкистами? Ну давай, давай — проводи свой план. Инициативу ломать не буду. Хорошо, поглядим, что там у вас получится.

9.35. Генерал вызывает начарта:

— Дай сильный огонь по школе! Все там расковыряй! Вот сукины сыны — почти окружены, а держатся.

9.40. Белобородов разговаривает со штабом сто второго:

— Что у вас? Докладывайте. Хорошо? Что хорошо? Совхоз заняли?

Нет? На дорогу вышли? Нет? Чего же тогда хорошего? Хорошо, что огонь из совхоза слабый? Тогда что же вы зеваете? Бегом! В штыки!

Быстрее занимайте! Пользуйтесь тем, что противник скован в Снигирях. И дальше! Усилить темп движения!

9.45. Я выхожу на улицу. Пулеметная стрельба в Рождествене не утихает. Наоборот, она как будто стала еще интенсивнее.

9.55. Сообщение от сто второго.

Пересекли дорогу Рождествено — Снигири. Заняли совхоз, выбив оттуда группу автоматчиков. Немцы бегут. Захвачены пленные и автомашина. Полк продолжает двигаться на Жевнево.

Генерал доволен:

— Бегут… три вшивых автоматчика. Но молодец, молодец, двигается. Передайте — пленных пусть сюда доставят. — Он смотрит на часы и хмурится. — Черт возьми, десять! Мало сделано. Власов, как там с завтраком? Давай-давай, быстренько!

10.05. Завтракаем.

Входит подполковник Витевский:

— Товарищ генерал, штаб бригады просит помощи.

— Какой помощи? Куда?

— Просит помочь артиллерией в Рождествене.

— А что там у них?

— Не могут выбить противника из церкви.

Белобородов хмуро молчит.

— Не нравится мне это, — после паузы говорит он. — Только драка началась, а уже пищат… Передай Погорелову, чтобы помог.

7

10.10. Генерал ест с аппетитом. Тарелка супа с мясной крошенкой, изрядная порция гречневой каши, чай. Для него не готовят отдельно, он довольствуется из общего котла.

Мне интересны его мысли об искусстве командира. Спрашиваю об этом.

— О, тут целую библиотеку можно написать. Возьми, например, такую вещь — требовательность. Я сам был красноармейцем, знаю: когда чувствуешь, что командир роты, командир взвода спуску не даст, — все выполнишь.

— Это — воля?

— Да, если хочешь, воля. Но при этом нужно, чтобы котелок варил, чтобы задача была правильно поставлена. Правильно сформулировать задачу — значит половину сделать.

10.20. С завтраком покончено. Белобородов соединяется по телефону с полком, ведущим бой в Рождествене.

— Что там у вас? Двадцать танков? Откуда вы узнали? Вы их видели? Это кому-то старуха шепнула, а вы перепугались. Если бы действительно так, они засыпали бы вас огнем. Цепляйтесь там, укрепляйте то, что заняли! И выбивайте их, гранатой действуйте! Артиллерия? Я дал команду помочь, хотя вам и своей хватит. Что она сегодня делала? Пусть поработает, пусть покажет, чего она стоит.

Представителю штаба армии хочется поближе ознакомиться с положением в районе Рождествена. Он отправляется туда.

10.30. Генерала вызывает к телефону подполковник Докучаев, командир первого гвардейского.

— Слушаю… Так, так… У тебя пятидесятитысячная? Власов, карту пятидесятитысячную! Галопом, галопом, старина! Ты не волнуйся, Николай. Что у тебя с голосом? Ранен? Куда? В горло? А как ты говоришь? Содрало кожу? (Белобородову приносят карту.) Вижу, школа! Вижу! Не удалось? Потеряли? Сколько? Два? Ну и хрен с ней, со школой! Обтекай, потом сожжем! Хочешь разделаться? Действуй артиллерией, а пчелки (так в телефонных разговорах звалась в этот день пехота) пусть дальше пробираются. Бей прямой наводкой, только прямой наводкой! И через 30 минут решить эту задачу! 30 минут сроку- и разделаться с этим атрибутом! А пчелок глубже в лес! Понятно? И пришли мне человека, чтобы рассказал лично обстановку.

10.35. Белобородов приказывает начарту:

— Выкати вперед, что у тебя там около школы, и дай прямой наводкой.

10.40. Входит Витевский:

— Товарищ генерал, сообщение из сто второго.

— Что такое?

— Из Трухоловки на Рождествено прошли две танкетки и восемь ашин с фашистами.

— Какого же черта они их пропустили? Вызови мне сто второй.

10.45. Разговор с командиром сто второго:

— Да, да, уже знаю. Сами видели? Тогда какого же черта?… Обстреляли? Прибавили скорость? А вот ваша скорость мне не нравится.

Слепые старики уже дальше бы прошли! Заняли высоту «216»? Закрепляйте ее, огневых средств туда побольше, дорогу пристреляйте!

И вперед, вперед! Жевнево поскорей захватывай! Пойми, милый, сейчас это самое важное. Сильный огонь? Минометный? Из Трухоловки?

Хорошо, я тебе в этом помогу. Хорошо, сейчас их утихомирим! Расцелуем тебя, когда возьмешь Жевнево!

10.50. Белобородов зовет начарта:

— Обижаются пчелки на вас, дружище. Трухоловку не давите. чем он там располагает? Наблюдатели что-нибудь докладывали?

— Да, там скопление пехоты и десять — двенадцать танков.

— Это кстати. Дадим-ка туда залп «раисы».

— Есть, товарищ генерал.

— И как можно быстрее! Сумеете через двадцать минут шарахнуть?

— Через полчаса, товарищ генерал!

— А я требую через двадцать! Понятно? Засекаю время! Иди командуй! Бегом, бегом!

«Раиса» — «адская пушка», как ее называют немцы. У нас кроме официального наименования «пушка РС» ее зовут «катюшей», «марусей», «марьей Ивановной», «гитарой».

Ее залп — страшная штука. Такой залп взметывает, взвихряет, охватывает пламенем, сечет металлом.

Залпы «раисы» внезапны. Выстрелив, «раиса» тотчас покидает позицию и скрывается, чтобы через некоторое время с какой-то новой точки опять произвести свою мгновенную и страшную работу.

11.00. Белобородов вызывает к телефону подполковника Суханова — командира третьего полка, который где-то скрыто расположен.

Сегодня это первый звонок генерала туда.

— Михаил? Здорово! Как жизнь молодая? Нет, пока сиди… Просто хотел справиться о твоем здоровье. Людей хорошенько покорми: побольше мяса, масла, — не скупись. Пусть подкрепятся поосновательнее, — может быть, бегом придется. Помнишь, как мы с тобой бегали после разбора тактических учений? Намек? Да, может быть, намек!

Да, может быть, придется и сегодня этак. Но пока не тревожь людей, будь только сам готов!

Входит лейтенант-танкист.

Вытянувшись, откозыряв, он четко докладывает о себе. Его зубы блестят почему-то слишком ярко. Зубы и белки. На молодом румяном лице осел темный налет: это копоть пороховых газов.

По распоряжению генерала он послан сюда из Снигирей доложить о том, что происходит там.

У Белобородова сегодня это первый человек, сам побывавший в деле.

Он командир тяжелого танка КВ. Его машина подбита. Другой танк немцы подожгли…

Белобородов прерывает лейтенанта:

— Садись. Завтракал? Брось отнекиваться… Власов! Чаю, колбасы! Сто грамм горючего! Галопом! Сначала мы тебя накормим, а потом ты все по порядку нам изложишь. Пей, закусывай! Быстро. Кто вас там выучил не подчиняться приказанию старшего начальника?!

Сконфуженно улыбаясь, лейтенант принимается за угощение. Однако это, как видно, ему действительно кстати. Он ест быстро и много.

11.20. Потом, вытерев руки о шинель, начинает рассказывать.

Генерал слушает, то хмурясь, то выражая свои чувства крепкой фразой, то перебивая двумя-тремя беглыми вопросами.

Перед нами встает картина боя в Снигирях.

Длинное каменное здание школы, имеющее большой круговой обстрел, немцы превратили в крепость. Они засели в подвал, вероятно углубив его. В кладке фундамента пробиты бойницы («Как они, подлецы, это умеют!» — произнес Белобородов), откуда немцы повели бешеный огонь. Из этого подземелья стреляют не только пулеметчики и автоматчики; там установлено много минометов, которые трудно выковырять. У школы со всех четырех сторон в землю закопаны танки, которые тоже бьют из пулеметов и из башенных орудий. И где-то вокруг в блиндажах, в щелях, в окопах еще и еще минометы. Там все крошит наша артиллерия, слышно, как у фашистов смолкает та или другая батарея минометов, но через несколько минут начинают действовать новые.

Огонь из школы остановил наши батальоны, еще до рассвета ворвавшиеся в Снигири. Бойцы с гранатами и пулеметами подползли на 200 метров. («Зачем? — вставил Белобородов. — Обходить надо!») Несколько гранатометчиков поползли дальше, но не добрались до бойниц. Артиллерия усилила огонь по школе, отмечено много прямых попаданий; наши танки открыли пальбу из засады; пулеметчики стреляли с дистанции 200–300 метров, но подавить огонь противника не удавалось.

Тогда командир полка и командир танковой бригады приняли новое решение. Пяти танкам было приказано выдвинуться из укрытия, подойти к школе и прямой наводкой расстрелять пулеметные и минометные гнезда.

11.27. Внезапно лейтенант замолк. В тот же миг я услышал мощный нарастающий гул. Он не казался резким, громким, но все другие звуки боя сразу стали незаметны. Никто не удивился. Все мы знали, что это такое: кто слышал этот звук хоть раз, тот не смешает его ни с каким другим.

— «Гитара», — произнес Белобородов.

Казалось, кто-то задел в небе гигантские басовые струны и они громко гудят, постепенно утихая.

Это был залп «раисы».

Через минуту донеслись глуховатые сильные разрывы. Тук, тук, тук — сыпалось словно из мешка.

«Раиса» накрыла намеченный квадрат.

11.30. Лейтенант продолжал.

Танки вышли: два тяжелых и три средних. На полном ходу громыхающие машины врезались в смертоносное пространство вокруг школы и, развернувшись, стали выпускать снаряд за снарядом в подвальные бойницы. Лейтенант видел, как из одной взрывом выбросило наружу обломки каменной кладки, потом стену заволокли клубы тяжелой красноватой пыли и вдруг… Вверху раздался оглушительный удар: пушечную башню пробил немецкий снаряд. Оказывается, где-то у школы, а может быть и внутри здания, стояли замаскированные противотанковые орудия… Пушка вышла из строя, надо было отходить. Одному из средних танков снаряд перебил гусеницу. Танк перестал двигаться, но продолжал стрельбу. Немцы всадили в него еще пять снарядов — в нем погиб весь экипаж. Остальные танки отошли в укрытие.

Выслушав, Белобородов помолчал. Затем спросил:

— Подкреплений они не подбрасывали туда?

— Пытались. Но наши пулеметчики уже простреливали подходы к школе и туда их не допустили. Подкрепления залегли по обочинам шоссе и у кирпичного завода. Но там их крошат.

— По шоссе подбросили?

— Точно, товарищ генерал. Из Трухоловки.

— А наши? Все еще воюют с этой школой?

— Да, когда я уезжал, все огневые средства по ней били.

— Л пехота?

— Лежит и тоже туда стреляет.

— Какого же черта?! — закричал Белобородов, но сдержал себя. — Вы, товарищ лейтенант, можете идти. — Обернувшись ко мне, генерал говорит: — Втянулись в бой около этой школы. Надо бы оторваться от нее, но… открытое место, глубокий снег, огонь…

8

11.40. Белобородов приказывает вызвать к телефону командира первого полка. Но проводная связь с полками, наступающими на Снигири, опять прервана.

— Дать туда радио, — распоряжается Белобородов. — Пехоте немедленно оттянуться от школы и обходить лесом. Артиллерии продолжать огонь по школе.

11.45. Хорошие новости из сто второго.

«Раиса» удачно накрыла цель. Минометный огонь из Трухоловки резко сократился. Сто второй полк подходит к Жевневу. До крайних домов осталось 700 метров.

— Жми! По-кавалерийски жми! — кричит Белобородов в трубку. — Что сейчас самое главное? Самое главное — скоро ли ты в Жевнево придешь? Давай — чтобы обедать там.

Окончив разговор, он на секунду закрывает глаза, словно для того, чтобы яснее видеть. Потом говорит:

— Вот оно где может получиться, что вспомогательный удар вдруг станет главным.

11.55. Восстановлена связь с одним из полков, ведущих бой в Снигирях. Подполковник Витевский сообщает, что оттуда доложили следующее: полк частью сил обтекает школу слева, продвинулся на несколько сот метров, но залег вследствие сильного пулеметного и минометного огня с кирпичного завода; полковая артиллерия бьет по кирпичному заводу.

— Какого черта они опять лезут на рожон?! — кричит генерал.

Он вызывает к телефону командира полка:

— Алексей? Докладывай… Не нравится мне это! Почему тебя тянет туда, где они тебе встречу приготовили? Плюнь ты на этот завод, обходи лесом, глубже забирай. Ты там без поражения можешь выйти! Ведь я тебе вчера все это показал, на бумажке все нарисовал. Обходить так и так, он сам оттуда выскочит как пробка. Вот тогда бей, уничтожай! Слева уже Жевнево занимают, милый, двигайся скорее, а то все пропадет!

12.05. Белобородов зовет Витевского:

— Давайте вашу карту…

Витевский раскрывает черную папку из твердого картона — она всегда с ним, когда он входит к генералу. В папке — оперативная карта, моментальный снимок сражения. При всяком новом сообщении — иногда через каждые пять — десять минут — Витевскому приходится, иной раз пользуясь резинкой, исправлять рисунок, нанесенный красным карандашом на карте.

Генерал берет папку. Конфигурация красных линий сейчас лишь

очень отдаленно напоминает чертеж, который генерал рано утром набросал в моем блокноте.

Вместо крутой кривизны двух стремительных дуг, охватывающих Снигири, у этого пункта оказалось несколько прямых коротких стрелок: две из них уткнулись в здание школы и две другие, немного продвинутые дальше, жались к границам поселка.

Лишь линия, стремящаяся в Жевнево, линия со второго полка, совпадала со стрелкой, проведенной генералом. Но и тут встречной стрелы — слева — не было.

— Не умеем, — сказал Белобородов. — Из этой злосчастной школы нам стукнули по физиономии — захотелось сейчас же сдачи дать. Ввязались в темноте, вошли в азарт, и оторваться трудно. Азарт — страшная штука на войне. Трудно быть хозяином своего азарта.

12.15. Белобородов продолжает рассматривать карту.

Я сижу за столом и тоже смотрю на карту. Красные карандашные линии помогают разобраться во множестве теснящихся значков и надписей.

Я нахожу Рождествено — среди сбежавшихся в кучку полосок и квадратиков едва заметен маленький черный крест: это церковь, где засели немцы. Нахожу Жевнево, Трухоловку, Снигири. Один квадратик в Снигирях — маленький, но отчетливо отделенный от других, — обозначен двумя буквами: «Шк». Школа стоит у шоссе и превращена в сильный опорный пункт.

Школа! Сколько раз здесь произносилось сегодня это слово! Та самая школа в Снигирях, у которой с раннего утра идет жестокий и безрезультатный бой!

Вижу железную дорогу, вижу шоссе — четкий просвет меж двумя параллельными, пробегающими через весь лист.

Это Волоколамское шоссе. Край листа обрезает линию шоссе, — в этой точке я различаю какие-то мелкие буквы. Напрягаю зрение, всматриваюсь, читаю. На странном для нас языке военных карт, не признающих склонений, в точке, где обрывается шоссе, написано: «в Москва».

Это слово, словно взблеск молнии, вдруг озаряет смысл происходящего, как-то затерявшийся, куда-то отодвинувшийся в мелькании событий дня.

Ведь все, что совершается сегодня в этих безвестных подмосковных поселках: захват с криками «ура» окраин Рождествена; продвижение в Жевнево; многочасовой, все еще длящийся бой у школы; неудачный удар танков; нестихающая пальба пушек, минометов, пулеметов; залп «раисы» — все это наша атака.

Наша армия, прижатая к Москве, атакует немецкую армию — эту чудовищную силу, не испытавшую ни одного поражения в десяти завоеванных странах Европы.

Удастся ли атака? Опрокинем ли врага? Погоним ли его?

Хочется ответить: да, да, да! Но карта — не ведающая пристрастия «третья сторона», инструмент, от которого требуется только одно: точность, — карта, над которой склонился генерал, вглядывающийся в оттиск сражения, не говорит сейчас, в полдень 8 декабря, ни да, ни нет.

Боевой день еще не дал решения, судьба атаки неясна.

12.25. Подняв круглую стриженую голову, Белобородов к чему-то прислушивается. Я тоже слушаю. Мне на минуту кажется, что пулеметная стрельба как будто продвинулась к нам. Но генерал спокоен. Он спрашивает Витевского:

— Какие у тебя последние сообщения из Рождествена? Я что-то давненько никого там не тревожил.

— Мне тоже давно оттуда не звонили.

— Почему? Связь действует?

— Да, все время действовала.

— Что они, обязанностей своих не знают? А ну, вызови их. Пробери начальника штаба, чтобы другой раз быстрее поворачивался.

Витевский соединяется с начальником штаба бригады:

— Говорит шестьдесят два. Я уже полчаса ничего от вас не имею.

Большой хозяин приказал поставить вам это на вид.

Белобородов не выдерживает:

— Грубей, Витевский! Дай сюда трубку!

Генерал подходит к телефону, но в этот момент из соседней комнаты доносится странный шум.

Кажется, кто-то рвется к двери, его задерживают, слышен чей-то голос: «Обожди!» — и другой, взволнованный: «Мне надо лично к генералу».

Белобородов быстро идет к двери, распахивает ее и спрашивает с порога:

— Кому я нужен?

12.30. Шум сразу прекращается. Среди наступившего молчания раздается:

— Товарищ генерал, разрешите доложить. Полковник Засмолин просит подкрепления.

По голосу слышно, что человеку не хватает дыхания: он говорит запыхавшись.

И вдруг Белобородов громко, по-командирски произносит:

— Как стоите? Докладывать не научились! Фамилия? Должность?

— Виноват, товарищ генерал. Командир разведывательного батальона старший лейтенант Травчук!

— Не Травчук, а чубук вы! От дырявой трубки! Какого черта напороли паники? Откуда вы сейчас?

— Из Рождествена, товарищ генерал.

— Зачем нужны там подкрепления? Вам и самим там делать нечего.

— Разрешите доложить, товарищ генерал.

— Вольно, можешь не тянуться. Иди сюда, рассказывай.

Вслед за генералом в комнату входит Травчук. Поверх шинели натянуты широкие белые штаны, туго подвязанные кожаным сыромятным шнурком. Подвернутые полы шинели сбились на животе под белыми штанами. У Травчука растерянное, оторопевшее лицо.

Вместе с Травчуком в комнате появляется еще один человек. Я знаю его: это лейтенант Сидельников, командир мотострелкового батальона, отчаянный мотоциклист. Он очень молод, лицо кажется юношеским, но он умеет приказывать — в нем есть командирская жилка, в батальоне его слушаются с одного слова. Мотострелковый батальон расположен рядом, в 50 шагах отсюда. Это тоже резерв Белобородова…

Щелкнув каблуками, Сидельников замирает, вытянув руки по швам и слегка подавшись корпусом к Белобородову.

На нем меховая шапка и хорошо подогнанный короткий полушубок, к рукавам пришиты варежки.

Сидельников не произносит ни слова, но весь он — сосредоточенное и вместе с тем радостное лицо; напряженная, словно на старте, фигура, — весь он сама готовность. Приказ — и он вмиг вылетит из комнаты. Приказ — и через две минуты батальон отправится выполнять задачу.

Взглянув на Сидельникова, Белобородов спрашивает:

— Это он тебя с собою притащил?

— Так точно, товарищ генерал.

— Ишь какой расторопный, где не надо. Неплохой разведчик. В момент разведал, где резерв. Не там разведуешь!

Последнюю фразу генерал выкрикивает. Потом обращается к Сидельникову:

— Слетай туда, дружище, посмотри, почему они там в штаны пустили. И сейчас же мне доложишь!

— Есть, товарищ генерал!

Стремительно повернувшись, Сидельников выходит.

12.40. — Ну, товарищ мастер! — говорит Белобородов. — Мастер разведывать, что у него сзади!

Белобородов смеется. Мне странно, как он может смеяться в такую минуту, еще не узнав, с чем прибежал к нему этот взволнован-

ный, запыхавшийся человек. Травчук тоже смотрит на генерала с удивлением, но его лицо становится осмысленнее, спокойнее. Резко оборвав смех, Белобородов спрашивает:

— Выкладывай, с чем пришел?

— Нас выбивают из Рождествена, товарищ генерал.

— Кто? Сотня вшивых автоматчиков?

— Нет, товарищ генерал, они подбросили туда два танка и свыше батальона живой силы.

— Ну и что ж? А у нас там полк.

— Бьет термитными снарядами, товарищ генерал. Зажигает дома, которые мы заняли. Бойцы не выдерживают, откатываются.

— А для чего вам подкрепление?

— Как для чего? Не понимаю вопроса, товарищ генерал?

— Я спрашиваю, — голос Белобородова опять гремит, — для чего вам подкрепление?

— Для того… для того, чтобы выбить…

— Значит, дяденька за вас будет выбивать? Варяги к вам придут выполнять вместо вас задачу?…

— Мне приказано, товарищ генерал…

— Передай полковнику, что никаких подкреплений у меня нет.

— Здесь у меня только мотострелковый батальон. Это мой резерв. Его дать не могу. Понятно?

— Понятно, товарищ генерал.

— Передай, что надо учиться воевать, учиться побеждать теми силами, которые имеются. Передай, чтобы выполнял задачу! Все! Можешь идти!

— Есть, товарищ генерал.

Белобородов задумчиво ходит по комнате. Потом произносит:

— Нет! — И, обращаясь ко мне, продолжает: — Вот положение — никакой формулы не подберешь. Ни алгебра, ни тригонометрия не помогут. Одно знаю: не хватит выдержки — сорвешь всю операцию.

9

12.45. Белобородов вызывает к телефону командира бригады:

— Засмолин? Говорит семьдесят шесть. В чем дело, Засмолин? Почему мечете икру? Танкетки? Эти танкетки любое противотанковое ружье берет. Поставьте пять ружей и щелкайте. Что? Сколько перед вами противника? Вся группа генерала Гудериана, что ли? Не обстреляны? Знаю, что не обстреляны, — вот вам и обстрелка. Никаких подкреплений у меня нет! Что? Куда может ворваться? (Лицо Белобородова вдруг вспыхивает темным румянцем.) Вы что — пугать вздумали меня? Немедленно отправляйтесь лично наводить порядок! Шагом марш на высоту «201» и руководите там боем! Марш! Все! Генерал сердито кладет трубку.

— Ну и Рождествено, — говорит он, — чтобы ему сгореть!

12.50. Разговор по телефону с командиром первого гвардейского полка:

— Николай? Как дела? Что-то у тебя голос невеселый? Дорогу пересек? Нет? Почему нет? Откуда тебя прижимают огнем? С кирпичного завода? А на кой черт ты туда лезешь? Простреливает насквозь всю просеку? Это мура на постном масле! Почему не забираешь глубже? Что у него — на пять километров пулеметы бьют? На

крывает минами? А твои огневые средства что делают? Ведь у тебя в пять раз больше этого добра. Я тебе приказываю забирать глубже!

Подавляй огонь и пересекай дорогу. Давно бы по одному перебежали! Пересекай и выходи на шоссе — выполняй задачу! Ползком, но только вперед, вперед! Сейчас же разрешай проблему, а то получается спячка. Пойми, Николай, — задачу надо выполнить. Любой ценой, но выполнить!

12.55. Белобородов требует к себе начарта. Генералу докладывают, что Погорелов сейчас находится на командном пункте одного из артполков.

— Вызовите к телефону, — приказывает Белобородов.

Через несколько минут начарт у телефона.

Генерал берет трубку:

— Погорелов? Ты когда мне минометные батареи подавишь?

В кирпичном заводе. Они туда посадили минометчиков и накрывают весь лес минометным огнем. Что? Стены? Мне хоть стальные, хоть железные, — я спрашиваю, когда подавишь огонь? Здесь по площади можно было давно подавить все это. Если засветло не подавишь, впотьмах будешь давить. Давайте долбайте, чтобы ничего там не

осталось, чтобы там все с землей смешать! Нажми там своим удельным весом! И быстрее! Как можно быстрее!

13.10. Разговор по телефону с командиром второго гвардейского полка:

— Алексей, что у тебя слышно? Как на старом месте? Почему на старом месте? Я ведь полтора часа тому назад приказал тебе в 30 минут разделаться с этим атрибутом или бросить его к черту! Чего ты привязался к этой школе? Бросай сейчас же, вытягивай людей оттуда и обходи лесом! Тьфу, я ведь тебе 30 раз это объяснял. Вперед — захлестывай справа, чтобы ни одного подлеца не выпустить оттуда. А школа, шут с ней, пусть стоит — ни одной минуты не смей больше около нее терять. Что? Плохо слышно? Когда тебе чего-нибудь от меня надо, тогда слышишь хорошо, а когда тебе говорят: «Дай!» — не

слышно? Я тебе приказываю: обходи справа. Это тебе сегодня — кровь из носу, а сделать! Алеша, милый мой, уразумей: он один без тебя ничего не сделает. Обоим вам там быть сегодня и чай там пить сегодня! — Белобородов кладет трубку и произносит: — Ну и цепляются, мерзавцы. Засели, как клопы в щелях! Хоть керосином выжигай! И оттянуться уже трудно.

13.20. В звуках боя не чувствуется спада. Наоборот. Артиллерия бьет как будто чаще, а пулеметная стрельба стала явственно слышнее. Где-то близко с характерным глухим треском рвутся мины.

— Сюда бросает, — говорит генерал. — Скоро начнут стекла сыпаться. Если он узнает, что это за домик, — нам придется жарко.

Белобородов ложится на диван — в шинели, в шапке, подпоясанный, — закрывает глаза, дремлет или думает.

13.55. Стук в дверь. Генерал мгновенно подымается:

— Кто там? Заходи…

Входит Сидельников.

— Ну как, побывал в Рождествено?

— Нет, товарищ генерал.

— Почему?

— Противник огнем не подпускает. Обстановка такова: первый батальон лежит на исходных в 500 метрах от Рождествена. Южную окраину, куда полк врезался утром, противник сжег. И сейчас еще кое-что догорает. Но там — по всей вероятности, в землянках, которые выкопали жители, — зацепились наши пулеметчики. Огонь очень интенсивный. Сколько наших там, кто они — в штабе не знают. Судя по звуку, у нас там семь-восемь пулеметов. Слышен и винтовочный огонь.

— Вот это люди! Я тебя попрошу, разузнай завтра их фамилии, запиши и записку лично дай мне в руки… Ну, ну, дальше… Где другие батальоны?

— Перемешались. Выбежали из Рождествена и рассеялись в лесу. Противник выбросил в лес две или три группы автоматчиков. Организованного отпора я не видел.

— Что ж они — шарахаются?

— Точно, товарищ генерал. И, судя по некоторым признакам, противник, возможно, готовит здесь контратаку.

— По каким признакам?

— При мне в Рождествено подошло четыре машины с пехотой.

— По какой же дороге?

— Из Трухоловки. Через Жевнево.

— Как через Жевнево? Ведь там дорога перехвачена! Ты сам видел?

— Сам видел, товарищ генерал.

— Не может быть! Сто второй оседлал эту дорогу!

— Сто второй полк отошел, товарищ генерал.

— Как отошел? Куда отошел?

— Приблизительно к линии Снигири — Рождествено.

— А совхоз? А высота «216»?

— Оставили, товарищ генерал…

— Не верю!..

— Я сам там был, товарищ генерал.

— Что они — спятили?

У Белобородова потемнело лицо. Ему хочется накричать, стукнуть кулаком, но, сдерживая себя, он приказывает дежурному связисту:

— Сейчас же к телефону командира сто второго!

14.10. Разговор с командиром сто второго:

— Кто у телефона? Говорит семьдесят шесть… Какого черта? Что? Выслушать? (Генерал слушает, закрыв глаза и морщась.) А приказ был? Я спрашиваю: приказ об отходе был? Вы — командир, вы должны знать, что отход без приказа — преступление. Судить будем за это! Какого черта вы перепугались? Не он у вас в тылу! Вы у него в тылу! Вы его отрезали! Ох, боже мой, что же вы до сих пор воевать не научились! Покормите людей и сейчас же все снова занимайте! Что? Уже успели установить. На высоте «216»? Минометы?

Сколько? А вы чего же зевали? Указания? Задачу надо выполнить — вот и указания!

Разговор кончен. Белобородов морщится.

— Пленных потеряли, трофеи потеряли… Узнали, что из Рождествена нас вышибли и… Вот вам война нервов. Вы у него в тылу, он у вас в тылу, — чьи нервы выдержат? Сидельников, как у тебя нервы?

— Выдержат, товарищ генерал.

— Уверен?

Юношеское лицо Сидельникова вспыхивает.

— Жду приказаний, товарищ генерал.

— Пока иди. Накорми людей. И пусть оружие хорошенько вычистят.

— Есть, товарищ генерал.

Сидельников уходит. У него стремительный, легкий шаг. Генерал смотрит ему вслед.

14.20. Витевский сообщает генералу сведения, поступившие от соседних дивизий.

Сосед слева ведет бой у недалекого села. Противник удерживает село.

— Эх, и они завязли, — невесело говорит Белобородов.

— Да, там тоже церковь, школа… И огонь из бойниц, устроенных в фундаментах.

Витевский продолжает сообщение.

У соседа справа успех: занято село Крюково. Генерал сразу оживляется:

— Вот это отлично. Как заняли, не знаешь?

— Обошли с двух сторон. Противник бросил все и отскочил.

— Что и требовалось доказать! Некоторые головой думают, а другие стену головой ломают. Знаешь, Витевский, кто это другие?

— Не знаю, — неуверенно отвечает Витевский.

— Мы с тобой, дружище, 9-я гвардейская. Группа генерал-майора Белобородова.

Белобородов хохочет.

Я опять изумлен. На фронте тяжело; ни в одном пункте не решена задача; день скоро кончится, мы как будто проигрываем сегодняшний бой, этот, несомненно, исторический наступательный бой на Волоколамском направлении, а Белобородов хохочет. Как можно оставаться веселым, хохотать в такой момент?

Или, может быть, я ошибаюсь? Может быть, Белобородов понимает что-то такое, чего я не вижу и не понимаю?

14.30. Отпустив Витевского, генерал устраивается полулежа на диване и закрывает глаза, подперев рукой большую стриженую голову. Мне опять не ясно, что он — дремлет или думает.

Несколько минут молчания. Потом, не открывая глаз, Белобородов приказывает дежурному телефонисту:

— Позвони во все полки. Узнай, каковы потери.

Телефонист спрашивает:

— Сколько у вас больных сегодня? Сколько уснувших?

Это наивный и прозрачный шифр. Больные — значит раненые, уснувшие — убитые.

Телефонист записывает сообщаемые цифры, но на третьем звонке, вызвав кого-то из новеньких — сто первый или сто второй, внезапно раздражается.

— Тьфу ты! — кричит он. — Уснувших, понимаешь? Ну тебя, с тобой не сговоришься.

— Что там? — произносит Белобородов.

— Я, товарищ генерал, спрашиваю: сколько уснувших, а он мне: «у нас никто не спит». С ним немыслимое дело, товарищ генерал.

Белобородов устало улыбается, не открывая глаз.

Телефонист передает ему бумагу. Белобородов просматривает, потом опять закрывает глаза.

Идут минуты. Тихо. Никто не звонит генералу, — нет, очевидно, радостных вестей.

10

14.50. Я не уловил момента, когда в комнате что-то изменилось. До меня дошло какое-то движение, и в тот же момент меня словно подбросило. Я понял, что незаметно задремал.

Белобородова уже не было в комнате. Дверь в соседнюю комнату оказалась почему-то открытой. Я поспешно направился туда.

Там по- прежнему горели керосиновые лампы, освещая потертые брезентовые коробки полевых телефонов, карту на большом столе, фигуры и лица работников штаба, с утра не снимавших здесь, в темных, отопревших стенах, шапок и шинелей.

Отсюда весь день доносился гул разговора, но сейчас меня поразила тишина.

Я сразу увидел Белобородова. Он стоял в центре — невысокий, сумрачный. Лампа освещала снизу его широкоскулое лицо — щеки залились румянцем, глаза сузились. Все, кто его знал, понимали: он сдерживает рвущийся наружу гнев. Я не хотел бы держать ответ перед ним в эту минуту.

Против него стояли три человека, очевидно только что вошедшие. Я увидел на полушубках и шинелях снег, еще не потемневший, не подтаявший, и понял, что не опоздал.

С генералом говорил кто-то высокий, сутуловатый, в полушубке до колен, с шашкой на боку. Я узнал полковника Засмолина. Он настойчиво старался в чем-то убедить Белобородова.

Я не застал начала разговора, но по двум-трем фразам догадался: Засмолин приехал, чтобы лично просить у генерала подкреплений.

С Засмолиным прибыл капитан, офицер связи штаба армии, тот, что утром провел некоторое время у Белобородова.

Рядом стоял человек в шинели с красной звездой на рукаве. В первую минуту я не узнал его. Меня лишь удивило очень бледное его лицо. Но я тотчас понял, что это не бледность растерянности или испуга. Лицо было сурово, сосредоточенно, и я сразу вспомнил вчерашнюю мимолетную встречу: крепко сбитую фигуру, твердую постановку головы и корпуса. Я шепотом спросил телефониста: «Кто это?» — «Комиссар бригады», — был ответ.

Белобородов молча слушал. — Хватит! — вдруг крикнул он.

Засмолин осекся.

Секунду помедлив, овладевая в этот момент собой, генерал негромко продолжал:

— У нас с тобой после будет разговор… — Затем он обратился к капитану: — Вы оттуда? Доложите обстановку. Только быстро, быстро.

Волнуясь, но стараясь говорить спокойно, капитан последовательно изложил события боя за Рождествено.

В девять утра два наших батальона заняли южную окраину села Рождествено. Сопротивление противника концентрировалось в церкви и вокруг нее. Наши силы захватывали дом за домом. Противник подбросил резервы — два танка и до батальона пехоты. Немцы стали бить термитными снарядами, зажигая дома. Это внесло замешательство. Послышались крики: «Огнем стреляет!» Несколько человек побежало, за ними остальные. Штаб бригады выбросил резервный батальон, который залег в полукилометре от села. Но теперь положение ухудшилось. Из села небольшими группами, по десять — пятнадцать человек, начали выбегать автоматчики противника и, пробираясь лесом, стали обходить батальон. Некоторое время батальон лежал под обстрелом с флангов, неся потери, но немцы проникали дальше, стремясь с обеих сторон выйти батальону в тыл, — наши не выдержали и откатились.

— Куда? — спросил Белобородов.

— Сюда. Бойцы залегли у окраины этого поселка. Штаб бригады бросил последнее, что у него было, — комендантский взвод. Сейчас немцы ведут огонь с опушки леса. Они уже подтянули сюда и минометы.

— Все? — спросил генерал.

— Что еще? Артиллеристы увидели, что батальон отходит, орудия — на передки и тоже сюда.

— Все?

— Да, во всяком случае, товарищ генерал, самое главное.

— Самое главное? — переспросил Белобородов и взглянул на комиссара, словно ожидая от него ответа.

В эту минуту все ясно услышали глухой разрыв мины где-то рядом с домом. Тотчас ухнул второй… Третий… Четвертый… Против нас действовала немецкая новинка — многоствольный миномет.

Засмолин не выдержал молчания.

— Мне нечем их отбросить, — сказал он. — Они могут на плечах сюда ворваться.

Но Белобородов словно пропустил это мимо ушей.

— Самое главное? — повторил он и опять пристально посмотрел на комиссара.

Тот стоял в положении «смирно», глядя прямо в глаза генералу. Комиссар молчал, но кадык, остро выступающий на сильной шее, подался вверх и скользнул обратно, как при глотательном движении. По напряженному лицу, обросшему двухдневной щетиной, угадывалось, что у него сейчас стиснуты зубы.

И вдруг генерал стукнул по столу — во вздрогнувшей лампе подпрыгнул и на секунду закоптил огонь — и крикнул:

— А пулеметчики, которые не побежали, как овцы, из Рождествена, — это для вас не главное? Пулеметчики и стрелки, которые и сейчас там держатся, — это не главное? Сколько их?

— Человек сорок, — не очень уверенно ответил Засмолин.

— Сорок? А может быть, сто сорок? Ни черта, я вижу, ты не знаешь. Но пусть их осталось даже двадцать пять, — эти двадцать пять стоят сейчас дороже, чем две тысячи, которых, из-за того что ты не умеешь управлять, гоняет по лесу сотня вшивых автоматчиков.

— Из двух тысяч, товарищ генерал, осталось только…

— Не верю! Сказки про белого бычка! Ни черта ты не знаешь!

Почему ты сейчас здесь? Кто тебе позволил бросить войска и прибежать сюда?

Молчание. Слабо доносится пулеметная стрельба, — пулеметы бьют неподалеку, но стены и плотно занавешенные окна скрадывают звук. Слышится сильный глуховатый удар, это опять немецкий многоствольный миномет, но мины ложатся где-то в стороне; ухо едва улавливает четыре отдаленных разрыва.

— Комиссар! — Голос Белобородова гремит на весь дом. — Комиссар! Почему вы здесь? Почему вы не с пулеметчиками, которые держатся в Рождествене?

Комиссар молчит. Лицо по-прежнему очень бледно, и он по-прежнему смотрит прямо в глаза генералу.

— Извольте отвечать!

Комиссар отвечает очень сдержанно:

— Я приехал, товарищ генерал, чтобы получить ваши приказания.

— Какие приказания? У вас есть приказ. Другого приказа нет и не будет! Запомните — не будет!

— Какой приказ? — спрашивает Засмолин.

— Выполнить задачу!

Снова где-то совсем рядом разрыв, и тотчас — звон стекол, посыпавшихся в другой половине дома. Нервы ждут второго, третьего, четвертого удара, но их нет — это одиночная мина.

— Выполнить задачу! — властно повторяет генерал. — Овладеть Рождественом! Окружить и уничтожить всю эту вшивую шпану!

— Товарищ генерал. Но я прошу… — произносит Засмолин.

— Не дам! Ни одного бойца не дам! Учись воевать собственными силами.

— Сейчас их нет…

Вранье! Не верю! С твоими силами можно раздавить это село!

С твоей артиллерией там все можно разнести к чертовой матери! Руководить надо, управлять надо, а не распускать слюни!

— Но…

— К черту твои «но»… Отправляйтесь сейчас сами — командир, комиссар, начальник штаба, все до единого, все, кто есть у тебя в штабе. Отправляйтесь туда, где растеряли своих людей, и наводите там порядок. И чтобы в двадцать один ноль-ноль задача была выполнена! Окружить и взять Рождествено во что бы то ни стало! — Белобородов смотрит на Засмолина в упор: — Любой ценой! Понятно?

Его взгляд, почти физически источающий волю, ясно говорит: «Даже ценой твоей, Засмолин, жизни!»

— Понятно! — отвечает Засмолин.

Генерал испытующе смотрит на него, потом поворачивается к комиссару:

— А тебе, комиссар, задача: пробиться к пулеметчикам в Рождествено. Собери охотников — фамилии их сейчас же мне пришли сюда — и с ними! Ползком ползите, но проскользните, поддержите!

Там твое место, комиссар! Ясно?

— Ясно, товарищ генерал.

— Ну что еще? Тут, товарищи, проверяется все. С нами шутить не будут. Это приказ Москвы.

Белобородов сказал это негромко, но с такой непреклонной силой, что у меня морозец пробежал по позвоночнику. И вероятно, не только у меня. Вероятно, многие, кто присутствовал в эту минуту здесь, в сырой, промозглой комнате, где обосновался штаб советских войск, начавших в шесть утра 8 декабря 1941 года атаку на Волоколамском направлении, — многие остро ощутили критический час истории, когда Белобородов, второй раз в этот день, произнес слово «Москва».

После минутной паузы Белобородов спросил:

— Вопросов нет?

— Разрешите сказать, товарищ генерал, — произнес Засмолин.

Он уже изменился — проступила командирская подтянутость, командирская твердость.

— Комиссар ранен, товарищ генерал.

— Ранен? Куда?

— В левое плечо. Ему на поле боя санитар сделал перевязку.

— Я… — начал комиссар и смолк.

— Говорите, — сказал Белобородов.

— Завтра я приду к вам, товарищ генерал, с докладом, что задача выполнена, или… — Комиссар запнулся, но заставил себя договорить: — Или не приду совсем!

Белобородов пристально посмотрел на комиссара.

— Хорошо, — сказал он. — Больше вопросов нет? Нет? Все. Идите.

11

15.40. Белобородов возвращается к себе и молча шагает по комнате. Потом говорит:

— Па войне жалость и сторону. Будешь жалеть — и людей погубишь, и задачу не выполнишь. — Он смотрит на часы: — Ого, дело к вечеру. Скоро второй день начнем.

— Как второй? — спрашиваю я.

Генерал смеется:

— Это у меня собственная астрономия. Привык по-своему считать: до вечера один день, а потом — второй. В один день два боевых дня укладываем, а иначе теперь и воевать нельзя. Но война войной, а обедать надо. Власов! Опять голодом моришь? Как с обедом? Давай, давай, — и чтобы щи были погорячей.

15.50. На стол, где стоит телефон, ставят тарелки, хлеб, стаканы. Белобородов берет трубку и вызывает командира второго гвардейского полка.

— Алексей? Ну как у тебя дела? Все еще возишься со школой? Почему севернее не идешь? Как некуда? Что за чепуха, какой-то заколдованный круг. А почему Николай прошел? Он уже кирпичный завод миновал! Что? Не миновал? Вот я вас соберу обоих и палками отдеру. Один на другого оглядываетесь. Вы думаете, нам простится это безобразие? Целоваться будут с нами? Давай обтекай! Никаких отсрочек! Какую помощь я тебе дам? Михаила? Нет, дорогой, Михаила я тебе в помощь не пошлю. Выполняй собственными силами. Пойми, Алексей, мне нужно, чтобы ты все держал там в напряжении, а то провороним всю операцию… Пускай народ пообедает, передохнет, и опять за дело! А ты сейчас же приезжай ко мне сюда! Я на новом месте. Знаешь? Найдешь? Приезжай только быстро-быстро, чтобы через четверть часа был здесь!

15.55. Генерал звонит командиру первого гвардейского полка и, расспросив о положении, приказывает явиться через четверть часа.

16.00. Белобородов зовет Витевского, берет у него черную твердую папку, раскрывает и смотрит на карту. Там красными стрелами нанесено продвижение полков и батальонов. Некоторые линии пришлось стереть резинкой — от них на карте сохранился слегка вдавленный розоватый след: здесь атакующие части отошли. Другие стрелки остались короткими — уже в течение часа или двух по проводам, идущим оттуда, сообщают: «На старом месте. Положение прежнее», и нет ни одного донесения, которое позволило бы удлинить хотя бы на миллиметр замершие красные линии.

— Эх, — произносит Белобородов, — все просят помощи. А мы с тобой, Витевский, ни разу не просили. И не будем!

Генерал поднимает голову. Лицо спокойно, глаза ясны, он улыбается. Ему — командиру 9-й гвардейской — есть чем гордиться, есть о чем вспомнить.

— Что же, — продолжает он, — сообщи штабу армии обстановку. И добавь… — Белобородов подмигивает. — И добавь: начинаем второй тур. Понятно?

— Понятно, товарищ генерал…

— Иди обедай. Мы тут тоже перед новыми делами немного подзаправимся… И как только пообедаю, давай мне сюда подполковника Суханова и этого… лейтенанта-сорвиголова… Сидельникова! За Сухановым сейчас же пошли мою машину.

— Есть, товарищ генерал.

16.05. Белобородов идет вместе с Витевским к двери, отворяет ее и кричит:

— Власов! — Потом вдруг другим тоном спрашивает: — А это кто? Откуда вы?

— От комиссара дивизии полкового комиссара Бронникова, товарищ генерал.

— Что-нибудь сногсшибательное?

В голосе Белобородова звучит тревога.

— Нет, товарищ генерал, ничего такого…

— А почему не по телефону?

— Там телефона нет… Товарищ комиссар сейчас в лесу с разведчиками. Допрашивают там пленного унтер-офицера.

— Раздобыли «языка»? Молодчина Родионыч.

— Товарищ комиссар приказал передать, что будет здесь к семнадцати часам вместе с капитаном Родионовым.

— Вот это кстати! Вот это вовремя!

— Разрешите идти, товарищ генерал? Белобородов весело кричит:

— Накормите его! Двойную порцию ему! Власов, где ты пропал со щами?

16.20. Обедаем. Я говорю:

— Какое у вас странное отчество: Павлантьевич…

— Эх, — отвечает генерал. — Мой отец и сам толком не знал, как его зовут: Палладий, Евлампий, Аполантий… Рылся всю жизнь в земле, так и умер темным! Сейчас оглянешься — и страшно: как были задавлены люди, как были обделены всем, что достойно человека. О самом лучшем, о высшем счастье даже не подозревали…

Еще в первую встречу Белобородов рассказал мне — правда, очень кратко — историю своей жизни. Я уже знал, что он окончил четырехклассную сельскую школу, что в 1919 году — шестнадцатилетним подростком — пошел в партизанский отряд, в 1923-м добровольно вновь вступил в Красную Армию и, прослужив год красноармейцем, был послан в пехотную школу. «Недавно по дороге на фронт, — рассказывал он, — я вышел из поезда в Горьком. В тысяча девятьсот двадцать шестом году я уехал оттуда на Дальний Восток командиром взвода, а возвращался пятнадцать лет спустя командиром дивизии». Я спрашиваю генерала:

— А что же, по-вашему, самое лучшее?

Он отвечает не задумываясь:

— Творчество.

— Творчество? На войне?

— Странно? Мне самому иногда странно. Задумаешься и содрогаешься: какой ужас — война. Никогда не забуду одной жуткой минуты. Это было в бою во время конфликта на Китайско-Восточной железной дороге. Лежал боец и мокрыми красными руками запихивал кишки в живот, разорванный осколком. Это видение преследовало меня целые годы! А сколько теперь этой жути! А это? (Белобородов обвел вокруг себя рукой, указывая на диван, на голые железные прутья кровати, на забытую сломанную куклу, на всю комнату, покинутую какой-то семьей.) Это разве не страшно? И все-таки я никогда не знал такого подъема, никогда не работал с таким увлечением, как теперь. На днях я получил телеграмму от жены. Она поздравляла меня сразу с тремя радостями: с тем, что дивизия стала гвардейской, с тем, что я получил звание генерал-майора, и с тем, что на свет появился наш третий ребенок. Жена у меня чудесный человек, по образованию педагог. Я до сих пор влюблен в нее, но, когда прочел телеграмму, вспомнил, что последний раз послал ей открытку полтора месяца тому назад. Дело так увлекает, что забываешь обо всем… Думаешь, думаешь — и вдруг сверкнет идея. И примериваешь, сомневаешься…

— Сомневаешься? — переспросил я.

— Еще как! Поставить задачу, отдать приказ — это не просто. Иногда измучаешься, пока найдешь решение. А ведь бывает, что надо решать мгновенно. И за одну минуту столько переживешь, будто вихрь через тебя пронесся. Ошибешься — людей погубишь, соседей подведешь, весь фронт может колебнуться из-за твоей ошибки. А ведь какой фронт — Москва сзади! Возьми, например, сейчас. Что делать? Может быть, послать резерв к Засмолину, чтобы отбросить противника, который взял инициативу в Рождествене и прорывается сюда? Нет! Если пойти на это, значит, уже не я командир, а противник мною командует, навязывает мне свою волю. А сегодня мы должны переломить его! Сегодня мы должны погнать его назад, погнать по нашей воле! Ты знаешь обстановку — противник здесь крепко держится. И надо искать решение. Где оно?

— Но мне кажется, Афанасий Павлантьевич, что у вас как будто есть решение.

— Да, наклевывается. Но надо еще взвесить, потолковать с людьми, проверить и только потом сказать: «Да, так!» Но знаешь, что помогает?

— Что?

— Ненависть!

Он произнес это слово, и его лицо, которое я знал хмурым и веселым, добрым и разгневанным, на миг стало беспощадным.

Я смотрел на его широко раздавшееся лицо — лицо «иркутской породы», и мне стало и радостно и жутко. Ведь сейчас, во время негромкой беседы за столом, в этом лице промелькнуло лишь слабое, отдаленное отражение беспощадности, что в нем живет.

— Не знаю, — продолжал Белобородов, — мог ли бы я яростнее ненавидеть, если бы физически боролся один на один с бандитом, который хочет ножом перерезать мне горло! А поговорите с народом — о, как растет ненависть! Фашисты готовили нам всем такое, что даже жизнь моего отца — серая, скудная жизнь придавленного человека — показалась бы невероятно радостной. Но не вышло, — горло они нам не перережут! Они уже начинают уяснять и скоро завопят от ужаса, когда с нашей помощью окончательно поймут, какая сила Советская страна!

Генерал говорит, я слушаю с волнением.

Казалось бы, мысли, высказанные им, не новы и, быть может, на бумаге выглядят давно известными, много раз прочитанными, но у него они накалены страстью, окрашены чем-то глубоко личным, идущим от самого сердца.

Я слушаю, и мне вдруг становится яснее, почему ни одно государство не выдержало бы ударов, которые пришлись на нашу долю.

Я слушаю Белобородова и вспоминаю других выдающихся людей нашей страны, которых мне довелось близко знать, и не о всех, к сожалению, я успел написать. Я вспоминаю семью доменщиков Коробовых, строителя Кузнецкого завода Бардина, конструктора советских авиамоторов Швецова — они все различны и все похожи.

И Белобородов похож на них.

Это люди- созидатели, каждый в своей профессии, и вместе с тем созидатели нашего общества, государственные деятели Советской страны, подобных которым — по манере, повадке, характеру, духу — не знает история.

И пожалуй, первый признак, по которому их узнаешь, в том, что от них ощутимо исходит или даже брызжет радость напряженнейшего творчества. Они живут в полную силу, во весь размах большого дарования.

И вместе с этим — воля! Часто почти невероятная, часто совершающая невозможное!

Это люди страсти-творческой страсти, творческой одержимости, влюбленные и беспощадные.

После революции миллионы стали жить и живут творчески, миллионам доступно высшее счастье, о котором говорил Белобородов.

Вот о чем думалось мне, когда говорил генерал.

12

16.50. Стук в дверь. Входят подполковник Суханов и комиссар полка Кондратенко.

У Суханова по-прежнему флегматичный, немного сонный вид.

Кондратенко здоровается сиплым шепотом. У него, как и вчера, горло обмотано шарфом.

— Обедали? — спрашивает Белобородов.

— Да, мы теперь регулярно обедаем, — отвечает Суханов.

— Небось две порции трахнули? — подмигивая, говорит Белобородов.

— Нет, особого аппетита не было.

— Я не о тех порциях говорю.

— А… Нет, товарищ генерал, этим я не увлекаюсь.

— Садитесь. Скоро будем толковать.

— Полк готов, товарищ генерал.

— Садитесь. Я еще поджидаю кое-кого.

17.00. Белобородов выходит на крыльцо. Смеркается.

Снег опять пошел гуще и уже с ветром. Это еще не наша русская вьюга, но снег летит быстро и косо, а ветер нет-нет и сорвет с белого покрова легкий слой верхних снежинок, запылит и понесет.

Половина горизонта, та, что перед нами, озарена пламенем пожаров… Далеко и близко горят деревни.

В Снигирях пулеметная стрельба почти стихла (правда, ее, быть может, не слышно за ветром, который несется туда), но по-прежнему ведет частый огонь артиллерия.

Зато слева, совсем близко, почти на окраине нашего поселка, идет жаркая винтовочная и пулеметная пальба. Сквозь нее до уха доходит характерное трещание немецких автоматов.

Слышится неприятный вой приближающейся мины. Черт возьми, как быстро привыкаешь ко всему, — сидя с генералом в комнате, я перестал замечать близкие разрывы. Но здесь, на воле, мне кажется, что мина летит прямо на нас. Я невольно отклоняюсь в сторону. Но мина ложится где-то среди улицы, я жду разрыва, проходят секунды, его нет, — мина не взорвалась.

Белобородов прислушивается к звукам боя.

— Держатся… — радостно говорит он. — Слышишь?

Я слышу, но мало понимаю. О ком он говорит, кто держится, где держится? Спрашиваю об этом.

— В Рождествене! Наши пулеметчики! Вслушайся-ка…

Я напрягаю слух и улавливаю где-то за линией боя стрекот пулеметов, заглушаемый близкой стрельбой.

— Он к ним прорвется, — говорит генерал. — Зря я его… Орел!

И хотя он не называет того, о ком речь, мы оба понимаем: комиссар.

— Да и тут неплохо, — продолжает, вслушиваясь, Белобородов, — наш огонь уже посильнее, чем у них. Ого, вот и наши минометы. Наконец-то Засмолин стал, кажется, по-настоящему засмаливать. Получил тут подкрепление.

И Белобородов хохочет, вспомнив недавнюю сцену. Часовой у двери смотрит улыбаясь. Он не удивлен, он привык к тому, что генерал любит посмеяться.

Но Белобородов резко, как всегда, обрывает смех. — Хороша погодка… Морозцу еще бы! — произносит он и сквозь несущуюся косую пелену всматривается в даль. — Эх, уйдут, уйдут… — вырывается у него.

— Уйдут?

— А почему они жгут деревни? Видишь, где горит? (Генерал показывает рукой.) Это Высоково, отсюда восемь километров… Почему зажгли? Плохо. Убегут.

— Убегут? Почему же это плохо?

— Потому что… надо сделать аминь всей этой группировке!

17.10. Возвращаемся в комнату.

Белобородов спрашивает Витевского:

— Что сообщают от Засмолина?

— Там, товарищ генерал, никого в штабе не осталось. Командир, комиссар, начальник штаба, его помощники, начальники управлений и отделов — все ушли к войскам. Оставили для связи начальника трофейного отдела. А он ничего не знает и к тому же глуховат…

— Глуховат? Ничего, лишь бы не был слеповат. Завтра ему дело будет.

17.15. Появляется лейтенант Сидельников.

— По вашему приказанию прибыл, товарищ генерал.

— Садись. Будет для тебя задача.

— Слушаю. Какая, товарищ генерал?

— Обеспечить на завтра работой начальника трофейного отдела. — И Белобородов опять хохочет. — Погоди, садись.

17.20. Входит подполковник Докучаев, командир первого гвардейского полка. У него удлиненное лицо потомственного интеллигента, но армия и война смахнули мягкость с этого лица, поставив свою печать — печать энергии и суровости.

Шея забинтована. Шинель кое-где запачкана землей. Это странные пятна, — кажется, будто кто-то с силой бросил в Докучаева комьями сухой, рассыпающейся глины. Брызги земли — частью размазанные- заметны и на лице. Я догадываюсь: земля была взметена миной, разорвавшейся рядом.

Поздоровавшись, Докучаев говорит:

— Очень близко вы расположились. Это нашему брату полагается так, а не вам, товарищ генерал…

Но Белобородов будто не слышит:

— Ты обедал? Людей кормил?

— Кормил. В пульроту привезли четыре термоса, а люди из одного пообедали…

— Сам-то ты поешь, поешь сперва. Власов, подполковнику обед!

— Неужели такие потери? — спрашивает Суханов.

— Нет, в батальонах не так много… Но пулеметчикам досталось… Все время на них немцы минометный огонь сосредоточивали. Черт их знает, эти мины… Скручивают пулеметный ствол в бараний рог!

Докучаеву приносят щи и полстакана водки.

— Ты поешь сначала, — повторяет Белобородов, — выпей!

Докучаев пьет. Глаза, увлажнившись, заблестели.

Он быстро проглатывает несколько ложек и произносит:

— Как меня не укокошило, черт его знает.

Никто не расспрашивает, но все ждут рассказа. Только Белобородов еще раз повторяет:

— Поешь сперва, Николай Гаврилович!

Докучаев и ест и повествует:

— Напоролись мы на эту школу. Бьет оттуда во все стороны, нет прохода… Артиллерия долбит, а огонь оттуда то ослабнет, то опять как был… Решили пустить танки. Надо идти разглядеть, что и как, чтобы танкистам задачу ставить… А он кладет, кладет по улице — разрыв на разрыве, сыплет как горохом. Пополз. Рядом сарай, ворота настежь, стоит внутри чья-то лошадь. Я туда, нашел щель, присел, гляжу, — оттуда школа хорошо просматривается.

Докучаев хлебнул щей. Никто не промолвил ни слова. Здесь собрались люди, сами не один раз побывавшие в огне, встречавшиеся лицом к лицу со смертью; притихнув, они слушали рассказ товарища.

Докучаев продолжал:

— И вдруг черт его знает что произошло… Так рвануло, что…

В общем, я как сидел на корточках, так и остался. Но сарая не было. Сидел в сарае, а оказался на открытом месте. Мина разорвалась в нескольких метрах от меня. Лошадь, которая тут стояла, разнесло в куски. У меня портупею оторвало, сумку оторвало, шинель в трех местах прорезало и вот тут (Докучаев показывает на горло) чуть-чуть царапнуло… Бывает же… — Он пожимает плечами.

— Ну а вы там одного-двух убили? — спрашивает Белобородов.

— У шоссе наложили много. А возьмем школу, тогда там посчитаем.

— Книжки у убитых собрали? Какая перед вами часть?

— Все СС «Империя». И один полк финнов.

— Какого же черта вы уперлись в эту школу? — с досадой говорит Белобородов.

— Не знали, что у него там столько сил. Мы с Алексеем порешили так: прорвемся здесь и скорее дальше. Завтракать в Высокове, а потом гнать до Истры. На карте все циркулем разметили — он справа, я слева. Но…

— Почему вы не исполняете приказа? — перебивает генерал. — Ведь я вам приказал: не лезьте туда, обходите, глубже обходите!

17.30. Входит подполковник Коновалов, командир второго гвардейского полка.

— Тоже хорош! — встречает его Белобородов. — Два сапога пара! Палками вас надо отодрать! Почему полезли на рожон? Почему не обходили?

— Виноват, товарищ генерал. Ошибку исправлю. Сейчас оттуда вытягиваю людей, и в темноте буду обходить.

— Нет, теперь ты обходить не будешь! — властно произносит генерал. — Звони в полк: остаться на прежнем месте, усилить огонь, бить по школе и по кирпичному заводу всеми огневыми средствами. И тебе, Докучаев, этот же приказ!

Докучаев встает:

— Есть, товарищ генерал. Но разрешите спросить. Мне неясно, как понимать это изменение? Что оно значит?

— Что оно значит? — Белобородов находит взглядом меня, улыбается и весело подмигивает. — Оно значит, что главный удар по ходу дела стал вспомогательным.

— А главный? — спрашивает Докучаев.

— О главном сейчас будем толковать.

17.40. Кто-то отворяет дверь. Генерал стремительно оборачивается.

Входит начарт майор Погорелов.

— Садись, — говорит Белобородов.

Но по лицу видно: это не тот, кого он ждет.

17.45. Белобородов опять выходит на крыльцо. Стало темнее. Это последние минуты сгущающихся сумерек — еще четверть часа, и начнется долгая декабрьская ночь. Белобородов всматривается в пустынную улицу, бормочет:

— Скоро ли они?

— Кого вы так ждете? — спрашиваю я.

— Известно кого… — сердито отвечает он.

17.50. Возвращаемся.

Собравшиеся командиры ведут негромкий разговор. О чем говорят? О войне.

— Его контузило, — неторопливо рассказывает Суханов. — Оглох, а уходить из полка не хочет. Телефоны ремонтирует, по ночам линии проверяет. Ходит, как лунатик…

Минута молчания.

— Упорно держит населенные пункты, — говорит Коновалов. — Роет норы из-под домов, и достать его там трудно. Этому искусству надо у него учиться.

Белобородов поддразнивает:

— Если бы вас туда посадить, ох и заорали бы… Справа окружают, слева окружают… Давно бы оставили Снигири…

— Мы с Кондратенко не заорали бы, — говорит Суханов.

— А сколько деревень сдали?

— Не мы одни сдавали, вся армия сдавала, — с достоинством произносит Коновалов.

— Чепуху городишь! — резко отвечает Белобородов. — Пускай армия говорит: 9-я гвардейская не сдала, зачем же нам сдавать?

— А мы с Кондратенко… — говорит Суханов.

Но Белобородов не слушает.

— Наша артиллерия сегодня как работала? — обращается он к Докучаеву.

— Хорошо, — отвечает Докучаев. — Вся школа в дырках… А все-таки в каких-то щелях сидят…

— Значит, плохо! Что же это ты, Погорелов?

Начарт встает:

— Дожимаю, товарищ генерал! Еще часа два-три — и ни одной щели там не будет! Убегут из Снигирей, кто жив останется. Ручаюсь — ночью убегут, товарищ генерал!

— А мне надо, чтобы они не убежали! — говорит Белобородов.

Опять отворяется дверь, опять генерал вскакивает.

— Наконец-то! — вырывается у него.

13

18.10. Входит комиссар дивизии Бронников и командир разведывательного батальона Родионов, на ходу протирающий очки, запотевшие с мороза.

— Скорей ты со своими окулярами, — говорит Белобородов. — Почему задержался? Из-за тебя чуть всю операцию не проворонили… — И, обращаясь к комиссару, продолжает: — А тебя куда понесло? Твое ли дело ходить с разведчиками? Узнает Военный совет про такие штуки — не помилует…

Белобородов как будто ворчит, но наружу рвется радость. Оживившиеся глаза, вспыхнувшие легким румянцем щеки, руки, что тянутся к прибывшим, усаживают, отряхивают снег, — все в нем радуется. Он рад, что прибыла наконец разведка, которую он так нетерпеливо ждал; рад, должно быть, и тому, что с разведкой ходил Бронников, ходил туда, где — я уже предугадываю — по замыслу Белобородова разыграется заключительный и решающий акт операции.

— Я вовсе с ними не ходил, — говорит Бронников, — так, случайно встретились… Добыли пленного, допросил его…

— Ну как — «язык» до голенища?

— Унтер-офицер. Две серебряные нашивки и Железный крест. Много знает, много рассказал… И как будто бы не врет…

— Это мы еще подвергнем спектральному анализу. Ну, что он разболтал? Какие силы против нас? Какие идут передвижения?

Но, не ожидая ответа, он поворачивается к Родионову:

— А почему вы так задержались? — И тотчас, не дав Родионову ответить, кричит: — Власов! Три обеда! Быстро!

Отчетливо видно, как стремительно живет Белобородов в эти минуты. Мыслям тесно, они вырываются наперегонки.

— Почему три? — спрашивает Бронников.

— Два для Родионыча. Он любитель.

На крупных губах и круглых щеках Родионова появляется довольная улыбка, он неторопливо снимает теплую шапку и подшлемник, лезет в карман за платком, чтобы обтереть лысину.

— Почему опоздал, Родионыч? — третий раз спрашивает Белобородов.

— Минные поля, товарищ генерал, ставит вдоль дороги по лесу. Хотелось высмотреть, пока светло… А как стало не видать — ушли…

— Минные поля? Значит, уходят, уходят, подлецы!..

— А пленный, — произносит Бронников, — дал другие показания. Говорит, приказано в Рождествене и в Снигирях держаться. И подкрепления туда недавно дали.

— Врет! Не верю! По всему вижу — сматываются!

— Это точно, товарищ генерал, сматываются! — подтверждает Родионов.

Перед ним тарелка щей, он пробует и негромко бурчит:

— Холодноваты…

— Подогреть! — командует Белобородов. — Какие у тебя данные, что они уходят?

— Вывозят на машинах грузы… Вывозят связь, саперное имущество, боеприпасы, продовольствие… Две машины были с барахлом — должно быть, офицерским… Чемоданы, саквояжи, сундуки нашенские — грабленые… Мины ставит, деревни жжет — все тут одно к одному!

— А может, и не врет… — задумчиво говорит Белобородов. — Может быть, вторые эшелоны он оттягивает, а первому приказано держаться.

— Да, скорее всего так, — соглашается Бронников.

— Расскажи-ка подробнее про этого прохвоста, который вам попался.

— Тип действительно прожженный… — говорит Бронников.

Вот что рассказал комиссар о пленном.

Его встретили в лесу. Он шел меж деревьев по опушке, неподалеку от шоссе. «Стой!» Сразу поднял руки. Он оказался мотоциклистом батальона связи, унтер-офицером, крестоносцем. На нем было три шинели (как выяснилось, добавочные шинели он снял с убитых) и сверху прорезиненный плащ. На голове — пилотка. Вооружение — наш советский пулемет-пистолет Дегтярева. («Они это хватают, — с довольной улыбкой сказал Белобородов. — Штучка получше, чем их автоматы».) Через плечо — полевая сумка с документами. Здоровый, гладкий, из отборной части. И, конечно, вшивый.

На допросе показал: служит в армии пять лет, нацист, член партии, участник походов в Польшу, Норвегию, Голландию, Бельгию. Перед вторжением в Россию находился в частях морского десанта, предназначенного для высадки в Англии. Побывал в Минске, в Витебске, в Смоленске, под Ленинградом, был переброшен на московский фронт, провел здесь полтора месяца и решил, что пора спасать шкуру. Заявил, что его послали на мотоциклете в Снигири для связи, он бросил машину на шоссе и пошел к русским — сдаваться. Под Москвой ему стало ясно, что дело Гитлера проиграно, а он не желает погибать под развалинами гитлеровского государства. Пленный, однако, прибавил, что, по его мнению, силой оружия разбить гитлеровскую армию нельзя, но ее можно разложить пропагандой. Предложил свои услуги…

Белобородов брезгливо поморщился.

— Успел переметнуться, — сказал он, — а то показали бы ему — можно или нельзя разбить эту шпану силой оружия? Покажем, друзья, а? — И он громко говорит, давая выход клокочущему темпераменту: — Сегодня же! — Потом быстро спрашивает Бронникова: — А самое главное выяснил? Какие перед нами силы? Какие замыслы противника?

— Да. Все та же дивизия СС «Империя», 252-я пехотная дивизия и танковая бригада численностью в 30–40 машин. Передвижения таковы — грузы и тяжелое вооружение оттягивают за реку Истру, а пехоте приказано удерживать линию Снигири — Рождествено.

— Сколько у них сил в Трухоловке?

— Говорит, что там стоял полк «Фюрер», но среди дня был брошен в Рождествено и в Снигири. Сейчас там вряд ли есть что-нибудь солидное.

— Точно, товарищ комиссар, — подтверждает Родионов, — из Трухоловки они подбросили 46 машин с пехотой… Мои люди подсчитали.

— А кто мне поручится, — спрашивает Белобородов, потрясая обоими стиснутыми кулаками, — кто мне поручится, что они не получили приказ отойти с наступлением темноты? Эх, упустим, Бронников, упустим! Бегом надо действовать — минута дорога! — И, обращаясь к командирам, он резко говорит: — Слушать, товарищи, задачу!

Он подходит к столу, на котором лежит оперативная карта, заранее развернутая Витевским, и склоняется над ней, опершись сильными руками на край стола. Его сосредоточенное лицо хорошо освещено. Неожиданно он усмехается и произносит:

— Любопытнейшее положение! Никакой формулы не подгонишь!

Он оглядывается, командиры встали и придвинулись к столу, только Родионов спокойно попивает чай.

— Родионыч, ближе! — командует Белобородов. — Твой бенефис сегодня. Так вот, товарищи…

И он излагает обстановку.

Командиры первого и второго полков «проворонили», как он выражается, операцию. Вместо того чтобы совершить обходное движение, как было им приказано, они полезли в лоб, нарвались на сильное сопротивление, ввязались в драку и были на весь день задержаны. На левом крыле, где действует бригада полковника Засмолина, тоже не удалось продвинуться. Противник, сосредоточенный в Рождествене, сумел обмануть разведку, скрыв свои довольно значительные силы и основательно подготовленную оборону. Подпустив на близкое расстояние наступающий полк, отдельные подразделения которого сумели ворваться на окраины села, противник открыл неожиданный и сильный огонь, ввел в дело танки и термитные снаряды. Батальоны, еще не обстрелянные, первый раз пошедшие сегодня в бой, не выдержали и покатились из Рождествена на исходные позиции, причем часть рассеялась в лесу. Затем противнику удалось создать угрозу обхода и оттеснить этот полк еще дальше, прижав его к поселку Дедовский. Однако в Рождествене закрепились и держатся отважные люди — небольшая группа пулеметчиков. К ним пробирается подмога. Другой полк бригады начал удачно, заняв высоту «216», совхоз, пересек дорогу и приблизился к деревне Жевнево, разрезав таким образом линию Снигири — Рождествено и выйдя во фланг и в тыл обороны противника. Однако после неудачи в Рождествене, после того как началась близкая и сильная стрельба в тылу, нервы командира сдали, и он, даже не испытав серьезного давления, отвел полк назад. Теперь он вновь несколько продвинулся и держит под огнем дорогу Снигири — Рождествено. Однако другая дорога, ведущая из Рождествена к Волоколамскому шоссе, дорога и на Трухоловку, остается свободной для отхода немцев. Таковы итоги дня.

— Небогато! — определяет Белобородов.

Еще минуту он молча смотрит на карту, потом круто поворачивается к обступившим его командирам.

— Что все это значит?! — восклицает он. — Какой вывод из этого извлечь? Где искать решения?

Он обводит взглядом присутствующих, но все молчат.

— Замысел был плох? — громко вопрошает он и опять оглядывает всех. И опять все ждут, что скажет генерал. — Нет, друзья, замысел был неплох — окружить и уничтожить всю эту группировку! (Белобородов сопровождает эти слова энергичным жестом.) Но исполнение подгуляло… Да и противник не из слабеньких… Однако есть ли у нас основания отказываться от этого замысла, скомандовать «стоп!». Таких оснований я не вижу. Силы есть, погода подходящая, голова на плечах есть. Но надо объегорить врага: надо создать у него впечатление, что у нас голова не для того, чтобы думать, а для того, чтобы стену прошибать. Два приятеля, которые тут стоят, приложили к этому достаточно стараний. Надо создать впечатление, что мы по-прежнему лезем на рожон. Докучаеву и Коновалову приказ: возобновить огонь по школе и кирпичному заводу, пустить на полный ход все винтовки, пулеметы, минометы, демонстрировать продвижение. Чтобы у вас там все трещало! И посильней, чем утром. Погорелову бить туда же артиллерией! Долбить и долбить по Снигирям! Понятно?

— Понятно, товарищ генерал, — один за другим отвечают командиры.

— Теперь самое главное! Суханов, тебе задача! И тебе, Сидельников! Произвести глубокий обход лесом и выйти на шоссе у Трухоловки! Суханову — справа, Сидельникову — слева! Давайте сюда, ближе к карте! И Родионыч двигайся сюда! — Повернувшись, Белобородов опять склоняется над картой. — Витевский, карандаш! — лаконично требует он.

Витевский быстро подает красный карандаш. Белобородов берет не глядя; его глаза устремлены на карту. Он примеривает последний раз, чтобы отрезать. Наконец двумя взмахами руки он прорезает карту двумя красными кривыми линиями, круто огибающими Рождествено и Снигири и смыкающимися на шоссе близ Трухоловки.

— Ты, Родионыч, через лес поведешь Суханова, Сидельникову тоже дашь проводников. Сумеешь проскользнуть, чтобы ни одна душа вас не заметила?

— Это нам как щенка подковать, — отвечает Родионов.

— И помнить, — голос Белобородова гремит, — помнить, что сказал Суворов: где олень пройдет, там солдат пройдет; где солдат пройдет, там армия пройдет. Выступать через полчаса!

— Через полчаса не успеть, товарищ генерал! — говорит Суханов.

— Надо успеть! — властно отвечает Белобородов. — Звони к себе, пусть через десять минут собираются командиры батальонов, а отсюда я тебя доброшу на машине.

— Верхом вернее по такому снегу!

— Там как хочешь — хоть верхом, хоть ползком, хоть семимильные сапоги достань, но (Белобородов смотрит на часы) к двадцати двум часам умри, а будь на месте и начинай работу. Пойми, Суханыч, упустить можем эту шпану!

— Будем, товарищ генерал, — сиплым шепотом произносит Кондратенко.

— А ты, Сидельников, успеешь?

— Если понадобится, бегом поведу, товарищ генерал.

— Вот это по мне! Встретите дозор, уничтожать по возможности без выстрела. Наткнетесь на сопротивление — не ввязывайтесь, оставить заслон и обходить! Но к двадцати двум ноль-ноль обоим быть вот здесь.

Генерал стучит пальцем по скрещению красных линий.

— Задача — ни одному мерзавцу не дать уйти из Рождествена и из Снигирей. Окружить и уничтожить.

И он еще более энергично, еще более страстно показывает руками, как это сделать: окружить и уничтожить! Затем он разъясняет некоторые подробности задачи: по прибытии на место установить меж собой связь и по сигналу начать бешеную пальбу, особенно из минометов, по Снигирям, Рождествену и Трухоловке. Трухоловку пощупать: если сопротивление незначительное — овладеть! Но не в этом суть, главное — отрезать немцам пути отхода, не дать прорваться на шоссе ни одной машине, ни одному фашисту. А потом истреблять их по лесу!

— А какой будет сигнал? — спрашивает Суханов.

Белобородов на мгновение задумывается.

— Залп «раисы»! — решает он. — Погорелов, придется еще раз угостить Трухоловку. Сумеешь?

— Сделаю, товарищ генерал…

— Останься, мы с тобой это обмозгуем. Ну, товарищи, все ясно?

Вопросов нет? Нет. Идите выполнять задачу! — И он повторяет фразу, которую сказал мне на крыльце: — Сделать аминь всей этой группировке!

Командиры уходят. Белобородов потягивается и говорит:

— Теперь до двадцати двух больше новостей не будет! Вздремнуть бы, да не заснешь…

Прежде чем прилечь, он берет телефонную трубку:

— Кто у телефона? Передайте командиру, чтобы утром наградные листы на пулеметчиков были у меня.

Наскоро попрощавшись с генералом, я спешу догнать Суханова и Кондратенко. Знаю: туда, к ним, перемещается сейчас самое интересное, самое важное в этом необыкновенном дне.

14

У Белобородова, после того как прибыли Бронников и Родионов, все неслось так стремительно, что я забыл посматривать на часы и снова вынул их, лишь войдя в штаб полка.

Часы показывали восемнадцать сорок.

Штаб полка был расположен в деревушке Талице, меж станциями Гучково и Снигири, в здании кирпичного завода, в большой сводчатой печи для выжигания кирпичей. Несколько ламп, в которых горел бензин, смешанный с солью (его пламя белее и ярче керосинового), освещали эту странную резиденцию штаба.

В печи было жарко. Ее обогревала накаленная железная бочка из-под горючего с вырезанным в днище отверстием — походная «буржуйка» штаба.

Сюда уже собрались командиры батальонов, извещенные по телефону.

Я сразу узнал капитана Романова, комбата-один, героя дивизии, неизменного участника самых опасных и самых славных ее дел. Среди всех одетых в шинели он один был в ватной телогрейке, туго стянутой ремнем.

И почти все другие были мне знакомы: старший лейтенант Копцов, две недели назад командир роты, заменявший теперь выбывшего комбата-два; начальник штаба капитан Величкин; капитан Тураков, начальник оперативной части, не умеющий прикрикнуть, грозно при казать, но преданный полку, старательный, мягкий, милый человек. Здесь же начальник связи, командиры пешей и конной разведки, командир саперной роты.

Войдя, Суханов молча достал из полевой сумки карту, расстелил ее около лампы, почесал шею.

Кондратенко уселся на кровать, сбитую из нестроганых досок.

Собравшиеся продолжали негромко разговаривать, шутить, посмеиваться, никто ни о чем не спросил командира полка, некоторые даже не посмотрели туда, где он сидел, но во всем — даже, казалось, в самом воздухе этого низкого сводчатого помещения — чувствовалось возбуждение, напряжение, нервное ожидание.

— Вот, товарищи, задача, — негромко и неторопливо произнес Суханов.

Разговоры мгновенно оборвались. Все подошли к командиру полка.

И по- прежнему неторопливо, порой сам прерывая себя размышлениями вслух, Суханов изложил задачу.

— Пути, пути надо искать, — сказал Романов.

— Путь знакомый, — улыбаясь, ответил Тураков. — По этому лесу отходили. Теперь вперед пойдем.

— Нас Родионов поведет, — сообщил Суханов.

— С Родионовым пройдем, — уверенно сказал Романов. — Но протащим ли обозы?

— Когда пойдем тропками, придется оставить под охраной. Минометы, боеприпасы — все возьмем на спины.

— А пушки?

— Пока здесь оставим.

— Нет, — говорит Родионов, — я свою возьму. Хоть на плечах, а потащу.

Суханов обращается к начальнику связи:

— Радио тоже придется нести на себе.

— Нельзя, товарищ подполковник. Оно смонтировано с машиной…Принимать без мотора будет, а передавать не будет.

— А сколько у нас провода?

— Восемь километров…

— Тогда радио подвезти как можно ближе, потом провод будем за собой тащить.

Следующий вопрос Суханова — к командиру саперной роты:

— Миноискатели исправны?

— Так точно.

Тогда так… Два миноискателя дайте капитану Романову — он впереди пойдет, а третий пришлите с сапером ко мне, чтобы был под рукой при штабе.

— Есть, товарищ подполковник…

— Ну-с, товарищи, приказ будет таков. Пишите, Величкин. Первый батальон подходит к северной окраине Трухоловки и по сигналу врывается в село. Только гляди, Романов, генерал приказал так: не выйдет с Трухоловкой — не очень надо, на рожон не лезь. Если не займешь, наделай побольше шуму, оттяни на себя все, что там у них имеется, и прикрывай Копцова. Копцову… Величкин, пишите…

— Пишу: второй батальон…

— Так. Второй батальон выходит лесом на Волоколамское шоссе и седлает его, не допуская отхода противника. Пункт выхода 800 метров восточнее Трухоловки. И, как выйдешь, Копцов, сразу связывайся с мотобатальоном, а то, сохрани бог, перестреляете друг друга. Третий батальон — резерв. На марше следовать таким порядком: разведвзвод, первый батальон, штаб полка, второй батальон, третий батальон. Все. Выступать через десять минут. Управитесь?

Не отвечая на вопрос, Романов спрашивает:

— Разрешите идти?

— Идите. Только смотри, Романов, осторожнее с минными полями…

Романов выходит первый, за ним другие.

В обжигательной печи, откуда уходит штаб, идут быстрые сборы. Тушат огонь в железной бочке и выкатывают ее наружу, завязывают вещевые мешки, открепляют провода от полевого телефона. Величкин дописывает приказ и подает на подпись Суханову и Кондратенко. Суханов складывает и прячет карту. Все выходят. Гасится одна лампа, другая, наконец погашена последняя — в печи темно: штаба здесь уже нет.

По заметенной дороге, увязая в снегу, отворачивая лица от ветра, идем вдоль длинного заводского здания к шоссе.

Батальон Романова уже на месте; бойцы стоят «вольно», некоторые присели на корточки; разговоров не слышно. Из поселка, чернеющего невдалеке, появляется темная колонна и направляется сюда — это подтягиваются другие батальоны.

На правом фланге стоят разведчики. Их белые капюшоны, белые рубахи и штаны кажутся чуть синеватыми в призрачном свете снежной ночи; безмолвные, едва различимые, они похожи на взвод привидений. Здесь их осталось немного. Часть — те, что днем ходили с Родионовым, уже отправились вперед: всю дорогу они в качестве головного дозора и разведки будут идти на два-три километра впереди полка. Другие пойдут на некотором расстоянии по обеим сторонам и сзади, охраняя полк в походе. Эти группы уже где-то стоят по местам, не видимые среди снежной ночи.

Суханов и Кондратенко идут в голову колонны.

Здесь Родионов и его помощник, молодой, легкий на ногу нанаец Бельды.

— Ну как, Родионыч? — неопределенно спрашивает Суханов.

— Все в порядке…

Вздохнув, Суханов произносит как-то по-домашнему, совсем не начальническим тоном:

— Ну, пошли…

Тотчас раздается тихая команда:

— Смирно! За направляющим шагом марш!

И полк двинулся.

15

Кондратенко и Суханов пропускают мимо себя батальоны. Проходят разведчики, потом темные ряды бойцов в шинелях, над ними колышутся штыки; проезжает пушка, выкрашенная в белое; невдалеке промелькнула быстрая фигура в телогрейке, туго подпоясанной ремнем, — это Романов, он и в поход не надел шинели. За батальоном следует обоз: 10–12 груженых подвод, видны ящики с патронами и минами, угадываются вьюки с минометами; все это скоро будет взято на плечи; рядом с какой-то подводой идет санитарка-дружинница; на двуколке двигается кухня.

В колонне заметен просвет, затем, держа интервал, идет штаб. Впереди ряды всадников — это конная разведка. За ними с портфелем идет Величкин, дальше работники штаба, выстроенные, как и все, по четыре.

Потом опять батальоны, колонну замыкает машина, на которой смонтировано радио.

Пропустив полк, Суханов и Кондратенко нагоняют штаб, занимают места во главе и идут со всеми, почти не разговаривая.

Через четверть часа сворачиваем с шоссе на проселок.

По- прежнему несется снег, подхлестываемый ветром, заметающий тропки и дороги, но шагать нетрудно: идущий впереди батальон плотно примял снеговой покров.

Достаю компас; сейчас мы идем почти точно на север, удаляясь в сторону от немецкого узла сопротивления в Снигирях. Там продолжается бой: грохочет артиллерия, мелькают слабые вспышки орудийного огня, замутненные снеговой завесой; глухо и часто ударяют минометы; но пулеметная и ружейная стрельба не интенсивна.

Шагаем и шагаем. Когда идешь в рядах, кажется, что поток поддерживает и несет тебя. На марше каждый о чем-то думает, но мысли словно текут сами, и потом трудно вспомнить, о чем думалось.

И лишь время от времени, разглядывая на циферблате расстояние, пройденное минутной стрелкой, отмечаешь: позади километр, позади два, три с половиной… Вот и стрельба доносится глуше, вот и не видно белых зарниц, лишь самые резкие смутно доходят до нас.

Входим в деревню. Это Селиваниха, которая в один день — в последний день немецкого наступления на Москву — несколько раз переходила из рук в руки и осталась за нами. Остановка.

Деревня мертва. Меж пожарищ, занесенных снегом, но угадываемых по одиноким, торчащим в небо печным трубам, стоят несгоревшие дома. Их немало, но нигде нет жилья. На месте окон везде чернеет пустота, в каждом доме на крышах и в стенах проломы с неровными, рваными краями — это прямые попадания артиллерии.

И деревья около домов убиты. Некоторые надломлены, свалены, расщеплены, иные стоят, но и у тех и у других отсечены ветки, словно содранные и унесенные бешеным вихрем.

Но вот как будто единственный целый дом. Может быть, там даже кто-нибудь живет? Иду к крыльцу, прокладывая тропку в глубоком снегу, открываю неповрежденную дверь, вхожу и — вдруг вижу снежную даль, деревню, нашу колонну на дороге. Это так странно — видеть, словно в раме, зиму сквозь избу. Секунду спустя понимаю: противоположная стена снесена, другие уцелели.

Колонна двинулась. Догоняю, занимаю свое место. Рядом с Сухановым и Кондратенко идет кто-то в белой одежде разведчика. Я знаю его — это помощник Родионова, нанаец Бельды. Здороваюсь, спрашиваю:

— Много ли за войну убили немцев?

— Мало, — отвечает он.

— Сколько?

— Восемьдесят шесть.

— Не может быть? Вот так мало!

Бельды поведет второй батальон, когда колонии разделится побатальонно.

Вошли в лес. Идем узкой просекой. Сосны, словно наклонясь над нами, смыкаются вверху. Кондратенко сверяется с компасом, я опять достаю свой — мы повернули на запад и пересекаем, а может быть, уже пересекли линию фронта, не отмеченную здесь ничем, даже и не существующую в виде какой-либо материальной линии — окопов или проволочных заграждений.

Полк идет и идет, описывая дугу, начерченную Белобородовым на карте. Обозы двигаются с нами. В лесу незаметен ветер, выступы снега по краям дороги, которую прокладывает колонна, не так высоки, как в поле. Главный очаг боя, где сосредоточиваются звуки частых и сильных разрывов, остался сбоку и даже как будто немного позади.

Полк двигается длинной цепочкой, растянувшейся, вероятно, на километр.

Ко мне подходит Тураков:

— Хотите сесть верхом? Есть свободный конь.

Я отказываюсь.

Тураков идет вперед, и через минуту мне видно, как он не совсем ловко взбирается на большого белого коня, смутно вырисовывающегося на темном фоне неба.

Мы шагаем, я ни о чем не думаю, впереди двигаются конники, и вдруг…

Бах! Сильный близкий удар, белый взблеск огня. Все остановились, инстинктивно пригнувшись и присев. Метнулась какая-то лошадь. И снова — бах! — удар и огонь! Слышится стон, затем негромкие крики: «Санитара!»

Что такое? Неужели нас заметили и начали бить из миномета? Неужели просека пристреляна?

Но сразу выясняется иное. Какая-то повозка, уклонившись в сторону от проложенной узкой колеи, попала на мину, скрытую под снегом. На другую наступила метнувшаяся в испуге лошадь.

Суханов и Кондратенко идут к месту взрыва. Это в двух десятках шагов от нас.

Я вижу раненого. Он сидит на снегу, уже сняв шинель, гимнастерку и быстро стягивая через голову нижнюю рубаху, на которой проступило большое темное пятно. Около него санитар. Я слышу голос раненого:

— Спокойно! Не волнуйся! Быстрее, быстрее действуй… Как странно — раненый говорит санитару: «Не волнуйся!»

От взрыва на снег легла черная, словно угольная пыль. В кустах, в стороне от протоптанной нами дороги, недвижно лежат две лошади с задранными прямыми ногами. Ни один след не ведет туда — лошадей не протащило, а забросило в кусты.

Неподалеку кто-то стонет. Подхожу. На снегу навзничь лежит человек. Капитан Тураков!

— Ноги, ноги… — выговаривает он. Санитар ощупывает бедро, колени, икры.

— Капитан Тураков, вы не ранены. Вас только оглушило.

Но Тураков повторяет: — Ноги…

Санитар стягивает с него валенок. Нога обвернута черной суконной портянкой.

— Посмотри, пробито? — тихо говорит он, протягивая мне валенок.

Я провожу пальцами по заснеженной подошве, сразу нащупываю дырку, потом другую, побольше.

На дороге, среди остановившихся рядов, совещаются Суханов, Кондратенко, Романов, Родионов.

Почему взорвалась мина там, где прошел целый батальон? По всей вероятности, здесь поставлены не противопехотные, а противотанковые мины. Они выдерживают тяжесть человека, но рвутся под лошадью или повозкой. Так или иначе, обоз нельзя тащить дальше. Надо здесь же все брать на плечи.

— Разрешите действовать? — спрашивает Романов.

— Можно, — отвечает Суханов.

Первый батальон удивительно быстро разгружает свой обоз. Вьюки и ящики передаются из рук в руки, бойцы прилаживают их на плечи и отходят, становясь в ряды; все это делается почти бесшумно, лишь изредка раздается незлая ругань, но и та вполголоса.

Проходит всего восемь — десять минут, и батальон двинулся, оставив пустые повозки с ездовыми.

Но другие батальоны задерживаются. Проходит еще четверть часа — первый батальон уже скрылся в лесу, — пока не раздается команда: «Марш!»

Мы обтекаем повозки, которые все еще стоят среди просеки, невольно прижимаясь поближе к колесам и к лошадям, туда, где уже хожено, чтобы вдруг не наступить на мину.

Миновав обоз, полк двигается дальше.

Впереди идет сапер в наушниках, держа в руках миноискатель — длинную металлическую трубку с проволочной дугой на конце. Этой дугой он водит перед собою по снегу. Следом шагает Бельды.

С миноискателем нельзя идти быстро, мы двигаемся неполным шагом. А время истекает.

Кондратенко смотрит на часы — уже двадцать один десять. А срок прибытия — двадцать два.

Он нагоняет Бельды и шепчет:

— Далеко еще?

— Нет, полтора километра, — отвечает Бельды.

Ему тоже хочется скорее, он протягивает руку к миноискателю:

— Дай мне.

Но сапер отстраняет его.

Через несколько минут Бельды тихо командует:

— Стой!

Останавливаемся. Здесь надо свернуть в гущу леса, где незаметно никакого просвета, никакой тропы, чтобы выйти к шоссе левее ушедшего вперед батальона.

Бельды и сапер первые ступают в нетронутый снег, ведя за собой колонну.

Сосны и ели растут здесь негусто, кое-где попадаются небольшие полянки. Мы теперь двигаемся почти прямо на юг, заканчивая полуокружность, вычерченную на снегу нашими ногами в трехчасовом походе.

Чувствуется, что уже близка опушка. Звуки боя опять стали явственнее; они доносятся со стороны, откуда мы пришли; мы обогнули их.

Кондратенко подходит к Бельды:

— Сколько еще?

— Полкилометра. Теперь больше не сворачивать — прямо.

Кондратенко смотрит на часы. Осталось тридцать пять минут — успеем! Но ему не верится. Для проверки он смотрит на часы Бельды. Правильно, успеем!

Бельды бегом нагоняет сапера. Как легко он бежит по снегу!

И вдруг снова сверкнувшее белое пламя и близкий страшный удар, от которого отшатываешься. Рассеиваются дым и взметнувшаяся пыль. Но где же Бельды? Стоим мы; в 15–20 шагах застыл, обернувшись, сапер с миноискателем; на снег оседает черная копоть, а Бельды нет.

В стороне от нашего пути лежит недвижное темное тело, заброшенное туда взрывом. Что-то, кажется валенок, закинуто еще дальше. К телу, осторожно ступая по снегу, идет санитар.

— Куда? Назад! — кричит Суханов.

Но поздно. Опять белый сверк, опять взрыв. Кого-то рядом ударяет комок земли, опять рассеиваются дым и пыль, но уже нет и санитара. Сапер, водя миноискателем по снегу, шагает к Бельды. По следам идут санитары.

Колонна стоит. Сапер, возвращаясь, подходит к Суханову и Кондратенко.

— Как ты проморгал? — спрашивает Суханов.

— Не знаю… Наверное, было глубоко под снегом. Через снег этот миноискатель плохо берет…

— А он у тебя действует? Дай-ка… — требовательно шепчет Кондратенко.

Он надевает наушники, берет металлическую трубку с диском на конце и приказывает саперу:

— Подставь штык!

Сняв винтовку с плеча, сапер опускает ее штыком вниз. Кондратенко водит диском вдоль штыка и вдруг жестоко ругается. У него сорван голос, слова едва слышны, но, кажется, что он кричит. Обнаружилось, что миноискатель не работает. В исправном состоянии он, приближаясь к металлу, немедленно сигнализирует об этом резким, пронзительным звуком в наушниках. Сейчас, при проверке, звука не было.

Сапер растерян, он снимает крышку диска, пытается карманным ножом отвернуть какой-то винт, нож срывается; у сапера нет других инструментов, он не удерживает ругательства.

Кондратенко и Суханов смотрят на него.

— Придется послать человека к Романову за другим миноискателем, — говорит Суханов.

Кондратенко молчит.

— Передать по цепи: начальника связи ко мне! — приказывает Суханов.

Слышны удаляющиеся голоса: «Начальника связи к командиру…»

Колонна стоит; никто не двигается, не выходит из рядов; каждому страшно сойти с места; разговоров не слышно, чувствуется общая подавленность.

— Зачем тебе начальника связи? — спрашивает Кондратенко.

— Дать радио генералу, что попали на минное поле, опоздаем на час-полтора.

— Нет! — твердо произносит Кондратенко.

Зачем- то туже обвернув шарф вокруг охрипшего горла, он идет, не оборачиваясь, вперед. Секунда колебания… Потом, отставая на несколько шагов, за комиссаром следует начальник штаба Величкин, спокойно помахивая портфелем. За ними идут другие, стараясь ступать в следы.

Есть, очевидно, правда в поговорке: смелого пуля — или, в данном случае, мина — не берет.

Кондратенко шел без миноискателя по минному полю, шел быстро, легко, напрямик, и под ним не взрывалась мина.

Я оглянулся и сначала не увидел людей. Показалось, что сзади идет только один человек. Но сразу понял: люди шли гуськом, вытянувшись длинной и изумительно прямой, словно туго натянутой цепочкой. Вероятно, ни на одном учении они не шли так точно в затылок друг другу, как здесь, в подмосковном лесу, среди скрытых где-то под снегом мин, следуя за комиссаром.

Чувствуется близость шоссе. Кажется, где-то невдалеке проходят машины. Или, быть может, это только чудится. Нет, мы действительно дошли.

На опушку, с которой в 70–80 метрах виднелось шоссе, второй и третий батальоны прибыли за десять минут до срока.

16

И все- таки мы опоздали!

По шоссе уходила колонна немецких машин. Уходила на запад. На некоторых были грузы, на других — люди с винтовками и автоматами.

Белобородов был прав: немцы отступали, немцы ускользали под прикрытием ночи.

Они именно ускользнули у нас из-под носа. Батальоны не успели развернуться, пулеметчики и минометчики не изготовились.

На востоке, там, где остались обойденные нами Снигири, и на юго-востоке, где, судя по большому зареву, полыхало Рождествено, все еще продолжался бой. Там все еще без устали колотила наша артиллерия, оттуда доносилась пулеметная, ружейная и минометная

стрельба.

Там, очевидно, остался немецкий заслон, но часть сил — и, быть может, главная — все-таки ушла.

Суханов говорит связисту:

— Передай Копцову, чтобы седлал…

И он внезапно умолкает, не договорив.

С запада, с той стороны, где скрылись немецкие машины, неожиданно подымается стрельба. И близко, вероятно, всего в полукилометре. Бьют восемь или десять пулеметов, бьют винтовки, а вот и первые удары минометов. Сквозь ночь видны вспышки рвущихся мин. Слышен близкий орудийный выстрел.

Гулко бухает романовская пушка, бьют и бьют пулеметы, на шоссе вдруг взметывается пламя. Тотчас рядом появляется другой всплеск огня, третий… четвертый… Это горят немецкие машины, подожженные нашими гранатами. Немцам нет ходу вперед: шоссе оседлано первым батальоном.

К нам приближается трескотня немецких автоматов. Еще минута — и нам смутно видны темные фигуры немцев. Их много; отстреливаясь, они медленно отходят; кое-кто падает; слышится команда на немецком языке, и противник цепью залегает в снег, продолжая стрельбу. Пригнувшись, подбегают отставшие и тоже ложатся. Некоторые подползают, — вероятно, раненые.

С опушки, где притаились гвардейцы, видны черные полоски, густо рассыпанные на свежем снегу. Это линия немецкого огня. Огонь ясно виден; немецкая цепь очерчена короткими частыми вспышками, вылетающими из стволов при каждом выстреле. Первый батальон бьет по цепи из минометов, мины глухо рвутся, разметывая снег. Немецкие минометы еще не действуют, но за цепью в придорожной канаве возится небольшая группка, что-то устанавливая. К цепи подбегают еще люди; сюда, где противник быстро создал линию обороны, стекаются, наверное, и обозники и шоферы, — они тоже ложатся в снег.

Гвардейцы прицелились, но все еще нет команды.

И вдруг Суханов кричит во всю силу голоса:

— Огонь!

Прогремел залп. И тотчас защелкали выстрелы, застрочили пулеметы и ударила батарея минометов.

Несколько темных фигур поднялись и бросились к шоссе. За ними побежали другие. Некоторые вскакивали и валились в снег. Многие вовсе не встали; они лежали, как прежде, но огоньки, вылетающие при выстрелах, возле них уже не вспыхивали.

Опять раздалась команда на немецком языке. Офицер яростно что-то кричал. Он поднялся, размахивая револьвером, но тотчас его крик прервался, как подсеченный. Офицер упал, пронзенный, вероятно, сразу несколькими пулями. По бегущим немцам стреляли все, даже писаря и штабной кашевар.

— Ну-ка, три белые осветительные ракеты! — приказал кому-то Суханов.

Тотчас в небо взвились три белые линии и, рассыпавшись искрами, превратились в медленно опускавшиеся и все разгоравшиеся белые звезды.

Сразу стало светлее, отчетливее обозначились фигуры бегущих немцев. Под нашим огнем они падали и падали в снег. Но часть скрылась за возвышением шоссе.

И вдруг из-за леса по ту сторону шоссе, несколько наискосок от нас, вспыхнули три зеленые ракеты.

— Сидельников! — улыбаясь, сказал Суханов. — Наверное, бегом бежит…

К нему подошел боец:

— Товарищ подполковник, капитан Романов просит вас к телефону.

— Уже протянули связь? И с генералом можно говорить?

— Точно, товарищ подполковник.

— И землянку соорудили?

— Две, товарищ подполковник.

— Пошли, Кондратенко, — как-то по-домашнему сказал Суханов.

Он почесал шею и добавил: — Величкин, передайте Копцову, чтоб собрал своих людей и оседлал шоссе. Задача — не пропустить тут ни одного фрица из тех, что там остались.

Таков был маленький кусочек боя, который мне довелось увидеть.

Через три минуты я сидел в только что вырытом блиндаже, крытом свежим сосновым накатом, на полу, густо устланном хвоей. В печке, вырезанной прямо в земле, пылал сухостой. На раздвижном походном табурете стоял полевой телефон. Отсюда уже протянулись провода во все батальоны и к Белобородову.

Капитан Романов просил сообщить генералу, чтобы залп артиллерии по Трухоловке был отменен, потому что первый батальон сейчас ворвется туда.

— Обождите, Романов, что скажет генерал, — приказал подполковник.

Не кладя трубку, он вызвал генерала и доложил о выполнении задачи. Ему хотелось все изобразить пообстоятельнее, но, очевидно, подгоняемый Белобородовым, прерывая рассказ, он быстро и коротко отвечал на вопросы. Закончив разговор, сказал:

— Все ему скорей, скорей… Генерал — «бегом!». А рад!

Он вызвал Романова:

— Разрешено… Действуйте!

Среди ночи Суханов получил новый приказ генерала: с рассветом двигаться на Истру.

Опять Суханов рассматривал карту, диктовал приказ; Величкин записывал, редактируя на ходу; Кондратенко сидел молча, у него совсем пропал голос, он подписал, и связные понесли приказ в батальоны.

Наутро, часов в восемь, когда уже было светло, штаб полка, покинув блиндаж, вышел на шоссе. Батальоны уже ушли на запад. Романов час назад занял Высоково.

На шоссе стоял знакомый штабной автобус. Он остановился перед полусожженным деревянным мостиком, еще не восстановленным саперами.

Я увидел Белобородова. Невысокий, в темно-серой, ладно перепоясанной шинели, по-прежнему без генеральских звезд, он быстро шел на запад. За ним двигались работники штаба.

Обойдя мост и с поразительной для его плотной фигуры легкостью перебежав через ров, он оглянулся на отставших:

— Плететесь, как старики! Бегать разучились! Вот закачу я вам по утрам зарядочку! Бегом!

И пошел дальше широким, быстрым шагом.

Некоторое время спустя я прочел в газетах Указ Президиума Верховного Совета о награждении орденами начальствующего состава Красной Армии. Среди прославленных имен генералов Белова, Болдина, Говорова, Лелюшенко, Рокоссовского, среди фамилий других героев великой битвы под Москвой значилось имя генерал-майора Афанасия Павлантьевича Белобородова.

* * *

Страду великой войны Белобородов закончил командующим армией, генерал-полковником, дважды Героем Советского Союза.

ГВАРДЕЙЦЫ

НАСТУПАЮТ

В БОЯХ ЗА ИСТРУ

ДОВЖИК Бенциан Ноевич

Род. в 1906 г. До войны работал инструктором Могилевского обкома партии.

В боях за Москву политрук третьей роты 22-го (258-го) гвардейского стрелкового полка. Имеет ряд правительственных наград.

Капитан в отставке Б.Н. Довжик ныне проживает в г. Истре.

Подмосковный город Истру освобождал от фашистских захватчиков первый батальон 258-го стрелкового полка. Командовал батальоном Иван Никанорович Романов. Весь личный состав батальона уважал Ивана Никаноровича и крепко любил. Бойцы и командиры с гордостью говорили: «Мы — романовцы!» — и подражали своему храброму комбату. Бои были ожесточенные. Каждый квадратный метр освобожденной земли был обожжен огнем и полит кровью. Текучесть людей во время боя очень большая. Одни выбывали. На их место вливалось пополнение. На всю жизнь запомнил я сержанта Бабушкина. В бою он всегда был впереди, не знал страха. Не уступал ему в напористости и храбрости сержант Скобочкин. Оба героя и сейчас стоят перед моими глазами.

Мне хочется вспомнить также командира пулеметного взвода третьей стрелковой роты лейтенанта Киселева, который в боях под Москвой проявил высокое воинское мастерство, мужество и отвагу.

Однажды, когда фашисты из кожи лезли вон, атакуя наши боевые порядки, Киселев сам лег за пулемет и расстреливал в упор наседавшего врага. На поле боя от его пуль нашли себе могилу многие десятки фашистов. Жаль только, что этому герою не суждено было дожить даже до дня присвоения нашей дивизии почетного наименования гвардейской. Спустя дней восемь после боя, о котором я рассказываю, лейтенант Киселев погиб смертью храбрых. Родом он был из Казахстана, и шел парню только двадцать второй год…

И вот с такими людьми мы шли на Истру.

Никогда мне не забыть боя за город. Наш батальон, особенно третья рота, нес потери. Но мы упорно теснили фашистов. Наконец в 8 или 9 часов утра 11 декабря ворвались в город. На участке роты я не встретил никого из жителей. Первое впечатление было таким, будто мы не в город ворвались, а на большое пепелище. Почти ни одного уцелевшего дома. Торчат только трубы.

Когда город освободили, ожесточенная схватка разыгралась за переправу через реку Истру. Стояли двадцатипятиградусные морозы, а вода в реке не замерзла. Перед рассветом 13 декабря наш батальон получил приказ форсировать водную преграду. Фашисты заняли за городом очень выгодные для них позиции, отчаянно оборонялись.

Вот они — всего-то каких-нибудь 10–15 метров, которые надо форсировать, чтобы оказаться на противоположном берегу! Но как трудно это было сделать!

Наступавшие несли потери, но переправу навели. И сразу же — бросок. Мы не смотрели на то, что фашисты нас поливают ураганным огнем. Мы думали о другом — взять плацдарм!

И мы его взяли! Но тут роту постигла беда.

Чтобы отдать командирам взводов боевое распоряжение, командир роты лейтенант Зайцев передал по цепи:

— Командиры взводов — ко мне!

Собрались командиры и укрылись за обрывом берега. Я находился метрах в шести от них. И вдруг — взрыв. Весь командный состав роты погиб. Командование ротой принял я. До 2 или 3 часов дня продолжался бой, пока мы не отогнали противника от реки.

Батальон понес большие потери, но наступательный порыв людей не ослаб. Мы с боем освободили Ивановское. Немцы не успели разрушить эту деревню. Бойцы роты остановились в доме, где находились три старушки. Не забыть мне их никогда. У меня поднялась высокая температура — не могу головы держать. Как трогательно эти старушки за мной ухаживали! Даже плакали, что никак им не удается исцелить мой недуг. Короче говоря, нашему возвращению на освобожденной земле был рад и млад и стар.

Но обстановка была такой, что болеть было некогда.

Наступление продолжалось, и бои не прекращались. Как только смог встать на ноги, я вернулся в роту. Очень жаркая схватка с врагом разгорелась в районе деревни Щербинки. Мы получили приказ выбить противника с водяной мельницы, находившейся поблизости от деревни. Пришлось выдержать почти трехчасовой бой.

Бой в районе Щербинки был последним моим боем. Когда уже за деревней подходили к опушке леса, противник обстрелял нас из миномета. Меня в этом бою тяжело ранило. Помню, как на второй день пришел меня навестить в медицинском пункте наш командир полка М.А. Суханов. Прощаясь, он сказал:

— Поправляйся, надеюсь, мы еще встретимся!

— Обязательно встретимся! — ответил я.

Но встретиться нам так и не пришлось. До февраля 1942 года я пролежал в госпитале, потом находился в резерве, позднее был на политработе в военных учебных заведениях…

Комбат 258-го стрелкового полка Иван Никанорович Романов, батальон которого освобождал Истру, жив и здоров. Вот что писал мне Иван Никанорович после войны, когда мне удалось разыскать его:

«Вы не можете себе представить, как я рад вашему письму и письмам бойцов и командиров, с которыми мне пришлось вступить в бой в дни войны на истринской земле против фашистов.

Сколько было в батальоне бесстрашных героев!..

Жаль тех людей, которые погибли или умерли от ран. Хоть прошли вот уже десятки лет после битвы под Москвой, а они и сейчас, как живые, стоят перед моими глазами…

Наш командир полка М.А. Суханов был очень чутким человеком, хорошим товарищем. Он всегда разговаривал с подчиненными как равный с равными. Никто и никогда не слышал, чтобы он повысил на кого-то голос. Точно таким же был и наш комиссар — батальонный комиссар Д.С. Кондратенко. С такими не страшно было идти в бой.

Очень жаль, что обоих их уже нет на свете…

В 25- ю годовщину разгрома врагов под Москвой я приезжал в Истру, побывал в тех местах, где воевал, посетил могилы павших героев. Очень дорог мне этот город, который мы защищали от врага, за который пролили кровь».

В ГРОЗНЫЙ ЧАС

САФОНЧИК Федор Захарович

Род. в 1916 г. В Красную Армию призван в 1937 г. В боях за Москву командовал третьим батальоном 22-го (258-го) гвардейского стрелкового полка. Был тяжело ранен. После войны окончил Военную академию имени М.В. Фрунзе.

Ныне полковник запаса Ф.3. Сафончик проживает в Омске.

К вечеру 30 ноября подразделения нашего полка заняли заранее подготовленный оборонительный рубеж в Нефедьеве. Третий батальон с приданными в его распоряжение взводом противотанковых орудий, взводом только что поступивших к нам на вооружение противотанковых ружей (ПТР) и пулеметным взводом одного из московских ополченских батальонов получил боевую задачу — оборонять восточную часть деревни и лес в 300 метрах севернее, не допустить прорыва противника в направлении к деревне Козино.

Южнее Нефедьева занял оборону первый батальон нашего полка, которым командовал капитан И.Н. Романов. В районе Шеметкова и леса южнее Шеметкова к обороне перешли подразделения 18-й Московской ополченской дивизии (позднее преобразована в 11-ю гвардейскую стрелковую дивизию).

Командно- наблюдательный пункт нашего третьего батальона развернулся в блиндаже опорного пункта седьмой стрелковой роты лейтенанта Емельянова, восьмая и девятая роты заняли позицию севернее Нефедьева. Позади них в кустах подготовились к бою минометчики старшего лейтенанта А. Барсукова.

Все огневые средства были распределены по ротам. Получив конкретные боевые задачи, личный состав оборудовал свои позиции. В распоряжении рот было по два-три ручных и по одному станковому пулемету. Боеприпасов, гранат, бутылок с зажигательной смесью было доставлено достаточное количество.

Для борьбы с вражескими танками, бронетранспортерами и даже с самолетами использовались противотанковые ружья, которые были новым оружием на войне. Крупнокалиберные патроны с бронепробивающими зажигательными пулями обладали способностью поражать цель на больших расстояниях.

Около суток мы совершенствовали и укрепляли оборону в Нефедьеве. Каждый взвод, каждое отделение, каждый боец знали свои боевые задачи. Все прекрасно понимали, что приказ «Ни шагу назад, позади Москва!» — это приказ Родины.

С целью уточнить данные о противнике от нашего батальона по распоряжению штаба полка в направлении деревни Турово в ночь на 1 декабря была выслана разведгруппа из четырех человек под руководством смелого и инициативного командира отделения Козлова.

В лесу западнее и северо-западнее Нефедьева разведчики обнаружили большое скопление вражеских танков, бронетранспортеров, артиллерии и пехоты противника.

На рассвете 1 декабря перед полосой нашей обороны по основным районам скопления танков и пехоты противника были нанесены мощные огневые удары артиллерии, авиации, минометов.

Эта контрмера парализовала гитлеровцев, и они не смогли 1 декабря перейти в наступление. А день передышки дал нам возможность еще лучше подготовиться к предстоящему решающему бою.

Правда, в течение всего 1 декабря передовой механизированный отряд противника пытался прощупать прочность нашей обороны, но, встретив организованную систему огня, вынужден был отказаться от попытки прорвать оборону и отошел в лес западнее Нефедьева.

Во время боя с передовым отрядом противника от разорвавшейся мины погиб наш командир батальона капитан М.Н. Кузичкин. О случившемся я немедленно доложил командиру полка и получил его приказ принять на себя командование батальоном. Должность начальника штаба батальона, которую я занимал до этого дня, была возложена на одного из энергичных и храбрых командиров, бывшего командира взвода связи лейтенанта Т.К. Крышко.

В ночь на 2 декабря противник усиленно готовился к решительному наступлению: подтягивал и сосредоточивал силы и средства, оборудовал исходные позиции для танков и огневые позиции для артиллерии, вел разведку и пытался проделать проходы в наших минных полях и проволочных заграждениях. Однако постоянная боевая готовность наших воинов затрудняла действия гитлеровцев. Ночами они жгли дома и другие постройки в западной части Нефедьева и непрерывно освещали ракетами местность, очевидно, чтобы изучить нашу оборону и засечь наши огневые точки.

Командиры, политработники, партийные и комсомольские вожаки были все время рядом с бойцами. Они проводили в подразделениях большую партийно-политическую работу, доводили до сознания каждого воина его особую ответственность перед Родиной, перед народом в эти решающие дни битвы за Москву.

Близился рассвет 2 декабря. У нас все проверено и готово к бою. Пользуясь утренним туманом, противник, без обычной артподготовки развернув на широком фронте большое количество танков, начал наступление. Сначала мы услышали только гул моторов. С каждой минутой он нарастал, и вот уже в тумане стали вырисовываться танки и бронетранспортеры с сидевшими на них пехотинцами. Но огня немцы не вели. Молчали и мы.

Слышу, наблюдатель боец Созинов докладывает:

— Перед нами метрах в 700–800 до 30 танков, самоходных орудий и бронетранспортеров.

«Ладно, — думаю, — пусть идут, встретим как следует».

Противник приближался. Подойдя к нашим окопам на расстояние 300–400 метров, он изо всех видов оружия открыл ураганный огонь. Кончилась «тихая» атака танковой армады.

Открыла огонь и наша артиллерия, приступили к работе батальонные минометы, расчетами которых руководили лейтенанты А.И. Подпругин и И.А. Котиков, вступили в борьбу с вражескими танками и бронетранспортерами противотанковые и зенитные орудия.

Бой разгорался. Расстояние между нами и противником сокращалось. Его танки и спешившаяся пехота были уже у наших препятствий за речкой. Несколько танков подбиты нашей артиллерией, несколько подорвалось на минах. Вражеская пехота, ведя беспорядочный огонь по нас из автоматов и пулеметов, неся большие потери от нашего огня, взрываясь на противопехотных минах, все же продолжает атаку. Наши противотанковые ружья метко бьют по бронированным целям. Губительный огонь по врагу ведут наши пулеметчики, находящиеся в бронеколпаках и на открытых площадках.

По цепи боевых порядков рот то и дело передаются команды и распоряжения командиров.

У нас разрушены окопы и блиндажи, уничтожено несколько пулеметов и пушек. Есть убитые и раненые. А бой не ослабевает. По-прежнему оглушительно гремит артиллерия, трещат пулеметы и автоматы, рвутся мины и снаряды, свистят пули. Вокруг дым, огонь. Горят дома, танки и мерзлая земля.

15 танков и бронетранспортеров было уничтожено перед нашим передним краем, десятки убитых и раненых гитлеровцев лежали на поле боя, застряли на проволочных заграждениях. И все же, несмотря на большие потери, противник не прекращал яростных атак, стремился во что бы то ни стало прорвать нашу оборону.

Все труднее и труднее становилось гвардейцам сдерживать натиск врага. Сражались самоотверженно все. Но мне особенно хочется отметить бесстрашие и самоотверженность наших пулеметчиков взвода лейтенанта С.С. Третьякова. Пулеметный расчет Ивана Горлова продолжал уничтожать огнем атакующего врага из разбитого артснарядом бронеколпака. Сам Горлов, контуженный и раненный, остался в строю и после боя.

Пулеметчик Петр Ребров огнем ручного пулемета умело поражал пехоту противника. Даже будучи окруженным со всех сторон гитлеровцами, он продолжал до последней минуты стрелять, а когда кончились патроны, бросился с пулеметом в руках в рукопашный бой. Смерть отважного пулеметчика дорого стоила врагу.

Связной командира восьмой стрелковой роты комсомолец Владимир Поздняков в бою чаще всего находился на командном пункте батальона. Но быть просто связным ему казалось мало. Вооружившись снайперской винтовкой, он метким огнем выводил из строя фашистских офицеров, наводчиков пулеметов, бил по другим, как он говорил, «важным целям». После каждого убитого гитлеровца Владимир прятал себе во внутренний карман, где хранил комсомольский билет, по спичке. В этом бою Владимир Поздняков погиб, а его товарищи вместе с комсомольским билетом извлекли из кармана 32 спички.

Наш бывший командир дивизии генерал армии А.П. Белобородов о боях 258-го стрелкового полка в деревне Нефедьево позже писал так:

«…Враг бешенствовал в направлении стыка нашей дивизии с 18-й дивизией на деревню Нефедьево. Сначала фашисты нанесли по частям правого фланга дивизии, где оборонялся 258-й стрелковый полк, массированный удар авиации, а затем артиллерии. Четыре дня и четыре ночи не прекращались бои. Борьба велась за каждый дом, некоторые дома переходили из рук в руки по нескольку раз. Больше суток два батальона 258-го полка не получали горячей пищи: то кухни выводились из строя, то просто не было минуты перекусить, и еда застывала в котелках. Противник бросал в атаку части 5-й и 10-й танковых дивизий, не давая передышки. Наши товарищи вели бои из последних сил. Но мы со всей решительностью требовали от них стойко и упорно удерживать занимаемые рубежи.

2 декабря на позиции двух батальонов 258-го стрелкового полка и левофланговых частей 18-й стрелковой дивизии немцы сразу бросили две танковые дивизии, поддерживаемые авиацией.

Измученные предшествующими боями, оглушенные разрывами авиабомб, артснарядов, героические батальоны 258-го стрелкового полка по-прежнему сопротивлялись!..»

Во второй половине дня до двух рот пехоты гитлеровцев с шестью танками прорвали нашу оборону на правом фланге севернее деревни и ворвались в окопы восьмой стрелковой роты лейтенанта Позолотина. Рота была отведена во вторую траншею. В результате напряженного и упорного боя дальнейшее продвижение противника было приостановлено. Артиллерия, истребители танков гранатами и бутылками с зажигательной смесью подбили и подожгли четыре прорвавшихся танка. Остальные два, отойдя к школе, продолжали вести огонь по нашим огневым точкам, поддерживая засевшую в наших окопах пехоту.

В момент, когда противник вклинился в нашу оборону, связь с командным пунктом полка была нарушена. Поэтому руководство боем пришлось осуществлять самостоятельно, исходя из обстановки и наличия сил и средств.

Командный пункт батальона вместе с седьмой стрелковой ротой был выведен во вторую линию траншей, оборудованных на восточной окраине Нефедьева. Отсюда огнем всех сил и средств, которыми располагал батальон, и приданных огневых средств мы отражали атаки вклинившихся танков и пехоты противника, пытавшегося расширить свой прорыв.

Большую помощь в этот момент боя оказали нам артиллеристы, поддерживавшие батальон артподразделений. Их командиры все время находились рядом со мною и умело управляли огнем своих орудий.

В подразделениях нашего полка в те дни часто бывал начальник штаба 210-го гаубичного артиллерийского полка Иван Дмитриевич Жилин и отлично знающий свое дело артиллерийский' разведчик Степан Яковлевич Юрьев.

Благодаря массированным ударам нашей гаубичной и пушечной артиллерии, залпам гвардейских минометов гитлеровцам так и не удалось подтянуть и ввести в бой свои резервы в месте вклинения в нашу оборону. Артогнем также подавлялись и уничтожались артиллерия и минометы противника, которые больше всего не давали покоя нашим подразделениям.

К исходу дня на командный пункт батальона прибыл начальник штаба полка капитан И.К. Величкин. Ознакомившись с обстановкой, он передал приказ командира полка: закрепиться на данном рубеже и не допустить распространения противника в глубину обороны в направлении деревни Козино, приняв все меры для установления связи со штабом полка и с соседями. Меры эти мы приняли, и вскоре связь со штабом полка была восстановлена.

В течение 1 и 2 декабря в подразделениях батальона часто бывал комиссар полка Д.С. Кондратенко. Он умело и конкретно ставил задачи перед политруками и заместителями политруков, помогая им организовать в ротах и взводах партийно-политическую работу, сам проводил в окопах беседы с коммунистами, комсомольцами и беспартийными бойцами.

Большое внимание к нам и заботу в эти трудные дни проявляли лично командир дивизии генерал-майор А.П. Белобородов и комиссар дивизии М.В. Бронников.

Комиссар дивизии, приехав к нам в батальон в сопровождении комиссара полка, побывал в ротах, собственными глазами увидел, что сил и средств у нас осталось не так много и что бойцы порядком устали от боев да и не ели в последние сутки. Комиссар уехал, а часа через полтора-два в распоряжение батальона прибыли четыре танка, батарея зенитных орудий и пулеметный взвод. Все эти средства были как нельзя кстати, они значительно усилили нашу оборону, подбодрили бойцов и помогли батальону выполнить поставленную перед ним задачу. С наступлением же темноты во все подразделения батальона была доставлена горячая пища и боеприпасы. Лишь спустя некоторое время я узнал, что эта помощь нам пришла непосредственно из Дедовска, где в то время располагался штаб нашей дивизии.

С рассвета 2-го и до полудня 3 декабря напряженный бой подразделений батальона в Нефедьеве почти не прекращался. При поддержке приданных подразделений мы, превратив восточную часть деревни в прочный опорный пункт, сражались за каждый метр земли, за каждый дом, сарай и подвал.

Противник пытался продолжать атаки, сосредоточивая то на одном, то на другом направлении свои усилия. И даже ночью гитлеровцы неоднократно предпринимали против нас атаки, но, наталкиваясь на хорошо организованную систему огня и на упорство гвардейцев, всякий раз откатывались назад.

Видя бессмысленность дальнейших атак, фашисты стали готовиться к обороне.

По распоряжению штаба дивизии к нам в Нефедьево прибыла танковая и пулеметная роты, по одному взводу которых уже с вечера были в нашем распоряжении. Батальону со средствами усиления и во взаимодействии с соседями было приказано утром 3 декабря атакой в направлении школы уничтожить противника в Нефедьеве и восстановить район обороны батальона, в последующем быть в готовности для перехода в наступление на Турово, Петровское, что были западнее Нефедьева. Левее нас, южнее Нефедьева, упорно сражался с врагом первый батальон нашего полка, правее тяжелые бои вел один из полков 18-й дивизии, а в районе Ленино — Снигири, перехватывая Волоколамское шоссе, вел оборонительные бои 131-й стрелковый полк.

Приближался рассвет 3 декабря. В течение 15-20-минутного налета наша артиллерия, в том числе и зенитная, танки и пулеметы вели массированный огонь по пехоте и огневым средствам противника. Вслед за этим по общему сигналу штаба полка все роты, ведя огонь на ходу, с криками «ура!», вслед за танками, перешли в контратаку, уничтожая противника в окопах и уцелевших домах.

Воодушевленные первыми успехами, используя огневую мощь своего оружия, чувствуя надежную огневую поддержку, гвардейцы быстро расправились с врагом, обеспечив батальону выполнение поставленной перед ним задачи. Гитлеровцы пытались выйти из боя и отойти в лес западнее Нефедьева, но, куда бы они ни бросались, их везде настигал ураганный огонь нашей артиллерии и стрелков как возмездие за кровь и жизнь наших товарищей.

Через два часа мы полностью овладели Нефедьевом, восстановили на всех участках оборону и организовали преследование противника, отходящего в направлении Петровского.

От деревни Нефедьево почти ничего не осталось: все было сожжено, разбито, уничтожено. Тут и там торчали обгоревшие танки, искореженные бронетранспортеры, разбитые автомашины, орудия и другая боевая техника — свидетельство отличной работы нашей артиллерии. Недалеко от школы мы захватили штабную машину с важными документами и полусгоревшее знамя одной из фашистских частей. Противник оставил здесь также много боеприпасов, гранат, средств связи и другого военного имущества.

В жестокой схватке с врагом на нашем последнем оборонительном рубеже показали беспримерный героизм и отдали свои жизни за Родину младшие политруки батальона Кургузов и Чернышев, командиры взводов лейтенант Бабиков, младшие лейтенанты Г.А. Можгин, И.А. Котиков и И.Г. Зеркальцев, старшина роты старший сержант Н. Бабушкин, санинструктор В. А. Нориев и десятки других храбрых воинов-гвардейцев.

Так завершился трудный бой за деревню Нефедьево, проходивший на правом фланге дивизии — последнем оборонительном рубеже боев за Москву. Надвигался грозный час окончательного разгрома немецко-фашистских войск под Москвой.

ПРОТИВОТАНКИСТЫ

ГРЖЕГОРЖЕВСКИЙ Иосиф Иосифович

Род. в марте 1920 г. В армию призван в 1940 г. Окончил артиллерийское училище. В боях за Москву командовал огневым взводом 139-го (2-го гвардейского) истребительно-противотанкового артиллерийского дивизиона. Награжден орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды, шестью медалями. Ныне проживает в Киеве.

Утро 4 декабря 1941 года. Как сейчас помню, было оно ясным, морозным. Гитлеровцы начали наступление на Ленино. Обойдя деревню с юга, они пытались отрезать нас от других частей нашей дивизии, но подразделения 131-го полка при поддержке артиллерии и минометов отбили одну за другой несколько атак.

Враг усилил обстрел, предпринял бомбежку нашего переднего края и вновь из лесу пошел в атаку. Я перебрасываю орудийный расчет старшего сержанта В. Лиханова за ближайший дом на поддержку пехоты. Второе орудие оставляю для прикрытия шоссе.

Расчет Лиханова действует отлично. В этот день он прямой наводкой подавил два фашистских пулемета, пушку и уничтожил немало живой силы врага. А когда, не добившись успеха, гитлеровцы ввели в бой танки, то расчет уничтожил один танк, подбил второй.

К середине дня гитлеровцам удалось несколько продвинуться вперед и перерезать шоссе. Наши пошли в контратаку, но успеха добиться не смогли. Обстановка усложнялась с каждой минутой. Враг наседал с трех сторон. Теперь на нас не шли в атаку только с севера. Мы лишились возможности маневра и путей отхода.

Посылаю связного Алексея Туганашева к командиру батареи доложить обстановку и получить дальнейшие указания. Туганашев отправился выполнять приказ. А бой становился все напряженнее, уже завязались у некоторых домов рукопашные схватки. Со стороны, куда ушел связной, послышалась перестрелка. Стало ясно, что ждать его возвращения нечего.

Принимаю решение действовать самостоятельно. Стягиваю оба орудия вместе. Приказываю занять круговую оборону и вести огонь из всех видов оружия.

Так держимся мы еще некоторое время. Гитлеровцы неудержимо наседают. Велю изготовиться в походное положение, через длинный сарай вывожу в огород трактор. Но глубокий снег не дает ходу. Заставляю бойцов идти впереди, протаптывать колею. Затем вывожу первое и второе орудия. На последний трактор укладываем раненых, вооружаю их пулеметом и карабинами. И так, отстреливаясь от преследующего нас противника, нам удается добраться до крутого берега речушки, что петляет севернее Ленино, и скрыться в лесу.

Вскоре мы вернулись в Ленино. Нашли тело связного Алексея Ефимовича Туганашева. У него была переломлена нога, а сам он весь исколот штыками. Видно, до последней возможности сражался отважный воин с ненавистным врагом. Да, тяжелы были шаги нашего отступления…

Фашисты стремились любой ценой прорваться к Москве. В критический момент на нашем направлении они ввели в бой эсэсовскую дивизию «Империя». Эта дивизия была одной из лучших в гитлеровской армии. Сумасбродным фюрером она предназначалась для парада в Москве. Ее солдаты и офицеры являлись «чистокровными арийцами» — крепкие, здоровые, почти все одного роста и почему-то рыжие или белобрысые. Триумфальным маршем прошагали они по многим странам Европы и вот теперь рвались к Москве.

Вспоминаю бой с головорезами «Империи», в котором проявил себя инициативным, умелым и отважным воином заместитель командира нашего дивизиона Николай Михайлович Бирюков.

Две батареи дивизиона были приданы 258-му (22-му гвардейскому) стрелковому полку. Эсэсовцы рвались вперед под сенью своей мрачной, заимствованной у пиратов эмблемы, изображавшей лежащий на скрещенных костях человеческий череп. Однако взломать нашу оборону в лоб им не удалось. Не помогли им ни авиация, ни танки. Тогда они стали обходить нас с флангов. Мы, противотанкисты, вместе с подразделениями полка оказались на дне мешка. Чтобы не попасть в окружение, командир дивизии принял решение, усилив перешеек одним батальоном 131-го (31-го гвардейского) стрелкового полка, вывести из мешка подразделения 258-го полка. Прикрывать же отход полка, с задачей продержаться полтора часа, было приказано нам, противотанкистам.

Боевой опыт и смекалка, смелость и решительность капитана Николая Михайловича Бирюкова, который был в это время нашим старшим начальником, сыграли решающую роль в создании на ограниченном участке несокрушимой обороны силами одних противотанкистов. Капитан Бирюков быстро перестроил боевые порядки батарей, определив каждой из них конкретную задачу. Он распорядился оставить у орудий всего по два-три человека, остальных бойцов и командиров вооружить карабинами и запасными пулеметами и всем занять стрелковые ячейки. Мне лично в этом бою предстояло стать ручным пулеметчиком. Тракторам же нашим предназначалось действовать как танкеткам, а старшинам «делать шум» моторами автомашин.

Эсэсовцы пошли в очередную атаку развернутым строем. Они двигались на нас, не открывая огня, имитируя психическую атаку. Молчали и мы. Но когда до них осталось метров 150, капитан Бирюков дал приказ открыть по врагу шквальный огонь из всех видов имевшегося у нас оружия. Мы этого только и ждали. А наши «комсомольцы» с включенными демультипликаторами на большом газу первой скорости, под шум моторов автомашин, вышли из укрытий, застрочили пулеметы… От неожиданности фашисты опешили, остановились, а затем повернули и бросились наутек.

Воспользовавшись замешательством эсэсовцев, капитан Бирюков перестроил боевой порядок, выдвинув на этот раз часть орудий вперед. Не прошло и получаса, как эсэсовцы вновь пошли на нас в атаку. Теперь их было гораздо больше, и двигались они уже не одной цепью, как в первый раз, а в два ряда. У нас произошла какая-то заминка (на то она и психическая атака). А фашисты все ближе и ближе. Наконец раздалась команда капитана:

— Стрелки — по передней цепи, орудия — по задней… Огонь!

Заговорили орудия, затрещали пулеметы, раздались винтовочные выстрелы. Но на этот раз фашисты не побежали. Они бросились на землю, залегли и открыли ответный огонь, пытаясь перебежками продвинуться вперед. Однако воля к победе наших воинов и ненависть к врагу взяли верх.

Замысел капитана Бирюкова по созданию линии обороны с орудиями и «танками» удался вполне. Многие десятки отборных эсэсовцев остались на поле боя. Полк вышел из грозившего ему окружения. Мы потерь не имели. Поставленная перед нами задача была выполнена.

…За годы войны дивизия прошла многотрудный и славный путь. Но мне почему-то особенно памятны оборонительные бои под Москвой и первые дни нашего большого наступления.

Я помню бой у Захарова, который длился около недели. У этой небольшой русской деревушки нашли свою гибель тысячи немецких оккупантов. Почти всегда действуя совместно с пехотой, мы постоянно участвовали в отражении вражеских контратак, огнем и колесами поддерживали продвижение нашей матушки-пехоты вперед. А однажды с орудийным расчетом Лиханова мне пришлось даже вырваться вперед пехоты и в упор расстрелять пулеметное гнездо гитлеровцев, ведущее губительный огонь по нашим бойцам.

Вспомнился бой и у деревни Березки. Мой взвод был придан тогда одному из стрелковых батальонов 31-го гвардейского полка. Ночью при помощи саперов мы, увязая по пояс в снегу, на руках протащили несколько сот метров наши орудия и тяжелые ящики со снарядами. Заняв огневые позиции, мы к утру уже окопались и с рассветом давили огневые средства врага. Помню, как прямой наводкой мы уничтожили тогда вражеский дзот и большую группу подползавших к нему на выручку фашистов. Тогда же накрыли огнем их наблюдательный пункт.

При одном из артиллерийско-минометных налетов на наш передний край я был ранен осколком в правое плечо, но поля боя не покинул.

Хорошо помню и погожее утро 5 марта 1942 года. Часов в девять гитлеровцы начали артналет и одновременно с ним бомбежку нашего переднего края и ближайших тылов. А вскоре появились и их танки. Смотрю, за кустами разворачивается тяжелый танк «рейнметалл». Кое-кто из стрелков стал пятиться назад. Мне показалось, что у них появилась опасная болезнь — танкобоязнь. Выхватив пистолет, я стал кричать:

— Стой! Назад! У нас есть орудие!

Бойцы остановились, но в ту же минуту фашистский танк открыл огонь. Наводчика младшего сержанта Евстифеева и меня ранило.

— Огонь! — командую я расчету.

Превозмогая боль, Евстифеев подполз к орудию. Подбежал красноармеец Зарипов, зарядил его.

Первый же снаряд попал в цель, но казалось, этому стальному чудищу все нипочем: он продолжал вести по нас огонь из 75-миллиметровой пушки. Несколько снарядов легло рядом с героическим расчетом, вступившим в дуэль с тяжелой фашистской машиной.

— Огонь по башне! — кричу я.

Третьим снарядом расчет разбил пушку вражеского танка. Теперь он не опасен. Стрелки, наблюдавшие за поединком, увидели, что и «рейнметалл» — «не такой уж страшный черт, как его малюют». С криками «ура!» они бросились добивать выскочивших из машины фашистских танкистов и сопровождавших их автоматчиков. Раненым тут же была оказана первая помощь. Меня эвакуировали в госпиталь с осколочным ранением в левую голень и легкой контузией.

За умелые и отважные действия в боях под Москвой старший сержант Василий Лиханов был представлен к правительственной награде, а мое имя одним из первых занесено в книгу боевой славы нашей части.

В РАЗВЕДКЕ

БОЛОТОВ Вениамин Алексеевич

Род. в 1920 г. Был замполитрука саперной роты 40-го (18-го гвардейского) стрелкового полка, переводчиком разведотдела штаба дивизии. Дважды ранен. Награжден многими медалями.

В настоящее время В. А. Болотов живет в г. Челябинске.

В ночь с 6 на 7 декабря, когда наши части перешли в контрнаступление, старший сержант Виктор Гриневский получил задание от начальника разведотдела штаба дивизии капитана Тычинина сформировать группу добровольцев для разведки ближних тылов противника. Кроме Гриневского в группу вошли младшие командиры Торопчин, Артур Айспур и я. До этого только я и Гриневский бывали в разведке, но наш опыт в этом деле был невелик.

С собой я взял трехлинейку отличного боя, привезенную с Дальнего Востока, у остальных ребят были СВТ с кинжальным штыком. Кроме того, у каждого из нас было по две гранаты, да начальник химслужбы дивизии снабдил нас зажигательными шашками.

Из роты связи мы получили наушники со штырем для прослушивания телефонных разговоров противника.

Нарядившись в маскхалаты, мы направились в Нефедьево, где располагались позиции нашего стрелкового полка. Выяснив в штабе обстановку на этом участке фронта, мы скрыто подошли к нашему переднему краю.

Часовой предупредил, чтобы мы спрятались в окопе, так как немцы методически обстреливают наши траншеи из пулеметов и минометов. И правда, только мы спустились в окоп, как над нашими головами засвистели, защелкали, ударяясь о мерзлую землю бруствера, пули. Мы засекли вражескую огневую точку — пулемет находился в 120–150 метрах от нас.

Наступил самый ответственный момент — переход «ничейной полосы». Он требует максимальной осторожности, предельного напряжения сил. Мне неоднократно приходилось потом проходить во вражеский тыл, и каждый раз я испытывал это величайшее напряжение. И страшно, и надо.

Выбрались из окопа и осторожно, всматриваясь в темноту, пошли вперед. И вдруг — визг мин. Мы моментально нырнули в снег. Все вокруг осветилось взрывами. Еще залп. Мы энергично ползем вперед. Я прижимаюсь к какому-то, как мне сначала показалось, бревну. На миг из-за туч выглянула луна. Я увидел, что рядом со мной не дерево, а наш убитый красноармеец. Огляделся. Оказалось, он лежит здесь не один. Трупы бойцов в шинелях, но без белья и разуты. Меня словно кипятком ошпарило. Я вспомнил: несколько дней назад группа наших разведчиков именно здесь где-то попала в засаду. Эсэсовцы имели приказ не брать в плен гвардейцев. Они раздели бойцов донага, сняли с них обувь и в одних шинелях привели к переднему краю. Заставив людей бежать, они открыли по ним огонь и расстреляли всех до одного. Погибли ребята буквально в 50 метрах от наших окопов.

Я забыл об опасности и присел перед трупом на коленях. Некоторое время я глядел на застывшее лицо солдата, и чувство острой боли и горячей жалости к погибшим наполняло мое сердце.

Но вот команда шепотом: «Вперед!» Мы перебежками достигаем лесной опушки.

Углубляемся в лес. Слышим: за спиной трещит пулемет.

Значит, мы уже в тылу врага. Пошли быстрее. Виктор Гриневский ведет нас уверенно по прямой. Вскоре мы подходим к какому-то глубокому, с обрывистыми каменистыми краями, не то оврагу, не то карьеру. Вокруг большие воронки, поваленные и обожженные деревья, лишенные сучьев. Это сюда попали реактивные снаряды наших «катюш».

По верхней линии оврага замечаем проложенный телефонный кабель. Он тянется от передовой к деревне Трухоловке, откуда доносится шум моторов. Там, похоже, располагается штаб, который охраняется танками. Гриневский отметил это и приказал каждому из нас запомнить все, что видели и слышали.

В глубине оврага мы увидели землянку, в которой нашли убежище местные жители, изгнанные немцами из деревни. Гриневский был знаком с ними еще по прошлой разведке.

Айспур и Торопчин остались наверху, а мы с Виктором спустились к землянке и постучали в дверь. Нас впустили. Посредине стояла докрасна раскаленная железная бочка, заменяющая печку. Вокруг на нарах сидели и лежали женщины и дети. Единственный мужчина подбрасывал в печку дрова.

Нас встретили радостно и приветливо, как своих близких. Подростки, окружившие нас, наперебой снабжали интересовавшей нас информацией. Они подробно рассказывали, где стоят орудия, минометы, на каких просеках установлены пулеметные точки, в каких домах располагаются немецкие солдаты, где находятся обозы.

Ребята сообщили, что немцы сняли с разбитых танков двигатели, закрепили их на толстых досках на улице и всю ночь заводят, чтобы русским казалось, будто в Трухоловке стоят танки. На самом деле их там нет. А вот многие дома фашисты превратили в настоящие опорные пункты — проделали в нижних бревнах амбразуры, оборудовали подполья как огневые точки, выставили оттуда пулеметы и даже минометы.

Мы узнали, что в Трухоловке находится до 200 немцев. Значит, делаем мы вывод, здесь размещен штаб батальона или полка.

Направляемся к Трухоловке. Идем сплошным лесом. Вот и просека, где, по словам ребят, установлен пулемет. Пересекаем ее и выходим на Волоколамское шоссе. Деревня находится налево. Подходим к ней. Шоссе метрах в десяти от нас. Гриневский прошел вперед. Видим, едет грузовая машина, останавливается неподалеку от Гриневского. Кузов набит солдатами. До нас доносится чужая речь, беспечный смех. Водитель вылез из кабины, поднял капот, заглянул в двигатель. Один солдат спрыгнул с машины и пошел в нашем направлении. Мы замерли. Наткнувшись за кустом на Гриневского, солдат опрометью бросился бежать назад к машине, что-то истошно крикнув своим. Водитель торопливо захлопнул капот, вскочил в кабину, завел двигатель, и машина умчалась.

Мы бесшумно отошли в глубь леса и двинулись параллельно шоссе в сторону Высокова. Остановились приблизительно на полпути между Высоковом и Трухоловкой, решив понаблюдать за дорогой, что входило в план нашей разведки. Проходит час. Полтора десятка машин прошло в Трухоловку, десяток — в Высоково, причем две из них штабные. Мы примерно определили характер перевозимых грузов.

Сидим в кустах у самого края дороги. Мимо нас вихрем промчался вражеский мотоцикл. Хотелось швырнуть в гитлеровца гранату, но Гриневский не подал сигнала, а самовольничать в таких условиях нельзя.

Вдруг раздался оглушительный залп минометной батареи. Приподнявшись, я увидел, что вражеские минометчики расположились от нас метрах в 200–300. Даже разглядел огонек, горевший в блиндаже, и сыпавшиеся из высокой железной трубы искры. Пересек дорогу и обнаружил на другой ее стороне два телефонных кабеля, тянувшиеся вдоль кювета; штыком от винтовки Гриневского я перерезал оба провода и возвратился назад.

Мы решили прекратить наблюдение, выбрать подходящий объект и напасть на него. Лучше всего обстрелять и сжечь машину, и хорошо бы — штабную.

Вскоре наш слух уловил натужное гудение мотора — машина шла к нам. Как только она дошла до условленного места, Айспур выстрелил. Желтый свет фар заметался из стороны в сторону. Грузовик влетел в кювет и остановился. В кузов полетели гранаты и зажигательная шашка Гриневского… Мы побежали в лес. Бежим и слышим, как шумит горящая шашка. Пылает брезентовый чехол, что-то хлопает и рвется. Послышались крики — это прибежали к машине минометчики.

Стемнело. Пора возвращаться. В 5. 30 мы должны выйти в расположение своих частей, так как в 6.00 наша артиллерия начнет обработку переднего края обороны противника и мы можем оказаться под огнем своих пушек.

К знакомому оврагу возвращались долго. Часто меняли направление, чтобы не попасть в засаду, и прошли мимо него по другой стороне.

Скоро отдых. На душе легко, настроение отличное. Ведь мы совершили диверсию и добыли ценные данные о противнике. Забыв всякую предосторожность, первым иду по протоптанной в снегу тропинке. Ножом перерезаю встретившийся на пути телефонный кабель в одном месте, а метров через 70 — в другом. Отдаю конец провода Гриневскому и прошу его смотать и забросить подальше, а сам быстро ухожу от товарищей вперед. Винтовка в левой руке, в правой — граната. Огибаю густой кустарник, выхожу на широкую поляну, подхожу к группе молодых березок и… замираю в двух метрах от вражеского часового. Он стоит ко мне спиной. На утоптанной площадке установлен пулемет. Рядом лежит винтовка, под березкой — телефонный аппарат и жестяная коробка с пулеметной лентой.

Часовой укутан в плащ-палатку. Он очень высокий, гораздо выше меня. Широченная спина горбится от холода.

Медлить нельзя. Но я словно бы перестал соображать. Между тем гитлеровец, переступая с ноги на ногу, медленно повернулся ко мне. Я увидел его пилотку с эмблемой СС, поверх которой был надет теплый женский головной платок. Отбросив винтовку в сторону, ударом головы в подбородок опрокидываю часового на землю и сажусь на него верхом. Гитлеровец двигает обутыми в эрзац-валенки ногами, ищет опору, чтобы сбросить меня. Я наваливаюсь на него, держу за руки и упираюсь коленом в его живот. Нет, говорю себе, шалишь, на вылезешь… Тут, к счастью, подошли мои товарищи.

— Возьмите его, ребята, — говорю я товарищам и слезаю с гитлеровца. Затем, легонько ткнув его в бок, командую: — Встать!

Но у фашиста нет желания подниматься, он только повернулся и лег на живот, а потом вдруг как закричит! Понимая, что на его крик сейчас сбегутся враги и тогда нам несдобровать, я схватил винтовку Гриневского. Испустив последний вздох, он умолк…

Уже слышался торопливый скрип шагов по снегу: было ясно, что нас обнаружили.

Гриневский схватил свою винтовку и торопливо пошагал вслед за Айспуром и Торопчиным, а я стал искать свою винтовку, которая словно сквозь землю провалилась. Какой срам! Винтовка за № НГ-1319 была моей гордостью. Сколько я за нее благодарностей получил! Как же я вернусь без нее?

На снегу возле пулемета лежит вражеская винтовка. Схватил ее, проверил: заряжена! Хватаю телефон и забрасываю его в сугроб. Провод, привязанный к березе, обрывается. Беру пулемет, жестяную коробку с лентой — и бегом за товарищами!

Бегу изо всех сил и не могу их догнать. Наконец настигаю. Они стоят, тяжело дыша. Айспур дает мне мою винтовку. Оказывается, это он ее унес. А я-то искал! Молодец Артур, спасибо. Передаю ребятам свои трофеи.

Теперь моя винтовка у меня за спиной, а в руках трофейная. Мы уже собрались двинуться в путь, как услышали громкий крик на немецком языке:

— Тревога!

Крик был резкий, надрывный, много раз повторяющийся — это обнаружен убитый нами фашист.

Мы остановились, слушаем, что будет дальше. Гитлеровцы, обнаружившие убитого часового, открыли пулеметную стрельбу. Сначала они стреляли в противоположную от нас сторону, затем пули засвистели у нас над головой. Мы присели. Когда же стрельба прекратилась, мы осторожно двинулись к линии фронта. Идем густым лесом, кругом тихо, и вдруг слышим совсем близко от нас тяжелый кашель простуженного человека. Это, безусловно, враг. Вот он стоит с винтовкой наизготовку. На фоне заснеженных елей он прекрасно виден в своей темной плащ-палатке. Нас он не видит, хотя мы стоим почти рядом. Время от времени, чтобы согреться, часовой пританцовывает на месте.

Тихо ретируемся назад и обходим «бдительного» часового. Виктор Гриневский почему-то не решается переходить линию фронта в этом месте, вероятно, из-за поднятого нами шума. Мы отходим глубже во вражеский тыл, стараясь уйти подальше от места, где сейчас гитлеровцы обнаружили убитого.

К сожалению, мы не знали, что линия фронта здесь резко изогнулась, и поэтому ушли от нее слишком далеко. А проще сказать, мы заблудились и вскоре вышли к тому месту, где нами была сожжена автомашина. Посоветовавшись, мы решили двигаться прямо на восток.

Долго идем молча. Перед нами огромное, засыпанное снегом пахотное поле. Опять иду первым: я ведь сапер и хорошо знаю, как ставятся мины. Густой мрак. Противоположного края поля не видно. Но вот наконец добрались до межи, за ней — мелколесье. Устали, едва волочим ноги.

Мы с Айспуром ворчим на старшего сержанта Гриневского за его нерешительность при встрече с постовым. Надо было его просто пристукнуть и перейти к своим. Павел Торопчин молчит, он весь потный: устал тащить пулемет и коробку с патронами.

Вошли в лесную чащу — здесь держи ухо востро! Заиндевевшие деревья и кусты фантастичны в своем виде, поэтому мы часто принимаем их то за вражеские танки, то за орудия, то даже за замаскированные самолеты. При этом всякий раз мы готовы применить наши зажигательные шашки. А когда увидим, что ошиблись, начинаем подтрунивать друг над другом — нашел, мол, военный объект противника!

Я устал, наверное, больше всех, так как почти все время иду первым. Большое нервное напряжение. Я ведь знаю язык врага и готов говорить с немцами, чтобы в нужный момент дезориентировать их и сойти за своих.

Наконец вот она, вражеская передовая! Мы пересекаем многочисленные снежные тропы. Они плотно утоптаны. Всюду тянутся разноцветные телефонные провода. Не сговариваясь друг с другом, беспощадно режем их.

Но вот лес внезапно оборвался. У самой опушки проходит дорога, а параллельно ей тянутся многочисленные линии проводов. И хотя метрах в 40–50 от нас на дороге маячит темный силуэт немецкого часового, штыком зацепляем провода и тянем их с дороги к себе в кусты, а тут уж режем их.

Однако надо торопиться. Когда вновь оказались на большом заснеженном поле, нам почему-то показалось, что мы уже перешли линию фронта. Мы услышали грохот нашей артиллерии. Значит, уже 6 часов утра, скоро рассвет, а мы еще далеко от своих.

Залпы раздаются справа — значит, идти надо туда. На нашем пути виднеется какая-то деревня. Гриневский сказал, что это Селиваниха. Здесь враги. Нам надо делать крюк. Пока мы обсуждали, куда идти, в нашу сторону из деревни вышли двое. Мы спрятались за сугроб. Когда двое подошли ближе, мы увидели, что это связисты. Они шли, разговаривая, дули на озябшие руки, прижимая к себе мотки телефонного кабеля. Мы поняли, что лежим на линии связи. Немцы вышли искать повреждение. Дойдут до опушки — мы пропали… Один из связистов протопал возле нас. Мы затаили дыхание. Добрая штука — маскхалат, нас не заметили.

Провожаем взглядами удаляющихся связистов и вдруг видим там, где мы резали провода, где на дороге топтался часовой, ярко горит огромный костер, а вокруг него большая группа гитлеровцев. Оказывается, фрицы разложили костер у подошвы высокого холма, из-за которого мы его и не могли увидеть. А ведь совсем рядом прошли!

Немедленно уходить! Но куда? Надо, конечно, вправо, где продолжает бить наша артиллерия. Там мы и прорвемся к своим. А здесь кругом враги.

Мы сворачиваем вправо и быстро входим во тьму леса. Гриневский идет направляющим, я за ним. Проходим десяток, другой метров и снова наталкиваемся на линию проводов. Это нас настораживает, так как связисты, наверное, уже наладили связь и предупредили о нашем появлении в их расположении все свои огневые точки.

Но что со мной происходит? Я ничего не понимаю. Лежу ничком на почерневшем снегу. В ушах стоит невероятный шум. Это от взрыва порохового фугаса.

Мне вдруг кажется, что передо мной стоит немецкий офицер и целит из пистолета мне в голову. Сжимаюсь в комочек и поворачиваюсь. Фашиста нет. Отлично! А где же ребята? Их тоже нет. Так что же все-таки со мной? Рукой ощупываю грудь, живот, ноги. Рука попадает в кровавое месиво. Глубокий, сдавленный стон. Это же смерть — без ног не уйдешь. В первое мгновение мне показалось, что я ранен в голову, в руки, в грудь, но никак не в ноги.

Как же подняться? Целы ли кости? Пробую встать, но не могу. Застонал от бессилия, от обиды. А ниже поясницы разливается сильная, режущая боль, будто кто-то засыпал мне рану солью. Заставляю себя встать на ноги — хоть одна-то нога, думаю, цела? Встаю. Стою как во сне, шатаюсь. Чтобы не упасть, цепляюсь за дерево. В сердце леденящая тоска. Нет, кажется, не быть мне живым, не уйду от фашистской пули.

Смотрю, вслед за мной с земли поднимаются Гриневский и Айспур. А Торопчина нет. Осматриваемся. Виктор обходит место взрыва, идет до самой опушки леса и все время тихо зовет Павла, но его нигде нет. Осматриваем деревья — никаких признаков. И вдруг яркая вспышка и тут же взрыв. Мы попадали на землю. Осколки, комья мерзлой земли застучали по деревьям…

Прошло несколько секунд томительной тишины, как вдруг рядом с нами застрочил немецкий пулемет. Выше нас, в направлении костра, возле которого грелись враги, потянулись огненные нити трассирующих пуль — сигнал тревоги. Нам опять надо срочно уходить. А Торопчина нет… Он погиб при взрыве.

Осторожно движемся по густому мелколесью, каждый думает о горькой доле погибшего товарища. Я шагаю так неуверенно, что вынужден то и дело цепляться за стволы деревьев. Уже через несколько минут кровь заполнила мои валенки до отказа, и они стали такими тяжелыми, как будто к каждой моей ноге привязали по пуду свинца. Кровь сначала хлюпала в валенках, а потом загустела, и пропитанные ею портянки, как тесные сапоги, стянули ноги. Айспур жалуется на сильную головную боль. Он тоже ранен: осколок прочертил на его лбу широкую рваную линию, которая сильно кровоточит.

Идем по- прежнему молча, осторожно, внимательно выбираем дорогу. Деревья стали выше: пошла сосна. Стало светлее. Мы глядим друг на друга с удивлением: наши лица, руки, маскхалаты — все стало таким черным, словно мы только что побывали в печной трубе. Все в копоти — одни зубы да белки глаз не изменили окраски.

Совещаемся, как дальше быть. Ранение мое опасное. Особенно досталось правой ноге, которую от колена до поясницы изрешетили осколки. Кровь все течет и течет. Это меня пугает. Виктор спрашивает, могу ли я дальше идти без перевязки (собираясь в разведку, мы не захватили с собой ни одного бинта, а теперь приходится расплачиваться за легкомыслие). Неужели здесь оставаться? Нет, надо идти, пока силы есть. Идем быстрее!

Иду, опираясь на две винтовки, как на костыли, едва переставляю свои свинцовые ноги. Это меня угнетает: неужели не дойду до своих? Вижу, что время против меня, потому что с каждым шагом, с каждой минутой я все больше и больше теряю крови. А сколько же ее, этой крови, у человека? Надолго ли мне ее хватит?

Виктор все чаще и чаще оборачивается ко мне и пристально смотрит в лицо. Он понимает мое состояние. Нет, мне не дойти до своих, я очень слаб. Но надо быть мужественным, сильным даже перед лицом самой смерти, и я говорю Гриневскому и Айспуру:

— Ребята, оставьте меня здесь, я все равно не дойду до своих, а вам без меня будет легче пробиться.

Я отвернулся от них, смахивая рукавом непрошеные слезы. Вой гремел далеко впереди нас. И мне, значит, предстояло еще дойти до места боя, а там как-то прорываться сквозь вражеские позиции. Где уж там! А так не хотелось умирать!

Виктор сделал шаг ко мне, тепло, по-братски сжал мою руку и ободряюще сказал:

— Ничего, Веня, вот мы сейчас зайдем поглубже в лес, там наломаем сосновых лап и сделаем тебе мягкое сиденье, а сами пойдем к своим. Сегодня немцев отсюда выбьют, и я вернусь за тобой. А если они останутся здесь, я ночью приду с ребятами из разведки, и мы заберем тебя.

Артур стал возражать.

— Вместе ушли в разведку, — сказал он, — вместе будем и возвращаться. Товарища в беде бросать негоже.

После этою разговора мне стало как-то легче: я видел, что ребята не теряют надежды на благополучный исход. Я все сделаю, чтобы не быть для них обузой. Если нам всем не удастся выйти отсюда, пусть хоть они одни прорвутся.

Кровотечение у меня почти прекратилось, только тело было охвачено мелкой дрожью. Внутренне я был собран и решителен. Все мои чувства предельно напряжены. Предлагаю идти вперед, к месту боя.

Начинается рассвет. Идем опушкой леса, которая много километров тянется почти по прямой линии. Идем медленно и осторожно, делаем частые остановки. Я опираюсь уже на одну винтовку, вторая — за спиной. По нашим лицам тянутся струйки пота. Они оставляют за собой ломаные линии отмытой от копоти кожи. Глядя друг на друга, улыбаемся. Ну и вид же у нас!

Впереди бой не утихает. До нас отчетливо доносится пулеметная стрельба, взрывы снарядов и мин. Среди молодых сосенок нашли три наших разбитых повозки, кучу стаканов от гаубичных снарядов, бидон с ружейным маслом, охапки слежавшегося сена. «Вот где передохнуть бы», — подумал я. Гриневский, словно угадав мои мысли, посмотрел на меня и сказал:

— Нет, отдыхать не будем, надо идти!

На перекрестке лесных дорог мы увидели высокую сосну, а под ней следы немецких кованых сапог. Значит, решили мы, на дереве или вражеский снайпер или «кукушка». Из-за густых зеленых лап его снизу, конечно, не увидишь.

Стоим под сосной и шепотом советуемся, что делать? Очень хочется сбить негодяя оттуда. Решаем быстро проскочить в густые заросли молодого сосняка, что метрах в 40–50 отсюда.

— Вперед!

Ребята бегом, и я с ними, прыгая на одной ноге. Но не успели мы еще добраться до спасительного сосняка, как фашист открыл по нас огонь из автомата. Бил он длинными очередями, а нам казалось, что стреляют впереди нас, так как именно впереди нас рвались пули и вместе со снегом падали сбитые ими ветки молодых сосенок. Гриневский и Айспур успели скрыться в соснячке, а я упал на снег, пополз, но потом остановился, так как новая автоматная очередь захлопала разрывами над самой головой.

Стрельба внезапно прекратилась. Вероятно, фашист израсходовал обойму и вкладывал сейчас очередную. Что было сил я рванулся с места, бросился в кусты, упал и, извиваясь змеей, пополз в самую их гущу, все время меняя направление. За мной по снегу тянулся кровавый след: опять разбередились раны.

Ребята обрадовались, что я жив. Пока я стараюсь отдышаться и побороть слабость, Гриневский ощупывает и осматривает меня: все еще не верит, что я уцелел.

Я снова чувствую слабость, но опасное соседство с фашистской «кукушкой» придает мне силы. Я встаю и иду вместе с ребятами.

Ночь окончательно отступила. Скоро мы увидим солнце, лучи которого уже скользнули по вершинам высоких сосен. На серо-синем небе еще кое-где мерцают звезды. День будет солнечный, ясный, но какие испытания он нам принесет?

Вдалеке слышится шум боя. Добираться до своих нам еще долго. Теперь я иду замыкающим. Гриневский опасается внезапной встречи с немцами в лесу и все норовит свернуть влево, к опушке леса. Ему кажется, что идти по открытому месту безопаснее. И мы выходим на открытое место. Слева, сзади, деревня, к которой мы шли в темноте. Оказывается, это Петровское, а не Селиваниха, как мы думали. Да, ночью «все кошки серы». Значит, мы идем правильно.

Вдруг где-то неподалеку застрочил пулемет. Над нашими головами пронесся злой свист пуль. Пригнувшись, ребята бросились в лес. А я не могу поднять своих, ставших пудовыми, валенок. Падаю на снег и ползу за товарищами. Пулемет умолкает. По моему следу опять кровь. Ребята смотрят на меня с беспокойством. У меня на глазах злые слезы: проклятая беспомощность! Виктор кладет руку на мое плечо, успокаивает.

Снова идем. Впереди нас гремит бой. Мы прижимаемся к опушке леса. Немецкие пулеметчики опять обнаруживают нас и начинают стрелять. Но на этот раз пули свистят высоко над нами, и я иду в полный рост, словно стрельба не по мне.

Да и куда мне бежать? Я уж давно замечаю, что временами передо мной опускается какая-то серая кисея — в двух метрах ничего не вижу. Голова кружится, меня качает, временами совсем задыхаюсь. Сжимаю в кулак свои нервы, мобилизую всю силу воли…

Вот снова поляна. Вдоль и поперек она прочерчена следами людей. Тут возможны мины. Я бывший сапер и хорошо знаю технику минирования полей, поэтому первым ползу вперед, стараясь миновать подозрительные места. Ребята на некотором расстоянии ползут за мной.

Винтовка на спине. Ползу и боюсь пропустить предательский провод. Ведь тогда крышка! Делаю частые остановки, чтобы отдышаться. Снова напрягаю зрение, внимательно рассматриваю едва заметные, занесенные снегом бугорки. А вот и мины! Останавливаюсь, поворачиваю голову назад, хочу предупредить товарищей, а они рядом! Ползут даже в два следа, забыв всякую осторожность! Я взвыл от бешенства:

— Назад! — кричу. — Назад! — И, обессиленный, прижимаюсь щекой к жесткому снегу.

Они подползли ко мне. Показываю им едва виднеющуюся натянутую заиндевевшую проволоку и еще раз говорю:

— Опасно!

Ребята остались лежать, а я снова пополз. Ползу и думаю: «Сейчас конец, я слишком устал и утратил чувство осторожности». Но, думая так, я снова заставляю себя ощупывать глазами каждый сантиметр снега на моем пути.

Но вот мне показалось, что я не переползу поля, что мне осталось жить считанные минуты. Я обернулся к товарищам, чтобы хоть взглядом проститься с ними, и чуть не застонал от обиды: они снова были в трех метрах от меня! Почему же они не понимают, что я для них не только спасение, но и смерть! Им же надо держаться как можно дальше от меня! Я выхватил гранату.

— Назад! — кричу. — Иначе в вас брошу!

— Что ты? Что ты? — испуганно говорит Виктор. — Ты с ума сошел!

Он прижимается к заснеженной земле и делает успокаивающие знаки. Я понял: они больше не подползут ко мне близко.

Еще немного — и мы в лесу. Но ползти больше нет сил. Все мы как загнанные лошади. Ребята поняли мою горячность во время штурма поля: они подходят ко мне и молча обнимают. Опираясь на винтовку, я снова борюсь с темнотой в глазах. Во рту ощущаю солоноватый привкус: это, оказывается, я себе губы искусал до крови! Неужели еще во мне кровь есть?

Большое дело поддержка товарищей: она прибавила мне силы.

Идем лесом, затем снова выходим на опушку. Бой идет совсем недалеко, может, за километр-полтора от нас. Увеличилась вероятность встречи с гитлеровцами.

А солнце уже взошло. Оно было огромное, яркое и необыкновенно величественное. Кого не радует такое утро? Но зимой, если посмотреть в сторону восходящего солнца, вы ничего не увидите и в двух шагах от себя: в глаза бьет мощный поток солнечного света, усиленный ослепительной белизной свежего снега.

Мы вышли из кустов и направились к большому сугробу, который толстой косой тянулся от опушки леса в поле. Только хотели перемахнуть через этот сугроб, как увидели метрах в 40 от себя семерых автоматчиков. Они шли прямо на нас. Черные автоматы, как кларнеты у музыкантов, болтались на шее. Немцы дули на окоченевшие руки и, стараясь согреться, хлопали друг друга по спинам. Нас они не видели, шли быстро, о чем-то оживленно разговаривали. Мы приготовили гранаты, думали встретить их как положено. Но они вдруг свернули в сторону, и встреча не состоялась.

Двинулись к лесу. Меня мутит. Кружится голова. Бьет озноб. Судорога сводит скулы, веки становятся тяжелыми. Одолевает слабость. Я глотаю воздух открытым ртом. В голове мысли: свои рядом, а не дойдешь. Хоть бы еще немножко продержаться. Друзья видят, как мне тяжело, и все чаще подходят ко мне, поддерживают:

— Потерпи!

А бой совсем близко. С обеих сторон ожесточенная пулеметная стрельба, сливающаяся в сплошной клокочущий гул. Земля содрогается от разрывов мин и снарядов, которые летят с нашей стороны.

В лесу сумрачно. Медленно, шаг за шагом, продвигаемся вперед. Напряжение предельное: вот-вот встреча с фашистами. Гранаты и винтовки готовы к бою. Вдруг словно рядом разразилась гроза. Вокруг все заходило ходуном, зловеще запели осколки, и вслед за яркими вспышками потемнело от сыпавшегося с деревьев снега, падающих веток и сучьев. Это стреляли наши минометчики! Одна мина, ударив в старую сосну, обломила на ней несколько больших веток. Другая попала в середину ствола молодой сосенки и переломила дерево пополам. Кудрявая вершина ее, вздрогнув, медленно сползла на землю, чуть не прибив Гриневского. А толстый сук, сбитый с третьей сосны, так и не долетел до земли, зацепившись за ветки соседних деревьев.

Минометный обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Мы зашагали дальше. Вот уже, по нашим расчетам, должна быть и линия немецкой обороны Бой грохочет вправо от нас. Идем со всей осторожностью: не может быть, чтобы здесь не было немцев. И все же их нет.

Выходим на опушку, видим высокий противотанковый завал. Он устроен из спиленных тут же деревьев. Отчетливо слышим слова команды:

— Огонь! Раз, два!

Теперь наши мины нас только радуют: они летят далеко в стороне, а вслед за их разрывами гитлеровцы умолкают. Слышится родная русская речь:

— Вперед! Вперед!

По всему чувствуется, что гвардейцы теснят врага…

Я хорошо различаю женский голос, такой мирный, обыденный, домашний. Женщина доит корову. Струйки молока дробно стучат по жести ведра. Что это — сон, бред? Может, галлюцинация началась? Приподнимаюсь на руках и сквозь верхнюю часть завала и редкие деревья за ним вижу женщину. Она доит корову. Коровенка небольшая, красная, стоит смирно. А рядом бой — недалеко от нас рвутся мины, стучат пулеметы, рассыпается автоматная дробь. А тут — корова, и ее доят. Чудеса, да и только!

Подняв голову вверх, я вижу: по наклоненной березке в середине завала то вниз, то вверх бегает рыжая красавица белка. Она, верно, обеспокоена нашим вторжением в ее владения и недовольно цокает. Великолепный пушистый хвост ее лег на спинку и завернулся назад крючком. Глазки злые, а лапки в непрерывном движении. Я подумал: такие белочки и у нас на Урале. Но они счастливее — там не стреляют. Наконец Гриневский сказал:

— Ну, пошли!

Уцепившись за ствол молоденькой березки, я стал подниматься, взял свою винтовку и заявил:

— Иду первым.

Никто ничего не возразил. Каждый знал, что завалы, как правило, минируются и будет хорошо, если первым пойдет сапер. Ребята отошли подальше от завала, сели на снег и с надеждой стали наблюдать за моими действиями. Медленно, как по крутой лестнице, поднимаюсь на вершину завала, осматриваю каждый ствол, каждую веточку, стараясь обнаружить коварный провод. В это время враги вдруг открыли по мне бешеный огонь. Я снопом свалился в снег на другую сторону завала. Ребята тут же бросились ко мне, осторожно подняли, оттащили в сторону. Отдышавшись, мы снова двинулись в путь.

Идем медленно. Лес кончается, за ним снова начинается большая поляна. Выходим из леса, и хоть назад поворачивай- на противоположной стороне поляны видим людей, повозки, орудия. Кажется, снова влипли! Но отступать поздно: нас уже заметили, что-то кричат.

— Это, кажется, наши, — полушепотом говорит Гриневский. — Видишь, какие на офицерах ремни — с портупеями!

У каждого из нас в руке граната. Сжимаем до боли в пальцах — это наш последний шанс!

Но вот отчетливо слышим родную речь. Даже не верится! А это действительно были наши.

Я еле держусь на ногах. Все вижу, как в тяжелом сне, и, поддерживаемый под руки ребятами, проваливаюсь в бездну…

Очнулся в землянке. Военфельдшер кричит в ухо:

— Дыши сильнее!

Я сначала не понял, кто это должен дышать сильнее. Оказывается, это мне надо дышать сильнее. Дышу. Сознание в порядке. Идет перевязка. Меня колотит так, что подскакиваю на нарах. А после перевязки стало тепло и покойно.

Виктор и Артур спускаются в землянку. Они держатся молодцами…

ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА

ПОЛОВОДЬЕ В ДЕКАБРЕ

ЕВГЕНИЙ ВОРОБЬЕВ

После кратковременного и непрочного потепления набрал силу лютый мороз.

Длинной цепочной, тающей в тумане, шли бойцы батальона, которым командовал лейтенант Юсупов. Шагали след в след по узкой тропинке, проложенной через минное поле. По обеим сторонам лежал задымленный снег, пропахший минным порохом и гарью. Снег в рябых отметинах: проплешины чернеют там, где поземка еще не успела замести воронок. Саперы установили здесь ночью вехи — торчали воткнутые дулами в снег трофейные карабины, длинные деревянные рукоятки от немецких гранат, мины, уже обезвреженные и безопасные, и все это вперемежку с хвойными ветками.

Не забыть Истры в утро ее освобождения 11 декабря. Неужели этот вот городок называли живописным и он привлекал московских дачников сочным зеленым нарядом, пестрыми дачами? Все взорвано, сожжено педантичными минерами и факельщиками. Уцелели лишь два кирпичных здания справа от дороги, а в центре городка остался в живых дом с разбитой крышей и зеленый дощатый киоск. Сплошное пожарище и каменоломня, все превращено в прах, обломки, тлен, головешки, пепел.

Пора бы уже показаться на горизонте золоченым куполам Воскресенского монастыря. Не такой плотный туман, и дым на горизонте опал. Вот видны стены монастыря. Но где же знакомые купола? Куда они исчезли?

Стало очевидно, что храм Новый Иерусалим обезглавлен, разрушен.

Наше командование, и, в частности, комдив-девять Белобородов, знало, что интенданты эсэсовской дивизии «Рейх» устроили в храме склад боеприпасов. Наши летчики получили строжайший приказ: Новый Иерусалим не бомбить, чтобы не повредить памятник архитектуры. Гитлеровцы же, отступая, взорвали драгоценное сооружение, отмеченное гением безвестных крепостных зодчих, а позже — Казакова и Растрелли.

Лейтенант Юсупов встретил в городке комдива Белобородова, комиссара дивизии Бронникова и группу штабных командиров. Комдив перед утром оставил командный пункт в доме лесника на кромке леса, подступающего с востока к городку. Комдив вошел в Истру с одной из головных рот по тропинке, которую проделали саперы из батальона Романова, соседа Юсупова…

Полмесяца назад наблюдательный пункт Белобородова находился еще далеко от Истры, на западной окраине Дедовска, слева от Волоколамского шоссе, в помещении сельского магазина. По соседству высилась давно остывшая фабричная труба текстильной фабрики. На каждый разрыв снаряда дом отзывался дребезжанием уцелевших стекол.

Рано утром 27 ноября мне посчастливилось привезти в 78-ю стрелковую дивизию радостную новость: дивизия стала 9-й гвардейской, а полковнику Белобородову присвоено звание генерал-майора. «Красноармейская правда» еще печаталась, когда я ночью захватил с собой влажный оттиск первой полосы газеты.

Афанасий Павлантьевич Белобородов, черноволосый, широкоскулый, плечистый, взял в руки оттиск, остро пахнувший типографской краской, и медленно, будто оттиск этот был неотчетливый или недоставало света, перечитывал приказ № 342 народного комиссара обороны. Комиссар дивизии Бронников вчитывался в оттиск, глядя через плечо комдива.

— Гвардейцы! И Ленин на знамени… Такая честь! — На лице комдива смешались тогда счастливое волнение и крайняя озабоченность. — А мы ночью приказ получили. Опять отошли на новый рубеж…

Тогда полки вели тяжелые оборонительные бои на восточном берегу Истры. Но после этого сообщения все как бы обрели новые силы, новую решимость, почувствовали новую ответственность.

Бронников оставил оттиск газеты у себя, и вскоре о праздничной новости узнали в полках. А Белобородов самым первым поздравил с гвардейским званием Николая Гавриловича Докучаева. Ну как же! Командир полка Докучаев стал гвардейцем второй раз в жизни: он, рядовой Преображенского гвардейского полка, воевал с немцами еще в первую мировую войну.

В помещение вошел лейтенант в закопченном полушубке. Он стал в дальнем углу и безмолвно, выжидающе смотрел оттуда на комдива. Наконец тот обратил внимание на вошедшего и сказал ему очень сердито:

— Не разрешаю! Можете идти. Занялись бы лучше более полезным делом!

Лейтенант в полушубке выслушал этот выговор, сразу повеселел, повернулся и вышел, не желая скрывать, что очень обрадован строгим запретом.

Бронников объяснил мне, что решается судьба текстильной фабрики. Там уже все подготовлено к взрыву, фугасы заложены под стены и трубы, на сей счет есть строгий приказ сверху. Но комдив взял ответственность на себя, задержал исполнение приказа какого-то генерала то ли инженерной, то ли другой службы. Комдив упрямо не позволяет саперам взорвать фабрику и клянется, что не ступит назад ни шагу.

Однако новое донесение с передовой сильно встревожило комдива. Он наскоро собрался, кивком позвал адъютанта Власова и уехал на передовую. Бронников вздохнул и сообщил мне, что комдив не спал уже три ночи подряд.

Фашисты наращивали силу своих ударов, и через несколько дней бои достигли еще большего напряжения. В Нефедьеве шел бой за каждую избу. Командир полка М. А. Суханов, отрезанный от своих и, к счастью, не замеченный фашистами, сидел на колокольне церкви в соседнем селении Козино и продолжал оттуда корректировать огонь, вызванный им на себя.

— Понимаете, браточки? — устало, но твердо сказал комдив, стоя в окопе на околице деревни Нефедьево, наполовину захваченной противником. — Ну некуда нам отступать. Нет такой земли, куда мы можем отойти, чтобы нам не стыдно было смотреть в глаза нашим людям.

Дивизия еще ни разу не отступила без приказа, а отступая, не потеряла ни одного орудия. В минуты, когда силы людей бывали напряжены до предела и положение становилось критическим, Белобородов не уходил с передовой. Он умеет подбодрить бойцов сердечным словом. Он может отдать боевой приказ тоном отеческого совета, не по-уставному назвать капитана Романова Иваном Никаноровичем, и от этого приказ ничуть не теряет своей категоричности и суровости. Он может сперва расцеловать геройского разведчика Нипаридзе, а затем чинно объявить ему благодарность и сообщить, что тот представлен к награде.

Вот и под Нефедьевом присутствие комдива вселило в бойцов уверенность, влило новые силы, воодушевило их. Наступила минута, когда батальон Романова рванулся в атаку. От избы к избе покатился вал жаркой схватки. Утром 3 декабря Нефедьево снова полностью перешло в наши руки, были вызволены с колокольни селения Козино командир полка Суханов, его адъютант и радист.

Фронтовая дорога вновь привела меня в дивизию в канун наступления. Генерал Белобородов был по-прежнему в форме полковники — четыре шпалы на петлицах. Он так и не выкроил времени, чтобы съездить куда-то в армейские тылы на примерку, облачиться в генеральскую форму.

9- я гвардейская дивизия перешла в наступление в ночь на 8 декабря. Мороз достигал 25–28 градусов. Накануне прошли обильные снегопады, метели. Все это весьма кстати, потому что немецкие танки и цуг-машины уже не могли двигаться напрямик по полям, как в середине ноября.

С начала наступления Белобородов, Бронников, начальник штаба Федюнькин и его правая рука штабист Витевский, командир 131-го полка Докучаев, богатырского роста, самый пожилой из полковых командиров, — все выглядели помолодевшими, все заново учились улыбаться, шутить.

Белобородов кричал в трубку полевого телефона, прижимая ладонь к уху, чтобы не заглушала канонада, поднимая при этом правую руку так, словно требовал, чтобы воюющие прекратили шум и грохот, — что за безобразие, на самом деле, не дают поговорить с хорошим человеком!

— Что? Не слышишь? — Комдив раскатисто засмеялся и подмигнул Бронникову, стоявшему рядом. — Когда тебя хвалю, всегда слышишь отлично. А когда ругаю, сразу глохнешь. Город пора брать, говорю. Что же тут непонятного? Не теряя времени, возьми город. Теперь понятно?…

На проводе был командир 258-го полка Суханов, а речь шла о наступлении на Истру. Бронников не преминул мне сообщить, что текстильная фабрика в Дедовске уже возобновила работу, сотканы первые метры ткани; на днях к комдиву приезжали на командный пункт рабочие и благодарили за спасение фабрики.

Просто удивительно, сколько разнообразных забот и хлопот, так сказать — второго эшелона, не связанных непосредственно с боевыми действиями, обрушивается на комдива в редкие минуты затишья. На родном Дальнем Востоке, откуда дивизия 14 октября отбыла на фронт, земляки устраивают выставку, посвященную дивизии. Комдив распорядился — отправить для этой выставки добытые трофеи. Красноармеец Мейер написал слова для песни «Девятая гвардейская», а композитор Дунаевский сочиняет музыку.

— Обязательно выучу наизусть, — обещает Белобородов. — А как же? Наша песня!

Но утром 11 декабря в отбитой у противника Истре звучала совсем другая музыка. Бойцы не маршировали, а ползли по-пластунски, перебегали от укрытия к укрытию под аккомпанемент разрывов и посвист пуль. Фашистов выбили из городка, однако они пытались остановить наступательный порыв бойцов и закрепились за рекой. Западный берег господствовал над местностью. Там на холмах, поросших густым лесом, прятались вражеские наблюдатели, там скрывались их минометы, пушки, пулеметы. А перед лесистыми холмами простиралось открытое снежное поле.

Русло реки было сковано льдом. Вчерашние воронки уже затянуло тонким молодым ледком, а сегодняшние дымились, как проруби.

Донесся зловещий гул, и все увидели, как поверх льда пошла вода. Она затопила воронки, свежие и старые. Бурное декабрьское половодье леденило все — и кровь в жилах тоже. Это противник выше по течению взорвал плотину Истринского водохранилища.

В те минуты кто-то помянул недобрым словом минеров, которые не успели взорвать эту самую плотину полмесяца назад, когда фашисты теснили нас на восток. Вражеские танки прошли тогда по целехонькой дамбе и устремились вдоль восточного берега реки к югу, к городу Истре, подавляя очаги сопротивления укрепленного района, угрожая дивизии окружением. Один из батальонов дивизии еще дрался на западном берегу. Командарм отдал Белобородову приказ отойти, но связной с этим приказом был убит, и дивизия в полуокружении, с оголенными флангами, удерживала Истру, пока батальон из полка Коновалова не переправился через реку.

То было до ледостава, а сейчас при двадцатипятиградусном морозе белели гребешки волн — то ли пена это, то ли пороша, подмытая и унесенная водой.

Вода быстро прибывала, и шла зимняя река с таким напором, словно течение накапливало силу все долгие годы своего заточения за плотиной. Глубина потока достигала двух-трех метров. Облако пара, послушное всем поворотам реки, ее излучинам, подымалось над течением, пар смешивался с дымом. Каждый разрыв мины, снаряда рождал свою маленькую снежную метель. Не успеет снег опасть, и вот уже новый разрыв взметнет черный снег, пропахший порохом и горелой землей.

Ни одной, даже утлой лодки, ни одного понтона не подтащили к заснеженному берегу вечером, ночью и за весь следующий день — 12 декабря. Можно ли было поставить это в вину саперам дивизии? Кто мог вообразить, что в берегах, окованных льдом, неожиданно возникнет водная преграда?

Скверно, что вода стала затапливать подходившие к реке овражки, лощинки, а ведь эти низинные места, хоть и намело туда снегу выше пояса, были самыми удобными, скрытыми подходами к реке. Бойцы, спасаясь от внезапного наводнения, поневоле поднимались на высотки, карабкались на оледеневшие взгорки и бугры (бойцы, по дальневосточной привычке, называли их сопками) — им вода не угрожала. Но сухие сопки, увы, просматривались и простреливались противником. Лишь за монастырской стеной, высотой в четыре сажени, было менее опасно.

Бойцы из роты Кочергина пытались перейти вброд — куда там! Дно реки превратилось в ледяной каток, и каждая свежая воронка, выдолбленная снарядом во льду и залитая теперь водой, стала невидимой и смертельной западней.

А герои, которые все-таки форсировали Истру, не смогли удержаться на том берегу — их отбросили назад. Тогда комдив поставил эту боевую задачу перед романовцами — так в дивизии называли бойцов первого батальона 258-го стрелкового полка; батальоном командовал Иван Никанорович Романов.

Ночь напролет комдив просидел над картой, у полевого телефона. Он координировал действия артиллеристов, саперов и всех, кто обеспечивал операцию. В этой операции была та обдуманная дерзость, тот расчетливый азарт, какие были в высшей степени свойственны старому комдиву и молодому генералу Белобородову.

Он ждал и никак не мог дождаться условных ракет с того берега. Не было еще в его фронтовой жизни сигнала, которого он ждал бы с такой острой тревогой и с таким скрытым возбуждением; они всегда больше, когда комдив не испытывает тех же самых опасностей и невзгод, как его бойцы и командиры.

Ночь напролет не затихал бой. Нелегко дались дальневосточникам эти 250 метров пути через оледеневшее русло реки и оледеневший берег. Тем больше обрадовали долгожданные ракеты — белая и красная — с того берега, тем больше обрадовало первое благоприятное донесение, полученное от Романова.

— Держитесь, браточки, держитесь, земляки! Ай да Иван Никанорович, геройская душа!..

И в самом конце войны, после штурма Кенигсберга, командующий 43-й армией Афанасий Павлантьевич Белобородов вспоминал тот трагический декабрьский паводок на Истре. Да, множество рек — русских, белорусских, украинских, литовских и немецких, — множество речек и речушек, о которых умалчивают карты крупного масштаба, довелось за годы войны форсировать гвардейцам Белобородова. Но ни одна переправа не может сравниться с мучительной и кровопролитной переправой через Истру, проводившейся под командованием геройского комбата Романова, который, кстати сказать, после войны стал почетным гражданином города Истры.

И ранним утром 13 декабря комдив, комиссар, штабист А. Витевский, военврач Ф. Бойко, комсомольский вожак Г. Сорокин, начальник связи дивизии майор В. Герасимов, начальник инженерной службы майор Н. Волков не уходили с берега. Белобородов вникал во все мелочи, связанные с организацией переправы, под его присмотром саперы сколотили первый плот из спиленных телеграфных столбов. Бревенчатый настил залили водой, лед накрепко схватил связанные бревна; на скользкий настил легче вкатить пушку. А как нужны были пушки на том берегу для стрельбы прямой наводкой!

Белобородов по-прежнему был в форме полковника, однако не только командиры, но и бойцы дивизии прослышали о его генеральском звании. Может, потому, что одновременно с этим приказом все они стали гвардейцами?

Боец с забинтованной головой, подталкиваемый более робкими товарищами, подошел к комдиву:

— Разрешите, товарищ генерал, обратиться по причине сильного обстрела. Дальневосточники беспокоятся. Чересчур опасно. Разрешите, товарищ генерал, пригласить к нам в землянку…

По- видимому, землянка эта, вырытая в крутости прибрежного холма, уцелела с осени, ее отрыли и оборудовали пулеметчики укрепленного района, которые оборонялись здесь 24–25 ноября.

Первую полковую пушку уже удалось переправить на тот берег, дела шли на поправку, и настроение у комдива соответственно поднялось. Боец, сидевший на корточках при входе в землянку, перечитывал письмо. Выяснилось, что письмо от невесты; комдив подшучивал, неназойливо расспрашивал бойца о его мирном житье-бытье. Но настроение комдива сразу испортилось, когда он ненароком узнал, что бойцы сидят без хлеба, их кормили только холодной картошкой.

Михаил Васильевич Бронников давно служит и дружит с Белобородовым. Так вот, Бронников не помнит случая, чтобы комдив потерял самообладание даже в самые критические минуты. Но когда комдив узнавал о нерасторопности или трусости кого-то, кто оставил бойцов без хлеба, он был вне себя.

— Ненавижу… — Белобородов даже побледнел от негодования. — Герои воюют натощак. А кто-то дрыхнет или прячется. Смотреть ни на кого не хочу и слушать ничего не буду!

Комдив вышел из землянки, расстроенный сверх меры, не дослушав объяснений прибежавшего туда батальонного штабиста. Кто-то в дивизии оказался недостойным звания гвардейца, а Белобородов — слишком горячий патриот своей дивизии, чтобы он мог с этим примириться.

Позже, когда комдив стоял на берегу Истры, к нему подошел кто-то из штаба полка и доложил, что хлеб в батальон доставлен. А кроме того, прибыли старшины, повара и притащили термосы, бидоны. В термосах — щи с мясом, в одном бидоне — сладкий чай, а в другом — продукт номер шестьдесят один (в переводе с интендантского языка на русский этот продукт именуется водкой).

Пушки, переправленные на западный берег, помогли там Романову закрепиться. Саперы старшего лейтенанта Трушникова воспользовались тем, что напор воды ослабел. Они пустили в дело переправу, и теперь на подмогу батальону Романова и бойцам Докучаева, которые перешли Истру левее, торопились новые роты.

Вскоре на западный берег перебрались и комдив, и комиссар Бронников, и группа артиллерийских офицеров во главе с Погореловым и Осипычевым. На радостях Белобородов называл сапера Трушникова не иначе, как Толей.

Комдив наблюдал за переправой, стоя у подножия заснеженного кургана, близ монастыря.

Начальник дивизионной разведки Тычинин вручил комдиву захваченный его разведчиками и уже переведенный приказ командира дивизии СС «Рейх» Биттриха от 2 декабря. Фашистский генерал исчислил в часах и минутах темп немецкого наступления на Москву. Но Белобородов вместе со своими дальневосточниками властно перечеркнул все это аккуратное расписание.

Комдив подбадривал тех, кто принял ледяную ванну, и старшины выдавали всем невольным «моржам» двойную, «наркомовскую» норму водки. По приказу Белобородова купальщики наматывали сухие портянки, сушили валенки, наскоро обсыхали у догорающих домов, которые напоследок играли роль костров: в такой мороз надобно согреться изнутри и снаружи. Роль костра играл и немецкий танк.

Ну а кроме «моржей», которым комдив приказал греться-сушиться, все остальные торопились на запад, подгоняемые свежим ветром наступления. И только мне предстоял путь назад, в штаб армии. Там помогли связаться по телефону с Москвой, и мне выпала обязанность первому сообщить в печати о судьбе Истры и Нового Иерусалима…

КАК СЛОЖИЛАСЬ ПЕСНЯ

Герой Социалистического Труда АЛЕКСЕЙ СУРКОВ

За мою довольно долгую жизнь в литературе мне привалило большое счастье написать несколько стихотворений, которые были переложены на музыку и стали всенародными песнями, потеряв имя автора. К числу таких песен относятся «Чапаевская», «Конармейская», «То не тучи, грозовые облака», «Рано-раненько», «Сирень цветет», «Песня смелых», «Бьется в тесной печурке огонь…» и некоторые другие.

Все эти песни — и те, что были написаны до войны, и те, что родились в дни Великой Отечественной войны, — были адресованы сердцу человека, отстаивавшего или отстаивающего честь и независимость своей социалистической Родины с оружием в руках.

Как создавались эти песни? Каждая по-своему. Но есть у них нечто общее — были они написаны как стихи для чтения, а потом, переложенные на музыку, стали песнями.

Расскажу историю песни, которая родилась в конце ноября 1941 года после одного очень трудного для меня фронтового дня под Истрой. Эта песня «Бьется в тесной печурке огонь…». Если я не ошибаюсь, она была первой лирической песней, рожденной из пламени Великой Отечественной войны, принятой и сердцем солдата, и сердцем тех, кто его ждал с войны.

А дело было так. 27 ноября мы, корреспонденты газеты Западного фронта «Красноармейская правда», и группа работников Политуправления Западного фронта прибыли в 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию, чтобы поздравить ее бойцов и командиров с только что присвоенным им гвардейским званием, написать о боевых делах героев. Во второй половине дня, миновав командный пункт дивизии, мы проскочили на грузовике на КП 258-го (22-го гвардейского) стрелкового полка этой дивизии, который располагался в деревне Кашино. Это было как раз в тот момент, когда немецкие танки, пройдя лощиной у деревни Дарны, отрезали командный пункт полка от батальонов.

Быстро темнело. Два наших танка, взметнув снежную пыль, ушли в сторону леса. Оставшиеся в деревне бойцы и командиры сбились в небольшом блиндаже, оборудованном где-то на задворках КП у командира полка подполковника М.А. Суханова. Мне с фотокорреспондентом и еще кому-то из приехавших места в блиндаже не осталось, и мы решили укрыться от минометного и автоматного огня на ступеньках, ведущих в блиндаж.

Немцы были уже в деревне. Засев в двух-трех уцелевших домах, они стреляли по нас непрерывно.

— Ну а мы что, так и будем сидеть в блиндаже? — сказал начальник штаба полка капитан И.К. Величкин. Переговорив о чем-то с командиром полка, он обратился ко всем, кто был в блиндаже: — А ну-ка, у кого есть «карманная артиллерия», давай!

Собрав десятка полтора ручных гранат, в том числе отобрав и у меня две мои заветные «лимонки», которые я берег на всякий случай, капитан, затянув потуже ремень на своей телогрейке, вышел из блиндажа.

— Прикрывайте! — коротко бросил он.

Мы тотчас же открыли огонь по гитлеровцам. Величкин пополз. Гранаты. Взрыв, еще взрыв, и в доме стало тихо. Тогда отважный капитан пополз к другому дому, затем — к третьему. Все повторилось, как по заранее составленному сценарию. Вражеский огонь поредел, но немцы не унимались. Когда Величкин вернулся к блиндажу, почти смеркалось. Командир полка уже выходил из него: КП менял свое расположение.

Все мы организованно стали отходить к речке. По льду перебирались под минометным обстрелом. Гитлеровцы не оставили нас своей «милостью» и тогда, когда мы уже были на противоположном берегу. От разрывов мин мерзлая земля разлеталась во все стороны, больно била по каскам.

Когда вошли в новое селение, кажется Ульяново, остановились. Самое страшное обнаружилось здесь. Начальник инженерной службы вдруг говорит Суханову:

— Товарищ подполковник, а мы же с вами по нашему минному полю прошли!

И тут я увидел, что Суханов — человек, обычно не терявший присутствия духа ни на секунду, — побледнел как снег. Он знал: если бы кто-нибудь наступил на усик мины во время этого отхода, ни один из нас не уцелел бы.

Потом, когда мы немного освоились на новом месте, начальник штаба полка капитан Величкин, тот, который закидал гранатами вражеских автоматчиков, сел есть суп. Две ложки съел и, смотрим, уронил ложку — уснул. Человек не спал четыре дня. И когда раздался телефонный звонок из штаба дивизии — к тому времени связь была восстановлена, — мы не могли разбудить капитана, как ни старались. Нечеловеческое напряжение переносили люди на войне! И только от того, что они были такими, их ничем нельзя было запугать.

Под впечатлением пережитого за этот день под Истрой я написал письмо жене, которая жила тогда на Каме. В нем было шестнадцать «домашних» стихотворных строк, которые я не собирался публиковать, а тем более передавать кому-либо для написания музыки…

Стихи мои «Бьется в тесной печурке огонь» так бы и остались частью письма, если бы в феврале 1942 года не приехал в Москву из эвакуации, не пришел в нашу фронтовую редакцию композитор Константин Листов и не стал просить «что-нибудь, на что можно написать песню». И тут я, на счастье, вспомнил о стихах, написанных домой, разыскал их в блокноте и, переписав начисто, отдал Листову, будучи абсолютно уверенным в том, что хотя я свою совесть и очистил, но песни из этого лирического стихотворения не выйдет. Листов пробежал глазами по строчкам, промычал что-то неопределенное и ушел. Ушел, и все забылось. Но через неделю композитор вновь появился у нас в редакции, попросил у фоторепортера Михаила Савина гитару и спел свою новую песню, назвав ее «В землянке».

Все, свободные от работы «в номер», затаив дыхание, прослушали песню. Всем показалось, что песня получилась. Листов ушел. А вечером Миша Савин после ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя на гитаре, исполнил песню. И сразу стало ясно, что песня «пой-дет», если мелодия ее запомнилась с первого исполнения.

Песня действительно «пошла». По всем фронтам — от Севастополя до Ленинграда и Полярного. Некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки: «…до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» — упадочнические, разоружающие. Просили и даже требовали, чтобы про смерть вычеркнуть или отодвинуть ее дальше от окопа. Но мне жаль было менять слова — они очень точно передавали то, что было пережито, перечувствовано там, в бою, да и портить песню было уже поздно, она «пошла». А, как известно, «из песни слова не выкинешь».

О том, что с песней «мудрят», дознались воюющие люди. В моем беспорядочном армейском архиве есть письмо, подписанное шестью гвардейцами-танкистами. Сказав доброе слово по адресу песни и ее авторов, танкисты пишут, что слышали, будто кому-то не нравится строчка «до смерти — четыре шага».

Гвардейцы высказали такое едкое пожелание: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Поэтесса Ольга Берггольц рассказала мне еще во время войны такой случай. Пришла она в Ленинграде на крейсер «Киров». В кают-компании собрались офицеры крейсера и слушали радиопередачу. Когда по радио была исполнена песня «В землянке» с «улучшенным» вариантом текста, раздались возгласы гневного протеста, и люди, выключив репродукторы, демонстративно спели трижды песню в ее подлинном тексте.

Вот коротко о том, как сложилась песня «В землянке».

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти — четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От моей негасимой любви.

СУДЬБА НАШЕЙ ПЕСНИ

И. БЕЛОВОЛОВ

В один из непогожих ноябрьских дней 1941 года в редакцию нашей газеты прибежал запыхавшийся красноармеец и сообщил, что редактора вызывает к себе заместитель командира дивизии по тылу. Я поспешил в соседнюю деревню, где накануне разместился штаб тыла. В холодном сером небе медленно плыли желтокрылые «юнкерсы». Прерывисто, словно задыхаясь под тяжестью груза, гудели их моторы. Тут и там стучали зенитки. Белые облачка разрывов изрешетили небо. Облачка тоже плыли, только в противоположную от курса вражеских самолетов сторону. Постепенно расплываясь, они на глазах таяли и наконец совершенно исчезали.

Единственная улица деревни, куда я пришел, была пуста. Около крайнего с резными наличниками на окнах и голубой верандой дома я увидел заместителя командира дивизии майора Михайлова. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, в короткой серой шинели стоял немолодой сутуловатый боец. Вид у него был совсем невоенный.

— Вот поэта нашли, — сказал, улыбаясь, майор. — Может быть, тебе подойдет?

— Поэта? — удивился я и тут же, не раздумывая, ответил: — Конечно, подойдет. А как ваша фамилия? — спросил я, обращаясь к незнакомцу.

— Мейер. Красноармеец Александр Мейер, — заторопился тот и тут же, расстегнув шинель, озябшими руками стал доставать из бокового кармана гимнастерки бумаги, которые, вероятно, должны были подтвердить правильность его слов, — Вы, должно быть, не слыхали обо мне, — сказал он. — Я — москвич. До войны работал в жанре малых форм: писал репризы для артистов цирка, сочинял конферанс для артистов эстрады. А там имя поэта неважно. Публика думает, что это сам артист такой остроумный… Возьмите меня в газету, прошу вас…

Кто из нас, армейских газетчиков, не мечтал иметь у себя в редакции настоящего поэта! А тут — на тебе, получай, сам просится.

— Ну, бери, бери, попробуй, — это ведь и в самом деле находка для газеты, — сказал майор Михайлов.

Так рядовой одного из ополченских батальонов Москвы Александр Эдуардович Мейер стал литературным сотрудником нашей дивизионной газеты «За Родину». Работал он, надо прямо сказать, очень добросовестно, брался за любое дело: правил материалы, вычитывал гранки, писал сам. Его стихотворения, заметки, фельетоны, стихотворные строфы о подвигах бойцов печатались почти в каждом номере газеты. Однако в нашей памяти навсегда останутся стихи Александра Мейера, ставшие основой «Песни 9-й гвардейской»…

После того как 78-я стрелковая дивизия была преобразована в 9-ю гвардейскую, слава о ратных подвигах ее сынов разнеслась по всей стране. Особенно много о дивизии писали и говорили на Дальнем Востоке, откуда она прибыла под Москву. Да ее хорошо знало и гитлеровское командование. Не случайно фашистский генерал Эрих Гепнер в отчете о действиях 4-й танковой группы, которой он командовал, писал:

«…Снова разгораются бои за деревни Скирманово и Марьино. И большей частью большевики остаются лежать перед немецкими позициями. По их раненым можно судить, как закалены солдаты 78-й сибирской стрелковой дивизии, которую советское командование… перебросило из Хабаровска через всю Сибирь под Москву. Эти парни привыкли к условиям зимней войны…»

Сейчас уже не помню кто, но кто-то из нас предложил:

— А давайте создадим песню о родной дивизии!

Да, дело заманчивое и нужное. Но кто же ее напишет? Композиторов у нас нет. А поэты? Поэт один есть. Ну, как говорится, ему и карты в руки. А будут хорошие стихи, композитора найдем, благо Москва под боком. И Мейер взялся за дело.

Наступил январь 1942 года. Московская область уже была освобождена от немецко-фашистских захватчиков. Теперь мы находились на территории Смоленской области. Мейер упорно работал над словами песни. Писались они медленно — две строчки утром, две-три — вечером… Все силы и время отнимала газета, а рождался каждый номер ее в очень трудных условиях.

В избе, где разместилась наша редакция, теснота. Но это лучше, чем где-нибудь в холодной землянке. У старика хозяина две взрослые дочери, больная жена. Они ютятся за перегородкой. Посреди избы большая русская печь. По утрам в ней потрескивают березовые дрова — хозяева готовят себе еду. А время от времени печь превращается в баню. Ее хорошенько истопят, выгребут жар, побрызгают внутри холодной водой, постелят сырой соломы, и кто-нибудь из хозяев, прихватив с собой бадейку с водой, залезает внутрь. Смотришь: в печи лежит человек, одна голова торчит наружу. На разомлевшей физиономии блаженная улыбка.

Ночью, когда есть возможность, все мы спим на полу. Конечно, не раздеваясь. Я и Мейер «забронировали» себе место под столом: так спокойнее — никто не наступит впотьмах. Но спокойствие относительное. Часа в два ночи Мейер вдруг вскакивает, хватает листок бумаги, карандаш и начинает лихорадочно писать. Пишет, что-то шепчет про себя, зачеркивает написанное, чертыхается, снова пишет и опять ложится. Через час снова вскакивает и снова пишет. Я не мешаю, знаю — значит, поэт «нашел нужную строчку».

По утрам «найденную» ночью строку обсуждают все мои литературные помощники: политрук Георгий Останин, младший политрук Абрам Заболотный, красноармеец Трофим Бережной. С интересом к рождению песни относятся, не упуская случая высказать свое мнение, неутомимые труженики нашей походной типографии Анатолий Балдин, Яков Гуревич, Леонид Ткачев, Семен Подкорытов, а также шоферы Павел Ильин и Алексей Кузьмснко. Мейер внимательно выслушивает наши мнения, но соглашается не с каждым.

В середине января 1942 года слова для нашей будущей песни были готовы. Об этом было доложено командованию дивизии.

А вот как была написана музыка. При первой же поездке в январе в Москву комиссар дивизии М. В. Бронников взял с собой текст песни и отправился с ним в Центральный Дом Красной Армии. Позже Михаил Васильевич рассказывал, с какой радостью встретил его начальник ЦДКА, как он тут же связался с тогдашним председателем Московского отделения Союза советских композиторов Д.С. Васильевым-Буглаем и как тот пообещал немедленно передать задание гвардейцев-фронтовиков московским композиторам.

Первым написал музыку для нашей песни композитор Леонид Бакалов. Песня вызвала необыкновенный восторг у бойцов и командиров. В ней все было близкое, знакомое, родное, все о нас самих. И то, что бойцы воевали «на подступах столицы», и то, что они «согреты лаской партии», и то, что «пока ряды фашистские не смяты, гвардейский горн не протрубит отбой», и многое другое. Песни, которые мы пели раньше, тоже отражали наши мысли, чувства, настроение, но не так конкретно. Под них приходилось «подстраиваться».

Но вот минул месяц-полтора — и песня зазвучала иначе, по-новому, еще интереснее. А произошло следующее. По просьбе командующего Дальневосточным фронтом генерала армии И.Р. Апанасенко и редакции газеты Дальневосточного фронта «Тревога» Исаак Осипович Дунаевский, совершавший тогда гастрольную поездку по Дальнему Востоку, написал для «Песни 9-й гвардейской» новую музыку. Ее текст и ноты были напечатаны в газете «Тревога» 4 марта 1942 года. (Композитор И.О. Дунаевский внес причитавшийся ему гонорар за музыку к «Песне 9-й гвардейской» в фонд постройки эскадрильи самолетов «Советский артист».)

Песня быстро дошла до сердца бойцов. В перерывах между боями ее с удовольствием распевали в землянках и блиндажах, исполняли на импровизированных концертах, пробовали петь в строю. Однако последнее не получалось. Музыка была красивой, живой, жизнерадостной, но… не строевой. А нам так хотелось иметь песню-марш! И мы послали Дунаевскому письмо, в котором, поблагодарив за музыку, попросили «подправить» ее.

В моем архиве сохранилось письмо композитора:

«…Незачем мне говорить, что песня, посвященная вашей дивизии, принадлежит прежде всего тем, кто своими боевыми делами прославляет нашу армию и укрепляет веру и любовь народную к воинам-гвардейцам. Я ее вышлю вам немедленно, как только немного прокорректирую ее и приспособлю к массовому (строевому) исполнению. Она у меня написана несколько в этаком концертно-эстрадном плане…

С чувством большой радости и гордости я принимаю вашу фразу о связи с 9-й гвардейской. Вот беда только в том, что связь эту трудно осуществлять. Я скитаюсь по Дальнему Востоку с ансамблем железнодорожников, выступаем в очень отдаленных точках армий фронта. Меня нелегко настигнуть письмом или телеграммой. Но тем не менее прошу адресовать мне в Читу ДКА до конца мая, а потом уже Чита перешлет мне по другим адресам, которые я им оставлю».

Свое письмо Дунаевский заканчивает словами:

«…Я прошу принять мой горячий привет вам, командованию и героям-бойцам дивизии.

Да здравствует ваше гордое знамя! Да здравствует грядущая победа над Гитлером!

Да здравствует союз искусства и армии!

В новых песнях, в новых произведениях искусства мы прославим ваши дела, дорогие, славные гвардейцы! С вами весь советский народ!..»

Вскоре мы действительно получили «подправленную» И. О. Дунаевским, а вернее сказать, вновь написанную им музыку к «Песне 9-й гвардейской». Теперь уж претензий к композитору не могло быть. Песню пели в блиндаже и на эстраде, на привале и на марше…

Летом 1942 года гвардейская дивизия была на переформировании. Командование Южноуральским военным округом делало все, чтобы гвардейцы не только отлично подготовились к предстоящим боям, но и хорошо отдохнули. В гости к нам часто приезжали артисты. Однажды прибыла концертная бригада окружного Дома Красной Армии. Концертмейстер бригады В.И. Первов услыхал, как бойцы пели свою песню.

— Хорошая песня, — похвалил он, — чувствуется Дунаевский.

А что вы скажете, если я вам, друзья, напишу к вашей песне еще и свою музыку. Такую, чтобы вам еще легче шагалось по дорогам войны?

Что мы на это могли ответить? "Давайте, — говорим, — пишите».

И дружно зааплодировали. На другой день бригада уехала. Ну, думаем, разговор наш остался разговором. А, смотрим, через неделю наш композитор снова появился у нас. И сразу:

— А ну собирайтесь, споем!

Сел на лавку, растянул аккордеон, кому-то подмигнул и заиграл. Пальцы уверенно побежали по клавишам. Полилась простая и вроде как бы даже знакомая музыка. А потом композитор один спел первый куплет. Остановился. Спросил:

— Ну как? Шагать можно?

— Можно! — послышалось из толпы. — Подходяще! Хорошо!

— Тогда споем все вместе.

И этот вариант песни потом очень долго пели в дивизии…

В конце 40-х годов я служил в Сибири. Как-то поздно вечером сижу у репродуктора, слушаю Москву. Транслируется концерт прославленного Краснознаменного ансамбля песни и пляски Советской Армии. Почти все песни знакомые. Исполнение прекрасное. Но вот звучит новая песня. Ее музыка сдержанная, но бодрая, маршевая. А слова?

Слова знакомые до боли: «Путей-дорог прошли бойцы немало…» Так это же наша песня! Но что за музыка, чья она? И припева нет. Почему?

С нетерпением стал ждать нового исполнения песни. И вскоре услышал. Да, это была «Песня 9-й гвардейской». Нашел сборник песен. С нотами. Слова А. Мейера, музыка А.В. Александрова.

«Очень хорошо, — подумал я, — что еще один великолепный композитор заинтересовался нашей песней и написал к ней свою музыку». Однако заголовок песни меня смутил. Вместо «Песня 9-й гвардейской» было напечатано: «Песня 9-й красногвардейской дивизии» (?). А припева, в котором подчеркивалась суть песни: «…9-я гвардейская, рожденная в боях», совсем не было.

Сохраняя выдержку, я стал обращаться к компетентным лицам за разъяснением, почему все так произошло? Мне ответили, что припев выброшен «с целью расширить диапазон песни». Ведь в припеве, мол, речь идет только о 9-й гвардейской, а хотелось, чтобы ее пела и 10-я, и 11-я, и другие дивизии. А почему заголовок не тот?

На все эти вопросы 28 октября 1950 года мне ответил начальник отдела художественного репертуара армии и флота ЦДСА подполковник Бардиан:

«Ваши замечания относительно названия и текста «Песни 9-й красногвардейской дивизии» правильны. При переиздании ошибка будет исправлена».

Вот такая необыкновенная судьба у «Песни 9-й гвардейской». Слова ее приведены в этой книге. И пусть ее поют дети, внуки и правнуки тех, кто воевал в незабываемом 1941-м.

ПЕСНЯ 9-й ГВАРДЕЙСКОЙ

Путей- дорог прошли бойцы не мало,

Гармонь- подруга — спутник боевой…

Что ж, запевай, товарищ запевала,

О славных днях дивизии родной.

Любой из нас запомнит эти годы,

И в памяти народа не стереть,

Как мы громили вражеские орды

Под лозунгом — победа или смерть!

Припев:

Согрета лаской партии

И родиной прославлена

Девятая гвардейская,

рожденная в боях!

В ней мужество народное!

И доблесть благородная

Живет в ее отважных сыновьях!

Когда страна нам сердце доверяла,

Чтобы его сердцами защищать,

Дивизия в боях не отступала

И никогда не будет отступать!

Она была на подступах столицы

Заветам дедов и отцов верна.

В снегах Москвы воскрес былой Царицын,

И штык колол, как в дни Бородина.

Припев.

Над нами гордо реет наше знамя -

Почетный дар народа и страны.

Ответ дают гвардейскими делами

Стальных полков отважные сыны.

Нам дорога честь знамени святого

И пусть не ждет пощады наглый враг,

Дивизия всегда к боям готова,

Она всегда готова для атак.

Припев.

Пока ряды фашистские не смяты,

Гвардейский горн не протрубит отбой!

Дивизия! Народные солдаты!

Смелей вперед! На подвиг боевой!

Дела гвардейцев прогремят ответом,

Их смелость к новой славе поведет!

За наш народ! За партию! К победам

Гвардейская дивизия пойдет.

Припев.

Когда семья гвардейская вспомянет

В огне боев потерянных друзей,

Печаль о них великой местью грянет

И оживит дела недавних дней.

И эту месть, как самое святое,

Клянемся мы нести всегда с собой,

Как нашу честь, как знамя боевое

Дивизии любимой и родной.

Припев:

Согрета лаской партии

И родиной прославлена

Девятая гвардейская,

рожденная в боях!

В ней мужество народное!

И доблесть благородная

Живет в ее отважных сыновьях!

ФРОНТ И ТЫЛ-

ЕДИНЫЙ БОЕВОЙ

ЛАГЕРЬ

ШЕФЫ ИЗ МЫТИЩ

И. БЕЛОВОЛОВ

Их никто не выделял. Не назначал. Не прикреплял. Они стали шефами дивизии по собственной инициативе, по зову горячих сердец. Их сделало друзьями нашей дивизии высокое чувство патриотизма, любовь к родной армии, стремление сделать все, чтобы помочь воинам быстрее разгромить наглого врага, осмелившегося угрожать Москве.

С чего все началось?… Эшелоны с Дальнего Востока мчались к столице с курьерской скоростью, без остановок. У бойцов кончилась махорка. Настроение, естественно, упало. Возле самой Москвы, в Мытищах, случилась остановка.

Комиссар дивизии М.В. Бронников, прихватив с собой еще несколько человек, поспешил в здание горкома партии.

Секретарь Мытищинского горкома партии Н.Ф. Соловьев принял дальневосточников радушно. Тут же пригласил в кабинет работников горкома партии, исполкома Совета депутатов трудящихся и других. Знакомство состоялось быстро, по-военному. Михаил Васильевич попросил руководителей города и района помочь решить «табачную проблему». Излагая эту просьбу, говоря по совести, он не был уверен в ее успехе. Но секретарь горкома, должно быть чутьем поняв комиссара, сказал: «Будет сделано», и тут же дал кому-то нужные распоряжения. А через четверть часа к эшелону подвезли ящики с махоркой.

Так завязалась дружба трудящихся подмосковного города Мытищи и Мытищинского района с воинами-дальневосточниками, прибывшими на защиту столицы. Дружба эта впоследствии стала по-настоящему братской и крепкой.

Уже недели через две в дивизию прибыла делегация мытищинцев. Возглавлял ее секретарь горкома партии Н.Ф. Соловьев. Николай Федорович при первой же встрече с командованием дивизии объявил, что отныне трудящиеся города Мытищи и района считают себя шефами 78-й дивизии.

— Мы будем, — сказал он, — не только внимательно следить за вашей борьбой с немецко-фашистскими захватчиками, но и оказывать вам нужную помощь в этой борьбе.

Делегация привезла с собой подарки бойцам, письма трудящихся, в которых содержался наказ беспощадно громить гитлеровских захватчиков, быстрее очистить от врага родную землю.

Прошло еще немного времени. Дивизия стала гвардейской. На фронт снова прибыла делегация шефов. В холодных землянках, блиндажах, на огневых позициях артиллеристов мытищинцы: секретарь горкома партии Н.Ф. Соловьев, председатель исполкома райсовета Н.М. Бородкин, заведующий военным отделом горкома партии Л.Б. Холодов, П.П. Мановцев, Н.В. Толстиков, Г.А. Сотников, Н.И. Мартынов, А.И. Малинин, Л.А. Лукошко, М.И. Панюков и другие — поздравляли воинов с высоким званием, вручали им подарки, письма, рассказывали о том. как самоотверженно трудятся в тылу рабочие, колхозники, интеллигенция, желали гвардейцам новых боевых успехов.

Надо ли говорить, с каким восторгом встречали бойцы посланцев трудового народа! Даже, если бы они не привезли с собой никаких подарков, писем, а только бы сами приехали, поделились мыслями, настроениями, и это было бы для фронтовиков огромной радостью. А делегаты подробно рассказывали о жизни в тылу, о том, как с первых дней войны трудящиеся Мытищинского района, как и все советские люди, отдавали свои силы, знания, энергию делу победы. Их девиз был дать фронту больше оружия и боеприпасов, обмундирования и продуктов питания.

— Мы надеемся, что вы, заслужившие высокое звание гвардейцев, — говорил в своем выступлении депутат Верховного Совета СССР Н. Малюшин, — в новых ожесточенных боях с озверелыми фашистскими бандитами впишете новые яркие страницы в славную летопись побед нашей Красной Армии. А мы вам в этом поможем.

Каждая такая встреча на передовой превращалась в большой праздник.

До слез трогали и письма, которые бойцы находили в каждом сверточке с гостинцами, в каждом кисете с табаком, присланными незнакомыми, но душевно близкими людьми.

Вот одно такое письмо из Мытищ:

«Дорогие наши братья и мужья, бойцы родной Красной Армии!

Под вашим напором проклятый враг остановлен, пятится и бежит от нашей родной Москвы, неся огромные потери.

Вы спасли нас от нашествия кровожадных зверей. Вы спасли наших детей и наши жилища. Вы спасли нас от насилия, надругательств и грабежа.

Спасибо вам, дорогие!

Здесь, в тылу, мы отдаем все наши силы, наш труд, все наше время, чтобы на фабрике ткать материал, который пойдет вам на одежду, на теплые портянки. А в свободное от работы на фабрике время, у себя дома, вместе с нашими детишками, мы вяжем для вас свитера, варежки, носки.

Вот и Новый год. Скоро наступят особо лютые крещенские морозы, когда все теплое еще больше будет нужно вам.

Позвольте же, дорогие, передать вам наши скромные подарки.

Мы знаем, что вы, родные, под знаменем Ленина окончательно выгоните из пределов нашей Родины орды коричневой чумы — фашистов.

Вперед — за Родину! Вперед к победе!

По поручению группы работниц Л. БУЛОЧКИНА».

Прочитав такое письмо, боец еще крепче сжимал в руках оружие. Армия и народ — едины. Необыкновенное чувство гордости наполняло души воинов. Да разве можно было сомневаться в нашей победе! Еще острее становилось чувство ненависти к врагу, готовность бить его до полного уничтожения.

Не забыть и первую фронтовую новогоднюю ночь. У всех народов и во все времена эта ночь была радостной, праздничной. Мы ждали наступления Нового года с добрым чувством надежды на нашу грядущую победу. Фашисты, хоть и потерпели жестокое поражение под Москвой, собирались, видимо, провести новогоднюю ночь весело и празднично. Они находились на чужой земле, располагались в чужих домах и чувствовали себя уверенными завоевателями.

Еще с вечера наши разведчики доносили о том, что в расположении противника у домов, сараев, у блиндажей заметно какое-то небывалое оживление, слышится смех. То и дело подходили машины, и с них сгружали ящики с вином, какие-то мешки и коробки, должно быть, с угощением.

— Ну, ничего, — сказал генерал Белобородов, когда ему доложили об этом, — мы их угостим. Долго будут помнить новогоднюю ночь под Москвой…

Мутное ночное небо по-прежнему трепетало от бледных всполохов немецких осветительных ракет. Где-то в стороне глухо громыхали орудия. Изредка, словно нехотя, огрызались автоматы. Но часам к одиннадцати все стихло. И тишина вдруг наступила необыкновенная, точно такая, какая бывает перед грозой.

Вечером в дивизию с новогодними подарками приехала делегация мытищинцев. Большие мешки, фанерные ящики с аккуратно уложенными в них свертками, пакетами тут же были распределены и отправлены на передовые позиции. По частям и подразделениям разошлись и члены делегации. Каждый из них выражал искреннее желание встретить Новый год в гвардейской семье…

А гроза разразилась, когда стрелки часов показывали, что до наступления Нового года остается всего 10 минут. Оглушительный гром внезапно разорвал тишину. Задрожали покрытая снегом земля и ставшее оранжевым от орудийных залпов небо, заколебался воздух. По врагу вела огонь вся наша артиллерия, били минометы, стреляли противотанковые ружья и пулеметы. Это было новогоднее «угощение» гитлеровцам, обещанное командиром дивизии, это был салют новому, 1942 году.

Помнится, что только один артиллерийский взвод, которым командовал лейтенант Костромин, уничтожил в эту ночь четыре блиндажа с фашистами, подавил минометную батарею. А орудие младшего сержанта Валеева, где наводчиком был ефрейтор Ходенков, разгромило два вражеских дзота, уничтожило два пулемета.

К 24- й годовщине Красной Армии наши шефы прислали бойцам подарков на сумму свыше 400 тысяч рублей. Среди этих подарков были боевые винтовки, пулемет, походные кухни, баяны, вино, кондитерские изделия, парфюмерия и многое другое. А перед майским праздником шефы снова привезли подарки, в том числе наборы музыкальных инструментов для двух духовых оркестров.

Гвардейцы были безгранично благодарны своим шефам за огромное внимание к ним, за сердечную теплоту и ласку, за подарки, средства на которые выкраивались из скудных пайков военного времени. В одном из своих писем, адресованных шефам, они писали:

«Ваши подарки, ваши теплые чувства к нам мы рассматриваем, как любовь нашего советского народа к своей родной армии. Эти ваши знаки внимания еще больше воодушевляют нас на самоотверженную борьбу с фашистскими полчищами. Красная Армия и народ — едины. В этом единстве наша сила, могущество нашей Родины.

Мы ведем ожесточенную борьбу с нацистской армией, и на пути еще много трудностей. Но мы этих трудностей не боимся, ибо наша борьба есть борьба за честь, свободу и независимость Родины, за счастье народа, за наших матерей и отцов, жен и детей. Мы ведем борьбу за правое дело, и мы уверены в нашей окончательной победе.

Мы заверяем вас, что и в дальнейшем не будем жалеть своих сил и самой жизни, будем уничтожать фашистских захватчиков до полного освобождения нашей любимой Отчизны.

Призываем вас, дорогие наши шефы, еще выше поднять производительность труда на своих фабриках, заводах, в колхозах, выполнять и перевыполнять напряженные производственные планы, больше выпускать оружия и продукции для фронта, отлично подготовиться к весенним полевым работам. Мы уверены, что совместными усилиями добьемся полной победы над врагом.

Да здравствует несокрушимое единство советского народа и его Красной Армии!..»

Трудящиеся города Мытищи и Мытищинского района остались до конца верны своему слову.

Славный путь прошли воины нашей дивизии. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 мая 1942 года дивизия была награждена орденом Красного Знамени. В последующие годы Великой Отечественной войны дивизия сражалась под Сталинградом, под Великими Луками, на Смоленщине, в Белоруссии и в Прибалтике. И все это время не прекращалась дружба москвичей с сибиряками, вплоть до расформирования дивизии.

ИСПЫТАНИЕ НА СТОЙКОСТЬ

С. БАТАЛИИ

Уже в середине октября 1941 года на Истру были сброшены первые бомбы. Из соседнего с нами Ново-Петровского района доносилась артиллерийская канонада. По ночам небо расцвечивалось багряными сполохами. По дорогам с запада на восток бесконечным потоком двигались обозы беженцев, тянулись гурты скота. Район становился прифронтовым.

Я работал тогда председателем исполкома Истринского районного Совета депутатов трудящихся. Ни один работник не покидал учреждения ни днем, ни ночью.

Еще в июле — августе мы демонтировали и вывезли на восток оборудование ряда наших фабрик: Дедовской пря-дильно-ткацкой, Ивано-Октябрьской суконной, Истринской воротничковой, Глебовской птицефабрики. Вывезли ценности краеведческого музея.

Тринадцать тысяч жителей района было направлено на строительство оборонительных укреплений. Днем и ночью рыли противотанковые рвы, траншеи, строили дзоты, создавали лесные завалы, ставили проволочные заграждения. В короткий срок были построены оборонительные укрепления вокруг Истры, Дедовска, Никулина, Вельяминова, Рождествена, вдоль Волоколамского шоссе от Ново-Петровского до Дедовска.

Строительство возглавлял Петр Иванович Александров. Хорошими организаторами на строительстве оборонительных укреплений проявили себя председатели колхозов Батуров, Куронов, Дегтев, Николаев, Анисимова, Туманова, Майорова, Тихон Тимофеевич Барымев, а также председатели исполкомов сельских Советов Яковлев, Иванов, Наумова, Ручкина, Андреев, Авдеева.

В сентябре 1941 года бюро Истринского райкома партии приняло решение создать на территории района три партизанских отряда. Командиром одного из них был назначен директор Истринской МТС Г.А. Авдеев. Зона действия этого отряда была определена в районе Мансурова, Горшкова, Кострова, Воскресенки, с выходом к Ново-Петровскому.

Вторым отрядом командовал директор Дедовской хлопковой базы А.А. Кокорин. Его зона действий — восточнее Истры, с выходом в Солнечногорский район. Третьим отрядом командовал командир Истринского истребительного батальона Макаров. Комиссаром отрядов был назначен секретарь райкома партии Георгий Михайлович Данилов.

В состав отрядов вошло 120 человек: коммунисты, комсомольцы и беспартийные. Начальником партизанских отрядов назначили меня.

Сразу же после принятия партизанской присяги отряды заняли исходные позиции в лесных массивах. Строили землянки, готовили продовольственные базы, склады боеприпасов и т. д., проводили усиленную подготовку бойцов к партизанской войне. К 20 ноября командование признало отряды готовыми к боевым действиям.

23 ноября враг вступил на территорию района. 27 ноября им была занята Истра. Отряд Г.А. Авдеева оказался в тылу противника и приступил к действиям. Он разрушал связь противника, минировал дороги.

Хорошо действовал отряд А.А. Кокорина, находившийся под началом штаба 78-й стрелковой дивизии. Этот отряд трижды переходил линию фронта с разведчиками, добывал сведения о расположении частей врага. В деревне Дарны отряд обнаружил батарею противника, которая была уничтожена огневым налетом наших артиллеристов.

Занимался разведывательной деятельностью и участвовал в боях с противником и отряд Макарова.

Партизаны выпускали для населения листовки. Одна из них у меня сохранилась до сих пор. Вот что в ней говорилось:

«Дорогие товарищи!

…Лучшие люди нашего района участвуют во всенародной партизанской войне против фашистских извергов. Мы с вами, товарищи, мы мстим фашистам на каждом шагу, уничтожаем их на наших землях.

Мы призываем вас, наши дорогие отцы, матери, братья и сестры, к выдержке, стойкости, бесстрашию и смелости. Помогайте нам, партизанам, всем, чем только можете. Будем вместе бить лютого врага…»

Советская Армия не дала гитлеровцам долго хозяйничать в городе. 11 декабря Истра была освобождена. Немцы находились на территории нашего района всего 22 дня. Но и за этот короткий срок они причинили много горя и несчастья населению.

Когда мы вместе с частями своей армии вошли в родной город, он нас встретил дымящимися развалинами и пепелищами. Отступая, немцы уничтожили в городе 1084 дома, электростанцию, больницу, восемь магазинов, три детских сада, четыре школы, Дом пионеров, кинотеатр, библиотеку, парткабинет, дом, в котором жил Антон Павлович Чехов.

В подвалах больницы было много раненых и больных. Это были дети, женщины, старики. В дни оккупации с ними все время находилась медсестра Александра Павловна Горчилина. Она делала все, что было в ее силах, для спасения людей.

Сильно пострадал не только сам город, но и весь район. Фашисты расстреляли и замучили 477 мирных жителей, 255 человек изувечили и ранили. 31110 человек в районе остались без крова. Из 150 колхозов совсем были разрушены 70, а частично — 80. Было уничтожено 3552 дома и 2077 хозяйственных построек, 65 сел и деревень были сожжены полностью, а 75 сильно пострадали.

Начали действовать аппараты райкома партии и исполкома райсовета депутатов трудящихся. На руководящую работу вернулись коммунисты П.И. Александров, Г.А. Авдеев, А.В. Соколов, А.А. Кокорин, Н.Н. Горячев и многие другие.

В короткий срок во всех освобожденных селениях были восстановлены или заново избраны сельские Советы, возрождены партийные организации, правления колхозов.

Лишенные крова, жители района потоком хлынули в сохранившийся Дедовск. В городе открылась пекарня, которая ежедневно снабжала хлебом более 500 человек. Быстро были открыты пекарни и магазины в Нахабине, Павловской Слободе, Снигирях, Истре. На четвертый день после освобождения в районе начали работать ивановская и зеленковская мельницы.

В январе 1942 года состоялось совещание работников сельского хозяйства. Оно разработало мероприятия по восстановлению хозяйств. Было принято решение — в этот же год полностью восстановить зерновое и овощное хозяйство.

Исключительно трудным было то время. Казалось, сама жизнь проверяла нас на стойкость, выносливость, мужество, на верность Родине, на верность Коммунистической партии. И коммунисты, все трудящиеся района успешно выдержали эту проверку.

ДЕЛЕГАЦИЯ ДАЛЬНЕВОСТОЧНИКОВ В ГОСТЯХ У ГВАРДЕЙЦЕВ

Ст. КУЗМЕНКО

В Москве нашей делегации не сиделось. Хотелось скорее попасть на фронт, к бойцам, вручить им подарки, которые с такой любовью, с такой заботой и старанием готовили в городах и селах нашего края.

И вот наконец ясным морозным утром мы выехали на автобусе в сторону Волоколамского шоссе. Делегацию сопровождал прибывший с фронта инструктор политотдела 9-й гвардейской стрелковой дивизии старший политрук И. М. Дементьев.

Мы попросили его показать нам то историческое место, где наши части остановили наступление врага, откуда началось его отступление. Старший политрук исполнил просьбу делегации. В селе Ленино, расположенном на бугре, наш автобус остановился.

— Вот здесь, — сказал Дементьев, — почти десять дней беспрерывно длился бой. На одном конце села были немцы, на другом — наши части.

Вид села дополняет рассказ старшего политрука. Здесь нет ни одного нетронутого дома. Крыши снесены снарядами, большинство домов совершенно разрушено. Деревья обожжены, будто кто-то подстриг их ножницами. Вот здесь были остановлены, обращены в бегство наглые полчища фашистских захватчиков. Когда враг будет окончательно уничтожен, думал я, советский народ воздвигнет на этом месте великий памятник своим богатырям — героям Отечественной войны, которые грудью своей защитили столицу Советского Союза.

Дальше, останавливаясь в местах, где побывал враг, мы видели страшную картину разрушения. В Трухоловке дома разрушены и сожжены. В одном полуразрушенном доме мы нашли жительницу Трухоловки Варвару Семеновну Матвееву и 15-летнего парня. Греясь у железной печки, женщина рассказала, что ровно 15 суток во время боев она просидела в подвале. Фашистские мародеры забрали у нее все до нитки. Корову зарезали и сожрали, мебель пожгли, одежду растащили, дом разрушили Второй жилец лачуги — Боря Тришин, сын соседа, был без шапки, без пальто, ноги он обмотал тряпьем. Вот что он рассказал нам:

— Отца моего убили за то, что он не хотел им отдать свой полушубок. Мать куда-то увезли. Дом сожгли. Один гитлеровец сорвал с меня пальто, шапку, валенки.

В доме Ивана Ежова был спрятан раненый красноармеец. Во время обыска фашисты нашли его. Всю семью Ежовых разули, раздели догола и выгнали на улицу. Через полчаса из дома выволокли замученного бойца: у него были выколоты глаза, отрезан нос, на лбу красноармейца фашисты вырезали пятиконечную звезду. Бойца посадили на забор, а внизу написали мелом: «В назидание другим».

Тяжело, мучительно больно было слушать эти рассказы.

Настала ночь, морозная, звездная, очень похожая на наши дальневосточные ночи. Въехали в город Истру. Но то, что мы увидели, трудно назвать городом. Здесь не осталось ни одного уцелевшего дома. Мороз дерет по коже, когда смотришь на эти развалины. Только дикой страстью фашистских разбойников к разрушению, зверской ненавистью к человеку можно объяснить их чудовищные злодеяния.

Молча шла наша делегация среди угрюмых развалин, с гневом, не в силах произнести ни слова смотрели мы на изуродованный, опоганенный фашистами памятник русской старины — Ново-Иерусалимский монастырь.

…Дорога, по которой отступали фашисты, была усеяна исковерканными машинами. По обочинам шоссе тут и там видны застрявшие в снегу, подбитые, подожженные немецкие танки, автомашины, пушки, тракторы. Но больше всего трофеев на крутых спусках — поворотах. Видно, что бежали гитлеровские вояки без оглядки.

По этим дорогам от Москвы, которые, по выражению русского генерала Ермолова, «ведут врага только в бездну», катились обратно все, кто нападал на наше отечество. По этим дорогам под ударами разящего русского меча убегали ретивые войска шведского короля Карла XII, гибнущие армии Наполеона. В конце 1941 года под ударами Красной Армии по этим дорогам бежали орды гитлеровских головорезов.

Мы поехали дальше, в сторону светящихся ракет и выстрелов. В полночь въехали в большое село. Здесь старший политрук объявил:

— Приехали. В этом селе находится штаб армии.

Мы заходим в штаб. Навстречу вышел высокий, стройный генерал. На груди его пять орденов. Это Рокоссовский, командующий армией. Улыбнувшись юношески светлой улыбкой, он говорит:

— Дальневосточные друзья! Очень рады вас видеть. Слышали, что вы едете, ждали.

Мы подоспели к большому событию: ожидалось вручение орденов отличившимся командирам, политработникам и бойцам.

В маленькой избе собралась группа героев: генерал-майор Белобородов, дивизионный комиссар Лобачев, полковой комиссар Бронников и другие. Где-то невдалеке рвались снаряды, слышны были глухие выстрелы тяжелых орудий.

…Награжденные поочередно выходили вперед. Секретарь Президиума Верховного Совета СССР Л. Горкин вручал им ордена. Став по команде «Смирно», фронтовики произносили: «Служу Советскому Союзу!» Слова эти звучали как боевая клятва перед сражением.

А потом в штабе состоялось собрание. Пришли бойцы и командиры с передовой линии огня. Надо было видеть, как эти бесстрашные, суровые в бою люди умеют заразительно смеяться, петь замечательные песни своей Родины.

Председательствующий объявляет:

— Слово имеет девушка из Комсомольска-на-Амуре товарищ Аня Горшкова.

Громкими аплодисментами встретили собравшиеся делегатку Дальнего Востока Внимательно выслушали они рассказ о том, как трудящиеся города юности помогают фронту.

Закончив свою краткую речь, Аня Горшкова от имени трудящихся города Комсомольска преподнесла командующему 16-й армией Константину Константиновичу Рокоссовскому ценный подарок.

— Спасибо, товарищи комсомольчане! — сказал генерал, принимая подарок. — Я понимаю, мне надо по такому случаю произнести речь. Лучше я поцелую представителя комсомольчан.

Заместитель председателя исполкома Хабаровского краевого Совета Мотылев вручил ценный подарок командиру героической 9-й гвардейской дивизии.

— Этот подарок, — заявил А.П. Белобородов, — приобретает особенную ценность, потому что его прислали рабочие, специалисты и служащие дальневосточного Хабаровска. Я даю клятву большевика-гвардейца с еще большим рвением и энергией бить фашистских бандитов!

На другой день делегация вручала подарки бойцам разведподразделения, которым командовал лейтенант Макаре-вич. Полчаса назад бойцы вернулись из разведки. Узнав, что к ним прибыли делегаты с Дальнего Востока, они не захотели отдыхать. Все собрались такие крепкие, простые и, как здесь говорили, отчаянные смельчаки.

Открылся митинг. Первому вручили подарок боевому разведчику Петрову. Он тут же распечатал мешочек из красной материи и первым долгом прочитал записку — краткую сердечную записку от Ольги Казаковой из села Георгиевского. Петров читал ее вслух. И казалось, совсем исчезло гигантское расстояние от фронта до нашей дальневосточной Георгиевки. Близость людей войны и труда, фронта и тыла не становится меньшей от тысяч километров, лежащих между ними.

Боец Петров, восемнадцать раз ходивший в разведку и всегда с успехом, сказал:

— Прошу, вас, товарищи делегаты, повидайте по приезде Ольгу Казакову и скажите ей, что я, как другу, посылаю ей фронтовой привет. Я бью фашистов и буду бить их еще старательнее!

ТОЙ, ДАВНЕЙ

ДРУЖБЫ НЕТ

ВЕРНЕЙ…

НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ЗАПАС

КРАСНЫЕ СЛЕДОПЫТЫ

Быстротекущее, неостановимое время движется, как ему и положено. Более 30 лет отделяют нас от многотрудных, трагических дней, когда в Подмосковье бушевал «Тайфун», рожденный в гитлеровском штабе, когда фашисты угрожали столице. Уже давно окончили институты, университеты и не первый год работают по специальности молодые люди, которые родились в московских бомбоубежищах в часы воздушной тревоги.

А в благодарной памяти народа живут подвиги защитников Москвы. Их запечатлели романы и поэмы, фильмы, полотна художников, песни, памятники, опубликованные мемуары и дневники. И подобно тому как о героях гражданской войны до сих пор «былинники речистые ведут рассказ», живут в народе предания, песни, сказы и былины о двадцати восьми героях-панфиловцах, о конниках Доватора и Белова, о богатырях-сибиряках, пришедших на выручку Москве, о сверхметких, дальнозорких снайперах, которые поймали в перекрестие оптических прицелов сотни гитлеровцев, о смельчаках, выходивших на поединок с танком, зажав в руке связку гранат или бутылку с горючей смесью, о летчиках, шедших в небе на смертельный таран, о пулеметчиках, чье искусство перешло по наследству от чапаевского Петьки…

За последние годы немало сделано для того, чтобы увековечить память героев, кому Москва обязана своим благополучием, своей жизнью, своим настоящим и будущим.

Сегодня мы уже не можем представить себе Москву без могилы Неизвестного солдата. Мы ничего не знаем о защитнике Москвы, чьи останки покоятся ныне у Кремлевской стены. Мы знаем лишь, что он защищал Москву своим мужеством, закрыл ее своей грудью на самом ближнем рубеже, там, где фашисты подошли к городу на расстояние выстрела из дальнобойного орудия. Может, он коренной москвич? Или был в Москве лишь однажды, когда проезжал по ее улицам на фронт? Или вообще никогда не видел Москвы? Но все равно — Неизвестный солдат является нашим дорогим земляком, современником, бессмертным гражданином Москвы.

На многих подмосковных шоссе установлены монументальные памятники защитникам города. Высятся «тридцатьчетверки», вознесенные на мраморные пьедесталы, грозное и никогда не стареющее оружие. Высятся исполинские надолбы, противотанковые ежи — они напоминают о тех днях, когда подступы к Москве были опоясаны бесконечными, уходящими к горизонту рядами таких ежей.

Ленинградское, Волоколамское, Минское шоссе. Памятник у села Ильинского на Варшавском шоссе, где сохранились ржавые железобетонные доты, где стояли насмерть курсанты двух подольских военных училищ — пехотного и артиллерийского.

Во многих подмосковных городах, поселках и деревнях поднялись величественные памятники тем, кто защищал Москву не только на ближних, но и на дальних подступах к ней. Но не менее красноречивы скромные деревянные пирамидки, увенчанные звездочкой. Вот точно так же рядом с богатыми тяжелыми венками у мраморного подножия памятников лежат неприхотливые пучки полевых цветов, собранные детскими руками.

Трудно переоценить плоды работы красных следопытов, многотысячной армии комсомольцев и пионеров, шагающих фронтовыми тропами, разведчиков мирных дней, которые прошли путями своих отцов и старших братьев, где земля до сих пор усеяна осколками и пулями, где заросли дерном и кустарником полузасыпанные, обмелевшие окопы и траншеи.

В первые годы армией московских следопытов командовал маршал артиллерии Василий Иванович Казаков. Бесконечно волновали минуты, когда седой маршал принимал рапорты, которые ему отдавали ломающимися ребячьими голосами участники походов, юные разведчики.

Немало школ Москвы может по праву похвалиться неустанной, настойчивой работой по восстановлению отдельных фронтовых эпизодов и героических событий. В Малоярославце и Медыни, в Тарусе и Истре — всюду и везде собирают по крупицам драгоценные подробности Московского сражения.

Но, пожалуй, один из лучших примеров такой последовательной и упорной деятельности дает нам спецшкола № 59 Тушинского района, ее директор В.Н. Завьялова. Помнится, очень высоко оценивал работу школьников, их воспитателей и покойный маршал В.И. Казаков. Школьники восстанавливают историю 9-й гвардейской дивизии, прославившейся при обороне Москвы, на Волоколамском направлении… Нужно побывать в школьном музее боевой славы дивизии, нужно побывать на встречах в стенах школы ветеранов дивизии, нужно присутствовать на пионерских сборах в школе, нужно познакомиться с работой следопытов во время летних каникул, чтобы по достоинству оценить, каким могучим рычагом патриотического воспитания детей и подростков является эта благородная и благодарная работа.

Но неверно было бы думать, что только дети выигрывают от дружбы с ветеранами, что только детям она приносит реальную пользу. Школьники, в свою очередь, деятельно помогают ветеранам…

Благодаря настойчивым поискам активистов спецшколы № 59 в Тушине установлены адреса и налажена связь с ветеранами 9-й гвардейской дивизии. Таких старших друзей у школьников уже несколько сот! И первое слово благодарности здесь следует сказать совету ветеранов дивизии, куда входят генерал армии Афанасий Павлантьевич Белобородов, бывший комиссар дивизии Михаил Васильевич Бронников, бывший редактор дивизионной газеты Иван Ванифатьевич Беловолов, а также жена командира Советской Армии Ольга Владимировна Дедова, ведущая большую работу по патриотическому воспитанию школьников.

Неподалеку от школы № 59 берет свое начало Волоколамское шоссе, отсюда начинаются маршруты к бывшим местам боев, командным и наблюдательным пунктам, к могилам героев, к памятникам. А иные могилы гвардейцев ох как далеки от мест декабрьских боев 1941 года!

Не подсчитать, сколько раз группы школьников наведывались в те подмосковные места, где когда-то кипело жестокое сражение и где 9-я гвардейская дивизия грудью отстаивала Москву.

Ново- Петровское, Никольское, Бороденки, Сафониха, Михайловское, Холщевики, Истра, Кострово, Снигири, Ленино, Рождествено, Нефедьево, Дедовск, Желябино…

Давно открыт Ленино-Снигиревский народный музей, в селе Рождествено открыт школьный музей, с которым следопыты школы № 59 поддерживают деловой контакт.

А в Первомай 1971 года школьные следопыты из отряда имени Н.Г. Докучаева ездили под Великие Луки, в село Кунья, где погиб и похоронен с боевыми товарищами геройский командир 131-го полка. Это был человек богатырского роста, самый пожилой из полковых командиров соединения. Докучаев стал гвардейцем второй раз в жизни: он, рядовой Преображенского гвардейского полка, воевал с немцами еще в первую мировую войну.

«Началось с того, — пишет Евгения Николаевна Докучаева, вдова героя, — что ко мне 8 марта приехали «докучаевцы» из 59-й школы. Мы с ними решили выехать на майские дни на станцию Кунья, где захоронен Николай Гаврилович. Мой второй сын, который служит в Советской Армии, заказал мраморную доску. И вот мы повезли эту доску к обелиску, где захоронен наш родной батя.

30 апреля утром, когда мы подъезжали к станции Кунья, разыгралась непогода. Дул пронизывающий ветер, валил мокрый снег. И вдруг видим, к нашему вагону сквозь пургу бегут ребятишки с подснежниками в руках. А с ребятами трое преподавателей. Трудно было удержаться от слез при этой трогательной встрече, она потрясла нас до глубины души… Направились на кладбище, установили доску, а вечером смотрели в местной школе «Огонек», посвященный Великой Отечественной войне.

Первого мая из Великих Лук приехали следопыты школы, с которыми москвичи ведут активную переписку. Пионеры из Тушина, из Великих Лук вместе со школьниками из Куньи и педагогами отправились на братскую могилу Н. Г. Докучаева и его товарищей, возложили цветы, низко поклонились праху воинов-освободителей, взяли горсть земли, обильно политой кровью, чтобы эту священную землю отвезти в Москву, в музей 59-й спецшколы и в Народный музей поселка Ленино-Снигири…»

Все эти годы московская спецшкола № 59 поддерживает связь со следопытами школы № 66 в Новосибирске.

Шесть лет назад здесь родился школьный музей боевой славы, в котором представлен богатый материал о 9-й гвардейской дивизии. Из года в год юные сибиряки совершают походы в Подмосковье по местам боев дивизии. 21 февраля 1970 года в Новосибирске, в школе № 66 состоялась встреча ветеранов. На торжественной линейке, посвященной второй годовщине музея, пионерской дружине было присвоено имя 9-й гвардейской стрелковой дивизии.

Летом 1970 года сибиряки побывали в Великих Луках и в Себежском районе Псковской области, где немало обелисков и надгробий напоминают о жестоких боях. И в следующем году сибиряки снова отправились в поход. Сибирские следопыты много сделали для воссоздания истории дивизии, нашли ветеранов, прежде всего из того полка, который когда-то формировался в Сибири. К 26-й годовщине Дня Победы в списке, который ведет учитель Геннадий Латифович Ашкеев, уже числилось 324 ветерана-гвардейца, причем их адреса проверены, уточнены.

Летом 1971 года следопыты из Новосибирска отправились по местам боев 22-го стрелкового полка — под Харьков, на Двуречную, на Оскол, в Чайки.

Многообразны и разнохарактерны формы патриотической работы, которая воодушевила и сплотила следопытов Москвы и Новосибирска, Челябинска и Великих Лук, Рязани и Мытищ. Дата разгрома немцев под Москвой стала для ребят подлинно праздничной датой, наполненной живым и драгоценным содержанием. Л те деревни, поселки, которые когда-то в штабных сводках именовались «населенными пунктами», многое рассказывают ребятам, обогащают их чувства, рождают в них гордость за героических защитников Москвы.

С каждым годом тают ряды живых свидетелей тех знаменательных событий. Все труднее восстанавливать утраченные подробности боев, имена героев. И чем меньше остается участников событий, уходящих в глубь времени, тем больше их долг перед современниками и потомками. И тем больше ответственность школьных следопытов, собирающих эти материалы.

Те, кто давно отслужил, должны чувствовать себя на сверхсрочной службе у нашей величественной истории, а ребята, которые еще не достигли призывного возраста, должны всегда ощущать себя новобранцами Советской Армии. Пусть никогда не иссякнет неприкосновенный запас нашей благодарности и любви к героям Великой Отечественной войны, к героям живым и павшим!

ВЕТЕРАНЫ ПОМНЯТ

Однажды газета «Красная звезда» рассказала своим читателям о следопытах спецшколы № 59, о работе совета ветеранов дивизии. В частности, газета сообщила о том, что нашелся и комиссар саперного батальона Сергей Зотович Кириченко, впервые приехавший в школу на встречу ветеранов из Подольска. Кириченко рассказал на встрече о медсестре батальона; все знали ее как Марину, а фамилия в памяти не удержалась (что же делать, годы берут свое). Ветераны вспомнили, как Марина во время подмосковных боев ходила с саперами в тыл к немцам, минировала заснеженные дороги, как была ранена. Под Харьковом ее ранили снова, эвакуировали с поля боя. Ветераны помнили, что ее наградили орденом, но не знали — получила она тогда награду, осталась ли в живых? Может, если она жива, награда ее ждет? Кириченко помнил, что она была студенткой Московского мединститута, вспомнили совместными усилиями и фамилию Марины — Парфенова.

Очень скоро ветераны дивизии и следопыты школы № 59 еще раз смогли убедиться в том, что крепки узы фронтовой дружбы, что подвиги живут в памяти народа.

Первым откликнулся из Свердловска Владимир Федорович Турунтаев, который работает в журнале «Уральский следопыт». Его давно заинтересовала фронтовая биография Марины Парфеновой, им опубликована документальная повесть в журнале «Уральский следопыт».

После первых вестей с Урала в «Красную звезду» пришло еще письмо: «Уважаемый товарищ Воробьев! Пишет Вам санинструктор роты саперного батальона 9-й гвардейской стрелковой дивизии генерала Белобородова Марина Васильевна Волкова-Музылева, девичья фамилия Парфенова. Из Вашей статьи я узнала, что существует совет ветеранов 9-й гвардейской дивизии. Я так была взволнована, когда узнала, что меня разыскивают! После госпиталя связь с дивизией была утеряна, и меня направили в 92-ю отдельную разведроту 184-й стрелковой дивизии. А произошло это так. Дело было под Харьковом, я шла по фронтовой дороге с группой разведчиков на задание, служила тогда в разведроте санинструктором. Нас обогнала какая-то машина, и водитель вдруг окликнул меня по имени. Я подбежала к машине. И каково же было мое удивление, когда я увидела за рулем Колю Мосиенко из 9-й гвардейской! Он был удивлен еще больше, так как считал меня погибшей. Вот здесь-то он и спросил, почему я не ношу орден и гвардейский знак. «Получать некогда, из боев не вы-. ходим», — пыталась я отшутиться. А тут меня наградили новым орденом в новой дивизии. Вот и получилось, что накануне освобождения Духовщины командир дивизии полковник Цукарев вручил мне одновременно две Красных Звезды, медаль «За оборону Москвы» и гвардейский знак. Так я до конца войны и прослужила сперва санинструктором, затем разведчицей в 92-й отдельной разведроте. После штурма Кенигсберга нас направили на Дальний Восток, принимали участие в боях с Квантунской армией».

После войны Марина Парфенова вернулась в Москву, окончила технологический институт, вышла замуж за слушателя военной академии В.В. Волкова-Музылева. У них три сына, старший уже заканчивает машиностроительный институт, а сама она преподает в школе электротехнику.

«Убедительно прошу поблагодарить моих командиров и старших товарищей, ветеранов дивизии за добрую память обо мне… Примите и Вы, товарищ Воробьев, искреннюю благодарность за то, что помогли найти однополчан по 9-й гвардейской дивизии. С уважением и фронтовым приветом Марина Волкова-Музылева».

А вдогонку за письмом из далекой Удмуртии пришло письмо из Москвы от бывшего начальника разведки 184-й дивизии майора Галкина, который, в свою очередь, спешил помочь ветеранам 9-й гвардейской дивизии в поисках: «Речь идет о прославленной разведчице Марине Парфеновой, человеке действительно большой отваги и большого сердца. Знаю ее по совместной службе в 184-й стрелковой дивизии, где я был начальником разведки дивизии. К тому времени высокие качества М. Парфеновой, воинские и душевные, еще больше развились. Эта скромная женщина заслуживает того, чтобы о ее боевых делах знали».

С каждым годом все теснее смыкаются ряды ветеранов. Не слабеют узы фронтовой дружбы, испытанной, как металл, — на разрыв, на прочность, на сопротивление.

Наши дни приносят бессчетное подтверждение той извечной солдатской истины, которую мог бы подслушать на поле боя Василий Теркин А. Твардовского, если бы не был в ту минуту в беспамятстве: «До чего они, живые, меж собой свои — дружны…»

Само собой разумеется, что на ближайшей встрече в школе Марина Васильевна увиделась с бывшими ветеранами дивизии, познакомилась со следопытами школы, которые так много сделали для восстановления связей фронтовиков.

ШЕСТЕРО С ОДНОГО ЗАВОДА

Они видятся часто, потому что живут в одном городе и работают на одном заводе, и на встречу ветеранов земляки приезжают дружной группой.

В последний призыв перед войной с металлургического завода на Среднем Урале ушли в армию молодые рабочие Василий Замураев, Иван Постыляков, Василий Мамонтов, Николай Корпачев, Алексей Зуев и Василий Табунов.

Вместе они овладевали военными знаниями в полку, вместе пошли на фронт. Замураев стал связистом, Постыляков и Мамонтов — разведчиками, Табунов и Корпачев — стрелками, Зуев — слесарем автороты. И каждому хотелось встретить в школе № 59 своих товарищей по оружию, с кем они прошагали по фронтовым дорогам, с кем делили невзгоды с кем сидели в одном окопе или накрывались одной плащ-палаткой, с кем ходили по одному компасу, делили последние патроны в бою или последний сухарь, последнюю щепотку табаку.

Ну а как сейчас сложилась жизнь у этих шестерых земляков и однополчан? Мамонтов работает на металлургическом заводе в мартеновском цехе, он машинист завалочной машины. Табунов — газовщик в том же цехе и работает с Мамонтовым в одной смене. Замураева можно найти в соседнем цехе, он — оператор пульта управления прокатного стана «800» и прокатывает ту сталь, которую выплавляют его товарищи. Корпачев — помощник машиниста паровоза на том же заводе. И лишь двое товарищей по состоянию здоровья и по возрасту. Ушли из горячих цехов: Зуев заведует складом тары, а Постыляков чинит обувь на комбинате бытового обслуживания.

Среди ветеранов, съехавшихся на встречу в 1970 году, были кандидаты наук, видные специалисты, начальники цехов. Всем было радостно узнать, как много успели в послевоенные годы бывшие однополчане. Но и скромный рассказ о шести друзьях с завода в Нижней Салде наполнил гордостью сердца фронтовых товарищей.

БРАТЬЯ ПО КРОВИ

Николай Сайгор и Вениамин Болотов называют себя побратимами. Оба служили в одном и том же 40-м стрелковом полку, оба были ранены в феврале сорок второго года под Белым Камнем на Смоленщине, затем лежали рядом в одной палате в полевом госпитале.

Еще до войны они служили в одной саперной роте, но после госпиталя надолго потеряли друг друга из виду. «Остался ли в живых Болотов?» — гадал Сайгор. А как Болотову, жителю Челябинска, узнать о судьбе нанайца Сайгора?

В 1947 году он вдруг увидел в журнале «Огонек» фотографию Николая Сайгора, а в подписи к фотографии было сказано, что Сайгор один из лучших рыбаков на Амуре. Точного адреса Болотов не знал и послал письмо наугад — в село Кондон.

Там слышали о рыбаке Николае Сайгоре, много нанайцев с этой фамилией живет в селе Верхняя Экань (это в сторону Комсомольска-на-Амуре). Нанаец Герасим Самар, также бывший фронтовик, воевавший под Сталинградом, взялся доставить письмо по адресу. Для этого ему предстояло пройти на лыжах 120 километров.

Герасим Самар отправился в дорогу на рассвете, а добрался до села Верхняя Экань к вечеру. Он вручил письмо Николаю Сайгору, поужинал, переночевал у незнакомого друга, а утром отправился восвояси.

Сайгор долго сочинял ответ однополчанину, он с трудом писал по-русски и в конце концов попросил Болотова: «Чем писать, лучше приезжай».

Далек путь из Челябинска в Приамурье, но в 1960 году учитель Болотов во время летних каникул наконец отправился в гости к фронтовому товарищу, да еще всей семьей: с женой Алевтиной Александровной, бывшей фронтовичкой, и сыновьями.

Трудно описать радость семьи Сайгора (жена, четверо детей), не говоря уже о самом Николае Павловиче. Хозяин и гость вместе отправлялись на промысел, и много дней провел Болотов на рыбачьем баркасе, бороздившем просторы Амура.

Надолго осталась в памяти всех Болотовых, взрослых и ребят, поездка к дяде Сайгору в Приамурье. Спустя пять лег — снова радостная встреча. Болотов уже чувствовал себя на Амуре старожилом. Он охотно ел «тала» — сырую, мелко нарубленную рыбу, рыбачил в свое удовольствие. В этих местах рыбаки иногда занимаются по совместительству и охотой: был случай, когда Николай Сайгор пристрелил медведя, который переплывал Амур. Он сызмальства охотился в тайге. Когда он был в полку снайпером, то говаривал:

«Белку в глаз стреляй надо, чтобы шкурку не портить. А фашист стреляй — шкурку не надо беречь».

В мае 1970 года Сайгор и Болотов встретились в Москве, в школе № 59.

Е. ВОРОБЬЕВ

ШКОЛА У ДОРОГИ

В очерке «День командира дивизии» Александр Бек описал бой в Снигирях, длинное каменное здание школы, превращенное фашистами в крепость…

И вот на этом месте в день 25-летия победы под Москвой состоялась встреча ветеранов войны с молодежью всех республик нашей страны. Здесь я увидела В.Ф. Шперка, который в ярких красках описывал бывшему комиссару 9-й гвардейской дивизии Михаилу Васильевичу Бронникову, какой должен быть заложен здесь парк. А потом Шперк добавил:

— И музей в этой школе надо создать. Обязательно!

Так родилась мысль о создании музея боевой славы. Осуществить ее взялись активисты пенсионеры М.М. Смирнова, Л.Л. Шнегула, В.А. Самойлов, Н.И. Скотников, А.Н. Антонова, О.Н. Докучаев, автор этих строк и сам инициатор В.Ф. Шперк.

Как говорят, музей надо было создавать на пустом месте. Но это не пугало нас. Мы приступили к сбору материалов, исследованиям, изучению всего, что касалось боевой деятельности частей 16-й армии и, в частности, 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии, защищавшей и освобождавшей наш район.

Труд этот был нелегким. Ведь все делалось на общественных началах. Частые визиты в Павшино, в архив кинофотодокументов, в Подольск, в архив Министерства обороны СССР, переписка с военкоматами, сотнями отдельных адресатов, участниками боев за освобождение района, семьями погибших героев, сбор экспонатов…

Так, можно сказать, по крупицам собирались экспонаты музея. Большую помощь в этом оказали учащиеся средней и восьмилетней снигиревских школ.

Музей был открыт в День Победы — 9 мая 1967 года.

Экспонаты расположены в нескольких залах. Первый посвящен первоначальному периоду Великой Отечественной войны. В основном это экспозиции, рассказывающие о защите Москвы и переходе наших войск в контрнаступление.

Экскурсия в этом зале начинается со слов создателя первого в мире социалистического государства В.И. Ленина, произнесенных им на VIII Всероссийском съезде Советов:

«Мы кончили одну полосу войн, мы должны готовиться ко второй; но когда она придет, мы не знаем, и нужно сделать так, чтобы тогда, когда она придет, мы могли быть на высоте».

И эти ленинские заветы успешно выполнялись. На стенде отображены достижения советского народа, которых он добился за три предвоенные пятилетки.

«Что несет миру фашизм» — так озаглавлен стенд, на котором в цифрах и фотографиях отображены зверства гитлеровцев во время войны. Только в нашем районе за период оккупации они замучили и расстреляли около 500 мирных жителей, оставили без крова и имущества более 30 тысяч человек. Рядом — макет смертельной расправы фашистов над восьмью комсомольцами-подпольщиками в Волоколамске.

Последующие стенды рассказывают о героизме воинов, сражавшихся на боевом рубеже осенью и зимой 1941 года. Их дополняют боевые реликвии, ордена и медали, газетные вырезки тех грозных лет, в которых рассказывается о мужестве и храбрости воинов 16-й армии, которой командовал К.К. Рокоссовский. Есть здесь и электрифицированная карта контрнаступления.

Во втором зале красочно оформлен стенд Победы. Перед мемориальным стендом, посвященным павшим в боях за освобождение нашего района, посетители в минуту молчания преклоняют свои головы. Символично, что рядом установлены урны с землей с братских могил, привезенные с разных уголков нашей страны. Есть здесь земля с могилы Александра Матросова, расплавленный кусок кирпича от стены Брестской крепости, земля с могил воинов, захороненных в Рождествене, Аносине, Зеленкове и других деревнях нашего района.

В третьем зале — стенды и экспонаты, рассказывающие о том, каким стал наш район за послевоенные годы. Здесь же сувениры и подарки музею, привезенные с разных концов земли: от делегаций Чехословакии и Болгарии, Польши и Кубы, Чили и других стран. За время существования музей посетило более 20 тысяч человек. Следует отметить, что в День Победы его посещают до 3 тысяч экскурсантов.

Студентами Московского художественного училища реконструирован ряд экспозиций музея, заново созданы стенды, макеты. Начато новое оформление фасадной стены здания музея. Вместо навесных панно на оргалите сделаны пять мозаичных панно на боковой стене здания. В дальнейшем эти панно будут соединены мозаикой в одно, показывающее различные эпизоды Великой Отечественной войны.

В картинной галерее появился барельеф из огнеупорного белого кирпича «На страже Родины», изображающий Родину-мать с мечом и двух воинов. Один — древнерусский воин, а второй — солдат Великой Отечественной войны с автоматом. И сразу вспоминается изречение Александра Невского: «В гости — пожалуйста, гостям мы рады, а кто с мечом к нам придет — от меча и погибнет. На том стояла и стоять будет земля Русская».

Люди благодарны работе музея. Об этом свидетельствуют и многочисленные записи в книге отзывов. Вот некоторые из них:

«…Ваш музей боевой славы подробно рассказывает о героической борьбе и защите нашего Подмосковья. Это так необходимо для подрастающего поколения.

Участники Великой Отечественной войны А.С. и М.П. Кобычевы, г. Красногорск».

«…Ваш музей мне очень понравился. Вы сделали много полезного, чтобы традиции больших подвигов Советской Армии были сохранены в наших сердцах. Большое спасибо.

Кунц Олдржик, Чехословакия».

«…Дорогие товарищи. Посещение вашего музея оставило глубокое впечатление в наших сердцах, ибо мы, москвичи, также принимали активное участие в обороне нашей столицы. Ваша работа по воссозданию боевых подвигов в Великой Отечественной войне способствует воспитанию нового поколения, знающего о войне только по книгам и кинофильмам. Сердечное вам спасибо за этот большой и благодарный труд.

Чекисты Московского управления КГБ».

«…Мы преклоняем свои головы перед героическими защитниками Москвы. Поражены тем огромным трудом, который проделан при создании интересных и впечатляющих экспонатов. Благодарны работникам музея за незабываемые экскурсии.

6- й класс дедовской средней школы № 3».

Большая работа проводилась работниками музея в дни подготовки и проведения празднования 30-летия разгрома немецко-фашистских захватчиков под Москвой. Были созданы новые экспозиции, разысканы дополнительные документы и фотографии, карты боевых действий 16-й армии и другие материалы. Более чем в сто адресов были направлены приглашения участникам боев за Москву с просьбой прибыть на торжества по случаю юбилея.

4 декабря в Снигирях состоялось торжественное заседание, 5-го — многолюдный митинг у мемориального комплекса, что воздвигнут рядом с музеем. На торжества прибыли участники обороны Москвы, не только проживающие в столице и Подмосковье, но и из Сибири, Прибалтики, Урала и других мест.

Большую помощь Народному музею оказывают ветераны войны. Алексей Васильевич Жадное, например, работающий в Рязани, собрал богатый материал о Федоре Полетаеве и передал его нам. Сейчас в музее оборудован отдельный стенд, материалы которого рассказывают о Герое Советского Союза и Национальном герое Италии сержанте Ф.А. Полетаеве, сражавшемся в декабре 1941 года на Истринско-Волоколамском направлении в рядах 28-го гвардейского артполка 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии.

Олег Васильевич Голышев, проживающий в Котласе, прислал свои воспоминания о боях за Истру и дал много адресов своих товарищей по оружию.

Десятки ветеранов-гвардейцев разыскал и сообщил их адреса бывший разведчик В.А. Болотов.

…Стоит дом у дороги. И идут к нему люди, стар и мал. Идут, чтобы больше узнать о мужестве и героизме живых и павших ради счастливого нынче, и дают клятву на верность отчизне, партии. Для нас, работников Народного музея, — это самая лучшая благодарность и признание нашего труда.

Е. ДОКУЧАЕВА,

член совета Ленино-Снигиревского народного музея.

ИЗ ПОЭТИЧЕСКОЙ ТЕТРАДИ

Алексей ПЫСИН, лауреат Государственной премии БССР имени Янки Купалы, бывший рядовой 18-го и 22-го гвардейских полков 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии.

Наше время считают деревья,

что взросли на священной золе.

И в минуту большого доверья

вспоминаем мы тех, кто в земле.

Под кореньями, под молочаем есть

у каждого кто-то родной.

«Так почтим их

минутой

молчанья…»

Так молчат берега над водой.

Между нами поток быстротечный

с мотыльками, стволами берез,

с первым криком, теплом человечьим

до последнего вздоха… до звезд…

Знаю — вечность, холодная, тихая,

никому никого не вернет.

Только в соснах часы твои тикают

и кукушка кукует-поет…

* * *

Солдатам

Реквием поет надречный бор.

А я не в силах, не могу отпеть их,-

Я юными их вижу до сих пор,

Живые их черты мне зримы в детях.

Летят над обелисками года;

И вот уже идут с цветами внуки,-

Их кровь родная, их глаза и руки,

Их жизнь, что не иссякнет никогда.

Приветствую вас, близких и несчетных,

Без проповедей громких и речей.

Двадцатый век меж камышей болотных

Припас вам

Допотопных журавлей.

Бегут мальчишки вслед весенней стае:

А вдруг перо жар-птицы упадет?

Чудесным оперением блистая,

В свой час ракету кто-то поведет.

Но, что бы там познать ни довелось им,

Пускай науку вытвердят одну:

Из малых зерен в мире — все колосья

И только плуг вздымает целину.

Ник. МИХЕЕВ, гвардии старшина

ТОВАРИЩУ

И ты и я — одну несли мы ношу,

А под огнем легко ли было нам!

Не мы ль с тобой, товарищ мой хороший,

По- братски все делили пополам?…

Мороз трескучий сковывал нам жилы,

Метель дороги все позамела,

Но сила нам в бою не изменила,

И смерть в бою гвардейцев не нашла.

А там и тут, совсем почти что рядом,

Тяжелыми осколками звеня,

С громовым треском падали снаряды,

Визжали мины, лязгала броня.

Дымилось небо от свинцовой бури,

Да ветер злой неистово крепчал.

Бандит с фашистской свастикой на шкуре,

Как дикий зверь, бросался и рычал.

Залив весь мир страданием и кровью,

Избороздив историю войной,

Он подходил к воротам Подмосковья,

Он меч занес над нашей головой.

Но мы пред ним не стали на колени,

Не осрамили честь родной земли.

Приняв большое, страшное сраженье,

Мы в наступленье грозное пошли…

НА СТАРОМ КП

На оживленном Волоколамском шоссе большую скорость не разовьешь. Водитель то и дело притормаживает. А навстречу нам мчатся, торопясь к столице, мощные трайлеры со стеновыми панелями, сложенными шалашиком, сверкающие рефрижераторы со всякой снедью для столичного гастронома, словно из мороженого вылепленные нарядные цистерны с надписью «Молоко». Что ж, переждем эту «тяжелую артиллерию», командующую на шоссе по утрам. И вспомним другую — грозную, боевую, что шла здесь непрерывным потоком в декабрьские дни 1941 года к близкой тогда линии фронта.

Картина, как говорится, иная!

И это даже хорошо, что мы так медленно продвигаемся вперед, будем считать, что у нас на спидометре не километры, а годы. Сверяемся по карте. 37-й километр, прямой дорогой налево в Дедовск.

Здесь находился тогда КП командира 9-й гвардейской дивизии А.П. Белобородова, последний КП. Дальше ни на шаг не отступили сибиряки-гвардейцы. И враг не продвинулся к Москве ни на шаг.

Вот и Дедовск. Участники боев, которые проходили поблизости в 1941 году, не видели эти новые жилые кварталы, внушительное здание Дома культуры, школы, что построены здесь в послевоенные годы. На первый взгляд и старый Дедовск не очень-то пострадал от войны. Фашисты бомбили городок как-то лениво, лишь иногда разгружая на обратном пути отогнанные от столицы бомбардировщики.

Но так ли уж мало этих замет войны в Дедовске? Старожилы покажут вам «раненый» дом. На здании еще сохранились следы осколков. Прошла мимо женщина с пустым рукавом, а в другой, единственной руке — хозяйственная сумка. Нет, это не фронтовое ранение, это случилось здесь, в самом городе, который был фронтовым в те дни.

Если по дороге к старому КП заглянем в городской парк, то увидим мемориальную доску с именами рабочих Дедовской фабрики, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. Их было 320. Всегда здесь встретишь стариков — отцов, матерей, читающих строку с именем и фамилией сына.

А рядом обелиск, где похоронены солдаты и офицеры 9-й гвардейской, сражавшейся за Дедовск, ставшей здесь заслоном на пути врага, рвавшегося к Москве.

Память о воинах, погибших за отечество, священна! Тихо в зале Народного музея, открытого ветеранами войны в фабричном Доме культуры. Вот под стеклом витрины солдатский треугольничек. Это письмо с фронта. Дальше котелок солдата. Он дошел с ним от подмосковного городка до самого Берлина. Фотографии живых и погибших. Рабочие Дедовска и гвардейцы 9-й дивизии стояли как бы в одном строю.

Перелистываем историю фабрики, написанную руками самих дедовцев. Что только не делала фабрика для победы! В мастерских готовили стальные колючки, чтобы на дорогах в «их тылу» прокалывались шины вражеских машин. А после войны именно на этой фабрике будут изготовлены тысячи метров кордной ткани для нашей шинной промышленности, создавшей славу советской автомобильной «обуви». А тогда дедовцы и траншеи рыли, и в тыл врага на разведку ходили, работницы перевязывали раненых бойцов-гвардейцев. Госпиталь помещался здесь же, в школе.

Нет, ничего не забыто с той поры. С помощью ветеранов войны, живущих в Дедовске, находим бывший командный пункт 9-й гвардейской дивизии, описанной писателем Александром Беком в его очерке «День командира дивизии». Когда-то тут помещался кооператив поселка, а теперь находится продмаг. Кое-что в здании перестроено. Но в общем-то КП такой же, каким был в суровые дни войны.

Спускаемся в подвал, где стояли тогда дублирующие полевые телефоны, отмечаем прочность стен. Здание для командного пункта было выбрано и обставлено, как положено, с пулеметом у входа «на всякий случай»! Были здесь две жилые комнаты, в которых тогда разместились командир и комиссар дивизии А.П. Белобородов и М.В. Бронников.

Выходим из старого КП. Хорошо, отчетливо видна тогдашняя линия фронта у села Рождествена. Вот и поле, о котором позднее генерал армии А.П. Белобородов писал в своей книге «Ратный подвиг»:

«Жизнь пройти — не поле перейти. Да смотря какое. Для многих это поле оказалось длиннее жизни».

Многие из ветеранов дивизии побывали здесь. Летом 1966 года близ Дедовска, в Садках, где 8 декабря 1941 года находился наблюдательный пункт командира 9-й гвардейской, состоялась встреча Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского, тогда командовавшего 16-й армией, с генералом армии бывшим комдивом 9-й гвардейской А.П. Белобородовым. Маршал и генерал армии встретились здесь в связи со съемками документального фильма, посвященного обороне Москвы. Интересно отметить, что он сделан по сценарию Константина Симонова и Евгения Воробьева, того самого капитана Воробьева, который первым привез в дивизию радостную весть о присвоении ей звания гвардейской.

Старый КП 9-й гвардейской. Так и видишь его филиалом Народного музея. Пусть для продмага построят здание получше и побольше: Дедовск стоит этого. Но он стоит и настоящего музея, так, чтобы люди, входя сюда, видели все, как было тогда: зашторенные витрины, по-походному застланные койки, столик с биноклем и картами, полевые телефоны тех лет, что не звонили, а «зуммерили».

И чтобы у входа в этот КП стояли на вахте пионеры и школьники. Сегодняшний славный день на почетном карауле у славного боевого дня вчерашнего.

Евг. MAP.

ВПЕРВЫЕ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Пионеры и комсомольцы 59-й спецшколы Тушинского района столицы в канун 25-летия разгрома немецко-фашистских захватчиков под Москвой открыли музей боевой славы 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии.

На открытие музея были приглашены ветераны прославленного соединения. Волнующей была эта встреча. Ведь впервые за два с лишним десятка лет тут собрались вместе бывший комиссар дивизии полковник запаса М. В. Бронников и начальник политотдела генерал-майор М.М. Вавилов, прокурор дивизии подполковник в отставке А.И. Забабурин и начальник санитарной службы дивизии подполковник медицинской службы Ф.М. Бойко, старшины В.В. Кирпичников и И.И. Пядухов, писатель Е.3. Воробьев, неоднократно бывавший в дни войны в дивизии, жена и сын командира одного из полков 9-й гвардейской — Н.Г. Докучаева и другие.

В просторный зал, где собрались ветераны, отбивая четкий шаг, вошли школьные следопыты — отряд разведчиков боевой славы. Одетые в военную форму, торжественно серьезные, подтянутые, ребята были похожи на своих сверстников, которых в годы войны называли «сыновьями полков».

Затем в зал вошли отряды, носящие имена Мориса Тореза, Фиделя Кастро, Аркадия Гайдара, Валентины Николаевой-Терешковой и других замечательных людей нашего времени.

Раздается команда: «Смирно!»

В сопровождении автоматчиков в зал вносят боевое знамя 9-й гвардейской, знамена полков и вместе с ними знамя пионерской дружины школы.

После сдачи отрядных рапортов командир штаба разведчиков боевой славы ученик 6-го класса Коля Остапенко рапортует бывшему комиссару 9-й гвардейской М.В. Бронникову о славных делах школьников.

По окончании церемонии встречи хозяева и гости направляются к комнате, где размещен школьный музей. Открытые двери преграждает алая ленточка. Михаил Васильевич Бронников перерезает ее ножницами. Музей открыт.

На его стендах и полках, на стенах собраны многие десятки редких фотографий красноармейцев, командиров и политработников 9-й гвардейской стрелковой дивизии, сражавшейся грозной осенью 1941 года под Москвой, на Волоколамском направлении. Под стеклом лежат документы, пожелтевшие от времени письма, экземпляры дивизионной газеты «За Родину!», книги с дарственными надписями их авторов, в том числе книга «Ратный подвиг», автор которой — бывший командир этой дивизии генерал армии Афанасий Павлантьевич Белобородов.

На одном из стендов лежат удостоверение личности и другие документы и личные вещи, а также письма сыновьям погибшего за Родину командира 131-го стрелкового полка гвардии полковника Николая Гавриловича Докучаева.

Школьные следопыты, руководимые большим другом ребят Ольгой Владимировной Дедовой, совершили нелегкий поход по местам боев 9-й гвардейской. Их находки, начиная от осколков снарядов и мин и кончая пробитыми пулями касками, поржавевшими штыками, фотографиями и записанными рассказами очевидцев, стали бесценными экспонатами музея.

Неутомимые разведчики боевой славы дивизии побывали в музеях и архивах Москвы. Они установили тесную связь с Государственным Историческим музеем, передали ему подлинные документы о 9-й гвардейской дивизии, за что получили от дирекции музея благодарственное письмо с пожеланием и дальше вести поиски священных реликвий боевой славы гвардейцев.

Пока гости знакомились с экспонатами музея, хозяева заполнили актовый зал. На сцене снова появились овеянные немеркнущей славой боевые знамена дивизии. И опять горячо и взволнованно звенели ребячьи голоса. Весь зал стоя пел:

Когда семья гвардейская вспомянет

В огне боев потерянных друзей,

Печаль о них великой местью грянет

И оживит дела минувших дней…

В президиуме заняли места гвардейцы-ветераны, руководители школы, шефы. Представитель Центрального музея Вооруженных Сил СССР рассказал о боевом пути каждого знамени. Затем выступали ветераны М.В. Бронников, М.М. Вавилов, Ф.М. Бойко, И.И. Пядухов и другие, говорили ребятам о том, какая грозная опасность на висла над нашей Родиной в 1941 году, как сражались за Москву, за советскую отчизну их отцы и деды.

Затаив дыхание, слушал зал выступавших. Писатель Евгений Воробьев передал в дар музею две книги своих фронтовых рассказов, а также книгу Константина Симонова с его дарственной надписью.

В память о встрече пионеры вручили гостям значки «25 лет гвардии». А после того, как официальная часть закончилась, между рядами проплыли к выходу овеянные пороховым дымом гвардейские знамена, зал снова запел песню 9-й гвардейской.

Это было в декабре 1966 года. С тех пор в 59-й спецшколе ежегодно встречаются гвардейцы: обязательно в День Победы, в годовщину разгрома гитлеровцев под Москвой, и необязательно — в другое время. Здесь проводит свои заседания совет ветеранов, на учете которого сейчас около 400 бывших воинов дивизии.

Совет ветеранов организует встречи фронтовиков. Они бывают большие, когда в столицу приезжают поседевшие и постаревшие ветераны войны из Сибири и с Дальнего Востока, с Урала и из Средней Азии, с Украины и из Белоруссии, из Крыма и с Кавказа, и небольшие, на которые собираются лишь гвардейцы-москвичи и товарищи, живущие в Подмосковье.

Каждая такая встреча — праздник. Многие приезжают в столицу с женами, привозят детей. Как правило, на второй день после торжественной части все выезжают на места боев под Москвой, идут к братским могилам почтить светлую память павших товарищей, встретиться с населением, вспомнить пережитое.

Дожди и ветры и само время стерли с лица земли бесчисленные шрамы траншей, места, где когда-то были глубокие окопы, землянки, блиндажи. Лишь кое-где остались заросшие травой их следы. Но ни время, никакие другие обстоятельства не могут стереть в памяти людей грозные события прошлой войны, потерянных в боях друзей.

В этой книге немало рассказано о стрелках и пулеметчиках, артиллеристах и минометчиках, саперах и фронтовых медиках. Но разве можно забыть о боевых делах наших замечательных зенитчиков! Добрая слава о зенитной батарее, которой командовал гвардии старший лейтенант Т. Анисимов, а комиссаром был гвардии старший политрук И. Житник, гремела по всему фронту. Только в ноябре 1941 года зенитчики сбили два «Мессершмитта-110», «Мессершмитт-109», «Хеншель-126», а в декабре — два «Мессершмитта-109» и «Хеншель-113». Всего же за первый год войны, прикрывая расположение частей дивизии, они отразили десятки атак вражеских самолетов, пикировавших на батарею, сбили 28 и подбили пять фашистских стервятников, не потеряв ни одной своей пушки, пулемета, винтовки…

Совет ветеранов дивизии получает сотни писем от бывших солдат, сержантов и офицеров своего соединения. В письмах не только благодарность за поздравление с той или иной знаменательной датой, радость по поводу прошедшей или предстоящей встречи. В них нередко и просьба помочь разыскать неполученную в свое время награду, улучшить жилищные условия, оформить пенсию и даже купить мотоцикл с коляской, а то и… «Волгу». Само собой разумеется, что не все просьбы под силу выполнить этому общественному органу, однако же ни одно письмо ветерана не остается без ответа, многие товарищи получают нужный совет, поддержку и помощь.

Члены совета генерал-майоры в отставке И.В. Простяков, М.М. Вавилов, полковники М.В. Бронников, А.И. Белев, Б.Р. Очкин, подполковники Ф.М. Бойко, С.3. Кириченко, майоры А.С. Лештаков, Н.П. Смолин, старшина В.В. Артемьев и другие выступают перед учащимися 59-й спецшколы и других школ и организаций Москвы, проводят в классах «уроки мужества», рассказывают о боевом пути дивизии, подвигах героев-гвардейцев, участвуют в походах молодежи по местам боевой славы.

Совет ветеранов держит связь с Ленино-Снигиревским народным музеем боевой славы, с музеями 9-й гвардейской, организованными при новосибирской школе № 66, челябинской школе № 97, Хабаровском индустриальном техникуме, учащимися школ Оренбурга, Саракташа, Великих Лук, Комсомольска-на-Амуре, сел Кулагине, Чайки и др.

Большую работу по патриотическому воспитанию молодежи ведут ветераны-гвардейцы, проживающие в других городах страны. В Челябинске, например, таким человеком является бывший переводчик разведотдела дивизии В.А. Болотов, разыскавший многие десятки однополчан. В Рязани — бывший заместитель командира батальона 31-го полка по политчасти А.В. Жаднов, написавший в соавторстве с местным журналистом книгу «Солдат Федор Полетаев». В Дивногорске — бывший комбат А.О. Шарыпов, выпускающий на общественных началах в городской газете «Огни Енисея» страницу «Молодой патриот». В Омске — бывший комбат 258-го полка полковник запаса Ф.3. Сафончик и другие.

Все мы гордимся нашими боевыми товарищами, высоко несущими звание гвардейцев в мирные дни. Только в последнее время за успехи в труде орденом Октябрьской Революции награждены С.М. Колесников, П.П. Рыбалко, С.И. Хоменко, другими орденами — Н.П. Смолин, В.И. Гусс, М.И. Севастьянов, П.Д. Жемчужников, А.А. Червонный, Ф.Я. Молчанов.

Большим уважением в своих коллективах пользуются такие люди, как бывший командир операционно-перевязочного взвода медсанбата Николай Ульянович Хайновский, являющийся в настоящее время заведующим кафедрой анатомии Тюменского мединститута, старшина Гавриил Петрович Банчужный, ныне передовой комбайнер Оренбуржья, младший сержант Борис Петрович Кревсун — директор Хабаровского индустриального техникума, рядовой Константин Михайлович Алексеев, ныне следователь по особо важным делам Прокуратуры РСФСР, комбат 31-го полка Лев Соломонович Каждан — ответственный работник Министерства строительства Туркменской ССР, пропагандист 40-го полка, ныне генерал-майор Иван Андреевич Ро-маненко и многие другие…

Бывший экспедитор штаба дивизии Н.Е. Давыдов ныне кандидат исторических наук, старший лейтенант А.С. Дмитриев — кандидат филологических наук, врач медсанбата К.Я. Чупракова — доктор медицинских наук, комиссар 18-го полка М.Л. Альтговзен — кандидат военных наук, капитан-инженер А.М. Гольдман стал доктором химических наук, лауреатом Государственной премии СССР.

Нет, не зря сражалась не на жизнь, а на смерть с ненавистным врагом советская гвардия. Подвиги ее в бою и в труде высоко ценит наш народ. Их никогда не забудут потомки.

И. БЕЛОВОЛОВ

В ЕДИНОМ СТРОЮ

Улица Хилокская… Не все старожилы Новосибирска знают, как к ней проехать, как отыскать в Кировском районе среднюю школу № 66. А вот те, кто приехал 21 февраля 1970 года из Оренбурга и Омска, из Чулыма и Днепропетровской области, нашли эту школу, потому что школьный музей боевой славы за два года существования разыскал многих из них — бойцов и командиров 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии.

И вот эта встреча, которую ждали четыре года ученики и учителя и которую 25 лет ждали многие из приехавших. Трудно сказать, чего было больше на этой встрече — слез или улыбок.

Плакали, стоя у стенда музея, где расположены письма самого дорогого для них человека, жена и дочь Павла Ульяновича Шпака — Мария Васильевна и Алла Павловна.

Маленький Женька — внук того деда Паши, который не вернулся с войны, — не мог понять, почему в этой нарядной школе, среди нарядных пионеров стоит и плачет его мама.

А «деду Паше» было всего 25 лет, когда он погиб. Его дочь сегодня старше своего отца…

А тем, кто пишет сегодня Марии Васильевне, ненамного больше лет, чем Женьке. Надолго останется в памяти мальчишек и девчонок 3 «Б» класса эта встреча, хоть слов было сказано немного. И Марии Васильевне, и Алле Павловне, и их учительнице Алевтине Василь-евне Гореловой было трудно говорить.

Слезы стояли и в глазах двух седых мужчин с орденами на груди. 25 лет не виделись однополчане Федор Васильевич Лазарев и Дмитрий Денисович Курский.

Седой старшина и седой командир батальона, седой связист и седой сапер… А со стендов смотрели на них то суровые, то смешливые, то молодые, почти мальчишеские лица — их лица и лица их друзей, многие из которых уже никогда не придут на встречу.

А потом гостей пригласили на торжественную линейку, и звонкие пионерские голоса рапортовали ветеранам о своих делах, за которые им сегодня будет вручено на вечное хранение шелковое знамя с алой лентой: «Пионерской дружине имени 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии».

18 почетных пионеров приняла в этот день в свои ряды школьная дружина.

На торжественной линейке выступили ветеран 9-й дивизии Ф.В. Лазарев, секретарь Кировского райкома партии К.П. Лобачева, секретарь партийной организации завода ЖЕИ-1 Д.Ф. Петрищев, секретарь партийной организации школы А.П. Козина.

После линейки хозяева и гости собрались на праздничный «Огонек». И если линейка трогала своей торжественной взволнованностью, то «Огонек» — задушевностью, простотой, чудесным слиянием юности и мужества.

Звучали рассказы ветеранов о себе, а больше о друзьях, и песни военных и послевоенных лет. А потом ведущие предложили всем вместе спеть любимую песню 40-х годов «Катюшу». И это был один из самых волнующих моментов дня.

Обо всем не расскажешь. И теркинский юмор Ивана Яковлевича Савиных, и мягкая украинская речь Сафрона Ивановича Хоменко, и бесконечные «А помнишь?» — все это останется за строкой, но в сердцах и памяти тех, кто присутствовал на этой необыкновенной встрече.

Огромная работа проделана педагогическим коллективом школы. И первым должно звучать имя учителя истории Полины Степановны Поповой, энергией, верой, душой которой создан музей. Предан заботам музея и нынешний руководитель юных следопытов школы Г.Л. Ашкеев, директор школы и все учителя. Значение этой встречи трудно переоценить.

Работа продолжается. Много дел и у штаба музея, и у всего коллектива. Скоро на территории школы будет открыт монумент воинам 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии, построенный на деньги, заработанные от сдачи металлолома.

Школа вновь и вновь будет приглашать ветеранов на встречу в День Советской Армии и в День Победы.

3. ДОЛГОВА,

ПОИСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Вот уже несколько лет учащихся челябинской школы № 97 связывает дружба с ветеранами 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии. Бывший переводчик разведотдела дивизии Вениамин Алексеевич Болотов, как-то побывав в нашей школе, посоветовал красным следопытам организовать поиск боевых товарищей.

И закипела работа. В разные уголки страны полетели письма ребят ветеранам с просьбой откликнуться, написать о себе, о своих товарищах.

За год мы узнали имена 298 ветеранов — бойцов и командиров этой прославленной дивизии. А в мае 1970 года группа красных следопытов отправилась в Москву на традиционную встречу гвардейцев и рапортовала там о проделанной работе.

Вскоре в нашей школе состоялась первая встреча ветеранов 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии — уральцев. После двадцатипятилетней разлуки встретились участники войны, жившие в одном городе и не подозревавшие об этом. На пионерском сборе ребята решили бороться за присвоение дружине имени 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии. Школьники собирали фотоматериалы, документы, воспоминания ветеранов, узнавали новые адреса солдат, сержантов и офицеров, завязали переписку с ними и с семьями погибших. 20 февраля 1971 года на очередной встрече ветеранов состоялось открытие школьного музея боевой славы.

Бывшие фронтовики были тронуты оказанным им вниманием. А сколько было возгласов удивления, когда они в музее на фотографиях узнавали своих друзей, соратников и командиров!

Музей стал центром военно-патриотического воспитания учащихся. Здесь проводятся торжественные сборы, встречи, прием в пионеры и в комсомол. А члены совета музея проводят беседы о боевом пути дивизии, о подвигах гвардейцев в дни войны, демонстрируют фильмы, снятые ими.

В 1972 году большая группа следопытов снова побывала в Москве, встретилась с ветеранами дивизии — москвичами, прошла по местам, где сражались гвардейцы грозной осенью и зимой 1941 года.

В своем рапорте на имя совета ветеранов дивизии пионеры писали:

«В нашей пионерской дружине имени 9-й ГКСД 265 ребят, восемь пионерских отрядов. Все пионеры успевают, 129 из них учатся только на 4 и 5.

Традицией в дружине стали походы по маршрутам: «В страну знаний», «Пионерстрой», «Мое Отечество СССР», «За мир и солидарность», «Звездочка», «Равнение на пионерское знамя», «Зарница», проведение предметных вечеров, турниров «смекалистых», вечеров КВН и т. д.

В школе 22 кружка. Все пионеры — кружковцы. В конце учебного года каждый кружок подводит итоги своей работы.

Один раз в месяц проводится обзор новых книг и журналов. Все пионеры — активные читатели библиотеки.

В дружине выходит газета «Прожектор», рассказывающая об интересных делах в отрядах…

В мае 1971 года наш школьный музей боевой славы награжден Челябинским городским отделением Общества охраны памятников истории и культуры Почетной грамотой и ценным подарком. 20 мая 1972 года на городском слете красных следопытов следопыты школы были награждены Почетной грамотой челябинского Дворца пионеров. В год 50-летия пионерской организации имени В. И. Ленина за достигнутые успехи в марше «Всегда готов» дружина удостоена звания правофланговой и награждена Юбилейным знаменем ЦК ВЛКСМ. За большую поисковую работу дружине школы № 97 присвоено имя 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии…

В мае 1974 г. в Челябинске состоялся смотр-конкурс музеев боевой славы, где музей школы № 97 занял одно из первых мест, а красные следопыты получили право участвовать в слете красных следопытов города и рапортовать о своей поисковой работе. Совет музея школы был награжден грамотой Дворца пионеров имени Н. К. Крупской и библиотечкой.

В День Победы группа красных следопытов участвовала во встрече с ветеранами 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии и красными следопытами школы № 66 города Новосибирска. На этой встрече они рапортовали Совету ветеранов г. Новосибирска о своих успехах, читали стихи, составленные ребятами. Очень много дала поездка юным следопытам: они подружились с новыми ветеранами, возложили цветы к монументу Славы, ознакомились с экспонатами музея школы № 66, вместе с ветеранами посетили памятные места Новосибирска. На память об этой замечательной поездке ребята сняли кинофильм, отпечатали фотографии, выпустили школьную стенгазету.

Дорогие ветераны 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии! Все мы будем бесконечно рады, если вы откликнетесь, приедете к нам в школу или напишете о себе и своих боевых товарищах.

Наш адрес: 454028, г. Челябинск, ул. Калининградская, школа № 97.

В. ДОРОНИНА

СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ

Совсем рядом проходят маневровые паровозы и тепловозы. И тогда в распахнутое окно маленького кабинета инспектора по кадрам врываются призывные гудки. Паровозы грохочут по рельсам, с шумом выбрасывают пар, тепловозы проходят мягко, и какая-то свободная сила чувствуется в их движении.

На одном из тепловозов помощником машиниста — ее сын Вячеслав. Клавдия Тарасовна подходит к окну, словно сердце чувствует, что должна встретить его. И не ошибается сердце.

Вячеслав с широкой улыбкой машет ей рукой.

Поездной вагонный мастер Сергей Александрович Кудрявцев только что зашел по делу к инспектору. Он замечает эту мимолетную встречу матери с сыном и мягко улыбается:

— Младший-то тоже пошел в жизнь.

— Пошел, Сергей Александрович. Пошел.

Она призадумалась, и мастер выжидает с разговором о деле, словно знает, что перед мысленным взором Клавдии Тарасовны сейчас встали нелегко прожитые годы.

…В 1945 году возвратилась с фронта Клавдия Тарасовна Спиридонова. На груди орден Красной Звезды, медали «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда» и гвардейский знак. По-воински подтянутая. Видно по всему — прошла боевой лейтенант трудный фронтовой путь.

В это же время в Елховку пришел фронтовик Иван Александрович Ерофеев. Здесь у его тетки воспитывались трое детей Ивана Александровича. Жену он не застал в живых. Вот и свела судьба Ивана Александровича и Клавдию Тарасовну. У боевого лейтенанта оказалось на редкость доброе и нежное сердце. Это вскоре же почувствовала вся семья. Но недолго прожил Иван Александрович. Сказались раны и все невзгоды войны. После смерти мужа Клавдия Тарасовна вся отдалась воспитанию уже четырех детей. Надо ли говорить, сколько нелегких забот выпало на долю этой женщины.

Теперь часто приходят к ней весточки от старшей дочери, Валентины, — агронома совхоза, от шофера Евгения, тракториста Александра. Вот и Вячеслав нашел свою дорогу в жизнь. Он учится в Институте железнодорожного транспорта. Секретарь комсомольской организации железнодорожного хозяйства треста № 25. И эта тяга к общественной работе особенно радует Клавдию Тарасовну. Несколько лет ее избирали секретарем партийного бюро железнодорожного хозяйства. Сейчас Клавдия Тарасовна постоянно выступает с беседами по материалам XXIV съезда КПСС, о том, каким должен быть облик советского человека. Нередко рассказывает она молодым железнодорожникам о пережитом в годы Отечественной войны.

В ее кабинете всегда полно людей. Каждый стремится посоветоваться с нею, поделиться радостью, а бывает, и печалью…

— Прости, Сергей Александрович. Отвлеклась, — вдруг сбрасывает она задумчивость. — Вспомнилось кое-что.

Мастер понимающе улыбается и спрашивает:

— Как съездила в Москву на встречу ветеранов 9-й гвардейской дивизии?

— Трогательно было до слез. Вижу дорогого товарища — майора Смолина, рядом бывший комиссар дивизии Бронников. И Сашу — воспитанника нашей части — повстречала. Теперь он инженер. Собрались, многое вспомнили. Фронтовая дружба незабываема.

— Да, незабываема, — кивает мастер, тоже участник войны. Он оборонял Ленинград, был ранен. Имеет несколько правительственных наград.

Мимо окон проносится железнодорожный состав. На платформах штабеля кирпича. Поезд спешит на стройку.

И. ВЕННИКОВ

НЕ СЛОМИЛА БЕДА ВЕТЕРАНА

Декабрь 1966 года. Четверть века со времени разгрома фашистских войск под Москвой. В Манеже открыта художественная выставка, посвященная защитникам столицы. Многих посетителей привлекает портрет работы художника X.М. Сандлера «Первостроитель Комсомольска-на-Амуре Н.И. Вязовов» — пожилой человек с орденом Красного Знамени на груди.

…Комсомолец 30-х годов Николай Вязовов был в числе тех, кто по зову партии приехал обживать Дальний Восток, строить индустрию на берегу Амура.

Разлучила первостроителя с родным городом война. 20 июля 1941 года Николай Ильич Вязовов вместе с группой земляков был направлен в 78-ю стрелковую дивизию, формировавшуюся на Дальнем Востоке. 14 октября эшелоны тронулись в путь на запад.

78- я вступила в бой в самые напряженные дни сражения под Москвой. В ее составе отважно действовала рота из жителей Комсомольска-на-Амуре, в которой политруком был Н.И. Вязовов, не раз поднимавший земляков в атаки. Не один вражеский танк был подожжен бутылками с горючей смесью.

Вскоре пришло радостное известие: соединению присвоено звание гвардейского. Оно получило наименование: 9-я гвардейская дивизия. Гвардейцы дали клятву пронести через все битвы с врагом священное

гвардейское знамя.

Они оправдали клятву. В дни решающего наступления гвардейцы успешно прорвали оборону противника. Рота политрука Вязовова перерезала пути отступления противнику, просачивалась в его тыл, обходила опорные пункты. Были уничтожены сотни вражеских солдат и офицеров. Нелегко далась роте победа под Москвой. Погибли Валентин Хаметов, Алексей Веселов, Михаил Гумин и многие другие. Окончился и боевой путь политрука Вязовова. В результате тяжелого ранения он лишился зрения…

Из госпиталя Николай Ильич вернулся в родной город. Не мог ветеран труда и войны сидеть без дела, довольствуясь пенсией. Он стал организатором учебно-производственного предприятия для инвалидов. Много сил отдал организации производства изделий, нужных и предприятиям города, и населению. Не сломила беда коммуниста. Не раз слушали молодые жители города рассказы Николая Ильича о подвигах, о доблести их земляков, защищавших столицу.

М. ЛЕВИТ

30 ЛЕТ СПУСТЯ…

В мае 1971 года я получил письмо с довоенным адресом: «Поселок Болотное, Кузнечный пер., № 12». Распечатываю — и слов не нахожу. Мне пишет совет ветеранов 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии:

«Вы будете приглашены на празднование 30-летия победы под Москвой. Совет ветеранов ведет розыск бывших воинов нашей дивизии и просит сообщить о себе, о товарищах…»

Петр Яковлевич Морозов, мой боевой товарищ, не поверил, когда я сообщил ему об этом. А когда опомнился, радости не было конца.

И вот получено приглашение принять участие в торжествах. Назначили место встречи — поселок Снигири — рубеж, где был остановлен враг.

Поехали. Поезд «Сибиряк». Радостно было ехать. Это не 30 лет назад, когда мы спешили на выручку Москвы.

…Поезд скорый. Не успели оглянуться — Москва. Как она изменилась с тех пор, как шли бои под ее стенами! Большие многоэтажные дома, новые районы. Поехали по указанному адресу. Электричка останавливается на станции Снигири. Это под городом Истрой. Выходим, спрашиваем, где поссовет. На нас смотрят:

— А это ведь наши гости!

Оказывается, население знало о нашей встрече. Подходят, здороваются, расспрашивают, показывают дорогу. Не успели отойти — догоняет машина. «Садитесь!» Сели. Смотрим — всюду флаги. Поселок принял праздничный вид. И начала гвардия собираться. Все пожилые, у многих седина. Смотрим друг на друга, что-то знакомое, да не то. А когда разговорились, начали узнавать. Что тут было! Да разве все это опишешь! Здороваемся, обнимаемся, целуемся. Что греха таить — у многих мокрые глаза.

Собралось нас более 100 человек. Подали автобусы и повезли за Истру, в живописные места, где расположен дом отдыха имени Чехова. Да разве до отдыха, когда многие почти 30 лет не виделись. Собирались то там, то в другом месте. И все воспоминания, воспоминания…

Утром повезли показать нам город Истру. До войны это был деревянный городок, только кое-где были каменные и — редко — двухэтажные дома. В городе был и домик А.П. Чехова. Когда немцы отступали, город сожгли, взорвали каменные дома. Сгорел и дом А.П. Чехова. На весь город остался невредимым один дом.

А сейчас? Разве узнаешь! Заново построен и строится современный город с 4-5-этажными домами. Села, деревни преобразились. Вместо них новые поселки дачного типа. Кругом сады, сады, сады.

Произошла встреча в горкоме КПСС с руководителями района.

Посетили мы и бывший Ново-Иерусалимский монастырь-музей — один из самых замечательных памятников русского зодчества, выдающееся произведение лучших архитекторов XVII–XVIII веков. Наше командование не решилось превратить монастырь в крепость, а немецко-фашистские бандиты взорвали и причинили огромные разрушения памятникам русского зодчества. В статье «Архитектурные сокровища Ново-Иерусалима», опубликованной в 1948 году в книге «Памятники искусства, разрушенные немецко-фашистскими захватчиками в СССР», И. Грабарь и С. Торопов с болью и гневом писали о варварском взрыве Нового Иерусалима, который был «подлинным чудом национального русского искусства, одной из самых пленительных архитектурных сказок, созданных когда-либо человечеством».

Над восстановлением ансамбля трудятся сейчас советские архитекторы-реставраторы. Многое уже восстановлено. В восстановленной части монастыря снова разместился Московский областной краеведческий музей, основанный еще в 1920 году, и создан музей боевой славы.

К вечеру поехали в поселок Снигири, где в клубе вместе с общественностью поселка состоялось торжественное заседание, посвященное 30-летию победы под Москвой. Много хорошего было сказано нам, защитникам Москвы.

5 декабря нас повезли на рубеж, где был остановлен враг, где мы давали клятву: «Ни шагу назад, позади Москва». И мы выстояли. Местность стала неузнаваемой, только некоторые деревья, главным образом сосны, искалеченные во время боев, напоминали о них. На возвышенности стоит танк с девятью звездочками на стволе. Народу собралось много тысяч. Играет духовой оркестр. Нас повели на возвышенность, к танку. Собравшиеся приветствовали нас громким «ура!».

На встречу приехал генерал А.П. Белобородов. Подошел к нам. Мы, радостные, — к нему. С каждым поздоровался. Некоторых узнал. На одного посмотрел и говорит:

— Да ведь это тот, кто мне первого пленного немца привел!

11 часов. По радио передают: «Слушайте, слушайте! Важное правительственное сообщение!» Слышится голос Левитана. «От Советского Информбюро…». И мы узнаем памятную сводку, которая была передана по радио 5 декабря 1941 года. Сообщение о том, что наши войска, измотав силы противника, перешли в наступление.

Звучит суровая песня войны: «Вставай, страна огромная». Все слушают. Некоторые смахивают непрошеные слезы.

Начался митинг. Секретарь Истринского горкома КПСС рассказал, как район за ЗО лет встал из руин и какие имеет сейчас показатели, как выполняются планы первого года девятой пятилетки. Обращаясь к нам, ветеранам, он сказал:

— Спасибо вам, дорогие товарищи, что вы ЗО лет назад на этом месте остановили и разгромили врага.

Выступает бывший командир нашей дивизии А.П. Белобородов.

— 30 лет назад, — говорит он, — в исторической битве под Москвой советский народ одержал крупную победу. Разгром немцев на полях Подмосковья развеял миф о непобедимости фашистской армии. Это была самая крупная битва за всю историю войн. 2 миллиона человек участвовало в битве под Москвой. У немцев было преимущество

в людской силе, пушках, танках, самолетах, но мы выстояли и разгромили врага. Воевали так, как учил великий полководец Суворов: били врага не числом, а уменьем.

Было много выступлений, много было сказано в наш адрес слов благодарности. После митинга подошли к братской могиле. Венки, венки, венки… Минутой молчания почтили память погибших товарищей. Нас обступили, все расспрашивают, некоторые хотят узнать о своих близких. Недалеко стоит школа, в которой разместился музей боевой славы.

Затем мы были приглашены на банкет. И тут гвардия не отступила и выполнила «поставленную задачу».

На следующий день пошли и поехали по местам, где воевали, нашел и я то место, где получил боевое крещение. Постоял, посмотрел, вспомнил. Сейчас и то не по себе, а что было тогда…

Собрали нас еще раз. Поговорили, поблагодарили нас, а мы их — организаторов этой незабываемой встречи. К вечеру отвезли на вокзал и тепло распрощались.

Не хотелось расставаться, хотелось еще побыть, да разве мы одни… Не одна наша дивизия защищала Москву. На такую же встречу собрались ветераны 8-й Панфиловской дивизии в г. Волоколамске и, надо полагать, проводили торжество на том же рубеже, где 28 панфиловцев вступили в неравный бой с 50 вражескими танками и вышли победителями и где политрук Василий Клочков-Диев сказал: «Велика Россия, а отступать некуда: позади Москва…»

П. ЖЕМЧУЖНИКОВ

ТЕМ, КТО НЕ ВЕРНУЛСЯ

В начале зимы 1941 года фашистские газеты кричали, захлебываясь от восторга: «Наши разведчики видят в бинокли окраины Москвы!..» Да, немцы взяли Волоколамск, взяли Истру и продвигались по Волоколамскому шоссе дальше к Москве.

Они дошли до дачного поселка Снигири, дальше их не пустили. На пути врага стояла 9-я гвардейская стрелковая дивизия. Фашистов погнали на запад, а в тихих Снигирях остались неровные линии окопов, воронки да братские могилы.

Много на земле подмосковной этих могил, зачастую безымянных; таблички на обелисках гласят: «50 человек», «100», «250»… Летом 1966 года несколько групп комсомольцев ряда проектных организаций Москвы отправились в большой звездный поход, чтобы осмотреть разбросанные в полях и лесах Подмосковья братские могилы, а затем подготовить проекты реставрации старых и сооружения новых памятников и планировки прилегающих участков.

Группа «Моспроекта-2» отправилась в поход по земле Истринского района. Она осмотрела захоронения в деревнях Дедово-Талызино, Хованское, Алексино, Духанино, Сокольники, Рычково, побывала и в Снигирях. Вернувшись в Москву, молодые архитекторы приступили к работе. А через несколько месяцев проект был готов. Его авторы — комсомольцы архитектор Сергей Некрасов и инженер Роза Несвижская в нерабочее время на общественных началах произвели все разработки и расчеты, выполнили рабочие чертежи.

— Мы выбрали Снигири для сооружения памятника потому, — говорил секретарь комитета ВЛКСМ «Моспроекта-2» Виктор Теслер, — что, во-первых, это крайняя точка, куда дошел враг. Затем, могила у самого шоссе, у изгиба, памятник хорошо виден издалека с обеих сторон. И установлен он не на самой могиле, а рядом с нею, немного западнее. Поблизости легендарная школа, которая тогда, в 41-м, была превращена врагом в сильный опорный пункт и в которой сейчас размещается Народный музей боевой славы. Скоро у памятника разобьют парк Победы, где будут Героическая зона, Мемориальная и зона отдыха.

Памятник представляет собой поднимающуюся из земли треугольную плиту-платформу. На углу платформы, у шоссе, стоит танк Т-34. Его орудия обращены на запад, туда, откуда шли на Москву фашисты.

Чуть позади и сбоку от танка поднялись четыре разновысокие косоугольные призмы из монолитного железобетона, символизирующие неодолимую преграду, вставшую на пути врага. И все, больше никаких украшений. Высота самой большой призмы — пять с лишним метров, расположение призм подчеркивает динамику всей композиции.

Строительство памятника вело СУ-32 Гордорстроя. Ему помогали комсомольцы Истринского района.

9 мая 1967 года памятник был открыт. На торжество приехали ветераны боев за столицу — бойцы и офицеры 9-й гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии и других частей и соединений, сражавшихся рядом с гвардейцами, части со всего района и из Москвы.

Когда серое полотнище, прикрывавшее гранитный пьедестал, спало, присутствующие прочитали:

«Здесь в грозные дни осени 1941 года доблестные воины 16-й армии остановили врага.

Отсюда 6 декабря 1941 года

они перешли в решительное наступление

и начали разгром немецко-фашистских захватчиков».

…Архитектурная композиция у изгиба Волоколамского шоссе — знак памяти и внимания тем, кто защищал столицу нашей Родины — Москву, тем, кто не вернулся.

О. КАЛИНЦЕВ

ЭТО НУЖНО ЖИВЫМ

Когда едешь автобусом на Ново-Петровское, еще издали видишь у поворота на Покровское холм, выложенный дерном. Широкая бетонированная дорожка ведет к вершине, на которой стоит памятник со звездой. Братская могила покрыта венками и живыми цветами. Заметно, что совсем недавно здесь прибирали заботливые руки.

Этот памятник — еще одно свидетельство уважения живущих к подвигу защитников Родины. Зимой 1941 года здесь, у деревень Федчино, Михайловское, Городище, были сильные бои.

А совсем недавно по инициативе комсомольцев Государственного универсального магазина Москвы, чей пионерский лагерь «Орленок» находится неподалеку, здесь было решено установить памятник.

В воскресенье, 22 июня 1969 года на открытие памятника собралось много народа: представители от ГУМа, ветераны боев, местные жители, сотрудники окрестных пионерских лагерей. И, конечно же, пионеры. Дружины пионерских лагерей «Орленок» и «Юность» пришли в полном составе.

Все было очень торжественно и необычайно волнующе. В память героев-воинов склонились пионерские знамена. У братской могилы застыл почетный караул. Под торжественные звуки оркестра председатель первичной организации ДОСААФ ГУМа Василий Васильевич Калинкин открыл памятник. Минутой молчания почтили собравшиеся память павших героев, которым были возданы воинские почести. Затем на братскую могилу каждый отряд возложил венки и живые цветы.

Среди них был и венок от пионеров из далекого Новосибирска. Эти ребята — шестиклассники новосибирской школы № 66 — совершают поход по местам боевой славы бывшей 78-й стрелковой дивизии, воевавшей в нашем районе. Красные следопыты собрали о ней большой материал, создали у себя в школе замечательный музей боевой славы.

У пионеров состоялась еще одна интересная встреча-с бывшим комиссаром дивизии Михаилом Васильевичем Бронниковым. Он рассказал о боях на рузской земле, о своих однополчанах, некоторые из них покоятся в этой могиле.

На этом месте пионеры принесли клятву верности.

«Здесь, у памятника воинам-героям, погибшим за свободу и независимость нашей Родины, мы, внуки сокрушивших фашизм, от имени нашего поколения присягаем на верность делу Ленина, делу партии, делу Октября. Клянемся, что вечно будет гореть в наших сердцах огонь ленинизма, огонь борьбы, огонь революции!

Святостью братских могил, сединами матерей наших, радостью победы клянемся быть достойными бессмертия подвига отцов и по первой тревоге под овеянными славой знаменами пойти в бой и победить.

Памятью коммунаров, скорбью Пискаревского кладбища и Мамаева кургана, безмолвием Хиросимы и набатом Бухенвальда, именем дружбы и солидарности трудящихся всех стран, всей своей жизнью клянемся утвердить на земле коммунизм.

Клянемся!»

Будто из одной груди вырывались слова этой пятисотголосой клятвы. Они гулким эхом отдавались в сердце каждого.

Л. КОРЕНЦОВА

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

23 января 1966 года в газете «Труд» под рубрикой «Находки недели» была напечатана заметка корреспондента С. Шупты «Подвиг артиллериста». В заметке говорилось:

«Каждая страница книги «Ратный подвиг» волновала Ивана Яковлевича Савиных. Автор ее, ныне командующий Московским военным округом, дважды Герой Советского Союза, генерал армии Афанасий Павлантьевич Белобородов рассказывает о героических подвигах 9-й гвардейской дивизии. Дочитал Иван Яковлевич до 44-й страницы и глазам своим не поверил — строки о нем: «Наводчик противотанкового орудия батареи ПТО младший сержант Иван Яковлевич Савиных, отражая атаку врага, уничтожил из своего орудия два танка, одну бронемашину и свыше 150 гитлеровцев. Но гитлеровцы продолжали атаку…»

Нахлынули воспоминания. Да, да, именно так и было.

С тех пор минуло двадцать четыре года. Белобородов командовал тогда дивизией…

«…Ранены ездовой и два бойца из расчета, — рассказывается в книге, — убиты лошади. И.Я. Савиных с оставшимися тремя бойцами перетащили орудие на новую позицию: отсюда можно было вести огонь прямой наводкой. И они вели его до тех пор, пока атака врага не была отражена».

Но какова же была радость гвардейца, когда далее он прочитал, что «Военный совет фронта от имени Президиума Верховного Совета за мужество и отвагу наградил более 300 воинов дивизии». Среди награжденных орденом Ленина был и младший сержант И.Я. Савиных.

Отважный воин дошел с боями до Берлина. И только спустя двадцать четыре года со дня разгрома фашистских войск под Москвой из книги комдива гвардеец Савиных узнал, что он награжден высокой наградой».

7 октября 1970 года в газете «Комсомольская правда» под рубрикой «Новости-70» в разделе «Награды» читаем:

«На днях Михаилу Сергеевичу Бесчестнову, председателю профсоюзного комитета совхоза «Угловский» Алтайского края, будет вручен высший орден страны — орден Ленина.

Наш репортер Д. Горбунцов передает: — К высокой награде младший лейтенант Михаил Бесчестнов был представлен за бои под Москвой. Но Указ о награждении уже не застал воина в своей части. Его, тяжело раненного, эвакуировали в тыловой госпиталь в Уфу.

И вот без малого три десятилетия спустя награда нашла бойца. Читал как-то старший инструктор Алтайского краевого совета профсоюзов Н.С. Силюк книгу генерала армии А.П. Белобородова «Ратный подвиг». Он обратил внимание на описание подвига младшего лейтенанта Бесчестнова. Бывший фронтовик Н.С. Силюк начал розыск. В поиск включились инструктор Алтайского крайсовпрофа И.А. Кольцов, работник Угловского райвоенкомата, и красные следопыты Алтая, и крайвоенкомат, и сотрудники Центрального архива Министерства обороны СССР…

Недавно их труды увенчались успехом. Михаил Сергеевич получил официальное подтверждение, что он действительно был награжден орденом Ленина».

Никто не забыт, ничто не забыто. Словно страницы великой книги прошелестели над нами годы, прошли долгие десятилетия, а награды нашли героев. Вероятно, газеты и впредь будут печатать подобные сообщения. И это не удивительно, ибо не за награды, не ради личной славы сражались наши люди. Скромные и отважные, неудержимые и грозные для врага, они шли в бой ради чести, свободы и независимости нашей великой Родины. И благодарное отечество никогда не забудет ратный подвиг своих любимых сынов и дочерей.

СОДЕРЖАНИЕ

Слово к читателю…

НИ ШАГУ НАЗАД! ПОЗАДИ МОСКВА!

Белобородов А.П. Сибиряки в битве за Москву

Бронников М.В. Впереди были коммунисты…

Сорокин Г. П. Комсомолия нашей дивизии…

Из фронтового блокнота…

Павленко П. Сибиряки…

Беловолов И. Бессмертная батарея…

Кузменко Ст. Дружба, закаленная в боях…

Уральский Н.М. Батальон занимает оборону…

Шахов А. И. Когда получен приказ…

Волков Н.Г. Боевые дела наших саперов…

Бойко Ф.М. Медицинская служба дивизии…

Газетные строки фронтовых лет…

Из журналистского блокнота…

Турунтаев В. Марина…

Башкиров А. Подвиг комсомольца Хаметова

Кузменко Ст. Сильнее всего…

БЫЛИ СХВАТКИ БОЕВЫЕ!

Зинин В.А. Гранаты — к бою!..

Постыляков И.Ф. Боевая задача…

Замураев В.Ф. Случай из боевой жизни…

Зверков Н.Ф. О Петре Курильчике и друзьях-связистах…

Дмитриевский А.Ф. Первый пленный…

По страницам архивов военных лет…

Из записной книжки военного корреспондента

Бек А. День командира дивизии…

ГВАРДЕЙЦЫ НАСТУПАЮТ

Довжик Б.Н. В боях за Истру…

Сафончик Ф.3. В грозный час…

Гржегоржевский И.И. Противотанкисты…

Болотов В.А. В разведке…

Из фронтового блокнота…

Воробьев Е. Половодье в декабре…

Сурков А. Как сложилась песня…

«Бьется в тесной печурке огонь…»…

Беловолов И. Судьба нашей песни…

Песня 9- й гвардейской…

ФРОНТ И ТЫЛ — ЕДИНЫЙ БОЕВОЙ ЛАГЕРЬ

Беловолов И. Шефы из Мытищ…

Баталии С. Испытание на стойкость…

Кузменко Ст. Делегация дальневосточников в гостях у гвардейцев

ТОЙ, ДАВНЕЙ ДРУЖБЫ НЕТ ВЕРНЕЙ…

Воробьев Е. Неприкосновенный запас…

Докучаева Е. Школа у дороги…

Из поэтической тетради…

Пысин А. «Наше время считают деревья…»

«Солдатам реквием поет наречный бор…»…

Михеев Ник. Товарищу…

Map Евг. На старом КП…

Беловолов И . Впервые после войны…

Долгова 3 . В едином строю…

Доронино В. Поиск продолжается…

Венников И . Страницы жизни…

Левит М. Не сломила беда ветерана…

Жемчужников П. 30 лет спустя…

Калинцев О. Тем, кто не вернулся…

Коренцова Л. Это нужно живым…

Вместо послесловия…

ИСТРА. 1941

Заведующий редакцией К. Кцвшинов

Редактор В. Полякова

Художник Ю. Давыдов

Художественный редактор А. Беднарский Технический редактор Г. Смирнова

Корректоры Т. Даукаева, Т. Лукьянова

Л23603. Сдано в набор 6/ X 1974 г. Подписано к печати 11/11 1975 г. Формат бумаги 60 х 84 1/16. Усл. печ. л. 18.36. Уч. — изд. л.18.64. Тираж 50 000.

Этот файл создан из doc-файла с сайта Истринской районной молодёжной общественной организации Клуб "ИСТОК" http://http://www.clubistok.ru, 2014.

Content

Беловолов Иван Ванифатьевич Истра 1941

Истра 1941

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

НИ ШАГУ НАЗАД! ПОЗАДИ МОСКВА!

СИБИРЯКИ В БИТВЕ ЗА МОСКВУ

ВПЕРЕДИ БЫЛИ КОММУНИСТЫ

КОМСОМОЛИЯ НАШЕЙ ДИВИЗИИ

ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА

СИБИРЯКИ

БЕССМЕРТНАЯ БАТАРЕЯ

ДРУЖБА, ЗАКАЛЕННАЯ В БОЯХ

БАТАЛЬОН ЗАНИМАЕТ ОБОРОНУ

КОГДА ПОЛУЧЕН ПРИКАЗ

БОЕВЫЕ ДЕЛА НАШИХ САПЕРОВ

МЕДИЦИНСКАЯ СЛУЖБА ДИВИЗИИ

ГАЗЕТНЫЕ СТРОКИ ФРОНТОВЫХ ЛЕТ

ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ОТВАЖНЫХ

ЦЕНОЮ ЖИЗНИ

СПАСИБО КОЛХОЗНИЦЕ

ОН ШЕЛ ВПЕРЕДИ

МУЖЕСТВЕННО ДЕРУТСЯ АРТИЛЛЕРИСТЫ

БЕССТРАШНЫЕ

НАШ КОМИССАР

НАСТОЯЩИЙ БАТЫР

ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ И СМЕКАЛКА

БОЕВАЯ АРИФМЕТИКА

ПОДВИГ КОМСОМОЛЬЦА ХАМЕТОВА

СИЛЬНЕЕ ВСЕГО

БЫЛИ СХВАТКИ БОЕВЫЕ!

ГРАНАТЫ — К БОЮ!

БОЕВАЯ ЗАДАЧА

СЛУЧАЙ ИЗ БОЕВОЙ ЖИЗНИ

О ПЕТРЕ КУРИЛЬЧИКЕ И ДРУЗЬЯХ-СВЯЗИСТАХ

ПЕРВЫЙ ПЛЕННЫЙ

ПО СТРАНИЦАМ АРХИВОВ ВОЕННЫХ ЛЕТ

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ВОЕННОГО КОРРЕСПОНДЕНТА

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ГВАРДЕЙЦЫ НАСТУПАЮТ

В БОЯХ ЗА ИСТРУ

В ГРОЗНЫЙ ЧАС

ПРОТИВОТАНКИСТЫ

В РАЗВЕДКЕ

ИЗ ФРОНТОВОГО БЛОКНОТА

КАК СЛОЖИЛАСЬ ПЕСНЯ

СУДЬБА НАШЕЙ ПЕСНИ

ПЕСНЯ 9-й ГВАРДЕЙСКОЙ

ФРОНТ И ТЫЛ-

ИСПЫТАНИЕ НА СТОЙКОСТЬ

ДЕЛЕГАЦИЯ ДАЛЬНЕВОСТОЧНИКОВ В ГОСТЯХ У ГВАРДЕЙЦЕВ

ТОЙ, ДАВНЕЙ

НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ЗАПАС

ВЕТЕРАНЫ ПОМНЯТ

ШЕСТЕРО С ОДНОГО ЗАВОДА

БРАТЬЯ ПО КРОВИ

Е. ВОРОБЬЕВ ШКОЛА У ДОРОГИ

Е. ДОКУЧАЕВА,

ИЗ ПОЭТИЧЕСКОЙ ТЕТРАДИ

Ник. МИХЕЕВ, гвардии старшина

НА СТАРОМ КП

ВПЕРВЫЕ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

И. БЕЛОВОЛОВ В ЕДИНОМ СТРОЮ

3. ДОЛГОВА, ПОИСК ПРОДОЛЖАЕТСЯ

В. ДОРОНИНА СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ

И. ВЕННИКОВ НЕ СЛОМИЛА БЕДА ВЕТЕРАНА

М. ЛЕВИТ 30 ЛЕТ СПУСТЯ…

П. ЖЕМЧУЖНИКОВ ТЕМ, КТО НЕ ВЕРНУЛСЯ

Отсюда 6 декабря 1941 года

О. КАЛИНЦЕВ

Л. КОРЕНЦОВА ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

СОДЕРЖАНИЕ

ИСТРА. 1941