Джун Зингер

Блестящие разводы

МОЕМУ БРАТУ ГЭРИ РИЧАРДУ ФЛАУМУ С ЛЮБОВЬЮ

Умная и очень богатая миссис Вандербильт всегда говорила, что каждая женщина должна выходить замуж дважды — первый раз ради денег, второй — по любви. Однако я всегда говорю, что именно первый брак должен быть по любви, а затем, когда все эти романтические глупости будут позабыты, надо выходить замуж второй раз — для удобства и благополучия. Тогда уж третий брак будет исключительно для удовольствия. А уж потом, разумеется, можно выходить замуж и ради денег, потому что это единственное, что не кончается слишком быстро. Но если вы имеете все эти четыре качества в одном — любовь, удовольствие, секс и деньги — значит, у вас есть то, что называется блестящим браком!

Нора Грант

Накануне приема

Лос-Анджелес. Июнь 1990

Нора открыла окно спальни пошире, чтобы глотнуть свежего утреннего воздуха, почувствовать легкий ароматный ветерок. Это был чудесный день, как нельзя лучше подходивший для приема в саду, — такой редкий июньский день, когда невеста может босиком танцевать при свете солнца на своей свадьбе. Грантвуд Мэнор, расположенный на девяти акрах имения в Бель-Эйр, со своими яркими зелеными газонами, тропическими растениями, буйной зеленью садов, сверкающим голубой водой бассейном и разноцветными холмами — идеальное место для свадебного торжества.

Она вспомнила о том мгновении, когда впервые увидела Грантвуд Мэнор, приехав сюда в качестве молодой жены легендарного голливудского режиссера Т. С. Гранта. Она была не такой уж молоденькой, по голливудским стандартам, и уж конечно, не девственницей, однако, как и всякая невеста, смотрела на все восторженными глазами и голова ее была полна мечтаний. Грантвуд тогда был в весьма запущенном состоянии — земля не ухожена, дом требовал ремонта, — и она отделала и перестроила его; все было вычищено, вылизано, заново меблировано и блестело. Она хотела, чтобы этот дом стал тихой гаванью для тех, кто там живет, и великолепным местом для проведения шикарных приемов, чудесным королевством, где сбываются мечты…

Уже было пора одеваться к приему, но она никак не могла отойти от окна, из которого открывался прекрасный вид на поместье. Слева от выложенного мозаичным узором бассейна находился гостевой дом, а за ним площадка для гольфа, оформленная так же, как площадка для гольфа в Св. Эндрюсе, Шотландия, и была не менее известна, чем голливудская «Грантвуд студия».

Справа теннисный корт, и если прищуриться, можно было различить фигуры длинноногой девушки и златоволосого юноши — рыжеволосой дочери Т. С. — Сэм и красавца — сына Норы — Хьюби. Они грациозно двигались в своих белых костюмах, казалось, они не просто отбивают мяч, но исполняют какой-то замысловатый танец. Но когда она широко открыла глаза, фигуры исчезли.

Нора напряглась, так что почти слышала голоса трех четырнадцатилетних голливудских принцесс — Сэм и ее двух лучших подружек — Хани и Бейб, которые играли во взрослых, фантазируя о том времени, когда они вырастут и жизнь станет прекрасной, такой прекрасной, какой только может быть в фильмах, снятых на одной из студий Т. С., где играет множество звезд.

Но все это было двадцать лет тому назад, а сегодня лишь Грантвуд Мэнор остался прежним, как бы законсервированным во времени огромным английским поместьем, однако приспособленным ко вкусам Голливуда — британское растение, скрещенное с ослепительной флорой роскошного лос-анджелесского сада. Все остальное изменилось: Т. С. умер, три голливудские принцессы выросли, ее собственный прекрасный принц Хьюби давно уехал, а Грантвуд Мэнор стал ее королевской резиденцией, хотя ее падчерица Сэм считала, что он должен принадлежать ей, равно как и студия, — по праву рождения, законам морали и наследования. И сегодня Нора, известная не только своими великолепными приемами, но и четырьмя с половиной браками, давала прием по случаю не бракосочетания, а развода.

И прежде чем закончится день, она так или иначе намеревалась отметить еще один вид развода. Как существуют различные виды брака, так бывают и различные виды блестящих разводов…

Часть первая

Клуб

Лос-Анджелес. Июнь 1990

1

Белая машина с ослепительной блондинкой в огромных темных очках, белом шелковом костюме и широкополой белой шляпе мчалась на запад по бульвару Сан-сет. Девушка остановила машину у светофора, а затем опять нажала на акселератор. Когда потребовалось, она поменяла ряд, затем свернула направо к Восточным воротам Бель-Эйр, причем все делала машинально, мысли ее были где-то далеко.

Все утро она вспоминала одну и ту же картину — девочки-второклассницы прыгают в школьном дворе через веревочку. Две крутят веревку, одна прыгает, а остальные хлопают в ладоши и что-то в такт декламируют, с нетерпением ожидая, когда же наконец наступит и их очередь, хотя, случалось, прыгунья оказывалась такой ловкой и везучей, что ожидание длилось целую вечность.

Но наконец-то наступила ее очередь, и сердце забилось быстро-быстро, в такт детским стишкам:

Сперва любовь,

Потом уж свадьба,

Потом младенцу поешь «бай-бай…»

Здесь ее нога зацепилась за веревку, и она упала.

О да, «сперва любовь…». С самой первой минуты, как она его увидела, с самых первых слов, которыми они обменялись, она поняла, что это любовь. Она так сильно любила, что поклялась сделать для него все на свете.

Затем уж свадьба…

Все говорили, что этот брак заключен на телевизионных небесах. Нора Грант, единственный человек, которого она уважала (не считая своего отца Тедди), даже назвала его «блестящим браком».

Но никакому младенцу петь «бай-бай» не пришлось!

Сперва любовь,

Потом уж свадьба,

Потом младенцу поешь «бай-бай».

Бай-бай, любовь… В конце концов именно это и подразумевается под разводом, разве нет?

Она остановилась у ворот в Грантвуд Мэнор так, чтобы можно было нажать на кнопку и дотянуться до трубки переговорного устройства без особых усилий. Ей ответили не сразу, послышался незнакомый голос:

— Слушаю.

Она назвала свое имя, сняла темные очки и шляпу, так что по плечам рассыпались светло-золотистые волосы, и улыбнулась широкой белозубой улыбкой, так, чтобы ее можно было легко узнать на внутреннем экране телевизора в доме; она знала, что камера помещена на верху королевской пальмы. Это были просто автоматические действия, рефлекс, основанный на внутренней скромности, — поскольку во всем цивилизованном мире не нашлось бы человека старше пяти лет, который бы не узнал Хани Розен. Тем более здесь, где она бывала так часто, что владельцы дома считали ее приемной дочерью.

Железные створки ворот разъехались в стороны, позволяя ей въехать в Грантвуд с его удивительным замком. По крайней мере, именно так она и представляла себе старинный английский помещичий дом, когда впервые его увидела. Взволнованная сидела она в тот день в лимузине Грантов между двумя своими новыми подругами — Бейб и Сэм. Фантазерка Сэм говорила ей и с благоговением внимающей Бейб, что они трое будут здесь заколдованными принцессами. Но конечно, лишь Сэм была настоящей, рожденной в замке аристократкой, называющей Грантвуд своим родовым поместьем.

Только после нескольких посещений этого места она поняла, что заколдован не столько сам дом, сколько его обитатели, которые, в конце концов, оказывались совсем не теми, кем казались с первого взгляда. Ни энергичная, властная Нора, которую обожали все, за исключением Сэм. Ни отец Сэм, Т. С. Грант. Ни даже сама Сэм и ни Хьюби, который уехал из Грантвуда задолго до того, как она там появилась. Однако его дух как бы жил в доме, может быть, он даже сильнее чувствовался в его отсутствие.

Но сейчас она знала то, о чем не могла и подозревать в четырнадцать лет, что, несмотря на свое благородное происхождение, Грантвуд Мэнор был, как и фильмы Т. С., лишь голливудской подделкой. Впечатление, которое он производил — старинного английского замка, было, скорее, достижением кинематографического искусства. Дом, равно как и все его обитатели, никогда не был тем, чем казался. Однако она не сразу поняла, что за благородным фасадом и тропической растительностью скрывается не одна темная тайна.

Но сегодня она ехала не в гости. Она заехала за Сэм, чтобы они смогли пообедать с Бейб, которая сегодня прилетает из Вашингтона. Это Бейб выбрала место для встречи — ресторан «Бистро Гарден» в Беверли-Хиллз, где обычно обедала бывшая Первая леди Нэнси Р. со своей компанией, все в роскошных туалетах, решенных в одной цветовой гамме. В эти дни, хотя в это с трудом верилось, Бейб так же восхищалась Нэнси Рейган, как в свое время ею восхищалась и ее мать Кэтрин. А в те дни, когда Бейб называла Вашингтон, О. К.[1], а не Лос-Анджелес своим домом, они с Сэм видели ее довольно редко, так что сегодня это был не просто обед, а возможность пообщаться с Бейб, ну и, кроме того, она собиралась отпраздновать свой развод.

Хани проехала по освещенной солнцем аллее, обсаженной королевскими пальмами, и въехала в мощенный кирпичом двор с огромными терракотовыми вазами, из которых выглядывали разноцветные анютины глазки, и увидела, что там уже стоят не меньше двадцати машин разных цветов и марок — «ягуар», «хонда», «лендровер». Все они составляли довольно симпатичную компанию, и Хани подумала: интересно, кому они принадлежат.

Но в это мгновение дубовую дверь распахнула Сэм, высокая и тоненькая в изумрудно-зеленом платье и такого же цвета босоножках на умопомрачительно высоких каблуках, ее рыжие волосы ровно лежали по плечам. Она воскликнула:

— Приветствую тебя в клубе, Хани Розен!

При этих словах сердце Хани учащенно забилось, а по спине пробежали знакомые мурашки. В тот день, когда они познакомились с Сэм, — это было тогда, когда они привезли ее в свой дом, Грантвуд Мэнор, — четырнадцатилетняя, не по годам развитая девочка пригласила Хани участвовать в работе клуба, и это оказалось самым значительным событием всей ее жизни. После этого Хани казалось, что она через какую-то непонятную дверь вошла в новый для нее мир, и ее невинность осталась позади навсегда…

Хани вошла в Серый зал:

— Хорошо, Сэм, а что это за клуб на сей раз?

Сэм организовывала самые разные клубы, с новыми людьми, новыми проблемами и интересами. Многие говорили, что Сэм меняет интересы так же часто, как некоторые женщины меняют сумочки или даже мужей.

— Пойдем покажу.

— Сэм взяла ее за руку и потянула по длинному залу в заднюю часть дома, затем через галерею, окружающую бассейн, на террасу. Обычно эта комната с большими окнами, куда солнце проникало сквозь старинные витражи, с экзотическими пальмами и цветущими орхидеями, растущими в огромных восточных горшках, была царством безмятежной прохлады и тишины. Однако сегодня здесь слышался нескончаемый гомон женских голосов, сопровождающийся взрывами смеха.

— Ну и что за клуб собирается сегодня? — опять спросила Хани, полагая, что, возможно, это был клуб не Сэм, а ее мачехи, поскольку Нора славилась своей благотворительной деятельностью и умением собирать деньги для какого-нибудь фонда не менее, чем своими приемами. Когда отец Сэм был жив, все корифеи Голливуда вроде Гэри Гранта (не родственника), Генри Фонда и Джона Хьюстона собирались здесь у ног великого режиссера, беседовали о кино, ели, пили и веселились. И теперь, когда он умер, звезды более позднего поколения, такие, как Николсон, Битти, Стрейзанд, и новые режиссеры и продюсеры — богатые, известные, влиятельные — приходили засвидетельствовать свое почтение нестареющей и зажигательной Норе.

— Она еще спрашивает, что это за клуб! — завопила Сэм и подвела Хани к окну, из которого она увидела группу накрытых розовыми скатертями столов под бело-розовыми зонтиками, официантов, разносящих серебряные подносы с высокими бокалами шампанского и более низкими с коктейлями, горничную в розовом форменном платье, подающую различные закуски. Женщины в драгоценностях, дорогих туалетах от Валентино толпились там, курили и щебетали.

— Ну-ка, посмотри как следует, дурочка! Ну какой еще это может быть клуб, кроме «Голливудских эксов» — или ведьм? Понятно? «Ведьма» — это ругательство, и для всех этих женщин нет большего удовольствия, чем ругать самыми последними словами своих более чем нелюбимых экс-супругов.

— Никогда не знала, что существует клуб «Голливудские эксы», — с печалью в голосе сказала Хани.

— Да ладно! — Зеленые глаза Сэм искрились смехом. — Я пошутила. Такого клуба нет. Но судя по тому, кто здесь сегодня собрался, мы его должны учредить, и прямо сейчас. Если бы мы действительно решили его организовать, как ты думаешь, кого назначить президентом?

— Ладно, я тоже в этом участвую. Ну и кого?

— Я тебе скажу кого — дамочку, которая превосходит всех по количеству браков и разводов, такая маленькая хитренькая эксушечка, которая обеими ногами стоит на мистере эксе, пронзая своими каблучками-шпильками его окровавленные кишки.

— Сэм! Ну к чему такой натурализм?

— Не надо разыгрывать передо мной изнеженную барышню, а то я с тебя живьем сдеру кожу. — Она толкнула Хани на плотный диван, обитый гобеленом с розами, и уселась рядом. — Давай немного передохнем, прежде чем спустимся сражаться с этими кошками, тогда уж нам и слова не дадут вставить. Теперь, возвращаясь к этому растерзанному окровавленному телу, — с удовольствием произнесла она, — я только хотела передать образ экс-жены-победительницы, поскольку мало кто из жен выходит из брака не только с полными руками награбленного добра, но и прихватывает в придачу гениталии своего «изверга». Вот такая женщина и достойна стать президентом нашего клуба.

Хани было не по себе от того, как повернулся разговор, но по собственному опыту она знала, что когда Сэм начинала исполнять один из своих «номеров», то единственным способом сладить с ней, было ее рассмешить.

— Насколько я помню, Саманта, именно ты была президентом каждого клуба, членом которого я состояла, так что я и представить не могу, что можно выбрать на этот пост кого-нибудь другого, кроме тебя.

— Да, но это было во времена нашего невинного отрочества. Теперь, когда мы выросли, я вряд ли подхожу для роли президента «ведьм». Я же говорила тебе, что президент должна быть настоящей победительницей в этой игре, а я даже со своими основными качествами — красота, ум и воспитание — вряд ли подойду.

Хани не смогла удержаться от смеха:

— Ты забыла об еще одном своем качестве — длинном-предлинном языке.

— Это замечание я проигнорирую. Вообще-то, говоря о президенте «ведьм», я имела в виду именно тебя, Хани. В конце концов, что самого ужасного может сделать ведьма со своим «эксом»? Раздеть его до трусов. А ты оказалась очень умненькой «эксушечкой», которая собирается снять со своего бывшего последние штаны.

Улыбка исчезла с лица Хани.

— Послушай, Сэм. Я совершенно не в настроении для подобных разговоров. И поскольку, как я поняла, это сборище там внизу все же не собрание «Голливудских эксов», то что же там происходит?

— Ай, вечно ты все испортишь! Ладно уж, скажу. Это прием в твою честь. Ну, вроде того, какой Нора давала перед твоей свадьбой. А поскольку завтра — большой день, когда объявят о той сумме, которую ты получишь, то на сей раз Нора устраивает прием в честь твоего развода в предвкушении той фантастической премии, которая тебя ждет в результате развода.

— Не премии, а содержания, — поправила ее Хани.

Сэм пожала плечами:

— Не вижу разницы. Содержание, премия, половина общей собственности. Не все ли равно, как это назвать?

— Для меня не все равно. Что касается меня, то премия — это то, что тебе дают, ее можно даже выиграть. Но я хочу получить лишь то, что я заработала, то, что мне положено.

— Но скольким из нас удается получить то, что им положено? И скольким шлюхам удалось получить то, что им не было положено, как, например, моей обожаемой мачехе Норе? Разве она не получила то, что должно было принадлежать мне? Во всяком случае, как это ни называй — премия, содержание или доля, — все только об этом и говорят, ждут не дождутся, чтобы узнать, действительно ли ты до копенки получишь все то, что просишь, включая этот мавзолей, который ты называешь домом, — Краун Хаус.

Хани поморщилась. Она прекрасно знала о всех тех разговорах и пересудах, которые ее развод и особенно причитающаяся ей доля вызывали в роскошных бассейнах Голливуда, за столами, где завтракают влиятельные лица Голливуда, и в спальнях от Голливудских холмов до Малибу. Даже если бы все эти пересуды носили чисто местный характер, то и это было бы достаточно неприятно, однако поскольку она, как Лиз Тейлор, Мадонна или принцесса Диана, одна из наиболее известных фигур — в течение нескольких месяцев ее развод был предметом всеобщего обсуждения. В одной из популярных газет был, например, такой заголовок — «Большая премия: сколько же удастся высосать королеве телевидения из Прекрасного Принца?» Все эти разговоры даже вытеснили обсуждение того, насколько большой кусок рассыпчатого пирога Дональда сможет отхватить Айвена.

— Я слишком хорошо знаю, как всех интересует та доля, которую я получу, — вздохнула Хани. — Такое впечатление, что они имеют полное право знать о каждой мелочи в Краун Хаусе, включая золотые стульчаки, в наличии которых все убеждены.

Сэм удивленно подняла брови:

— Ну что ж, нельзя винить людей. Даже я, когда начинаю думать о том, сколько ты требуешь… Ого! — Она изобразила обморок.

Хани засмеялась, но смех прозвучал неискренне:

— Требовать — это еще не значит получить.

Она была убеждена в одном: сколь велика бы ни была та доля, которую она получит, никакая сумма не сможет компенсировать ту боль, те долгие месяцы ожесточенной борьбы, то унижение, которое она чувствовала, когда напоказ выставлялась любая, даже самая интимная подробность ее брака. И дело было в том, что никто — ни ее добрейший отец, ни Сэм с Бейб — действительно не понимал, что доля, которую она стремится получить, это не компенсация и не месть, но лишь оценка ее, женщины из плоти и крови, а не просто приносящей доход куклы Барби. Она думала, что даже Нора, которая, казалось, знает абсолютно все, не понимала, что ее стремление получить все эти деньги было не столько актом мести, сколько стремлением защитить себя. И неважно, сколько ей удастся в конце концов получить, она все равно чувствовала себя невероятно опустошенной и несчастной из-за того, что брак, который начинался со «сколько» — как у Элизабет Баррет Браунинг: «Сколько любви дарю тебе?», — тоже заканчивался «сколько» — сколько денег сможет она вытянуть из человека, которого когда-то безумно любила.

Она шептала про себя строчки из сонета Браунинг о глубине и силе любви: «Свободно, чисто, страстно, глубоко с слезами и улыбкой… я полюблю тебя еще сильнее после смерти…» — перед тем, как под руку с отцом пройти к алтарю.

Да, но эта, последняя строчка явно не к месту. Более современной версией было бы: «Я полюблю тебя еще сильнее после раздела имущества…»

Но сейчас ей не хотелось думать об этом. Чтобы сменить тему разговора, она с ехидцей заметила:

— Не знаю, Сэм, ты сказала, что этот прием по случаю развода был Нориным замыслом, однако похоже, что основная идея твоя.

Сэм несколько смущенно улыбнулась:

— Должна признаться, когда Нора захотела устроить прием в твою честь, я намекнула ей, что неплохо бы отпраздновать развод. Какая разница? Только подумай, как счастлива Нора, устраивая для тебя прием. Она всегда тебя любила. Вспомни, с самого первого дня, как я привезла тебя в дом, она тебя называла «очаровательная крошка». Она всегда говорила папе: «Разве не прелесть эта Хани? Жаль, конечно…» Она никогда не заканчивала фразу, но мы с отцом понимали, что она хочет сказать. Ты была очаровательная крошка, а я — дылда ростом метр восемьдесят сантиметров. Ну, как говорится, это все история. Я просто хочу, чтобы ты поняла, что, предлагая превратить этот прием в празднование твоего развода, я лишь хотела помочь Норе.

— Помочь Норе? — удивилась Хани. — Как это? Обычно ты стремишься оказывать Норе сопротивление. И лишь секунду назад…

— Ну а разве не могло так случиться, что я изменила свое отношение? — Сэм хихикнула и дотронулась длинным красным ногтем до носа Хани. — По выражению этого прекрасного, но полного сомнения лица вижу, что ты мне не очень веришь.

— Ты права. Этому я не верю.

— Ладно, признаюсь: в том, что я стараюсь в последние дни сблизиться с Норой, есть свои причины. Именно поэтому я и переехала обратно в этом дом. Понимаешь ли, мне кажется, вернее, есть какое-то внутреннее чувство, что Нора хочет что-то решить относительно студии, что наконец-то у нее пробудилась совесть, и она подумывает о том, чтобы вернуть мне то, что в свое время украла у меня. И я говорю не только о студии или этом доме. Я имею в виду капитал.

Хани попыталась возражать, но Сэм подняла руку:

— Пожалуйста, никаких лекций на тему о том, какая Нора чудесная женщина и как я ошибалась в ней все эти годы. Дай мне передохнуть. Во всяком случае, у меня есть предчувствие, что она собирается кое-что предпринять относительно студии, и я на всякий случай веду себя очень положительно. Я стараюсь сделать все возможное, чтобы сблизиться с ней, единственное, на что я пока еще не способна — называть ее «мамочкой». Сама мысль о том, что мне надо быть с ней как можно любезней, вызывает тошноту. Ладно, давай больше не будем об этом, а то у меня испортится настроение, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Хани, хотя у нее самой настроение действительно испортилось. У нее тоже было предчувствие, что Нора собирается что-то предпринять относительно студии, только ее собственные чувства подтверждались слухами, носившимися по городу, а если эти слухи подтвердятся, то Сэм не только станет презирать и ненавидеть Нору сильнее прежнего, но сердце ее будет разбито, и, возможно, на сей раз навсегда.

«Но если все эти слухи — ерунда?» — подумала про себя Хани. Нора никогда не сделает такой подлости по отношению к Сэм. Независимо ни от чего она была убеждена, что на самом деле Нора искренне привязана к Сэм и, конечно же, не совершит по отношению к ней ничего непорядочного.

Хани сжала руку подруги:

— Я уверена, что все будет как нельзя лучше, если ты постараешься.

— Правда? Жаль, что в твоем голосе так мало искренности. Ну ладно, хватит обо мне и моих страданиях. Сегодня твой день, Хани, и ты должна сегодня веселиться, даже если тебе потом будет плохо. Я только молюсь, чтобы завтра в здании суда ты получила полную рекордную сумму, которую требуешь. Четверть миллиарда! О Боже, вот это деньги! Очень здорово с твоей стороны запросить такую кругленькую сумму.

— Не хочу сейчас думать об этом. Что мне нужно, так это хорошей дозы нашей крошки Бейб. Но что-то я не вижу ее там на террасе. Она приедет на мой бракоразводный банкет?

— Да. По крайней мере, мы ее ждем. Она должна была прилететь из Вашингтона сегодня утром. Но или ее рейс задержался, или ее обожаемый муженек решил, что не сможет произнести свою речь, если ее влюбленный взгляд не поддержит его.

— Надеюсь, что это не так. Я целую вечность не виделась с Бейб и страшно хочу повидаться с ней… — Если честно, то ей хотелось увидеть Бейб, которая после многих лет замужества все еще была восторженно счастлива. Бейб смогла бы понять больше любого другого, какой несчастной она себя чувствует после того, как рухнул ее брак.

— Так скажи мне, Сэм, — с наигранной веселостью произнесла она, — прежде чем я выйду туда, что именно происходит во время бракоразводных приемов, чтобы я была к этому готова. Обнаженные культуристы, выскакивающие из фальшивого шоколадного торта?

Сэм щелкнула пальцами:

— Лично я с удовольствием бы полюбовалась, как стадо мускулистых жеребцов проникает в твои самые интимные места. То есть я хочу сказать, что мужчины хоть в чем-то должны быть сильны! Ну ладно, это мы устроим на твоем следующем приеме по случаю развода. А пока вспомни, что дарили тебе по случаю бракосочетания. На бракоразводном приеме вместо подарков все дамы — убежденные феминистки, жены, сожительницы, разведенки, подружки и тому подобное — будут рассказывать различные истории о супружеских отношениях, мужьях и женах, как зарегистрированных, так и нет, а также о разводах, как своих собственных, так и их подруг, или вовсе какие-нибудь сплетни, надеюсь, что-нибудь пикантное — из жизни известных лиц.

Хани засмеялась. Если уж Сэм что-то затевала, то остановить ее было невозможно. Больше в целом мире не было никого похожего на нее. Уж в чем-чем, а в оригинальности Сэм не откажешь.

— Подожди, не смейся, я еще не кончила, — подняла руку Сэм. — Вообще-то принимается любая история о бывшем или настоящем супруге или его заменяющем или же сентиментально-романтическая история, которая закончилась обычной сварой, особенно если это связано с какими-нибудь злоупотреблениями своими супружескими обязанностями. Также принимается доклад о любом браке с патологией, но лишь в том случае, если не выпускается ни одна, даже мелкая подробность. А теперь, если ты готова… Ну-ка подожди, прежде чем мы выйдем, я хочу убедиться, что ты действительно выглядишь как девушка стоимостью в четверть миллиарда!

Хани застенчиво улыбнулась:

— Мне казалось, что я всегда так выгляжу…

— Ну разумеется, ты всегда так выглядела, — заворковала Сэм, — однако тогда у тебя этого не было, а теперь будет!

— У меня и сейчас этого пока нет, и вполне возможно, я этого и не получу, но я это заработала, разве нет? Все заработала, каждый цент.

— Ну конечно же, Ханичка, дорогая. Что с тобой? Ты что, чувствуешь себя виноватой, требуя так много? Ты разве ничему не научилась от женщины, которой так восхищаешься, — миссис Норы такой-то-такой-то Грант? Как ты думаешь, она добилась всего того, что имеет, не заграбастывая все, до чего могли дотянуться ее жаднючие лапы многократно замужней женщины?

— Сэм!

— Хорошо, хорошо, замолкаю, и давай сосредоточимся на тебе. Я просто хочу, чтобы эти гиены там внизу не подумали, что, попав своим разводным пистолетом в десятку, ты потеряла свежесть и красоту. Мы должны показать им, что Хани Розен будет цвести еще долго.

Она наклонилась, как фотограф, собирающийся сделать снимок и глядящий сквозь видоискатель.

— Так, теперь, пожалуйста, знаменитую улыбку Хани Роуз, если вам не трудно.

Хани изобразила на лице самую ослепительную улыбку, на которую только была способна, однако Сэм осталась недовольна:

— Нет, нет, это никуда не годится!

Хани попыталась продемонстрировать еще большее количество зубов, но Сэм покачала головой:

— Если не можешь изобразить ничего получше — знаешь, что я сделаю? Мне придется щекотать тебя до тех пор, пока ты не выдашь настоящую улыбку, — помнишь, как ты в добрые старые времена боялась щекотки.

Добрые старые времена… до того, как мы выросли, вышли замуж только для того, чтобы потом развестись…

— Нет, нет, только без щекотки! — Хани проговорила это скорее для того, чтобы доставить удовольствие Сэм, чем еще для чего-нибудь. — Я буду хорошей девочкой! А как тебе вот эта? — И она расплылась в улыбке такой широкой, как сама Ниагара.

«Подари мне ее, — говорил он. — Улыбку, широкую, как Ниагара».

Она представления не имела, какой ширины Ниагара, но он говорил: «Подари мне ее», а он получал все, чего бы ни просил. Так они и жили — касалось ли это улыбки, поцелуя или еще чего-нибудь, что она могла ему предложить. Он брал и всегда требовал еще, но чуть-чуть побольше.

— Прекрасно! Великолепно! — завопила Сэм и бросилась к Хани, чтобы взбить ее волосы с той же энергией, с которой она перемешивала цезарь-салат. Она слегка отступила назад, чтобы посмотреть на результаты своей работы. — Вот так лучше! Вот теперь я вижу знаменитую Хани Розен Тусл!

«Больше волос! Сделайте волосы попышнее! — приказывал он ее парикмахеру. — Это должно стать основным в облике.»

Он часами стоял рядом с парикмахером, предлагал, инструктировал, исправлял и выматывал душу, пока она безропотно сидела в кресле с колотящимся сердцем и в ужасе от того, что вдруг его так ничего и не устроит, и что тогда? Но в конце концов каким-то чудом оказывалось, что он доволен, и она опять могла дышать спокойно.

— Так, а теперь — этот манящий туманный взгляд Ханы Розен. Твой знаменитый «взгляд»! — потребовала Сэм.

«Взгляд! Думай о сексе», — говорил он ей.

Это было совсем нетрудно. Всякий раз, когда она смотрела на него, она думала о сексе. Представляла, как он лежит на ней, и она смотрит в его обманчиво-нежные глаза, чувствуя его в себе. Это было такое полное, такое прекрасное чувство. Вспоминала о том, что испытывает, когда сама лежит сверху и поглощает его.

Она послушалась Сэм, подумав о сексе, так же как делала это для него, и Сэм вздохнула:

— О, да! Вот это и есть «взгляд»! Так, тебе не кажется, что надо было бы чуть укоротить юбку — сантиметров на пять? Нужно, чтобы ног было побольше. — Произнося эти слова, Сэм подвернула в талии ее юбку, затем вернулась к своей позе фотографа. — Теперь хорошо! Действительно хорошо! Теперь ты смотришься так же соблазнительно, как на том плакате, где ты в мокрой футболке, который по популярности побил все мировые рекорды и известен от Джексон Хоула до Пекина.

Вспомнив о плакате, Хани вздохнула. Сам по себе он принес не один миллион долларов, только в одном Токио было продано более двухсот тысяч экземпляров. В качестве подарка на день ее рождения он увеличил этот плакат в пять раз и поместил в золоченую рамку, а затем повесил в довольно неподходящей компании Пикассо, Ренуара и шелковых ширм Уорхола. На плакате Хани была в коротких шортах и высоких ковбойских сапогах.

Интересно, кому достанется коллекция картин? Придется ли ее отдать в обмен за Краун Хаус? Она очень любила это собрание, почти так же, как и сам дом. А дом она любила почти так же сильно, как и «Ройял продакшнз».

Затем она услышала, как Сэм издала стон, выражающий бурный восторг:

— Ну, хорошо, Хани Роуз, думаю, мы готовы. Пойдем и убьем их всех!

2

Когда женщины приветствовали их, Хани почувствовала себя неловко. Можно было подумать, что она спасла мир от ядерной катастрофы, а не просто потребовала сногсшибательную сумму денег и дом в придачу в качестве доли общего имущества. Затем, когда Нора, необыкновенно привлекательная в красном шелковом «восточном» жакете, с бриллиантовыми сережками, светлыми волосами, зачесанными назад в высокую прическу, бросилась к ней и, обняв, проговорила:

— Поздравляю, дорогая, с блестящим разводом! — глаза ее наполнились слезами.

Нора, увидев ее слезы, прошептала:

— Не надо, дорогая. Это только вначале больно. Тут-то и помогают деньги. С ними легче переносить боль. И ты слишком хороша, чтобы слезами портить свою внешность. Я всегда говорила, что гораздо важнее выглядеть красивой во время развода, чем во время свадьбы.

Несмотря на свое обещание быть любезной с Норой, Сэм не могла удержаться и с издевкой в голосе протянула:

— Почему вы всегда это говорите, Нора?

Стараясь не замечать колкости, Нора улыбнулась:

— Я говорю это потому, что это так и есть. Свадьба, если хорошенько подумать, это фактически конец — завершение встреч двух людей, ухаживания, ссор и примирений. Это конец, а конец чего бы то ни было всегда печален. А с другой стороны — развод! Это значит: прощай, прошлое, и здравствуй, будущее, и я всегда говорю, что мы должны снова выглядеть красавицами. Привлекать все самое лучшее. Особенно новых и интересных мужчин!

— И богатых! Разве это не важно? — настаивала Сэм.

— Ну разумеется, дорогая, — ответила Нора, делая вид, что не понимает ее вызова.

— Вот видишь, Нора! — воскликнула Сэм. — Еще одно мудрое наблюдение со стороны дамы, которая может высказаться по любому вопросу, будь это замужество или развод. И, насколько я знаю, никто не компетентен в этом больше нашей Норы.

Нора звонко рассмеялась и потрепала Сэм по щеке, затем повернулась к дворецкому, чтобы попросить его принести еще несколько бутылок вина, а Хани тем временем шепнула Сэм:

— Мне показалось, ты говорила, что собираешься быть с ней как можно любезнее…

— Да, ты права, — Сэм с притворным раскаянием опустила ресницы.

— Так зачем же ты все время язвишь и задираешься?

— Ты помнишь этот рассказ о лягушке и скорпионе? Они пришли к ручью, через который было нужно переправиться, и скорпион говорит: «Я не умею плавать. Давай я переберусь на твоей спине», а лягушка отвечает: «Если ты сядешь мне на спину, то ты ужалишь меня, и я пойду ко дну». Скорпион на это: «Что за чепуха! Разумеется, я не буду тебя жалить! Если ты пойдешь ко дну, то и я тоже». Ну, лягушка позволила скорпиону забраться себе на спину, и конечно же, на самой середине ручья скорпион жалит лягушку, и они оба начинают тонуть. Лягушка спрашивает: «Ведь ты знал, что произойдет. Зачем же ты меня ужалил?», а скорпион отвечает: «Потому что я скорпион».

— Тебе никогда не приходило в голову не быть скорпионом?

Сэм рассмеялась:

— Ну разумеется, приходило. Но в этом-то все дело: я действительно скорпион.

— Хани, ты молодец! — Лейки Оуэнс, звезда одного из первых сериалов, хлопнула ее по спине. — Ты даже затмила Фрэнси Ли. Ей удалось получить всего сто пятнадцать миллионов!

— ВСЕГО? — с возмущением спросила Крис Кэмпбелл, которая вот уже пять лет была в разводе после шестимесячного замужества с рок-звездой. — Я едва получаю столько, сколько мне нужно на оплату лишь одной спальни.

— Скажи спасибо и за это, — сказала Лейки, хватая бокал с шампанским с подноса. — Бедняжке Фрэнси было за шестьдесят, она отдала Норману свои лучшие годы. И как ты можешь сравнивать шесть месяцев с Диким Биллом Боунтоном и время, которое Фрэнсис потратила на Нормана?

— К тому же ты всегда недооценивала влияние прессы, — вставила Пэмми Петри, глава фирмы «Петри паблик релейшнз», затянутая в кожу, усеянную горным хрусталем. — Посмотри на Элану Стьюарт. Она действительно сделала все, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. Она выходила замуж за Рода так, что об этом знали все, и рассталась с ним публично, так что стоило только открыть газету, как с нее на вас смотрели ее фотографии с малышами Рода. Теперь она получает фантастические алименты и имеет шикарное жилье. Почему? Потому что кому же хочется — пусть даже это будет и рокер — выглядеть последним подонком, который не желает заботиться о своих детях? Если бы ты была поумнее и продержалась с Диким Биллом хотя бы пару лет, завела бы ребенка или двух, запечатлела это на тысяче фотографий, где бы вы были?

— Завести ребенка или двоих? Продержаться пару лет? — взорвалась Крис. — Как бы я смогла это сделать? Как только он женился на мне, он перестал со мной трахаться. А однажды, когда я поехала по магазинам в Сакс, он переселил одну из своих певичек в мою кровать, а все мои вещи отнес в гараж. У меня даже не было ключа от гаража!

— Дело в том, что рано или поздно они все загуливают, — раздался мрачный голос Рей Питерс, женщины средних лет, автора многих комедий, которая была одета в оранжевый спортивный костюм и желтые кроссовки. — Когда ты их притягиваешь, то они тоже вызывают волнение, но как только перестаешь думать о том, что именно делает тебя привлекательной, остается просто их нянчить: тереть спинку, готовить им ванну, смешивать коктейли для них, заниматься их выходами в свет и слушать вечное нытье о том, как им трудно живется. Мораль: если подчинить свою карьеру и интересы карьере и интересам мужа, то окажешься по горло в дерьме, причем без лодки.

— Есть действительно умные женщины. Посмотрите на Эми. Она не бросила свою карьеру ради Стивена. Теперь у нее не только куча денег — около сотни миллионов, ребенок от Стива и ребенок от ее нынешнего дружка: она ухитрилась сохранить хорошие отношения со Стивом, они нередко ужинают вместе.

— Да, это здорово, что Спилберги остались друзьями.

— А еще — у Эми хватает денег, чтобы не убиваться на работе. Она теперь может выбирать то, что ей нравится.

— Да Бог с ней, с Эми, посмотрите на нашу Хани. Она будет продолжать работу, кроме того, заполучит Краун Хаус, да еще двести пятьдесят миллионов в придачу!

«Да, но у меня не будет того, что я действительно хочу, — подумала Хани, — и уж конечно, не будет дружбы с Джошуа».

Она взглянула на Сэм, взглядом умоляя ее «Спаси меня!», и Сэм взяла ее под руку:

— Извините нас, но я хочу немного покормить Хани. Только подумайте об этих двухстах пятидесяти миллионах. Представляете, сколько ей придется затратить калорий.

Прежде чем они отошли, раздался скрипучий голос Рей:

— Возьми эти деньги, Хани, и сделай на них что-нибудь по-настоящему серьезное.

Хани засмеялась:

— Что я должна сделать? Начать выпускать журнал, создать еще один фонд?

— На деньги, полученные после развода, ты должна начать новую жизнь и в то же время покажи этому Джошуа — докажи ему, что можешь добиться кое-чего, причем объясни это ему на его собственном языке, — Сэм говорила серьезно.

— Новая жизнь? А что ты называешь «его собственным языком»?

— Чего ты всегда хотела? Стать настоящей актрисой. Это и будет для тебя новая жизнь. А что самое главное для большой шишки?

— Думаю, его компания «Ройял продакшнз».

— Вот именно! Он любит «Ройял продакшнз» больше всего на свете, и если ты на деньги, полученные как компенсацию за развод, купишь студию, — настоящую студию, которая снимает настоящие фильмы, а не всякую чепуху для телевидения, а затем сделаешь хорошую вещь, на которую, как он говорил, ты не способна, — разве это не будет для него полезной клизмой? Это покажет ему, что ты никогда не была телевизионной куколкой. И если ты добьешься успеха, то вот тут-то ты его и поимеешь!

— Но…

— Не теперь. Вон пришли еще девушки. Улыбнись и возьми немного пудинга. Это должно быть очень вкусно, потому что мачеха наняла для стряпни какую-то поварскую звезду. Норе надо отдать должное, она всегда умеет заполучить самое лучшее и самое модное в области кулинарии. — Сэм положила немного сладкого на свою тарелку и попробовала. — М-м-м… это действительно вкуснятина.

Однако Хани едва попробовала свой пудинг, раздумывая над тем, что ей только что сказала Сэм. Она соображала: имела ли в виду Сэм какую-нибудь определенную студию, чтобы «поиметь» его.

Вообще-то проект казался заманчивым. За все те годы, что они были женаты, она, по правде говоря, ни разу «не имела» его в переносном смысле этого слова. Хотя и в буквальном тоже имела не так уж часто. Обычно именно он имел ее, хотя иногда она и пыталась принять более агрессивное положение сверху. Это давало ей возможность выбирать: постепенно впустить его в себя или же яростно наброситься на него. Задать тон, выбрать ритм — яростно-неистовый или же мучительно-медленный. Заставить его кричать от невыносимого желания или же умолять ее ускорить движение, или же, наоборот, замедлить… Нет, он не так уж часто позволял ей это. Джошуа был способен наслаждаться жизнью, любовью и сексом, лишь когда командовал сам.

Если быть откровенной с собой, и развод, и ее требования были по-настоящему связаны лишь с этим — ей хотелось «иметь его», — и дело было не в мстительности или самооценке, даже не в деньгах, которые она честно заработала. Может быть, с самого начала это и был развод, «чтобы поиметь».

Она подняла глаза и встретила взгляд Норы, Хани была поражена печальным выражением лица Норы. Но когда их глаза встретились, оно резко изменилось. Интересно, подумала Хани, о чем Нора думала, что так расстроило ее.

Совсем недавно она поздравила ее с блестящим разводом, блестящим из-за денег. Однако во время свадьбы Нора поздравляла ее с блестящим замужеством, которое, по Нориному определению, включало в себя любовь, удобство, удовольствие (читай — секс) и деньги. Но у замужней или разведенной — деньги у Хани были. Может быть, Норе грустно из-за того, что Хани потеряет привычное наслаждение?

Он был сверху, его полные губы дразняще ласкали ее губы, затем мучительно медленно спускались к ее горлу, плечам, груди. Он брал в рот ее соски — эти два бугорка, такие же твердые в своем желании, как и его напрягшийся член, которого она так хотела и о котором так умоляла его.

Всегда дело кончалось тем, что она выпрашивала это последнее проникновение, окончательное завершение, как будто он хотел оставить самое лучшее себе. И снова она обещала себе никогда не просить — ни его любви, ни его тела, ни всего того, что он мог дать ей.

Вряд ли Нора жалела ее потому, что она лишится наслаждения. В конце концов, это Голливуд, а секс был самым дешевым товаром Голливуда. Кроме того, Нора не могла знать, приносил ли ей секс наслаждение, разочарование или оставлял ее равнодушной.

Сожалела ли Нора о том, что она теряет любовь?

Но любовь это такая обманчивая вещь, здесь никогда ничего наверняка не знаешь. Любил ли он ее по-настоящему? Как только что сказала Сэм, он больше всего на свете любил «Ройял продакшнз», а на втором месте, наверное, был Краун Хаус. Так что если она отберет у него дом, то, по крайней мере, у нее будет одна из двух вещей, которые он любил больше всего. Даже сейчас она не знала, занимала ли хотя бы третье место в этом списке.

И что могла знать Нора о любви, чего бы не знала она сама? Она в очередной раз, может быть, уже в сотый, подумала: было ли у Норы хоть одно замужество по любви? Вероятно, найдя ответ на этот вопрос, она поняла бы, почему Нора с такой печалью смотрела на нее…

— Когда этот адвокатишка дал мне на выбор четыре варианта, которые, как он говорит, всегда предлагают своим клиентам, — переговоры, суд, капитуляция или убийство, — я не сомневалась. Я сказала, что согласна только на убийство своего Джека! — Произнося это, Дон Харрис так яростно крутила на пальце кольцо с изумрудом, как будто это была шея ее мужа. — Я знала, что Джек обманывает меня с половиной города, и также знала, что ему придется немалую сумму выложить за то унижение, которому он меня подверг. Я не только хотела получить половину всего того, что у него было, включая его сапфировые запонки, я жаждала его крови.

— И ты ее получила? Отрезала Джеку яйца?

— Мы пока еще продумываем план действий. Убийство — не такая уж простая вещь, как кажется. Мы не такие везучие, как Хани.

У Хани мелькнула мысль о том, что необходимо было бы внести поправку: ей мысль об убийстве и в голову не приходила. Ей никогда не хотелось крови.

«А может быть, я ошибаюсь?» Но уж если кто-нибудь и подумывал об убийстве, так это был он, а не она. Это он убил их любовь, их брак своим полным пренебрежением к ее интересам… Его лживые обещания… Его притворные поцелуи.

Но ей не хотелось горевать. Она хотела насовсем уйти из его жизни. Может быть, когда-нибудь, когда он поймет, что она живой человек, а не кукла Барби, они и смогут быть друзьями.

— Так как, Хани? — поинтересовалась Сэлли Фостер. — Это твой адвокат уговорил тебя ударить его в самое уязвимое место?

Хани пожала плечами. Это было похоже на вопрос «Когда вы перестали бить свою жену?». Почему все решили, что она хочет его ударить побольнее, когда она просто желает взять то, что по праву принадлежит ей? Кроме того, ни одна женщина здесь не хотела бы услышать, что ее адвокат, Пресс Рудман, вообще-то настаивал на том, чтобы она проявила больше великодушия, чем корысти. Эти женщины хотели знать лишь о самом плохом.

— Не знаю, — вздохнула Джилл Хэлперн, — такое впечатление, что у некоторых женщин все так легко получается. Посмотри на Бриджитт Нельсен. Не успела выйти замуж за Рэмбо, как осталась опять свободной с шестью миллионами.

— А как насчет Свида и Джоан Коллинз? Он попытался обчистить ее, хотя у него и была подружка на стороне — таких называют «цветок страсти». Вот это действительно размах. К счастью для Джоан, у них был заключен брачный контракт.

— Ну, я не знаю. Мне кажется, брачный контракт говорит об отсутствии доверия друг к другу и в конечном счете оказывает дурное действие на сам брак. Вот посмотрите на Дональда и Айвану. Он без конца переделывал этот контракт. Очевидно, с самого начала у него были какие-то планы. Хани, а у тебя был брачный контракт?

Хани начала было:

— Вроде нет. Я…

— А у него был «цветок страсти» на стороне?

Хани сделала вид, что не слышала вопроса, однако светлая блондинка продолжала:

— У них у всех «цветы страсти» на стороне, но это не имеет никакого значения. Чего они все не могут понять, так это того, что в Калифорнии развод не основывается на прелюбодеянии и что большая буква «И» означает «имущество», а не «измена».

Нора подошла к группе женщин, окружавших Хани.

— Ну что ж, похоже, все здесь неплохо проводят время. Так чью репутацию вы терзаете сейчас? — спросила она весело.

— Мы только что говорили о брачных контрактах и о большой букве «И» — означает ли она «имущество» или «измена», — ехидно улыбнулась Сэм. — Учитывая ваш богатый опыт, Нора, дорогая, может быть, вы захотите что-нибудь добавить по этому вопросу?

Нора фыркнула:

— О Боже, боюсь, что мне нечего сказать. Я уже забыла абсолютно все, что касается брачных контрактов, имущества и измены.

Хани повернулась к Сэм, которая откусывала блинчик с крабами, причем черный соевый соус стекал по ее пальцам, она ела руками вместо того, чтобы пользоваться вилкой и ножом, и ей каким-то образом удавалось делать это очень изящно.

— По-моему, я выполнила свой долг, — сказала она медовым голосом. — Ты не думаешь, что заслужила небольшой передышки? И Бейб до сих пор нет. Может быть, нам стоит проверить, не случилось ли с ней чего-нибудь?

Да, ей необходимо было повидаться с Бейб — Бейб, такой счастливой в своем замужестве.

— Хорошо, мы позвоним кое-куда и выясним, где она может быть, — Сэм слизнула соус с пальцев. — Сейчас потихонечку улизнем в библиотеку и оттуда позвоним.

— Знаешь, что странно? — прошептала Хани, когда они на цыпочках проходили через зал. — Ни от кого из них во время всего разговора я не слышала ни одного доброго слова ни об одном мужчине.

— А ты что, надеялась это услышать? — фыркнула Сэм. — Все эти женщины — голливудские экс-жены.

— И все же ты не думаешь, что может найтись хоть одна женщина, которая скажет: «Да, у нас не сложилось, но он потрясающий парень и я желаю ему счастья».

— Вообще-то такое предположить можно, но я думаю, что эти бабы просто не в состоянии произнести такое. А ты, Хани? У тебя есть желание заявить об этом?

— Ну, думаю, что не могла бы это сказать. И я действительно желаю ему счастья.

«Большого-пребольшого счастья. И кто знает? Вполне возможно, что я всегда буду желать ему любви…»

3

— Я позвоню в Вашингтон, но если мы там ничего не узнаем, то тебе придется пообщаться с ее матерью, — сказала Сэм, закрывая за собой дверь библиотеки. — Честно говоря, у меня нет настроения сегодня разговаривать с Кэтрин. Ты же знаешь, как она говорит по телефону — с такой легкой королевской раздражительностью в голосе. Я всегда с ней очень мило здороваюсь, очень вежливо спрашиваю о ее самочувствии, — сказала Сэм, подходя к массивному дубовому бару, находящемуся в центре комнаты, чтобы взять бутылку бренди. — Но она всегда цедит сквозь зубы.

Она налила немного бренди в две рюмки, посмотрела на свою работу и добавила еще чуть-чуть, затем протянула одну рюмку Хани.

— Начинается всегда так: «О, это ты, Са-ман-та. Полагаю, что ты желаешь поговорить с Бабеттой?» И мне всегда хочется на это ответить: «О нет, вообще-то я желаю Бабеттиного папочку, вашего супруга — судью. Мы уже так давно не валялись с ним в постельке». Но поскольку я девушка воспитанная, я никогда этого не говорю.

Если Бейб нет, то Кэтрин обязательно скажет, что не получала от нее известий уже несколько недель, для того чтобы я подумала, что у той что-то произошло. Затем она спрашивает: «Может быть, я могу для тебя еще что-нибудь сделать?» Как будто только что сдвинула для меня гору, и мне ужасно хочется сказать: «Да, пожалуйста, нагнись и дотронься руками до пальцев ног, чтобы я могла воткнуть горячую кочергу в твою задницу!»

— Хорошо, — согласилась Хани, отсмеявшись, — ты звони в Вашингтон, а если ничего не узнаешь, я поговорю с Кэтрин, хотя и не понимаю, за что мне такая честь.

— Ты заслуживаешь ее, потому что всем известно, как прекрасно ты ладишь с Кэтрин Трейси, почти так же, как и со старушкой Норой. Это твой стиль. Ты из тех девушек, которую хотят удочерить все матери.

«Не совсем, — подумала Хани. — Я знаю одно довольно существенное исключение — моя собственная мать».

— Это была секретарь Бейб по связи с общественностью, — сказала Сэм, вешая трубку, — а я не знала, что у нее она есть. Ей что, действительно нужен такой секретарь? Во всяком случае, мисс Присси сказала, что Бейб вылетела из Вашингтона в половине девятого утра по их времени и должна прибыть сюда в половине двенадцатого по нашему времени, и она сразу же приедет сюда, то есть она должна быть здесь в половине первого, ну, в крайнем случае, в час. — Сэм посмотрела на часы. — Уже почти три, значит, где-то что-то запоздало.

— Она совершенно определенно сказала, что Бейб улетела в половине девятого?

— Она сказала, что шофер сенатора Райана отвез Бейб в аэропорт. Хм-м… Секретарь по связи с общественностью для нее, шофер для него, этот большой дом и все эти необыкновенные развлечения… Они неплохо живут на денежки Кэтрин и судьи, и меня интересует один вопрос: если они разведутся, как они собираются делить собственность Трейси?

— Сэмми, дорогая, не забивай головку всякой ерундой. Брак Бейб крепок, как кирпичная стена.

— Может и так, но когда рушится кирпичная стена, знаешь, как это происходит? По мере того как начинает крошиться раствор, начинает выпадать один кирпичик за другим. Кирпичная стена хороша тогда, когда хорош раствор, когда при его составлении учитываются и погодные условия, и всевозможные нагрузки, и совместимость материалов. А каков раствор, что скрепляет кирпичики Бейб? Мне кажется, что там многовато Трейси, перемешанных с песком и водой.

— Но а то, что называется любовью? Разве это не входит в связующий состав?

— Все зависит от того, какую именно любовь иметь в виду и кто кого любит. Лично мне кажется, что Грег любит родителей Бейб, а они любят его — и все это прекрасно, — я не имею ничего против таких чудесных отношений. Только где же здесь место для Бейб? Ее-то кому любить?

— Ну почему ты всегда обо всех так плохо думаешь, Сэм? Почему ты не веришь тому, что Бейб счастлива в своем замужестве?

— Верить? Это ты и делала, когда с шорами на глазах летела к алтарю?

— Ну, Сэм! — В голосе Хани послышался упрек, — Бить меня по самому больному месту!

— Прости, Хани, боюсь, что удар был действительно ниже пояса. Но ты знаешь, что я тебя люблю и что нас связывает достаточно крепкий раствор, ведь так? Так ты меня простила?

Хани безнадежно махнула рукой:

— Боюсь, у меня нет выбора. Ты прощена. Теперь позвони в аэропорт и узнай, вовремя ли прилетел самолет Бейб. Секретарша сказала тебе, каким рейсом она вылетела?

— Да, компания ТВА. Она также попросила, поскольку ее Прекрасный Принц всегда желает знать, где находится Бейб, в случае, если ему будет необходимо с ней связаться, перезвонить туда, как только она объявится. — Сэм усмехнулась: — Это уж обязательно.

Она взяла телефон и набрала номер. Через пару минут ей сообщили, что самолет Бейб прилетел вовремя. Он приземлился в половине двенадцатого.

— Боюсь, что ничего другого нам не остается, кроме как позвонить Кэтрин Трейси, — вздохнула Хани и начала набирать номер, пока Сэм подошла к бару и налила в их рюмки еще бренди.

После, по крайней мере, пятиминутной беседы с Кэтрин Хани со смехом доложила:

— Похоже, что Кэтрин не видела и не слышала Бейб уже несколько недель, а может быть, и несколько месяцев. Ты бы поверила, если бы она сказала — лет?

— Вот видишь? Что я тебе говорила? Она всегда так говорит, независимо ни от чего, так что можно с ума сойти от волнения. Ты ей не сказала, что мы уже три часа ждем Бейб?

— Нет.

— Ну и правильно. Хотя пусть бы тоже немного посходила с ума от волнения.

— Ну а что же нам теперь делать?

— Ничего. Может быть, Бейб не понравилось, как она одета, и она пошла по магазинам вместо того, чтобы сразу же приехать сюда.

— Ходить по магазинам в течение трех часов сразу после самолета?

— Почему бы нет? Ты же знаешь, что она большая любительница походить по магазинам.

— Наверное, стоит позвонить ее секретарше и сообщив, что мы не может ее найти? Может быть, они станут ее искать со своей стороны?

— О Боже, Хани, дай ты Бейб немного передохнуть! Три часа — это еще не значит, что человек пропал. Бедняжке хочется провести эти три часа так, как она хочет, не сообщая об этом ни мужу, ни секретарше, ни матери. А тебе не может прийти в голову, что она специально воспользовалась такой возможностью, чтобы провести часок-другой в мотеле, так чтобы об этом никто не узнал? Полагаю, что единственное, что мы можем для нее сделать, — не сообщать о ней в полицию.

— Все это очень странно.

— Будем сидеть здесь и пить до тех пор, пока Бейб не появится тогда, когда сама захочет. — Сэм пошла к двери и заперла ее. — Если кто-нибудь начнет стучать, не отзывайся. Будем сидеть здесь и ждать, пока весь этот паноптикум разойдется и появится Бейб. Давай еще выпьем?

Хани протянула свою рюмку, показывая, что у нее еще остался бренди, а Сэм пошла к бару наполнить свою рюмку еще раз и, пока она нализала, вспоминала, как они делали то же самое в этой же самой комнате — запирались здесь от всего мира. Иногда они так просиживали часами, не обращая внимания на стук в дверь, и Сэм, отказываясь отворить, спокойно читала вслух книгу, снятую с одной из многочисленных полок наугад.

Несмотря на то что это происходило не раз, Хани всегда поражалась, как спокойно не реагировала Сэм на приказ: «Отвори дверь!», в то время как Бейб сверкала черными глазами от возбуждения и восхищения таким явным проявлением непослушания. В то же время это было несколько нервное возбуждение, потому что, хотя Сэм и вызывала ее восхищение своей дерзостью, однако сама она никогда в жизни не осмелилась бы устроить такую штуку дома, и Хани очень хорошо ее понимала. Трейси не поощряли телесные наказания, однако их молчаливое осуждение, наказание «ограничением в чем-либо» или запрещение было достаточным для того, чтобы Бейб всегда умоляла: «Давайте пойдем к тебе, Сэм, или к тебе, Хани, куда угодно, только не ко мне!»

— Ну, а если к двери подойдет Нора? Тебе тогда придется открыть. Ты уже больше не непослушная девчонка. И потом, это ведь ее дом.

— Ну уж конечно!

— Надо отдать Норе справедливость, она всегда предоставляла тебе здесь кров, независимо от того…

— Еще бы! Этот дом принадлежит ей не больше, чем «Грантвуд студия». Кроме того, она хочет, чтобы я жила здесь, а она могла мне без конца напоминать, какая я дрянь, и следить за мной, как она делала это, когда я была ребенком. Так же, как она всегда следила за папой.

Опять все сначала. Хани казалось, что о чем бы не шел разговор, все равно кончалось Норой.

— На самом деле, Сэм, она контролировала твоего отца ровно настолько, насколько он ей это позволял.

Сэм издала какой-то шипящий звук:

— Он был просто воском в ее руках, этих расчетливых, хитрых руках. Почему же он оставил ей мою студию и мой дом, черт подери!

— Ой, Сэм! — спокойно возразила Хани. — Она никогда не была твоей студией. Она была его студией, и он предпочел оставить ее женщине, с которой был счастлив. Рано или поздно тебе придется смириться с этим и перестать себя терзать!

— Но я не могу этого вынести! — воскликнула Сэм и бросилась на диван рядом с Хани, прижимаясь разгоряченным лицом к прохладной кожаной обивке. — Это все мое! Я его дочь! В моих жилах течет его кровь, так же как в его жилах текла кровь создателя фильмов. Эта студия принадлежит мне! Ты же знаешь, она Норе и на фиг не нужна. Она позволяет управлять ею совсем посторонним людям с тех пор, как умер папа. Для нее студия никогда ничего не значила, кроме того, что она приносит доход.

— Но Нора всегда хотела, чтобы ты там работала. Она, если говорить откровенно, просто заставляла тебя…

— Ну конечно. Она хотела, чтобы я была там на побегушках. Ей просто нужно было унизить меня.

— Да перестань, Сэм. Дело было в том, что ты хотела начать с самой дорогой пятидесятимиллионной картины, а Нора считала, что тебе надо начинать с мелочи, так, чтобы ты прошла весь путь и познакомилась со всем процессом. Она думала, что…

Сэм резко села:

— Какого черта ты можешь знать, о чем она думала? И вообще, ты ничего об этом не знаешь! Точно так же, как ты не знаешь, почему она восстанавливала против меня моего отца или почему она отослала Хьюби, — лишь из-за того, что он любил меня.

Хани не знала, что на это ответить. Прошло столько лет с тех пор, как Сэм последний раз упоминала Хьюби.

— И ты не можешь знать, почему она убрала меня с дороги, когда умирал отец. Или вот вопрос номер один: почему отец оставил все ей — даже свои деньги из наследства я могу получить только по разрешению Норы! — возмущенно фыркнула Сэм. — Получать с ее санкции! Это же ни в какие ворота не лезет!.. Если бы ты не была так ослеплена ее фальшивым обаянием, ты бы увидела, что это стопроцентная стерва, которая окрутила доверчивого мужика, и то, что ей это удалось, говорит только о том, какое у него было чистое и доверчивое сердце. А, да что толку говорить об этом с тобой? Но наступит день, когда тебе придется сделать выбор. Подумай и реши, на чьей ты стороне. На ее или на моей?

«Но я уже сделала свой выбор, Сэм, — хотелось крикнуть Хани. — Я сделала свой выбор, когда предала Нору, не рассказав ей правды о Т. С., и я сделала это только для того, чтобы скрыть правду от тебя».

— О Боже, ну почему мой отец женился на ней? Ну почему? Это такая стерва, а он был такой замечательный человек, ведь правда?

Хани кивнула не сразу, а Сэм, которая обычно очень тонко подмечала всякие нюансы, была так возбуждена, что не обратила внимания на небольшую паузу. Вместо этого она разрыдалась, и Хани стала покачивать ее, как ребенка, чтобы успокоить. Она никогда не видела Сэм в таком состоянии.

— Все будет хорошо, Сэм. Вот увидишь.

— Ты поможешь мне? Ты будешь на моей стороне?

— Ну, Сэм, я всегда была на твоей стороне, и, конечно же, я помогу тебе. В этом и заключается дружба. Но тебе и не нужна будет никакая помощь. Ты же говорила, что у тебя такое чувство, что Нора, возможно, отдаст тебе студию. Ну что ж, если выяснится, что она этого делать не собирается, вероятно, она даст тебе возможность управлять студией, а затем, если ты окажешься на высоте, вы сможете работать вместе и организовать какое-нибудь взаимодействие, возможно, партнерство, или какую-нибудь сделку: ты ей передашь часть своего наследства, а она тебе — по крайней мере, долю в студии…

Сэм села и отвела с лица густые волосы, затем вытерла слезы.

— Я не знаю. У тебя все получается так просто. Но ведь так никогда не бывает?

Хани попыталась улыбнуться:

— Может, на этот раз так и будет.

Но на Сэм напала довольно обычная для нее хандра, и Хани вспомнила о их недавнем разговоре.

«Если ты возьмешь деньги и купишь студию — любую студию или производственную компанию, — ты начнешь новую творческую жизнь, а заодно вставишь клизму Джошуа… Покажешь ему, что ты никогда не была просто куколкой для телевидения».

Не намекала ли Сэм, что она должна купить именно «Грантвуд студию»? Купить ее для них обеих? Или же она говорила просто так, как с ней нередко бывает, когда ей нравится болтать?

Но Сэм только что спросила у нее, на чьей она стороне и поможет ли она ей. Может, это и была та самая помощь, на которую она намекала? Но Хани никогда не приходила в голову такая мысль. Раньше всего ей хотелось иметь свою студию. И действительно ли ей так уж хотелось «ставить клизму» Джошуа?

Хани молилась про себя, чтобы Нора, которая была намного умнее их, сделала бы то, что надо, и как можно скорее. «И пожалуйста, милый Боженька, сделай так, чтобы те слухи, которые до меня дошли, оказались бы ложными!»

Погруженная в свои мысли, она вздрогнула, услышав резкий хриплый смех Сэм:

— С самого первого дня, как я встретила Нору, я молилась только об одном — чтобы папа с ней развелся. Но теперь я вижу, что развестись с ней надо мне, и если я в конце концов заполучу «Грантвуд студию», то постараюсь сделать так, чтобы не видеть ее до конца своих дней.

— Но все это время, Сэм, с тех пор как умер твой отец, даже с тех самых пор, как ты стала достаточно самостоятельной, тебе вовсе не обязательно было жить здесь или разговаривать с ней. Никто же тебя не заставлял приезжать сюда. По правде говоря, Сэм, я никогда не могла понять, почему ты все время приезжаешь в Грантвуд Мэнор.

— Это мой родной дом, — с вызовом ответила Сэм.

— Уже нет. И если бы тебе не хотелось встречаться с Норой…

— Это все из-за моего наследства, как ты прекрасно знаешь. Я должна поддерживать с ней отношения, разве не так?

— Совершенно необязательно делать это лично.

— Посмотри на это иначе, Хани. Ты хотела развестись со своим мужем, так?

Хани пожала плечами.

— Но ты же не просто взяла и ушла из Краун Хауса, правда? И ты не просто ушла из «Ройял продакшнз», хотя с точки зрения закона ты никогда не владела даже долей студии, правда? Ты стала бороться за то, что принадлежит тебе. Почему же ты думаешь, что я просто так уйду из этого союза с Норой, не получив своей доли имущества, не получив своего «блестящего развода»? Такого же, как у тебя, такого же, какой в свое время получила сама Нора?

Хани не знала, что ответить. Возможно, Сэм и была права. Бывают разные браки, значит, бывают и разные разводы тоже….

— Похоже, что кто-то наконец пришел нас искать, — прошептала Хани, когда в дверь настойчиво постучали.

Сэм прижала палец к губам:

— Ш-ш-ш-ш!

Но Хани чувствовала себя неловко, улизнув от гостей с приема, устроенного в ее честь. Они с Сэм были уже не девчонками-школьницами, чтобы играть в глупые игры. А что, если это Нора? Если не Сэм, то она-то должна отозваться.

Она уже было поднялась с дивана, чтобы пойти к двери, но Сэм толкнула ее обратно. Они начали возиться, потому что Сэм пыталась закрыть ей рукой рот, чтобы она молчала, обе беззвучно смеялись, пока стук в дверь не перешел в грохот и они услышали резкий и хрипловатый голос:

— Откройте, я знаю, что вы обе здесь! Сэм! Хани! Впустите меня!

Сэм бросилась к двери, быстро отперла ее, и Бейб, с аккуратной шапочкой черных волос и ровной челкой, в великолепном бледно-желтом костюме — несомненно от Шанель, — ворвалась в комнату, стуча высокими каблуками по натертому полу. Но несмотря на утонченно-элегантный вид, в ней чувствовался какой-то надрыв, и очень темные очки, какие носят хиппи, совершенно не соответствовали ее сдержанно-стильному виду, нарушая гармонию.

— Что это ты загородилась? — с улыбкой спросила Сэм. Бейб не носила темных очков, которые когда-то были неизбежной принадлежностью ее туалета, со школьных лет.

Казалось, вопрос озадачил Бейб, как будто бы она забыла, что на ней очки. Она сдернула их, и они увидели, что темно-лиловая тушь размазалась вокруг ее глаз, нервно блестящих на идеально подкрашенном лице.

— Бейб! Что случилось? — бросилась к ней Хани. — Где ты была? Мы так волновались из-за тебя!

— Мне пришлось голосовать и ехать на попутке сюда из Голливуда…

— Ты ехала на попутных от Голливудского бульвара в своем шикарном костюме? — завопила Сэм, затем резко себя оборвала: — Хани, налей ей чего-нибудь выпить. А теперь садись, Бейб, и расскажи нам, что произошло.

— В конце концов, меня подвез какой-то парень в клубном пиджаке Бруклинского колледжа в красном «феррари». Это было первое предложение от человека, который хотя бы наполовину выглядел нормальным.

— Так что же произошло?

— Ничего не произошло. Он не был извращенцем, если вы это хотите спросить. Он не сделал ничего, просто привез меня сюда.

— Я хочу знать, что ты делала на Голливудском бульваре со всеми этими психами? Почему ты не приехала сюда прямо из аэропорта, как и предполагалось?

— Мне было необходимо время, чтобы кое-что обдумать.

— Что обдумать?

— То, что мне делать дальше. Я взяла такси и попросила шофера просто повозить меня, он так и сделал. Привез меня из аэропорта в Голливуд. Затем я вышла. Я хотела немного пройтись пешком. Тут-то я и купила эти очки у какого-то парнишки на улице, потому что потеряла свои. Думаю, ему были нужны деньги на травку.

— О чем ты говоришь! — В голосе Сэм звучало полное недоверие. — Ты купила очки у какого-то уличного парнишки, которому была нужна травка? И это говорит дочь Кэтрин Трейси?

— Дай ей высказаться, — сказала Хани, протягивая Бейб стакан.

Бейб сделала глоток, затем протянула стакан обратно:

— Положи немного льда, будь добра! Ты же знаешь, я люблю со льдом, — в голосе прозвучал чуть заметный упрек.

— О Боже, у тебя такой вид, как будто на тебя саму свалилась глыба льда, — простонала Сэм. — Давай рассказывай!

— И тут я обнаружила, что потеряла сумочку, оставила ее в такси.

— Ты не могла оставить ее в такси, потому что вынимала из нее деньги, чтобы заплатить за очки, разве нет? — спросила Хани, протягивая ей стакан со звякающими кусочками льда.

На этот раз Бейб схватила стакан и сделала несколько жадных глотков.

— Наверное, ты права. Но тем не менее моя желтая сумочка из крокодиловой кожи, которая идеально подходила к этому костюму, исчезла, а она была куплена в Париже, это подарок на день рождения от матери. Она будет в ярости. Она просто…

— Ну что — просто? — подняла брови Сэм. — Будет читать нотации или лишит сладкого, как делала, когда ты была непослушной девчонкой?

— Оставь ее, Сэм. А ты забудь про свою сумочку, Бейб. Почему же ты не позвонила матери, чтобы она прислала за тобой машину? — спросила Хани.

— Я не могла позвонить. Можешь себе представить, что бы она сказала, если бы узнала, что я фланирую по Голливудскому бульвару. А отец бы мог отправить меня в тюрьму за проституцию.

— Понятно, — сухо произнесла Сэм, — но тебе вовсе необязательно было звонить матери. Ты бы могла… должна была… позвонить сюда. Почему ты не позвонила нам?

— Я же тебе сказала, что у меня не было денег. Я потеряла сумочку, — она допила свой бренди.

— Для того чтобы позвонить из какого-нибудь кафе, вовсе не нужны деньги. Сказала бы просто, что тебе надо попросить за тобой приехать. Или можно было взять такси, а мы бы здесь за тебя расплатились.

— Я как-то об этом не подумала. Ну что вы на меня напали?

— Ой, Бейб, дорогая, мы вовсе на тебя не напали! — успокоила ее Хани. — Мы просто хотим тебе помочь. И о чем же тебе необходимо было подумать?

Но прежде чем Бейб успела ответить, в комнату влетела Нора.

— Что здесь происходит? Клара сказала мне, что приехала Бейб и… — тут она увидела Бейб и уставилась на ее размазанную тушь. — О Боже! Что-нибудь случилось?

— Она только что приехала сюда на попутной машине, — ответила Сэм, — и не спрашивай почему. Мы только что выяснили, что она сначала просто каталась в такси, потому что ей необходимо было о чем-то подумать, затем она вышла и потеряла сумочку. У нее не было денег ни на такси, ни на телефон. И вот на этом месте мы остановились.

— Только я назад не вернусь, и пусть говорят что хотят! Можно еще выпить?

— Ну конечно же. Хани, будь добра, налей ей еще, — обратилась к Хани Нора, затем повернулась к Бейб. — И конечно, ты не поедешь назад, дорогая, — успокоила она ее. — Почему это мы пошлем тебя обратно на Голливудский бульвар, что за фантазия?

— Я говорю не о Голливудском бульваре!

— Так о чем же ты говоришь? — спросила Сэм.

— А вы не передадите моей маме, если я вам скажу?

— Ну конечно же, нет! Ведь правда, Нора? — обратилась она к мачехе.

— Ну разумеется, без твоего согласия мы этого не сделаем, — сказала Нора. В конце концов, Бейб уже взрослая женщина, и она не обязана докладывать Кэтрин и судье Трейси обо всем.

— Я не вернусь в Вашингтон… к своей прежней жизни, и уж конечно, к мужу. Только не к Грегу.

Сэм бросила быстрый взгляд на Хани, как бы спрашивая: «Помнишь, что я тебе говорила о кирпичных стенах?»

— Ведь вы же не считаете, что я обязана вернуться? Пора?

— Ну разумеется, ты не обязана возвращаться! — воскликнула Сэм, прежде чем Нора успела что-нибудь сказать. — Ты не обязана делать то, чего не хочешь.

— Не сомневаюсь, что тебе необязательно возвращаться, — почти одновременно с ней произнесла Хани. — Но, может быть, ты расскажешь нам, почему ты не хочешь?

Бейб немного помедлила, затем тихо сказала:

— Я вам покажу, если вы запрете дверь.

Нора попросила Сэм запереть дверь и стала смотреть, как Бейб сбрасывает туфли, как будто хочет пуститься в пляс, как с ней часто бывало, когда она была девчонкой-подростком. Однако они понимали, что никакого танца не будет и вообще не будет обычного представления Бейб.

Она сняла жакет и отбросила его, затем расстегнула «молнию» на юбке и дала ей упасть на пол, напевая при этом мелодию сороковых годов, которую, как помнила Нора, очень любили парнишки в форме. Однако Сэм и Хани не понимали, что она поет, пока не вспомнили, что эту старую-престарую, как динозавры, песню Бейб любила в семидесятых годах.

«Сними-ка, сними-ка, кричали мальчики с галерки…» — напевала она, и тут Нора поняла, что по какой-то непонятной причине Бейб устраивает сеанс стриптиза. Она не знала, стоит ли остановить ее или же дать ей возможность как-то, хотя бы таким образом, избавиться от того, что ее беспокоит и тревожит. Да, так будет лучше. У нее было такое чувство, что скоро так или иначе они узнают, что именно заставило Бейб принять решение уйти от Грега.

Бейб застенчиво улыбнулась им, садясь на диван и снимая светлый пояс для чулок, затем опять встала и начала стягивать с себя желтую короткую комбинацию, обильно украшенную кружевами, после того как медленно расстегнула блузку без воротника и, откинув ее на плечи, позволила ей соскользнуть на пол. Затем она принялась за желтый бюстгальтер и трусики. Она сняла бюстгальтер, поочередно стягивая бретельки и обнажая полную грудь, затем кокетливо бросила его зрительницам. Затем, сняв трусики, она бесстыдно помахала ими в воздухе.

Хани и Сэм были ошеломлены представлением Бейб — абсолютно голая, она стояла, изгибаясь перед ними. Они не сразу заметили, что ее обычно нежно-атласная кожа была покрыта розово-красными рубцами и сине-желтыми синяками, пока Нора, стараясь не показать, насколько она потрясена, тихо не подошла к Бейб, продолжающей танцевать, и обняла ее, как бы стараясь защитить. Тут Хани ахнула, а Сэм пробормотала: «О Боже!», и Нора тихо спросила:

— Когда это произошло, Бейб?

Губы Бейб скривились в жалкую улыбку.

— Вчера вечером. Когда я уезжала из Вашингтона, я выглядела прекрасно — снаружи, а вот под одеждой было все это…

— Ты не хочешь сказать?.. — хрипло прошептала Хани.

— Но ведь это сделал не мистер Великолепный? — Даже Сэм, которая никогда не считала Грега таким уж великолепным, не могла в это поверить.

— Да, мистер Великолепный, своими собственными руками. — Затем Бейб начала хохотать, и Хани подумала, что этот хохот неуместен здесь более всего на свете, а Сэм тихонько ругалась.

— Ах ты моя бедняжка, — поцеловала Нора Бейб, скорее, расстроенная из-за нее, чем разозленная на Грега. Вот тебе и блестящий брак. Иногда все, что от них остается, — это лишь блестящие разводы.

И тут Хани тихонько произнесла:

— Добро пожаловать в наш клуб, крошка Бейб.

Часть вторая

Члены клуба

Лос-Анджелес. Июнь 1990

4

Сняв свой красный шелковый жакет, Нора протянула его Сэм, чтобы закутать Бейб.

— Отведи ее наверх и уложи в постель. Я приду, как только отделаюсь от этой компании.

— И что вы им скажете? — спросила Хани.

Нора ласково улыбнулась ей.

— Скажу, что прием окончен. — Затем, слегка обняв Бейб, выбежала из комнаты.

Да, подумала Хани, прием окончен, и все мы теперь члены клуба — я, Сэм, Бейб, да и Нора тоже. Но Сэм ошиблась, когда недавно говорила о том, что президентом клуба «Голливудские эксы» должна стать она. Она была в этом деле всего лишь любителем, непрофессионалом, опыт у нее был весьма небольшой, а квалификации никакой. Разумеется, наиболее подходящей кандидатурой была Нора. Она была самой старшей и самой умной, прекрасным организатором, и у нее был самый богатый опыт. Как любила напоминать Сэм, Нора была замужем почти столько же раз, сколько другая голливудская чемпионка в этой области, также переехавшая сюда из Англии, — Лиз Тейлор.

Они практически на руках отнесли Бейб наверх, уложили ее в комнате Сэм в огромную кровать с горой подушек и заботливо укутали цветастым пледом. Затем, когда, проводив последнюю гостью, пришла Нора, Бейб спросила ее дрожащим голосом, может ли она у них переночевать.

— Ну конечно же, моя хорошая. Разве я всегда не говорила тебе и Хани, что, Грантвуд Мэнор — ваш второй дом?

— Очень утешительная мысль, которая может успокоить в холодную бурную ночь, — протянула Сэм. — Хорошо бы, если бы какая-нибудь добрая душа сказала такое и мне.

Нора, не обращая внимания на замечание, пригласила Хани тоже остаться.

— Нужно, чтобы с Бейб сегодня были ее друзья, — и Хани с радостью согласилась. Ей хотелось побыть с Бейб, и ей самой тоже сегодня вечером необходимо было быть с друзьями. Этой ночью она бы чувствовала себя в Краун Хаус более одинокой, чем всегда, и лишь призраки составили бы ей компанию.

Хотя в доме было множество комнат для гостей, они знали, что проведут ночь в комнате Сэм, как и раньше, когда они ночевали в старом доме, допоздна хихикая и болтая. Комната была такой же, как и прежде, так же, как и раньше, отделана обоями с бело-розовыми розами. Казалось, то время вернулось, подумала Хана. Но нет: сегодня их компания будет совсем не такой, как тогда, когда они были школьницами. Девочки уже взрослые, и у каждой — своя боль.

Сэм поймала Нору, когда она задергивала пестрые шторы, чтобы отгородиться от полуденного солнца.

— Я думаю, мы поступили неверно, ограничившись тем, что уложили Бейб в постель. Мы видели лишь синяки. Откуда нам знать, какие у нее могут быть внутренние повреждения? Я думаю, ее надо отправить в больницу, чтобы ее там хорошенько осмотрели, возможно, сделали бы рентген.

— Я собиралась пригласить для этого Лена Сильвера, а уж он пусть решит, нужно ли ее отправить в больницу.

— Но вдруг у нее внутреннее кровотечение? К тому времени, как доктор Сильвер отправит ее в больницу, может быть уже слишком поздно!

Нора слегка улыбнулась:

— Ты слишком драматизируешь, Сэм. Уверяю тебя, что, кроме этих синяков, она страдает лишь от душевной травмы. И ей нужно то, что мы и собираемся ей дать — спокойствие и защиту. А доктор Сильвер даст ей все, что понадобится, чтобы она успокоилась и как следует выспалась.

— Но почему мы должны рисковать, когда так просто отправить ее в больницу прямо сейчас?

— Послушай, Сэм, я знаю, к чему ты клонишь, — глаза Норы сузились. — Ты считаешь, что лучше всего было бы отправить ее в больницу и вызвать целый полк репортеров и фотографов, так чтобы вся эта мерзкая история уже сегодня попала в вечерние новости, а завтра оказалась в утренних газетах, так чтобы все до единого знали, что Бейб Трейси Райан была избита мужем. Но разве в чьих-либо интересах, чтобы вся эта история стала сенсацией? Разве Бейб от этого станет легче?

— Конечно, станет. После такого скандала, я думаю, она сможет добиться развода на самых выгодных для себя условиях. Большая шишка может нанять любого известного адвоката по бракоразводным делам, хоть самого Джеффри Коэна или Рауля Фелдера, но это не поможет «прекрасному принцу». Он лопнет как проколотый шарик.

— В этом я не сомневаюсь ни на минуту. Но в то же время весь этот шум может помешать Бейб и Грегу помириться, если Бейб в конце концов захочет этого.

— С чего это она захочет с ним мириться? У нее что — куча детей или она сама несчастная калека без образования и средств к существованию? Мы говорим об очень привлекательной, умной женщине, сильной личности, с богатыми родителями, которые могут ее поддержать, если ей это понадобится, хотя не могу представить себе человека в трезвом уме, который бы обратился за поддержкой к Трейси, разве уж только если грозит неминуемая смерть. Не понимаю, почему мы обсуждаем этот вопрос? Вы же слышали, что говорила Бейб. Она больше не желает видеть этого подонка. Она больше всего на свете боится, что кто-нибудь заставит ее вернуться к нему.

— Ей-Богу, Сэм, твоя наивность меня поражает. Я думала, что с твоей интуицией и умом ты знаешь чуть больше о женской психологии. Как ты думаешь, сколько браков, которые длятся уже много лет, развалились бы из-за одной, пусть даже безобразной ссоры, когда один из партнеров на несколько секунд теряет над собой контроль? Не исключено, что к завтрашнему утру Бейб будет готова выслушать извинения своего мужа и помириться с ним, потому что в душе она именно этого и желает.

— Этого может желать только дура, а Бейб никогда дурой не была, кроме одного раза, когда она свихнулась и выскочила замуж за этого мерзавца.

— Ай, Сэм, разве ты еще до сих пор не поняла, что когда-то мы все бываем дурами. Но самый большой дурак это тот, кто вмешивается в отношения двух взрослых людей. Могут быть и какие-то смягчающие обстоятельства, о которых мы не знаем. — Она дернула последнюю штору, затем повернулась к Сэм с таким видом, как будто хотела дернуть и ее. — Лучшее, что мы можем сделать — это выяснить, что же все-таки произошло, что вызвало ссору, что ей предшествовало и почему Грег стал вести себя столь странным образом.

— У меня от вас будет удар. Бейб избитая, вся в синяках и ссадинах, а вы говорите о «ссоре»? Он избил ее до полусмерти, а вы говорите о смягчающих обстоятельствах? Какие такие смягчающие обстоятельства? Что, Бейб обожает, когда ее лупят, а этот ублюдок лишь делал ей одолжение? Ах нет, я представляю, как было дело! У него был припадок краткого, но яростного помрачения рассудка. Бейб, как она частенько делает, начала плясать чечетку, а у него помутилось в голове! Он знал только одно — ему необходимо немедленно прекратить эту барабанную дробь!

— Ей-Богу, Сэм; это и не смешно, и не остроумно. Скорее всего, он был пьян и набросился на Бейб, а уж сочтет ли Бейб опьянение смягчающим обстоятельством или нет, так это ее дело, так же, как это было бы твоим делом, если бы это касалось тебя.

Мгновение Сэм боролась с собой, чтобы не ответить, напоминая себе, что она решила быть с Норой как можно любезней, однако не выдержала и возразила:

— У вас всегда есть ответы на все вопросы. Неважно, что происходит, мы всегда можем положиться на вас, чтобы вы как следует проанализировали ситуацию и дали каждому подонку возможность оправдаться. Все, кроме меня, разумеется. Я очень хорошо помню, как я приходила домой из школы и жаловалась, что учительница придирается ко мне, а вы всегда говорили папе: «Возможно, имеются какие-нибудь смягчающие обстоятельства». Затем вы объясняли, какие это могут быть обстоятельства. Я бы ничуть не удивилась, если бы, когда на ваш драгоценный Лондон падали бомбы, вы что-нибудь сказали в оправдание Гитлера.

Нора рассмеялась:

— Вряд ли. Когда началась война, я была совсем ребенком и думала в основной о тряпках и о мальчиках, как и остальные девчонки моего возраста, а Гитлер со своими идиотскими усиками был лишь персонажем карикатур. Но ты права, я действительно считаю, что всегда можно постараться достичь какого-то разумного решения, независимо от того, насколько сложна ситуация. Это и есть здравый смысл.

Фальшиво улыбаясь, Сэм изобразила, как будто протягивает Норе микрофон.

— Не могли бы вы, миссис Грант, рассказать нашей аудитории, является ли эта чрезвычайно приятная философия секретом вашего феноменального успеха на поприще брака?

— С большим удовольствием, — включилась Нора в игру. — Я абсолютно убеждена, что если не терять самообладания и чувства юмора, то вряд ли ваши отношения окончатся горечью и скандалом.

Фальшивая улыбка сползла с лица Сэм.

— Не сомневаюсь, что вы правы, если вы и есть та самая Нора Грант, которая всегда в результате хороших отношений что-нибудь выгадывает. Как вы выгадали в случае с Грантвуд Мэнор и студией, а я осталась с большим…

Нора прервала ее:

— Давай-ка не заводи снова. Это уже становится скучным и неинтересным. Сейчас нам необходимо помочь Бейб.

— Да, конечно, — с горечью ответила Сэм. — Всегда находится кто-нибудь, кому требуется ваша любовь и забота… любой… кто угодно… кроме меня. Нет, я не могу сказать, что вы не играете роль заботливой мачехи, причем достаточно убедительно. Господь знает, насколько вам удалось убедить в этом папу. А что касается Бейб и Хани, так их убедить было проще простого — им не с кем было сравнивать, их матерям с вами и сравниться нельзя было.

Сэм, казалось, чувствовала на губах горький привкус желчи, однако не могла остановиться:

— А дело просто в том, что у вас никогда не доходила до меня очередь. Ни до меня, ни до студии.

— Хватит! — Наконец-то тон Норы стал резким и жестким. — Все это скоро решится, раз и навсегда, я тебе обещаю, и это произойдет гораздо раньше; чем ты полагаешь. Но сейчас мы должны подумать о Бейб и ее проблемах.

— Конечно, у нее есть проблемы! Она может даже здесь у нас умереть лишь потому, что вы не хотите ославить ее как женщину, побитую своим мужем, — отрезала Сэм, которая постаралась, чтобы последнее слово осталось за ней, если уж она не могла добиться большего.

— Я вот о чем подумала, Бейб, дорогая, а что, если мы позовем Лена Сильвера, чтобы он осмотрел тебя и мы могли убедиться, что нет ничего серьезного? — осторожно спросила Нора.

— Нет! Никаких докторов!

— Но почему, дорогая? Он наш хороший приятель, и мы можем рассчитывать на его скромность.

— Правда, Бейб, — вмешалась Хани. — Я встречалась с доктором Сильвером, это замечательный человек. С ним легко разговаривать… он все понимает.

— Нет!

— Я и слушать тебя не буду, — сурово заявила Сэм. — Или вызываем врача, или ты отправляешься в больницу. Так что выбирай.

— Но у меня уже ничего не болит, и я знаю, что ничего серьезного нет. Просто немного ноет все тело. И я не могу отправиться в больницу или показываться врачу! Однажды я пошла в больницу — я думала, что у меня сломана рука, — так Грег еще сильнее на меня набросился, пока я не объяснила ему, что скрыла правду, сказав, что упала с лестницы.

Пораженные тем фактом, что такие избиения происходили не один раз, Хани и Сэм в ужасе смотрели друг на друга, а Нора, совершенно потрясенная, опустилась на кровать.

— Ну что, Нора, — с торжеством спросила Сэм, — какую еще оптимистическую и блестящую мысль вы нам подбросите? Может быть, вы все еще будете продолжать называть избиение Бейб мужем «неприятными моментами», которые бывают и в счастливом браке? А как ваши браки? Много ли у тебя было «неприятных моментов»? Наверное, не так уж много, если учесть, сколько раз вам приходилось слушать свадебный марш.

— Ты хочешь сказать, что это с тобой не в первый раз? — спросила Нора, даже не глядя на Сэм, но вопрос остался без ответа, Бейб лишь застонала.

— И сколько же раз это было? — спросила Хани в ужасе.

— Много… — прошептала Бейб, зарываясь лицом в подушку.

— Сколько раз? — потребовала ответа Сэм, насильно поворачивая Бейб к себе лицом.

— Не помню. Двадцать, тридцать… но после первого раза, когда у меня заплыл глаз, а губы так распухли, что я не могла говорить и я несколько дней не могла выйти на улицу, он никогда больше не бил меня по лицу.

Прошло несколько секунд, прежде чем до них дошел настоящий смысл слов Бейб. Затем Хани представила себе Грега — высокого, загорелого, со слегка напрягшимися золотистыми мускулами, избивающего крохотную, сжавшуюся Бейб, однако не теряющего над собой контроль настолько, чтобы повредить ей лицо… любую видимую часть тела. И это казалось еще более чудовищным, чем само избиение. По сравнению с этим ее собственные претензии к мужу казались мелочью, а те «ужасные» истории, которые рассказывали сегодняшние гости, выглядели анекдотично.

— Подожди секунду, — потребовала Сэм, — я хочу, чтобы все было ясно. Он хладнокровно бил тебя, настолько владея собой, что помнил, что нельзя бить по лицу?

— Да, и когда был уверен, что в доме никого нет, — зарыдала Бейб. — Чтобы не было прислуги.

— Вот гад! — воскликнула дрогнувшим голосом Сэм. — Вонючий подонок! Я бы его убила своими собственными руками! Ей-Богу, убила бы!

Нора обняла тихо всхлипывающую Бейб и сделала Сэм знак помолчать, однако Сэм была слишком возмущена, чтобы остановиться:

— А что ты делала, Бейб, когда он тебя лупил?

— Старалась скрыться, запереться где-нибудь. Иногда мне это удавалось, но потом, когда я выходила, было еще хуже. Или же Он выламывал дверь. Иногда я пыталась сопротивляться, пыталась парировать удары, умоляла его не делать этого. Ну, а что я могла сделать? Он на целую голову выше меня и почти на пятьдесят килограммов тяжелее.

— А тебе ни разу не приходило в голову вызвать полицию? — спросила Хани, пораженная тем, что Бейб переносила все это с таким непонятным стоицизмом, необъяснимой покорностью. И это Бейб, которая всегда была — раньше всегда была — такой смелой, полной жизни, веселой и остроумной!

— О, я однажды вызвала полицию, но они потребовали, чтобы я подала официальную жалобу. А как я могла сделать это? Чтобы арестовали моего собственного мужа? Это бы все оказалось в газетах. Весь Вашингтон бы говорил об этом. Это бы его погубило! Его карьеру. Поэтому я больше никогда не вызывала полицию.

— Погубило бы его? Его карьеру? — завопила Сэм. — А ты? Он губил тебя, а ты, ничего не предпринимая, виновата в соучастии — ты являешься соучастником преступления!

Бейб разрыдалась, и тут поднялась Нора:

— Так, все, хватит, Сэм! И ты тоже, Хани, кончай! Я сейчас позову доктора Лена Сильвера, пусть придет немедленно, а тем временем я объявляю мораторий на все дискуссии. Бейб необходимо отдохнуть, а это значит — больше никаких вопросов и никаких ответов. Все понятно?

Хани покорно кивнула, а Сэм, глядя, как под одеялом вздрагивают плечи Бейб, молчала. Но, однако, один незаданный вопрос так и остался висеть в воздухе: «Ну почему же ты не ушла от него раньше, малышка Бейб?»

Теперь, когда доктор Сильвер ушел, прописав ей успокоительное, удостоверившись, что все повреждения носят поверхностный характер, Сэм почувствовала, что может задать несколько успокоившейся Бейб еще несколько вопросов.

— Все же я не понимаю одной вещи. Как мог этот подонок, совсем потерявший разум и напившийся, избивать тебя?

Бейб села и с удивлением посмотрела на нее.

— Напившийся? Я не говорила, что он напивался. Грег вообще не пьет! Самое большее — пару бокалов вина за ужином. Он боится пить. Его отец был алкоголиком. Я думала, что все об этом знают.

— Так ты хочешь сказать, что он бил тебя, будучи абсолютно трезвым. Но почему? Ведь должна же быть какая-то причина! Какие жуткие преступления ты совершала?

Бейб посмотрела на Сэм, Хани, потом на Нору.

— Но в том-то и дело. Я не знаю почему. Ну, по крайней мере, точно не знаю… — голос ее осекся. Затем она опять заговорила, казалось, она разговаривает сама с собой, а не с ними: — Я все время об этом думала… старалась как-то понять, что я такого сделала, почему он так свирепеет. Я думала: если догадаюсь, я сделаю все возможное, чтобы этого не повторилось, что бы там ни было. Но каждый раз он выходил из себя по разным причинам, и совершенно невозможно было предугадать, что именно выведет его из себя на этот раз.

Она улыбнулась им, как бы умоляя понять ее.

— Иногда это была такая ерунда, честное слово. Например, один раз я забыла заказать какое-то специальное вино, которое он хотел подать на банкете. Нет, вообще-то я могу понять, почему в тот раз он был так расстроен. В тот раз нашим почетным гостем был госсекретарь Уинтер. Было очень нелегко добиться того, чтобы он пришел в наш дом, и вполне естественно, Грег хотел произвести на него впечатление и подать это особое вино. Оно называется… — она замолчала. — О Боже, я такая дура, ничего не могу запомнить!

Она с беспокойством поглядела на своих подруг, как будто они могли помочь ей вспомнить название вина.

Нора успокоила ее, что это не имеет ни малейшего значения, а Хани добавила:

— Всем абсолютно безразлично, что за старое дурацкое вино было, Бейб.

— Однако же, когда он увидел, что у нас нет этого вина, он не стал поднимать шума. Ну, и я подумала, что все обошлось, но после того как гости ушли и ушли приглашенные из ресторана официанты, он швырнул меня к стене и… — она замолчала и облизнула сухие губы.

В комнате было так тихо, казалось, они почти не дышат, затем Сэм нарушила тишину, и голос ее прозвучал, как звон бьющегося стекла, только еще громче:

— Ну, а что было в этот раз, Бейб? Еще один из твоих мелких промахов или на сей раз было что-то серьезное?

— Думаю, что-то среднее, — слабым голосом ответила Бейб. — Это не так, когда был этот случай с галстуком… Однажды я сказала, что мне не нравится его галстук, и это его совершенно вывело из себя. Я думала, что он меня убьет. Он схватил галстук, замотал мне его на шее и… Я позволила себе его покритиковать, а на него любое критическое замечание действует очень сильно…

— Знаешь, Бейб, похоже, что ты его защищаешь — это чудовище, этого садиста! Что с тобой происходит?

— Сэм! — в один голос возмутились Нора и Хани, но Бейб сказала:

— Да нет, все в порядке. Возможно, действительно кажется, что я его защищаю. Но всегда так трудно понять… Я не уверена, что рассуждаю правильно. Но я не защищаю его. Я просто хотела сказать, что действительно критиковала его. Так что в некотором роде сама виновата в том, что он на меня набросился…

— Ну и ну! — задохнулась от негодования Сэм. Она была так возмущена тем, что Бейб считает себя в какой-то мере виновной, что ей самой хотелось стукнуть ее. Она повернулась к Норе: — Ну и что вы на это скажете? Что долг идеальной жены никогда не критиковать мужа? Во всех своих многочисленных браках вы критиковали своего мужа или всегда были маленькой, преданной женушкой, стремящейся угодить господину и боящейся произнести лишнее слово?

— Я всегда старалась быть идеальной женой, если тебя это интересует, — спокойно ответила Нора. — А это значит, что нужно не только получать, но и отдавать, и я полагаю, что это единственно правильная тактика. Но, может быть, хватит разговоров на сегодня? Как однажды сказала Скарлетт О'Хара: «Завтра будет еще один день». А сейчас, я думаю, нам следует немного перекусить и выпить хорошего старого вина. Что ты на это скажешь, Бейб, милая?

— Вино… — повторила Бейб, а затем широко улыбнулась: — О, я вспомнила, вспомнила название того вина, которое мы должны были подать госсекретарю Уинтеру к ужину! Оно называлось «Божоле»! И не просто «Божоле», а «Новое Божоле», и тот день, когда мы давали прием, был первым днем, когда созревает молодое вино и его можно пить.

Теперь, когда Бейб вспомнила, она немного успокоилась и, откинувшись на подушки, стала с удовольствием вспоминать:

— Это происходит каждую осень. Во всем мире любители вина отмечают день молодого «Божоле» в один и тот же день. Они привозят его из Франции, так что оно прибывает сюда как раз к сроку, и все любители могут сделать первый глоток божественного напитка в одно и то же время. И однажды мы присутствовали на празднике «Божоле» в отеле «Бель-Эйр» здесь, в Лос-Анджелесе, и к нему подавались различные паштеты и сыры. Это было так здорово! Самый первый глоток божественного напитка в сезоне…

Хани и Сэм обменялись недоумевающими взглядами. Бейб говорила так, как будто была не совсем в себе.

— Я не сомневаюсь, что это было просто замечательно, — Нора погладила ее по руке. — Но сейчас я хочу, чтобы ты отдохнула. Успокоительное не будет действовать, если ты не поможешь ему сама.

— Но мне хочется рассказать вам об этом, Нора, так, чтобы вы поняли, насколько важен день «Нового Божоле»… насколько это старая и известная традиция. А Грег знал, что госсекретарь — большой любитель вина, понимаете? Даже не любитель — настоящий знаток…

— Ну, тогда все понятно, — спокойно заметила Сэм. — Разумеется, за это ты заслужила, чтобы тебя размазали по стенке.

Но Бейб вела себя так, как будто не слышала Сэм. На ее лице блуждала тихая счастливая улыбка, и она повторила про себя:

— Самый первый глоток божественного напитка…

Нора приказала принести ужин в комнату, но никто почти ничего не ел, а Бейб вообще не притронулась к еде. У нее опять испортилось настроение, и она все время повторяла:

— На этот раз я не вернусь, ни за что на свете. Даже если он будет ползать передо мной на коленях.

— Ну конечно же, ты никуда не вернешься, — успокоила ее Хани, а Сэм добавила:

— Я очень бы хотела, чтобы он здесь появился! Я тебе обещаю, что это будет его последнее появление на этом свете.

— Да, но здесь есть один момент, Бейб… — Голос Норы прозвучал намеренно спокойно. — Раньше я тебе говорила, что не буду звонить твоим родителям до того, как все обсудим. Но в данных обстоятельствах, мне кажется, я должна позвонить им, чтобы они могли приехать посмотреть на тебя, услышать твою историю. В конце концов, твой отец — судья и он знает, какие шаги необходимо предпринять.

— Нет, только не звоните им! Вы не понимаете! Они все видели. Они и видели, и слышали, и они все знают и всегда заставляют меня вернуться к нему. Каждый раз все повторяется…

Сэм и Хани с одинаковым выражением ужаса на лице, да и Нора тоже — с недоверием — уставились на Бейб. Хотя никто из них не испытывал особой симпатии к Трейси, все же это уже было чересчур. Они обо всем знали и — отсылали свою веселую, жизнерадостную малышку Бейб опять к нему?!

— Но этого не может быть, Бейб, дорогая, — сказала Нора. — Твои родители любят тебя. Они бы никогда не отправили тебя обратно к человеку, который тебя избивает. Ты просто расстроена и…

— Нет! Да! Я действительно расстроена, но я говорю правду. Я умоляла и плакала, но они всегда заставляли меня вернуться. Вы должны мне поверить! — Она была в таком отчаянии, что они сразу же убедили ее в том, что верят ей.

— Им нельзя звонить. Они опять заставят меня вернуться, а я просто больше этого не вынесу. Больше не могу, — она произнесла это таким тоном, что было ясно: у нее действительно нет больше сил. — Я не могу вернуться, даже если меня еще сильнее изобьют. И если они опять заставят меня, то, боюсь, я сделаю что-нибудь ужасное. Я. могу просто поджечь Грега, как та женщина, которая разлила керосин по всей кровати, пока ее муж спал, а потом поднесла спичку. А может быть, убью себя. Наверняка это будет даже легче сделать…

— Бейб! — закричала Хани. — Ну как ты можешь такое говорить?

— Она это просто так сказала, — произнесла Сэм, однако в ее голосе не было убежденности. — Никого она не убьет, даже тех, кто этого в полной мере заслуживает. Она хочет, чтобы мы все ее жалели, а не злились за то, что она оказалась такой слабачкой. Давай кончай ныть!

— Ну разумеется, она не имела в виду ничего подобного, — спокойно произнесла Нора, поднося к губам Бейб чашку с чаем. — Нельзя говорить такие вещи, дорогая, даже в шутку. Это просто глупо. Убийство — это такая грязь, и к тому же в нем нет необходимости. В наше время, когда так легко можно получить развод, совершенно нет необходимости кого-нибудь убивать, и уж меньше всего себя. Никаких проблем, один маленький разводик — и все кончено. Ты опять станешь свободной женщиной и сможешь начать жизнь сначала.

— Значит, вы не будете им звонить? И не впустите их сюда ни под каким видом?

— Ну уж, во всяком случае, не сегодня. Сегодня ты должна хорошенько выспаться. Сейчас примешь еще одну таблетку доктора Сильвера, а завтра, когда ты отдохнешь и придешь в себя, мы еще немного побеседуем и решим, когда звонить твоим родителям. Хорошо?

— Не понимаю, зачем им вообще что-либо сообщать! — возмутилась Сэм. — После всего того, что они сделали? Это просто преступление! Этого судью в первую очередь надо отправить в тюрьму! Вот дерьмо!

— Но почему они хотят, чтобы ты с ним оставалась, несмотря на избиения? — спросила Хани. — Почему они отправляют тебя обратно?

Бейб широко открыла глаза, недоумевая: и Хани, и все они все еще не понимают…

— Потому что они считают, что когда-нибудь он станет президентом, и они хотят, чтобы я была вместе с ним в Белом доме! Первая леди страны… — Она закрыла глаза. — Вы все знаете, что Кэтрин всегда говорила, что важнее всего на свете — это быть настоящей леди. А кто может быть более леди, чем Первая леди? А иначе я стану просто обыкновенной разведенкой, а вы понимаете, что это значит? — Она засмеялась, потом смех сменился слезами. — Я опять стану маленьким ничтожеством… такой маленькой дурочкой, какой, по словам Кэтрин, была всегда.

И тогда им показалось, что они поняли, почему Бейб не бросила такого с виду приятного, внешне привлекательного и честолюбивого Грега, который так хорошо поладил с семьей Трейси еще до свадьбы. Но теперь возник еще один вопрос, который как бы висел черной тенью в приятном свежем воздухе, отравляя его. Сможет ли эта женщина, Бейб, в ее теперешнем состоянии проявить достаточно силы, чтобы не только противостоять всем перипетиям процедуры развода и связанной с ней борьбой, но и объединенному фронту, который несомненно составят Грег и ее родители? Если она не смогла противостоять им раньше, когда в ней еще оставалось немало от той озорной, отчаянной Бейб, то как она сможет бороться с ними теперь?

Нора не знала, как ответить на этот вопрос.

5

— Знаю, что сейчас ты так не думаешь, однако завтра будешь смотреть на все это гораздо проще, дорогая, — Нора поцеловала Бейб в макушку. — Ну-ка улыбнись!

Бейб постаралась послушаться, однако улыбка вышла невеселой и жалкой, она все время думала о том, что ждет ее завтра. Ее родители, если не сам Грег, обязательно сюда заявятся и будут в ярости не только оттого, что она бросает его, — или, по крайней мере, делает очередную попытку это сделать, — но и из-за того, что она убежала сюда — в Грантвуд Мэнор, к Норе, а не в родительский дом.

Кэтрин будет возмущена еще больше, чем судья. Она всегда не очень хорошо относилась к Норе. Она считала, что у нее слишком яркий, слишком вызывающий стиль — это излишество драгоценностей (она надевала бриллиантовые украшения даже днем, что являлось просто издевательством над хорошим вкусом), ее друзья — весь этот киношный люд, среди которого немало евреев, был не вполне приличным обществом. Но одним из самых тяжелых ее грехов было то, что она — убежденный демократ. Трейси терпеть не могла демократов, особенно известных, чьи снимки так часто появлялись в газетах.

— Если завтра появятся мои родители, вам необходимо будет их впустить сюда, Нора? Вы не сможете им сказать, что я слишком плохо себя чувствую, чтобы видеть их?

— Если я так скажу, они решат, что я прячу тебя от них. Я бы могла сказать, что ты отказываешься их видеть. Я бы с огромным удовольствием сделала это, но не думаю, что это что-то решит. Они все равно не отстанут, пока не встретятся с тобой. Лучше всего тебе с ними выяснить отношения и заявить о своих намерениях, так чтобы отсечь все дискуссии на эту тему. Но тебе совершенно необязательно принимать решение прямо сейчас. Можешь принять его завтра — утро вечера мудренее. А теперь мне нужно отдать кое-какие распоряжения. Я скоро вернусь пожелать тебе спокойной ночи.

Сэм, уже переодевшаяся в изумрудно-зеленый атласный халат, нервно вышагивала по комнате, с яростью расчесывая щеткой волосы. Она отворила для Норы дверь с театральным поклоном:

— Мы будем, затаив дыхание, ожидать вас.

— Да уж, пожалуйста, дорогая, — с улыбкой ответила Нора, выходя из комнаты.

Сэм осторожно закрыла дверь, хотя ее первым порывом было захлопнуть ее как можно сильнее.

— «Да уж, пожалуйста, дорогая», — передразнила она. — Интересно, что она хотела этим сказать. Наверное, просто решила позлить меня, только у нее ничего не выйдет. Однако она права, Бейб. Тебе необходимо увидеться с родителями и покончить со всем этим. И я знаю, что ты должна им сказать и как себя вести. Ты встретишь их очень холодно, даже высокомерно, как будто еле знакома с ними. Затем посмотришь им прямо в лицо и произнесешь с большим достоинством: «Я не намерена ничего обсуждать с вами. Можете поговорить с моим адвокатом». Можешь себе представить выражение лица Кэтрин? Это будет здорово! Правда, Бейб? А, Хани?

— Действительно здорово, — засмеялась Хани. — Но разве Бейб не должна это сказать Грегу?

— Ах ты Господи! Это же будет потрясающий спектакль. Кэтрин от злости просто лопнет. А что касается Грега, то Бейб может это сказать и ему.

Если бы все было так просто, с горечью думала Бейб. Если бы только она могла послать их ко всем чертям.

— Неужели для тебя труднее объясниться с родителями, чем с Грегом? — спросила Хани, хотя она прекрасно знала, что это так и есть.

— Да, очень трудно. Они будут в ярости… а он — нет. То есть он тоже будет в ярости, но не сразу. Каждый раз, уже после, он всегда очень сожалеет о случившемся. И затем старается как-то загладить вину, клянется, что этого больше никогда не случится, становится таким нежным и ласковым. Он так любит меня…

Рука Сэм со щеткой так и застыла в воздухе.

— Так любит тебя? Ты имеешь в виду секс?

— Ну да, конечно.

— И ты позволяешь ему трахать тебя сразу же после того, как он тебя избил?

— Ну, не совсем сразу.

— Но как только он попросит прощения?

— Ну… да, примерно так.

— Да или нет? Ты можешь ответить прямо?

— Я не знаю, — заныла Бейб. — Какое это имеет значение?

— Очень даже имеет! Как, ты думаешь, это будет выглядеть в суде, если ты заявляешь, что твой муж регулярно избивает тебя, но каждый раз, практически сразу после этого, ты позволяешь ему спать с тобой? Это не похоже на женщину, которую постоянно подвергают издевательствам, это больше похоже на женщину, которую побои возбуждают. «Бей меня! Я хочу этого!»

— Но это совсем не так! Это больше похоже на… на изнасилование… Знаешь, когда на женщину нападает насильник и сопротивление бесполезно, она решает лежать тихо и постараться получить удовольствие.

— О Боже! Это же отвратительно! Это оскорбительно по отношению ко всем женщинам, которые подвергались насилию или издевательствам. Как ты смеешь говорить такое? А теперь скажи, ты действительно получала от этого удовольствие? Тебе действительно было приятно, когда тебя трахал человек, только что избивавший тебя? — с негодованием допрашивала ее Сэм.

— Ну конечно же, нет! Я просто пыталась передать отношение к этому беззащитной женщины. Ну почему ты так жестока ко мне, Сэм?

— Да, Сэм, — возмущенно добавила Хани. — Откуда такая язвительность? И какой смысл был доктору Сильверу давать ей успокоительные, если ты все время ее опять расстраиваешь?

— Я не жестока, по крайней мере, не специально. Я просто хочу во всем разобраться. Ты сама во всем должна разобраться, Бейб, так чтобы быть готовой к борьбе.

— Но я же сказала тебе, что это просто так говорят. Почему ты решила, что это относится ко мне? Что я получала удовольствие?

— Да ладно, Бейб, мы все знаем, как ты относишься к сексу.

— Что ты хочешь этим сказать? — В голосе Бейб прозвучало отчаяние. — Какое у меня отношение к сексу? Давай продолжай, я хочу чтобы ты все сказала!

Сердце Хани забилось сильнее. Они вступили на опасную тропинку. Сэм провоцировала, Бейб приходилось защищаться… Слишком много можно было бы сказать, слишком многое бы открылось, и та тайна, которую они с Бейб так долго скрывали от Сэм и Норы, могла бы обнаружиться, и что тогда? Тогда уже будет поздно что-либо менять. Она очень хотела вмешаться, сказать что-нибудь, что остановило бы поток слов, но на нее как бы напал ступор, она не могла придумать, о чем говорить, не могла произнести ни единого слова.

— Ой, Бейб, ты всегда была жадна до секса! — Слова Сэм звучали ласково, несмотря на их жестокую правду. — Мы всегда посмеивались над этим, но ты была готова делать это с кем угодно, где угодно и даже — как угодно. Единственно, что тебя волновало, кроме трахания, так это то, чтобы Кэтрин с судьей ни о чем не узнали.

Хани, затаив дыхание, слушала, что скажет Бейб. Но Бейб молчала, лишь громко всхлипнула, и Хани чуть было не потеряла сознание от облегчения и благодарности. Но, увидя несчастное лицо Бейб, она опять почувствовала, что ей надо что-то сказать — встать на сторону Бейб против Сэм, помочь Бейб отрицать то, что действительно являлось фактом. В то время как Сэм любила говорить о сексе, Бейб бросалась в его водоворот.

Однако она так ничего и не сказала. Было лучше сейчас промолчать, подумала она. Ни отрицать, ни соглашаться. Она очень боялась отрицать. И как же они, все трое, виноваты, что не желали смотреть в глаза реальности и жили фантазиями. И к чему это их привело, кроме членства в клубе — клубе «Голливудских экс-жен».

Она взглянула на Бейб — несчастную и униженную, опять зарывшуюся головой в подушку. Затем — на Сэм, почти такую же несчастную, как и Бейб, чувствующую угрызения совести за то, что еще больше расстроила подругу. Что там говорила Нора? Что она всегда старалась сохранить чувство юмора. Может быть, в этом и кроется ответ? Пока проводишь перегруппировку своих сил, сохраняешь чувство юмора. Она села на кровать и тихонько засмеялась.

— Да? — Сэм с надеждой посмотрела на нее. — Я упустила что-нибудь смешное? Или просто что-то хоть немного забавное? Если так, то буду рада, если меня просветят.

— Я вспомнила, как однажды мы с Бейб здесь ночевали, когда нам было по четырнадцать, а у вас был большой прием. Были и Гэри Грант, и Генри Фонда, а мы решили утащить наверх несколько бутылок вина. Помните?

Лицо Сэм просияло, и она села с другой стороны кровати.

— Как же такое забыть? А ты, Бейб? Ты помнишь?

Бейб не ответила, и Сэм продолжала тыкать ей в плечо своей щеткой, пока Бейб наконец не села и не попыталась оттолкнуть эту проклятую щетку.

— Помню ли я? — с негодованием спросила она, но уголки губ уже предательски кривились. — Как же я могла это забыть, морды вы противные? Если помните, что это именно вы и заставили меня нести эту чертову бутылку между ног, а я не могла и шагу ступить, не говоря уже о том, чтобы подняться по лестнице. И вдруг все ваши гости решили проявить вежливость и вышли в холл, чтобы пожелать нам спокойной ночи, когда мы пойдем спать. Это был просто кошмар!

Теперь она уже с трудом сдерживала смех.

— Нора решила, что со мной что-то случилось, что у меня парализовало ноги. Она все время спрашивала, все ли со мной в порядке, а я отвечала, что все хорошо, но тем не менее не могла пошевелиться. Тогда твой отец подошел сзади и начал меня подпихивать вверх по лестнице, он меня буквально поднял на руки, тут-то все и кончилось. Я думаю, никогда в жизни не забуду, как эта бутылка выскользнула у меня между ног, а я пыталась поймать ее коленками, но мне это не удалось, и она покатилась на ступеньку вниз, там постояла несколько секунд, а затем покатилась вниз по лестнице, и никто не мог отвести от нее взгляда, затем она каким-то чудом встала, как положено, и при этом не разбилась! Все захлопали в ладоши, как будто я показала им какой-то необыкновенный фокус! Даже Гэри!

Но я была уверена, что твой отец велит отправить меня домой, а Нора напишет родителям записку о том, что я юная алкоголичка, а уж тогда-то судья наверняка отправит меня в дом для испорченных девочек, чем всегда мне угрожал. Но тут твой отец разразился хохотом и заметил, что обязательно вставит это в одну из своих комедий, а Нора сказала: «Ну что ж, это к лучшему, Бейб. Тебе бы все равно не понравилось это вино, я его недавно пробовала — ужасная кислятина!» — Она покачала головой. — Никогда не забуду тот вечер и все-таки до сих пор не могу понять, почему это тебе пришло в голову, что я смогу подняться по лестнице с этой штукой между ног, Сэм?

— Ну, ты не можешь меня упрекать за то, что я была в этом уверена, — простодушно ответила Сэм. — Ты лучше всех умела держать между ног крупные предметы. Это просто твой прирожденный талант. Но если говорить серьезно, я думала, что у тебя это получится, потому что ты была хорошей гимнасткой и умела делать шпагат и прочие штуки. Я думала, что ты хорошо владеешь всеми мышцами. Откуда же мне было знать, что они тебя подведут в самый ответственный момент? Но, к счастью, у меня уже была запрятана пара бутылок в ящике для трусов.

— Уж коли мы вспомнили о трусах, ты помнишь, как заставила меня спрятать бутылку в моих трусах? — спросила Хани. — И мне пришлось идти по лестнице, когда все на меня смотрели, как будто я на седьмом месяце беременности. И я не столько боялась, что эта проклятая бутылка у меня выскользнет, сколько того, что она начнет протекать и вино потечет у меня по ногам, и Гэри Грант не только решит, что я описалась, но и что я описалась красным!

— Ух ты! — завопила Сэм. — Если бы только это произошло! За такое воспоминание и миллиона не жалко!

Но Бейб опять погрустнела, не отвечая.

— Ну, Бейб, что за ерунда, — быстро продолжала Хани. — У нас у всех бывают свои неудачи, взлеты и падения, — не все в жизни складывается так уж хорошо.

— Как, например, мой брак? У кого еще был такой же неудачный и дерьмовый брак, как у меня? Ведь у тебя было не так, Хани.

— Да, не так, — согласилась с ней Хани. — Однако в каждом браке, который разрушается, есть своя горечь, способная разбить сердце, и кто может измерить, чья горечь сильнее?

— И вспомни статистику, по крайней мере, один брак из трех, а может быть и больше, заканчивается разводом, — добавила Сэм. — Откуда тебе знать, насколько дерьмовы все эти браки?

— Но я не говорю только про свое замужество. Я говорю обо всем, к чему я прикасаюсь. Все, даже мелочи. Как с этим вином. У меня эта бутылка была между ног и выпала у всех на глазах. У Хани бутылка торчала из трусов, но ведь она не выскочила, и ей не было так стыдно! А ты, Сэм, ты была зачинщицей. Но ведь ты никак не пострадала. Только я попалась с поличным!

— Ну ладно, хватит об этом, — скомандовала Хани. — Больше не желаем слушать, как ты себя поносишь. Дело в том, что у нас у всех есть свои победы и поражения. Но мы не собираемся сидеть в луже, а стремимся, как феникс, восстать из пепла. Ты помнишь нашу старую клятву?

— Да, помню. Что мы всегда будем вместе и, что бы ни случилось — пожар или наводнение, — мы победим, потому что наши сердца сильны, чисты и невинны.

— Правильно! И неужели мы утратим веру в себя из-за того, что на нашем пути попалось несколько преград?

— Ни за что, никогда, будем вместе мы всегда! — крикнули они хором, вспомнив еще одну свою детскую клятву.

— Ну и хорошо. Давайте руки.

Хани протянула руку ладонью вверх, Бейб положила на нее свою ладонью вниз, затем Сэм положила свою руку на их руки, таким образом они еще раз подтвердили свою клятву. Позже, когда Хани пошла в гардеробную взять бледно-зеленую ночную сорочку, которую ей одолжила Сэм, она подумала, что их клятва не может быть прежней. Сердца их, может быть, и были сильными, хотя и это уже требовало доказательств, были даже и чистыми и об этом можно еще было поспорить, но они вряд ли были невинными… Причем уже давно. С тех пор как им было по четырнадцать и они переживали свою первую девичью пору.

6

Наконец они улеглись и уже готовы были уснуть — Сэм и Бейб в большой кровати, а Хани на кушетке, на знакомых полосатых простынях и под тем же темно-розовым одеялом, которое всегда было ее, когда она оставалась здесь ночевать. Однако свет они не выключили, а ждали, что это сделает Нора, когда придет к ним пожелать спокойной ночи, — тоже часть ночного ритуала, который всегда соблюдался в этом доме.

Нора должна убедиться, что, по крайней мере, хоть одно окно в спальне открыто, что комната полна вечернего воздуха.

— Мои дорогие, именно свежий воздух и дарит розы вашим щечкам, — говорила она, поправляя им одеяла и целуя Хани и Бейб, но никогда — Сэм, хотя та всегда устраивала целый спектакль, как бы прячась от нее. Но даже это движение Сэм, когда она отшатывалась от Норы, поправляющей ей одеяло, стало одним из моментов обязательного ритуала отхода ко сну, хотя Хани всегда казалось, что Сэм не совсем искренна. Неважно, какие чувства она испытывала по отношению к Норе, но не может быть, чтобы она не тосковала по материнской ласке, особенно по вечерам, когда ложилась спать, так же как тосковали по ней и она, и Бейб.

Затем Нора гасила свет и произносила волшебные слова: «Сладких вам грез…» Хани всегда верила, что эти слова приносят счастье и что это не просто пожелание, но торжественное обещание.

Иногда, когда у нее было более игривое настроение, Нора говорила: «Пусть будет ночка неплоха, пусть не укусит вас блоха». И они с Бейб всегда смеялись над детской прибауткой и хором отвечали, что не позволят ни одной блохе на себя напасть. Но Сэм всегда молчала, иногда лишь что-то бормотала про себя или же читала стишки про Нору, которые она сама сочинила:

Если кто нас и кусает, —

Это Нора — морда злая,

Ведьма, грязная свинья.

Если с ней поссорюсь я,

То куснет меня она.

Боже, в чем моя вина?

Но сегодня, даже если Нора и произнесет свою шутку насчет блох, Хани сомневалась, что Сэм прочитает свой стишок. Ситуация была неподходящей для этого. И сегодня, хотя они все трое опять ночевали в Грантвуде, им уже было по тридцать с хвостиком, все они уже были взрослыми и не очень-то счастливы в жизни, и если им надо будет перечислить, что именно может помешать им спокойно спать, то уж блохи наверняка займут в этом списке последнюю строчку.

— Ну что, мои цыплятки, уже готовы бай-бай? — В комнату быстро, как будто опаздывая на важную встречу, влетела Нора в темно-оранжевом пеньюаре из тафты, который шуршал при малейшем движении.

— Все твои цыплятки готовы и ждут, когда мамочка клюнет их в щечку на ночь, — защебетала Сэм. — И какая ты холесенькая! А можно посмотлеть, что у тебя там, под этим класивым-плекласивым платицем?

Нора без лишних слов распахнула пеньюар, и они увидели красивую ночную сорочку из атласа, всю в кружевах.

— Ой какая холёсенькая! Правда, цыпляточки?

Хани и Бейб дружно согласились, но Сэм, как всегда, этого было мало.

— Но не может быть, чтобы вся эта красота, эта роскошь, эти дразнящие сисечки, просвечивающие сквозь кружево, были только ради нас, цыпляточек. Может быть, мама-курочка кого-нибудь ждет? Может быть, имеется новый кандидат на место супруга Норы Грант, томящийся в ее постели, пока мы здесь щебечем?

— Увы, нет, — с преувеличенным отчаянием ответила Нора. — Вся эта роскошь, как ты мило заметила, Сэм, лишь на всякий пожарный случай. Вдруг мне ночью станет плохо и придется отправляться в больницу? — И когда Сэм насмешливо-вопросительно посмотрела на нее, добавила: — Ах, если бы вы знали, каких красавцев мужчин я встречаю, к сожалению, только во сне.

Затем, смеясь собственной глупой болтовне, Нора выполнила весь традиционный ритуал — проверила окна, не забыв напомнить о розочках на щеках. И Хани подумала, что воздух, который проникает в комнату, уже не такой свежий, как двадцать лет назад, когда Нора впервые произнесла свою знаменитую фразу.

Затем Нора подошла к кроватям, поправляя одеяла, поглаживая и расправляя их, наклонилась, чтобы поцеловать Бейб в лоб, затем Хани, и, как всегда, пропуская Сэм. Но в этот раз Сэм нарушила традицию:

— Что? — возмутилась она. — А поцелуй на ночь маленькой Сэмми?

— Ну, для тебя, Сэм, у меня есть кое-что получше.

— Правда? — спросила Сэм и уселась на кровати. Она почувствовала, что Нора ведет себя сегодня довольно необычно. Но все же была не готова к тому, что последовало.

— Да, это касается студии, — протянула Нора.

Теперь и Хани поднялась, даже Бейб на некоторое время, позабыв о своей собственной проблеме, стала внимательно наблюдать за происходящим, приподнявшись на локте, в то время как Сэм и Хани незаметно обменялись быстрыми взглядами. Они этого так ждали! Как при разводе, подумала Хани, это является последним шагом. Решение о разделе имущества…

— Ну и?.. — Сэм не могла поверить, что этот момент действительно настал, что Нора наконец-то решилась отдать ей то, что ей принадлежит по праву. — Да? — повторила она.

— Так вот, Сэм, как ты и сама, наверное, чувствовала, в последнее время я много думала об этой студии. Но я не была уверена, что хочу, чтобы…

— О, Бога ради, Нора, — голос Сэм звенел от напряжения, — вы когда-нибудь дойдете до сути?

— Потерпи, дорогая, и выслушай меня до конца. Ты так давно ждала, пока я приму решение, что можешь потерпеть еще несколько минут, — заметила Нора безо всякого раздражения в голосе. — Как я уже сказала, я медлила с принятием решения. Я анализировала все возможные последствия, поскольку это решение касается не только меня. Мне надо было подумать и о сыне…

— Хьюби! — Сэм была поражена. Она настолько привыкла рассматривать студию как яблоко раздора между собой и Норой, что ей и в голову не приходило, что Хьюби может иметь к этому хоть какое-то отношение.

— И затем, конечно, я думала о тебе, Сэм, и о твоем убеждении, что производство фильмов, знание всего этого процесса, у тебя в крови, так же как это было в крови твоего отца.

Терпение Сэм было на пределе, казалось, она сейчас взорвется. Ей никогда в жизни не хотелось придушить Нору больше, чем в эту минуту. Она чуть было не выпалила, что, говоря о последствиях, надо было принять во внимание и ее долю наследства, которую она могла получать только по доверенности, но заставила себя промолчать. Нора сегодня казалась особенно милой и любезной, Сэм и не помнила, чтобы она еще когда-нибудь улыбалась так ласково. Все выглядело очень обнадеживающе… даже очень. Зачем же вносить неприятную нотку в этот разговор?

Сэм опять взглянула на Хани для поддержки, и Хани ободряюще кивнула ей, как бы говоря: «победа близка!» Сэм показалось, что победа уже здесь, в этой комнате, ее аромат витает в воздухе и перебивает запах жасмина, проникающий из ночного сада.

— И пока я обдумывала различные варианты и не могла решить, что же мне все-таки делать, случилось нечто необыкновенное! Совершенно неожиданно я получила одно предложение, которого никак не ожидала!

Хани почувствовала, как сильно забилось ее сердце. Значит, те слухи, которые до нее доходили, были правдой!

— Какое предложение? — потребовала ответа Сэм, чувствуя, как ее бьет внутренняя дрожь.

— Боюсь, что это останется моей маленькой тайной.

— Но вы им сказали, что им сделать со своим предложением? — Голос Сэм звучал хрипло. — Что они могут засунуть его в…

— Но, дорогая моя, конечно же, я этого не сделала! Это прекрасное предложение и… Ну, короче говоря, я уже подключила к этому делу своих адвокатов.

— Но как вы могли? Это же моя студия… это все, о чем я мечтала. Это моя сладкая греза, — прошептала Сэм, и в голосе ее прозвучало такое отчаяние, что у Хани заныло сердце от жалости.

Улыбка так же быстро сошла с лица Норы, как и изменился ее тон.

— Твоя сладкая греза! — фыркнула она. — Ты прекрасно знаешь, что грезы осуществляются лишь нами самими, Сэм, и они такие же сладкие, как и наше воображение. Я полагаю, твое воображение подвело тебя. Оно позволило тебе уйти в сторону от действительности, а это всегда неразумно. Все, что ты делала, это ныла, жаловалась и требовала. — В голосе Норы появились гневные нотки по мере того, как усиливалась резкость тона. — И почему это ты решила, что, когда мне придется выбирать между тем, чтобы просто отдать тебе студию или получить за нее кучу денег, я выберу тебя? Потому что ты достойна благотворительности, а я филантроп? Или потому, что ты такая добрая и ласковая падчерица? Это тоже твоя греза? Или это еще одно доказательство твоей невероятной самоуверенности?

Затем ее голос зазвучал скорее твердо, чем гневно:

— Разве ты не знаешь, Сэм, что таких вещей, как сладкие грезы, не существуют на свете? Есть лишь действительность. Так же, как и в браке. Мы все грезим о том, как это все будет, — этакая сладкая конфетка из сказки. Затем начинается жизнь, и все сводится к тому, как мы справляемся с этой жизнью, что совершенно не соответствует тому, о чем мы грезили. — Она внимательно посмотрела на Бейб. — Разве не так, Бейб?

Не ожидая, что ее втянут в разговор, Бейб только охнула, но Нора продолжала:

— Но в обоих случаях — в грезах и в реальной жизни — всегда имеется последняя черта, и иногда эта черта — всего лишь сумма, как это бывает при разводе. Ты согласна со мной, Хани?

Хани посмотрела на Нору. Она была поражена тем, что Нора фактически продает студию Сэм. В глубине души она никогда не могла поверить, что Нора способна на это, она была сбита с толку. Как это они от продажи «Грантвуд студии» перешли к браку Бейб, а затем и к ее собственному разводу?

В комнате раздавались приглушенные всхлипывания Бейб, но вдруг прозвучал яростный вопль Сэм:

— Твоей последней чертой, может быть, и является сумма, но я думаю, здесь есть и другая последняя черта. Это то, что многомужняя Нора на самом деле — гораздо более жадная шлюха, чем я всегда думала. И мне бы еще хотелось задать пару вопросов: насколько жадна эта жадная шлюха и где, черт бы тебя побрал, мои деньги, которые доверил тебе мой отец?

Нора лишь рассмеялась:

— Продолжай грезить, Сэм. Может быть, скоро вы все трое проснетесь и найдете правильные ответы на свои вопросы.

— Иди отсюда, и чтобы черти тебя затрахали!

— Фу, как грубо, — пожурила ее Нора. — Уж чему-чему, а хорошим манерам я тебя учила. Кроме того, я получаю гораздо больше удовлетворения, как физического, так и материального, когда это со мной проделывает очередной муж. — С этими словами она обошла комнату, выключая свет. Когда в комнате стало совсем темно и ее освещал лишь свет луны из окна, Нора подошла к двери, и Хани затаила дыхание. Неужели она осмелится сейчас пожелать им «сладких грез»?

Но Нора этого не сделала. Однако она не могла и просто так отказаться от обычного ритуала, она не могла уйти, не сказав ничего, и поэтому она вспомнила старую прибаутку: «Пусть будет ночка неплоха, пусть не укусит вас блоха».

— Это ты и есть настоящая кровопийца, и ты уже укусила, — произнесла Сэм усталым голосом, в котором уже не слышалось ни злобы, ни возмущения. У нее не осталось уже ни того ни другого.

Затем послышался звук закрываемой двери, и наступила тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихими, как мяуканье котенка, всхлипываниями Бейб, а Хани мысленно все возвращалась к тому, что только что сказала Нора: не бывает сладких грез — ни желаний, ни очарования удачи, ни обещаний.

Она чувствовала себя чудовищно обманутой. Она так верила в Норины прекрасные грезы. Да, действительность показала, что счастье и радость, которые им так рано наобещала жизнь, ускользнули от них. Может быть, это произошло из-за того, что сама Нора не верила в них? Но что мы сделали такого ужасного, что жизнь обернулась для нас такой жестокой? Могут ли они еще ожидать, чтобы жизнь отдала им то, что пообещала в юности, или они в свои тридцать лет уже исчерпали отпущенное им?

Закрыв за собой дверь, Нора прислонилась к ней в полном изнеможении. Хотя она и не ожидала, что этот день будет легким, она не предполагала, что Бейб подбросит ей еще одну задачу, которую будет необходимо решать. Но, к счастью или несчастью, бомба была сброшена, и ей оставалось только наблюдать за последствиями, начать разбирать руины, а затем, возможно, приступить к восстановлению.

Ну что ж, еще никто не говорил, что война — это не ад. Она надеялась, что сказала то, что нужно и приняла правильное решение. Она почувствовала, как ей холодно и одиноко, и пошла к телефону, чтобы позвонить единственному на свете человеку, который, она знала, успокоит и поддержит ее.

7

Слушая тихие рыдания Бейб во сне, вызванном снотворными таблетками, Хани сомневалась, сможет ли та стать такой же веселой и озорной, как прежде. Видно было, насколько она сломлена, вела она себя так странно, как будто от непосильных переживаний слегка помешалась. Весь этот бред о «Новом Божоле»…

Положение Бейб было ужасным. Она выдержит все это, если сможет вернуть себе хоть немного своей прежней энергии и силу духа… если сможет пройти всю процедуру развода, если ей удастся получить поддержку родителей или если, и это будет лучше всего, она сможет заявить о своей от них независимости.

Конечно, больше всего Бейб предали не столько Грег, сколько ее родители. Он, как ни говори, человек посторонний, просто посторонний человек, который появился в ее жизни и пообещал золотые горы. И уж конечно, он пообещал любить.

А вместо этого он дал ей весьма своеобразную любовь — любовь после боли.

Но Трейси были ее родителями, а разве не обязанность родителей любить и оберегать своего ребенка, защищать его от посторонних, чьи лживые обещания пьянят, как вино.

А как теперь быть Сэм? Она всегда старалась убедить ее, что в любой ситуации Нора будет на стороне Сэм, а что она может сказать теперь?

Она жалела, что здесь нет отца, а то она спросила бы его, как он относится к тому, что сегодня вечером произошло между Сэм и Норой. Разумеется, никто не верил Норе больше, чем Тедди, но тем не менее она знала, что он — человек справедливый.

Затем, услышав, как ворочается Сэм, она тихо окликнула:

— Сэм?

— Давай спать, Хани. Мне сейчас не хочется разговаривать. Уже не о чем говорить. Все уже сказано тысячу раз.

Насколько Хани могла помнить, это было впервые, когда Сэм отказывалась поговорить. Она могла говорить о чем угодно часами, это было как наркотик. У нее такой несчастный голос… такой безжизненный. Неужели и Сэм, всегда такая задорная, в конце концов, выдохнется и не сможет ответить на обиду?

Она подумала о родной матери Сэм, которая сдала очень рано. Может ли быть, что предрасположенность к таким вещам — слишком устать, чтобы оказывать сопротивление, — может передаваться через гены и жить в крови, как, например, то, о чем говорила Сэм, — о предрасположенности и таланте к созданию фильмов? Может ли так быть, что Сэм в чем-то станет напоминать свою мать? Яблоко от яблони…

Разве не говорили обо мне то же самое, когда я стала Хани Роуз, секс-символом телевидения? Яблоко от яблони…

Один только Бог знает, что она меньше всего хотела этого, меньше всего на свете ей хотелось идти по стопам своей матери. Это знали ее друзья и ее отец. Почему же человек, за которого она вышла замуж, не поверил этому? Сколько раз за эти годы она убеждала его в этом? Сто? Тысячу? Двести пятьдесят миллионов раз?

Ее мысли тихо, как мышки, возились в голове, затем опять вернулись к Сэм. Она хотела бы хоть как-то помочь ей. Разве это не долг сестер? А Сэм была для нее больше, чем сестрой. Сестры, так же как и остальные члены семьи, могут тебя предать. Но не Сэм. Любовь Сэм всегда была неизменной. И разве не в этом и состоит то сладкое счастье, которое обещает жизнь. (Любовь?)

Затем, как всегда, ее мысли вернулись к Джошуа, очевидно, в силу привычки. Уже так много лет он являлся основным персонажем в ее мыслях — первым, о ком она думала, просыпаясь по утрам, даже еще до того, как поворачивалась в его сторону в кровати; и последним, о ком она думала, погружаясь в сон, чтобы и там встретить его.

Да, он обещал ей и любовь, и блестящее будущее, и известность, а также кучу денег — денег, которые меньше всего ее волновали. Во всяком случае, тогда. И еще он обещал детишек и дворец, в котором они будут жить. Но затем он предоставил ей свое понимание этой любви. И подарил ей дворец, оказавшийся пустым огромным домом, хотя и величественным, и никаких детишек, чтобы заполнить его. И он спланировал ее блестящее будущее, только совсем не такое, каким она себе его представляла.

А теперь у них не было будущего… по крайней мере общего.

Она подумала: что, если он тоже где-то, примерно в полутора километрах от нее, лежит без сна, смотрит в темноту и думает о будущем. Может быть, он тоже горюет о прошлом?

Или ворочается в постели и не может заснуть от ужаса, что она действительно покинет зал суда с четвертью миллиарда долларов, дрожит от страха, что она отберет у него его обожаемый Краун Хаус?

А если он спит, то что ему снится? Являются ли ему сладкие грезы? Снится ли ему женщина, которая была его женой, или женщина, которая была его звездой?

Снится ли ему, как он обнимает ее и шепчет на ухо свои лживые обещания? Ласкает ли он губами ее шею, грудь, целует ли влажные бедра, касаясь языком самых чувствительных мест, наслаждаясь ее нектаром? Проникает ли он в нее своим сильным фаллосом? И шепчет ли ее имя в минуту экстаза? А если так, то какое именно — Хани, любовь моя? А может быть, Хани Роуз — моя гусыня, кладущая золотые яйца?

Возможно и другое: он не спит, и не тревожится, и не горюет, а просто занимается любовью с другой женщиной, которая заменила ее. Этой женщине — кто бы она ни была — придется заменять ее не только в постели, но и в его делах. Он ее этому обучит.

О Боже, как же он ее обманул! Гораздо больше, чем Нора со своими обещаниями сладких грез! Ну что ж, остаются деньги, деньги, которые так мало значили для нее раньше.

Что там говорила сегодня Нора — что деньги могут облегчить боль?

И если деньги не могут облегчить ее собственную боль, то они способны помочь Сэм…

— Сэм? — тихонько прошептала Хани, боясь разбудить Бейб.

— Ну что ты не спишь? — заворчала Сэм. — Кроме того, я же сказала тебе, что не хочу разговаривать.

— Но ведь еще не все решено со студией, Сэм.

— Забудь об этом. Все кончено. Финиш.

— Ну, Сэм! Это так не похоже на тебя. Так легко сдаться.

— Ты же слышала, что она сказала. Все кончено. Моя студия от меня ушла.

— Она только сказала, что разговаривала со своими адвокатами. А сделка лишь тогда становится сделкой, когда под ней стоят подписи. Твой отец всегда это говорил. И если ты предложишь Норе столько же, сколько и те, другие, то почему бы ей не продать студию тебе, а не им?

— Ой, Хани, ты все еще не понимаешь. Или ты действительно такая наивная? Может быть, ты просто такая же дура, как и я, если думала, что змея перестанет быть змеей и отдаст мне то, что мне принадлежит. Вся эта продажа студии нужна ей не столько, чтобы получить деньги, сколько для того, чтобы ужалить меня.

— Но…

— Нет никаких «но». При всех равных условиях она все равно предпочтет продать ее им. Она хочет этого, как некоторые женщины хотят мужчину! И кроме того, где я возьму такие деньги?

Она ответила не сразу:

— У меня.

— У тебя?

— Да, у меня.

— Ты имеешь в виду свою долю после развода?

— О Боже, да, именно это я и имею в виду.

— Я не буду тебя просить об этом — дать мне такие деньги.

— Но ты и не просишь — я сама их предлагаю. Кроме того, я не отдаю тебе эти деньги. Я надеюсь стать равным партнером с тобой, и, когда ты будешь делать свои фильмы, я буду сама выбирать себе роли. И уж не надейся, пожалуйста, что тебе удастся меня провести и подсунуть мне какую-нибудь мелочь, детка.

— Хани, я очень ценю то, что ты пытаешься для меня сделать. Но ведь ты вовсе не мечтала в своей новой жизни стать владелицей студии.

— Ну что ж, иногда мечты можно приводить в соответствие с ситуацией. Кроме того, мне понравилось то, что ты сказала сегодня днем. Если я заполучу собственную студию, я смогу осуществлять то, что мне нравится, играть, как и хотела всю свою жизнь, серьезные роли и в то же время натяну нос человеку, который говорил, что я на это не способна, который даже не давал мне возможность попробовать.

— Что я обо всем этом знаю, — невесело засмеялась Сэм. — Ты же не можешь делать все то, о чем я говорю. Я болтаю просто так, мне нравится звук собственного голоса. Кроме того, предположим, я возьму твои деньги — деньги, заработанные пятнадцатью годами твоего труда, и потеряю их? Предположим, Нора права и я действительно самоуверенная дрянь, которая только думает, что сможет управлять большой студией, и самое большее, на что я способна — это создать какой-нибудь паршивый видеофильм.

— Но я верю в тебя, даже если ты самоуверенная дрянь. Ты все равно самая умная девчонка из тех, что я знаю.

— Несмотря на мои заскоки?

— Несмотря ни на один из них.

— Ну, вообще-то их было не так уж много, — к Сэм опять начала возвращаться ее обычная задиристость.

— Ох, Сэм, я понимаю, что это риск. Но ведь без него нигде не обойтись. Жить — это тоже риск. Доверять тому, кого считаешь своим лучшим другом, — тоже риск. И замужество — риск. Но это не значит, что мы должны перестать жить, любить, доверять друзьям и даже выходить замуж. Если отказаться от всего этого, — настанет конец света, и что тогда будет с нами? Кроме того, деньги, как таковые, меня не интересуют. Ну что я могу с ними сделать — поместить в банк? Наверное, даже в несколько банков, как мне советуют, и жить на проценты от капитала. Но ведь это ужасно скучно, а так у нас обеих будет шанс, новый шанс. И это так здорово — начать какое-то новое, по-настоящему большое дело!

— Ой, Хани, ты меня почти убедила, — с сожалением произнесла Сэм, — только у нас ничего не получится. Нора мне не продаст… нам не продаст студию за ту же цену, что собирается получить с другой стороны.

— Почему это?

— Я тебе уже говорила. Потому что она хочет разделаться со мной. Ты же видела и слышала. Она просто играла со мной, как кошка с мышью. Она обвела меня вокруг пальца. Она… Во всяком случае, нам придется предложить ей намного больше, чем те.

— Сколько это может стоить?

— Я не знаю, но, по крайней мере, половину.

— Половину миллиарда долларов? Так это же целое состояние!

Сэм рассмешило удивление Хани.

— Ну конечно, и уж ты-то, во всяком случае, должна это знать. А ты что думала?

— Не знаю. Честно говоря, как-то не задумывалась. Но, думаю, ты права. «Грантвуд студия», наверное, стоит столько же, сколько и «Ройял продакшнз», если не больше. А «Ройял продакшнз» примерно так и стоит. Именно поэтому мы и просим половину этой суммы. Но послушай, независимо от того, сколько я все-таки получу, дадут ли нам банки остальную сумму? Так всегда говорит мой очень умный бывший муж. Когда у тебя уже есть много денег, то никто не желает давать тебе еще.

— Я уверена, что это так и есть, но дело в том, что мы должны предложить больше, чем другие, — ведь Нора может назвать сумму просто с потолка. Такую, которая намного превысит истинную стоимость студии. И это будет означать финансовое самоубийство еще до того, как мы снимем наш первый фильм. Нет, Хани, я не могу позволить тебе это сделать.

— Послушай, Сэм. Сейчас ты устала и, вполне естественно, расстроена, поэтому ко всему относишься отрицательно. Но утром ты посмотришь на все это по-другому. Ты опять станешь моим любимым старым Сэмом, готовым надеть боксерские перчатки и ринуться в бой. Разве не это ты пыталась внушить Бейб? Мы будем драться вдвоем, и мы обратимся к Норе с нашим предложением. Я на тебя рассчитываю, Сэм. Ты не можешь меня подвести. Не подведешь?

— Ну, если ты так ставишь вопрос… Хорошо, договорились! Мы не будем подводить друг друга. Во всяком случае, мы еще повоюем. Мы этой стерве еще покажем.

— Ой, Сэм! — Хани выскочила из постели и подбежала к большой кровати, чтобы обнять Сэм. Сэм засмеялась и тоже обняла ее. — Давай залезай, — сказала она, отодвигаясь на середину кровати. — Здесь хватит места для нас всех.

Залезая под одеяло, Хани разбудила Бейб, которая, ничего не соображая, спросонья спросила:

— Что происходит? Что-нибудь случилось?

— Пока еще нет, — ответила ей Сэм. — Но скоро случится. Завтра. Завтра — наш День независимости и, возможно, нам будет что отпраздновать.

Бейб застонала, вспомнив, что завтра придут ее родители и начнут барабанить в дверь дома.

— Очень хотелось бы в это поверить, но завтра, возможно, будет тот день, когда «Екатерина Великая» и судья опять заставят меня вернуться к Грегу.

— Нет! Ты ошибаешься! Завтра будет тот день, когда ты им заявишь, чтобы они катились к чертовой матери и прихватили бы с собой Грега! И завтра — тот день, как Хани отправится в суд и вставит клизму этому телепринцу. И завтра еще тот день, когда мы разделаемся с этой стервой Норой и, возможно, уже завтра я смогу стать президентом «Грантвуд студии». Правильно, Хани?

— Неправильно! Это я завтра смогу стать президентом студии, а ты обойдешься и ролью вице-президента.

— Ладно, ладно, вечно ты все испортишь, — беззлобно сказала Сэм. — Вижу, что власть тебе уже ударила в голову. Скоро ты потребуешь, чтобы мы перестали звать тебя Хани и обращались к тебе не иначе как мадам президент.

— Ошибаешься. Миссис президент, если вам угодно. — И Хани поняла, что приняла правильное решение.

Однако Хани все равно не могла заснуть. Она думала о Норе. Какая она? Сэм всегда говорила про Нору, что это хитрая и умная ведьма и стерва, которая почему-то всегда знает все и вертит всем как хочет. Она хочет, чтобы мы все оказались несчастными, а она выступит в роли спасительницы, хочет, чтобы все ее любили, и любили только ее одну, хотя сама любит только себя. Она так же страстно жаждет любви, как и денег… Современная вампирша, которая живет только тем, что высасывает чужую кровь…

Разумеется, они с Бейб никогда серьезно не относились к глупым обвинениям Сэм. Но сегодня вечером Нора сама изменила все правила. Неужели все эти годы Сэм была права, а они с Бейб не способны видеть правду, потому что они были, как говорит Сэм, под воздействием ее чар?

Неужели Нора действительно хотела, чтобы они оказались несчастными? Неужели она манипулировала ими всеми — ею, Сэм, Бейб, а также своими мужьями?

И насчет этих мужей… Как она любит говорить? «Первый раз — для любви, второй раз — для удобства и благополучия, третий раз — для денег… а все вместе в одном — это и есть блестящий брак».

Нора определила ее брак с Джошуа как блестящий. Но сегодня, совершенно легко и спокойно, как всегда, она объявила о конце блестящего брака, тоже блестящем.

Была ли эта фраза остроумным, циничным и абсолютно неискренним высказыванием, или же это был ее девиз, которым она руководствовалась в своей жизни? И если все ее замужества и не были основаны на алчности, как утверждает Сэм, то неужели они все были настроены на любви, нежной любви, и больше ни на чем? К скольким из них она относилась с холодной рассудительностью? По крайней мере, в своем последнем браке — с Т. С. она получила все, что хотела.

И еще одно непонятно. Зачем Она отослала своего сына. Какая по-настоящему любящая мать сделает это? Даже ее отец, Тедди, доверчивая душа, не мог найти этому разумного объяснения, лишь говорил, что если Нора это сделала, значит, у нее были на это веские причины.

И кто же такая Нора? Любящая, добрая женщина, каковой они с Бейб всегда считали ее, или же расчетливая интриганка? Вторая мама или алчная шлюха? Или же она просто обаятельная мошенница — еще один посторонний человек, с губ которого слетала сладкая ложь?

Интересно, когда-нибудь я узнаю правду?

Вдруг в тишине раздался какой-то звук, она села.

— Сэм, ты слышала? Мне кажется, это во дворе.

— Я ничего не слышала. И что это может, по-твоему, быть? Если бы кто-то сюда проник, то немедленно бы включилась система тревоги. Наверное, белка или даже койот где-нибудь в горах. Их здесь так много развелось.

— Нет, это не животное. Это совсем другой звук. Слушай, вот опять!

Теперь и Сэм села.

— Это закрывается дверь гаража. Это она издает такой шипящий звук, когда поднимается или опускается.

Затем они услышали, как зашуршали шины, Сэм выскочила из кровати и подбежала к окну. Они успели заметить, как серебряный «ягуар» Норы свернул к воротам, чтобы скрыться вдали.

«Куда это она отправилась в такое время? — подумала Хани. — Ведь она уже была в ночной рубашке и халате».

— Может быть, она поехала к моим родителям, — с сомнением произнесла Бейб. — Сказать им, что…

Сэм фыркнула:

— Среди ночи? Вот уж не думаю, Бейб. Скорее всего, она поехала к тем, кто хочет купить студию. Возможно, она хочет завершить сделку как можно скорее, чтобы успеть на случай, если она помрет в постели сегодня ночью.

Сэм засмеялась каким-то неприятным смехом.

— Я знаю, куда она отправилась. Помнишь, что я сказала, когда она пришла сюда в своем шикарном пеньюаре и ночной рубашке, вся намазанная? Я спросила, не ждет ли ее в кровати любовник или потенциальный муж, и она ответила, что нет. Правильно, его в ее кровати не было, а то бы ей не понадобилась машина.

— Так ты думаешь, она отправилась к любовнику? — с сомнением спросила Бейб.

— Скорее, потенциальному супругу, — задумчиво произнесла Сэм.

— Но это лишь твои предположения, — заметила Хани.

— Ну а куда она может отправиться в такое время, вся намазанная и в прозрачной ночной рубашке, сквозь которую видны ее сиськи? — продолжала стоять на своем Сэм.

— Ну, это не исключено, — сказала Хани.

— Интересно, кто он, — задумчиво произнесла Бейб.

— Не имеет значения. Единственно, что имеет значение, это ты, — Хани обняла за плечи Бейб, чтобы уложить ее обратно в постель. — Тебе необходим отдых, а ты за всю ночь не сомкнула глаз.

Не пролежали они в кровати и нескольких минут, как Сэм вскочила опять:

— Я абсолютно уверена, что это не любовник. Это ее очередной муж. Клянусь жизнью!

Хани тоже села:

— Откуда ты знаешь?

— Это ее схема. Разве ты не видишь? У каждой женщины, которая так часто выходит замуж, должна быть своя схема. И какая схема у нее? Это ерунда, все, что она говорит о том, что первый брак — для любви, второй — для… там еще чего-то, ну, вы знаете всю эту ерунду. Это все чушь собачья, однако мадам Грант тоже действует по порядку. Первое — она выходит замуж за богатого и влиятельного мужчину, второе — она тем или иным способом отделывается от него, в-третьих, она забирает все свои игрушки перед тем, как отправиться к следующей жертве.

Так что же она делает сейчас? Повторяет привычную схему. После того как она вышла замуж за моего отца и вскоре отделалась от него, я еще не убеждена, что она его не убила, она забирает все свои игрушки — продает студию и, возможно, этот дом. То есть я не буду ничуть удивлена, если Грантвуд Мэнор уже числится в списке агентов по продаже недвижимости. А почему именно сейчас? Потому что она готова перейти к другому мужчине и другому браку. Разве вы не понимаете? Это ее схема!

Теория Сэм — полный бред, подумала Хани. Как и всегда, она позволяет слишком разыграться своему воображению. Но, однако, самое бредовое было то, что какой-то смысл во всем этом был.

Если бы они могли знать наверняка, что могут найти ответы на вопрос, почему их судьбы оказались такими неудачными. Может быть, тогда они смогли бы найти выход.

— Ну что ж, полагаю, время покажет. А тем временем — сладких грез, Сэм, сладких грез, Бейб.

Это уже не было волшебными словами. И уж конечно, не было обещанием. Возможно, это даже не было и пожеланием. Это была смутная надежда. И Сэм вернула эту надежду:

— Сладких грез, милая Хани, сладких грез, малышка Бейб.

Затем подхватила Бейб:

— Сладких грез, Сэм. Сладких грез, Хани. — И она произнесла фразу, показавшуюся Хани совершенно нелепой: — Знаете, что мне напоминают сладкие грезы? «Новое Божоле». Понимаете, первый глоток божественного напитка…

Думая над этими словами, Хани поняла, что совершенно ясно чувствует, что хотела сказать Бейб.

Часть третья

Первый раз за границей

Лондон. (1943–1951)

8

Хорошенькая, светловолосая, с пышной фигуркой, добродушная и уже заглядывающаяся на мальчиков (а они на нее), Натали Холл изменила свое имя на Нору — поскольку оно ей казалось гораздо более интересным, — когда уехала из прекрасного Котсуолда и поселилась в военном Лондоне. Она приехала не столько в поисках работы, сколько в надежде на то, что жизнь в столице будет поинтереснее, — дома совсем не осталось молодых людей.

Частью багажа, привезенного с собой в Лондон, была девственность, что поразило бы ее старых соседей, которые могли бы поклясться, что эта веселая, задорная восемнадцатилетняя пышечка вела весьма распутную жизнь. Но дело было в том, что Нора всегда сочетала любовь к развлечениям и увлечение мужчинами со здоровым самоуважением и ценила себя как личность. В глубине души она была натурой романтической — ждала не брака, чтобы расстаться со своей невинностью, но истинной любви.

Она не имела никакой профессии, лишь знала с десяток непристойных песенок — ее единственное наследство от матери-барменши. Она довольно легко нашла работу в кабаре. Голос у нее был небольшой, но пела она с воодушевлением и пользовалась большим успехом у ребят в военной форме, включая капитана Хьюберта Хартискора, в которого влюбилась с первого взгляда. Она могла поклясться в этот момент, что у нее, как в песне, сердце по-настоящему «остановилось в груди».

Нора была благодарна судьбе, что обязанности требовали его постоянного присутствия в Лондоне — ему не надо было целовать ее на прощание с тем, чтобы поздороваться с ней опять лишь через две недели. Не говоря уже о том, что он не подвергался смертельной опасности, разве что мог оказаться жертвой ночной бомбардировки, но это было в общем-то маловероятно. По крайней мере, судьба ему благоволила… Им благоволила.

Обязанностью Хьюберта было организовывать развлечения для тех, кто отправлялся на фронт. Обязанность была, прямо сказать, не очень обременительная, и он неплохо с ней справлялся, поскольку имел артистическую жилку, хороший слух, верный взгляд плюс интуитивное чувство того, что отличалось вкусом, а что представляло из себя жалкое зрелище.

Единственное, что Нора знала о Хьюберте, это то, что никогда в жизни не видела никого красивее и обаятельнее. И если бы она умела, то написала бы поэму, воспевающую его мужественную красоту — светлые, густые, зачесанные назад волосы, открывающие гладкий лоб, высокие скулы, точеный нос, крепкий квадратный, раздвоенный подбородок и чудные ямочки, которые неожиданно появлялись, когда он улыбался, и не портили его мужественный облик. Странным в том, что она находила его столь красивым, было то, что все, кто видел их вместе, неизменно отмечали, что они настолько похожи, — возможно, из-за того, что оба были светловолосые, — что их можно было принять за брата и сестру. Правда, Нора всегда говорила: «Боюсь, что мои чувства к нему далеко не сестринские».

Нора также знала, что он красиво говорит, а его манеры и стиль поведения сильно отличались от того, с чем ей приходилось встречаться раньше. Она знала, что он любит повеселиться и находит ее такой же привлекательной, какой и она находит его. Она не видела ему равных.

Но того, чего она о нем не знала, хватило бы на целую книгу. Он принадлежал к высшему классу, его отец был двенадцатым графом Хартискором и одним из самых богатых людей страны — семья владела ста тысячами акров плодороднейшей земли Англии и несколькими сотнями акров земли Лондона, приносящей не меньше плодов. Если бы она об этом и знала, то, поскольку не читала ничего, кроме бульварных газет или журналов мод, вряд ли была бы в курсе того, что отец Хьюберта, лорд Джеффри, не только был членом Палаты лордов, но еще и состоял членом множества престижных организаций самого различного плана, будучи известнейшим в мире финансовым деятелем, экспертом в области экономики, авторитетным политологом и, кроме того, находился в дружеских отношениях практически со всеми известными людьми своего круга, включая самого премьер-министра.

Но более искушенные друзья довольно быстро ее просветили, а заодно и предупредили, что она попусту теряет время, если встречается или по глупости влюбилась в Хьюберта Хартискора.

— Если ты считаешь, что у тебя есть хоть какой-то шанс выйти за него замуж, то с тем же успехом можешь считать меня королевой, — говорила ее подруга Пэт. — И. что еще важно, у парнишки нет ни копейки. Без финансовой поддержки со стороны своего старика он и себя-то не сможет содержать в надлежащем виде, а уж о подружке и говорить не приходится. И что, по-твоему, станет с этой поддержкой, если папаша узнает, что он путается с подобной девицей — певичкой из дешевого клуба?

И что за подарки он ей дарил? Цветы. Изредка — игристое вино. Иногда сладости. Это не то, что некоторые янки, которые могли каким-то чудом добыть пару чулок или пачку американских сигарет в благодарность за компанию или славно проведенное время. Общим мнением ее друзей было, что если она уж никак не может устоять, то пусть спит с Хьюбертом, но ни на что не рассчитывает, кроме нескольких бурных ночей, после которых получит отставку, — ничего другого от мужчин типа Хьюберта Хартискора девушка вроде нее ожидать не вправе.

Но Нора была слишком молода, чтобы слушать разумные советы, и слишком влюблена. Женщина более искушенная смогла бы заметить некоторые изъяны, но Нора никогда в жизни не слышала о бриллиантах с трещиной и, уж конечно, слыхом не слыхивала об изъянах в человеческой природе. Но, с другой стороны, у нее хватало здравого смысла не очень-то рассчитывать на замужество. Кроме того, влекомая к Хьюберту, она меньше всего думала в тот момент о замужестве. Тогда она просто изнывала от желания отдаться ему, хотела физической близости, хотела ощущать его ласки, его запах, его объятия. Но, увы, он не делал никаких шагов в этом направлении, хотя они были очень близкими друзьями. Иногда она думала, что у нее никогда в жизни не будет такого необыкновенного друга. И бывали между ними минуты близости — когда они шептались, голова к голове, смеялись, почти касаясь друг друга губами, гуляли вместе, сцепив пальцы, танцевали щека к щеке, были дружеские объятия и нежные, иногда даже страстные поцелуи и затянувшиеся прощания, когда не хотелось расставаться.

Но этим все и ограничивалось. Не было ни любовных игр, ни страсти. И Нора, которая уже с ума сходила от любви и желания, пришла к выводу, что Хьюберт был слишком джентльменом, чтобы сделать первый шаг.

И тогда, забыв о девичьей скромности, она решила сделать этот шаг сама и пригласила его к себе домой поужинать. Она и раньше делала это, но то были обычные ужины. На сей раз она собиралась устроить совершенно особый прием.

Скопив за последнее время несколько мясных талонов, она смогла добыть изрядный кусок мяса, и затем в знаменательный вечер застелила стол кружевной скатертью, поставила розовые свечи в подсвечники из голубого стекла. Свои светлые волосы она вымыла и уложила так, что светлая волна падала на глаза, как у кинозвезды, светлые брови подкрасила коричневым карандашом, ресницы два раза намазала тушью, а на губы положила темно-красную помаду. На ней был прозрачный розовый пеньюар, а под пеньюаром белье, практически не оставляющие пищу воображению крохотные лоскуточки из черного кружева, вызывающий розовый пояс для чулок и пара черных ажурных чулок.

Когда зазвенел звонок, она бросилась к двери, в последнюю секунду думая о том, что их дурацкий ужин может и подождать, что ей в высшей степени наплевать, если этот чертов ростбиф пересохнет в духовке. Она слишком долго ждала.

Нора распахнула дверь и, даже не давая Хьюберту времени взглянуть на себя, бросилась к нему во всей своей соблазнительной красоте, так что он чудом не уронил бутылку вина, которую держал в одной руке (букет, находящийся в другой руке, он все-таки уронил). Однако, когда Хьюберт с удивлением отпрянул, она удовлетворенно смеялась, полагая, что ее сногсшибательный вид ошеломил его.

Она нагнулась, чтобы поднять букет, втащила гостя в комнату и захлопнула дверь. И вот он молча стоял перед ней, слегка открыв рот, чуть прикрыв глаза, так что она не могла увидеть их выражение, и оглядывал ее с ног до головы. Вполне естественно, подумала она, что он хочет насладиться ее внешностью. Она ждала, что он вот-вот что-то скажет, выдохнет ее имя, приблизится к ней, обнимет, сожмет в своих объятиях.

Она опять засмеялась, ставя бутылку и цветы на стол. Затем сбросила пеньюар и подошла к нему, остановившись в нескольких дюймах так, чтобы он смог получше разглядеть ее всю — в домашних туфлях на высоком каблуке, с опушкой из перьев, грудь, выпирающую из крохотного бюстгальтера, бедра, едва прикрытые кружевным лоскутком, пояс с чулками, между которыми была видна нежно-розовая кожа.

Но вместо того чтобы что-нибудь сказать или хотя бы задохнуться от нахлынувшего желания и страсти, Хьюберт стоял молча, как будто его парализовало. Не в силах более выносить его молчания, она закричала:

— Разве тебе нечего сказать? Ты что, совсем онемел? Ну скажи хоть что-нибудь, Хьюберт! Скажи что-нибудь удивительное!

Однако по-прежнему он не подходил и не обнимал ее, а стоял неподвижно.

Может быть, желание так парализовало его или смущает ее вызывающий вид, с ужасом подумала Нора. Затем, увидев, как на прекрасном лице появилась гримаса боли, она сама застыла от страха.

— Что с тобой, любовь моя? Что?.. — В страстном порыве она обхватила его за шею и прильнула к его телу. Затем притянула его голову к своей, так, чтобы прижаться губами к его губам, попытаться разомкнуть их языком. Когда же увидела, что он не реагирует и на это, погладила его, желая почувствовать эрекцию… которой не было.

— Нора, моя милая Нора, прости, — наконец произнес он.

— За что простить тебя, любовь моя? — не понимая, спросила она, не пытаясь скрыть свое разочарование.

Ее приятельница Роза, имеющая кое-какой опыт в любовных делах, говорила ей, что такое частенько происходит у мужиков от волнения.

— Так бывает, Хьюберт, любовь моя… но мы сейчас с этим справимся. — Она погладила его член, затем стала ласкать и возбуждать его. Почувствовав, что по-прежнему нет никакой реакции, Нора взяла его руку и положила ее себе на грудь, чтобы он почувствовал ее жар. Но в ответ он лишь откинул назад голову, но не от восторга, а жестом поражения.

— Не надо, — пробормотал он в глубоком отчаянии.

Она опустилась на колени и стала целовать его член, ласкать его языком, губами, нежно покусывать, но единственным результатом было то, что, взяв ее за голову, он освободился. Тогда, отпрянув от него, она жалобно спросила:

— Что я делаю не так? Скажи мне, что я должна делать?!

Он посмотрел на нее со слезами на глазах:

— Ничего не поможет!.. Неужели ты не понимаешь? Ничего мне не поможет!

— Но почему? — в ярости закричала она. — Почему ты не хочешь меня так, как я хочу тебя? Разве я недостаточно хороша, чтобы желать меня? Я же никогда не просила тебя на мне жениться или даже любить меня. Неужели я и этого недостойна?

— Слишком хороша и слишком достойна, — прошептал он. — Я думал, ты понимаешь.

— Что понимаю?

— Понимаешь, что я никогда в жизни не любил женщину… Не спал с женщиной…

Сначала она ничего не могла понять. Затем, когда до нее наконец дошло, ее лицо вспыхнуло от стыда, от этого окончательного отказа, она чувствовала себя бесконечно униженной. Она неуклюже поднялась на ноги и посмотрела на себя — на нелепое белье, дурацкий пояс с резинками и сетчатые чулки, идиотские атласные туфли на шпильках и бесполезные перья. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой жалкой, такой опозоренной, такой униженной!

Она сбросила с себя туфли, начала сдирать с себя чулки, пока на них не появились большие дыры, затем принялась за пояс, пока застежка не поддалась, и она стянула его вместе со рваными чулками, нелепо висящими па нем. Но ее ярость не утихла. Она содрала с себя бюстгальтер, как будто он терзал ее тело, и начала сдирать с себя трусики.

— Мне хочется убить тебя, — завопила она, подходя к столу, и, беря тарелки одну за другой, стала с силой швырять их на пол.

Он бросился к ней, хотел схватить, успокоить ее, но было уже поздно, успокоить ее уже было невозможно.

— Что это ты делаешь? Играешь со мной, развлекаешься и смеешься за моей спиной со своими мальчиками? Смеешься над дочкой барменши, которая полюбила элегантного джентльмена и была благодарна ему за его внимание? Как ты мог быть таким жестоким к той, кто так сильно любит тебя? Ну почему, скажи мне, Бога ради, ты так поступил?

— Потому что я люблю тебя, Нора.

— Не смей говорить это мне!

— Я люблю тебя, — повторил он. — И я так старался! Я так хотел любить тебя, любить как настоящий мужчина. Ты такая необыкновенная девушка — любой отдал бы жизнь за твою любовь. И я думал, что если у меня когда-нибудь получится, то это только с тобой, — он заплакал, и слезы покатились по его щекам.

Она поверила ему. Хуже всего было то, что она действительно поверила, что он любит ее, и она проиграла, ее собственная любовь обманула ее…

Она бросилась в его объятия, рыдая на его сильной мужественной груди, затем он взял ее и отнес в спальню, нежно уложил ее, обнаженную, на кровать. Затем он быстро разделся сам и, встав на колени около нее, стал ласкать ее губами и языком. Это было не совсем то, но тем не менее он любил ее, дарил ей любовь, думала она, и когда она кончила, она испустила тихий вскрик, сменившийся такими же тихими рыданиями, которые слились с его слезами.

Они провели ночь в объятиях друг друга, а утром поклялись в вечной любви, любви самых близких друзей.

Неделю спустя Нора в сногсшибательном атласном платье пела: «Завали меня ты в клевер и еще раз завали, ну, давай, ну, давай, и по новой начинай!», когда в клуб «Петух и буйвол» ввалился капрал Джон Уэйн из Батта, штат Монтана, длинный и тощий, со своими американскими дружками. Джонни, которого его приятели называли «Герцогом», потому что его звали так же, как и одного знаменитого американского артиста-кинозвезду, подстрекаемый своими дружками, поинтересовался у Норы, не желает ли она завалиться в клевер с лучшим исполнителем этого номера в Америке.

— Получишь такое удовольствие, что запомнишь на всю жизнь, — пообещал Герцог. Но когда она в ответ на это пригласила его к себе домой, он чуть не лишился дара речи.

Она лежала на покрывале, ожидая, пока Герцог выйдет из ванной. Она была не столько сексуально возбуждена, сколько просто нервничала. Наступал решительный момент. Еще утром она не знала, что это такое — отдаваться настоящему мужчине — большому специалисту и «артисту в любви», как хвастался капрал. И наконец, все это закончится. Для нее больше не будет тайн в этой области.

Думая о том, что Герцог, наверное, захочет раздеть ее сам, она так и лежала в нарядном платье и босоножках. Но затем вспомнила о чулках. Она не могла ими рисковать, вдруг Джонни в порыве страсти начнет срывать их слишком энергично и они поедут? Она села и сняла туфли, чулки и пояс для чулок, затем, закрыв глаза, опять откинулась на подушки, стараясь представить, как все это будет, что она будет чувствовать. Она не хотела думать о Хьюберте и его залитом слезами лице.

Наконец он появился, и она была поражена, увидя, что он выше пояса был полностью одет, лишь чуть распущен узел галстука, и это придавало его члену — такому же длинному и тощему, как он сам, однако пребывающему в состоянии боевой готовности, на редкость нелепый вид. И она подумала о том, что, если бы Хьюберт был здесь, они бы оба посмеялись, настолько это все глупо. Однако Хьюберта здесь не было.

Она ждала, что Герцог подойдет к ней, чтобы целовать и ласкать ее, чтобы шептать ей на ухо всякую милую чепуху, пока он будет ее раздевать. Но подскочив к ней на своих длинных и кривых ногах, Герцог сказал:

— Ты бы лучше сняла трусы и задрала платье.

Значит, он вовсе не собирается раздевать ее.

Наверное, он знает, как лучше, подумала она. Он был настоящим мужчиной, вернее, жеребцом, и уж опыта ему не занимать. Может быть, это больше возбуждает, когда он одет в верхнюю часть своей формы, а она — в платье. И она послушалась его, стянув с себя свои розовые трусики и бросив их на пол и задрав платье до пояса. Он тут же залез на нее, сильно придавив, схватив руками ее груди, тиская их сквозь ткань платья, и она подумала, что, наверное, это и есть любовные игры и что это очень здорово, что у мужчин две руки, а у женщин — две груди, так что все очень хорошо совпадает.

Но любовная игра закончилась раньше, чем она успела додумать свою мысль. Его член стал активно пробиваться в надлежащее место, натыкаясь на девственную плеву.

— Черт подери, — воскликнул он, потея так, что пот стал капать на ее платье. — У вас, англичанок, что, даже дырок нет? Может быть, ты лучше возьмешь в рот?

Что-то как будто щелкнуло в ее голове, и ей захотелось сказать ему, чтобы он запихнул себе в рот свой вещевой мешок. Но уж, как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж, а он уже был сверху, и она лежала под ним, и платье ее уже, наверное, было окончательно испорчено, надо было бы его тоже снять.

— Да нет, у нас, англичанок, дырки-то имеются, если найдется настоящий мужик с крепкой палкой, который знает куда ее воткнуть.

— Я тебе покажу настоящую палку!

Покраснев от усталости и напряжения, он безжалостно добил ее, все сильнее и яростнее пробиваясь в нее, пока наконец она не почувствовала, что у нее внутри все разрывается и он входит в нее. Затем, как бы со стороны, она услышала стон и поняла, что это она сама стонет от боли.

Через несколько секунд она услышала другой стон — уже Герцога, который излил в нее свое семя, и она опять застонала, когда он рухнул на нее, как ей показалось, чуть не сломав ей все ребра.

Она вежливо подождала несколько секунд, пока у нее в голове крутилась строчка из песенки «Ах, спасибо, милый рыцарь, я теперь уж не девица».

Затем она сказала:

— Не будете ли вы так любезны слезть с меня. Вы меня совсем раздавили.

Он скатился с нее.

— А ты это?..

Она поняла, что именно он имел в виду.

— Вообще-то нет, супермен.

— Если хочешь, я сделаю тебе пальцем, — великодушно предложил он, как и положено истинному герцогу, проявляя снисходительное благородство. — Вообще-то я не большой любитель заниматься любовью с неумехами, если ты меня понимаешь.

— Прекрасно тебя понимаю и вполне с тобой согласна. Я тоже. А что касается пальца, то если не возражаешь, то я, пожалуй, воздержусь, поскольку уж если бы мне этого так хотелось, то у меня своих десять.

Когда Нора поняла, что беременна, и поделилась своими сомнениями со своим лучшим другом, Хьюберт первым делом поинтересовался, хочет ли она этого ребенка, и когда она ответила, что да и что она уже чувствует, что любит его, он предложил ей брак «для удобства и покоя».

— «Брак для удобства и покоя», — повторила она. — Но за кого мне выходить замуж? Не за Джонни же Герцога? Во-первых, он давным-давно уехал. Кроме того, я бы не вышла за него замуж, даже если бы он и был настоящим герцогом или даже королем.

— Выходи замуж за меня, Нора.

Она в полном изумлении взглянула на него, затем с печалью спросила:

— И кому же, кроме меня, этот брак принесет удобство?

— Ребенку, конечно, и мне…

— Тебе? — печально усмехнулась она. Она не верила, что он действительно так думал. Она считала, что он просто проявляет доброту и говорит эту чепуху. — Я не представляю, как это может быть удобным — жениться на мне, ожидающей ублюдка от ублюдка-янки.

«Господи, ну какая же я была дура! Ведь с таким бы точно результатом я могла бы выбрать приличного янки».

— И что скажет твой отец… Что он сделает, если ты женишься на девушке, которая поет в «Петухе и буйволе», даже если он и не узнает, что я уже на втором месяце? В лучшем случае у него будет удар.

— Да нет, ты ошибаешься, — в смехе Хьюберта слышалась легкая горечь. — Может быть, если бы дело касалось моего брата Руперта, который безупречен, то отец мог бы возражать. В конце концов, женщина, на которой женится Руперт, — это будущая графиня Хартискор. А я, младший сын, очаровательная, но паршивая овца… Он, скорее всего, даже и глазом не моргнет.

— Я не верю, что ты это серьезно. Ты просто издеваешься надо мной.

— Да нет же. Я говорю очень серьезно. И очень искренне.

— Но даже если твой отец и не скончается на месте от полученного шока, то лишит тебя своей поддержки и оставит без копейки…

— Послушай, когда я предложил брак для удобства, я именно это и имел в виду. Для нас обоих. Неужели ты не понимаешь? Старик меня уже раскусил и сыт по горло моими… грешками, или как это назвать? Он уже давным-давно грозится лишить меня финансовой поддержки. Но если мы будем готовы пожениться, а ты уже ожидаешь от меня ребенка, то это его успокоит. Кто тогда будет сомневаться в мужских достоинствах парня, которому повезло жениться на такой соблазнительной девушке, как Нора Холл? Особенно учитывая, что этот парень уже посеял благородное семя Хартискоров в ее благодатную и плодородную почву? Я думаю, что отец будет настолько счастлив, что предоставит мне содержание, достаточное для троих с тем, чтобы мы жили в полном достатке. Пожалуйста, Нора, сделай это для нас обоих и для малыша. — Он поцеловал ей руку и посмотрел прямо в глаза, такие же синие, как и его собственные. — И кто знает, может быть, тебе удастся сделать из меня настоящего мужчину.

Это и решило вопрос.

— О, Хьюберт, ты действительно так думаешь? — воскликнула она с восторгом. — Я тебя предупреждаю — я не люблю сдаваться.

Он засмеялся:

— Вот на это я и рассчитываю.

Это было одновременно и предложение и вызов, на который Нора не могла не ответить. Она поклялась себе, что сделает все возможное, чтобы брак стал полноценным. Брак «для удобства и покоя» — это ничтожно мало, если любишь человека так сильно, что готова за него умереть, и, уж безусловно, если живешь для него.

Ей претила мысль о том, что придется лгать, выдавая ребенка за ребенка Хьюберта, еще больше тревожило то, что придется сказать лорду Джеффри, что она выходит замуж уже на втором месяце беременности.

— Это ужасно стыдно. Ты сам знаешь, как к этому относятся.

— Ну хорошо. Мы просто скажем им, что собираемся пожениться, и ни слова о твоей беременности. Затем переждем пару месяцев и объявим им об этом. Ты будешь не первой молодой женой, которая разродится семимесячным младенцем.

— Нет, это еще хуже. Через пару месяцев уже будет заметно, и тогда все поймут, что я просто обманщица, да еще и дура в придачу.

— В таком случае есть только один способ: мы объявим отцу, что поженились три месяца назад. Затем мы скажем, что ты беременна, и у нас еще будет месяц в запасе. Ну как?

— Похоже, нам так и придется сделать, только мне ужасно противно лгать.

— Ты очень старомодна. Разве ты не знаешь, что немного вранья лишь придает жизни пикантность? — засмеялся Хьюберт. — Но поскольку мы собираемся сообщить отцу, что уже женаты, пойдем к нему прямо сейчас, пока ты не передумала. А затем мы действительно поженимся, тайно, но уже без всякой спешки.

Через час Нора была готова, хотя они должны были быть у лорда Джеффри несколько позже. Она надела свое самое лучшее — костюм из розового искусственного шелка и такого же цвета шляпку. Она с трудом ковыляла на своих десятисантиметровых каблуках. Она бы, наверное, меньше волновалась, если бы должна была идти в Букингемский дворец пить чай с королевой. Несмотря на убеждение Хьюберта, что все пройдет блестяще, она не была в этом уверена.

— Ты сама увидишь. Отец — человек с очень трезвым взглядом на жизнь. Поэтому старик Уинни так зависит от него, он даже брал с собой отца, когда встречался с Рузвельтом, чтобы разработать Атлантическое соглашение. Отец только посмотрит на тебя и, конечно, увидя, какое ты сокровище, полюбит тебя так же, как я.

Поскольку Хьюберт не любил ее так, как она хотела, то ей, в сущности, было все равно, если лорд Хартискор будет любить ее так же. Она, правда, не сказала об этом Хьюберту. Это только вызовет выражение боли и беспомощности на его лице, а она предпочитала видеть его улыбающимся. Ей хватало боли за двоих.

— Почему это он полюбит меня так же, как и ты? Он что, такой же чокнутый, как и ты? — поддразнила она его. — Хотя, скорее всего, чокнулась именно я, если согласилась пойти к нему сегодня.

— Не волнуйся ты так. У нас есть преимущество.

— Ну и в чем оно?

— Ты ужасно похожа на мою сестру Анну.

Она впервые услышала об Анне.

— Я и не знала, что у тебя есть сестра. Почему ты ничего не говорил о ней раньше?

Хьюберт пожал плечами:

— Я на пять лет моложе Анны, и когда я был еще мальчишкой, она сбежала в Австралию. Она вышла замуж за парня из какой-то малонаселенной местности, и с тех пор мы ничего о ней не слышали.

— Это же ужасно. А твой отец? Что он сделал?

— Он пытался с ней связаться, но Анна сказала, что она больше не Хартискор и что это ее вполне устраивает. Для нас она умерла. Отец не желает и говорить о ней. Даже после того, как умерла мама. Он обожал Анну. Она всегда была его любимицей. И я знаю, что он до сих пор часто вспоминает ее. Я видел, как он часами рассматривает ее старые фотографии, запертые у него в ящике стола.

— Это все так печально. Но почему Анна так поступила? Заявила, что умерла для своей семьи?

— Я точно не знаю. Но между ней и Мирандой всегда были очень натянутые отношения.

— Кто такая Миранда?

— Мама. Анна не раз говорила, что мама ненавидит ее из-за того, что ее слишком сильно любил отец. Действительно, казалось, что мама ее просто видеть не может.

— Все же она, наверное, переживала, когда Анна сбежала?

— Совсем наоборот. Казалось, она почувствовала облегчение, — засмеялся Хьюберт. — Но тогда у нее был я — ее малыш, и она говорила, что я самый лучший из ее детей. Она всегда большое значение придавала внешности, — он опять засмеялся. — И она считала, что я был единственным, кто полон жизни так же, как и она.

— Значит, ты был ее любимчиком?

— Это так. Отец говорил, что она балует меня и портит, но особенно не вмешивался. Думаю, он не очень ошибался. Я действительно немного подпорчен, ты сама знаешь, — он виновато посмотрел на нее.

— Ну, перестань. Не говори так, даже в шутку. А как Руперт?

Затем, как всегда, когда речь шла о его брате, который сражался на фронте с немцами, он мрачнел.

— И что ты хочешь знать о Руперте?

— Ну, ты говорил, что твой отец обожал Анну, мать любила тебя больше, чем Анну. Она любила Руперта тоже?

— Вряд ли. Они были совсем разными людьми. Он никогда не смеялся и даже никогда не плакал. Миранда говорила, что Руперт родился стариком, в нем не было ни обаяния, ни юмора. Он всегда вел себя безукоризненно и поступал так, как нужно, однако мамуля редко это ценила. Кроме того, Руперт был темноволосым и мрачным, совсем не похожим на мать, веселую и остроумную. Нет, милая мамочка именно меня затаскивала в свою постель, щекотала, хихикала и играла со мной перед сном.

— А отец? Он одинаково относился к тебе и Руперту?

Хьюберт усмехнулся:

— Мне кажется, он старался. Тем не менее было совершенно очевидно, кого он предпочитал. Я, конечно, не могу винить его. Если бы ты была моим отцом — человеком, занимающим высокое положение и обладающим множеством достоинств, который гордится огромным состоянием и дружбой многих уважаемых людей, — кого бы ты предпочла? Положительного сына или того, кто является не только паршивой овцой, но и семейным шутом?

Нора возразила, но Хьюберт прижал палец к губам:

— Это так и есть, и я первый это признаю. Однако отец старается быть справедливым. Держится молодцом, все время старается найти что-то для меня, как-то обеспечить, чтобы я не остался совсем голым и босым, когда он уйдет, и Руперт станет графом Хартискором… Если, конечно, мне не повезет.

— Что значит — повезет?

— Ну, я буду следующим, кто все унаследует, если Руперт поймает пулю на этой кровавой войне, — усмехнулся Хьюберт.

— О, Хьюберт, ужасно так говорить даже в шутку!

— Может быть, это и было бы так, если бы я не ненавидел его всей душой.

Нора прекратила этот разговор.

— Бедный Хьюберт! Наверное, это ужасно — быть паршивой овцой в семье или даже семейным шутом, когда есть еще один сын, «положительный», которого уважает отец и который унаследует все.

С другой стороны, Руперту тоже было нелегко — занимать в сердце матери лишь второе место, быть сыном, которого мать никогда не ласкала, с которым никогда не играла перед сном.

Лорд Джеффри взял ее руки в свои и посмотрел ей прямо в глаза своим острым проницательным взглядом. Сердце Норы упало. Она, конечно, не рассчитывала, что он полюбит ее, однако все же надеялась, что примет. Но он так на нее посмотрел — как бы видя насквозь, — что она испугалась: он раскусил ее, самозванку, пытающуюся выдать ребенка постороннего человека за ребенка его сына. Он выгонит ее из дома.

Совершенно для нее неожиданно лорд Джеффри расцеловал ее в обе щеки. Затем заявил, что в восторге оттого, что они с Хьюбертом поженились и что он скоро станет дедушкой. Еще больше ее поразило то, что он не только значительно увеличил содержание Хьюберту, но и попросил их жить вместе с ним.

— Это очень большой дом, дорогая, а замок Хартискор еще больше, и оба дома сейчас, когда все покинули их, стоят такие пустые…

Его голос осекся, и Нора решила, что он подумал о своей покойной жене — жизнерадостной графине Миранде и о своей дочери Анне, которую он так любил и которая как бы умерла для него, но он продолжал, не упомянув ни одну из них.

— Кажется, прошло много лет с тех пор, как Руперт отправился на войну, а Хьюберт стал жить своей жизнью, что часто случается с выросшими детьми. И когда большая часть прислуги — а все они мне, в сущности, как старые друзья, — тоже отправилась выполнять свой долг, то я просто растерялся. Вы окажете мне огромную услугу, Нора, если наполните мой дом семейной жизнью. Да, мне необходимо присутствие женщины, чтобы создать семейный очаг, чтобы организовать семейный быт, принести в дом тепло. Мне часто приходится принимать гостей. Самому с этим нелегко справиться. И уж простите мне мой эгоизм, но действительно, это так приятно — иметь в доме очаровательную молодую хозяйку.

Нора отметила про себя, что он сказал «иметь», а не «было бы иметь», как будто вопрос был уже решен заранее, и это ее удивило чрезвычайно.

— Но вы должны понять, лорд Джеффри, я не умею вести хозяйство в таких домах.

Она обвела рукой богатую обстановку, хрустальные люстры, увешанные гобеленами и картинами стены.

— Это настоящий дворец. И я представления не имею, как принимать таких людей, как… — она замолчала и улыбнулась. — Вы просто насмехаетесь надо мной, лорд Хартискор, как частенько делает и Хьюберт, ведь так?

— Да нет же. Я совершенно серьезно. И вы должны называть меня Джеффри.

— Но я даже не знаю, как надо говорить с такими людьми, которых вы принимаете у себя в доме. Они будут смеяться надо мной, над моей необразованностью, над манерой говорить. И уж если честно, лорд Джеффри, я даже не смогу отличить рюмку для портвейна от рюмки для шерри. Что касается моих туалетов, то, возможно, я представляю, что я не должна носить, но что должна — представления не имею…

Лорд Джеффри только махнул рукой:

— Все это ерунда. Я и слушать об этом не хочу. Считайте, что мы договорились. Я сожалею только об одном — из-за того, что вы поженились тайно, я не смог сделать вам хорошего свадебного подарка. Однако мы можем отметить это событие сейчас и выпить за будущее знаменательное событие — рождение вашего с Хьюбертом ребенка.

Он потянул за шнурок звонка, и когда в комнату вошел пожилой человек, представил Нору так церемонно, как будто речь идет о принцессе королевской крови, затем он сказал:

— Сегодня мы будем отмечать два события, Эдвард, поэтому принеси, пожалуйста, и портвейн, и шерри. И послушай, Эдвард, я тебя, хитреца, знаю, принеси те бутылки, которые ты спрятал в ожидании конца этой кровавой войны. У меня сильное предчувствие, что победа уже близка. А ты так считаешь, Хьюберт?

— Ну разумеется, отец, — согласился с ним Хьюберт, спокойно попыхивая сигаретой. Но Норе почему-то показалось, что он каким-то образом отодвинулся на задний план.

Затем Джеффри позвал дворецкого снова.

— Эй, Эдвард, не забудь принести рюмку и для себя. Ты должен выпить с нами за новую леди Хартискор.

Леди Хартискор! Вот теперь Нора действительно почувствовала себя самозванкой и уже сожалела о том, что они сказали лорду Джеффри, что уже поженились. Одно то, что она выдавала ребенка Герцога Уэйна за отпрыска Хартискоров, было ужасно. Но одна ложь тянет за собой другую. Им нужно срочно пожениться, чтобы, по крайней мере, на их общей совести осталась только одна ложь.

Когда Эдвард наполнил одни рюмки портвейном, а другие шерри, Нора не могла не понять замысел своего свекра. Это было ее первым уроком. Рюмки для портвейна были длинными на высоких ножках с круглой емкостью, рюмки же для шерри были на более коротких ножках и сама емкость слегка сужалась кверху. И теперь она уже не сможет сказать, что не знает, чем они отличаются. Очень просто. Если бы все было так просто…

Лорд Джеффри кивнул и усмехнулся, как бы читая ее мысли.

— Для умной молодой женщины все проблемы легко разрешимы. Вы узнаете все, что знает Эдвард, и вы вскоре поймете, что это само по себе не так уж мало. Что касается Хьюберта, то не позволяйте ему себя обманывать. Он обожает скрывать свои таланты, но знает гораздо больше, чем кажется. Он прекрасно разбирается в архитектуре, литературе, музыке, искусстве, дизайне. Миранда всегда говорила, что у него безупречный вкус. И если у нее возникали сомнения, какое платье надеть, она всегда консультировалась с ним, хотя он был еще совсем ребенком. И что интересно, Руперт совершенно не разбирается во всех этих вещах. До того как он отправился на фронт, его интересовали только деньги и коммерция. «Деньги правят миром», — говорил он, еще будучи совсем молодым человеком. И как бы там ни было, вам следует советоваться с Хьюбертом относительно своего гардероба. И во всяких благотворительных делах Хьюберт сумеет вам помочь. У него прекрасно получается организовывать всевозможную благотворительную деятельность, создавать различные фонды и тому подобное. Уж если он втянется в эту работу, то будет работать как одержимый, — усмехнулся лорд. — Все считают что причина успеха в неотразимом обаянии Хьюберта, но я убежден, что у него несомненный организаторский талант, хотя он и не признается в этом. И просто недопустимо, что все его таланты остаются невостребованными. Вам придется заставить его делиться ими с вами, дорогая. Если его не тормошить, то он имеет обыкновение лениться, но вы ему не позволяйте. Так что не жалейте упорства, чтобы заставить его активно действовать. И я совершенно уверен, что у вас, молодая леди, талантов не меньше, чем у него. Так что вы с Хьюбертом будете учить друг друга. Так и бывает в счастливом браке.

Неожиданно Хьюберт, который все это время, пока его отец говорил о нем, как будто его и не было в комнате, протянул:

— Это так и было у вас с мамой, отец? Вы учили друг друга и это был счастливый брак?

Джеффри посмотрел на сына тяжелым взглядом, затем вспомнил, что следует улыбнуться.

— Ну, я полагаю, что мы с Норой понимаем, что именно делает брак счастливым, мой мальчик.

Отметив про себя, что лорд Джеффри фактически не ответил на вопрос Хьюберта, она почувствовала, что каким-то образом они с графом Хартискором уже заключили что-то вроде союза. Затем она вспомнила, как ее мать предупреждала: «Будь осторожна, когда вступаешь с кем-нибудь в сделку, дочка. Ведь что, может быть, и сам дьявол». Однако это не тот случай. Джеффри оказался гораздо приветливей, дружелюбнее и моложе, чем она ожидала. Она решила, что ей очень повезло, — ее другом станет не только Хьюберт, но и лорд Джеффри. Это было больше того, на что она рассчитывала. Намного больше…

9

Нора и Хьюберт со всеми своими пожитками въехали в дом Хартискоров, и сразу же для Норы начались уроки поведения истинной леди. Вскоре лорд Джеффри захотел дать прием для того, чтобы представить свою молодую невестку друзьям и близким. К тому времени, как у них появилась возможность официально закрепить свой союз, беременность Норы стала достаточно заметной. Она очень стеснялась присутствовать на собственной свадьбе с пополневшей талией, и они решили подождать до того времени, как родится ребенок.

Очень неглупая по природе, хотя и не получившая образования, Нора схватывала все быстро, и уже через несколько месяцев она (не без помощи Хьюберта) активно занималась благотворительной деятельностью, связанной с помощью раненым и семьям убитых. Или, облаченная в изящные платья для будущих мам (здесь также проявился безупречный вкус Хьюберта), изображала хозяйку на приемах лорда Джеффри (где он сажал ее рядом с собой, чтобы руководить ею), на которых нередко присутствовали самые влиятельные лица Лондона, такие, как сэр Уинстон или Хью Кантингтон, американский посол.

Она прекрасно со всем справлялась, используя свой природный ум и обаяние. К тому времени, как ей пришло время рожать, она немного ознакомилась с политикой, искусством в его различных проявлениях, филантропией. Не теряя времени, она училась правильно двигаться, говорить, одеваться, давать приемы (под присмотром Хьюберта) и вести большое хозяйство (здесь уже ей помогал преданный Эдвард). И скоро Нора чувствовала себя так, как будто родилась для того, чтобы стать леди Хартискор.

Но и окрыленная своими успехами, она видела, что собственные ее заслуги не так уж велики.

— Одна часть — это твоя работа, — говорила она Хьюберту, — а две части — твоего отца.

— Ну вот, конечно, — притворившись обиженным, заметил Хьюберт, — как всегда, мне отводится самая маленькая роль, а другой стороне — почти все.

— Ну что ты, Хьюберт, твой отец совсем не на другой стороне. И ты, и он — вы оба в одной команде. Но я не могу отдать тебе больше, чем твоему отцу, потому что ты меня уже знал в то время, как твой отец просто принял меня на веру. Может быть, это самое лучшее, что один человек может сделать для другого, это придает силы, начинаешь чувствовать, что тебе необходимо оправдать ожидания.

Хьюберт задумчиво посмотрел на нее.

— Да, пожалуй, ты права. — Затем неожиданно рассмеялся: — Вот я не могу сказать, что хоть кто-то верил в меня. И уж конечно, не отец.

— Но твоя мать. Ты говорил, что…

— Что я ее любимчик, обожаемая игрушка, даже товарищ по играм.

— Но ведь она так сильно любила тебя.

— Это не одно и то же, разве нет? Любить кого-то или верить в него? — В его голосе слышалась печаль.

— Не могу представить себе, что это возможно. Ведь это вещи неотделимые. Вот я, к примеру, ни на секунду не перестаю верить в тебя. — Она прижала его голову к своей груди.

— Ты это не просто так говоришь?

— Ну конечно же, нет. Я так сильно люблю тебя, Хьюберт.

— А я верю, что ты веришь в меня, потому что как обманщик всегда распознает обман, так он всегда распознает и правду. О, Нора, я постараюсь оправдать твою веру в меня, клянусь!

— Я верю тебе, Хьюберт.

Маленький Хьюби родился за несколько дней до окончания войны. Хьюберт только взглянул на малыша и сказал Норе:

— Ничего в жизни не видел прекраснее нашего сына, кроме тебя, конечно, — а лорд Джеффри назвал Хьюби «Дитя победы» и заметил:

— Просто поразительно. Он — точная копия Хьюберта, когда тот родился!

Затем он вытащил несколько семейных альбомов, чтобы подтвердить свои слова, и Нора убедилась, что между двумя Хьюбертами было заметное сходство. Это было поразительное везение — все всегда отмечали, что они с Хьюбертом очень похожи, и Хьюби был больше похож на нее, чем на своего отца — Герцога Баттского из Монтаны.

Когда закончилась война и Хьюберт снял с себя военную форму, Нора решила, что теперь жизнь пойдет спокойно и гладко. Они выберут какой-нибудь день, чтобы выехать куда-нибудь подальше от города и тайно обвенчаться. Она должна проявлять терпение, верить в Хьюберта и Бога, а затем, если ей и в дальнейшем будет так же везти, они с Хьюбертом будут жить и любить друг друга по-настоящему, и все будут счастливы.

Все, к чему она так стремилась, и даже больше того…

Но она не предвидела одного — что с фронта вернется Руперт, чтобы также поселиться в родовых домах Хартискоров — в лондонском и замке. Там, где проживали обожающий внука дедушка, гордый папочка, нежная мамочка и дрыгающий ножками и ручками малыш, появился еще брат и дядя, который одним своим присутствием всколыхнул тень старой вражды, нарушая благополучный мирок.

Из двух братьев особую враждебность проявлял Хьюберт, его обычная жизнерадостность покидала его, как только на горизонте появлялся Руперт, в то время как тот вел себя достаточно сдержанно, хотя и без особой сердечности. С одной стороны, Нора не могла упрекать Руперта за его холодность, когда Хьюберт в открытую проявлял свою неприязнь. Но, с другой стороны, разве она не чувствовала, что в каждом мимолетно брошенном замечании, каждом взгляде Руперта чувствовалась какая-то неприязнь?

Было ли это пренебрежением Руперта по отношению к Хьюберту, или же ей это просто казалось? Было ли его отношение к ней слегка снисходительным, или же это ей тоже казалось? Она не знала. Однако иногда она чувствовала, как Руперт смотрит на нее, прожигая своими глазами насквозь, или же не сводит взгляда с ее лица. Может, он просто оценивает ее. Разве это не естественно, что он проявляет любопытство по отношению к женщине из простой семьи, на которой женился его брат? Может быть, он считает ее выскочкой, браконьером, охотящимся в чужих угодьях? Или, может быть, в этом проявлялась его нелюбовь к Хьюберту?

Она размышляла о его чувствах по отношению к Хьюби. Не считал ли Руперт его появление посягательством на свои законные права наследника, может быть, его обижает и возмущает любовь Джеффри к внуку и он вспоминает о том, как Хьюберт однажды вытеснил его из материнского сердца? Однако Руперт всегда говорил то, что полагалось говорить, — что Хьюби выглядит здоровым малышом, что у него хороший характер, потому что он все время гулькает и курлычит, как и Хьюберт в его возрасте, насколько он помнит.

Иногда его слова сопровождались улыбкой, но бывало это очень редко. И тогда Нора спрашивала себя, достаточно ли это искренняя улыбка, или, может быть, это и не улыбка вовсе, а усмешка? Издевательская усмешка, как будто бы он догадывался, что Хьюби — не сын Хьюберта? Или она все это просто придумывала и ничего такого и не было, а она инстинктивно поддерживала Хьюберта в его враждебности по отношению к брату?

Говоря по справедливости, со слов Хьюберта она составила себе представление о Руперте, которое абсолютно не соответствовало действительности. Она представляла его мрачным и черствым — что-то вроде аристократического варианта цыганского юноши из «Грозового перевала» — фильма, который она в юности смотрела раз пять, захваченная его романтической, даже трагической атмосферой. (Иногда ей казалось, что Руперт чем-то похож на красавца Оливье.) И хотя Руперта вряд ли можно было назвать очень жизнерадостным человеком, но уж никак не мрачным. Конечно, ему было далеко до Оливье, но определенное сходство между ними было — прямой нос, выразительные глаза и какая-то внутренняя, почти осязаемая сила. Норе казалось, что эта внутренняя сила и тревожит ее больше всего. В то же время она не могла не признаться себе, что это и наиболее привлекало в нем.

Она не могла представить себе, как они будут жить под одной крышей, сможет ли она растить сына в такой тяжелой атмосфере и ожидать, что из гулькающего малыша он вырастет в счастливого мальчика? Было необходимо что-то предпринять, чтобы примирить двух братьев, но хотя она и рассчитывала, что инициативу в этом деле возьмет на себя Джеффри, он, очевидно, этого делать не собирался. Казалось, что он или не понимает, что происходит в его доме, или же намеренно игнорирует эту ситуацию. Наверное, так и было в те дни, когда здесь росли трое детей Хартискоров, — лорд Джеффри не чувствовал никакой дисгармонии, а графиня Миранда была настолько несправедлива, что сделала своим любимцем Хьюберта за счет двух других детей. Неудивительно, что Анна сбежала… Убежала, чтобы забыть их навсегда.

Затем Нора подумала, что, возможно, Джеффри просто ждет, что она попробует примирить братьев. Может быть, это и было частью той сделки, которую они заключили во время первой встречи. Если это так, то она не должна подвести его.

Поскольку она не могла обратиться с этим к Руперту и к тому же именно Хьюберт проявлял активную враждебность, то она попросила его быть дружелюбным с Рупертом. Хьюберт криво улыбнулся, подошел к столику с напитками в библиотеке и, наливая себе виски, спросил:

— И ты, Брут?

— Не надо шутить, Хьюберт, и не надо намекать, что я предаю тебя каким-то образом. Я не принимаю сторону Руперта и не прошу тебя любить его. Все, что я прошу, — это быть чуть поласковее, чуть более дружелюбным. Я убеждена, что Руперт ответит тебе тем же.

Хьюберт выпил виски и налил еще.

— Значит, наша жизнерадостная Норочка считает, что это все так просто?

— Ну пожалуйста, Хьюберт. Я не собираюсь смотреть на эти вещи просто, я понимаю, что твоя неприязнь к нему должна иметь веские основания. Но это все идет от вашего детства, и, возможно, ни ты, ни Руперт не виноваты в этом. Виноваты ваши родители, и английская система майората, и право первородства…

Глаза Хьюберта сузились.

— Посмотрите-ка на деревенскую крошку Натали Холл. Она употребляет такие слова, как «майорат» и «право первородства», хотя наверняка и не слышала их до того, как приехала в Лондон и получила образование, выйдя замуж в блестящую семью Хартискоров. Мы неплохо тебя выучили, Норочка, а? Теперь ты можешь отбривать своего умного муженька его же фразами.

Это было первый раз, когда Хьюберт позволил себе хоть и небольшую, но насмешку, однако она простила его. В своей обиде он сам не понимает, что говорит.

— Но, Хьюберт, это же не вина Руперта, что он старший сын, что он станет наследником всего. В чем ты винишь его?

— Ты ничего об этом не знаешь, Нора, поэтому лучше всего будет, если ты не станешь ни во что вмешиваться. И не проси меня целовать его задницу и вообще не говори о вещах, которых ты не понимаешь!

— Но, Хьюберт, я же хочу понять.

— Тогда пойми вот что. Ты помнишь, как я сказал тебе как-то, что считал бы, что мне повезло, если бы Руперт погиб на фронте? Ты в своей невинности подумала, что я просто шучу. Шутка, может быть, и не слишком остроумная, но все же шутка. Но это никакая не шутка. Это было моей мечтой, моим самым заветным желанием. И когда Руперт вернулся с фронта, я проклял Бога. Понимаешь, я тысячи раз молился Ему, чтобы Руперт больше никогда в жизни не переступил порог этого дома.

Нора не знала, что сказать на это. Она могла понять детскую неприязнь, вызванную ревностью, и продолжавшуюся благодаря мелким обидам уже в зрелом возрасте. В данной ситуации невозможно было бы рассчитывать на какие-то братские чувства, даже если бы Руперт был более приятным человеком, а Хьюберт менее уязвимым. Но такая ненависть! Взывать к Богу, чтобы тот убил брата? И это Хьюберт, человек веселый и жизнерадостный, который во всех ситуациях умеет находить смешную сторону, смеется даже над собой.

Потерпев неудачу с Хьюбертом, Нора подумала, что, возможно, ей следует попытаться поговорить с Рупертом. Но не желая, чтобы Джеффри или Хьюберт узнали об этом, она выбрала такое время, когда, она знала, Руперт должен был быть дома, а они — нет; в шесть часов, потому что обычно в это время Джеффри ходит в свой любимый клуб пропустить пару стопочек виски с содовой; Хьюберт чаще всего ошивается в своих любимых местах с друзьями, «хочу быть в курсе событий, вдруг подвернется что-нибудь интересное», а Руперт неизменно возвращается домой из конторы, откуда он руководит многочисленными предприятиями Хартискоров.

Так что, отослав лакея, чтобы они с Рупертом были совершенно одни, она стала ждать его в Венецианской гостиной (называемой так потому, что там висело несколько картин Тернера его итальянского периода), где уютно горел камин и был накрыт чайный столик. Она выбрала именно гостиную, поскольку Руперт как-то между делом заметил, что это его любимая комната, что ему очень нравится сочетание бледно-желтого и синего. Она очень хотела, чтобы настроение у Руперта было самое хорошее, тогда ей легко будет убедить его протянуть руку дружбы младшему брату.

Отпивая из чашки тонкого старинного фарфора, Руперт слегка улыбнулся:

— Прости меня, Нора, но не слишком ли ты самоуверенна?

— Может быть, это и так, но ты должен простить меня. Ведь на карту поставлено так много — мирный дом, где бы рос мой сын. Я могу не проявлять излишнюю щепетильность по поводу того, что преступаю какие-то границы или нарушаю какие-то правила.

— Да, конечно, я понимаю тебя. Понимаю и то, что ты слишком расстроена, чтобы, как ты выражаешься, проявлять излишнюю щепетильность. Но наши с братом отношения — дело очень сложное, причем все это началось очень давно. Вам никогда не приходило в голову, что самым простым решением вопроса было бы тебе с сыном и мужем просто отсюда уехать? Я, конечно, понимаю, что Хьюберту будет нелегко обеспечить свою небольшую семью и, возможно, тебе это кажется наиболее серьезной проблемой. Хотя я думаю, что в браке с нашим Хьюбертом у тебя проблем хватает. Но не будем говорить о них, поскольку мы оба прекрасно о них знаем, ведь так? Тем не менее обо всем необходимом — или даже о кое-какой роскоши, — поскольку я уверен, ты считаешь, что именно это и поставлено на карту, — можете не беспокоиться, если вам троим придется жить самостоятельно. Я уверен, что отец обеспечит Хьюберта, как делал это всегда, и, конечно, и вас с Хьюби. — Затем он выразительно вздохнул: — И полагаю, что, когда наступит моя очередь, мне также придется это делать.

Несмотря на свое обещание не проявлять излишнюю щепетильность и не бояться быть невежливой или самоуверенной, она почувствовала себя отвратительно. Она унизила себя, обратившись к Руперту. Он не просто насмехался, но издевался, оскорблял ее, он был отвратителен, как и говорил Хьюберт, с его намеками на неполноценность Хьюберта, на то, что она вышла за него из-за имени и денег его отца… Ради «кое-какой роскоши».

— Ты прав, Руперт, — сказала она, стараясь сдерживаться, чтобы не доставлять ему удовольствия видеть, как она теряет остатки своего достоинства. — Я действительно была самоуверенна, придя к тебе, но совсем по другой причине, чем ты думаешь. Я проявила самоуверенность, думая, что ты как старший брат почувствуешь ответственность, станешь выше детских обид. Я проявила самоуверенность, считая, что ты — брат, который рано или поздно все унаследует, сможешь найти в своем сердце достаточно великодушия по отношению к младшему брату, который оказался менее везучим.

— Менее везучим? — усмехнулся Руперт. — Ты говоришь об этом так, как будто Хьюберт персонаж из «Оливера Твиста». Что, Хьюберт заставлял тебя читать Диккенса для повышения своего образования?

Она почувствовала, что перестает сдерживаться, но ей уже было все равно. Неудивительно, что Хьюберт так его ненавидел.

— Не надо смотреть на меня сверху вниз, ты, высокомерный сукин сын! Может быть, я и необразованная девчонка — дочь барменши, и ты полагаешь, что я вышла замуж за твоего брата ради имени, денег, возможности жить в этом доме и носить такие платья, — она дернула себя за платье от Ланвин, — но все это не так. Да, мои туалеты не постеснялась бы надеть и королева, да, это очень приятно — пить чай в такой роскошной комнате, но, поверь мне, это еще не самое главное для счастливой жизни. Твой отец говорил мне, что еще ребенком ты утверждал, что деньги правят миром. Может быть, это и умная мысль для маленького мальчика, но ты, высокомерный и отвратительный взрослый, так ничего и не понял в этой жизни! Руперт, миром правит любовь, а это то, о чем ты не имеешь ни малейшего представления. И хотя я понимаю, что тебе бы очень хотелось, чтобы мы убрались отсюда, чтобы ты не видел, как мы счастливы нашей любовью, обещаю, что, пока жив ваш отец, этого не случится. Пока еще он здесь хозяин, и он хотел, чтобы мы здесь жили, и я обещала ему, что постараюсь оправдать все его ожидания, и не собираюсь подводить его… Но ты можешь думать все что хочешь. Поскольку ты сам не способен любить, ты предпочитаешь не верить тому, что я вышла замуж за твоего брата, потому что люблю его! И еще одно. Можешь не волноваться из-за моих проблем с Хьюбертом. Если хочешь знать правду, мне тебя жаль, потому что, несмотря на то что у тебя есть и престиж, и состояние, и титул, ты никогда не будешь таким добрым и любящим человеком, как твой брат, и никогда не сможешь испытать такую любовь, какая у нас с Хьюбертом.

Выпустив таким образом свой гнев, она сидела, уставившись в свою чашку. Несмотря на жестокие слова, произнесенные ею, она чувствовала, что вот-вот расплачется. Как она могла так унизить Хьюберта, умоляя за его спиной этого бесчувственного мерзавца быть с ним поласковей, как будто сам Хьюберт был лишь капризным ребенком, которого нужно было успокоить. Но когда она подняла глаза, то увидела, что по щекам Руперта текут настоящие слезы. О Боже, что это?

Он наклонился вперед и крепко схватил ее за руку:

— Прости меня, Нора, умоляю тебя. Все, что ты сказала обо мне, — правда. Я действительно невозможный, несносный, ужасный негодяй! Но прошу тебя, пойми. Дело в том, что я всегда ревновал Хьюберта. Я знаю, что именно любовь правит миром и, уж во всяком случае, это то, из-за чего стоит жить. И независимо от того, что делал или не делал Хьюберт, именно его всегда все любили. Ах, как его любила мама! И даже отец, после того как не стало Анны. Да, меня он уважает, но по-настоящему он любит Хьюберта и тревожится за него. А теперь — ты. Кто не станет ревновать к брату, которому так повезло и которого так сильно любит такая женщина, как ты? Неужели ты не понимаешь, Нора?

Она кивнула. Как тут не понимать? Руперт был все еще маленьким мальчиком, которого «трепала» мать, но никогда не брала в свою кровать, чтобы возиться с ним, играть, щекотать.

— Так ты простишь меня? — умоляюще спросил он.

Ее первым порывом было закричать:

— Ну конечно же! — Но разве она должна была прощать его, а не Хьюберт? И если она сама простит Руперта, простит ли ее саму Хьюберт? Или же он всегда будет относиться к этому, как к предательству с ее стороны?

Но кроме того, оставался Джеффри. Она заключила союз с ним, и он отвел место в своем сердце для ее сына. Как же она может не оставить в своем сердце места для его старшего сына, который, казалось, так же нуждается в любви?

Неожиданно она вздрогнула, услышав:

— Ага! И что это здесь происходит? И кто это кого держит за руку?

В дверях со странной улыбкой на губах стоял Хьюберт, и она почувствовала, что Руперт все еще держит ее за руку. Она вырвалась и подбежала к Хьюберту:

— Дорогой, мы с Рупертом очень хорошо поговорили. Он сказал мне, что очень сожалеет о том, что вы не ладили все эти годы, и что он хочет, чтобы теперь все было по-другому. Он хочет стать твоим другом… нашим другом. Он хочет, чтобы мы все были одной семьей — счастливой семьей. Ну, что ты на это скажешь?

Хьюберт улыбнулся и пожал плечами:

— Лишь тот, кто не является английским джентльменом, сможет отвергнуть столь великодушное предложение, и никто не может сказать, что Хьюберт Хартискор не джентльмен.

Сначала Норе показалось, что Хьюберт немного выпил.

Но она засомневалась, когда Руперт подошел к нему с протянутой рукой, а Хьюберт поднял свою так высоко, чтобы Руперт не мог пожать ее, сказал, смеясь и шевеля пальцами:

— Нет, братишка, тебе не хочется пожать эту руку. Я только что запачкал ее, делая ей то, что не следовало бы делать. Ну, ты понимаешь. Но это не имеет значения, поскольку ты уже пожал руку Норе, и Господь свидетель, что она намного лучше, чем мы оба.

Он залился таким смехом, как будто произнес самую веселую на свете шутку. Он так хохотал, что ему пришлось вытирать слезы с глаз, и Нора подумала, насколько тонкая, почти незаметная линия отделяет смех от слез. Наверное, не толще той, что отделяет любовь от ненависти.

Затем во второй раз за сегодняшний день она подумала, правильно ли поступила… Кончится ли все это тем, на что она рассчитывала, или даже лучше того, на что она рассчитывала… намного лучше…

10

Хотя праздновалась вторая годовщина рождения Хьюби, особый подарок от Джеффри получила Нора — диадему с бриллиантами и рубинами.

— Мне бы хотелось, чтобы ты надела это сегодня вечером.

— В жизни не видела ничего красивее!

— Да, красивая вещица. Это работа Картье, сделанная здесь, в Лондоне, в 1925-м. Ее украшают бирманские рубины, которые считаются лучшими в мире.

— Но, Джеффри, это же не мой день рождения, — возразила она. Но все же подбежала к огромному зеркалу в золоченой раме, чтобы примерить диадему, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. — И за что мне такой великолепный подарок?

— Ты совершила чудо: уничтожила тот вред, который причинила Миранда… — Он замолчал, затем заговорил вновь: — Я не знаю, как тебе это удалось, но ты сделала так, что Руперт и Хьюберт подружились.

Нора вздохнула, сняла диадему и поставила ее на столик у зеркала, как будто она была слишком тяжелой.

— Нет, не подружились, не совсем так, хотя Руперт — просто молодец. Он очень старается. Он даже бегает на четвереньках, чтобы поиграть в лошадки с Хьюби.

Она улыбнулась, вспомнив, как Руперт в своем сером чиновничьем костюме прыгает по полу с Хьюби на спине, а тот вопит: «Но-о-о, поехали!», пришпоривая Руперта в бока и подгоняя его диванной подушкой.

— И мне нравится, Хьюберт тоже старается. По крайней мере, он каждое утро говорит ему «доброе утро» за завтраком, и иногда они говорят о спорте. А вчера он даже спросил Руперта, что тот думает о «Новом взгляде» Диора. И бедный Руперт был совершенно озадачен, он никогда в жизни не слышал о «Новом взгляде». Но дело в том, что, когда Хьюберт разговаривает с Рупертом, он всегда широко улыбается, и мне кажется, что вся эта дружба для него просто забавная шутка, что он всех нас разыгрывает, и это не столько дружба, сколько перемирие во время войны. — Она хитро улыбнулась. — В свете вышесказанного вы не думаете, что вам следует забрать диадему обратно? Похоже, что она слишком роскошна для меня. Она, должно быть, стоит целое состояние — такая диадема пристала только графине.

— В таком случае она недостаточно роскошна. Тебе нужна королевская диадема.

— О, Джеффри, вы такой милый. Вы слишком добры ко мне. Но если вы действительно хотите сделать мне подарок, я готова поменять… — она взмахнула диадемой, как бы предлагая ее обратно.

Джеффри с беспокойством поглядел на нее:

— Что за чепуха! Эта диадема твоя. Но что ты хочешь, моя милая? Что я могу дать тебе?

— Вы можете дать кое-что Хьюберту… Что-нибудь серьезное, чтобы он мог заниматься этим, чтобы у него была какая-то цель и он не просто слонялся бы то к букмекеру, то в «Кларидж бар» или…

— Понимаю. У тебя уже есть какие-нибудь конкретные предложения?

— Вот Руперт управляет всеми финансовыми компаниями. Я думаю, что-нибудь того же уровня.

— Но что именно? Шахты? Фермы? Я совершенно не уверен, что Хьюберта это заинтересует, и я сильно сомневаюсь, что он бросит Лондон и переедет в провинцию.

— Нет, конечно. Это должно быть что-то такое, что бы соответствовало его способностям.

— Нора, но мы многое перепробовали с Хьюбертом, — устало сказал Джеффри. — Никогда ничего путного из этого не получилось.

— Это еще не значит, что мы должны сдаваться, — она заговорила резче. — Это просто значит, что мы не нашли то, что надо. И я думаю, что решить вопрос может создание фонда.

— Какого фонда?

— «Фонд Хартискор» для поддержания всевозможных проектов для… — она немного задумалась, подыскивая подходящие слова, — для улучшения жизни людей. И Хьюберт возглавит его.

— Мысль прекрасная, но, возможно, будет лучше, если мы более конкретно определим, какие именно проекты этот фонд будет поддерживать. Исследования в области медицины, искусство — что?..

— Пусть это решает Хьюберт. Принимать решения должен он. Он должен все полностью контролировать сам. Вам надо перестать обращаться с ним, как с ребенком. Он взрослый тридцатилетний мужчина, и вам надо обращаться с ним соответственно.

— Ну что ж, прекрасно, сделаем, как ты скажешь. Можно начать прямо сегодня. Я поговорю об этом с Рупертом и…

— С Рупертом? Я не думаю, что бы стоило начинать именно с этого.

Джеффри улыбнулся ей, как будто она сама была несмышленым ребенком.

— Боюсь, что ты не понимаешь, как все это происходит, дорогая моя. Для этого фонда нужны деньги. Туда необходимо будет вложить очень солидную сумму. Необходимо создать трастовую компанию, и это должен сделать Руперт. Это не значит, что мы говорим Хьюберту: «Вот тебе банка с печеньем, малыш, угощайся, бери сколько хочешь, а как только она опустеет, только скажи нам — и мы напечем еще порцию».

Он вроде бы сказал все это в шутку, и Нора вежливо улыбнулась, однако она не была уверена, что начинать нужно именно так. Даже если бы отношения между братьями были более теплыми, Хьюберт принял бы в штыки тот факт, что основные нити управления останутся у Руперта. Но она не знала, каким образом убедить Джеффри. Как он сказал, она не понимает этих вещей, да и Хьюберт, пожалуй, тоже.

— Значит, договорились, — сказал Джеффри. — И только подумай, если Руперт и Хьюберт будут работать вместе, они, возможно, по-настоящему станут друзьями. А теперь иди наверх и подготовься к приему. Скоро начнут прибывать гости. Надеюсь, ты наденешь платье, к которому подойдет эта диадема? Мы должны всем показать, что значит настоящая графиня.

Нора была поражена. Настоящая графиня? Вот покойная Миранда и была настоящей. Видно, Джеффри просто оговорился, и она в шутку упрекнула его:

— Что же вы меня так быстро понижаете в титуле? Еще минуту назад вы говорили, что это диадема достойна королевы или, по крайней мере, герцогини. А теперь меня понизили до простой графини.

Пока Хьюберт в белом фраке с белым галстуком застегивал ей крючки на темно-красном вечернем платье, Нора очень радовалась по поводу цвета платья. Даже если бы она знала, что Джеффри собирается подарить ей рубиновую диадему, она не могла бы сделать более удачный выбор.

— Пока я здесь, — сказал Хьюберт, целуя ее в шею, от чего по всему ее телу прошла дрожь, — могу заодно застегнуть и ожерелье. Ты разве не собираешься надеть свое жемчужное ожерелье? Мне кажется, что для этой божественной ямочки оно будет наилучшим украшением.

Он прильнул губами к ложбинке между ее грудями, и она прикусила губу, почувствовав, как все ее тело пронзает острое желание. Однако она лишь хитро улыбнулась ему:

— Я знаю, милорд, что вы здесь лучше всех разбираетесь в моде, но думаю, что не стоит надевать никаких драгоценностей, кроме того кольца, которое ты мне подарил на Рождество. — Она хотела, чтобы диадема была для него сюрпризом, и не хотела надевать ее до тех пор, пока Хьюберт не спустится вниз без нее. — Думаю, что все то, что находится между кольцом и платьем, вполне нарядно, или нет?

— Вполне! — Он восторженно закатил глаза. — И ты совершенно права. Зачем отвлекать внимание от такого изумительного зрелища посторонними предметами? — и он поцеловал сначала одну грудь, потом другую.

Ее бросило в дрожь от его ласки, и она подумала, что, несмотря на все его недостатки, Хьюберт все же настоящий джентльмен. Даже если все этим и кончалось, он всегда говорил то, что нужно, и был бесконечно нежен и ласков.

— Ну что, ты готова? Пойдем вниз?

— Нет, ты иди первый. Это план Джеффри. Он с тобой и Рупертом будет встречать гостей, а затем, когда все соберутся, то спущусь и я с Хьюби. Бедный малыш. Это его день рождения, но, по-моему, здесь соберется половина взрослого населения Лондона. Твой отец пригласил всех членов Палаты лордов, но ни одного ребенка, и все закуски совершенно неподходящи для двухлетнего малыша. Думаю, Хьюби просто подавится, если мы попробуем угостить его устрицей.

— Почему ты позволила отцу составить список гостей? Ведь он один все решил. Нет, тебе нужно быть с ним пожестче. Миранда никогда бы не позволила ему так себя вести.

— Ну о чем ты говоришь, Хьюберт? Во-первых, я — не твоя мать. И неужели ты думаешь, что я стану ссориться с твоим отцом из-за того, как праздновать день рождения Хьюби? Я считаю, что это очень мило с его стороны, что он принимает в этом такое участие. Он так гордится Хьюби. Я просто счастлива, что он хочет похвастаться им перед своими друзьями. Кроме того, на следующей неделе я устрою еще один праздник для Хьюби и приглашу мальчиков и девочек, и будут и маски, и шарики, и все, что полагается в день рождения маленького мальчика.

— Очень рад это слышать. Но почему бы не сделать так, чтобы Хьюби принесла няня, а ты тоже встречала с нами гостей?

— Нет, это нарушит весь замысел твоего отца — он задумал наше торжественное появление. Понимаешь, мы с Хьюби будем одеты в одной гамме. Я в этом платье, а Хьюби в своем красном бархатном костюмчике. Представляешь, как мы будем смотреться?

— Потрясающе. Буду ждать затаив дыхание.

Появившись на верхней площадке лестницы с диадемой на голове, держа за руку Хьюби, Нора не представляла, насколько эффектно они выглядели. Сначала по собравшейся толпе прошел гул, затем шепот, и наступила полная тишина; все глаза были устремлены на нее и Хьюби, медленно спускавшихся по лестнице, поскольку каждый шаг был для коротеньких ножек Хьюби целым испытанием. Казалось, что все до единого, а не только Хьюберт, ожидали их появления, затаив дыхание.

Пока они не спустились до самой последней ступени и не ступили на черно-белый мраморный пол, никто не произнес ни звука, и лишь когда Джеффри нарушил тишину и захлопал в ладоши, его старые друзья бросились к малышу с поздравлениями и пожеланиями счастья. Однако большинство взглядов было приковано к ее потрясающей диадеме. И тут-то до нее дошло! Когда Джеффри сказал: «Мы должны показать им, что значит настоящая графиня», это не было оговоркой. На ней была диадема графини Миранды! И когда она увидела смертельно-бледное лицо Хьюберта и изумленное лицо Руперта, она поняла, что не только надела диадему их матери, но что это потрясло их обоих.

Когда они с Хьюбертом ложились спать, Нора положила диадему на туалетный столик. Поморщившись, Хьюберт тронул ее пальцем:

— А не лучше ли было бы убрать эту штуку отцу в сейф? Или позвать Роуэнс, чтобы она это сделала?

— Уже очень поздно, и Роуэнс, должно быть, сильно устала. Это может подождать до завтрашнего утра. Если ее вид не очень тебя расстраивает.

Хьюберт не ответил, и она продолжала:

— Это из-за того, что она напоминает тебе о матери? Ведь она принадлежала ей, так?

На этот раз Хьюберт ответил, но едва слышно:

— Да…

— Прости меня. Это для тебя должно быть ужасно. Так больно вспоминать, что ее носила твоя мать. Иногда труднее всего вспоминать самые хорошие моменты.

— О чем ты говоришь? Какие хорошие моменты?

— Ну, когда твоя мама была нарядно одета для какого-нибудь приема и на ней была эта диадема… Наверное, она была очень счастливой и красивой в эти моменты. И для тебя это всегда будут прекрасные воспоминания — помнить ее именно такой. Но, конечно, с другой стороны, это может причинять и боль, поскольку она уже умерла…

— Но все совсем не так. В тот вечер здесь был прием…

— Какой вечер?

— Когда мама первый раз надела эту диадему. Был день ее рождения, и папа подарил ее ей. Многие из тех, кто был сегодня, были и в тот вечер тоже. И ты права, Миранда выглядела великолепно, стоя наверху, готовая спуститься вниз. Но это был первый и последний раз, когда она надела эту диадему. Это был последний раз…

— Я не понимаю…

— Это был тот вечер, когда Миранда упала с лестницы и сломала шею.

— О Боже, я же не знала! Ты никогда не говорил мне, как она умерла!

— Ты никогда не спрашивала.

— Но Джеффри ничего мне не сказал. Когда он подарил мне эту диадему, я даже не знала, что она принадлежала твоей матери. Он сказал только, что от Картье и… Если бы я знала, я был ни за что ее не надела. Поверь мне! Честное слово, даже не понимаю, как он мог подарить мне ее при подобных обстоятельствах. Ведь для него это, должно быть, тоже ужасные воспоминания.

— Может быть, и так. Особенно если учесть, что он стоял рядом с ней, когда она упала, и если бы его реакция была чуть быстрее, возможно, он бы смог…

— О Боже, как же это, должно быть, было для него ужасно! Не могу понять, почему он вообще хранил эту диадему. Почему он не продал ее или еще что-нибудь? Как ты думаешь, почему он подарил ее мне?

— Может быть, он хотел, чтобы выглядело, как будто…

— Выглядело как что? Что я твоя мать?

— Вряд ли, — Хьюберт рассмеялся каким-то глухим смехом. — Уж коли на то пошло, он скорее сделал бы вид, что ты — Анна. Может быть, он хотел, чтобы все выглядело как будто ты — графиня Хартискор.

— Что это значит? Я ничего не понимаю.

Во всем этом не было никакого смысла. Неужели Джеффри не понимал, что появление его невестки на этой же самой лестнице и в той же самой диадеме будет просто шоком для тех его гостей, кто помнил ту трагедию. И особенно тяжело это было для Хьюберта и Руперта. Как же мог Джеффри проявить такую бесчувственность? Это было так на него не похоже.

Она взяла диадему, как будто та жгла ее пальцы, и убрала в один из ящичков туалетного столика, прочь с глаз.

— Знаешь, что я сделаю? Завтра утром я ее верну ему. Тогда он сможет продать ее или хранить где-нибудь в сейфе. Он даже сможет отдать ее Руперту, вернее, его невесте, когда тот женится.

— Если Руперт когда-нибудь женится, но я сильно сомневаюсь, чтобы это произошло, пока я жив, — пробормотал Хьюберт, устало садясь на край кровати, чтобы снять туфли. — Но ты ее не вернешь.

— Почему?

— Потому что это расстроит отца, а ты мисс Солнышко. Ты не сделаешь ничего такого, что может расстроить отца, ведь так?

— Ты думаешь, что очень остроумный, — рассердилась Нора, — но ты прав. Я бы ни за что не хотела сделать что-нибудь такое, что бы расстроило твоего отца. Во всяком случае, намеренно. И почему так?

— Только не спрашивай меня. Ты сама знаешь ответы на все вопросы. Но не волнуйся, солнышко. Даже если ты и перестанешь быть Норой-солнышком, у тебя может быть и еще одно имя: леди Хартискор — удачливая сваха. Она умеет сводить самых неподходящих людей — опять вместе — и все счастливы.

Она могла и не спрашивать, к чему он клонит. Еще один намек на ее попытки примирить его с Рупертом.

Она вдруг поняла, поняла истинную причину, почему Джеффри отдал ей диадему Миранды. В тот день он сказал ей, что ценит то чудо, которое она совершила, уничтожив ту вражду между сыновьями, причиной которой была Миранда. По замыслу Джеффри передача ей диадемы являлась как бы наградой. Но сама эта идея была не особенно удачной. Кроме того, независимо от того, что думал Джеффри, ей удалось сделать слишком мало. И вряд ли Хьюберт чувствовал к Руперту меньше неприязни, чем прежде.

И что хотел сказать Хьюберт словами: «Если Руперт когда-нибудь женится, хотя я сомневаюсь, что это произойдет, пока я жив»? Но сейчас было не время открывать новую банку со змеями. Одна из них может и укусить.

— О, Хьюберт, мне жаль, что все так получилось. Я хотела как лучше.

— Я знаю, Нора, я знаю, — сказал он устало, роняя туфлю, как будто она была слишком тяжела для него. — И прости меня за то, что я сейчас наговорил. Меньше всего на свете я бы хотел обидеть тебя. Однако есть такие вещи… такие люди, что даже ты не сможешь помочь. Иногда тебе придется признать свое поражение.

Не имеет ли он в виду, что я должна признать свое поражение в отношениях с ним? Правда, он больше ни разу не говорил о том, чтобы пожениться, и она попыталась вспомнить, когда он именно прекратил эти разговоры.

— Ну что ж, посмотрим, часто ли мне придется признавать поражение, — улыбнулась она и опустилась на колени, чтобы помочь ему снять носки.

— Что ты делаешь? — спросил он, совершенно пораженный.

— Ты выглядишь таким усталым. Просто помогаю тебе.

Сначала она хотела рассказать Хьюберту о том, что они с его отцом обсуждали сегодня днем, и о том решении, к которому пришли, — организовать этот чудесный фонд для финансирования перспективных проектов с Хьюбертом во главе. Но сейчас момент был явно неподходящим.

Нет, она сделает так, чтобы ему об этом сказал Джеффри и чтобы он не догадался об ее участии. Будет гораздо более ценным для Хьюберта, если он сочтет, что это целиком идея Джеффри, символ того, что отец верит в него. Она попросит Руперта, чтобы он не вмешивался в работу фонда, после того как будут решены финансовые вопросы. Все остальное будет решать только Хьюберт, пусть это будет полностью его делом.

Сейчас же у нее было дело первоочередной важности, и все, что этого не касалось, было второстепенным, посторонним для супружеской спальни, где она продолжала вести борьбу, чтобы свой фиктивный брак превратить в настоящий, чтобы они с Хьюбертом проводили ночи так, как обычно проводят любящие супруги, а не как двое хороших друзей, которые по необходимости вынуждены жить в одной большой комнате и спать в одной небольшой кровати.

Сегодня, как, впрочем, почти каждую ночь их совместной жизни, она опять будет пытаться, хотя ей казалось, что смысла уже в этом нет. Ведь частью той сделки, которую они заключили с Хьюбертом, когда она приняла его предложение о браке для удобства, — было то, что она не сдастся и будет бороться за него. Ведь она любила Хьюберта не меньше, чем в тот первый раз, когда пыталась соблазнить его.

И теперь, вместо того чтобы обсуждать проблемы фонда, она включила радио, чтобы поймать чувственную музыку или такую, под которую она бы могла танцевать.

Затем она, как обнаженная нимфа, стала вертеться и кружиться в соблазнительном танце в надежде, что когда-нибудь он неожиданно будет заворожен или, по крайней мере, соблазнен этим танцем и загорится огнем желания. И тогда он скажет, чтобы она подошла к нему и пронзила себя твердым и пульсирующим символом его мужественности…

11

Уже в течение некоторого времени Нора подумывала о том, чтобы обратиться к медицинской помощи для решения ее с Хьюбертом проблемы. Она знала, что существуют гормональные средства, даже слышала о сыворотке, сделанной из мочи быков (а может быть, и из живых клеток, извлеченных из семенников нерожденных бычков?), читала о тонизирующих средствах, которые совершают чудеса. Кроме того, она не раз слышала разговоры на различных вечерах и приемах о том, какие курсы лечения проводятся в знаменитых швейцарских клиниках.

Обычно истории начинались так: «Вы не знаете Ронни Эштон? У него никогда в жизни не было эрекции, пока он не попал в Вейнеровский институт в Лозанне, где они вкатили ему в задницу такое количество обезьяньих желез лошадиной иглой, что не успели и глазом моргнуть, как его арестовали за попытку изнасилования женщины на Кингзбридж-Роуд средь бела дня! Он все время пребывает в таком возбужденном состоянии, что не может дождаться темноты».

Другая история касалась двоюродного брата Фрути Марлоу, родственника леди Стилтон по материнской линии, который жил в розовом доме неподалеку от Веве, чтобы не платить налоги. Так вот он получил в какой-то клинике дозу порошка, приготовленного из толченого носорожьего рога, и это дало такие поразительные результаты.

Конечно, можно еще было обратиться к психотерапевту. Она знала, что, если будет настаивать, он сделает, как она просит, и пойдет на прием к психоаналитику. Но сама мысль о том, чтобы заставить Хьюберта идти и рассказывать о своих проблемах, о своей неполноценности кому-то постороннему, казалась ей отвратительной. Если бы ей самой пришлось это пройти, она бы пошла на это с радостью, но что хорошего может получиться, если действовать по принуждению? Как всегда говорила ее мать: «Можно привести лошадь к водопою, но не заставить ее пить». Или как говорит Хьюберт: «Можно заниматься садоводством, но это не значит, что садоводству это нравится».

Она боялась, что эту борьбу ей придется вести в одиночку, без помощи союзников, и ее единственным оружием была ее соблазнительность. Поэтому она пробовала различные облики и костюмы: барменши, француженки, деревенской девушки. Она старалась быть то нежной, то застенчивой, то распутной сиреной — атлас на теле, похабщина на губах. Она даже пыталась одеться маленькой девочкой — в белых носочках и детском платьице, где-то прочитав, что многие мужчины любят «делать это» с маленькими девочками.

Еще одним ее образом была строгая няня с линейкой в руке, но Хьюберт лишь расхохотался:

— Прости, дорогая, но это — не ты. — Она тоже рассмеялась, благодарная судьбе, что они, по крайней мере, могут хоть смеяться надо всем этим.

Иногда ей удавалось победить в этой схватке, и затем в течение двух-трех дней она жила, искрясь от счастья, что-то напевая целыми днями. Но чаще всего ничего у нее не получалось, хотя она старалась изо всех сил, — это было и унизительно, и утомительно, и тяжело, — все, что угодно, только не сексуально. И хотя она знала, что это не совсем то, что называется любовными отношениями между мужчиной и женщиной, она любила Хьюберта ничуть не меньше. Иногда ей даже казалось, что она от этого любит его еще сильнее, борьба делала ее чувство более страстным.

Она знала, что за все надо бороться. Она немного изменила формулу — «за все, что любишь, надо бороться», и ни разу не усомнилась в том, что Хьюберт достоин ее любви.

Даже когда ее самая крохотная победа терялась в памяти, она и не думала вывешивать белый флаг, хотя Хьюберт — вообще неспособный к длительной тяжелой работе — явно терял надежду. Но по мере того как он становился все менее и менее восприимчивым, его пассивность еще больше подталкивала ее, заставляла проявлять чудеса выдумки, хотя в глубине души она уже осознавала, что это действия отчаяния.

Тогда она решила немного просветиться в этой области и прочитала множество специальной литературы. Она узнала не намного больше того, что уже знала или пробовала. Единственным ее приобретением в этом смысле стало то, что у нее несколько увеличился запас слов: всевозможные индийские названия способов, которые казались совершенно невыполнимыми, несколько латинских терминов и ряд более вульгарных слов, обозначающих предметы и действия, известные ей под более общеупотребительными названиями.

Она закрыла лицо руками и расплакалась от чувства собственной беспомощности. Ей было нужно так мало, ей не нужно ничего особенного, ничего экзотического или необыкновенного. Ей было нужно только, чтобы он любил ее, как самый обычный мужчина, а не как ее лучший друг.

Вероятность того, что она борется не с тем врагом, она осознала, когда лопнул «Семейный фонд Хартискоров», причем лопнул прямо им всем в физиономии. Правда, не было особого взрыва, скорее, это было похоже на шипение сникающего шарика — воздух выходит в атмосферу без особого шума.

Прошел уже год, как фонд, в который была вложена огромная сумма денег — два миллиона фунтов, потерпел банкротство, истощившись до последней капли, а около сотни людей, получавших от него деньги и финансовую поддержку (такие, как доктор Милтон Клофорд, изучавший сексуальную жизнь туссоров на своей квартире в Мейфэре), остались без средств и с незаконченными исследованиями. Не было представлено ни одного отчета о завершенной работе, не было также ни малейшего свидетельства того, что человечество хоть каким-то образом было облагодетельствовано этой организацией.

Джеффри был, разумеется, в ярости и злился не столько на Хьюберта, сколько на Руперта, который по его поручению занимался имущественными делами трастовой компании. Но все, что Руперт мог сказать в свою защиту, это то, что он старался как можно больше ответственности предоставить Хьюберту — и финансовой, и всякой другой, поскольку именно в этом и заключалась основная цель создания фонда. И создали они его не столько для того, чтобы помочь человечеству вообще, сколько конкретно Хьюберту, чтобы занять его хоть каким-то полезным делом. Руперт так и не сказал, что делал это по просьбе Норы, что это она уговорила его предоставить Хьюберту полную свободу действий. Но когда Нора сама сказала об этом Джеффри, он фыркнул:

— Нечего было Руперту слушать тебя. Его поведение легкомысленно. Единственное, что он сделал — это дал Хьюберту веревку, чтобы он мог повеситься. Ты слепа, когда дело идет о Хьюберте, но Руперт-то достаточно осведомлен, он прекрасно знает, что Хьюберту нельзя доверять.

— На что это вы намекаете? — с негодованием спросила Нора, как разговаривала всегда, когда дело касалось Хьюберта. — Почему это ему нельзя доверять? Потому что он дурак или потому что он жулик?

Но Джеффри заявил, что эта тема ему неприятна, и попросил прекратить ее обсуждение.

Когда она опять пошла к Руперту и передала ему свой разговор с Джеффри, Руперт грустно улыбнулся:

— Не надо было тебе идти к отцу. Я бы тебе сказал то же самое. Ну и к какому выводу ты пришла после того, как поговорила с ним? И кто виноват в потере двух миллионов? Ты, потому что по своему неведению попросила меня предоставить Хьюберту свободу действий, или я, потому что действовал безответственно, предоставив Хьюберту независимость, хотя знал, что ему с ней не совладать? Или, может быть, Хьюберт виноват, потому что он дурак или жулик, а может быть, немного и то и другое?

— Вот ты и скажи мне, Руперт. Ты как считаешь?

— Мне кажется, дело скорее не в «кто», а в «что» — в отсутствии нравственной основы.

— Если я правильно поняла, ты говоришь об отсутствии нравственной основы у Хьюберта? — спросила она его с вызовом, как всегда, обиженная за Хьюберта.

— Полагаю, стоит начать с Хьюберта, поскольку он фигура особая, затем мы дойдем до тебя, поскольку ты проявила слабость характера. Ну, а затем я должен признать собственное фиаско.

— Ну что ж, я рада, что ты себя не исключаешь из этой компании, — заметила она ехидно. — Так скажи же мне, Руперт, в чем заключается слабость твоего характера?

— Я не сопротивлялся, давая волю Хьюберту, хотя прекрасно знал, что мне этого делать не следует.

— И именно это имел в виду ваш отец, говоря, что ты поступил безответственно?

— Возможно, но только не отцу бы об этом говорить. Он всегда стремится других заставить делать то, что не любит делать сам, или же пытается переложить свою вину на других.

— Знаешь, я теперь совсем ничего не понимаю, — Нора уже начала терять терпение. Их философская дискуссия никуда не привела. — О какой вине ты говоришь?

— Ты знаешь, как часто папа дает понять, что мы бы были очень счастливым семейством, если бы не Миранда. Как будто бы все было по ее вине. А на самом деле это не так. По крайней мере — далеко не все.

Меньше всего на свете ей сейчас хотелось обсуждать отношения, существовавшие между Джеффри и Мирандой. Ей хватало проблем и со своими отношениями.

— Господи, ну кто же знает такие вещи? Я уверена, что в каждой семье есть свои сложности. Но, говоря о сложностях, твой отец сказал, что ты дал Хьюберту достаточно веревки, чтобы он мог повеситься. Это звучит так, как будто бы ты сделал все нарочно, зная, что Хьюберт все завалит. Это правда?

Руперт засмеялся:

— Ты об этом? Папа часто говорит о веревке, на которой можно повеситься, это у нас семейное. Где-то в семнадцатом веке жил некий граф Хартискор, который повесился на балке, да и в нашем веке — моя сестра Анна.

— Анна повесилась? — Нора была поражена. — Но я думала, что она живет в Австралии… Что семья лишь считает ее мертвой.

— Отец тебе не мог рассказать об этом. Он просто не говорит ни о чем таком, особенно об Анне. Должно быть, это Хьюберт.

— Хьюберт действительно говорил что-то о том, что Анна умерла для семьи, но, скорее всего, я не так поняла. Вероятно, он говорил в переносном смысле.

Она что-то не так поняла? Но что это все значит? Для нее значение имел только Хьюберт, она так много не понимала.

— Ну, наконец мы дошли до основного смысла, — сказала она. — Учитывая склонность вашей семьи к самоповешению и зная, что предоставление Хьюберту полной независимости может привести к катастрофе, ты все же сделал это. Я хочу знать почему. Почему, Руперт, почему?

— Я думал, ты поняла. Я действовал против собственного убеждения и против указаний моего отца лишь по одной причине — потому что об этом попросила ТЫ. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Разве ты не знаешь, Нора, что я бы для тебя сделал все на свете?

Пора было заканчивать этот разговор, но желая несколько снять напряженность последних слов, она засмеялась:

— В таком случае буду очень внимательно следить за своими просьбами в будущем, — и повернулась, чтобы идти.

— Да, — он тоже засмеялся. — Особенно если вдруг попросишь об убийстве… — затем спросил: — Так как насчет Хьюберта?

Она испуганно повернулась:

— Что насчет Хьюберта?

Это, конечно, было глупо с ее стороны, но она почувствовала облегчение, когда единственное, что сказал Руперт, было:

— А ты у него не спрашивала, почему он все завалил?

Может быть, она бы и спросила, если бы знала, где Хьюберт, но она этого не знала. Она не видела его с тех самых пор, как они узнали о банкротстве фонда, когда Хьюберт зашел домой переодеться, чтобы уйти опять в свою тихую гавань, где его единственной обязанностью было кидать деньги бармену.

Но она не собиралась говорить об этом Руперту.

— Мне нет необходимости спрашивать его. Очевидно, как и ты, он воспользовался ошибочным советом.

— Не надо, Нора, успокойся. Прости меня, если я тебя обидел.

Она вздохнула. Она была обижена и сердита, но только на себя.

— Все в порядке, Руперт. Я очень ценю твою откровенность и то, что ты так поступил из дружеских чувств ко мне.

— Значит, мы остаемся друзьями?

— Ну, конечно, Руперт.

— Но в случае, если ты все-таки решишься задать Хьюберту пару вопросов, спроси его кое-что и для меня, ладно? Вот этот проект, над которым работал доктор Клофорд, — сексуальная жизнь туссора? Мне бы ужасно хотелось знать, кто такой туссор.

— Туссор — это червь, шелковичный червь.

— И ты это знаешь! Поразительно!

— Да нет, не совсем. Хьюберт часто рассказывает о червях. Ему кажутся они такими интересными.

Она не стала говорить ему, что, по ее мнению, Хьюберт увлекался ими, потому что считал себя похожим на них — жалкие, корчащиеся на земле твари. Просто стыдно, что деньги, которые могли бы принести немалую пользу, были впустую потрачены на то, что Хьюберт знал и без того — что у туссоров никудышняя сексуальная жизнь и к тому же они самые низменные создания на земле и до них вообще никому нет никакого дела.

Однако это все не помешало ей подойти к Джеффри с новым предложением.

— Работа в фонде носила в основном административный характер, а это не то, что нравится Хьюберту или соответствует его способностям. Но вот картинная галерея отвечала бы его талантам и интересам. Мне кажется, это бы решило дело, и кроме того, это не потребует больших вложений по сравнению с фондом.

Джеффри быстро уступил:

— Ну разумеется. Все, что ты пожелаешь, Нора. Для тебя я на все готов.

Ей бы хотелось, чтобы он — отец Хьюберта — делал это для сына, а не для женщины, которую считал его женой.

12

Нора и Хьюберт готовились к торжественному приему по случаю пятилетней годовщины их так называемой свадьбы, который должен был состояться через неделю, и Нора, чувствуя себя самой бесстыдной обманщицей, да к тому же и безнадежной дурой, решила осуществить еще одну попытку соблазнить Хьюберта. Может быть, именно эта попытка и окажется ее победой, молила она Бога, может быть, именно перед этим Хьюберт и не сможет устоять. Возможно, они смогут посмотреть в глаза друг другу, когда возникнет разговор о том, чтобы пожениться, который возникал все реже и реже. После очередного поражения она увидела слезы у него на глазах.

— О, Хьюберт, почему ты плачешь? Разве ты не знаешь, как сильно я тебя люблю?

— Знаю. И вижу, что твоя любовь ко мне с тобой сделала. Дальше идти просто некуда! Разве это не причина для слез? Все эти годы ты так хорошо играла роль мазохистки. Что бы я ни делал, ты продолжала любить меня, хотя я разбивал твое сердце. Но ты все продолжала свои попытки сделать меня тем, кем я не мог быть. И теперь снова. Почему ты не можешь понять? Я — голубой, гомик, я никогда не смогу любить тебя так, как ты хочешь, чтобы тебя любили. И если ты будешь и дальше стараться изображать из себя все менее женственное существо, это мне не поможет.

— Перестань, Хьюберт, перестань!

— Нет, это ты перестань унижать себя. Я представляю, насколько это для тебя унизительно — наряжаться, как дрессированная собачка в цирке, стараясь возбудить мои сексуальные аппетиты. И для чего все это? Почему ты еще не поняла то, что уже знают все? Что я не стою этого.

— Хьюберт, пожалуйста! Прости меня!

— Но ведь ты даже не знаешь, за что ты просишь прощения! За то, что унижаешь меня, или за то, что унижаешь себя? Или за то, что стараешься вызвать у меня возбуждение с помощью кнута? Ах, Нора, — сказал он с грустью. — Может быть, я позволял тебе быть мазохисткой, но я отказываюсь позволить тебе быть садисткой. Не тебе, моей милой, доброй, ласковой девочке! Если ты меня любишь, не позволяй мне делать это с тобой! Ты думаешь — здесь нет ничего особенного — лишь еще один трюк, который ты хочешь проделать во имя любви, но ты даже не представляешь, насколько это калечит душу.

— Нет, Хьюберт, нет!

— Если ты не хочешь сдаться ради себя, тогда сделай это ради меня. Не заставляй меня участвовать в разрушении твоей души. Неужели ты не понимаешь? Ты заставляешь меня чувствовать, что я опустился на самое дно и ниже уже некуда. Если ты вправду меня любишь, то прекрати!

Она бросилась к нему, прижалась лицом.

— Обещаю тебе, что никогда не отступлю! — Но уже произнося эти слова, она понимала, что ей придется свое обещание нарушить. У нее просто не было выбора… Однако она с горечью произнесла: — Но я же обещала…

— Ах, Нора, я думал, что смог научить тебя быть светской дамой и к настоящему времени у тебя уже есть определенный опыт относительно обещаний. Некоторые обещания даются специально для того, чтобы их потом нарушить, а некоторые из них просто невозможно выполнить, как бы мы ни пытались. — Он отстранился от нее. — А теперь для разнообразия покомандую я. И первое, что мы сделаем, это поженимся, чтобы Хьюби мог носить имя Хартискоров на законных основаниях, а затем мы разведемся.

— Нет. Я выйду за тебя замуж, но никогда с тобой не разведусь!

— Ой, ну Бога ради, Нора! Прими все как данность и заведи себе любовника!

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Это то, что сделал ты?

— Пока нет. Во всяком случае, с того времени, как мы вместе.

Она поверила ему.

— Но ты ведь хочешь этого? Мечтаешь об этом?..

— Нуждаюсь в этом…

— Понимаю. Что ж, тогда тебе это действительно необходимо.

Он долго молчал, пока до него полностью не дошел смысл ее слов. То, что она отпускала его наконец.

— И ты выйдешь за меня замуж, а затем разведешься со мной?

— Нет. Выйду я за тебя или нет, но я тебя никогда не брошу.

— Но если мы останемся вместе, ты заведешь себе любовника? Скажи мне, что да! Я хочу этого!

Она с грустью покачала головой:

— Не знаю, смогу ли. Может быть, когда-нибудь… Когда я смогу любить тебя немного меньше. Нет, беру свои слова обратно. Я никогда не смогу любить тебя меньше. Лучше так — когда я смогу любить тебя, как лучшего друга. — Она улыбнулась, хотя по щекам ее текли слезы, которые ей приходилось слизывать языком.

Он привлек ее к себе и крепко обнял:

— Нет, тебе действительно надо выйти замуж и развестись. Начать все сначала. Хьюби будет носить имя Хартискоров, и отец тебя любит. Он обеспечит вас обоих. Он, возможно, даже даст тебе приданое, чтобы ты смогла выйти замуж второй раз.

Она закрыла его рот:

— Нет, Хьюберт, никаких приданых. Я не ухожу никуда, где бы это мне могло понадобиться. — Даже произнося эти слова, она так хотела его, хотела, чтобы он овладел ею.

Неужели она когда-нибудь перестанет испытывать это желание?

Она попыталась улыбнуться:

— Я давно тебе говорила, что я — липучка. Ты сможешь от меня отделаться, лишь когда кто-нибудь из нас умрет. А может быть, и тогда ничего не выйдет. Скорее всего, я полезу за тобой в могилу, чтобы вытащить тебя оттуда. Или же если первой буду я, то я затащу тебя за собой. Нет, Хьюберт Хартискор, ты так просто от меня не отделаешься…

Но он не засмеялся.

— Ты — самое лучшее, что у меня когда-либо было в жизни. Ты и Хьюби. Я очень люблю его, ты же знаешь.

— Я знаю это, Хьюберт… — Она так старалась не расплакаться, но ничего не получалось. — И ты просто прекрасный отец, правда. Хьюби так тебя любит.

Губы его скривились в усмешке.

— Многие сказали бы: «Ну какой же он счастливчик — у него такой очаровательный малыш и такая прекрасная жена, которая так сильно его любит, что не желает обманывать его, хотя он и умоляет об этом».

Она вытерла слезы тыльной стороной руки:

— Ну что ж, даже такой очаровашка, как ты, не может иметь всего, чего захочет. Но только обещай мне одну вещь, я говорю совершенно серьезно. Пусть никто на свете не узнает, что у тебя есть любовник, хорошо? Ради Хьюби, ради своего отца.

— Ну, уж во всяком случае, для Хьюби. Но что я могу сделать ради тебя, Нора?

Она только сейчас поняла, как сильно устала, и опустилась на краешек кресла.

— Ты можешь кое-что сделать для меня. Ты можешь стараться и дальше налаживать отношения с Рупертом, это ради всех, даже если это тебя убьет.

— О Боже, Нора! Тебе это кажется смешным, возможно, ты права — это действительно убьет меня. — Он подошел и сел на пол, рядом с ее креслом.

— Убеждена, это это не так и, кроме того, это так важно для вашего отца.

— Не уверен. Они оба такие умные, отец и Руперт. Бог его знает, о чем они мечтают. Совершенно не удивлюсь, если узнаю, что они замышляют убийство паршивой овцы.

Он, конечно, шутил, немного черного юмора, и она невесело улыбнулась:

— Глупый, зачем им желать твоей смерти?

— Возможно, потому, что я черное пятно на семейном имени, а может быть, и потому, что они оба влюблены в жену паршивой овцы и каждый из них мечтает заполучить ее.

В тот момент она не поняла, дурачится ли он или же абсолютно серьезен, но решила вести себя так, как будто он лишь поддразнивал ее.

— Ну, какую ерунду ты говоришь, Хьюберт. Правда, милый, ты такая прелесть, но ужасный дурак! — Она нагнулась и поцеловала его, думая о том, какой красивый у него лоб.

— В этом-то и парадокс и ключ к проблеме. Я действительно дурак, у которого есть ты, и я не знаю, что с тобой делать, и имеются другие, не только достаточно умные для того, чтобы хотеть тебя, но и достаточно умелые, чтобы знать, что с тобой делать. Вот скажи мне, Нора, что бывает, если один дурак сталкивается с двумя мошенниками, слишком умными для этого дурака?

Но теперь уже эмоционально опустошенная, Нора больше не могла продолжать этот разговор.

— Хватит болтать чепуху, Хьюберт Хартискор, я говорю серьезно. Я тебя люблю независимо ни от чего, и я не потерплю одного — чтобы ты унижал себя. Я больше не желаю слушать, что ты дурак или паршивая овца.

Она устало откинулась на спинку кресла. И только теперь вспомнив, что она все еще в своем «соблазнительном» костюме, почувствовала себя глупо и села, чтобы снять его.

Но Хьюберт толкнул ее обратно на подушки.

— Нет, дай я. — Он стянул сапоги, сначала один, потом другой, целуя по очереди пальцы ее ног, и ей пришлось сжать зубы, чтобы не застонать. Затем, заботливо укрыв ее обнаженное тело бледно-розовым покрывалом, он спросил: — Что еще я могу для тебя сделать? И не говори ни о Руперте, ни об отце, предупреждаю тебя.

— Постарайся сделать так, чтобы картинная галерея стала твоим успехом. Если у тебя все пойдет хорошо, это доставит мне самую большую радость на свете.

— Договорились. Буду стараться изо всех сил, чтобы галерея имела оглушительный успех. Что еще?

— Стань примером для нашего сына. Будь добрым и ласковым, честным и порядочным, сильным и смелым.

— Клянусь, сделаю все, что смогу. Даю торжественное обещание. Ну а ты? Я хочу сделать что-то только для тебя.

— Ну, хорошо, — сказала она, стараясь все обратить в шутку. — Поклянись, что никогда не будешь любить ни одну женщину так, как любишь меня.

Он поднялся с пола и наклонился над ней:

— Нора, ну какая же ты глупышка. Неужели ты не понимаешь, что, с кем бы я ни занимался любовью, я никогда не смогу любить никого так, как тебя?

У нее было такое чувство, что ее сейчас просто разорвет на мелкие части.

— О, Хьюберт, поцелуй меня! Скорее поцелуй меня! Поцелуй меня и говори мне еще и еще, что любишь меня! А потом, хоть на этот раз люби меня… Сделай это так, как ты можешь!

Он сорвал с себя одежду, сбросил покрывало, разделяющее их тела, поцеловал ее, стал говорить о том, как он любит ее, и повторял это снова и снова, а затем любил ее так, как умел…

Позже, когда Хьюберт спал в ее объятиях, Нора думала, что хотя то, что он ей делал, нельзя было назвать настоящим сексом, однако это была какая-то особая любовь, ни на что не похожая. И еще она понимала, что так близки они сегодня в последний раз — эта часть их жизни осталась позади.

13

В течение долгого времени Хьюберт был настолько осторожен, что Нора не имела представления, имеет ли он любовника или нескольких и часто ли он с ним встречается и где. Они никогда об этом не говорили. Частью их молчаливого договора было то, что этот вопрос не обсуждался. Однако однажды, заглянув в галерею в надежде на то, что Хьюберт свободен и сможет с ней пообедать, она застала его в задней комнате с его помощником Пепе, маленьким темнокожим человечком из Вест-Индии.

Пораженная в самое сердце (сможет ли она когда-нибудь забыть этот кабинет и это неестественное черно-белое сочетание), она заговорила об осторожности — ведь он же обещал быть осмотрительным. Однако, к ее удивлению, Хьюберт заявил, что был осторожен. В конце концов, все происходило в задней комнате.

Она была в ярости. Как он смел подумать, что его возмутительное поведение можно обратить в шутку? Рука ее самопроизвольно поднялась, чтобы залепить ему пощечину. Но вместо этого она неожиданно расплакалась, сама не зная почему. Из-за того, что сорвалась и не сдержалась? Или же из-за того, что хотя она и дала ему разрешение на то, чтобы завести любовника, факт оказался слишком тяжелым испытанием для нее?

— Ну хорошо, хорошо, — Хьюберт, тронутый ее слезами, выглядел виновато. — Похоже на то, что мы неправильно рассчитали время, однако мне оно казалось лучшим. А как насчет обеда? Пойдем в «Савой»?

(Обед? «Савой»? Он просто с ума сошел!)

Рука ее взметнулась вверх, но он перехватил ее.

— Ну хорошо, согласен. Я действительно был неосторожен. Теперь довольна? — Он отпустил ее руку, которая безжизненно упала, вся ее злость улетучилась и сменилась отчаянием. Неужели Хьюберт не понимает разницу между порядочным и непорядочным поведением? Может быть, и этот порок — просто отсутствие каких-то клеток в головном мозге?

— Ты расстроилась из-за того, что он темнокожий?

— Ах, Хьюберт, это не имеет никакого отношения к цвету кожи! Просто вся эта ситуация — со своим служащим в общественном месте, на работе!.. И совершенно не имеет значения — в задней комнате это происходит или в передней. Это дурной вкус, а тот Хьюберт, которого я знаю, всегда отличался изысканным вкусом. Я не хочу притворяться, что понимаю твои эмоции и желания, однако ведь можно же сделать, чтобы это было как-то приличнее. Или ты зашел настолько далеко, что уже просто не понимаешь, что прилично, а что — нет?

Он криво улыбнулся ей:

— Почему ты решила, что я когда-то это понимал?

Этот вопрос ошеломил ее.

— Что?! Что?

Но был ли смысл продолжать? Словами она вряд ли могла что-то изменить. И поэтому она наклеила на лицо улыбку, подкрасилась, и они отправились в «Савой», где за салатом, великолепным филе из палтуса и бутылкой прекрасного «Сотерна» притихший Хьюберт пообещал ей, что исправится.

На сей раз его обещание было в силе шесть месяцев, пока его не задержали в туалете вокзала Виктории за поведение «неприличествующее английскому джентльмену». Ее сердце было опять разбито, однако она была благодарна, что не возникло шумихи благодаря влиянию Хартискоров и, возможно, солидной сумме денег.

Когда Руперт, полный молчаливого презрения (а кто бы осудил его за это?), привез пристыженного Хьюберта из полицейского участка, она отвела его в их комнату, в которой теперь стояли две кровати вместо одной. И там, вместо того чтобы отчитать, она обняла его и прижала к себе, но лишь для того, чтобы успокоить, как она делала с маленьким Хьюби, когда у того были неприятности. Она не могла понять — что это? Отсутствие нравственной основы? Или просто отсутствие воли? Неспособность приложить хоть малейшее усилие, чтобы сдержать свои желания?

Затем она вдруг поняла, что все эти изъяны — изъяны характера, прекрасного во всех других отношениях, — присутствовали всегда, существовали совершенно отдельно от его сексуальных склонностей, и любой, у которого был хоть грамм здравого смысла, не мог не видеть этого. Лишь она не владела своими чувствами. Она была слишком поглощена ими, чтобы видеть хоть что-нибудь в подлинном свете. Все это время она боролась за Хьюберта, которого никогда не было, в то время как ей нужно было сражаться за того Хьюберта, каким он был в действительности.

Но сейчас слишком поздно думать об этом, слишком поздно даже для самобичевания. Теперь надо думать о том конечном результате, который имел значение, и о том, каким образом он мог отразиться на людях, которых она любила — Джеффри, Хьюби и самом бедном, жалком Хьюберте. Ей необходимо было удержать его от того, чтобы он и дальше катился по наклонной плоскости в силу своего несчастного характера.

Она решила, что необходимо обратиться к психотерапевту. Вариант, который она в свое время отвергла, поскольку не могла вынести и мысли, что Хьюберту придется кому-то рассказывать о своих проблемах. Но это было ЕЕ слабостью, ЕЕ ошибкой, ЕЕ неспособностью.

Когда она упомянула о том, что ему стоит пройти психоанализ, Хьюберт протянул:

— Это твоя идея или Руперта? Папочкина? Или малыша Хьюби? Или вы здесь все сошлись во мнениях?

Она проигнорировала саркастическую нотку.

— Я не обсуждала это с Рупертом или твоим отцом. Это целиком моя идея.

Но это лишь опечалило его.

— Так, значит, Нора, ты еще не сдалась? Мне бы стоило об этом догадаться. Все еще надеешься, что сможешь переделать меня?

— Нет, Хьюберт, твои сексуальные предпочтения меня не заботят. С этим я уже примирилась. Меня тревожит то, как ты растрачиваешь свою жизнь, — ведь ты можешь сделать так много. Пожалуйста, Хьюберт, сделай это для меня и Хьюби. Обещай мне, что ты обратишься за такой помощью.

Вспомнив, что у Хьюберта всегда были проблемы с выполнением обещаний, она сама пошла проконсультироваться к психиатрам. Почувствовав определенную симпатию и доверие к некоему Джеймсу Уэбстеру на Харли-стрит, она договорилась о визите и проследила за тем, чтобы Хьюберт туда пошел. После этого она доверила Хьюберту самому определять время визитов, всегда интересовалась, как идут дела, хотя в подробности не вникала, зная, что Хьюберту не надо рассказывать о своих беседах с врачом.

«Она была очень рада, когда Хьюберт сам решил рассказать ей о лечении, передавая ей то, что он говорил доктору и что доктор говорил ему, причем достаточно подробно. Иногда ей казалось, что ему необходимо изложить ей весь часовой разговор слово в слово.

— Понимаешь, мне кажется, что у нас с доктором Уэбстером сегодня был настоящий прорыв.

— Правда, Хьюберт? Так быстро? Как здорово!

— Да, старине Джимми кажется, что большинство моих проблем связано с детством, когда мама предпочитала меня Руперту, а отец — Руперта мне. Понимаешь ли, отец оказывал на меня более сильное воздействие. Я уважал его больше, чем маму, и когда он отверг меня ради Руперта…

— Я уверена, что Джеффри никогда по-настоящему не отвергал тебя, Хьюберт.

— Доктор Уэбстер придерживается мнения, что да, — голос Хьюберта приобрел назидательный оттенок. — Вижу, что ты сильно изменилась, Нора, ты уже не та наивная девочка, которая не могла отличить рюмки для портвейна от рюмки для шерри, а Ренуара от Пикассо, — но ты уже подвергаешь сомнению слова знающего врача, который многие годы занимается своим делом и имеет большой опыт.

— Ну конечно же.

— Ну тогда… — он красноречивым жестом развел руками.

Когда он в следующий раз стал рассказывать о часто повторяющемся сне, в котором к нему в кровать забирается Руперт и трахает его в задницу, она пришла в ужас. Какой дикий сон! Однако вслух она только сказала:

— Но ты, разумеется, употреблял не эти слова, когда рассказывал доктору о своем сне?

— Почему же? — возмущенно ответил Хьюберт. — Вижу, что ты ничего не понимаешь в том, как работает психоаналитик. Самое главное — ничего не смягчать. Нужно действительно испытывать боль. Знаешь, как говорят: «Чтобы вылечиться, надо перетерпеть боль». Самое главное — избавиться от нее, словесно переворошить все это дерьмо. Но ты обратила внимание не на то. Хочешь узнать, что доктор Уэбстер сказал об этом сне? Он считает, что это действительно происходило!

— Не может быть! Не могу поверить, что доктор Уэбстер в самом деле…

— Но это правда. Доктор Уэбстер считает, что, когда мы были мальчиками, Руперт действительно забирался в мою кровать и трахал меня. И тогда я ничего не говорил отцу, так как боялся, что он назовет меня жалким лгуном, потому что он никогда не верил мне, если мое слово шло против слова Руперта, а может быть, я и сказал ему и он действительно назвал меня жалким лгуном. Как бы там ни было, я подавил в своей памяти все эти события, и именно это и является причиной моего повторяющегося сна.

— Но я просто не могу поверить в то, что Руперт!.. Кроме того, доктор Уэбстер ведь не может знать наверняка, что там произошло?

— Да, конечно, наверняка он знать не может, — согласился Хьюберт. — Он может только делать выводы, так же как и мы все. Однако его выводы основываются на объективных, научных наблюдениях, которые более надежны, чем наши субъективные и ненаучные, разве не так? — спросил он, и в его словах была своя логика. — Кроме того, если мы не желаем принимать их профессиональные суждения, то зачем тогда вообще консультироваться с ними? И если ты помнишь, я всегда чувствовал инстинктивную антипатию к Руперту, всегда терпеть его не мог, до тех пор пока ты не сказала мне, что я неправ, что на самом деле Руперт — мой лучший друг. Ну что ж, если это действительно было, а я подавил в своей памяти все воспоминания, то это объясняет мою непонятную ненависть к Руперту. Ты же не можешь не видеть, как здесь все увязывается.

— Просто не знаю, Хьюберт, — сказала она в полном смятении. — Так трудно определить, чему верить. Ну а что доктор Уэбстер советует тебе делать? Сказать обо всем этом Руперту?

— Нет, он считает, что это будет самым неудачным из всего того, что можно сделать, по крайней мере, в настоящее время.

— Но ты же должен что-то сделать…

— Да, — засмеялся Хьюберт. — Ну ты же знаешь, что рекомендуют хорошие врачи! Нужно больше заниматься спортом и бывать на свежем воздухе. Я действительно ничего такого не делал, поскольку был занят галереей все это время. Не сидел на лошади сто лет, во всяком случае, с той охоты у Атертонов.

Она была немного сбита с толку.

— Какое отношение свежий воздух имеет к твоему сну о Руперте? Ко всем твоим проблемам?

— Старина Джимми считает, что чем больше заботиться о теле, тем здоровее будет дух. Это очень прогрессивный подход. Ты же знаешь, как ведет себя большинство врачей. Если они чистые медики, то полностью забывают о голове, а если они лечат мозги, то совершенно забывают, что существует еще и тело. В общем, мне кажется, что с доктором Уэбстером мы сделали удачный выбор. Спасибо тебе большое, дорогая.

— За что?

— За все. Но больше всего за то, что ты выбрала моим психиатром Джеймса Уэбстера. Я убежден, что для тебя было не так уж приятно беседовать со всеми этими врачами, выставляя напоказ наше грязное белье.

Да, это действительно было малоприятно. Но хотя она и была рада, что Хьюберт доволен, ей было трудно принять теорию доктора, Руперт растлевал Хьюберта? Хотя она и не хотела спорить с Хьюбертом по этому вопросу — ему было необходимо верить своему врачу, чтобы добиться результатов, — Она совершенно не принимала этого предположения.

Тем не менее ей теперь было трудно смотреть на Руперта, не возвращаясь мысленно к этому.

Нет, нельзя этого делать, говорила она себе. Если она будет об этом думать, то сойдет с ума. Иногда она не могла заставить себя посмотреть на Руперта, а иногда, наоборот, не могла оторвать от него глаз, изучая его, как будто он был каким-то насекомым под микроскопом. Что он за человек и каким он был мальчиком?

Она так внимательно наблюдала за Рупертом, что он не мог не замечать этого. Однажды, когда Джеффри не было в комнате, Руперт, загадочно улыбаясь, заметил:

— Ты так внимательно смотришь на меня, Нора. Если бы я не знал совершенно точно, если бы я не знал, насколько ты обожаешь Хьюберта, я бы мог подумать, что ты начинаешь в меня влюбляться…

Она не удостоила его ответом, лишь отвела глаза и тут же почувствовала на себе его горящий взгляд. Но когда она подняла голову, то увидела, что на нее пристально смотрит Джеффри, и подумала: а он, знает ли он о Руперте больше ее?

Прошло несколько месяцев, прежде чем она поняла, что, если бы не было так много подробностей, так много неясных приукрашиваний, если бы Хьюберт не продолжал подробнейшим образом пересказывать ей свои еженедельные беседы с доктором, она бы сама не оказалась столь слепой.

Приближался день рождения Хьюберта, и она пошла в магазин Блэкли, чтобы купить ему новый кнут, поскольку он опять увлекся верховой ездой, и там она встретила психиатра.

— Как я рада, что встретила вас, доктор Уэбстер. Поскольку именно вы виноваты в том, что Хьюберт опять так увлекся верховой ездой — он практически не пропускает ни одного дня, — вы и дадите мне совет. Помогите мне, пожалуйста, выбрать самый красивый и элегантный кнут для подарка Хьюберту на день рождения.

Джеймс Уэбстер в полном недоумении уставился на нее.

Ну конечно, он меня не узнает, подумала она. Они беседовали лишь однажды. Нора представилась.

— Да, конечно, я помню вас, леди Хартискор. И вашего мужа тоже, хотя видел его один раз. Но что касается того, что я виновен в том, что он увлекся верховой ездой, то я не слишком понимаю, о чем вы.

— Вы хотите сказать, что не встречаетесь с Хьюбертом регулярно?

— Нет. С того первого раза он больше не приходил. Но это бывает не так уж редко. Это происходит по причинам, известным только самому человеку. Но полагаю, у вас все в порядке, — он улыбнулся и довольно поспешно отошел, оборвав беседу.

(О Боже! Все это время! Все эти длинные разговоры об этих беседах, которых никогда не было…)

А Руперт! Как могла она теперь смотреть ему в глаза, после того как почти поверила в эту ложь Хьюберта об извращенном поведении старшего брата? И как же она опять ошиблась в своих суждениях, если не сказать большего! Она думала, что решила проблему Хьюберта. Она совсем забыла о циничном отношении Хьюберта ко лжи: «Чтобы жизнь была интересней, надо уметь слегка приврать».

И все же, что она выиграет, если расскажет Хьюберту, что встретилась с доктором Уэбстером и узнала правду? Он лишь посмотрит на нее своими чудесными виноватыми глазами, а потом не только надает еще кучу обещаний, которых и не собирается выполнить, но и опять наврет или приврет. Она больше не может слышать его вранья — это было так же болезненно для нее, как и унизительно и позорно для Хьюберта, хотя, возможно, он сам и не понимал этого.

Она сказала Хьюберту, что будет лучше, если они больше не будут обсуждать его встречи с психиатром, поскольку они должны иметь конфиденциальный характер. И даже если он настаивал на том, чтобы рассказать ей, утверждая, что это помогает ему, она заставляла себя не слушать его. Такое случилось впервые. Ей это было тяжело, однако она поняла, что уже пора…

14

Для Норы не явилось сюрпризом, когда «Картинную галерею Хартискоров» пришлось закрыть из-за того, что Руперт назвал полным отсутствием внимания к делу и разбазариванием фондов. Хотя и не было намеренного обмана, поскольку Хьюберт собирался заняться этим несколько позже (или, по крайней мере, так говорил), но оставалось фактом, что многие художники, работы которых были выставлены в галерее, так и не получили денег от продажи картин. Деньги просто исчезли там, куда часто исчезают растраченные фонды, — растворились в воздухе. Нора была благодарна судьбе, что рядом оказались Руперт, который позаботился о соблюдении процедуры банкротства, а также лорд Джеффри со своим кошельком, заплативший художникам, некоторые из которых были в довольно стесненных финансовых обстоятельствах.

Хотя эта процедура и не вызвала ожидаемого шума и толков, а Хьюберт выражал самое глубокое раскаяние, она видела, что для него уже не осталось каких-либо вариантов и в ее с Хьюбертом отношениях произошло — уже во второй раз — некоторое отчуждение. Не неприязнь — это не случится никогда, но все же отдаление.

Это было необходимо для ее собственного выживания, а выжить ей было необходимо ради Хьюби. Это было как в семье, где растут двое детей, и один все время требует к себе постоянного внимания, гораздо больше, чем другой. Хьюби было уже почти шесть, ему были нужны, да и он имел на это право, забота и внимание душевно здоровой матери, гораздо в большей степени, чем этому взрослому ребенку-отчиму, чья судьба была предрешена еще до того, как Нора его встретила. Ему нужно было или идти ко дну, или выплывать самому. Она лишь молила Бога, чтобы Хьюберт оказался более сильным пловцом, чем они оба предполагают.

Но со своим безразличием, неумением переносить трудности и слабоволием он мог плыть только на короткие дистанции.

Однажды в квартире было обнаружено тело очень красивого юноши, выступавшего на эстраде в женском платье. Те, кто его видел, не могли даже догадаться о том, что это мужчина. Торс несчастного был изрезан геометрическими рисунками, половые органы обезображены. Тут же возникла версия, что он явился жертвой ревнивого любовника. Затем, когда стало известно, что представитель одной из самых известных и богатых семей Англии был постоянным и преданным любовником убитого красавчика танцора, Хьюберт был арестован.

Нора ни разу ни на секунду не усомнилась, что убийца не Хьюберт. Да, он не мог справиться со своим пороком, часто не понимал, что можно, а что нельзя делать, не умел сопротивляться искушениям, но она знала, что в душе Хьюберт мягкий и добрый человек, не способный на столь дикое убийство. И она была убеждена, что скоро все уладится и черная туча подозрения, нависшая над ним, рассеется. Она не покидала дом, поскольку семья была буквально осаждена репортерами, как английскими, так и иностранными. Она изо всех сил старалась сохранить обычный распорядок дня для Хьюби (что было очень непросто, поскольку она не могла позволить гувернантке выйти с ним на улицу).

Совершенно потрясенный случившимся, Джеффри полностью доверил Руперту выступать от имени семьи и взаимодействовать в качестве посредника с полицией, адвокатами и газетчиками: Сам он практически не покидал кабинета, даже обедал и ужинал там, глядя перед собой в пустоту, время от времени встряхиваясь и наливая еще виски, в то время как Нора приносила ему подносы с едой и заставляла хоть немного поесть.

И все же, стараясь ради Джеффри держаться молодцом и охраняя Хьюби от лишних разговоров — прислуге строго-настрого запретили обсуждать происшедшее под угрозой немедленного увольнения, все газеты сжигались немедленно после их быстрого и болезненного просмотра, — она не могла не думать о том, почему имитация женщины, пусть красивая и ослепительная, оказалась столь привлекательной для Хьюберта, когда дома у него была настоящая? И сама же ругала себя за эти несвоевременные мысли, которые не отвечали главной ее задаче — спасти Хьюберта.

Она была счастлива, что, когда Джеффри наконец заговорил, он выразил свою уверенность в невиновности Хьюберта.

— Возмутительно! — с негодованием воскликнул он, а затем еще раз повторял это осекшимся от отчаяния голосом. Однако она не была уверена, верит ли в невиновность брата Руперт, и сомневалась, действительно ли он делает все возможное для его спасения, хотя спустя некоторое время начинала упрекать себя за свои сомнения. Он с утра до вечера занимался проблемой Хьюберта, встречаясь с адвокатами, чтобы разработать стратегию защиты, настаивал, чтобы полиция отпустила его под залог, стараясь, насколько это было возможно, избавить семью от унижения и общественного скандала. Руперт просил ее забрать Хьюби и уехать из Лондона в их загородное поместье, предоставив ему одному заниматься этой грязью. Их ближайшие соседи в провинции жили довольно далеко и были достаточно тактичны, чтобы не нарушать их уединения, и она будет вне досягаемости газетчиков. Ей не нужно будет все время выглядывать из окна, чтобы лицезреть группу зевак, каждое утро собирающихся у их дверей и болтающихся там до вечера, несмотря на присутствие службы безопасности.

— Здесь вы с Хьюби фактически пленники. Там Хьюби, по крайней мере, сможет выходить на улицу и играть, — настаивал Руперт. — И если бы тебе удалось уговорить отца поехать с вами, было бы еще лучше. Я опасаюсь за его здоровье.

— Джеффри не уедет, пока Хьюберт находится под подозрением, да и я тоже. Об этом не может быть и речи, по крайней мере, пока полиция не выпустит Хьюберта. Тогда мы все сможем уехать на некоторое время, пока здесь все утихнет. Но скажи мне, Руперт, почему его все еще не выпустили? Они же не предъявили ему обвинения. Как же его могут держать в тюрьме?

— Они говорят, что так удобнее его допрашивать. И адвокаты, и я считаем, что на этой стадии на них лучше не давить.

— На этой стадии? Что это значит, Руперт? Ты думаешь, будет еще хуже?

— Хотел бы сказать «нет», но должен быть честным с тобой. Ты же хочешь этого, правда?

Она вся сжалась:

— Да, честность — это качество, которое я ценю.

— Ну что ж, все выглядит довольно паршиво.

— Но ты же веришь, что Хьюберт невиновен?

Он загадочно улыбнулся:

— Я верю, если ты веришь.

— Это не ответ! Ты должен сам верить в Хьюберта! — Ей хотелось как следует потрясти его, чтобы он поверил.

— Я делаю все, что могу, Нора. Какая разница, верю ли я лично или нет?

— Именно ты борешься за Хьюберта, а как ты можешь делать это, если не уверен в нем?

— Человечество занималось этим многие столетия.

— И выигрывало?

Руперт пожал плечами:

— Иногда…

— Иногда — это недостаточно! Это же Хьюберт, а не просто неизвестный! Ради него ты должен сражаться до последнего и выиграть!

— О, я борюсь для того, чтобы победить, Нора, можешь мне поверить. Но что касается того, ради кого я это делаю… Давай остановимся на том, что я делаю это для всех нас. Это будет честно?

Достаточно честно, подумала она, однако не очень-то обнадеживающе.

Уже прошло семь дней со дня убийства, а Хьюберт все еще в тюрьме без предъявления обвинения, — ее нервы были на пределе. Хуже всего то, что она не видела Хьюберта с того момента, как его забрала полиция. Если бы она только могла увидеть его, обнять и сказать, что все будет хорошо! Хотя официально ей не было запрещено его навещать, но Джеффри и Руперт считали, что этого делать не нужно. Эти пиявки из бульварных газетенок, эти ублюдки со своими телекамерами будут просто в восторге, они представят ее посещение тюрьмы как визит убитой горем жены супруга, который уже обвинен и приговорен. У нее не было другого выбора, как послушать разумного совета более опытных людей.

Если бы только она была убеждена, что Руперт делает все возможное для спасения Хьюберта, что он рассказывает ей абсолютно все, каждую мелочь о том, что действительно происходит…

Она сидела в комнате, примыкавшей к кабинету. Джеффри, и уже было собралась войти к нему, как услышала, что туда вошел Руперт, и осталась в комнате за дверью. Она решила узнать, что думает Руперт, что действительно происходит и что он расскажет отцу.

Она слышала, как Руперт сказал:

— Удивляюсь, что хоть кто-то может думать, что у Хьюберта хватило бы духу совершить такое преступление. Что-нибудь помельче — это да, например растрата, как в случае с галереей, это в его стиле. Но, ей-Богу, не думаю, чтобы у Хьюберта хватило характера для убийства. Но уж что у него не отнимешь, так это способность позорить нас так безжалостно и так мерзко, что мы теперь вряд ли сможем поднять голову.

Она почувствовала, как ее охватывает гнев, однако заставила себя остаться на месте.

— Теперь уж что поделаешь, — послышался дрожащий голос Джеффри. — Мне интересно знать, что говорит полиция.

— Они еще не готовы предъявить Хьюберту официальное обвинение, если тебя интересует именно это. К сожалению. По крайней мере, если его обвинят и осудят, мы сможем продолжать нормальную жизнь.

Норе пришлось с большим усилием удержаться, чтобы не вбежать в комнату и не вцепиться в лицо Руперта ногтями, особенно когда она услыхала, как в ответ на его бессердечные слова Джеффри с болью в голосе воскликнул:

— Я не желаю этого слышать, Руперт! Я хочу знать, почему они все еще держат его там?

— Они говорят, что им нужно его допросить, отец.

— Но как долго? Арестованные могут выйти на свободу под залог, но мой сын, Хартискор, сидит под арестом, и поскольку ему не предъявлено обвинение, то его под залог отпустить не могут? Это же возмутительно! Ему отказано в его правах!

— Они говорят, что держат его для его же защиты, а не только для допроса.

— Что за черт! От кого они его защищают?

— Они говорят, что если убийца еще на свободе, если предположить, что Хьюберт не убийца, то Хьюберт может стать его очередной жертвой, поскольку Хьюберт был основным любовником этого убитого.

— Но это же полная чушь! Мы должны настоять па том, чтобы его отпустили немедленно! Сию же минуту! Руперт, ты же знаешь, как вести дела, как воздействовать на людей. Сделай это!

— Папа, боюсь, что они и слушать меня не станут, как бы я на них ни давил. Вполне возможно, что даже не имея достаточно улик против. Хьюберта, они все же хотят, чтобы он послужил примером. Показать общественности, что даже сын очень богатого человека, члена Палаты лордов для них не лучше других, что он тоже должен отвечать…

— Как смеют они выбрать моего сына для этого идиотского примера? Закон есть закон, и они не имеют права задерживать человека на неопределенный срок, не предъявив ему обвинения! И совершенно очевидно, что они не могут предъявить ему обвинения, потому что у них нет против него необходимых улик! А чем, черт подери, занимаются наши адвокаты? Почему они не добиваются освобождения Хьюберта? Я этого не потерплю — чтобы Хьюберт сидел в тюрьме, когда он не более виновен, чем грудной младенец!

— Он мог бы находиться там, где еще хуже, отец.

— Хуже? Что может быть хуже для невиновного человека, чем сидеть в тюрьме?

— Если он невиновен. Но виновен он или нет, для Хьюберта будет намного хуже, если он окажется в том месте, где сидят приговоренные к виселице.

Нора ахнула сама, затем ахнул Джеффри. Вероятно, Джеффри стал наливать себе виски, потому что она услышала, как Руперт сказал:

— Тебе не кажется, отец, что ты выпил довольно? Я хочу, чтобы ты, полностью контролируя себя, меня выслушал. Необходимо принять решение…

— Какое решение? Мы знаем, что нам делать. Заставь их освободить его и развеять все подозрения относительно того, что…

— Возможно, не надо так торопиться освободить Хьюберта. По крайней мере, там он недоступен для газетчиков. Стоит ему только выйти, как он попадет им в руки и все выйдет наружу. Ладно, отец, ты знаешь Хьюберта не хуже меня. Он слишком глуп и заносчив, чтобы держать рот закрытым, а уж тогда они обязательно засунут ему туда крючок с наживкой, чтобы вытянуть все, — он коротко засмеялся.

Теперь Нора не могла больше сдерживаться и ворвалась в кабинет.

— Как ты можешь так говорить? У него и без твоих гнусностей положение ужасное! Да и разве твоему отцу мало приходится заниматься всем этим, чтобы ты еще…

— Ты говоришь, мало приходится заниматься? Это я занимаюсь всей этой кучей дерьма, в которую нас затащил твой бесценный Хьюберт. Это я отбиваюсь от газетчиков, не допускаю их ни к тебе, ни к отцу. Это я делаю заявления от имени семьи и не могу ни слова сказать, чтобы мне не смеялись в глаза. Весь Лондон, вся Англия смеются нам в лицо! Толпа обожает наблюдать, как низко падают сильные и могущественные. Вернее, даже не падают, а идут ко дну, так будет вернее…

— А ты, отец, спрашиваешь, чем занимаются наши адвокаты. Кто, как ты думаешь, ползает перед ними на коленях, умоляя взяться за это дело — а ведь эти люди считались твоими друзьями? И почему мне приходится умолять их? Потому что это все такая грязь, что они не хотят пачкать рук — боятся, что эта грязь не отмоется. А кто заигрывает с полицией, пытаясь использовать имя Хартискоров, в то время как они смеются за моей спиной, и разве можно их в этом винить? Они знают, что значит это имя. Это знают все! Гомик! Педераст!

Джеффри закрыл руками уши, и Нора бросилась на Руперта, но тот перехватил ее руку и крепко держал ее.

— Ты говорила, что хочешь, чтобы я был с тобою честен, Нора. Тогда слушай. Только не считай меня виноватым в том, что делает Хьюберт. Ты недавно спрашивала меня, верю ли я в то, что Хьюберт невиновен. Да, я считаю, что он невиновен в убийстве, но он виновен в других преступлениях, разве нет? Он виновен в том, что оказался в такой ситуации, что его можно было заподозрить… Виноват в том, что впутал нас в эту грязь и теперь мы все в ней вывалены!

Он бросился в кресло, как будто из него ушла вся энергия.

— И больше всего я болею не за себя или отца. Мы сможем пережить этот скандал с нашим именем и деньгами. Но когда я думаю, что Хьюберт сделал с тобой! Как ты страдаешь, как кровоточит твое сердце! А Хьюби — такой маленький, такой беззащитный, такой невинный. Вот что бесит меня так, что я перестаю себя контролировать. Я знаю людей! Когда я думаю о том, как это все скажется на нем, — у меня разрывается сердце, но из-за Хьюби, а не из-за Хьюберта…

Из глаз его покатились и потекли по щекам слезы.

— Нора, дорогая, разве ты не видишь, что я сделаю все на свете для тебя и для Хьюби и в конечном счете для Хьюберта. Не имеет значения, что я испытываю при этом, но я знаю, что, в конце концов, я должен заботиться о брате…

Видя его слезы и слыша, как искренне звучит его голос, когда он говорил о своем отношении к Хьюби, когда она услышала его слова: «в конце концов, я должен заботиться о брате», Нора была глубоко тронута. Ей стало стыдно, что она сомневалась в нем. Она даже простила ему его жестокие слова. Она вынула платок, чтобы промокнуть его слезы, блестевшие на щеках.

— Мы все так расстроены, порой даже не понимаем, что говорим. Скорее бы кончился этот кошмар!

— Мне кажется, я знаю, что делать, — с жаром сказал Джеффри. — Мне надо было подумать об этом раньше. Необходимо нанять частного детектива, чтобы он нашел настоящего убийцу.

— Да, отец, — спокойно сказал Руперт. — Я уже подумал об этом. Я уже предпринял кое-какие шаги. Но у меня другая идея — план, как спасти Хьюберта, если все остальное провалится. Именно это я и имел в виду, говоря, что необходимо принять решение.

Лицо Джеффри оживилось.

— Какое решение? И что за план?

— Я думаю, нам необходимо предпринять прямо сейчас следующий шаг… Прежде чем Хьюберту предъявят официальное обвинение, надо объявить его душевнобольным, не способным отличить плохое от хорошего. Необходимо сделать это немедленно!

— Ты хочешь объявить его сумасшедшим? — воскликнула Нора. — Нет, Руперт!

— Я употребил слово «душевнобольной». Это не совсем одно и то же. Адвокаты возможно, используют термин «недееспособный».

— Но по сути это одно и то же! — Она повернулась к Джеффри: — Мы не можем так поступить с Хьюбертом!

Джеффри промокнул вспотевший лоб — он был слишком возбужден, чтобы принять какое-нибудь решение.

— Но ведь мы даже не знаем, собираются ли они предъявить ему обвинение в убийстве, Руперт. Это будет слишком поспешным шагом, если не хуже! Почему надо это сделать сейчас?

— Потому что если мы будем ждать, пока его обвинят, то будет слишком поздно. Тогда судья и слушать ничего не будет. И тогда нам только останется уповать, чтобы он не признал себя виновным, но, боюсь, будет очень трудно найти во всем Лондоне двенадцать приличных людей, которые бы уже для себя не решили, что он виновен. Я разговаривал со многими, я чувствую, чем это пахнет. Поверь мне, если бы Хьюберта судили завтра, то не существует такого состава присяжных, которые бы не признали его виновным.

— Нет, я не верю этому! — закричала Нора.

— Мне очень жаль, но тебе придется, — Руперт взял ее за руку. — Послушай меня, и послушай внимательно. Понимая, что так и может произойти, что признать Хьюберта невиновным будет практически невозможно, адвокат сочтет, что единственным шансом для Хьюберта будет признание его невменяемым. Но именно поэтому это ходатайство будет проигнорировано. Но если мы начнем действовать сейчас и объявим его душевнобольным на основании его моральной аномалии и неадекватного поведения, то, возможно, суд примет это и тогда будет легко организовать и защиту.

— Но если мы это сделаем сейчас, это все равно будет выглядеть так, будто мы верим в то, что Хьюберт виновен даже до того, как ему предъявят обвинение. И если мы, его семья, признаем его виновным, то почему бы не признать его вину и другим? И что это будет означать для Хьюберта?

Она спрашивала Руперта, однако ей ответил Джеффри:

— Это будет означать, что независимо от того, совершил ли Хьюберт убийство или нет, мы, кто заявили о его невменяемости, должны будем также обратиться с просьбой о помещении его в лечебницу для душевнобольных.

— Нет, я категорически против! — заплакала Нора.

— Ах, Нора, Нора, — с сочувствием и отчаянием в голосе произнес Руперт, — разве у нас есть выбор? Разве ты не понимаешь, что душевнобольного не смогут осудить за убийство. Они будут чувствовать, что совершили справедливый поступок, не наказав Хьюберта за то, что он избавил человечество от какой-то мрази.

— Но ведь они изолируют Хьюберта! Мы не можем так с ним поступить!

— Даже если это спасет его жизнь? Понимаешь, Нора, признать человека Душевнобольным еще не значит, что это навсегда. В любой момент врачи могут признать, что в его состоянии наступило улучшение, и его могут выпустить. Его выпустят под наш надзор. Я прав, отец? Скажи Норе, что я прав.

Джеффри долго молчал, но затем кивнул:

— Мы должны сделать все, все, что угодно, если это необходимо…

Руперт схватил Нору за руку:

— Я понимаю, как это для тебя тяжело, Нора.

Она отдернула руку:

— Я думаю не о том, что это будет тяжело для меня.

— Ну конечно. Но ты же знаешь, что там может быть за лечение, в конце концов, Хьюберт скажет, как обычно, что-нибудь вроде: «Простите меня, я был плохим мальчиком, но обещаю, что теперь исправлюсь и буду хорошим». Затем его не только выпустят, но и простят все грехи, и общество опять примет его в свои объятия. Больше всего на свете обожают раскаивающихся грешников.

Нора поняла, что спорить бесполезно. Отец и брат Хьюберта, которые лучше ее разбирались в жизни, уже приняли решение, и Джеффри слабым голосом уже дал Руперту свое согласие на эти действия.

— Давай больше не будем говорить на эту тему. Просто начинай действовать, Руперт. Скажи адвокатам, чтобы они немедленно приступили к делу.

Однако весь этот разговор приобрел чисто теоретическое значение на следующий день, когда другой мужчина в женском обличье — типичный мясник с тяжелым туловищем, волосатыми ногами и большим опытом работы с ножом, — поскольку до того, как он бросил свой нож и сменил его на высокие каблуки и губную помаду, действительно был мясником, — признался в совершении преступления. Совершенно сломленный духом, Хьюберт вернулся домой, к семье.

Руперт был очень мил с Хьюбертом, и Нора была ему благодарна за это. Однако он все еще пытался поднять вопрос о признании Хьюберта недееспособным, оправдывая свою позицию тем, что это может спасти его сильно подорванную репутацию. Однако когда Хьюберт оказался дома и вне опасности, Джеффри полностью отказался от этой мысли.

— Чем меньше будут говорить о Хьюберте, тем скорее обо всем этом забудут.

Нора согласилась, довольная тем, что Хьюберта минует это последнее унижение.

Однако же газетенки продолжали копаться в этом деле, и скандал все еще продолжал оставаться новостью номер один. Они продолжали муссировать имя Хьюберта, поскольку оно звучало гораздо более притягательно, чем имя какого-то жалкого типа, ничем не примечательного, кроме своей сексуальной ориентации. Газеты с жадностью набрасывались на пикантные подробности жизни проклятых богачей.

Этим публикациям удалось удержать общественный интерес на высоком уровне, когда появилась целая серия статей о распутной жизни и развлечениях Хьюберта Альберта Хартискора, который, будучи женат на бывшей певичке из кабаре — Норе Холл, известной «своими женскими достоинствами», — тем не менее искал более экзотические развлечения среди гомосексуалистов и других извращенцев лондонского дна. Всю ту грязь, которую им удавалось добыть, они обильно приправляли собственными вымыслами и домыслами, подкрепляли публикациями интервью с некоторыми из любовников Хьюберта, которые выползли на свет Божий, чтобы поведать о самых омерзительных и гнусных подробностях.

Однако этим газетенкам повезло: когда интерес публики стал потихоньку угасать, это дело опять вызвало всплеск жадного любопытства, когда Хьюберт покончил с собой…

Они бы, конечно, предпочли, чтобы он сделал это каким-нибудь необыкновенным, жутким способом — возможно, пустил бы себе пулю в рот или, еще лучше, в половые органы, чтобы потом истечь кровью. Но Хьюберт просто пошел на чердак и тихо повесился на балке. Как однажды Руперт говорил Норе, у Хартискоров имеется предрасположенность к самоубийству причем не как-нибудь, а в петле.

На полу на чердаке осталась почти пустая бутылка самого лучшего бренди его отца, но не было предсмертной записки. Записка была оставлена в специальном месте, о котором знали только она и Хьюберт — они иногда оставляли друг другу записки в атласе по анатомии человека — это было чем-то вроде их семейной шутки. И хотя эта записка разрывала ее сердце, она подумала, что ни один из поэтов, с которыми ее знакомил в свое время Хьюберт, не мог бы выразить свои мысли и чувства так возвышенно и ярко, как ее нежный, ласковый Хьюберт.

Стоило ей только начать читать, как она поняла, что это не предсмертное письмо, а любовное послание. Он просил ее простить его и одновременно пытался развеять ту печаль, которую, как он предполагал, она могла чувствовать:

«Только не чувствуй себя так, как будто ты проиграла, милая моя девочка. Только настоящие игроки знают, что иногда расклад бывает таким, что даже самые отчаянные и умелые ничего не могут сделать. И только Господь знает, как сильно я любил тебя, и только судьба знает, какую злую шутку она с нами сыграла. Но, возможно, где-то в этом огромном мире еще найдется для нас время и место и, может быть, когда-нибудь через много-много лет мы встретимся в другой жизни, и все будет так, как должно было быть в нашу первую встречу.

А пока мы в этой жизни, я хочу, чтобы ты знала, что если я и испытывал когда-либо ощущение счастья, то это счастье дарила мне ты. Поэтому ты все еще несешь за меня ответственность, как за человека, которому спасла жизнь, и поэтому я даю тебе задание: живи, будь счастлива и не оплакивай меня. Найди себе человека, который бы полюбил тебя так, как ты того заслуживаешь, и позаботился бы о нашем милом «удобстве», и все бы сделал для него так, как этого хотел, но не смог я. И никто лучше тебя не знает, что я говорю не о таких банальных вещах, как деньги или титулы, но о сущности жизни».

«Я постараюсь», — молча поклялась она. Но она не могла выполнить лишь одну его просьбу — не могла не оплакивать его. И вполне вероятно, что в глубине души она будет оплакивать его всю свою жизнь.

Она поцеловала его подпись и залила ее слезами, думая о том, что это не прощальная записка, а любовное письмо. Однако на следующий день еще один документ — официальное заявление, соответствующим образом оформленное у нотариуса, присланное и оплаченное Хьюбертом Альбертом Хартискором накануне того, как он покончил жизнь самоубийством, появилось во всех газетах, включая и желтую прессу, и бульварные листки, опубликовавшие его на первой полосе. В нем говорилось, что женщина по имени Нора Холл, известная обществу под именем леди Хартискор, супруги Хьюберта Альберта Хартискора, не является и никогда не являлась его законной супругой и что отпрыск — ребенок мужского пола, известный как Хьюберт Уинстон Хартискор, — не является его сыном.

И тогда Нора поняла, что это публичное отречение, которое заклеймило ее как женщину, живущую во лжи, и Хьюби как незаконнорожденного, но которое отделило их от его позора, и было настоящим любовным письмом.

Часть четвертая

Сначала ради меня

Англия. 1951–1955

15

— Я чувствую себя таким виноватым, — сказал безутешный Руперт Норе, когда они вернулись домой после заупокойной службы и Джеффри отбыл в уединение своего кабинета.

— Если бы только я приложил больше усилий, чтобы спасти его…

— Я уверена, что мы сделали все, что было в наших силах. Руперт, тебе не в чем упрекнуть себя, — устало отозвалась Нора. Она попыталась успокоить его, хотя было так трудно найти подходящие слова — она чувствовала себя совершенно опустошенной.

— Это была моя обязанность как главы семьи.

Она была поражена. Странно слышать такое.

— Руперт, твой отец потрясен сейчас, но именно он всегда был и остается главой семейства. По крайней мере, той части, что от него осталась.

Он мгновение пристально смотрел на нее, как будто никак не мог сориентироваться.

— Конечно. Я просто хотел сказать, что должен был заботиться о моем младшем брате. Кроме того, ты знаешь, как отец старается избежать любой ответственности.

— Я что-то не понимаю тебя, Руперт. Что это значит?

— Да, отец всегда старается по возможности не принимать решений.

Она начала вспоминать. Уже не в первый раз Руперт упоминал о том, что Джеффри старается избежать ответственности за что-либо. Она была в неподходящем настроении, чтобы начинать дискуссию по этому поводу. Ей вообще ни о чем не хотелось разговаривать.

— Я считаю, что твой отец просто прекрасно вел себя по отношению к Хьюберту, он всегда так старался помочь ему, всегда прощал его, несмотря ни на…

— Между прочим, все случилось по его вине, и он стал прощать его именно по этой причине!

Нет, сейчас ей не хотелось говорить о возможной вине Джеффри. Единственно, чего ей хотелось, — это пойти в свою комнату и остаться одной. Но она не могла резко прервать Руперта, не дать ему высказаться.

— Я просто падаю от усталости, Руперт, но скажи: почему твой отец должен испытывать чувство вины?

— Он знал, что происходило между дорогой маменькой и маленьким Хьюбертом, и, черт возьми, он ничего не предпринял, чтобы прекратить все это!

У нее сильнее забилось сердце.

— Что ты говоришь, Руперт? Что происходило между вашей мамочкой и Хьюбертом?

— Разве Хьюберт тебе никогда не рассказывал об играх, которыми мамуля занималась с ним в постельке?

Нора не просто была шокирована: ее затошнило.

— Прекрати сейчас же, Руперт! Хьюберт никогда прежде не говорил мне о подобных вещах, и я не желаю слышать о них сейчас!

Она начала было подниматься по лестнице, но Руперт побежал за нею:

— Это правда! Клянусь тебе!

— Я ничего не хочу об этом слышать. Я иду к себе и, конечно, забуду все глупости, которые ты говорил.

— Но это же все было! Почему ты мне не веришь?

«Боже! Неужели это никогда не кончится!»

Она устало присела на нижнюю ступеньку лестницы.

— Честно сказать, я не знаю, чему верить и чему не верить. Может быть, это было, а может, нет. Может, ты только думал об этом, потому что сходил с ума от ревности. Конечно, это была вина твоей матери — она так четко выделяла своих фаворитов. Но заявлять, что Джеффри все знал и ничего не предпринимал? Руперт, в это я не могу поверить. Ты не должен попадать в ловушку, когда не можешь отделить реальность от фантазии.

Руперт опустился на мраморный пол у ее ног и положил мокрое от слез лицо на ее колени. Сквозь шелк платья она чувствовала его слезы, ей стало так его жаль! Он все еще оставался маленьким мальчиком, чье примерное поведение не завоевало любовь матери.

Она откинула его всклокоченные волосы со лба.

— Теперь это уже не имеет никакого значения. Мать мертва, и Хьюберт тоже мертв. Никто никогда не узнает настоящую правду, может, это и к лучшему. Что касается твоего отца, ты должен быть добрым к нему — он потерял сына. Если сын умирает раньше отца — это самое страшное. Если даже…

«Прости меня, Хьюберт, за то, что я сейчас скажу!»

— Если даже умерший сын всегда был на втором месте в его сердце!

— Что ты имеешь в виду, «на втором месте»?

— Ну, Хьюберт всегда говорил, что ты — любимчик отца.

«Это, конечно, полуправда. Но разве кому-нибудь поможет, если она расскажет, что Хьюберт в действительности сказал, что после Анны в сердце отца всегда шел Руперт?»

Руперт выпрямился:

— Хьюберт сказал тебе это? Я не могу поверить. Но отец — что он сказал?

— О, он неоднократно намекал, что любит тебя больше всех.

«После того как скажешь полуправду, какое имеет значение, если еще немного отмоешь ее, пока она не станет маленькой белой ложью».

Руперт был настолько вне себя от радости, что забылся и страстно поцеловал ее в губы. Нора не стала отчитывать его. В конце концов, они оказались в самой необычной ситуации в самое неподходящее время!..

На следующий день она, Хьюби и Джеффри уехали из Лондона в замок Хартискор. Они старались убежать от сплетников и от своей скорби. Руперт, сделав вид, что вчера между ним и Норой не было никакого разговора, пожелал им доброго пути. Он сказал, что постарается «все расчистить», пока их не будет в Лондоне. Им остается надеяться, что к тому времени, когда они вернутся, сплетни несколько затихнут и они смогут продолжать нормальную жизнь.

Нора не верила этому. Гнусные сплетни обычно не умирали годами, часто они даже переживали тех людей, которые их вызвали. Ее мало волновали сплетни о себе, ей было жаль Хьюби и Джеффри — старого и малого! Хьюби так долго пришлось жить под тенью мрачной тучи, а у Джеффри, наверно, почти не осталось времени, чтобы вырваться из-под…

Хотя замок Хартискор совсем не казался ей той идиллией, каким его считал Джеффри, — она ощущала его больше мрачным, чем тихим и спокойным, — тем не менее и Нора, и Джеффри смогли провести там несколько недель спокойного, если не окончательно вылечившего их одиночества. Они смогли там расслабиться. Почти все время днем они проводили с Хьюби. Он был таким прелестным и милым, что они на некоторое время забыли о трауре и скорби по умершему. Они проводили вечера одни, не принимая посетителей и даже не включая телевизор. Им становилось легче в обществе друг друга, они читали, сидя в гостиной, время от времени поглядывая и улыбаясь друг другу. Вместе слушали музыку, играли в шахматы и разговаривали абсолютно обо всем, начиная с ухода за цветами и кончая политическим будущим Англии.

Они даже потихоньку вспоминали прошлое: она рассказывала о своем детстве в Котсуолдсе, а Джеффри вспоминал о своем, которое проходило на тридцать пять лет раньше. Они тщательно избегали любой темы, которая могла оказаться болезненной для кого-то из них. Они никогда не упоминали даже о том, что Хьюби не был его настоящим внуком. Ее не удивляло, что время от времени Джеффри говорил:

— Я даже не могу выразить, как много твое общество значит для меня!

— Вы мне не должны говорить этого, Джеффри, потому что я испытываю к вам то же самое чувство.

Наступило время, когда он сказал ей, что следует подумать о возвращении в Лондон, чтобы, как он выразился, «продолжить жизнь». Чем раньше они станут жить как прежде, тем скорее станут «выздоравливать» после потери.

Нора отвернулась от окна: она наблюдала, как Хьюби играл с маленьким сыном сторожа под присмотром гувернантки. Она взглянула на Джеффри и увидела, как он постарел после трагедии.

В течение нескольких недель он стал таким маленьким и хрупким. Раньше она всегда думала о нем как о человеке, полном жизненной силы, как о надежной опоре.

— Джеффри, дорогой, вы понимаете, что в данных обстоятельствах мы с Хьюби не сможем жить вместе с вами в доме Хартискоров? Пора нам переехать куда-нибудь.

— Переехать? — заворчал он. — Как ты можешь говорить так? Ты что же, хочешь стать с Хьюби парой бродяг или каких-то любителей приключений, которые скитаются с места на место? И самое главное — куда ты поедешь? Я даже не желаю об этом слышать! По моему мнению, ничего не изменилось. Твой дом всегда будет в Хартискоре! По крайней мере, пока ты не соберешься выйти замуж. Я думаю, что со временем ты это сделаешь, но… — он замолчал.

— Джеффри, я высоко ценю вашу щедрости особенно после того, как обманула вас, заверив, что мы с Хьюбертом были женаты и что Хьюби был его сыном. Мне так стыдно за многие вещи, но я не хочу, чтобы мне стало еще более стыдно — если я воспользуюсь вашей добротой!

Она подошла к викторианскому диванчику, обитому розовым бархатом, где сидел Джеффри, села на пол, взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Я надеюсь, вы простили меня за это?

— Ты никогда не обманывала меня. Насчет мальчика я с самого начала твердо знал, что Хьюберт не был отцом Хьюби.

— Но почему тогда вы приняли меня? Вы всегда так хорошо относились ко мне. Почему?

— Помимо всяких других причин, Нора, ты всегда отдавала все, что получала. Гораздо больше того! Мы с тобой всегда понимали друг друга, не так ли? — Он погладил ее по волосам, она прислонилась головой к его ноге.

Это правда, подумала Нора. Они всегда понимали друг друга. Она вспомнила тот день, когда Джеффри произнес тост в ее честь. В тот момент она почувствовала, что они заключили невысказанное соглашение.

— Мы правда собирались пожениться, но все равно лгали вам. И потом я подвела вас. Я не смогла спасти…

— Это не твоя вина. Это я не должен был разрешить тебе, такой юной и неопытной, брать на себя эту огромную ответственность. Ты была не в состоянии изменить течение нашей жизни.

— Да, я была и юной и неопытной, — слабо улыбнулась она. — Была еще и невежественной. Приняв меня, вы сделали самое прекрасное из всего того, что кто-то когда-либо для меня делал! Вы дали мне возможность содержать сына. Но дальше я должна двигаться сама!

— Давай не будем больше говорить о прошлом, Нора. В моем сердце ты всегда была женою Хьюберта, а Хьюби был его сыном. Я всегда буду поддерживать тебя и Хьюби. Я буду оказывать вам помощь, какую могу, благодаря своему положению и достатку. Я не только обеспечу Хьюби, но дам ему возможность нормально жить и учиться, постараюсь открыть перед ним необходимые двери. Ты должна остаться, если не ради себя, то хотя бы ради Хьюби!

— О, Джеффри, вряд ли я смогу сделать это. Вы, пожалуйста, не думайте, что я не ценю все, что вы для нас сделали. Как бы в будущем ни сложилась моя судьба, я всегда буду помнить, что получила в результате нашей сделки. Рядом с вами и Хьюбертом я обрела человеческую зрелость, стала личностью. Я испытала любовь двух хороших людей, мне очень повезло, что я любила вас.

— О, Нора, ты говоришь о любви: ты любишь меня, а я люблю тебя, — и тут же, не переведя дыхания, заявляешь, что покинешь меня?

— Я покидаю вас? — Как может Джеффри принять на свой счет то, что она собирается начать собственную жизнь. — Я никогда не представляла, что, если я уеду из вашего дома, вы расцените это как предательство, решите, что я покидаю вас. Прежде всего я не хочу скандала. Мы можем сколько угодно делать вид, что его нет, но в действительности он есть! Вы знаете, какие злые языки у людей. Они всегда будут говорить о Хьюбе как об «ублюдке Хартискора, который на самом деле не имеет отношения к Хартискору», а меня они станут называть «печально известная леди Хартискор, которая не была ни леди, ни тем более женой». Но если мы поживем за границей, например в Париже, и начнем все сначала, Нора и Хьюби Холл, вероятно, смогут не выделяться в толпе.

— Чушь. Наш мир слишком тесен, и скандал будет преследовать тебя. Люди, которых ты встретишь в Париже, ничем не отличаются от тех, с которыми ты сталкиваешься здесь. Им так же нравится сплетничать!

— Но если мы останемся здесь, россказни о Хьюберте будут повторяться снова и снова, и вы…

— Что — я? Я твердо стою на земле, вот что, и пусть кто-то попробует посмеяться надо мной… Но ты, если ты сбежишь, как трусишка, над тобой и Хьюби всегда будут потихоньку смеяться. Ты всегда будешь стыдиться своего прошлого. Как можно с такой репутацией воспитывать сына?

Она начала было протестовать, но он положил палец на ее губы:

— Если ты останешься и добавишь немного стали в свою осанку, мы сможем пережить сплетни вместе и высоко держать голову. Тогда станет ясно, что ты приняла вызов, и Хьюби станет победителем!

«Удираешь, как трусишка… Занять достойное положение…»

Джеффри был старым хитрецом. Как хорошо он изучил обидные фразы, которые могли воспламенить ее и заставить сражаться дальше.

— Я не собираюсь бежать, как последняя трусиха, — недовольно сказала она, — я просто попыталась посмотреть фактам в лицо и постараться оградить Хьюби.

— Оградить Хьюби. Именно об этом я и говорю. Что бы ни случилось, я все еще граф Хартискор и у меня более миллиарда фунтов. Мы, Хартискоры, ведем свой род с давних времен. За исключением некоторых, как бедный Хьюберт, мы — волевые и крепкие парни! Нас не страшат грозовые облака. Пусть, черт возьми, льет дождь, гремят громы и сверкают молнии — мы все выдержим, а наши противники могут подавиться собственными проклятьями. Я хочу защитить тебя и твоего сына, и если ты мудрая женщина, какой я тебя всегда считал, ты согласишься со мной и примешь мою помощь, хотя бы ради сына!

— А как насчет Руперта?

Джеффри прищурился:

— Что насчет Руперта?

— Ну, мне кажется, что он не верит в собственные силы и…

— Весьма интересная мысль, должен заметить, но я совсем в этом не уверен, — сердито сказал Джеффри, — и потом, я не понимаю, какое отношение то, что Руперт не уверен в себе, имеет к тебе и Хьюби?

— Если мы здесь останемся, он расценит наше присутствие — мое и Хьюби — как потенциальную угрозу…

— Какая чушь! Какую угрозу для Руперта можете представить вы с Хьюби? Его интересуют только деньги и положение в обществе, и, несмотря ни на что, он будет все это иметь.

— Но его волнует и другое. Ваша любовь. Если мы с Хьюби останемся, он будет волноваться, мы же лишим его части вашей привязанности.

— И он будет не так уж неправ! — ухмыльнулся Джеффри. — Но вы ошибаетесь в отношении Руперта. Прежде всего ему наплевать на мою любовь. Хотя я и считаю его холодным и лишенным привязанностей человеком, мне кажется, что он чувствует ответственность по отношению к вам с Хьюби, и вы оба ему достаточно приятны. Он будет переживать, если вы нас покинете.

Она была согласна с Джеффри. Руперт хорошо относится к Хьюби и к ней самой, но, помня его слезы, не считала его холодным и бесстрастным человеком. Она совершенно не была уверена, что их дальнейшее присутствие приведет к чему-либо хорошему.

— Я не знаю, Джеффри. Хотя сейчас Руперт не увлечен какой-то определенной женщиной, может настать время, когда он захочет жениться и завести своих собственных детей. И что тогда? Как бы хорошо он ни относился к нам, мы будем мешать ему. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что даже самый большой дом — недостаточен, чтобы вместить две семьи! И Хьюби станет, как бы поточнее выразиться, нежеланным пасынком, к тому же не имеющим настоящего, законно принадлежащего ему имени. А каков будет мой статус? «Номер два», но от чего будет вестись отсчет? Мы оба окажемся в неприглядном положении…

— Ну, — Джеффри пригладил свои усы, — ты все правильно разложила по полочкам. Но никому не пришло бы в голову как-то ущемлять твои права, если бы ты стала графиней Хартискор. Что бы они смогли сделать? Кто смог бы что-то сказать Хьюби, если бы он тоже носил имя Хартискор?

Она с удивлением посмотрела на него:

— Что вы имеете в виду?

— Моя дорогая, мне наплевать на то, когда и на ком женится Руперт, или что он чувствует по отношению к тебе и Хьюби. Разве я обязан все ему отдать даже до своей смерти? Это значит, что мы должны думать только о Хьюби и о нас! О том, чего хотим мы и что мы должны друг другу. И все это значит, что ты должна выйти за меня замуж.

У Норы все поплыло перед глазами. Выйти замуж за Джеффри?! Это просто невозможно!

Не дождавшись ее реакции, Джеффри продолжал, его энтузиазм нарастал с каждым словом:

— Да, мы должны сделать именно это! Просто прекрасно, что ты и Хьюберт не состояли официально в браке. В противном случае, согласно гражданским законам и законам церкви, я не смог бы жениться на тебе. Но в этой ситуации я имею на это право, и женитьба даст мне возможность заботиться о тебе и Хьюби, усыновить его. Если Руперту это не понравится, ему придется либо смириться, либо убраться отсюда!..

Это было какое-то безумие! Видимо, недавнее потрясение совершенно вывело Джеффри из равновесия, подорвало его не только физическое, но и душевное здоровье!

Внезапно она поняла, что все изменилось. Она почувствовала, что от него исходят флюиды силы и энергии. Он снова становился тем же импозантным и уверенным в себе мужчиной, его лицо приобрело живые краски. Если совсем недавно ей казалось, что он за три месяца преждевременно постарел, то теперь создавалось впечатление, что прямо у нее на глазах в течение секунд его годы стали откатываться назад! Происходило чудо! В течение долгих недель траура она подумывала о том, чтобы выйти замуж. Она пыталась себе представить, каким может оказаться ее будущий муж. Если бы она об этом не задумывалась, она была бы просто деревяшкой — ей было двадцать шесть лет и ее сыну — шесть. У нее не было ни гроша! И в течение многих лет она мастурбировала, чтобы заставить себя заснуть!

И Хьюберт дал ей наказ: «Живи и будь счастлива! Найди человека, который будет тебя любить так, как ты этого заслуживаешь, и будет заботиться о нашем «сыночке», и сможет его обеспечить достойным образом!»

Она мечтала выйти замуж за сильного мужчину, который будет страстно желать ее и любить так, как она уже давно желала, чтобы ее любили, — неистово, страстно.

И когда она посмотрела на Джеффри, чья энергия как бы вернулась после того, как он сделал ей предложение, Нора поняла, что он любит ее именно так! Он сгорает от неутоленной страсти, с ума сходит от желания, она ему постоянно нужна, его страсть доводит его до бешенства. Он желает ее слишком давно, может быть, с самого начала. И она поняла, что давно знала об этом.

«О Боже, милостивый Боже! Что же мне делать?»

Она была так многим обязана Джеффри. Он прекрасно относился к ней. Как могла она ему отказать? И как она могла отказать Хьюби в том, чтобы у него было законное и благородное имя?

Она услышала, как Джеффри сказал:

— Мы можем подождать несколько месяцев, чтобы все выглядело вполне прилично, и потом поженимся!

Он встал с дивана, протянул ей руки и помог подняться с пола.

— Нам так много нужно сделать. Ты успеешь собраться, чтобы мы уехали в Лондон завтра?

Она вспомнила, как робкой девушкой пришла на встречу с ним, как он объявил ей, что она станет жить в его доме и если даже он услышит отказ, ей все равно придется остаться там.

— Но, Джеффри! Я еще не сказала «да»! Мы еще ничего не решили! Я…

— Конечно, все решено! Это единственное решение, имеющее смысл.

Он засмеялся счастливо, как мальчишка.

— Ты же сказала раньше, что любишь меня, не так ли?

— Да… — неуверенно протянула она. Этого она не могла отрицать.

Забота о ком-то означала любовь, хотя это была несколько иная любовь, чем та, о которой она так мечтала.

— Я люблю тебя. Ты это понимаешь?

— Да, — отрицать это было бы ложью.

— И мы оба любим Хьюби, да?

Она утвердительно кивнула головой.

— И наш брак будет означать спокойное будущее для Хьюби. Такое будущее, какое только я смогу ему обеспечить. Не так ли?

Она снова кивнула. С подобным утверждением нельзя было спорить.

— Значит, все в порядке. Мы пришли к решению?

Она колебалась только секунду прежде чем сказать:

— Да, Джеффри, да.

Может быть, с самого начала так все и должно было случиться! Чтобы добро уравнялось со злом! Хьюберт заявил ей, что их брак будет удобен для них обоих, но сделал все не так, как нужно. Брак заключался ради любви — любви к нему и Хьюби. Но они так никогда и не поженились.

Этот брак будет исходить из обязательств и удобства, но он будет выражать любовь — любовь Джеффри к ней, и ее любовь к Хьюби! Она послушно подставила ему щеку для поцелуя.

Но он взял в руки ее лицо и крепко поцеловал в губы, потом снова поцеловал, крепко прижав к себе. Он нагнулся, чтобы плотно притянуть ее тело.

— Я всегда любил тебя, Нора! — пробормотал он страстно, продолжая целовать ее шею. Он снова и снова целовал ее и плотно, резкими рывками прижимал свои бедра к ее плоти.

«Всегда» — это слово навеяло на нее грусть. Она «всегда» будет любить Хьюберта. Она знала это. Но ей ли жаловаться?! Любовь есть любовь, и это дар дающему, так же как и принимающему. Этот дар нужно ценить, понимать и беречь! Что сказал ей Джеффри, когда у них начался этот важный разговор?

«Ты всегда щедро давала и так же много получала в ответ!»

Это ей было приятно, в этих словах были правда и благородство. И ее задача, чтобы так продолжалось и дальше.

Нора откинула голову назад и мягко улыбнулась Джеффри, потом она притянула его голову ближе к себе и тоже начала его целовать. Сначала сомкнутыми губами, потом она раскрыла рот и разрешила его языку проникнуть в ее рот. Он тихо застонал. Она взяла его за руку и положила себе на грудь, прямо в низкий вырез платья. Когда она почувствовала жар его плоти, резкая боль пронзила ее грудь, она вспомнила…

Нет, она не забыла Хьюберта и не хочет его забывать. И хотя Хьюби не был сыном Хьюберта, это не имело никакого значения. Лучшая часть Хьюберта будет жить для нее в Хьюби.

Потом она ласково улыбнулась Джеффри, глядя ему прямо в глаза, опустилась на диван и притянула его к себе так, что его тело полностью покрыло ее.

16

Когда они возвратились в Лондон, Нора удивилась, узнав, что скандал с Хартискорами уже затих, уступив место новому, который стал главной темой для обсуждений в салонах и на страницах газет, — Гай Берджесс и Дональд Маклин убежали в Россию, в пользу которой вели шпионскую деятельность. Если Джеффри эта новость очень расстроила, то Нора была счастлива, что у людей появилась новая тема для обсуждений!

Но ее все еще волновало, как Руперт отреагирует на сообщение об их предстоящей женитьбе. Она попросила Джеффри, чтобы он пока не говорил Руперту об этом, и они решили не рассказывать Хьюби о предстоящем браке, который должен был состояться лишь через несколько месяцев. Но от Руперта Джеффри не желал ничего скрывать.

— Не следует этого делать. Он не маленький мальчик, который может расстроится. Ты зря волнуешься, у тебя нет для этого никаких оснований. Руперта это не взволнует, мне кажется, что он будет просто счастлив.

Они пили чай в салоне, она разливала чай, и в этот момент Джеффри объявил новость.

Ей пришлось поставить чайник на поднос — так сильно тряслись руки.

Что бы ни думал Джеффри, эта новость прозвучала для Руперта как гром среди ясного неба!

Мгновение у него вовсе отсутствовало какое-то выражение на лице, оно как бы омертвело. Потом он немного расслабился, заморгал, и его губы изобразили подобие улыбки, прежде чем он смог произнести:

— Ну что ж, это огромный сюрприз! Могу ли я поздравить вас обоих? Наверное, это неправильно, да? Я должен поздравить жениха и пожелать удачи невесте. Теперь верно, как ты считаешь, Нора? Я никогда не разбирался в таких тонкостях. В этом Хьюберт выгодно отличался от меня, его так хорошо подготовила наша мать. Но теперь, когда ты сама станешь графиней, мы все будем обращаться за консультацией к тебе, не так ли? Что скажете, графиня? Я должен пожелать» вам удачи или могу просто поцеловать невесту?

Нора продолжала разливать чай.

— Хотя я пока еще не графиня, мне кажется, что было бы прекрасно, если бы ты поздравил нас двоих и пожелал нам счастья. Ты согласен со мной, Джеффри? — Она передала ему чашку с чаем.

— Я согласен со всем, что ты скажешь, дорогая.

Сделав свое заявление, Джеффри погрузился в кипу бумаг, которую принес с собой, — он так долго отсутствовал, что у него скопилось много неотложных дел.

Руперт взял чашку из рук Норы:

— Но я могу поцеловать невесту?

— Не думаю, — улыбнулась Нора. — Я пока еще не невеста. Я стану ею через несколько месяцев. Наверное, не раньше начала будущего года.

— Конечно, как я мог забыть об этом! Вы правы, вам лучше подождать. Не хотелось бы, чтобы люди снова начали болтать!

Нора посмотрела на Джеффри — как он отреагирует на заявление Руперта? Но он их не слушал, всецело занятый своими бумагами, поэтому она вздохнула и спросила:

— Что ты имеешь в виду, Руперт? Какие еще инсинуации?

Руперт отпил глоток чая.

— Я должен заметить, Нора, ты положила в чай ломтик лимона толщиной с листок бумаги, именно так, как я люблю, но ты забыла положить два куска сахара. — Он протянул чашку, чтобы она могла положить сахар.

— Два, как ты просил, — сказала Нора, кладя сахар серебряными щипчиками.

— Нельзя, чтобы в чае был лимон, но не было сахара, иначе будет очень кисло во рту, а этого бы совсем не хотелось!

Она поднесла ему блюдо бисквитов и ждала, пока он выберет себе один.

— Теперь, когда ты кончил со сладким, Руперт, почему бы тебе не рассказать нам, что ты имел в виду, сказав, что у людей могут появиться ложные представления, если бы мы поженились прямо сейчас?

— Ну, не хотелось бы, чтобы люди думали, что вам так не терпится и что вы просто не дождетесь, пока тело остынет!

Он расхохотался прямо в лицо Норе, несмотря на ее холодный взгляд.

— Ну, ты понимаешь, это просто шутка! — Он помешал чай. — О, дорогая Нора, чем ты недовольна? Я просто попытался пошутить, но сделал это довольно грубо. Извини. Мне кажется, что я и в этом уступаю Хьюберту. Мамочка всегда говорила, что Хьюберт может рассмешить даже статую!

Он отхлебнул чай и сделал гримасу.

— О, дорогая Нора, чай совсем остыл. Как ты считаешь, слуги могут приготовить нам очень горячий чай? Очень, очень горячий!

Нора была с ним совершенно согласна. Ее единственное желание сейчас состояло в том, чтобы выплеснуть содержимое чашки прямо ему в лицо, желательно, чтобы это был кипяток.

— Ты со мной не согласен, папа?

Джеффри отвлекся от бумаг:

— Согласен? С чем?

— Ты не считаешь, что чай совсем остыл?

Удивленный Джеффри отхлебнул глоток чая.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. У меня нормальный чай.

— Тебе повезло, папа, потому что мы все любим погорячее.

Он со звоном опустил чашку на блюдце.

— Стало быть, Нора, ты станешь моей мачехой, не так ли? Неправда ли, забавно?

Нора пожала плечами:

— Мне это не кажется забавным.

— Но это дает мне некоторые привилегии. Даже можно выразиться — прерогативы, — он резко встал со стула. — Как, например, возможность поцеловать невесту до ее замужества.

Внезапно он наклонился к ней, и она даже не успела подумать, что ей следует предпринять, как он уже крепко целовал ее в губы.

Она была поражена, когда услышала, как смеется Джеффри.

— Молодец, мой мальчик. Ну, Нора, я же говорил тебе, что он будет просто счастлив!

После обеда и многих, многих тостов в честь предстоящих брачных торжеств Руперт совершенно опьянел. Он был настолько пьян, что, когда Джеффри отправился в кабинет — заняться работой, Нора решила уйти в свою комнату, чтобы не оставаться наедине с Рупертом.

Но Руперт стал просить ее:

— Нора, пожалуйста, не уходи. Я понимаю, как я плохо себя вел во время чая, но ты должна мне представить возможность заслужить прощение.

— Это совсем необязательно, Руперт. Я понимаю, что новость могла привести тебя в шоковое состояние и это была твоя естественная реакция.

— Да, но я оказался не на высоте.

— Тебе вовсе не следует оправдываться…

— Это как в спорте, в соревновании всегда есть два соперника, два вполне порядочных человека и…

— Руперт, мы говорим не о соревновании.

— Нет, о соревновании, и пусть победит сильнейший… — Он захохотал и пожал плечами. — Мне кажется, что сильнейший и лучший уже победил, — он налил себе еще бокал вина.

Она твердо повторила:

— Это не было соревнованием, и никогда не шел разговор о лучшем мужчине и человеке.

— Ты абсолютно права. Я просто старался перевести все на язык спорта. Я и не думаю на самом деле, что победил лучший. Ты знаешь, тебе следовало бы подождать!

Она начала было вставать, но Руперт быстро обошел вокруг стола и, подойдя к ней, положил руку на ее плечо и сильно нажал, чтобы она не могла встать. Ей пришлось примириться с тем, что придется слушать человека, которого ей совсем не хотелось слушать. Она недовольно спросила:

— Ждать чего?

— Надо было подождать, и на тебе женился бы я!

Она не смотрела на него.

— Об этом никогда и речи не было.

— Ты же знала, что я был готов на тебе жениться. После того как пройдет приличествующее ситуации время. Я просто хотел, чтобы все было по правилам. Это мой стиль, и мне казалось, что ты ценишь его. Ты не могла не догадываться, как я отношусь к тебе.

— Я считаю, что тебе не следует продолжать, Руперт. Ты слишком много выпил, и…

— Да, я много выпил, но это ничего не меняет. Ты знаешь изречение: истина в вине!.. И ты прекрасно осведомлена о библейской традиции… Когда умирает один брат, другой должен жениться на веселой вдовушке и воспитывать сирот. О, я забыл. Ведь ты и Хьюберт не были мужем и женой, не так ли? И Хьюби не его сын. Тогда все меняется, я прав?

Она не могла реагировать на его выпады. Глупо обращать внимание на человека, который так пьян, как Руперт. Но все равно ей было очень неприятно! Хотя она и подозревала, что Руперт плохо воспримет новость, она не могла предвидеть такой яростной реакции! Ей и в голову не приходило, что Руперт может думать об их общей судьбе — ее и его.

Но ведь сам Хьюберт предупреждал ее. Это случилось в ту ночь, когда она наконец поняла, что им не быть любовниками. Что он тогда сказал? «Я не удивлюсь, если оба — отец и Руперт — замышляют убить паршивую овцу!..»

Конечно, это могло быть плохой шуткой. Но когда она начала протестовать, спрашивая, почему кто-то из них может захотеть его смерти, он ответил: «Может быть, потому, что каждый из них влюблен в жену этого глупца, этой паршивой овцы, и каждый из них хочет, чтобы она досталась ему!»

О нет, Хьюберт был далеко не глупец, но он уже мертв!

Она стряхнула руку Руперта со своего плеча:

— Я иду спать, и мне кажется, что тебе следует сделать то же. После хорошего отдыха, я уверена, ты станешь по-иному воспринимать вещи.

— А я в этом совсем не уверен. Я только что понял: конечно, ты не могла ждать, когда я женюсь на тебе. И не потому вовсе, что тебе было так уж невтерпеж замуж или так срочно требовался отец для Хьюби. Просто ты не могла дождаться, когда станешь графиней Хартискор!

Лежа в кровати, она долго не могла заснуть. Потом решила сказать Джеффри, что Руперт должен жить отдельно от них, возможно, даже для его согласия на это ей придется рассказать Джеффри все, что говорил его сын. Ей совсем не хотелось становиться между отцом и сыном, но она не могла представить, что еще можно предпринять.

Но когда утром от Руперта принесли гигантскую корзину цветов с запиской, содержавшей пылкие извинения и заверения в том, как дорога для него их дружба и как он хочет стать хорошим дядей для Хьюби, она решила, что ей следует простить его. Она сама столько раз ошибалась и постоянно прощала Хьюберта, причиняющего ей боль. Кроме того, ей бы не хотелось, чтобы у Джеффри и Хьюби появились какие-то сомнения в Руперте.

Они решили пожениться в начале марта. Руперт считал, что стоит устроить торжественную церемонию — прием для тысячи гостей, включая аристократию с континента и всей Англии плюс американские друзья, которых Джеффри приобрел за всю жизнь, включая Гарри Трумэна и Айка Эйзенхауэра. Если уж они вступали в брак, следовало все сделать по правилам, чтобы показать всему миру, что им наплевать на продолжавшиеся сплетни.

Руперт проявлял такой энтузиазм, вникая в каждую деталь, начиная с выбора вин до цвета скатертей, что очень растрогал Нору, хотя она не уставала повторять, что она хотела бы более скромной свадьбы. Но поскольку он продолжал настаивать на разработке всей процедуры, выбирая цветы, музыку и планируя меню, она сдалась. Она знала, что таким образом он пытается заслужить у нее полное прощение.

Как потом выяснилось, у нее не было причин пожалеть об этом. Все прошло великолепно! Пресса отнеслась к ней весьма лояльно. Единственным облачком, которое омрачило празднование, была смерть короля за месяц до свадьбы (Джеффри очень уважал короля Георга.)

Все было так тщательно продумано, что, как заметил Джеффри, даже Хьюберт, слывший знатоком всех обычаев, не смог бы сделать лучше. Руперт кивнул и довольно улыбнулся. Нора была счастлива. Казалось, что впереди лежит ровная, восхитительная дорога!

17

Как только они вернулись к каждодневной рутине, Нора оставила свои сомнения относительно Руперта. Он вел себя великолепно: он чудесно обращался с Хьюби, возился с ним, учил играть в шахматы, читал ему сказки перед сном. Он был очень мил и с Норой, предлагал сопровождать ее, если Джеффри не мог пойти куда-нибудь с нею. Когда ей требовалась помощь в каком-то мероприятии по сбору средств, он всегда оказывался рядом и не жалел ни времени, ни дельного совета.

Когда Нора рассказала обо всем Джеффри, он вдруг взвился до потолка:

— Пусть он лучше прилично ведет себя, или же я вышвырну его из дома. Я все еще полноправный хозяин здесь, а не какой-то старый, выживший из ума импотент!

Нора засмеялась:

— Ничего себе импотент, тут уж я могу кое-что порассказать.

Она совсем не льстила ему — все было правдой. Когда дело доходило до секса, Джеффри невозможно было до конца удовлетворить. Вид ее сидящей перед зеркалом в неглиже сразу же вызывал у него такое желание, что он немедленно вел ее в постель, где и доказывал, какой он умелый и неутомимый любовник.

Но она не была в восторге от бесконечных занятий любовью, несмотря на его высокую потенцию и большой опыт в делах любви. Она быстро начала рассматривать эти занятия как еще одну обязанность леди Хартискор, подобную ее обязанностям присматривать за домом, посещать и устраивать приемы, приглашать к себе дам на чай и коктейли, председательствовать на различных благотворительных собраниях в пользу неимущих. Тем не менее она с усердием и необходимой энергией занималась любовью со своим мужем, выполняя все его сексуальные притязания и даже фантазии. Она была весьма пылкой, хотя в этом присутствовал и элемент игры. Она была счастлива, что может доставить радость своему мужу. Это было самое малое, чем она могла отплатить мужчине, который только и думал о том, как бы доставить ей удовольствие. Он постоянно делал ей какие-то подарки: золотой браслет с сапфирами, в цвет ее глаз, или же картину, которая ей понравилась. Даже земельный участок в Котсуолдсе, вспомнив, как она ему однажды сказала, что скучает по местам, где прошла ее юность.

Назвав поместье Меррилли ее приданым, он сказал:

— Теперь, когда тебе захочется увидеть твой старый дом, ты просто должна сесть в машину и вскоре очутишься дома.

Она подумала, что он не совсем прав. Она всегда верила в мудрое высказывание: «Дом там, где твое сердце». Единственное место, которое она могла бы назвать домом, — это то, где находился Хьюби. Но все равно это был трогательный подарок, и она знала, что женщина, которая не оценит Джеффри, его заботу, будет не только неблагодарной, но к тому же еще и дурой!

Когда возник вопрос об образовании Хьюби, Джеффри и тут учел ее чувства и пожелания. Она знала, что он хотел одного — проводить все время только с ней, но разрешил ей нанять учителя, а не отсылать Хьюби в интернат, потому что знал — ее самой сокровенной мечтой было, чтобы сын находился рядом.

Нет, ей не на что было жаловаться. Все шло очень гладко, без особых всплесков. Она не имеет права желать чего-либо еще, повторяла она себе. Ей не следовало мечтать о молодом, очаровательном Принце, из-за которого у нее бешено билось бы сердце и все тело было бы в огне! Подобные мечты годились только для восемнадцатилетних, которым были необходимы волнение и возбуждение, без которых они с ума сходили. Но все это было исключено для взрослой, респектабельной леди с ребенком, о котором следовало всегда помнить, ибо она несла за него ответственность. У нее было так много, за что она должна была благодарить Бога, — Хьюби, Джеффри и даже — Руперт!

Кто знает? Возможно, если она будет стараться, она сможет способствовать превращению Руперта в более спокойного человека, даже — в современного героя, старающегося накормить страждущих, строящего музеи и больницы. Причем во всем добивающегося такого же успеха, какого он добился в зарабатывании денег. Она была уверена, что Джеффри был бы доволен, если бы ей это удалось. Он все время говорил, что Руперту необходимо расширить свой кругозор. Кроме того, для Хьюби неплохо было бы иметь в качестве примера для подражания подобного человека. Хотя не было на свете более преданного ему человека, чем Джеффри, возраст и положение несколько отдаляли графа от того, чтобы занять место отца: возиться с Хьюби, беседовать с ним, предлагать ему мужскую помощь, когда возникает такая необходимость. Зато Руперт был в том возрасте, когда мог великолепно выполнять эту роль. Он был всегда рядом и очень любил Хьюби. И хотя ей было нелегко признавать это, у Хьюби внимания и усидчивости хватало только на секунду, и ему могли бы очень пригодиться мужское внимание и помощь, в дополнение к заботам учителя, который был, по словам сына, «сухарем». Не удивительно, что у бедного учителя уже появились проблемы с мальчиком.

— Малое время концентрированного внимания — это признак хорошего интеллекта, — утешал Руперт. И Нора, уверенная, что на свете нет ребенка более милого, чем Хьюби, была счастлива слышать это. Но она хорошо знала, что, независимо от интеллекта, на свете не существовало более ленивого ребенка! Хьюби мог придумывать все что угодно, чтобы ничего не делать самому, если кто-то другой мог это сделать за него. Когда бы она, придя к решению, что пора уже перестать его портить излишней лаской и перестать поддаваться его очарованию, ни пыталась заставить его собрать раскиданную одежду или же собрать солдатиков, разбросанных в библиотеке на ковре, он всегда, мило улыбаясь, заверял ее, что слишком устал.

— Разве Элла не может это сделать или Мэри? Мэри так нравится убирать за мной. Мамочка, она сама мне об этом говорила!

Когда она объясняла, что слуги заняты другими делами и что он может отдохнуть после того, как соберет все игрушки, у него начинала премило дрожать нижняя губка, и он начинал жаловаться, что у него болит ручка или животик. Если она продолжала настаивать, он ложился на пол и начинал стонать, как будто испытывал ужасную боль. Или же его начинало рвать, он все кругом пачкал, и слуги были вынуждены убирать за ним. Нора поражалась, как его может вырвать именно тогда, когда это ему потребуется!

Он также старался нарушить ее железное правило по поводу ограничения его в сладостях. Он приходил в кухню и требовал у кухарки печенья, хотя Нора строго приказывала, чтобы ему ничего не давали без специального ее на то разрешения. Так, может быть, вел бы себя любой ребенок-лакомка, но Норе казалось, что он специально старался одержать верх над подневольной женщиной. Он или скулил и приставал к ней, или же очаровывал ее: целовал, рассказывал, как ее любит, пока улещенная женщина не давала ему в руки всю коробку с печеньем. Когда же он видел, что не может тронуть кухарку ни слезами, ни поцелуями, он просто ждал момента, когда она поворачивалась к нему спиной, и воровал печенье. После того как он съедал печенье и его обвиняли в воровстве, он с ангельским личиком признавался в преступлении:

— Прости меня, мамочка! Я совсем не хотел его брать. Просто я был так голоден, а это печенье мое любимое — большое, с изюмом, и я забыл, что не должен есть его без разрешения. Не сердись на меня, мамочка! Я обещаю больше этого не делать!

Однажды, подслушав, как Молли, горничная, призналась Мэри, служанке, что она поддалась притязаниям одного джентльмена, потому что «дьявол заставил меня сделать это, он шептал мне в ухо», Хьюби, моргая своими длинными ресницами, сказал Норе, что в этот раз «сам дьявол заставил его украсть печенье!».

Руперт очень смеялся, когда услышал такое объяснение.

— Мы должны пристально следить за этим старым дьяволом. Или же сделать так, чтобы наши служанки делали свои признания там, где их не будет слышать Хьюби. Иначе он узнает, что еще дьявол заставляет их делать.

— Перестань смеяться, Руперт, — сказала Нора, тщетно пытаясь сдержать свой смех. — Ты же знаешь, что все это совсем не смешно!

По правде говоря, она была больше обеспокоена, чем развеселена.

Джеффри сказал ей, что она поднимает излишний шум. Всякий мальчишка обязательно таскал сладости. В свое время и Хьюберт делал это. Если его не ловили с поличным, он горячо отрицал свою вину. А если ловили, он просто обещал, что больше не станет так делать. И конечно, продолжал таскать сладости.

— А как насчет Руперта? — хмуро улыбнулась Нора. — Он таскал сладости?

— Разумеется, нет. Руперт всегда хорошо себя вел, я уже говорил тебе это. Но иногда, когда Хьюберта не ловили с поличным, он старался свалить вину на Руперта.

— И Руперта наказывали?

— Нет, даже Миранда никогда не верила россказням Хьюберта.

— И что же тогда? Она наказывала его за ложь?

Джеффри засмеялся:

— Мне кажется, что можно назвать это своеобразным наказанием. У Миранды были свои понятия о справедливости. Она заставляла Хьюберта извиняться перед Рупертом, и когда наступало время десерта, она давала Руперту два пирожных или печений вместо одного. Это должно было утешить его за ложные обвинения. Но и Хьюберт тоже получал два пирожных, так как его следовало премировать за извинения перед Рупертом. Меня бы не удивило, если бы он получал три пирожных. Все дело в том, что Миранда просто физически не могла чего-то запрещать Хьюберту.

Он вздохнул:

— Но я могу признаться, что в конце концов это ничего не изменило.

— Хотя я понимаю, что это дурной вкус, когда вторая жена критикует первую, но мне кажется, что нельзя так воспитывать детей. Она только усугубляла неадекватное поведение Хьюберта. Если он понимал, что может воровать сладости и сваливать это на Руперта, а потом, извинившись, получить два пирожных за двойную ложь, он приобретал негативный стимул. Что касается Руперта, он получал как бы утешительную премию, что тоже весьма непедагогично.

— Я уверен, что ты права, но у меня голова идет кругом.

Она подозревала, что у Джеффри кружится голова, потому что ему это совсем неинтересно. У нее в ушах звучали слова Руперта: «Когда дело доходит до семейных проблем, отец всегда старается уйти от ответственности!»

— Ну а почему ты не вмешивался? — настаивала Норда. — Почему ты не говорил Миранде, что она не права?

— Мы не очень ладили с Мирандой, и я старался не вмешиваться в те дела, которыми она занималась.

— Но Хьюберт говорил, что Анна и Миранда не ладили. Тебе не казалось, что ты должен был вмешаться?

— Анна? — его тон стал ледяным. — Я никогда не говорю об Анне. В моем доме никогда не упоминается ее имя!

«Он разозлился на меня, — подумала Нора. — Раньше он никогда так на меня не злился».

— Прости, — сказала Нора. Ей действительно стало неприятно. Но она все равно считала, что, если бы он попытался помирить мать и дочь, может быть, Анна никогда не убежала бы в Австралию и не умерла бы от болезни Хартискоров — не повесилась бы!

Джеффри нежно улыбнулся ей.

— Такое грустное личико! Моя дорогая! — сказал он, целуя ее. — Ты читаешь слишком много книг по воспитанию детей. Мой тебе совет: радуйся, что Хьюби такой милый и энергичный ребенок, и постарайся, чтобы у твоего старика мужа тоже всегда было хорошее настроение!

Она решила, что действительно слишком остро на все реагирует. Она читала, что формирование характера подростка завершается к тринадцати годам. Ей не хотелось делать ошибки в то время, когда у Хьюби формируется характер. Ошибок, подобных тем, какие допустила Миранда со своими детьми. Ей было несколько неудобно, но она все равно считала, что Джеффри тоже был виновен в сложных судьбах детей.

В конце концов она решила, что Хьюби должен посещать школу, вместо того чтобы заниматься дома с учителем. В доме было слишком много взрослых, которые танцевали под его дудку! Ему нужна была компания друзей его возраста, он должен был научиться ладить со сверстниками, в чем-то уступать им и быть с ними на равных. Он должен был научиться существовать в реальном мире. Так как она не могла даже думать о том, чтобы отослать его в интернат, она записала мальчика в «Школу Треддуэлл». При нормальном движении на дороге езды до нее было всего пятнадцать минут.

Почти сразу на него стали жаловаться. Главное обвинение состояло в том, что Хьюби подрывал дисциплину в классе. Он был невнимателен, часто не подчинялся приказам, хотя всегда мог всех очаровывать. Он, казалось, был в центре любых «подрывных сил», как это часто случалось в школе у мальчиков. В общем, ничего страшного. Какие-то небольшие драки или небольшое издевательство над кем-то, какие-то шуточки — у учителя исчезала тетрадка, и ее находили в парте мальчика, которого не очень жаловали остальные ученики. Перестрелка бумажными шариками, как только учитель поворачивался спиной к классу… По словам Хьюби, он почти всегда был не виноват! Остальные мальчишки заставляли его вести себя подобным образом, или же, если затевалась драка, другой мальчик всегда начинал первым!

Нора очень расстраивалась, но Джеффри почти всегда защищал Хьюби, особенно если это касалось драки.

— Что, ты считаешь, должен был делать парень? Спокойно принимать на себя все удары? Ты что, хочешь, чтобы он превратился в чертова пацифиста, который даже не может себя защитить?

— Конечно, нет. Но могу ли я быть уверена, что он просто защищался? Что тот мальчик действительно толкнул его? Ты же знаешь, как Хьюби всегда… — И после паузы произнесла: — Ты же знаешь, как Хьюби всегда врет и винит во всем других.

Она почти поверила, что если Хьюби соврал один раз, значит, он врет всегда. Из-за своей репутации он всегда будет виновен… Тогда, зная, что ему все равно никто не верит, Хьюби станет заниматься и другими нехорошими вещами.

Даже когда Хьюберт лгал относительно занятий с доктором Уэбстером, даже когда он выдумал сон о том, что Руперт изнасиловал его, частичка правды все же просочилась через заграждения измышлений.

«Доктор Уэбстер говорит, что мне снится этот сон потому, что со мной все так и случилось. Тогда я не рассказал об этом отцу, это произошло из-за моей боязни, что он назовет меня лжецом, потому что он никогда мне не верил».

Бедный Хьюберт! Даже в его сне-фантазии проявилась правда: его всегда считали лжецом. Она не станет повторять такую же ошибку с Хьюби — называть его лгунишкой, даже не стараясь поверить ему или же хотя бы усомниться, что он и на этот раз лжет.

Если же она обнаружит, что он лгал, она не станет принимать его извинения, а потом как-то поощрять мальчика. Она будет стараться внушить ему, что ложь — это удел слабых людей и трусов и может принести только горе.

И однажды, когда он станет старше, а она сама — сильнее, она расскажет ему, как пыталась замаскировать его рождение ложью и чем все это обернулось…

18

Так как репутация Хьюби в «Тредуэлле» уже была подмочена, Нора перевела его в школу Уитона, чтобы ему окончательно не прикрепили ярлык еще до того, как он закончит начальную группу. Она пыталась объяснить ему, как важно хорошо начать учиться и вести себя в школе. Он должен выполнять правила, уважать и слушаться учителей и не делать ничего, что вдруг взбредет ему в голову. Сначала всегда следует подумать.

— Я понимаю. Все равно как перед прыжком, нужно посмотреть, куда прыгаешь.

— Совершенно верно, — она была счастлива, что он ухватил самую суть.

Но когда через несколько дней Хьюби увидел на дворе огромную лужу, он вместе с другим мальчиком тут же прыгнул прямо в ее середину, как бы решив, что нужно выполнить первую часть афоризма. Хьюби и Питер Хор-тон не только вымокли до нитки в грязной воде, но они обрызгали еще полдюжины других ребят, а разозленный помощник учителя заявил, что оба мальчика специально прыгнули в эту лужу. Они совершенно не думали о здоровье и безопасности других мальчиков. Школа начала раздувать этот проступок и потребовала, чтобы лорд и леди Хартискор прибыли обсудить поведение их сына. В школу также пригласили родителей Хортона. Но Джеффри отказался ехать, обозвав все это полной чушью, и посоветовал Норе забыть об этом случае.

— Но мне придется пойти, чтобы объяснить все это недоразумение. Заявить, что мальчики прыгнули в лужу специально, — это просто возмутительно. Я не хочу, чтобы у Хьюби в документах было записано замечание.

— А что Хьюби говорит в свою защиту? — поднял бровь Джеффри.

— Я еще с ним не разговаривала. Я хотела сначала поговорить с тобой. Решить, как мы намереваемся защищать…

Джеффри недовольно усмехнулся:

— Наверное, нам придется нанять Хьюби защитника и потребовать суда присяжных!

Норе стало очень обидно, она даже отпрянула от него. Если это была шутка, то очень плохого сорта, с почти очевидным намеком. Считал ли Джеффри, что дело не стоит выеденного яйца, и поэтому так пошутил, или же постоянные проказы Хьюби так уж ему надоели, что он просто не желал больше об этом разговаривать? И вообще: действительно ли его интересовал мальчик, которого он усыновил, или же он только притворялся, чтобы она больше старалась ублажать его самого?

Расстроенная, она обратилась за советом к Руперту.

— Как ты считаешь, было школе из-за чего поднимать шум?

— Не думаю. И разговор с двумя озорниками, стоящими перед судом взрослых, обернется инквизицией, но…

— Подожди, подожди, озорниками? В твоем выражении уже заложено утверждение их вины и…

Руперт ласково ухватил ее за руку:

— Это просто всего лишь выражение, но не ярлык. И я все еще вспоминаю нашу маменьку, которая говорила, что не представляет себе мальчишку, в котором бы не было капельки озорника, — он засмеялся. — Мне кажется, она так и не простила меня за то, что я всегда вел себя лучше, чем Хьюберт!

— О, бедный Руперт, как же тебе тяжело пришлось! Я уверена, что детские травмы никогда не проходят без следа. Поэтому я так хочу не совершать ошибок в отношении моего сына. В особенности я не желаю, чтобы Хьюби считали лжецом или же сорвиголовой! Как только ему приклеют ярлык, ты сам знаешь, как это бывает, он будет считать, что если это так назвали, то он должен вести себя соответствующим образом!

— Ты абсолютно права. Кроме того, виновен он или нет, как будет выглядеть, если ты не станешь его защищать? Всем станет ясно, что он тебя не интересует.

— Я не собираюсь защищать Хьюби, если он виноват.

Руперт грустно улыбнулся и покачал головой.

— Это ты сейчас так говоришь, но как только войдешь в комнату, где будут сидеть Хортоны и эти кисломордые преподаватели из школы, ты начнешь сражаться за Хьюби, как это всегда делала Миранда, защищая Хьюберта. Если кто-то смел в чем-то обвинить ее любимца, она вставала на дыбы и была готова вырвать глаза обидчику!

— Но, Руперт, я ведь не Миранда, и Хьюби — не Хьюберт.

— Конечно, нет. Просто дело в том, ну, как тебе сказать, Хьюби так напоминает Хьюберта, что они вполне могли быть отцом и сыном!

— Вот как? — ледяным тоном спросила Нора, хотя эта же страшная мысль неоднократно ей самой приходила в голову.

— Почему так? Разве существует какое-то физическое сходство? Только потому, что Хьюби так же хорош собой, как был Хьюберт? В мире примерно у половины людей голубые глаза и светлые…

— Но даже ты не сможешь отрицать, что между ними существует не только физическое сходство. У них похожие характеры.

— У Хьюби тот же шарм, перед которым невозможно устоять, как это было у Хьюберта, ты это имеешь в виду? — холодно поинтересовалась Нора. — И он так же любит хорошо проводить время. Ты именно это имел в виду?

— Я понял, что тебе неприятна эта тема. Давай прекратим наш разговор, ладно?

— Нет, я настаиваю, чтобы ты мне все объяснил.

— Нора, мне не хочется тебя обижать, но… Дело в том, что Хьюби как бы настоящий сын Хьюберта, унаследовавший его самую важную черту — отсутствие моральных устоев. Помнишь, мы уже с тобой говорили об этом?

Да, она прекрасно помнила их разговор — отсутствие моральных устоев, он назвал это слабостью характера, — и ей захотелось ударить его. Как он посмел? Но ведь она сама настояла, чтобы он произнес эти проклятые слова. Она заранее знала, что он скажет. Она не раз вспоминала: «Изъяны в натуре великолепного в физическом смысле человеческого экземпляра!»

— Ты знаешь, мне кажется, я сказал глупость, — продолжал Руперт, ему стало неудобно. — Хьюберт был взрослым мужчиной, а Хьюби еще маленький мальчик. Он просто озорной и живой ребенок. Я уверен, что он все это перерастет! Прости меня за мои слова, пожалуйста! Я просто…

— Ты хотел мне помочь… — Она пыталась улыбнуться ему.

— Да, ты права. Ты ведь знаешь, как я хочу быть твоим другом и другом Хьюби, я хочу помогать тебе, насколько это в моих силах. Ты мне позволишь делать это?

Она вспомнила, как Джеффри ловко увиливал от решения подобной проблемы.

— Конечно, я никогда не отказываюсь от хорошего предложения, даже если его делает мне сам дьявол! — Она рассмеялась: — Извини, я совсем не имела в виду…

Руперт тоже рассмеялся:

— Я знаю. Но мы обо всем договорились, правда? Если ты пойдешь на это чертово собрание в школу, почему бы мне не пойти с тобой, чтобы как-то помочь тебе?

— Благодарю тебя, Руперт. Мне и правда нужна помощь!

Она пошла в комнату Хьюби, чтобы выслушать, что он скажет по поводу случившегося. Почему они решили сделать свой знаменитый прыжок в лужу. Но Хьюби уже мирно спал. Она посмотрела на него в слабом свете ночника: его золотистые волосы вились кольцами на голубой наволочке, длинные ресницы отбрасывали тени на розовые щечки, губы — все еще прелестные губки малыша — улыбались, как будто он видел ангельские сны. Она нежно погладила его лобик и тихо поцеловала. Он был совсем не похож на мальчика, который страдал от «хронического заболевания характера».

Как может характер Хьюби быть точной копией характера Хьюберта? Разве лживый и плохой характер не должен передаваться лишь через гены? Может ли он передаваться какими-то таинственными, неизвестными человечеству путями, как болезнь? Может ли милый, похожий на ангела ребенок подхватить заболевание только из-за того, что он получил имя, которое ему по-настоящему не принадлежало? И если это так, то каких еще проявлений ей следует ожидать? Вырастет ли он еще одним прелестным бездельником, пользующимся успехом шарлатаном, дурящим людей жуликом, человеком, который мог любить, но не тех и не когда это было нужно?

Она начала размышлять, как это уже не раз было в прошлом, каким же человеком был подлинный отец Хьюби — Герцог из Монтаны. Кроме того, что он был неуклюжим и хамоватым мужланом, она больше ничего о нем не знала. Ей никогда не приходило в голову даже из простого любопытства что-нибудь узнать о нем. Лгал ли он? Мог ли он быть нежным? Мог ли он стянуть что-нибудь? Любил ли он свою мать? Жульничал ли он в играх? Мог ли он предать кого-нибудь? Отличал ли праведное от неправедного? Почему он так грубо и жестоко занимался любовью? Потому ли, что был жестоким человеком, или потому, что она его совершенно не интересовала? Мог ли он хорошо относиться к другому человеку? К своему собственному ребенку?

Улучшила ли война его характер? Выжил ли он во время битвы? Может, он жил и процветал в Бутте, штат Монтана. Вел там такую хорошую жизнь, о которой и сам даже не мечтал. Может, ей стоит ради Хьюби заняться розыском и что-то узнать о нем?

Она отказалась от этой мысли. Джонни Уэйн внес семя в ее лоно, но человек может разбрасывать по ветру сотни и тысячи семян. Только те, кто удобряет почву и ухаживает за слабыми ростками, несут ответственность за последующий урожай! Для Хьюби Джонни Уэйн был таким же незнакомцем, каким был для нее. Нет, ей следует верить тем людям, кто знает и любит ее и Хьюби, и помогает им — Джеффри (ей придется простить ему его невнимание) и Руперту, который поклялся ей помогать.

Руперт доказал свою преданность, когда он сопровождал ее в школу. Как ни странно, он быстро утихомирил всех присутствующих, пользуясь своим шармом и чувством юмора. Все взъерошенные перья постепенно выпрямились и улеглись, даже у неприятной миссис Хортон, которая была убеждена, что Хьюби дурно повлиял на ее Питера и побудил его плохо себя вести.

Прежде всего он заставил мальчиков признать, что они специально прыгнули в лужу, но только потому, что им это показалось интересным. Потом он стал ловко защищать их перед мрачными взрослыми. Кто из нас настолько стар, что забыл, как было приятно шлепать по лужам, кто стал таким черствым, что может наказать мальчишек только за то, что они так малы и полны энергии и озорства? Прежде чем разбирательство закончилось, оба мальчика пообещали, что в следующий раз они дважды подумают, прежде чем прыгать куда-нибудь! Все взрослые были довольны, хотя ребятам не поверил никто. Потом все пожимали друг другу руки и улыбаясь повторяли:

— Ну что делать?! Мальчишки есть мальчишки! — И еще: — Не могут же они быть другими.

Потом Руперт заставил всех прослезиться, когда вдруг нагнулся и прижал к себе Хьюби. Он сказал:

— Вы знаете, он мой названый брат. Он — хороший мальчик, очень хороший. Я очень люблю его, может, сильнее, чем если бы он был моим сыном!

По дороге домой Нора взяла руку Руперта и прижала ее к щеке:

— Ты просто прелесть!

— Хотя твоя похвала звучит в моих ушах музыкой, я не сделал ничего особенного.

— Для меня ты сделал так много! Ты сделал все, что мог. Я сейчас подумала, что у вас очень сильны родственные связи и черты.

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня я могла действительно сказать, что ты брат Хьюберта, — поддразнила она его. — В первый раз я поняла, что тебе и ему присущи две очень важные черты.

Руперт захихикал:

— Побыстрее скажи мне, что это за черты, чтобы я знал, печалиться или радоваться?

— О, тебе не стоит волноваться. Это были две лучшие черты Хьюберта. Я надеюсь, что Хьюби будет тоже благословлен ими — его шарм и его проявления любви.

Увидев, как помрачнело лицо Руперта, она быстро спросила:

— Это тебя расстроило?

— Конечно, нет. Кого бы не взволновало, если сама великолепная Нора назвала его любящим и могущим очаровывать? Но почему ты так долго не могла понять, что я такой же приятный и любящий, каким был мой братец? — спросил он, улыбаясь. Потом перестал улыбаться. — А я размышлял, каким же необычным человеком был на самом деле Хьюберт.

— Необычным? Да, во многом он был именно таким. Но необычность подобна красоте, ее видят далеко не все.

— Что ты считаешь в Хьюберте необычным?

— Я могу только повторить, что он был необыкновенным человеком.

Она повернулась и посмотрела в окно машины. За окном быстро темнело. Ее угнетало, что в сердце Руперта все еще сохранилось столько злобы и горечи в отношении покойного брата. Она увидела, как на улице целовались двое влюбленных. Ей в голову пришла еще более неприятная мысль. Чего в нем было больше — горечи или же ревности? Но она уже не была любовью его брата. Она стала женой его отца…

Она повернулась, чтобы посмотреть в лицо Руперта. Понять бы, что было у него на сердце, но его глаза впились в нее, и она снова отвернулась. Потом машина въехала во двор, Руперт открыл дверцу, и она тихонько прикоснулась к его руке:

— Пойдем найдем Джеффри и расскажем ему, что все чудесно прошло и что именно ты все уладил.

19

Нора готовилась пойти на прием в американском посольстве — прощальный прием в честь Хью Кантингтона, который отбывал домой после того, как отработал послом в течение десяти лет. Когда она зашла пожелать Хьюби доброй ночи, он стал умолять, чтобы она осталась с ним.

Он жалобно сказал:

— У меня болят живот и голова.

После того как она поговорила с врачом, она пошла вниз сказать Джеффри, чтобы он отправлялся без нее. Она нашла его нетерпеливо шагающим взад и вперед в библиотеке.

— Мы должны уже выезжать, или же мы опоздаем.

— Джеффри, мне кажется, что мне лучше остаться дома с Хьюби. Он себя плохо чувствует и…

— Ты позвонила врачу? — резко поинтересовался он.

— Да. Он сказал, что сейчас кругом все болеют гриппом и что нам лучше подержать его в постели, дать ему аспирин и много жидкости. А утром снова позвонить ему.

— Ну, ты ему дала аспирин?

— Да, но…

— Ты можешь сказать слугам, чтобы они его часто поили и проверяли, как у него дела?

— Наверное, — неохотно признала Нора.

— Тогда ты сделала все, что нужно было для Хьюби, так или нет?

— Но ты же знаешь, как вел себя в последнее время мальчик. Когда он себя плохо чувствует, он всегда хочет, чтобы я была рядом. И только я одна!

— Я все это прекрасно знаю. Ты никогда не задумывалась, что он так часто плохо себя чувствует только для того, чтобы больше получать внимания от его мамочки? Нора, ты его портишь. Ты всегда выполняешь все его капризы, как это делала Миранда! Однажды так случилось, что только прием в Букингемском дворце заставил ее выйти из дома! Поверь мне, ты не приносишь пользы Хьюби, когда потакаешь всем его причудам. Я тебе не позволю это делать! Кроме того, Хью будет очень расстроен, если тебя не будет на приеме. Ты знаешь, как хорошо он к тебе относится! Рита воспримет это как обиду. Ты ее тоже хорошо знаешь, она всегда ищет причину, чтобы встать в позу обиженной.

— Но если сегодня на приеме будет пять сотен гостей, ни Хью, ни Рита не смогут заметить, была я там или нет. Если они станут спрашивать обо мне, ты извинишься и скажешь, что мне очень жаль, но я никак не смогла быть у них. Пожалуйста, попытайся понять, мне кажется, что на сей раз Хьюби действительно болен. У него даже немного поднялась температура!

— Я в этом уверен, — хмыкнул Джеффри, — нет ни одного школьника, который бы не знал, как можно поднять температуру на градуснике. Для этого существует несколько способов, и я могу тебе поклясться, что наш разбойник знает все. Сейчас пожелай ему доброй ночи и возьми свою накидку. Ты знаешь, как я не люблю опаздывать.

Если честно, она могла понять раздражение Джеффри. Если она не пойдет с ним на прием сегодня, это будет уже в четвертый раз за этот месяц. Но Хьюби был в слезах и как-то странно вел себя в последнее время.

— Почему бы тебе не поехать прямо сейчас, а позже, если…

Она остановилась, когда вошел Руперт, после того как постучал в дверь, которая была открыта.

— Надеюсь, что не мешаю хорошенькой семейной ссоре или чему-нибудь подобному, — жизнерадостно заявил он.

— Я хочу провести спокойный вечер дома и подумал, не поискать ли мне хороший детектив. Может, Агату Кристи? Она неплохо для женщины закручивает сюжет, — поддразнил он, оглядывая Нору. — Но я вижу, что вы отправляетесь в свет. Должен признаться, что вы оба великолепно выглядите. Нора, ты просто прекрасна в этом платье с обнаженной спиной. Ты лучше выглядишь, чем во время бала в честь коронации. И куда это вы собрались?

— В американском посольстве прием в честь Хью Кантингтона, мы собираемся туда, если я смогу оторвать Нору от Хьюби, — сказал Джеффри низким голосом, он весь кипел.

— Вот как? А что за проблема с Хьюби?

— Он неважно себя чувствует. Я знаю, что он постоянно жаловался в последнее время и, как правило, не было ничего серьезного. Но мне кажется, что он по-настоящему заболел сегодня. Я решила остаться дома, но твой отец очень рассердился на меня.

— О, если бы я был на его месте, я тоже был бы зол. Ты слишком хорошо выглядишь, чтобы оставаться дома. Ему хочется похвалиться тобой. Мне кажется, что он хочет, чтобы все мужчины, включая старичка Хью, глазели на тебя и завидовали. Я прав, отец?

Джеффри гордо улыбнулся:

— Мне кажется, что Хью слишком уж потрепан для Норы, но даже посмотреть на нее принесет ему огромную пользу!

— О, прекратите, вы оба! Что за чушь вы несете!

— Ты не захочешь испортить отцу удовольствие, когда в этом нет особой необходимости. Я все равно остаюсь дома, и ты прекрасно знаешь, как хорошо я выполняю роль няньки! Сначала мы посмотрим «Я люблю Люси» по телику. Потом мы сыграем с ним в «Угадайку». Он неплохо играет. Он ленится подольше подумать, но я знаю, как его можно заинтересовать. Я разрешаю ему использовать сленговые слова, хотя это против правил, даже иногда разрешаю ему употреблять не слишком сильные ругательства. И на каждое из них я потом говорю ему другое, более вульгарное.

— Вот здорово! — засмеялась Нора. — Это именно то, что нужно, чтобы учить восьмилетнего мальчика разным новым словам.

— Мне это тоже нравится, ты сделал нам прекрасное предложение, — заметил Джеффри. — Видишь, и Нора согласна. Теперь нам пора двигаться!

— Ты уверен, что тебе это не доставит хлопот, Руперт? Мне не хотелось бы эксплуатировать тебя, но понимаю, что так оно и получается…

— Изыди отсюда, девица!

— О, Руперт, ты просто прелесть!

Когда Нора танцевала с Хью, она вдруг вспомнила, как Джеффри сказал, что Хью пускает слюни при ее виде. Хью держал ее очень крепко и близко к себе. Но, может, он это делал совсем не осознавая своего жеста.

— Я буду скучать по моим английским друзьям, — грустно улыбнулся Хью. — Но больше всех мне жаль, что мы расстаемся с вами и Джеффри.

— Джеффри и мне тоже будет недоставать вас. — Это было правдой. Хью был приятным человеком и настоящим джентльменом.

— Вы должны постараться приехать к нам в Америку.

— Это было бы просто прекрасно. Я никогда не была в Америке.

— Как вы считаете, когда может состояться ваш визит?

— Ну, я не знаю, — она с трудом сосредоточилась на разговоре, постоянно возвращаясь мыслями к Хьюби.

— Вам понравится Вашингтон.

Перед ней стоял образ рыдающего Хьюби, но она ответила:

— О, я в этом уверена.

— Вашингтон особенно красив весной.

— Да, мне говорили.

«У него почти началась истерика».

— Но летом там жуткая погода. Летом мы уезжаем на Кейп-Код. У нас там на берегу есть дом.

— Это просто прекрасно!

«Мне не следовало оставлять его, несмотря ни на что!»

— Вы, наверное, уже соскучились по дому?

— Да и нет. — Она почувствовала, как его рука крепче обхватила ее обнаженную спину. — Но у меня будет много дел. Айк просил меня, чтобы я начал работать в его кабинете. Я отказал ему, но буду счастлив работать в его администрации в качестве советника.

— О, как интересно! — Это был обычный разговор на приеме, но у нее не было сил даже для таких банальностей.

— Так вы приедете к нам? — Он крепче сжал ее руку. — Может, вам лучше навестить нас на Кейп-Коде вместо Вашингтона? Наше поместье, как ни странно, расположено рядом с землей Джозефа Кеннеди, моего уважаемого предшественника.

— Как чудесно! Вы друзья или просто соседи?

Хью рассмеялся:

— Отнюдь. Мы с ним часто спорили по поводу его антибританских настроений.

— Но это же было так давно. До войны. Вы уже, наверное, помирились?

— Более или менее. По крайней мере, мы вели себя по-соседски, когда сталкивались друг с другом, что случалось весьма редко, потому что я работал здесь.

— Конечно…

Подумав, о чем же они теперь начнут разговор, она улыбнулась Хью. Но видела лицо Хьюби, раскрасневшееся и испуганное. По его щекам ручьем текли слезы.

Когда она поднялась наверх, чтобы сказать, что с ним останется Руперт, он тесно прижался к ней.

«Что я здесь делаю, ведя идиотские разговоры с Хью Кантингтоном, когда во мне нуждается Хьюби?»

Она резко отстранилась от Хью:

— Извините меня, ради Бога, Хью, Хьюби плохо себя чувствовал, когда я уезжала. Мне нужно ехать домой! Скажите, пожалуйста, Джеффри, что я отправилась домой. Я потом пришлю за ним машину!

Когда она садилась в «роллс», прибежал рассерженный Джеффри. Он был очень зол:

— Нора, почему вдруг такая горячка? Хью очень расстроился.

— Ничего, он успокоится. Тебе совсем не обязательно уезжать. Вернись туда, Джеффри!

— Я настаиваю, чтобы ты вернулась вместе со мной.

— Я не могу. У меня такое предчувствие, что Хьюби нуждается во мне!

— Но ведь с ним Руперт.

— Мне вообще не следовало уезжать…

— Хорошо, — мрачно сказал он. — Мы вернемся домой вместе и посмотрим, из-за чего была такая спешка!

Нора бежала вверх по лестнице, за ней бежал Джеффри. Она понимала, что он хочет быть там, когда они увидят мирно спящего Хьюби, чтобы сказать:

— Ну что, ты довольна? Из-за этого нам пришлось уйти с приема!

Но ему не представилась возможность сказать эти слова, потому что, когда она тихонько, чтобы не разбудить Хьюби, если он уже заснул, открыла дверь комнаты мальчика, они увидели в полутемной комнате, полной теней, молчащего Хьюби, который обнаженный лежал в кровати, лицом вниз, у него были широко раскинуты ноги. Потом они увидели, что у Хьюби был кляп во рту и на нем верхом сидел Руперт, его обнаженное тело блестело от пота, когда он вонзал и вытаскивал свой член из тела мальчика.

Когда она начала кричать, она услышала, как Джеффри выдохнул:

— Боже мой, все оказалось правдой!

И она поняла, когда бежала к кровати Хьюби, что они сейчас переживают кошмар не только Хьюби, но и самого Хьюберта…

20

Нора оставалась в доме Хартискоров еще несколько месяцев, пока Джеффри не поправился. Она была рада и за него, и за себя, что он все-таки отошел от удара. Потом, в первую неделю, когда ему разрешили перейти из кровати в кресло, она сказала, что уезжает от него.

Она вывезла его в сад, чтобы он понежился на полуденном солнышке, и ему пришлось ухватиться за куст, как бы черпая у него поддержку.

— Уезжаешь? Ты хочешь отдохнуть? Почему ты не можешь подождать, пока я поправлюсь, чтобы поехать с тобой? Остались всего какие-нибудь недели две. Самое большое — три, четыре недели! Мы можем поехать на Ривьеру. В Канны или Монако, пожить в «Отеле де Пари». Тебе ведь всегда нравилось Монако. У нас есть приглашение от Ари Онасиса. Он хочет, чтобы мы поехали с ним в круиз в следующем месяце. Уинстон тоже там будет. Может, ты хочешь поехать в Штаты? Нас приглашал Хью…

— Я уезжаю совсем, Джеффри. Я оставляю тебя.

— Но почему? — Он схватился за сердце.

Она сделала глубокий вздох:

— Джеффри, ты не должен так волноваться, чтобы не вызвать приступ. Доктор сказал, что с твоим сердцем все в порядке. И ты спрашиваешь меня — почему?

— Но Руперт же ушел из дома!

— Это не так. Он живет в шикарном номере в «Савойе» и, как всегда, занимается делами семьи Хартискоров. Нет, он никуда не ушел! Но в любом случае дело совсем не в этом!

— Это не так! Ты уезжаешь из-за Руперта. Но у меня есть план, как укоротить его. Послушай меня!

— Не буду! На этот раз хватит. На самом деле Руперт оказался катализатором, а не причиной! Я уезжаю не из-за него. Главная причина — это Хьюби. Из-за него я стала членом семьи Хартискоров, и теперь из-за него я покидаю вашу семью. Честно говоря, я жду не дождусь, когда смогу уехать отсюда. Этот дом полон привидений — страшных теней прошлого. Так много мертвых душ!

Джеффри возмутился:

— Чушь! Просто чушь! Ты, как всегда, играешь, как на сцене! Я прекрасно понимаю, какая гадость произошла в доме в ту ночь, но мы сможем все отмести! Мы это сделаем! Я говорю тебе, что у меня есть план!

— А я говорю тебе, что меня не интересует твой план. Мне и так было трудно оставаться в этом доме с Хьюби, пока ты не поправился, чтобы я могла со спокойной совестью покинуть тебя.

Он укоризненно посмотрел на нее:

— Спокойная совесть? Уйти от меня после того, как я так много для тебя сделал?

Ей следовало ожидать, что он обязательно скажет что-либо подобное, что он так поведет себя. Ей стало интересно, как же она раньше не замечала, сколько у него в запасе разных дешевых трюков.

— Будет лучше, Джеффри, если мы не станем говорить о том, что ты сделал для меня. Ты помнишь, когда ты просил меня выйти за тебя замуж, я ответила, что ты хорошо относился ко мне. И я говорила это искренне. Потом ты сказал, что я так же много отдавала, как и получала сама. Хотя мне и были приятны твои слова, я им не поверила. Я считала, что я в большом долгу перед тобою. Я согласилась выйти за тебя замуж и по этой причине, и из-за Хьюби. Потому что ты собирался его признать своим сыном. Но это все были не те причины для брака, и, наверное, я получила все, чего заслуживала. Но Хьюби совсем не заслужил того, что с ним случилось! Я считаю, что пока оставалась здесь с тобой, ожидая твоего выздоровления, я дарила тебе это время. И если его как следует оценить — это весьма дорогой подарок! Было очень трудно оставаться здесь после всего, что случилось. Хьюби до сих пор просыпается и плачет по ночам, и я плачу вместе с ним! Плачу по Хьюби и по Хьюберту!

— Ты обвиняешь меня за то, что сделал Руперт? Разве это справедливо?

«Справедливо! Какое неподходящее слово!»

— Хьюберт приходил к тебе, испуганный, маленький мальчик, чтобы рассказать, как его братец насиловал его?

— Да, но…

— А ты был справедлив к нему? Ты ему верил? Ты хотя бы раз подумал и попытался выяснить правду? Или же ты называл его грязным лгунишкой и все продолжалось по-прежнему?

Джеффри ничего не ответил, его пальцы нервно перебирали бахрому пледа, покрывавшего его ноги.

— Тогда я должна обвинить тебя, ты согласен со мной?

Джеффри слегка вскрикнул, с его сухих, бледных губ сорвался вопрос:

— Но кто мог поверить Хьюберту? Ты бы поверила ему?

Это был трудный вопрос. Нора постоянно задавала его себе. Но как она могла честно ответить на вопрос по поводу этого периода в жизни Хьюберта? Когда она его встретила, все уже было в прошлом, и будущее Хьюберта было несложно предсказать — смерть через самоповешение!

— Если бы Хьюберт пришел ко мне, когда он был ребенком, мне кажется, что я, по крайней мере, хотя бы попыталась выяснить, в чем там дело. Как я бы сделала, если бы Хьюби пришел ко мне. Но он не пришел. Он боялся сказать мне, и почему же он боялся? Потому что Руперт убедил его, что ему никто не поверит, что его накажут и будут возмущаться, что он придумывает разные лживые истории. Руперт смог его убедить, потому что все это уже было раньше и именно таким же образом. Кто поверит Хьюби, маленькому обманщику, когда ему станет возражать уважаемый Руперт Хартискор, кристально чистый человек, который когда-нибудь станет тринадцатым графом Хартискором?

— Он им не станет! — закричал Джеффри. — Разреши мне рассказать тебе о моем плане! Я собираюсь наказать Руперта!

Нора покачала головой:

— Я все пытаюсь тебе объяснить, что дело совсем не в том, чтобы наказать Руперта. Дело в том, что тот ужас, который случился с Хьюбертом и Хьюби, мог произойти из-за того, что ты и Миранда создали ад на земле. То место, где и могли случиться такие кошмары! Вы вдвоем сделали этот дом испытательным полигоном, где зрело зло и происходили трагедии. Именно ты сказал мне, что история повторяется дважды! Я забираю отсюда Хьюби, чтобы с ним не произошли еще и другие злые вещи… Прежде чем его уложат в мавзолей Хартискоров, мавзолей мертвых душ!

Джеффри хитро улыбнулся ей:

— Если Хьюби станет заседать в Палате лордов, ты тоже будешь считать, что он замурован в мавзолей? Ты считаешь, что унаследовать богатства Хартискоров — это беда? Какая женщина в здравом уме откажется от такого наследства для своего сына?

Она плотнее прикрыла Джеффри пледом, потому что солнце уже начало заходить и в воздухе чувствовалась прохлада.

— Я сделаю это, потому что наследство включает в себя смертоносную злобу, которая впиталась всем в плоть и кровь! Проклятье, вызывающее еще большее зло, еще большую ненависть, — замкнутый круг, который никто не может разорвать. Мне хочется оставить своему сыну другое наследство, тебе это может показаться абсурдом, — порядочность и хороший характер, возможность иметь в жизни настоящие ценности — любовь, смех и надежду. Мне так больно, потому что Хьюберт знал обо всем — знал обо всех важных вещах в жизни. Он так сильно старался их достичь, но у него не было никаких шансов. Его совсем изуродовало прошлое…

— Слова! — презрительно сказал Джеффри. — Пустые слова! Ты что думаешь, когда Хьюби вырастет, он поблагодарит тебя за то, что ты лишила его титула и богатства?

— Не думай, что меня одолевают сомнения, но мне просто интересно. Ты как будто предлагаешь Хьюби то, что уже принадлежит Руперту. Ты что думаешь, что Руперту станет так стыдно за его поступок, что он разрешит Хьюби воспользоваться его правами и деньгами?

Джеффри наклонился к ней, он был уверен, что наконец-то подцепил ее на крючок:

— Именно это я и пытаюсь растолковать тебе, Нора. Я собираюсь обратиться в суд, чтобы лишить Руперта его прав, — он гордо улыбнулся ей.

— Ты имеешь в виду, что суд лишит его прав?

— Да, используя те же слова и выражения, и ту же причину, по которой он хотел расправиться с Хьюбертом — моральная развращенность, развратное поведение.

Она была поражена, что Джеффри считал все это легкодостижимым.

— Ты разве не понимаешь, что Руперт будет сражаться с тобой за каждую полушку? Или же ты думаешь… надеешься… молишь Бога, чтобы он просто уполз и повесился на башне замка Хартискоров?

Джеффри вздрогнул:

— Это так не похоже на тебя, Нора. Неужели я заслужил подобное отношение к себе?

— Грехов у тебя хватает, — горько заметила Нора, поежившись, ей неожиданно стало холодно. Она посмотрела на небо.

— Хочешь, я завезу тебя в дом? Солнце уже ушло.

— Что ты имеешь в виду: «грехов хватает». Да, я совершил ошибку, когда не верил Хьюберту, я должен был разобраться в этом. Но это была ошибка в оценке событий, а не преступление.

— Как насчет того, что Миранда свалилась с лестницы? Это было преступлением? А как насчет Анны? Это не было преступлением?

Сначала Джеффри непонимающе уставился на нее. Но когда понял, на что она намекает, он посмотрел на нее с такой же ненавистью, с какой смотрел на нее Руперт, когда она пришла к нему в номер в «Савойе»…

Руперт отдыхал на золотом диване, обитом бархатом, когда она пришла к нему. Он сдержанно и холодно держался с ней и поначалу был весьма корректен. Он встал и предложил ей сесть. Слегка ей поклонился. Потом взял сигарету из золотого портсигара и зажег ее золотой зажигалкой. Выдохнув дым, он предложил сигарету и ей. Нора отказалась. Потом он пригласил ее на ланч в «Гриль»:

— Сейчас самое время, и еда там прекрасная.

Нора дала себе слово, что не будет выходить из себя и не станет на него наскакивать. Она не станет пытаться выцарапать ему глаза, не будет обзывать его всеми грязными словами, которые вертелись на кончике языка. Ее сжигала ненависть.

Она спокойно сказала:

— Я знаю. Мы с Хьюбертом часто бывали здесь.

— Я должен был это знать. Хьюберт всегда ел в лучших ресторанах.

— Я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать Хьюберта.

— Конечно, нет. Но все же почему бы нам не поесть, пока мы будем разговаривать? — Он обнажил зубы, как бы выдавив из себя улыбку.

— Я пришла сюда не для того, чтобы завтракать с тобой, понятно?

Он подумал немного и наклонил голову:

— Ты права, ты не за этим пришла сюда. И сейчас, когда мы с этим разобрались, почему бы тебе не сказать мне, зачем ты сюда пришла, чтобы я мог пойти в «Гриль» поесть. Я просто умираю с голоду.

— Я пришла, чтобы сказать тебе, что собираюсь подать на тебя в суд, чтобы тебя судили за то, что ты сделал. Я собираюсь требовать, чтобы тебя арестовали и посадили в тюрьму на всю…

— Нет, Нора, ты пришла сюда совсем не за этим. Если бы ты хотела, чтобы меня арестовали, зачем ты мне говоришь об этом? Почему бы тебе просто не сделать это? Ты знаешь, что я думаю?

Он начал кричать, и его глаза превратились в щелочки:

— Я думаю, что ты пришла сюда совсем по другой причине. Мне кажется, что ты пришла сюда, как сука во время течки! Шлюха моего брата! Проститутка моего отца!

«Боже ты мой, он же сумасшедший! Я тоже сошла с ума, придя сюда!»

Она начала было подниматься с дивана, хватая сумку и перчатки, собираясь рвануться к двери, прежде чем он сможет сказать еще одно грязное слово. Но до того, как она выпрямилась, он толкнул ее обратно на диван:

— Куда это ты так спешишь, дешевая проститутка? Ты только что пришла и еще не получила того, за чем пришла. Мы оба знаем, что тебе хочется того, чего ты никогда не получала ни от Хьюберта, ни от отца!

Он расстегнул «молнию» на брюках.

— Убирайся с моей дороги, Руперт! Ты не сможешь меня задержать здесь! Я тебе не маленький, испуганный мальчик!

Она снова начала подниматься, но он свалил ее на диван.

Он вытащил свой член из брюк, но она старалась не смотреть на него. Вместо этого она впилась взглядом ему в глаза, пытаясь сообразить, что же ей делать дальше.

— Конечно, мы оба знаем, что ты не маленький, испуганный мальчик, Нора. Что ты — сучка, которая желает, чтобы ее обслужили, и которая сначала вышла замуж за педика, а потом за старика. Бедная Нора, она просто сгорает от желания, ее никто никогда не трахал как следует. Правда, жаль? Так ты сюда пришла за этим, и именно это ты сейчас и получишь!

И вдруг он оказался на ней. Одна рука под ее жакетом пыталась расстегнуть сразу все пуговицы ее блузки. Разорвав блузку, он обнажил ее грудь, едва прикрытую маленьким кружевным лифчиком. Другую руку он запустил ей под юбку. Когда она открыла рот, чтобы позвать на помощь, рука, терзавшая ее груди, быстро сжалась в кулак, и он сильно ударил ее прямо в лицо. Она укусила его и почувствовала вкус крови. Но вместо того чтобы вскрикнуть от боли, Руперт засмеялся! Его лицо заблестело от пота.

— Ты хочешь, чтобы я развлекался с тобой таким образом? Мне следовало бы понять, что тебе нравится насилие!

Он сильно ударил ее по лицу, сначала по одной, а затем по другой щеке. Нора поняла, что не сможет его остановить, и он будет делать с ней все что захочет, — он был слишком силен, чтобы она могла с ним справиться. В какой-то момент ею овладела паника, несколько секунд она лежала не двигаясь, с закрытыми глазами, лихорадочно соображая, что же она может сделать?

В это время он содрал с нее чулки и трусики, решив, что молчание и то, что она лежит без движения, означают ее согласие. Она чувствовала его жаркое дыхание на своем лице!

Вдруг она вспомнила совет вышибалы из «Петуха и буйвола» — коренастого отставного моряка по имени Барни:

— Когда мужик станет просто вылезать из своих порток, ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, и такой маленькой птичке, как ты, будет трудно с ним справиться, ты выдай ему лечение по счету «раз, два, три!». Первое — ты хватаешь его за уши и тащишь вниз как можно сильнее. Когда у него в глазах станет темно, ты отпускаешь уши и пальцы вдавливаешь ему в глаза. В то же самое время ты резко бьешь его коленом по его старым, грязным яйцам. Бить по яйцам надо изо всей силы. Если ты так сделаешь, гарантирую, что мужик сразу же остынет. Но помни, ты должна все это сделать внезапно и очень быстро!

Хотя она никогда не пользовалась этим рецептом, но неоднократно наблюдала, как сам Барни по счету «раз, два, три» доводил перепивших посетителей почти до «нормального» состояния. Но сможет ли она все правильно выполнить? Если она попытается и не сможет его утихомирить, Руперт может так озвереть, что просто убьет ее!

Она услышала, как он прохрипел:

— Ты знаешь, что я собираюсь с тобой сделать? Я хочу сделать то, что делал с Хьюбертом и с маленьким миленьким Хьюби. Потому что ты в действительности хочешь, чтобы я трахал тебя только таким способом. Я слишком воспитанный джентльмен, чтобы отказать в услуге даме! Давай, быстро переворачивайся на живот.

Она поняла, что должна оглушить его именно сейчас — по крайней мере, хотя бы попытаться, потому что, если она не сделает этого и Руперт изнасилует ее, она никогда не простит себе этого, дойдет до точки и кончит тем, что совершит преступление.

Открыв глаза, она увидела, что он отклоняется назад, сидя на корточках, чтобы она могла перевернуться. Его глаза стали тусклыми и безумными.

«Ты должна сделать все неожиданно для него и в быстром темпе!»

— Да, я именно этого и хочу! О да! — Она притворилась, что умирает от вожделения, и соблазнительно облизала губы. — Но я сначала должна что-то сделать. Я хочу и должна это сделать! Встань, Руперт, чтобы я могла выполнить все, что я собираюсь…

Она слезла с дивана и встала над ним. Руперт ожидал чего-то необыкновенного со стороны Норы, его дыхание было громким и хриплым, как будто он задыхался, он начал вставать на ноги. Но прежде чем он выпрямился, она неожиданно резко и сильно ударила его коленкой в пах. Как и предсказывал Барни, ветер победы покинул его паруса!

На несколько минут Руперт оказался беспомощным, и Нора начала очень быстро приводить себя в порядок, чтобы спокойно пройти через отель к выходу. Она все проделала на его глазах, а не в туалетной комнате, чтобы не прозевать и предвосхитить следующую атаку, если он вдруг оправится слишком быстро. Сейчас она стояла рядом с дверью, так что, если бы возникла новая опасность, она успела бы выскочить в коридор.

Но ей казалось, что он не станет снова пытаться ее изнасиловать. Во всяком случае, не сегодня! Сейчас Руперт мрачно поглощал прямо из бутылки коньяк «Наполеон». Казалось, он не понимает, что Нора все еще в комнате.

Он оказался прав: она пришла не затем, чтобы просто сообщить, что выдвигает против него обвинения. Как он правильно заметил — зачем предупреждать, проще сразу подать в суд. Она пришла, чтобы задать ему вопрос и получить ответ, без которого она не смогла бы закрыть хартискорскую главу ее жизни навсегда!

Сейчас, когда чулки были на месте, она надела туфли, выбросила разорванную, в крови блузку и застегнула до самого горла жакет, чтобы прикрыть грудь, стоя в безопасности у двери, она спросила его:

— Почему, Руперт? Почему ты сделал это?

Он с презрением взглянул на нее:

— Я считал, что ты гораздо умнее, Нора. Даже дурак мог все понять. Бывают акты любви и акты ненависти — то, что профессионалы называют актами проявления враждебности.

Он поднял к свету рюмку коньяку, как будто пытался что-то разглядеть через стекло.

— Ты знаешь, говорят, что граница между любовью и ненавистью так незаметна, что отделить одно от другого почти невозможно! Я так любил свою мамочку, но она выбрала Хьюберта, чтобы играть с ним в эти тихие игры, тогда я просто мечтал, чтобы она играла в них со мною. Поэтому я произвел враждебный акт над Хьюбертом, это был акт антагонизма, направленный против мамочки!

Он мрачно посмотрел на Нору:

— Это должно быть ясным даже такой наивной женщине, как ты, Нора!

— Но почему ты сделал это с Хьюби? Он невиновен ни в чем, и он так любил тебя! Доверял тебе! Он не заслужил, чтобы ты проявлял жестокость против него!

Он посмотрел на нее с такой ненавистью, что Нора вздрогнула.

— Ты заслужила это. Я любил тебя, но ты любила только Хьюберта и Хьюби. Когда наконец Хьюберт умер, я надеялся, что ты будешь любить меня. А ты… Ты предпочла мне отца!

— Значит, то, что ты делал с Хьюби, было враждебным актом против меня? — запинаясь, произнесла Нора, ее начал охватывать ледяной ужас.

— Наконец-то до тебя дошло! Вот видишь, Нора, ты, оказывается, не такая простушка и не такая наивная, как хочешь показать. И должна понять, что, если ты подашь на меня в суд, мне придется бороться с тобой!

— Как ты это сможешь сделать? Мы вдвоем с твоим отцом видели, как ты насиловал Хьюби. Тебя видел твой собственный отец! Два свидетеля и Хьюби. Мы будем поддерживать и дополнять свидетельства друг друга.

— Я тебя знаю. Ты никогда не разрешишь Хьюби давать показания. Чтобы он снова прошел через все? А отец никогда не станет давать показания против меня!

— Он сделает это!

Руперт покачал головой и холодно улыбнулся:

— Он этого не сделает. Он не сможет. Отец никогда не станет давать показания против меня, потому что, если он это сделает, я его разоблачу. И тогда у него не будет иного выбора, как только пойти и повеситься!

Она боялась задать ему этот вопрос, но все же заставила себя, ее рука уже была на ручке двери.

— Как ты сможешь разоблачить его?

— А ты что, до сих пор еще не поняла? В ночь, когда мамочка свалилась с лестницы, отец столкнул ее! Никто не видел его руку у нее за спиной, он сделал вид, что нежно обнимает ее. Но я стоял позади них и все прекрасно видел!

— Я тебе не верю! Тебе не поверит никто!

Он пожал плечами:

— Ты можешь мне верить или нет — это твое дело, а мне все равно. Но если будет нужно, я поклянусь и с удовольствием объясню, почему он это сделал. И все в суде поверят мне. Им доставит удовольствие поверить мне! — захохотал Руперт.

Нора повернула ручку двери. Она не желала больше ничего слышать, но Руперт продолжал говорить, он прямо исходил желчью:

— Ты не желаешь послушать, почему же он толкнул ее? Но ты уже все и сама знаешь. Отец столкнул маменьку с лестницы, чтобы она наконец замолчала. Ты, надеюсь, поняла, что она собиралась обвинить его в том, что он трахал мою сестрицу Анну, и это продолжалось годами! Почему, ты думаешь, Анна убежала из дома и даже после побега не смогла жить дальше? Она закончила тем, что повесилась на дереве! Но бедная маленькая Анна, как мне известно, так и не смогла правильно выполнить свое намерение и еще несколько часов мучилась…

Это был момент истины, и ей некуда было спрятаться.

— Если мы обратимся в суд, Джеффри, — я, чтобы выдвинуть против него обвинения по факту изнасилования Хьюби, а ты, чтобы пересмотреть его право наследования титула и состояния, — Руперт выдвинет контробвинения. Он собирается сказать, что ты столкнул Миранду с лестницы в ту ночь, когда она погибла.

Она внимательно наблюдала за ним, но Джеффри только заворчал:

— Пусть клянется в чем угодно! У него нет доказательств!

Она не была уверена в отношении Миранды — правда ли то, что утверждал Руперт. Она никогда не узнает этого точно.

— Он скажет, что это ты столкнул Миранду, потому что она собиралась заявить, что ты и Анна, — Нора просто заставила себя произнести эти слова, — были любовниками!

Она молилась, чтобы Джеффри снова вспыхнул и сказал: «Чушь собачья! Пусть дает свои показания!»

Но Джеффри промолчал. Он просто наклонил голову и зарыдал…

Нора протянула руку, чтобы удостовериться, что начал накрапывать дождь. Ее ладонь покрылась влагой. Дождь набирал силу, и Нора ввезла кресло мужа в дом. Он все еще полностью не пришел в себя, и ей не хотелось бы, чтобы он простудился.

21

— Я никогда не соглашусь на развод с тобой!

— Мне кажется, что в конце концов ты на него согласишься, — сказала Нора спокойным, но твердым тоном. Они спорили почти весь день. Джеффри не уходил из ее комнаты, пока она разбирала вещи, вытаскивая их из шкафов.

— Мне хотелось бы, чтобы ты не создавал дополнительных трудностей и не заставлял меня делать то, что мне делать не хотелось бы.

— Ты думаешь, что сможешь заставить меня дать тебе развод, шантажируя этими обвинениями со стороны Руперта? Если ты так думаешь, то ты совершенно не…

Нора устало покачала головой:

— Мне вовсе не доставляет удовольствие вытаскивать на свет ваши грязные семейные тайны. Нет, меня бы вполне устроило оставить их тебе и Руперту. Единственное, что мне хочется — покончить со всем этим. Я просто хочу развестись, побыстрее и без лишних осложнений.

— Ну, я тебе в этом не помощник. А без моей помощи ты никогда не сможешь развестись. Ты это прекрасно знаешь. Единственным основанием для развода является адюльтер.

— Да, я это знаю!

— И что же ты предлагаешь? Подставить меня, как выражаются в американских триллерах? Ты пришлешь полуголую соблазнительницу, которая тут же начнет сдирать с меня одежды, а фотограф выпрыгнет из шкафа, чтобы сделать компрометирующие снимки?

Нора слабо улыбнулась над сценой, которую он нарисовал.

— Нет, Джеффри, у меня нет никакого желания портить твою репутацию. Я готова выступить в роли прелюбодейки, и чтобы ты развелся со мною. И тогда ты всем сможешь рассказывать, что твоя жена, которой ты отдал свою постель и свое сердце, оказалась неверной и неблагодарной. Я уверена, что все будут очень сочувствовать тебе.

— Как насчет Хьюби? Ты согласна, чтобы его мать называлась женщиной, предавшей своего мужа? — поинтересовался Джеффри, полагая, что это единственное, что может удержать ее от развода.

— Я готова пойти на все, чтобы мы с ним обрели свободу!

— Ничего не выйдет, Нора! Что бы ты ни делала, я с тобой никогда не разведусь! Никогда!

— Ты сделаешь это, Джеффри! Мне бы только хотелось, чтобы ты не мешал мне и не заставлял меня причинять тебе боль! Мне так этого не хочется!

Она приехала в маленькую милую гостиницу в Стратфорд-на-Айвоне со своим другом Тони Нэшем. Но было слишком рано. Детектив, которого нанял ее адвокат, чтобы документально зафиксировать акт ее измены, должен был появиться только через два часа.

— У тебя, наверное, больше опыта в подобных вещах, Тони, чем у меня. Что мы будем делать до приезда мистера Хамболдта?

Тони проверил упругость кровати, прыгая на ней. Он засмеялся: в его актерской карьере это ему удавалось лучше всего. Он всегда играл романтические роли, и его великолепные белоснежные зубы очень помогали ему преуспевать в этом амплуа.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что у меня «большой опыт»? Меня раньше никогда не называли «причиной» в бракоразводном процессе, если ты это подразумеваешь. Для меня эта роль станет новой и просто интересной.

— Но ты когда-нибудь жил в отеле с леди, которая не была твоей женой? — поинтересовалась Нора, заглядывая в ванную комнату. Комната — небольшая, но вполне приличная, с большой ванной, стоящей на ножках в виде лап льва.

— Конечно, я жил в отелях с женщинами, хотя бы потому, что никогда не был женат. Но это были не такие великолепные гостиницы и не такие восхитительные леди, как ты, Нора!

Нора рассмеялась:

— Тони, ты выглядишь джентльменом с претензиями, каких и всегда играешь в своих глупых фильмах!

Тони сделал вид, что оскорблен:

— Какие роли я должен, по-твоему, играть? Никто мне не предлагает роль Макбета.

— Как жаль! — согласилась она, делая вид, что поддерживает его. — Скажи мне, Тони, почему ты не женат?

Тони растянулся на постели, подложив руки под голову.

— По той же причине, по которой я никогда не играл Макбета: мне никто не предлагал. Но не следует думать, что я не стал бы рассматривать интересное предложение. Я скажу тебе, чем мы могли бы заняться, пока мистер Хамболдт не ворвется к нам, высадив дверь.

Он взбил подушку на свободной стороне кровати и показал рукой:

— Мы можем порепетировать!

— Мне кажется, что этого делать не стоит, — засмеялась Нора. — Во-первых, ты всегда говорил, что быстро выучиваешь роль, поэтому тебе не требуется репетиция. Я тоже все делаю самым естественным образом.

На мгновение она усомнилась, не допустила ли ошибку, попросив Тони сыграть роль ее любовника, вместо того чтобы пригласить совершенно незнакомого мужчину, как предлагал адвокат. Но Тони заверил ее, что с удовольствием поможет ей обрести свободу, что все будет очень интересно.

— Кто лучше меня подойдет на эту роль, — убеждал он Нору, — я высокий, с темными волосами и красивый. Все говорят, что я мог бы прекрасно сыграть роль Ретта Батлера, я снимался в постели с самыми прекрасными женщинами. Ну, кто из тех, кого ты знаешь, лучше подойдет на эту роль?

Он не передумал, когда она его предупредила, что все не так просто, как кажется, могут быть неприятные моменты. Их фото могут быть напечатаны на первых страницах самых скандальных и грязных газетенок. Но он лишь улыбнулся:

— Просто великолепно! Я надеюсь, что люди, увидев эти фотографии, скажут, что старый Тонн так же страстен в постели, как он изображает это на экране. Я надеюсь, что фотографии помогут моей карьере.

И она предпочла Тони незнакомому мужчине, ей казалось, что ей будет не так неудобно, да и лучше, если на фотографиях она окажется с относительно известным человеком, кого могут легко узнать. Но ей никогда не приходило в голову, что с Тони может возникнуть проблема. Они долгие годы были друзьями, он никогда не пытался ухаживать за ней, никогда не был с ней фамильярен. Да и она не давала ему повода подумать, что легко воспримет его заигрывания. Но при данных обстоятельствах он, возможно, решил, что она уступит.

Нора подошла к кровати и потянула его за руку:

— Быстро поднимайся на ноги, приятель. Пока мы ждем детектива, давай пройдемся по городу. Мы можем зайти в Королевский Шекспировский театр и дом, где родился наш Вильям. Кто знает? Может, на тебя так подействует обстановка, что какой-нибудь известный режиссер посмотрит на тебя, щелкнет пальцами и скажет: «Тони Нэш, я всегда думал, что ты можешь прекрасно сыграть Ретта Батлера, но как я ошибался! Ты так подходишь на роль Макбета в моей постановке!»

— Хорошо, хорошо, если так надо, пойдем прогуляемся! — он мило улыбнулся Норе, встал и нагнулся, чтобы поцеловать ее поднятые вверх золотистые локоны. — Ты уверена, что это самое мудрое предложение?

Теперь, когда он спросил об этом, Нора уже не была так в этом уверена. Тони был весьма привлекателен, и она испытывала странное ощущение — как будто экзотическая бабочка каким-то образом залетела в ее лоно и постоянно била там своими крылышками…

Элстон Хамболдт совсем не походил на человека, которого Нора представляла подходящим для подобной работы. Он был худощав, с небольшими усиками, носил очки и черный костюм. Она могла бы представить его в роли гробовщика или же викария. Он сохранял консервативное отношение к своей работе.

— Мистер Нэш, необходимо оголить только верхнюю часть туловища. Пожалуйста, снимите пиджак, галстук, рубашку, майку и полезайте под покрывало. А вы, леди Хартискор, пожалуйста, снимите блузку и присоединяйтесь к мистеру Нэшу. Ну, мы можем начинать!

— Он — прекрасный режиссер, — пробормотал Тони, пока Нора следовала его указаниям и пыталась утихомирить Тони.

— Вы должны дать человеку шанс!

Но оказалось, что мистер Хамболдт требовал от них только приличных и статичных поз. Они оба сидели, прислонившись к спинке кровати и пристально глядели в камеру. Другая фотография, где Тони неохотно обнимал ее за плечи. Потом они лежали на спине, протянув руки вдоль тела и пристально таращились в камеру.

Когда Тони начал протестовать, говоря, что они демонстрируют весьма посредственное поведение, которое нельзя характеризовать как настоящий адюльтер, мистер Хамболдт скупо объяснил:

— Нам необходимы лишь две, но весьма важные вещи: чтобы можно было легко рассмотреть кровать и чтобы четко были видны ваши лица.

Вид Тони, целующего ее ухо, на снимке был таким страстным, как только позволил мистер Хамболдт.

— Можно, я хотя бы укушу ее за ухо, — просил Тони, но мистер Хамболдт не поддавался:

— Совсем не обязательно делать это!

— Вот Черт, опять все насмарку, — ворчал Тони, отпуская ее ухо. — Нора, я должен тебе сказать, что день прошел очень неудачно. Мы когда-нибудь сможем провести время в более благоприятных обстоятельствах?

— Конечно, я тебе обещаю, — прошептала она ему на ухо.

— Когда? Слышишь, когда?

— Скоро, — шепнула она Тони, а детектив нахмурился.

Наконец он закончил свою работу.

— Достаточно. Я свяжусь с адвокатом, когда будут готовы эти фотографии.

Но теперь уже Нора сказала ему, что ей понадобится другая подборка фотографий, на которых они будут полностью раздеты и в более смелых позах. Тони сразу начал проявлять энтузиазм:

— Мне кажется, что так будет лучше.

Детектив заморгал и сухо сказал:

— Простите, леди Хартискор, но фотографии, которые я уже сделал, могут убедить любой суд в вашей измене. Совсем не обязательно делать другие, как вы выразились, более недвусмысленные фотографии. Не следует делать такие фото, которые могут рассматриваться как порнографические, — захихикал он, поворачиваясь, чтобы упаковать свое оборудование. — Право, не стоит этим заниматься!

— Мистер Хамболдт, пожалуйста, поймите меня. Я не прошу вас делать порноснимки. Все, что мне требуется, это снимки, которые будут создавать впечатление как будто мы на самом деле занимались любовью в разных позах. Их не увидит ни один судья.

Мистер Хамболдт не реагировал, но они видели, что у него зашевелились усы.

— Послушай, старик, леди говорит, что ей нужны более компрометирующие снимки. Я начинаю злиться, потому, что ты не соглашаешься с ней! Поверь, тебе лучше не злить меня, — грозно загудел Тони. Он пародировал крутого парня из Голливуда. Он начал подталкивать Нору в бок и наслаждался вовсю.

— Замолчи, Тони, — зашептала Нора. — Это уже не шутка. Ты его напугал по-настоящему. Ты же видишь, как он волнуется, чтобы не быть замешанным во что-то другое, нежели обычный бракоразводный процесс. Он заподозрил, что нам нужна просто порнуха!

— Ты считаешь, что он боится шантажа? — поинтересовался Тони, у него засверкали глаза.

Действительно, шантаж может мне пригодиться, подумала Нора.

Она снова шепнула Тони:

— Мне очень нужны эти снимки, Тони! Нам нужно постараться убедить его, иначе все это станет пустой тратой времени!

— Не беспокойся, если тебе нужны эти снимки — ты их получишь. Я смогу убедить его.

Убедить? На минуту Нора предположила, что он собирается припугнуть Хамболдта. Но Тони соскочил с кровати и подошел к столику в стиле королевы Анны, чтобы взять там свой бумажник. Потом, подмигнув Норе, он отсчитал несколько банкнот и передал их мистеру Хамболдту. Детектив молча взял деньги и положил их в карман. Топи подмигнул Норе еще раз и начал раздеваться догола. Тогда и Нора сняла под покрывалом комбинашку и трусы.

Они оставались в постели, пока не ушел мистер Хамболдт. Потом Нора вдруг застеснялась и закуталась в измятую простыню. Она встала, оставив в постели обнаженного Тони. Она старалась отвести глаза от весьма зримого доказательства — явственной эрекции у Тони. Нора обнаружила, что она тоже очень возбуждена. Она ощущала необычайное возбуждение в вагине — бабочка опять пустила в ход свои крылышки. Она почувствовала, что внутренняя поверхность ее бедер стала влажной.

— Все было забавно, — заметил Тони, но он не улыбался.

Надеясь как-то смягчить напряжение, которое воцарилось в комнате, Нора поддразнила его:

— Если все так забавно, почему же ты не смеешься?

— Потому что я грущу.

— Бедный мальчик. Почему же ты грустишь?

— Потому что я думаю о том, насколько все было бы лучше, если бы мы занимались любовью по-настоящему, а не имитировали половой акт…

Она подумала, что Тони прав. Это могло бы принести им массу удовольствия. Она никогда не спала с мужчиной только потому, что это приятно. Потом простыня упала на пол.

«Хотя бы раз просто, чтобы получить удовольствие!»

Нора разложила первую подборку фотографий — относительно скромные позы ее и Тони — на столе в библиотеке и позвала Джеффри, чтобы он посмотрел на них.

— Ты сможешь воспользоваться этими фотографиями, чтобы потребовать от меня развода!

— Я уже говорил тебе, что никакого развода не будет, — холодно ответил Джеффри, почти не глядя на фотографии. Потом, когда он начал быстро проглядывать одно фото за другим, его обычно красноватое лицо стало серым.

— Откуда взялись эти снимки? — спросил он хриплым шепотом.

— Их сделал специальный детектив.

Он взял одну фотографию, тщательно рассмотрел ее, бросил на стол, потом повторил ту же процедуру со всеми восемью фотографиями.

— Кто этот мужчина? — потребовал Джеффри, его голос был низким и грубым.

— Мой друг.

Он противно засмеялся:

— Да, учитывая тот факт, что ты с ним в постели, пожалуй, можно назвать его твоим другом. Но кто он? Как его зовут? — он начал кричать.

— Джеффри, какое имеет значение, кто он такой?

— Как ты посмела? Ты себя ведешь, как дешевая проститутка. Ты показываешь мне эту грязь и говоришь, что не имеет значения, кто он? — он сильно ударил ее по лицу.

У нее резко откинулась назад голова. Нора отпрянула скорее от неожиданности, чем от самого удара. Хотя ей очень хотелось дать ему сдачи, она сдержалась, увидев, что его лицо из бледного стало багровым, но краска легла на его лицо резкими пятнами.

«Господи, пусть только его не хватит еще один удар!»

— Джеффри, для твоего же блага, мне кажется, что тебе нужно взять себя в руки. Хотя ты и покинул свое кресло, но ты еще не полностью выздоровел!

Ей пришло в голову, что она все сделала не так. Но Джеффри не дал ей иного выбора, и она не знала, что еще может предпринять. Она только надеялась, что ей не придется показывать ему другую подборку фотографий. Если он считает эти фото грязной порнухой, что же он подумает о других снимках? Как он станет реагировать? Ей бы не хотелось узнать это.

— Послушай, Джеффри! Эти снимки были сделаны только с одной целью — это доказательство того, что ты можешь развестись со мной. Поэтому я и говорю, что не имеет никакого значения, кто этот мужчина. Он только помогал мне. Он просто оружие, с помощью которого я смогу стать свободной.

— Да, я ясно вижу, какое он оружие и как он может помочь тебе. Давно ли он стал твоим любовником? — Он впился в нее взглядом, как будто ждал, что, испугавшись этого грозного и неприязненного взгляда, она упадет на колени, чтобы вымолить его прощение. Нора поняла, что их развод не станет быстрым и они не смогут обойтись без грязи. Он будет продолжать цепляться за нее с отчаянием утопающего.

— Он всегда был моим другом — не любовником.

Он хитро посмотрел на нее:

— Ты сказала, что он был твоим другом. Прошедшее время! Значит, сейчас он твой любовник?

Нора начала нервничать, ей все это надоело. Было просто необходимо покончить с этим делом.

— Не твое дело — стал он моим любовником или нет. Достаточно сказать, что пока мы жили вместе, как муж и жена, у меня не было любовника. Мне это даже не приходило в голову. Но сейчас, когда наш брак распался, у меня нет причин, чтобы сохранять верность тебе.

— Верность! Что значит это слово для женщины вроде тебя! Но ты все еще не ответила на мой вопрос. Он твой любовник или нет? — дико заорал Джеффри.

— И что будет, если я скажу «да»? Ты тогда согласишься использовать эти снимки в бракоразводном процессе?

— Нет! Что же касается этих снимков, то они просто пошлые и омерзительные, и вот что я делаю с неприличными фото!

Он схватил несколько снимков, плюнул на них, разорвал и разбросал по столу, как обиженный ребенок.

Нора огорченно посмотрела на обрывки фото: — Мне жаль, что ты так сделал, но существуют и другие снимки, посмотрев их, ты изменишь свое мнение о разводе.

— Никогда!

Она застонала. Ей не хотелось проявлять жестокость, но иначе не получалось.

— Мне кажется, что ты изменишь свое мнение, когда я покажу тебе другие фотографии.

Она подошла к старинному секретеру, достала конверт и отдала его Джеффри.

— Прежде чем ты увидишь фотографии, я тебя предупреждаю, что если ты не представишь в суд старые фотографии, я пойду в самую грязную газетенку, с новыми снимками. Можешь мне поверить, что я дойду до конца; хотя мне придется хлебнуть столько стыда и грязи! Но ты тоже не избежишь этого. Мне кажется также, что тебе стоит узнать, кто же этот мужчина на фотографии. Он достаточно знаменит, и его снимки сделают фотографии еще более ценными для всех этих газеток. Я хочу тебе все объяснить заранее. Я удивлена, что ты его не узнал, хотя ты и редко ходишь в кино, но я уверена, что ты о нем слышал. Это звезда кино — Тони Нэш!

Он даже скривился от отвращения:

— Актер! Мне следовало бы ожидать этого!

Он выхватил конверт из рук Норы, резко открыл его и высыпал снимки на стол. Он брал их в руки один за другим, и они выскальзывали из его рук на пол. Джеффри зарыдал. И Нора поняла, что получит развод, как бы тяжело он ей ни достался.

Она нагнулась, чтобы подобрать свидетельства ее «измены»: она лежит, раскинув ноги и руки, Тони лежит на ней, его рот прижат к ее груди. На другом снимке его голова была между ее ног. На следующей фотографии она присела на полу, а Тони сидел на краю постели, ее рот был где-то на уровне его паха. Все снимки запечатлели обнаженные тела, руки, ноги, ее груди и попу. На снимках царили страсть и похоть…

День перешел в грустные сумерки, но ни один из них не поднялся, чтобы включить свет. Теперь, когда они, кажется, пришли к соглашению, ими овладело странное состояние. Больше ничего не было реальным.

— Какую сумму ты собираешься получить в качестве компенсации?

— Я ничего не хочу. Эти снимки совсем не для шантажа, что бы ты ни думал, Джеффри!

— Ты понимаешь, что Хьюби ничего не получит? Что…

Нора резко прервала Джеффри:

— Я все понимаю. Я так и хотела.

— Все равно мне бы хотелось что-нибудь дать тебе и Хьюби.

— Я ничего не приму.

— Но на что вы будете жить?

— Я еще об этом не думала. Я, наверное, продам мои драгоценности. На Деньги, вырученные от их продажи, мы сможем прожить года два. К тому времени я что-нибудь придумаю.

— А поместье Меррилли? Оно твое, я оформил его на твое имя. Его ты тоже продашь?

— Мне бы этого не хотелось.

— Может, ты сможешь там пожить?

— Да, мне кажется, что мы можем там немного пожить, чтобы подумать о том, что я буду делать дальше. Мне следует позаботиться о будущем Хьюби. Мне придется выйти в открытый мир и попробовать изменить его по моему желанию. Мне это нужно. И…

Она помедлила, не желая сильнее обижать Джеффри.

— Мне хочется немного пожить для собственного удовольствия.

«Мне так мало досталось этого в жизни».

— Как насчет Руперта?

Нора с удивлением посмотрела на Джеффри:

— Что насчет Руперта?

— Ты решила, что его не стоит наказывать?

— Я не думаю, что он сможет избежать наказания.

— Что с ним может случиться?

— У меня такое чувство, что ты и он будете долго выяснять отношения — устроите настоящую войну. Один из вас станет победителем, а…

Она почти сказала: «А другой повесится».

Ей не следовало так говорить — слишком мелочно и низко!

Нора продолжала:

— И пусть победит лучший!

Она подумала, что лучший из мужчин Хартискоров, исключая Хьюби, который не был Хартискором по крови, уже проиграл.

Она встала со стула, прошлась по комнате, зажгла свет.

— Я позвоню, чтобы тебе принесли чай.

Он жалобно посмотрел на нее:

— Ты разве не выпьешь чай со мной?

Нора заколебалась. Выпить чаю с Джеффри, — казалось, такая мелочь, всего лишь жест доброй воли. Ей было так трудно не чувствовать жалости к нему. Он по-своему любил ее и хорошо относился к Хьюби. Но как только она начнет его жалеть, она проиграет и опять вернется в прошлое.

Она обещала Тони, что появится около пяти.

— Извини, Джеффри, но я должна идти.

«Хотя бы иногда — просто чтобы получить удовольствие».

Часть пятая

Потом просто для удовольствия

Англия и Голливуд. 1957–1958

22

Когда Тони приехал на уик-энд в поместье Меррилли, Нора решила, что он соскучился и захотел повидаться с нею. Тони вскоре признался, что у него на уме была и другая причина — попросить Нору поехать с ним в Голливуд.

— Голливуд? Ты собираешься сниматься там? О, Тонн, это просто чудесно!

— Я надеюсь на это. «Грантвуд студия» — одна из самых больших в Штатах — предложила мне попробоваться на главную роль в продолжении известного фильма, который сейчас находится в работе. Я даю тебе три попытки, чтобы ты угадала, какой же это фильм?

Нора подумала секунду:

— «Унесенные ветром»?

— Ты — колдунья! Откуда ты знаешь? Кто-то сказал тебе об этом? Томми Нерселл? Он единственный человек, которому я говорил об этом! Я его прикончу!

— Томми мне ничего не говорил. Я его не видела уже очень давно. Я просто посмотрела в свой волшебный хрустальный шар и увидела, что ты играешь роль Ретта? Ты прекрасно можешь его сыграть! Но меня что-то настораживает…

— Что? — Тони даже подпрыгнул. — Ты считаешь, что я слишком молод для этой роли, правда?

— Нет, — заметила Нора задумчиво, — мне кажется, что ты слишком стар.

— Простите, — обиженно ответил Тони, — я не могу вам не напомнить, что Кларк Гейбл был гораздо старше меня, когда играл Ретта почти двадцать лет назад.

Нора рассмеялась:

— Я же шучу, Тони, ты просто ненормальный. У меня даже нет хрустального шара.

Нора знала, что может дразнить Тони-мужчину и Тони-любовника, его чувство юмора было одной из его самых привлекательных черт, но ей следовало дважды подумать, прежде чем дразнить Тони-актера. Когда речь шла о главных для него вещах — возрасте и внешности, казалось, что эго актера не перенесет даже самого невинного намека!

— Ладно, все в порядке, — сказал Тони, несколько успокоившись. — Я серьезно предлагаю тебе поехать со мной в Голливуд. Мы бы там могли прекрасно провести время!

— Звучит весьма заманчиво, Тони. Но я не думаю, что смогу поехать. Я еще не созрела для этого.

— Почему ты должна созревать? Я же не предлагаю тебе выйти за меня замуж. Все, о чем я тебя прошу — поехать и немного развлечься. Тебе это не помешает. Это твой шанс — все расходы оплачены.

— О, Тони, ты такой милый, мне бы так хотелось поехать, но я не могу! Мне нужно время, чтобы…

— Время для чего? Ты и так провела слишком много времени, скрываясь словно монашка. Конечно, исключая те дни, когда я, жалея тебя, приезжаю сюда.

У Тони засверкали глаза — теперь он ее дразнил.

— Но я совсем не пряталась. Я занималась подпиткой моего духа, запасалась энергией и строила планы на будущее. Мне нельзя принимать необдуманных решений. Пока я одинокая женщина, я не свободна от своих обязанностей главы семьи, и мне нужно обеспечивать хлеб насущный. Тони, я не могу просто собраться и помчаться вместе с тобой, особенно сейчас, когда я нахожусь на грани…

— Ради Бога, на грани чего? Нервного срыва? Самоубийства? Перехода в пожилой возраст? — Тонн грозно требовал у нее ответа.

Нора сделала вид, что протестует против его последнего утверждения.

— Пожилой возраст! — воскликнула она. — Если ты помнишь, мне только тридцать два. И кто об этом знает лучше тебя, шалопай, именно с тобой я справляла мой день рождения на кинофестивале в Каннах? Ты что, все забыл? Если ты всего на семь лет старше меня, а уже начинаешь все забывать, может, ты действительно слишком стар, чтобы играть роль Ретта Батлера? Если у тебя начинается склероз, как же ты будешь учить роль?

— Может, у меня и склероз, моя дорогая, но это никак не меняет твоего положения! Хотя тебе только тридцать два, но расцвет юности уже прошел, и ты мыслишь как женщина, которой как минимум пятьдесят. Я уже не говорю, что ты не окутана розовым флером невинности и наивности. Некоторые могут даже сказать, что Нора Хартискор — несколько подпорченный товар! — Тони отомстил ей за намеки на его склероз.

Нора дала ему отпор, швырнув в него подушкой, Тони увернулся от удара.

— Итак, моя девочка, тебе лучше серьезно отнестись к моему предложению. Ты должна быть счастлива, что такой великолепный, красивый, необычайно сексуальный, пользующийся успехом молодой холостяк, за которым бегают все женщины, предлагает тебе прекрасно провести время. Кроме того, ты уже не обладаешь титулом, и это резко снижает твои шансы.

Нора засмеялась:

— Мне кажется, что я все равно справлюсь!

Несколько секунд Тонн внимательно изучал Нору, глядя на нее поверх бокала с виски и содовой.

— Скажи мне, Нора, если это не приближающаяся старость, не самоубийство и нервный срыв, — на грани чего же ты стоишь? Нового замужества?

Она швырнула в него еще одну подушку.

— Если тебе так интересно знать, я собиралась сказать тебе, что я на грани того, чтобы получать от поместья деньги. Я только что сдала в аренду двум фермерам два участка земли.

— Прекрасно. Все, что ни делается — к лучшему! Это совсем не значит, что ты не можешь великолепно провести несколько недель. Может, все закончится скорее, чем я думаю. Ты знаешь, как это бывает, — вспыхнет и погаснет. Эти парни из Голливуда очень любят всякие проекты, правда, потом от них отказываются! Кроме того, вполне возможно, что я буду пробоваться на роль и не получу ее.

— О Боже мой! Никогда, — сказала Нора без тени усмешки. — Если только ты попробуешься, эта роль — твоя! Эти американские киношники очень умны. Они сразу же узнают в тебе Ретта Батлера, каким бы старым и склеротичным ты им ни показался.

На сей раз не выдержал Тони, он начал на нее наступать с подушкой. Но вдруг они оба перестали смеяться, нахлынувшее желание заставило заняться их любовью прямо перед камином.

— Поехали со мной, — убеждал ее Тони. — Нам так хорошо вместе!

— Мне бы этого тоже хотелось, но у Хьюби так хорошо идут дела в школе. Наконец-то! Он учится в Мейберри уже восемь месяцев, и у нас не возникло ни одной проблемы. Мне бы не хотелось забирать его оттуда.

— Но тебе совсем не нужно забирать его из школы. Я ведь предлагаю тебе только краткий отдых. Хьюби останется в школе, все будет нормально, и ты сможешь уехать с чистой совестью. Если я получу роль, мы сможем тогда все обдумать, а пока нам будет принадлежать весь мир. Я говорил тебе, что они оплачивают бунгало при отеле «Беверли-Хиллз»?

— Это весьма важно, не так ли?

— Беби, это просто прекрасно! Когда они оплачивают тебе такие роскошные апартаменты в «Беверли-Хиллз», это значит, что вы пришлись ко двору в Америке! Так они относятся только к звездам!

Почему бы и нет? — убеждала себя Нора. Хьюби был в школе-интернате, у него все хорошо. Поместье Меррилли тоже в порядке. Наступило время, чтобы немного развлечься!

«Пришла пора развлечься, черт возьми!»

Наконец, Тони был доволен своей внешностью и объявил, что готов идти на пробы в «Грантвуд студию».

— Милый, но ты же не завтракал, — протестовала Пора, — как ты будешь пробоваться на пустой желудок?

— Они позвонили мне, пока ты принимала душ. Проба перенесена на полдень.

— Тогда почему ты уходишь уже сейчас? Мы можем позавтракать в «Поло Лонж». Мне кажется, что там толпа из Голливуда получает то, что они между собой называют «подпитку властью и энергией». Тебя это не привлекает?.. Конечно, если, — она начала провокационно улыбаться, — если только ты не думаешь, что завтрак в постели звучит более привлекательно.

— М-м-м, ты действительно умеешь соблазнять, но я завтракаю в студии с самим Т. С. Грантом, — у Тони был очень довольный тон.

— О, понятно, — поддразнила Нора, — там ты сможешь набраться больше сил, чем завтракая в «Поло Лонж», и это больше возбуждает, чем завтрак в постели с такой престарелой девицей!

Увидев, что Тони засомневался, Нора быстро добавила:

— Тони, я ведь шучу. Мне кажется, что завтрак с Т. С. Грантом — это весьма знаменательно. Хороший признак!

Она понимала, как был расстроен Тони, когда они прибыли три дня назад в Голливуд. Их прекрасно принимали, водили на ланчи, поили вином, пригласили на весьма шумную вечеринку на Голливуд-Хиллз и на другой, более формальный прием в «Беверли-Хиллз», но он до сих пор не встретился с главой «Грантвуд студии».

— Мне лучше поспешить. Они прислали за мной машину, — с удовлетворением заметил Тони. — Вот как нужно обращаться со звездами. Ты знаешь, за мной прежде никогда не посылали машину. Я даже не представлял, что так принято. Мне нравится, как они ведут дело в этом городе. Если тебе что-нибудь понадобится, пока меня не будет, просто подними трубку и закажи.

— Да, Тони, — засмеялась Нора, — хотя я в первый раз в Штатах, но и до этого жила в первоклассных отелях и знаю, что можно все заказать по телефону.

— Мне просто хотелось быть уверенным, что ты знаешь, как объяснить, кто ты, когда поднимаешь трубку.

— Тони, что с тобой случилось? Мы здесь только три дня. Тебе в голову ударило калифорнийское солнце. Я уже вполне взрослая девочка. Уже много лет я знаю, как нужно представляться по телефону.

— Да, конечно. Но я должен быть уверен, что ты представишься как графиня Хартискор.

— О, Тони! Как ты мог? Я уже бывшая графиня, и я не собираюсь называть себя бывшей графиней Хартискор. Если бы не Хьюби, я бы вообще не называла себя Хартискор. Нам следует забыть о графине Хартискор раз и навсегда!

— Прости, старушка, но ты уже зарегистрирована в отеле как графиня Хартискор. Понимаешь, американцы балдеют от титулов! На них это производит необычайное впечатление, а Голливуд просто цветет, когда там упоминают разные титулы. Пойми меня!

— Мне только одно непонятно, Тони. Почему я должна производить впечатление на служащих отеля? Неужели любому клерку или официанту не наплевать, аристократка я или нет?

— Может, им и наплевать, но для журналистов… Они просто обалдели с той минуты, когда мы прибыли в отель. Теперь все это уже в газетах, и во всем Голливуде говорят, что английская звезда, великолепный Тони Нэш, прибыла сюда с красавицей аристократкой графиней Хартискор. Ты знаешь, о чем толкуют все именно сейчас, когда мы с тобой ведем этот разговор?

— Я уверена, что тебе самому не терпится рассказать мне все и, покончив с этим, наконец отправиться по своим делам.

Тони уперся одной рукой в бедро и стал размахивать другой:

— Они говорят, что графиня от него без ума, до-рро-гая, и она так восхитительна, и она знает, что он потрясающий мужчина!

Нора захихикала:

— Я уверена, что они абсолютно правы!

Нора ела свой ланч в «Поло Лонж». Она была одна и развлекалась тем, что наблюдала, как происходили встречи. Люди приходили к другим столикам и подсаживались к друзьям и знакомым. Кого-то постоянно разыскивали, чтобы пригласить к телефону. Пока она там сидела, все было так интересно, но постоянный шум очень утомлял. Нора вернулась в номер, чтобы переодеться в купальный костюм, решив, что ей лучше полежать у бассейна. Он казался спокойным оазисом ярко-голубой воды, тропических цветов и пальм. Но только она закончила накладывать на себя крем, как услышала, что графиню Хартискор вызывают по системе трансляции.

— Тони, это уже слишком, — сказала Нора в трубку, стараясь, чтобы он не уловил в ее голосе раздражение. — Мне кажется, что я уже говорила тебе… Ну, ладно. Как прошла проба?

— Ее не было, перенесли на завтра.

— О, Тони, как жаль! А что завтрак? Ты встречался с Т. С. Грантом?

— Не так уж плохо.

— Что значит, не так уж плохо?

Тони огорченно рассмеялся:

— Это значит, что он пробыл со мной ровно столько времени, сколько нужно, чтобы выпить чашку кофе, а потом отбыл — что-то неожиданное случилось на одной из съемочных площадок. Он мне показался вполне нормальным человеком. Много смеется. Сказал, что ему нравится, что такая звезда, как я, пробуется на эту роль. Потом оставил несколько человек из своей свиты позавтракать со мной, и я получил кое-какую информацию.

— Прекрасно, и что же ты узнал?

— Я наконец узнал, что Т. С. значит Томас Самуэль, или же, если хочешь, — твердо-сраный.

— Но что это значит? — засмеялась Нора.

— Мне кажется, что это подходит под описание обычных земных качеств этого парня. Ты знаешь, он настоящий американец, честен, очень прямой и обходительный. Говорит именно то, что думает в этот момент. Ничего не делает на зрителя, а если тебе это не нравится, ну что ж, — твои проблемы!

— Ты думаешь, что это хорошо?

— Наверное. По крайней мере, ты точно знаешь свое положение.

— Прекрасно. И что ты думаешь, как твои дела, кроме того, что он хотел бы попробовать тебя на роль Ретта?

— Не совсем понятно. Он хочет встретиться с тобой, мы увидимся с ним в пять, — он пригласил нас выпить, и, может, ты мне поможешь разобраться. Т. С. пришлет за тобой машину, поэтому влезай-ка ты в свое самое соблазнительное платье и…

— Соблазнительное? — засмеялась Нора. — Зачем? Я же не пробуюсь на роль? Кроме того, в пять еще будет яркое солнце. Тебе не кажется, что я буду глупо выглядеть в облегающем атласном платье и с большим вырезом в лучах незаходящего солнца?

— Не будь глупенькой. Это — Голливуд, здесь солнце никогда не заходит и все веселятся круглые сутки. Потом мы, наверное, будем с ним обедать, и после этого, может, пойдем в какой-нибудь клуб. Да, и не удивляйся, если я представлю тебя, как…

— Боже, только не говори, что ты представлял меня как графиню Хартискор! Тони, я просто убью тебя!

— Извини, я только пытался сказать, что собираюсь представить тебя как самую прекрасную женщину в мире!

— Тони, как приятно это слышать!

Как можно злиться на этого мужчину? Гораздо проще увлечься им и любить его!

Когда она вышла из лимузина, одетая для вечернего приема, Тонн ждал ее на тротуаре перед входом в отель «Тропический цветок». Он был один в меланхоличном настроении.

— Что случилось, Тони?

— Это Т. С. Он не пришел.

— Он что, задерживается?

— Он вообще не придет. Ему срочно потребовалось уехать в Палм-Спрингс.

Она понимала, что это глупо, но была разочарована. Ей так хотелось встретиться со знаменитым Т. С. Грантом. Она была даже больше разозлена, чем разочарована. Она понимала, что это глупо, даже странно — она же не знала этого человека. Но ей почему-то казалось, что он ее подвел.

— Тони, так иногда случается. Не расстраивайся! Мы сейчас выпьем по коктейлю, потом пообедаем. Вдвоем.

— Нет, — Тони оживился, — там внутри много народу. Некоторые из тех, кого пригласил Т. С., чтобы вместе выпить. После этого мы поедем в «Кокосовую рощу» отеля «Амбассадор». Там будет очень весело. Ведь мы сюда для этого приехали, не так ли? Чтобы очень хорошо провести время!

Да, было очень весело!.. Когда они вернулись в номер в четыре утра, Нора резко спросила у Тони:

— Почему ты представил меня как свою невесту? Это же ложь!

Он поцеловал ее в ямочку на шее:

— У меня это как-то вырвалось. Мне кажется, что я выдал желаемое за действительность.

Тони улыбнулся Норе, но в его глазах она увидела просьбу. Нора поняла, что он абсолютно серьезен.

— Тони, мы же договорились, что я поеду с тобой просто развлечься! На каникулы, на праздник! Ты сам сказал, что не думаешь о браке. Ты не можешь менять правила по ходу игры! Это просто нечестно!

— Это ты играешь нечестно! Всю мою жизнь мне внушали, что женщины могут менять свое мнение. Почему же этого не может мужчина?

Он начал целовать ее губы, ресницы, шею.

— Нора, я тебя люблю. Разве неправильно говорить об этом?

Он не давал ей подумать, у Норы начали мешаться мысли…

— Тони, уже поздно, и у тебя завтра проба. Ты должен как следует выспаться, или у тебя под глазами будут мешки. Никто не может представить себе Ретта Батлера с мешками под глазами. Мы поговорим обо всем завтра. Завтра будет новый день.

— Да, Скарлетт, завтра будет новый день, но сегодня есть сегодня. И сегодня та ночь, когда я возьму тебя на руки и понесу вверх по лестнице, чтобы любить тебя, даже против твоего желания. Но потом, после ты поймешь, как сильно меня любишь! — И он направился к ней.

Нора попятилась.

— Тони, уже очень поздно, и ты просто валяешь дурака. Кроме того, здесь нет лестницы, — Нора отбежала и встала за стулом.

— Хороший актер всегда может импровизировать, — Тони засмеялся и стал наступать на нее. Он отбросил стул, взял Нору на руки и понес ее в спальню, закрыв за собой дверь…

Когда солнце начало вставать, Тони спросил:

— Что ты теперь скажешь, моя любовь?

Она засмеялась:

— Я всегда считала, что ты самый потрясающий Ретт Батлер, и я не собираюсь менять свое мнение!

Через два часа позвонили со студии и объявили, что проба опять откладывается. На этот раз Тони сказал:

— Прекрасно!

Спустя час они летели в Лас-Вегас, чтобы пожениться. Там была церковь, где за пять минут вас могли обвенчать без музыки и цветов, а за пятнадцать минут вы могли потребовать «люкс» с цветами и музыкой! Они выбрали «люкс», и когда жених целовал невесту, он прошептал:

— Эти янки точно знают, как сделать так, чтобы парень не мог передумать и пойти на попятную!

— То же касается и девушки… — прошептала Нора. Она поздравила себя, что на этот раз вышла замуж за чудесного, остроумного и очень милого мужчину, да еще и по самой важной причине — просто чтобы получать от этого удовольствие. Ей казалось, что это будет блестящий брак!

23

— Как ты считаешь, что происходит? — спросила Нора после того, как прошли три недели и Тони все еще не сделал пробу.

— Кто знает? — Тони пожал плечами. — Нам не стоит беспокоиться. Мы с тобой хорошо живем, а по счетам платят они.

— Но как долго они собираются платить по счетам?

— Ты зря волнуешься. Моя мать учила меня никогда не смотреть дареной лошади в зубы. А как насчет твоей матери? Чему она учила тебя?

— Не доверять никому.

— А, поэтому ты всегда обо всем беспокоишься, вместо того чтобы расслабиться и плыть по течению.

— Плыть по течению? Это что-то новенькое. Когда ты «пришел к такому выводу?

— Только что. Я наконец дозвонился до Т. С. и спросил его, что происходит с картиной? Он мне ответил, что, если я хочу выжить в Голливуде и не чокнуться, мне необходимо расслабиться и плыть по течению. Мне кажется, у них что-то не ладится со сценарием.

— Я даже не слышала, что у них есть сценарий.

— Конечно, должен быть сценарий, хотя бы только в периоде подготовки. Мне так кажется. Обычно к моменту, когда начинается набор актеров, сценарий должен уже быть. Правда, иногда снимаются фильмы, когда сценарий пишется день за днем, по мере продвижения съемок.

— Ну, хорошо, и что со сценарием?

— Я не знаю, но сегодня я попытаюсь это выяснить. У меня ланч в «Браун Дерби» с Бобом Ренкином. Он возглавляет отдел рекламы. Ты хочешь пойти со мной?

— Нет.

— Пойдем, — настаивал Тони, — будет так интересно попробовать выжать из этого парня как можно больше сплетен о делах в студии.

— Нет, Тони, у меня не то настроение.

Тони внимательно посмотрел на Нору:

— В чем дело? Что тебя тревожит? Это то письмо, которое ты получила вчера от главы школы, где учится Хьюби?

— Да, как ты узнал?

— Элементарно, дорогая Ватсон. Единственное, что тебя волнует, это если что-то неладно с Хьюби. Теперь твои проблемы — мои проблемы. Почему бы тебе не рассказать мне, в чем дело, пока я буду одеваться?

Нора пошла за Тони в комнату, где он начал выбирать, что бы ему надеть.

— Все дело в том, что я еще не совсем поняла, что произошло. Ты знаешь, как эти учителя могут заморочить голову. Он просто ссылается на определенные трудности…

— И все? — Он показал ей галстук, который выбрал, и Нора автоматически покачала головой.

— В таком случае ты должна была уже с утра позвонить ему, вызвать эту чертову школьную крысу и точно узнать, что там за трудности.

— Именно это я и сделала! В пять утра.

— И?.. — Он прошел в ванную комнату и достал бритву.

— Как оказалось, мистер Хаскелл, глава школы, не вернется до завтрашнего дня.

Тони покрыл лицо пеной;

— Почему ты не поговорила с кем-нибудь еще?

— Поговорила. С его помощником. Но он мне сказал, что не может разговаривать со мной по такому деликатному вопросу по телефону и что мне лучше дождаться мистера Хаскелла.

— И ты ничего не смогла из него выжать?

— О, Тони. В этом-то и дело. Он сказал мне.

Тони положил бритву:

— Ну?

— Он сказал, что проблема сексуального характера.

— Но это просто чушь! — захохотал Тони, снова беря в руки бритву. — Сколько лет Хьюби? Боже мой, мальчику еще нет тринадцати. Какие у него могут быть проблемы сексуального плана, да еще в школе, где находятся только мальчики.

Когда Нора разрыдалась, он сказал:

— Все понятно.

Он положил бритву и обнял ее:

— Нора, успокойся, не сокрушайся раньше времени. Не может быть, чтобы история повторилась! Почему же ты думаешь о самом плохом?

— Но у него же были отношения с Рупертом. У Хьюберта все начиналось так же. О Боже, неужели проклятье Хартискоров. никогда не кончится?!

— Ну-ну. Это звучит, как название фильма двадцатых годов, — «Проклятье Хартискоров». — Он поцеловал ее в макушку, ласково провел рукой по волосам.

— Послушай, зачем думать о худшем, пока ты не поговорила с этим Хаскеллом. Ты у него сможешь все узнать. Возможно, они просто поймали его, когда он мастурбировал. Черт возьми, почти все двенадцатилетние мальчишки занимаются играми «Сделай сам»! Не повесят же они его за это? Они даже не смогут его выгнать из школы, иначе им придется расстаться с половиной учеников!

Нора вытерла слезы совсем мокрым платком и попыталась улыбнуться мужу. Хотя ее очень волновала другая половина. Если они не мастурбировали, то чем же они занимались, чтобы удовлетворить свои сексуальные нужды?

Нора считала минуты, когда сможет позвонить в школу Хьюби, чтобы побеседовать с ее директором. Если принять во внимание разницу во времени, она должна будет звонить в два часа ночи по лос-анджелесскому времени, а пока она изо всех сил старалась сконцентрироваться на том, что рассказывал ей Тони. Он старался отвлечь ее, пересказывая все сплетни студии, которые принес на хвосте от Боба Ренкина.

— У Т. С. жена находится в частном санатории в Палм-Спрингсе. У нее какое-то нервное заболевание.

— Это очень печально.

— У них есть маленькая девочка.

— А что с его женой? Когда она выздоровеет? И как он справляется с девочкой?

— Ну, насколько мне известно, с женой у него неважные дела. У нее серьезные отклонения в психике. Что касается малышки, она у бабушки с дедушкой со стороны матери в Пасадене. Они — те, кого называют «старые денежные мешки Калифорнии». Т. С. говорит — так как он не может заботиться о малышке сам и единственное, что он может — нанять ей прислугу, то лучше, если девочка будет у своих бабушки и деда.

— Бедный, ему, видимо, нелегко, он скучает по дочке!

Нора еще раз быстро посмотрела на часы, и Тони заговорил:

— А что касается сценария… Кажется, они уже работают над ним, но имеется какая-то трудность. Над сценарием работал писатель, получивший Пулитцеровскую премию, но он пишет романы, он не сценарист! Может, в этом все дело.

— Как его фамилия?

— Ф. Теодор Розен.

Нора попыталась сконцентрировать свое внимание!

— Хотя я и не могу похвалиться, что знаю, кто что написал и кто получил какую премию, по это имя мне кажется знакомым.

— Это, наверное, не из-за того, что он написал, а из-за его жены — Мими Лере.

— Ты имеешь в виду французскую актрису?

— Я имею в виду сексуальную богиню всего мира! Я когда-то встретил ее на юге Франции. Достаточно один раз встретить великолепную Мими, чтобы никогда не забыть ее! — Он начал забавно двигать бровями.

Нора попыталась подыграть Тони и выдавила из себя улыбку.

— Она настолько сексуальна?

— Ну, не настолько, но наполовину. Кроме того, у нее ужасный характер, что в сочетании с великолепными формами и этими страстными губами производит неотразимое впечатление на мужчин.

— Так в чем все же проблема со сценарием?

— Я не уверен, но все дело в том, что он не продвигается. Наверное, писатель не пишет его. Я не мог все до конца выпытать у Боба, но мне кажется, что мальчик-гений — он получил премию сразу после окончания Принстона — не может справиться с бурной и шумной Мими. Рассказывают о том, что сразу после того, как он получил премию, он поехал в Париж писать свой второй роман. В Париже он встретил Мими и бешено влюбился в нее, спустя неделю они поженились.

Несмотря на тревогу, которая точно камень давила ей на душу, Нору заинтересовал рассказ.

— Все выглядит весьма романтично, но как сама Мими? Она тоже так сильно влюбилась в него?

— Кто может это знать, кроме самой Мими? — Тони улыбнулся.

— Возможно, Тедди Розен сам ни в чем не уверен. Ты должна учесть, что хотя они примерно одного возраста, между ними лежал океан различий, когда они встретились. Мими — парижанка! Ты знаешь, что парижанки весьма умные, искусные женщины, с большим опытом. А он был юношей из небольшого американского городка. Несмотря на его несомненно высокий интеллект, он все еще оставался относительно неискушенным юношей-студентом. Мими была звездой уже с семнадцати лет. У нее была дюжина любовных связей с разными мужчинами, начиная с принцев и кончая греческими рыбаками. Она почти так же известна своими громкими любовными интрижками, как и возбуждающими фильмами.

— Она вышла за него замуж — наверное, была в него сильно влюблена.

— Ты вышла за меня замуж — значит ли это, что ты безумно в меня влюблена? — дразнил ее Тони.

— Ты стараешься меня подловить, — Нора попыталась засмеяться.

— Что плохого, если я пытаюсь что-то выяснить? Но ты мне так и не ответила, — прошептал Тони.

— О, Тони, конечно, я бешено влюблена в тебя, иначе я бы была уже в самолете в ту минуту, когда получила это жуткое письмо от директора школы. Не отвлекайся, продолжай рассказ.

Она снова посмотрела на часы:

— Что случилось после того, как они поженились?

— Как я понял, то, чего можно было ожидать. Светская жизнь, как у Зельды и Скотта Фицджеральд. С той лишь разницей, что Зельда была американка со слабой психикой. Мими же обладает паршивым характером, но она очень и очень практичная особа! Она никогда не забывает о своей карьере и о счете в банке, хотя и любит побарахтаться в постели!

— Тони, — Нора начала протестовать. Она рассмеялась, и Тони порадовался, что смог заставить ее забыть свои проблемы хотя бы ненадолго.

— Тем не менее есть дом в Сен-Тропезе, где рекой льется шампанское. Там постоянно бывают дикие празднества, кончающиеся или даже не кончающиеся утром. Всегда очень весело и шумно, когда Мими не работает. Все это значит, что у юноши-гения совсем нет времени, чтобы писать! И вот! Его вторая книга провалилась с жутким треском!

— Бедный!

Тони ухмыльнулся:

— Ну, есть множество ребят, которые почитали бы за счастье, чтобы их домашние тапочки стояли под кроватью Мими Лере, и потом приехать в Голливуд, чтобы работать над продолжением «Унесенных ветром», в котором, может быть, сыграет главную роль великий Тони Нэш, если он когда-нибудь получит возможность сделать пробу! Хочется надеяться, что он все же работает, а не только расчищает бар от пустых бутылок, массирует ножки Мими, выполняя роль нянечки. А Мими не станет играть роль заботливой маменьки.

— У них есть ребенок?

— Да, маленькая девочка. Они отдыхают в Малибу. И как я понял, именно там и закатывают всякие приемы. Мне бы хотелось получить туда приглашение, но, кажется, Мими поместила объявление на своей парадной двери: «Сюда могут войти только французские подданные!»

— Ты шутишь?

— Слегка. Как видно, Мими ненавидит все американское.

— Боже, я надеюсь, это не относится к ее мужу.

— Горькая ирония заключается в том, что они привлекли его к работе над сценарием, чтобы привлечь Мими сюда.

— Этого не может быть!

— Почему же?

— Он же личность! Разве его положение как лауреата Пулитцеровской премии ничего не значит?

Тони улыбнулся:

— Только не в этом городе. Здесь есть такое высказывание: «Ты настолько хорош, какой была твоя последняя картина!» Поскольку это изречение не может быть напрямую применено к мистеру Розену, мне кажется, что можно сказать: «А что ты сделал значительного в последнее время?» Именно в последнее время его дела были неважными!

— А Мими? Она что, снимается здесь?

— Да. Они сняли ее очень быстро. Мне кажется, что Т. С., зная, как Мими любит деньги, и боясь, что она может развернуться и уехать обратно во Францию, сделал так, что как только она сошла с самолета, они быстро, за четыре недели, сняли фильм в Южной Дакоте.

— Где находится Южная Дакота?

— Понятия не имею, но фильм — вестерн. Так что можно догадаться, что это где-то на американском Великом Западе, о котором мы постоянно слышим!

— Ты хочешь сказать, что они сделали «ковбойский фильм с индейцами и там играла французская сексуальная кошечка? — Нора засмеялась. Тони обрадовался, что снова рассмешил ее.

— Да, и как говорят, она в этом фильме все ненавидела! Жить во время съемок в Южной Дакоте — это тебе не Париж! Она ненавидела сценарий, режиссера, всех остальных проклятых актеров, даже своего парикмахера. Все это происходило год назад.

— Ты хочешь сказать, что Тедди Розен так долго работает над сценарием и до сих пор ничего не сделал?

— Говорят, что существует всего несколько страниц.

— Бедняга. А как называется картина Мими?

— Понятия не имею, но у меня есть идея назвать этот фильм — «Секс и американские индейцы».

Но Нора не засмеялась, и он спросил:

— Тебе не кажется, что это смешное название?

— Извини, я подумала о другом. Я только что поняла, что читала книгу Ф. Теодора Розена, — сказала Нора. — Я забыла имя автора, но помню книгу. Это прекрасная книга. Ее мог написать только хороший человек, она называлась «Праздник желания».

— А вторая книга? Ты помнишь ее название?

Нора с сожалением покачала головой:

— Понятия не имею.

На Норином лице отражалась целая гамма чувств, когда она разговаривала с директором школы, и Тонн не мог определить, была ли она возмущена или же подавлена тем, что услышала. Как только она положила трубку, он спросил:

— Хорошие новости или плохие?

— Просто не могу поверить! Хьюби застали, когда он занимался любовью с восемнадцатилетней дочерью профессора математики!

— Но это же прекрасно! Разве ты не рада?

— Конечно, я довольна. Я имею в виду, что у меня отлегло от сердца. Все так хорошо, правда?

— Это хорошо, просто прекрасные новости. Наш маленький Хьюби трахает восемнадцатилетнюю девушку! Ничего себе, Нора! Ты должна гордиться мальчиком!

Но Нора остановила Тони:

— Чем тут можно гордиться? Что мой сын бабник!

Тони пошел за нею в спальню, где Нора начала бросать вещи в чемодан.

— Что ты делаешь?

— Я делаю только то, что ты видишь. Складываю вещи. Мне нужно немедленно вернуться домой.

— Почему? Ведь все в порядке! Хьюби трахал девушку!

— Нет, ничего не в порядке. Вы, мужчины, считаете нормальным, что двенадцатилетний мальчонка трахает взрослую девушку. Они вышвырнули его из школы, заперли в комнате, как будто он угроза для национальной безопасности. Они ждут, когда я приеду и заберу Хьюби. Ты можешь себе представить это? Мне необходимо сразу же поехать и срочно перевести Хьюби в другую школу.

— Но самолеты не летают в середине ночи. Ты сбилась со времени. Ты ведешь себя, как истеричка!

— Разве? Наверное… Тони, я не могу тебе передать, как мне стало легче на душе! Правда! Я понимаю, что веду себя, как сумасшедшая, но я подумала, что…

Нора села на кровать, и Тони устроился рядом с ней.

— Я понимаю, Нора. Я знаю, что ты подумала, я тебя понимаю!

— Ты знаешь, как я обвиняла себя в том, что вышла замуж за Джеффри?

— Что ты вышла замуж за Джеффри? А ты не винила себя за то, что связалась с Хьюбертом?

— Нет, я никогда не буду себя винить за связь с Хьюбертом. Я об этом никогда не пожалею. Я любила Хьюберта! Боже, как я его любила! Я любила его так сильно, что…

— Так сильно — что?.. Что ты никогда не сможешь любить так же?

Тони выглядел человеком, которому вонзили нож в сердце, и Нору охватило раскаяние. Он был таким милым, они так много смеялись, когда были вместе, и он был таким хорошим любовником.

— Нет, Тони! Я не собираюсь этого говорить! Я хотела сказать, что я так сильно любила Хьюберта, что иногда забывала, что он не отец Хьюби! Порою они сливаются в одно целое. Хьюби и Хьюберт. Иногда мне кажется, что Хьюби и есть Хьюберт. Тебе это не кажется ли странным?

— Конечно, нет, — успокоил ее Тони. — Мне кажется, что нам нужно лечь спать, а утром мы…

— Утром мне нужно лететь домой и все уладить с Хьюби!

— Я знаю и полечу с тобой.

— Нет, ты не можешь этого сделать. Я так благодарна тебе за предложение помочь, но я не разрешу тебе улететь до пробы. Я никогда себе не прощу, если ты откажешься от роли, которую только ты сможешь сыграть! Я полечу домой и переведу Хьюби в другую школу, а потом вернусь. И надеюсь, что к тому времени уже начнутся съемки. Они, наверное, теперь не станут даже делать пробу.

— Ты так думаешь?

— Да.

— И ты сразу же вернешься?

— В ту же секунду, как только это станет возможным. Я тебе клянусь!

— Ну, хорошо! Ты знаешь, как я буду без тебя скучать!

— Знаю и постараюсь сразу же вернуться.

— Теперь, когда мы обо всем договорились, может, пойдем спать?

Тони сделал вид, что сгорает от страсти.

— Ты, может быть, будешь отсутствовать целую неделю, и мы так много потеряем. Нам нужно заняться любовью прямо сейчас, чтобы как-то компенсировать нашу будущую разлуку!

Но он совсем не торопился, когда начал медленно раздевать Нору. Он целовал каждый кусочек обнаженной плоти. Нора полностью отдалась любви. Она подумала, что некоторые мужчины рождены для того, чтобы наслаждаться жизнью, смеяться, и любить, и делиться любовью с женщинами!..

24

— Я в этом не виноват, мамочка!

Хьюби выглядел таким расстроенным, что Нора с трудом сдерживалась, чтобы не обнять его и перестать читать ему мораль. Но она не могла себе это позволить, она обязана была помочь ему вырасти сильным и нормальным мужчиной.

— Ты уже почти взрослый, Хьюби. Существуют некоторые желания, которые испытывают мужчины — женщины их тоже испытывают, но необходимо научиться контролировать себя, пока не настанет подходящее время и место.

Боже, я все запутала, подумала Нора, ей хотелось, чтобы с ней был Тони, он бы поговорил с Хьюбертом. В такие моменты мальчику был больше нужен мужчина.

— Ты понимаешь, что я пытаюсь объяснить тебе, Хьюби? Насчет подходящего времени и места?

Хьюби был удивлен, он не понимал ее.

— Ты имеешь в виду, как это было у Руперта?

«Боже мой, что я могу сказать по этому поводу?»

— Я тебе уже все объясняла, Хьюби. Руперт очень больной человек. Все, что он делал с тобой, — это преступление!

— Тогда почему он не в больнице? Или не в тюрьме?

«Мальчик задает правильные вопросы. Почему он не в тюрьме и не в больнице?»

— Я знаю, что тебе пока трудно все понять, но иногда обстоятельства бывают не такими, какими они должны быть. Мы должны верить, что со временем все войдет в норму. Но сейчас нам нужно поговорить о тебе. Тебе нужно кое-что понять, поскольку ты взрослеешь. Вместе с удовольствиями приходит и ответственность!

— Но я тебе уже все объяснил — это не моя вина! Она заставила меня сделать это!

— Хьюби, ты должен научиться принимать па себя ответственность, вместо того чтобы перекладывать ее на других! Иначе поступают лишь маленькие мальчики или же те мужчины, которые не стали взрослыми и самостоятельными.

Но Хьюби был вне себя:

— Она заставила меня сделать это, мамочка, я клянусь тебе! Она заманила меня в сторожку, И когда я вошел туда, была там вся голая. Она начала, ну ты знаешь, она начала меня везде трогать… — он замолчал, сильно смущенный.

Нора вздохнула. Хотя Хьюби был высоким, хорошо сложенным подростком и мог показаться совсем взрослым, на его все еще наивном лице нельзя было заметить хитрости. Может, он и говорил правду, эта женщина, а восемнадцатилетняя девушка уже была женщиной, вполне могла его соблазнить. И тогда вина лежала на ней одной! Но о чем могла думать эта девица! Неужели ее так снедало желание, что она подхватила первого попавшегося ей под руку мальчишку, который, несмотря на то что выглядел взрослым, просто не знал, как можно и нужно вести себя в подобной ситуации, и сделал с ней, то, что потребовала от него матушка-природа!

Она поцеловала прелестное лицо сына.

— Хорошо, дорогой, мы не станем больше говорить об этом. Я записала тебя в новую школу, мы туда поедем на следующей неделе. Ты будешь себя хорошо вести там, не правда ли, дорогой? И ты будешь очень стараться, чтобы больше не попадать ни в какую беду, да?

После того как Нора устроила Хьюби у Брюстера, она позвонила Тони, чтобы сообщить ему, что задержится еще на неделю. Ей хотелось, чтобы до ее отъезда Хьюби как-то попривык к новой школе.

— Ты уверена, что тебе следует так долго оставаться там? Тебе не кажется, что ты похожа на квочку? А как насчет старины мужа? Тебе не кажется, что ты меня совсем забросила?

— Нет, совсем нет. Я вышла замуж за самостоятельного мужчину, а не за мальчишку и уверена, он поймет, что иногда следует больше внимания уделять ребенку!

— О, — заметил Тони, — твои острые уколы достали меня!

— Вот и хорошо. И ты, пожалуйста, хорошо веди себя, по крайней мере, до того, как я прилечу и смогу как следует позаботиться о тебе.

— Шутки в сторону. Я очень соскучился по тебе, Нора!

— Шутки в сторону, я очень соскучилась по тебе, Тони! Встретимся через неделю!

Совершенно случайно Нора наткнулась на международный выпуск «Верайети». Она встречалась с Салли Уайтхед, чтобы вместе съесть ленч в «Савойе». Пока она в вестибюле ждала Салли, которая, как всегда, опаздывала, мужчина, сидевший рядом с ней, встал и оставил газету. Нора начала ее просматривать и наткнулась на сообщение о смерти жены Т. С. — Элизы Паркер Грант, двадцати трех лет, которая неожиданно умерла в санатории в Палм-Спрингсе. Там были приведены весьма скупые подробности: у умершей остались муж — Т.С. Грант, глава «Грантвуд студии», дочка Саманта и родители — мистер и миссис Эдвард Паркер из Пасадены. Было еще написано, что служба состоится в пятницу, 27-го, в Форест-Доун Мемориал, в 14 часов.

«Как это все ужасно! Родители, Т. С. и его малышка дочь, и сама эта бедная женщина! Она ведь только начала жить!»

Потом она подумала о Тони. Она вспомнила, как он ей рассказывал, что не переносит похорон — просто заболевает от них. Он старался никогда не ходить на похороны, если было возможно избежать их. Но при сложившихся обстоятельствах он, наверное, не сможет этого сделать.

Мне нужно быть рядом с ним, подумала Нора. Она собиралась лететь обратно в воскресенье, после встречи с Хьюби в субботу. Но можно было переменить планы. Она видела Хьюби только вчера. Казалось, что он прекрасно привыкал к новой школе, а Тони так не хватало ее сейчас.

Она поспешила, чтобы найти телефон и выяснить время рейса. Если она вылетит сегодня днем, с учетом разницы во времени, даже если ей придется задержаться в Нью-Йорке, чтобы пересесть на другой рейс, она окажется в Калифорнии вовремя и успеет на похороны. У нее даже будут в запасе два часа. Нора все прекрасно рассчитала.

Она уже бежала к дверям, когда медленно вплыла Салли Уайтхед.

— Нора, куда ты идешь? Мы же должны были вместе перекусить!

Нора помахала Салли рукой:

— Прости, дорогая, но ты опоздала, и мне так надоело тебя ждать, что я решила немедленно лететь в Голливуд. Пока!

Нора прибыла в Лос-Анджелес в восемь утра. Она решила, что не стоит звонить Тони, чтобы он за ней приехал. Она сядет на такси. Для него будет сюрприз, когда она прыгнет к нему в постель, он даже не успеет открыть глаза!

Но когда она вошла в их шикарный номер, ее удивлению не было предела. В ее мозгу как бы работала камера, чтобы запечатлеть еще одну картину к уже имевшимся там двум, которые никогда не изгладятся из ее памяти: Хьюберт, занимавшийся любовью с его меланхоличным помощником в своей художественной галерее, и Руперт, грязно насилующий Хьюби.

Но ей пришлось признать — красавец Тони Нэш с темными волосами и бесподобная блондинка Мими Лере представляли собой более красивую и живописную картину, чем те две, давние, запечатлевшиеся навечно. На выставке фото этому снимку можно было бы дать название «Секс как движущая сила поэзии!»

Тони совершенно разочаровал Нору. Она считала, что он мог бы быть более оригинальным, а не вываливать на нее все старые клише: «Это все ерунда и ничего не значит… Ты же знаешь, что так иногда случается… Это никак не связано ни с тобой, ни со мной… Ты же знаешь, как я к тебе отношусь… Это случилось только раз и никогда больше не повторится…»

Затем он начал:

— Это не моя вина. Ты знаешь, как мне было одиноко, я так боялся, что мне придется идти на похороны. Я не понимаю, почему ты отсутствовала две недели, чтобы уладить этот пустячок с Хьюби? Боже ты мой, можно подумать, что обрушилась вся империя! Что, черт возьми, ты делала все это время? Если бы ты была здесь, как тебе и положено было быть, ничего бы не случилось!

Потом наступила третья стадия, когда он попытался переложить всю ответственность на саму сексуальную кошечку. Он старался очернить ее характер и даже саму ее привлекательность, видимо надеясь, что это будет приятно Норе и сможет ее немного успокоить!

— Она просто — шлюха! Она приползла ко мне на рассвете и практически взломала дверь. Она рассказала какую-то странную историю: будто бы она завтракала в «Поло Лонж» с каким-то продюсером, но этот говнюк опоздал, а она была голодна, и не хочу ли я позавтракать вместе с нею? И прежде чем я мог понять, в чем дело, она сорвала платье. Эта французская сучка даже не удосужилась надеть на себя трусы, и что оставалось делать человеку? Но поверь мне, в постели она совсем не фонтан — она просто лежала, как мешок. Как она могла заработать титул самой сексуальной бабы во всем мире, я этого просто не понимаю. Даже сообщения о красоте ее тела весьма преувеличены! У нее слишком большая задница, а ее сиськи уже отвисли…

Последние три или четыре утверждения его исповеди были весьма далеки от истины, как успела заметить Нора, и еще раз подтвердили ей, что и вся история о том, как Мими рвалась к ним в номер утром, была откровенной ложью. Богиня киношного секса, которую Нора видела своими собственными глазами в постели со своим неверным мужем, когда настежь открылась дверь спальни, вовсе не лежала в кровати, как куль. Наоборот, она давала представление, которое только подтверждало правильность присужденного ей молвой титула!

Что касается знаменитого тела, Нора могла поклясться, что оно было великолепно. Она имела возможность хорошо разглядеть его, когда секс-бомба, увидев жену партнера, одним движением, как струя маслянистого пахучего лосьона для ванны, и такая же холодная, как замороженное шампанское, выскользнула из грешного ложа, проплыла через комнату так грациозно, как это смогла бы сделать только пантера из джунглей. Мими быстро подобрала свое белое душистое платье и накинула его на себя одним легким движением, всунула голые ноги в туфельки на высоких каблуках. Потом она так же плавно подошла к туалетному столику, взяла серебряную головную щетку Тони и пригладила огромную копну волос, растрепанную любовными утехами и чужими подушками. Нора не могла не признаться, что мастерское представление, какое выдала им француженка, было таким же безупречным, как и ее великолепная фигура.

Закончив причесываться, Мими швырнула дрожащему и испуганному Тони щетку и поплыла к двери, где Нора — жена, которой по сценарию еще предстояло высказаться, — быстро освободила ей дорогу, чтобы звезда могла выйти, не встретив никакой помехи!

Но прежде чем уйти, Мими выдала прекрасную заключительную реплику. Ничего подобного Нора никогда не слышала ни в одной пьесе, ни в одном фильме. Сначала она просияла великолепной белозубой улыбкой и потом грудным голосом сказала:

— Не беспокойся, дорогой… Это было прекрасно, но это не война…

И с этой фразой величественно отбыла, оставив расстроенного Тони, который бурчал:

— Что это значит, черт побери?

Нора сказала:

— Мне помнится, что был французский офицер, который сказал это, наблюдая за атакой пехоты в Балаклаве. Но мне также кажется, дорогой, что Мими так оценила твою сексуальную потенцию!

После того как Тони несколько пришел в себя, извинился и искренне, как только мог, пообещал, что в будущем такое никогда не повторится, он решил было, что все в порядке и обо всем следует забыть. Тогда Норе пришлось объяснить ему, что их брак потерпел фиаско. Тони никак не мог и не хотел этому поверить.

— Из-за такого мелкого недоразумения? Ты должна мыслить шире. Разве нам плохо было вместе? Прекрасное время, столько удовольствия и радости. Мы прекрасно ладили друг с другом, не так ли? — Тони умолял Нору, он это делал так же, как делал бы на его месте Хьюби, если бы в очередной раз напроказил.

— Но радость куда-то ушла, Тони. Может, мы хорошо проводили время, но брак наш не удался!

Потом Нора предложила: коль скоро они поженились в Штатах, и развестись здесь же.

— Почему бы тебе не поселиться в Неваде, где вся процедура займет только шесть недель? Тебе нравился Лас-Вегас — игра, шоу, все эти яркие огни, ты сможешь развлечься в то время, как будет проходить бракоразводный процесс. Тебе не придется просто сидеть и ждать, что же будет с картиной. Если начнет двигаться картина, ты сможешь начать над ней работать.

Нора видела, что в целом идея насчет Лас-Вегаса привлекает Тони, но он цеплялся за какие-то детали:

— Ты так рассуждаешь, как будто это пара пустяков. Все не так просто… Мне кажется, что это неправильно…

— Я виню в этом только себя — я не разглядела, что все было неправильно до того, как мы поженились. Мне следовало быть умнее, нужно было понять, что не выходят замуж просто для того, чтобы хорошо провести вместе время!

Он долго и нудно думал над ее высказыванием, потом повеселел:

— Слушай, у меня великолепная идея! Почему бы тебе не поехать со мной в Лас-Вегас, пока будет двигаться наш развод? Мне там одному будет так грустно.

Нора расхохоталась:

— О, Тони, мы не можем быть мужем и женой, но я уверена, что мы всегда будем хорошими друзьями. Я думаю, что если наш брак и не был самым великолепным, то у нас будет самый великолепный развод!

Нора жила в Меррилли уже больше двух месяцев, когда к ней приехал Тони. В каждой руке у него было по бутылке шампанского из Калифорнии.

— Только не говори, что ты привез шампанское прямо из Калифорнии, из Штатов. И что мы отмечаем, наш развод?

— Да. Я подумал, что мы должны выпить за конец моей калифорнийской катастрофы именно калифорнийского вина. И ни в коем случае не французского. Ты сама понимаешь, почему я стараюсь избегать всего французского теперь. — Тони засмеялся, и Нора улыбнулась ему. Она была рада, что он сумел сохранить свое чувство юмора.

— Ну, расскажи мне все про твою катастрофу, — попросила Нора после того, как вылетела пробка из первой бутылки и они устроились у огня.

— Сначала ты. Как дела у тебя и Хьюби?

— У меня все довольно тоскливо. Я пытаюсь как-то свести концы с концами, стараюсь починить хлев, чтобы держать несколько коров джерсейской породы. Что касается Хьюби, то его жизнь никак не назовешь скучной. Он и несколько его, как бы это поизящней выразиться, не самого примерного поведения друзей снова вытворили нечто. Они тайком выбрались в город и вели себя как идиоты в местном пабе.

— О, Нора, когда ты наконец поймешь, что ребята всегда останутся ребятами!

— Я постараюсь запомнить это, если ты расскажешь мне, что же случилось с моим мальчиком в Голливуде?

— Ты даже себе не можешь представить, что…

— Расскажи мне, и я попробую…

— Оказалось, что «Грантвуд студия» не имела никаких прав, чтобы делать продолжение «Унесенных ветром».

— Ты прав, я тебе не верю! Как может такая солидная студия опуститься до подобной авантюры — нанять сценариста, вызвать тебя на пробы и делать остальную подготовительную работу, не обеспечив себя правом на экранизацию?

— Все дело в том, что Т. С. Грант приказал выкупить права, и потом ни у кого не хватило духа сказать ему, что они не смогли это сделать!..

— Просто невероятно!

— Не так уж невероятно. Помнишь, как мы, лежа в кровати ночью, размышляли, — ну, конечно, занимались еще кое-чем, — кому же поручат играть роль Скарлетт?

— Да, я помню, — Нора никогда не забудет эти ночи в отеле «Беверли-Хиллз».

— Даю тебе три попытки — кого же они имели в виду попробовать на роль Скарлетт?

— Нет, не говори! — воскликнула Нора. — Неужели Мими Лере?

— Откуда ты знаешь? — Он казался расстроенным из-за того, что она испортила сюрприз и сразу правильно угадала.

— Здесь нет ничего сложного, — гордо заявила Нора. — Я подумала о самом неправильном выборе — то есть секс-бомба с самым ужасным французским акцентом в роли сверхутонченной южной красавицы, и это, конечно, Мими. Но скажи мне, прежде чем они обнаружили, что у них нет прав на съемку, согласилась ли Мими играть Скарлетт?

— Понимаешь, наша великая звезда еще была в пеленках, когда была снята первоначальная киноверсия, и никогда ее не видела даже с французскими субтитрами и тем более никогда не слышала о Гражданской войне. Они пригласили ее на просмотр, чтобы она увидела несравненную Вивьен Ли, которая играла Скарлетт. Я тоже был там. Мими молча просидела почти половину фильма. Все решили, что она очарована, и уже начали потихоньку поздравлять друг друга, что они нашли Скарлетт. Но потом была сцена в депо на вокзале, где все эти южные парни, тысячи парней лежали на земле раненые, умирали, их было великое множество. Если ты помнишь, это очень сильная сцена…

— Да, конечно, и?..

— Мими вдруг встает, гордо задирает свой носик и, перед тем как выплыть из просмотрового зала, говорит:

— Джентльмены, это прекрасно, но это не война…

Нора начала бешено хохотать и колотить Тони подушкой. Она может еще тысячу раз выйти замуж, но уже никогда не выйдет за такого мужчину, который бы так веселил ее, как ее собственный милый, очаровательный, великолепный Тони Нэш!

25

Тони приезжал в Меррилли раз в месяц, чтобы провести там уик-энд. Иногда Нора ездила в Лондон, чтобы пообедать с ним или сходить днем в театр, если он не работал. Когда он днем был занят, Нора проводила с ним вечер. Тони всегда старался, чтобы время, проведенное с ним, было для Норы особенным. Его квартира к ее приходу была наполнена цветами, он доставал билеты на пьесу, которую ей хотелось посмотреть. Он водил ее в самые модные клубы или в обнаруженный им индийский ресторан в Вест-Энде. Он понимал, как все это было приятно Норе. Он внимательно слушал ее, вникая во все проблемы с хозяйством в Меррилли, в денежные вопросы, обсуждал с ней Хьюби и его очередные проступки. Он неоднократно повторял, что она напрасно так беспокоится, что она слишком красива, чтобы рисковать появлением морщин из-за всех этих забот. Нора же вновь и вновь повторяла ему, что она не понимает, зачем она выходила за него замуж, так как он гораздо ценнее для нее в качестве хорошего друга. Он пытался возразить ей:

— Я был превосходным мужем, за исключением всего лишь одной ошибки. Ты не должна постоянно напоминать мне о ней! Ты ничего не должна иметь против меня и всегда быть рядом со мной!

Это стало их ритуалом, Нора очень дорожила им, так же как и отношением Тони к ней. Но когда он появился в Меррилли, спустя только три дня после того, как они виделись в последний раз, она поинтересовалась:

— Что это ты явился сюда так рано?

— Прекрасная встреча! И это после того, как я привез тебе презент — банку этого поносного зеленого чатни[2], от самого Фортнума, чатни, который так тебе нравится.

Он полез в карман за банкой, но держал ее так, чтобы Нора не могла ее достать.

— Ты ведешь себя, как ребенок, — сказала Нора, пытаясь забрать банку из его рук; после короткой борьбы Тони отдал ей подарок.

— Ну хорошо, что еще ты мне привез?

— Что же ты такая жадина! Дай мне хотя бы прийти в себя. Ты даже не предложила мне выпить.

— В одиннадцать утра? Ты ничего не получишь до полудня!

— Ты не только жадина, но еще и очень жестокая женщина.

— Тони, я тебя предупреждаю: если ты не скажешь мне, что еще привез, не получишь никакой еды!

— Откуда ты знаешь, что у меня есть еще что-то для тебя? Ты просто жуткая колдунья.

— Эй, парень, быстро отдавай все и прекрати чесать языком!

Он элегантно развалился на диване.

— Ах, как здесь удобно, и я требую, чтобы мне подали виски и содовую, я не терплю водку до ленча. Если ты не дашь мне выпить — не дождешься от меня ни единого слова!

Вздохнув, Нора передала ему бокал, потом, как попрошайка, вытянула руку. Он с недоумением посмотрел на нее.

— Я не привез больше никакой вещи. Только приглашение. Устное!

— У-у-у… — Она села напротив Тони на стул. — У меня такое впечатление, что мне лучше сесть, чтобы выслушать твое сообщение.

— Мне предложили интересную роль в фильме, который будет сниматься в Италии, и я предлагаю тебе поехать со мной.

— Почему мне все это так знакомо? Это что, повторение пройденного?

— Не совсем. Я буду тебе очень признателен, если ты сотрешь с лица эту поганую усмешку. Если ты вспомнишь, в последний раз, когда я пригласил тебя поехать со мной, я был очень осторожен и, чтобы ты не заблуждалась, специально отметил, что не прошу тебя выйти за меня замуж!

— Да это просто была уловка. Ты заморочил мне голову, а потом потребовал, чтобы я вышла за тебя замуж.

— Ты могла сказать «нет»!

— Конечно. Я была одна, без друзей, в незнакомой мне стране, и ты сказал, что, если я тебе откажу, ты отвезешь меня в пустыню и оставишь там одну!

— Ничего себе выдумка! Но в этот раз такого не случится. Потому что в этот раз я прошу, чтобы ты вышла за меня замуж до того, как мы уедем из Англии!

Ее не удивило его предложение, и они обсудили все его плюсы и минусы. Они обсуждали предложение Тони за ленчем. Вернее, Тони выдвигал «за», а Нора — «против». Сначала все было очень забавно. Тони говорил:

— Подумай о нашем великолепном сексе.

А Нора возражала:

— Но мы и так это имеем.

Тони продолжал:

— Но при нынешних обстоятельствах — не так уж часто.

Нора продолжала:

— И это делает его таким волнующим!

Потом вдруг обсуждение повернуло в серьезное русло. Нора заметила:

— Мы сейчас такие хорошие друзья. Мне бы не хотелось терять тебя!

Тони ответил:

— Этого и не произойдет. Мы были хорошими друзьями, когда поженились, не так ли?

— Не совсем. Когда мы поженились, ты меня предал. Но как жену, а не как друга!

— Мне кажется, то, что ты сказала, — весьма цинично. Ты не должна опускаться до того, чтобы упрекать меня прошлым! Ты прекрасно знаешь о моих связях с женщинами в настоящий момент и не считаешь это предательством.

— Правильно. Если мы друзья и только иногда — любовники, эти связи не предательство. Как только мы поженимся, они будут рассматриваться именно так!

— Но я неоднократно повторял, что прошу у тебя прощения за то, что я переспал с мадам Лере[3].

— Я, конечно, божественна, поэтому я тебя простила. Но простить — не значит забыть!

— Ну, хорошо, предположим, что я поклянусь тебе, что больше никогда не буду виновен в неверности. Ты бы мне поверила?

— Как другу — да. Что касается жены — это весьма большой риск.

— Но это же нечестно! — заныл Тони, напоминая Норе ее сына Хьюби. — Разве мы не договорились не вспоминать об этом чертовом случае? Нора, ты же обещала, а теперь начинаешь все сначала!

— Все это только доказывает, что ты мне тоже не можешь доверять, — Нора нарочито вздохнула. — В наши дни нельзя верить никому!

— Я тебе не верю. Ты всегда обвиняла меня в том, что я жил ради развлечений и что ничего не воспринимаю серьезно. Я сейчас пытаюсь поговорить с тобой на очень важную тему, а ты все превращаешь в шуточки!

— И это тоже доказывает: будучи друзьями, мы образуем великолепную команду. Мы помогаем друг другу, но это не мешает порою придерживаться противоположных точек зрения. Например, сегодня. Ты слишком серьезен и нереалистичен, и мне приходится указывать тебе на твои ошибки. А когда слишком серьезной бываю я и беспокоюсь по поводу важных вещей — как то Хьюби и деньги, ты всегда умеешь меня рассмешить. И это прекрасно! Это и есть дружба. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— По-честному — нет! Кто может что-нибудь понять в твоих рассуждениях? Все выглядит так, как будто ты стараешься заработать хорошие оценки за свое примерное поведение, а мне выставляешь только плохие. Это не имеет никакого смысла. Но мне кажется, что ты как раз сформулировала основу для счастливого брака.

— Не будь глупым. Я обосновала возможность для хорошей дружбы. Что касается брака, все дело в нашей несовместимости.

— Я понял: с тобой сегодня кашу не сваришь! — заметил Тони. Он был обижен, хотя Нора старалась не задеть его своей болтовней.

— Я улечу в Италию только через две недели. Надеюсь, что за это время ты переменишь свое решение.

Нора тихо сказала:

— Не рассчитывай на это, Тони!

— Но почему нет? Я не могу понять, почему ты не хочешь попытаться еще раз?

— Потому что, как бы мне этого ни хотелось, я не могу себе позволить еще одной попытки.

— Если ты думаешь о деньгах, не беспокойся. Я не такой уж бедняк, — обиженно заметил Тони.

— Я не говорю о деньгах. Хотя и этот вопрос тоже следует принять во внимание. Но Хьюби нужен отец, и если я выйду замуж еще раз, у меня не должно быть никаких сомнений. Я должна быть уверена в избраннике.

— И я не вписываюсь в твое представление об отце Хьюби?

Хотя Тони сказал это между прочим, Нора поняла, что он обижен.

— Ты — прекрасный человек, у тебя много достоинств, Тони, но мне кажется, что Хьюби нужен, как бы тебе объяснить, более серьезный человек, с устоявшимся характером и обеспеченный.

— Для тебя все начинается и кончается Хьюби, правда?

Нора кивнула:

— Да, это так, Тони!

Тони пытался улыбнуться:

— Что поделывает сейчас наш мальчик?

— У него опять неприятности, но на сей раз небольшие. Он и еще три парня вломились в дом и все там разрушили. Хотя его судить не станут — те, другие родители, и я заплатили за погром, и я уговорила владельцев не возбуждать против них дело — мне следует серьезно подумать о его будущем.

— Но что сказал Хьюби? Почему он это сделал?

— То, что он говорит всегда. Эти мальчики — его друзья, и это была их идея, и ему пришлось следовать за ними. В нем ведь нет злости. Он просто не может противиться соблазну и всегда подбирает себе же подобных друзей.

— И ты веришь, что все будет в порядке, если выйдешь замуж за порядочного мужчину с сильным характером, к тому же еще и богатого? Того, кто никогда не поддавался соблазну, кто твердо знает, что сначала обязанности, а потом уже веселье. Кто сможет быть для Хьюби живым примером. Да, даже я понимаю, что Тони Нэш — совершенно не тот человек!

Конечно, подумала Нора, ей хотелось бы, чтобы этот мужчина был очень богатым и красивым, чтобы он прискакал в Меррилли на белом коне, посадил на лошадь ее и Хьюби и повез их в необыкновенную далекую страну, где всех женщин любят, как в сказках. А все милые, красивые мальчики вырастают в прекрасных мужчин, которыми гордятся их молодые матери! Но это были всего лишь мечты! Даже мечтать о таком было смешно.

— Ты понимаешь, что с твоей стороны было бы порядочнее сказать мне все сразу, когда я сделал тебе предложение, а не тянуть, чтобы я предстал таким идиотом!

— Но все не так. Ты только доказал, что ты, мой милый и любящий Тони, мой лучший друг и приятель! — В глазах Норы была мольба, она так хотела, чтобы он ее правильно понял. — Ты же мой лучший друг, правда?

— Наверное, но только потому, что я такой дурак, дурак, который берет себе в друзья такую дурочку, как ты!

Нора знала, что бы ни случилось — появится ли великолепный незнакомец со всеми необходимыми положительными качествами или нет, — у нее всегда будет ее Тони Нэш, преданный друг и великолепный любовник.

— Теперь расскажи мне о фильме, в котором ты собираешься сниматься в Италии. Чем он тебя так заинтересовал? Ты будешь работать с одним из этих знаменитых итальянских режиссеров?

— Нет, я еще никогда не слышал об этом режиссере.

— Да? Но съемки будут в Риме? Не удивительно, что ты так взволнован. «Сладкая жизнь» и все такое… Ты хочешь стать английским Марчелло Мастроянни? Я уже вижу, как ты бродишь по Риму, такой же сексуальный, как Марчелло!

— Мне жаль тебя разочаровывать, но я не буду бродить по Риму.

— Тони, только не говори, что это будет в Венеции, а то я не смогу устоять и сбегу с тобой.

— Ты считаешь, что это все, что есть в Италии? Ночная жизнь Рима и романтика Венеции? Там есть и другие великолепные места, — заметил. Тони, в голосе его проскользнула нотка раздражения.

— О, Тони, я знаю! Съемки будут на Сицилии. Ты будешь играть одного из этих бандитов из «Коза ностры». Это так интересно! Мне кажется, что ты с этим справишься, хотя ты такой современный и утонченный мужчина.

— Нет, я не собираюсь ехать на Сицилию, чтобы играть там итальянского мафиози, — сердито сказал Топи. — Если тебе действительно интересно и если ты оставишь свои нелепые догадки, я тебе скажу…

— Подожди, я только что поняла. Мой хрустальный шар все знает. Ты едешь в Италию, чтобы сняться в одном из этих «спагетти-вестернов»? — Нора расхохоталась. — Скажи мне, ведь это так?

Тони ее не поддержал, и Нора продолжала:

— Но ты хоть умеешь ездить верхом?

В сентябре Топи вернулся из Италии и приехал навестить Нору. Он очень сильно загорел, па нем было черное сомбреро. Тони отрастил бородку, длинные и волнистые усы. В одной руке он держал длинную колбасу-салями, а в другой — пахучий сыр «горгонзол». После того как они расцеловались и пошутили по поводу его кривых ног, Тони неохотно протянул Норе газету:

— Я не собирался приезжать к тебе раньше конца недели, но когда утром увидел эту газету, решил, что компания не помешает тебе, когда ты прочтешь статью. Может, ты уже все знаешь?

— Что знаю? — Но как только она взглянула на газету, ей уже не нужно было задавать вопросов. Она быстро пробежала статью: «После того как лорд Джеффри Хартискор неумышленно смертельно ранил своего сына и наследника Руперта во время охоты на уток в Хартискор-касл, обуреваемый горем отец покончил с собой, повесившись».

— Приготовить тебе выпить, Нора? — взволнованно спросил ее Тонн. — Я понимаю, какой это шок для тебя.

— Нет, я ждала чего-то подобного. Единственное, что меня поражает, что Джеффри так долго ждал, чтобы произвести этот выстрел. — Она села в кресло. Конечно, сообщение взволновало ее. — Вот все и кончено.

— Если хочешь, я провожу тебя и Хьюби на похороны.

— Нет, мы с Хьюби не будем на похоронах.

— Но ты должна это сделать, Нора. По крайней мере, Хьюби должен там присутствовать. Джеффри усыновил его, и теперь Хьюби законный граф Хартискор.

— Нет!

— Нора, о чем ты говоришь? Ты просто сейчас в шоке. Теперь, когда Джеффри и Руперт оба мертвы…

— Нет. Когда Джеффри развелся со Мной, я подписала бумагу, согласившись аннулировать факт усыновления и отказавшись от права Хьюби на титул Хартискоров и на поместье.

— Как ты могла это сделать? Послушай, я поговорю с моим адвокатом. Ты заполнишь бумаги, чтобы отменить свое предыдущее заявление. Ты заявишь, что подписала его при определенных обстоятельствах — что Джеффри заставил тебя сделать это.

— Но это неправда, Тони. Я сама подписала эти бумаги и ничего не хочу от этой семьи.

— Но такие огромные деньги Хартискоров! Ты что, сошла с ума? Как ты можешь так поступить с Хьюби? Лишить его наследства?

— Какого наследства — проклятья Хартискоров? На свете существуют более важные вещи, чем титулы и богатство. Я даже думаю, что будет лучше, если Хьюби откажется от имени Хартискоров.

Через день после того, как Руперт и Джеффри были погребены, Нору навестил джентльмен, приехавший в Англию на похороны. Хотя прошло несколько лет с тех пор, как она видела его в последний раз, Нора сразу же узнала его — это был герой, в котором она так нуждалась. Он прибыл как раз вовремя, чтобы увезти ее и Хьюби в другую — спокойную и достойную жизнь. Хотя он прибыл к ее порогу в белом «бентли», а не на белом скакуне и его едва ли можно было назвать красивым, а ее сердце не начинало бешено биться при его приближении, ему были присущи все те качества, о которых могла мечтать любая мать для отчима ее сына. Это был человек, о котором ее бывшие муж и пасынок говорили, что он всегда тайком мечтал о ней. Это был недавно овдовевший Хью Кантингтон, бывший посол США в Англии, уважаемый пожилой политический деятель, советник президентов, обладатель одного из самых больших состояний в Америке. И между прочим, отец четверых взрослых, достигших успеха сыновей.

Часть шестая

И наконец, настоящий брак

Вашингтон. О. К. 1958–1968

26

День ее замужества был ясным и чистым. Солнце Флориды взошло точно по расписанию, воздух был теплым и прозрачным. Нора посчитала, что все это хорошие приметы. Где-то она прочитала, что будет счастлива та невеста, на которую упал прямой луч солнца или что-то наподобие этого. Она чувствовала себя уставшей. В течение трех недель она пыталась привести в порядок Палм-Хейвен, чтобы там можно было устроить изысканный прием, которого так ждал Хью. Хотя она не стала заниматься полным ремонтом — этим можно было заняться позже, — все не так-то было легко стронуть с мертвой точки. Норе казалось, что она больше потрудилась здесь за три недели, чем в Меррилли за целый год.

Для нее было шоком увидеть, в каком запустении находилось поместье Кантингтонов на побережье, когда она прибыла в, Палм-Бич после того, как провела две недели в Вашингтоне, знакомясь с сыновьями Хью.

— Они что, будут экзаменовать меня, подхожу ли я на роль твоей жены? — задевала она Хью перед тем, как он отбыл из Англии, чтобы пораньше приехать в Штаты и подготовить детей к ее приезду. — А если они решат, что не подхожу? Ты вышвырнешь меня?

— Ничего себе шуточки, — засмеялся Хью. — Они полюбят тебя так же сильно, как люблю тебя я. Как они могут не полюбить тебя?

Но как только они с Хьюби вышли из самолета в Вашингтоне, она поняла, что будет много проблем с Питером и Полем, младшими сыновьями-близнецами Хью, которые встречали их в аэропорту. Они были воспитанными и позаботились о Норе и Хьюби, уладили все с таможней и багажом. Но они явно отнеслись к ней весьма прохладно. Что касается Хьюби, который очень радовался и мечтал встретиться с сыновьями Хью, — он был так счастлив, когда услышал, что у него теперь будет четверо старших братьев, — то Питер и Поль едва взглянули на него, когда пожимали друг другу руки. Но Нора поставила перед собой задачу очаровать их всех своей мягкостью и теплом.

— Где ваш отец? — спросила Нора, когда они разместились в лимузине. — Нехорошо, что он не встретил нас. Я собираюсь все высказать ему по этому поводу.

Молодые люди обменялись взглядами, и Питер сказал:

— Отец ждет вас дома с Билли, Бобби и их женами. Мы считаем, что так будет лучше — он не так будет волноваться.

— Волноваться? Я не понимаю. Хью плохо себя чувствует? Когда я видела его в последний раз, он выглядел просто великолепно!

Более чем великолепно, подумала Нора. После того как она согласилась выйти за него замуж, они подтвердили свое решение тем, что снова и снова занимались любовью. Он был вполне здоров тогда.

Питер скованно улыбнулся:

— Наш отец не так уж молод, миссис Нэш, и мы стараемся, чтобы он берег себя.

— Пожалуйста, зовите меня Нора, — она подумала о том, что стоило бы им предложить называть ее «маменька», чтобы проверить их реакцию, — их нужно было несколько растормошить, но она решила хорошо вести себя, пока не узнает их получше. Для молодых людей в пределах двадцати лет так же трудно принять в качестве жены отца любую другую женщину, кроме их матери, как и для малого ребенка.

— Петти, жена Бобби, говорит, что женитьба в возрасте нашего отца может привести к лишней нагрузке, особенно если он женится на женщине гораздо моложе себя.

Хьюби засмеялся:

— Мамочка не такая молодая. Ей уже тридцать три.

Поль пронзил его холодным взглядом. Но Нору это не волновало, потому что Хьюби — он всегда считал, что все его любят, — просто не понял, что его не воспринимали.

Но Питер — Нора подумала, что он несколько мягче Поля, — объяснил Хьюби:

— Нашему отцу шестьдесят три.

Хьюби согласился:

— Тогда он действительно старый, — потом продолжил: — Мне только тринадцать, мама сказала, что ваш отец не слишком стар, чтобы стать моим отцом, и мы хорошо поладим. Мне нравится, что мы станем братьями. Если ваш отец уже не играет в футбол, мы будем играть сами.

Поль обратился к Норе:

— Петти просила нас последить за тем, чтобы отец не слишком волновался и не утруждал себя.

— Петти, наверное, очень умная. Я уверена, что она права. Я позабочусь, чтобы он не уставал.

Вдруг Хьюби захохотал. Питер и Поль посмотрели на него так, как будто думали: «Ну, над чем сейчас смеется этот идиот?»

— Что тебя так развеселило, Хьюби? — спросил Питер, и Хьюби ответил:

— Вам, ребята, уже двадцать, а мне только тринадцать, но я уже гораздо выше вас.

Нора видела, что братьям это вовсе не понравилось.

Ладно, все образуется, подумала она. Нужно, чтобы все притерлись друг к другу. Она должна всем в этом помочь и постараться, чтобы они стали одной большой счастливой семьей. Ей известно недостающее звено и ответ на все проблемы: что может их связать теснее, чем малыш, который будет сводным братом или сестрой Хьюби и младших Кантингтонов. Что может связать их сильнее, чем это? Она была счастлива еще и потому, что Хью оказался таким активным любовником.

Потом на нее навалились неприятные новости — их было много, и они следовали одна за другой.

Первое. Огромный дом на «Р»-стрит был в запущенном состоянии. Газон перед домом требовал немедленной поливки, трава росла на нем отдельными редкими кучками. Мраморный пол у входа потрескался и стал неровным. В гостиной, где их с Хьюби оставили, чтобы они несколько охладились, — близнецы гордо отбыли за отцом, — столешницы у столов не были вытерты и отполированы. Обивка стульев износилась до дыр, и подушки на диванах нужно было срочно сменить. Она пришла к выводу, что хотя Хью Кантингтон был очень богатым человеком и у него, вероятно, было много слуг, ему больше, чем жена, требовались хороший садовник, умелая экономка, честные слуги и талантливый декоратор. Хью, видимо, обходился без этих людей.

Хьюби хотел знать, когда они будут есть, он просто умирал с голоду. Нора попросила его потерпеть.

Наконец появился Питер, который повел ее и Хьюби наверх, где их ждали Хью и все остальное семейство. Ясно, подумала Нора, почему Хью не приехал в аэропорт, чтобы их встретить и почему он не ждал ее внизу. Они, наверное, подготовили какую-то встречу для них, с приветственными лозунгами, и стол, полный яств. Она прошептала Хьюби:

— У меня такое ощущение, что ты сможешь поесть прямо сейчас.

— Хорошо! Я бы проглотил лошадь, так я голоден!

— Не будь глупеньким, дорогой! Здесь в Америке они не едят лошадей. Они весь день едят конфеты, мороженое и шоколадный торт, — радостно засмеялась Нора.

Но когда Питер отворил дверь и отступил в сторону, чтобы Нора и Хьюби могли войти внутрь, их ожидал не накрытый стол, а все семейство, усевшееся, как будто они позировали для формального семейного портрета с Хью во главе в качестве патриарха. Он сидел, а все его сыновья и невестки сгруппировались вокруг. Но это было еще не все. В руках у Хью был орущий ребенок, а мальчик лет двух или трех старался залезть ему на ногу, и одна из его невесток пыталась посадить ему на колени толстую девочку лет пяти, которая отбрыкивалась и извивалась. Хью не предупредил ее заранее, что он уже дед!

Нора радостно подбежала к нему, он попытался встать, чтобы приветствовать ее. Но в одной руке он держал орущего младенца, а другой старался столкнуть с колен толстую светлую девочку, чтобы ее наконец забрала мать. Победил мальчишка, ухвативший Хью за ногу, так что он упал обратно в кресло.

Все еще смеясь, Нора взяла орущего младенца из его рук, обняла его и отдала улыбающемуся Хьюби — он любил малышей, даже «самых противных», как он признался ей когда-то. Потом Нора наклонилась к Хью, чтобы его поцеловать. Когда она это сделала, он прошептал:

— Если бы ты помогла мне избавиться от этого чудовища, которое старается оторвать мне ногу, я смог бы соответствующим образом приветствовать тебя. —

Наконец, они все были представлены друг другу. И если сыновья и невестки держались прохладно, то Хьюби вел себя с мальчишеским энтузиазмом. Он посчитал, что шумная сцена со множеством действующих лиц была весьма забавной. Нора подумала, что если она сумеет завоевать симпатию сыновей Хью и его невесток, Петти и Дейзи, они смогут чудесно проводить время вместе.

Она представила себе большие семейные обеды, на которых они могли бы собираться раз в неделю и, конечно, на День благодарения и на Рождество. Четвертого июля они станут проводить пикники с фейерверком, а на пасхальное воскресенье устроят охоту и поиски пасхальных яиц. Начинать поиски будет самый младший из Кантингтонов — дитя ее и Хью — как самый младший член клана. Хозяином, конечно, будет Хьюби Кантингтон, самый старший из молодого поколения Кантингтонов. Все члены клана будут веселы и счастливы!

Нора подумала, что на этот раз она и Хьюби попали в точку! Она сделает все, чтобы превратить мечту в реальность, и спасибо тебе, Боже, за то, что ты даешь мне такую возможность!

Потом тихим голосом Хью попросил ее сказать его детям, что им пора отправляться по домам, чтобы они могли остаться одни.

— Но, Хью, я не имею права делать это. Я могу отослать Хьюби, чтобы он прогулялся по дому, или придумать что-нибудь еще. Но я не могу сказать твоим детям, чтобы они уходили. Мне и так предстоит очень постараться, чтобы они полюбили меня. Естественно, они считают меня охотницей до даровых денег, и мне бы не хотелось начинать с неверного шага. Мне кажется, что будет лучше, если именно ты предложишь им покинуть нас сейчас.

— Нет, нет, моя дорогая, это должна сделать ты. Только так ты сможешь утвердить свой авторитет здесь. Если ты этого не сделаешь, все пропало. — Он улыбнулся, когда сказал, «все пропало», но Нора поняла, что он совершенно серьезен.

— А обед? Разве они не планировали, чтобы мы все вместе пообедали сегодня?

— Да уж, они именно это планировали, — фыркнул Хью. — Они, наверное, планировали накормить меня детским питанием вместе с этим несчастным малышом. Ну, Нора, ты должна быть твердой, иначе они будут так же топтать тебя ногами, как они это всегда делали со мной!

Она не могла с ним спорить, потому что все настороженно ждали, когда же закончится их тихая беседа. Норе не оставалось ничего другого, как объявить, что их отец устал и она сама тоже устала и будет лучше, если они придут завтра.

— Конечно, он устал, — сказала жена Бобби — Петти. Она сказала это очень строго. — Я этому не удивляюсь! Прежде чем уйти, я позабочусь, чтобы он что-нибудь съел — он на специальной диете, и потом я присмотрю, чтобы он лег спать и…

«Хью сказал, будь тверда». Она сжала зубы так, что улыбка свела судорогой челюсти.

— Моя дорогая, я знаю, чем накормить Хью, и я большой специалист в том, как следует уложить мужчину в кровать. Так что вы все можете пойти домой со спокойным сердцем и поухаживать за вашими детками, пока я буду заниматься своими. А завтра мы сможем как следует пообщаться. Я скажу кухарке, чтобы она приготовила настоящую английскую трапезу — ростбиф, йоркширский пудинг и…

— Но именно это папочка не должен есть, — в ужасе сказала Петти, и Дейзи добавила:

— И вам лучше не расстраивать кухарку. Она работает здесь более тридцати лет и не терпит никаких указаний. Не правда ли, Билли?

Билли сказал, что это правда, и добавил:

— Вам лучше не разрешать Хьюби ходить к ней в кухню. Она может разозлиться, и с чем тогда останется бедный папочка?

— Думаю, что с новой кухаркой, — засмеялась Нора и начала их осторожно направлять к дверям.

— Мы увидимся с тобой завтра, папа, — сказал Бобби и, как бы вспомнив, добавил: — Нора, мы приготовили для вас некоторые бумаги, которые вы должны подписать. Мы думали, что лучше, Чтобы все было ясно с самого начала. Не так ли, отец?

— Конечно, сын, — ответил Хью с небольшим смешком. Он гордо сказал Норе:

— У мальчиков дипломы юристов. — Потом он помахал семейству: — Увидимся завтра!

Как только они ушли, Хью предложил Хьюби, так как тот умирал с голоду, сходить в кухню и поискать что-нибудь более съедобное, чем ту размазню, которую подают ему, а сам Хью и Нора удалятся в спальню, чтобы возобновить знакомство друг с другом.

— Но ты же слышал, что Билли советовал не пускать Хьюби в кухню. Кухарка может разозлиться и уйдет, и что мы будем делать?

— Да, я слышал Билли и слышал твой ответ. Ты сказала, что тогда у нас будет новая кухарка. Это было бы прекрасно!

— Ты этого действительно хочешь?

— Боже, конечно! Как только ты попробуешь ту бурду, которую готовит эта женщина, я уверен, ты согласишься со мной!

Нора послала Хьюби в кухню и спросила у Хью:

— Что здесь происходит? Если тебе не нравится кухарка, почему ты не можешь ее уволить?

— Я не могу этого сделать. Ее очень любят Петти и Дейзи, как любила и покойная Рита, и мне нужно помнить о моей репутации, — заметил Хью, улыбаясь. — Вашингтон — маленький город, если рассматривать его с точки зрения сплетен. Только подумай, как меня будут обсуждать во всех кухнях, если я уволю кухарку. Сплетня мгновенно перекочует из черного хода в парадные двери, и я уже не буду очаровательным, дипломатичным Хью Кантингтоном, а стану вредным, старым брюзгой! Кроме того, ты слышала, что сказали дети: кухарка работает здесь больше тридцати лет. Я не могу ее уволить, так же как и остальных слуг.

— Но ты не будешь возражать, если они сами уйдут после того, как положение вещей изменится и они окажутся недовольны этим.

— Не буду возражать? Да я жду этого! Я уже давно устал от того, как безобразно ведется у нас домашнее хозяйство! У нас самый запущенный дом в Вашингтоне. Мы всегда давали самые ужасные обеды во всем городе. Ты знаешь, что даже до болезни Риты приглашение пообедать у нас доводило людей до истерики. Ты не можешь себе представить, что я чувствовал, когда был в Англии и мы посещали ваш дом, даже когда это был неофициальный прием…

— Как? Что ты чувствовал?

— Я просто исходил слюной от зависти. У Джеффри была ты — молодая, красивая и очаровательная Нора — не только в его постели, но и как прекрасная хозяйка лучшего салона в Лондоне.

Нора поняла, что Хью начал разговор вроде бы в шутку, но сейчас он разошелся, он уже не улыбался, а был искренен и зол.

— Я не понимаю, Хью. Ты же значительная личность, богатый человек, ты сделал такую великолепную карьеру. Почему же ты не мог настоять, чтобы у тебя дома все было так, как ты этого желал?

— Все дело было в Рите. Она ненавидела мою работу и то, что нам постоянно приходилось бывать на людях. Она не уставала жаловаться то на одно, то на другое. Ее кто-то постоянно обижал или она плохо себя чувствовала. Не было никакой разницы, жили мы здесь или за границей. Почему, ты думаешь, мы тогда покинули Англию? Она пожелала жить дома с детьми. Когда мы жили здесь, дети всегда были на первом плане, они были важнее меня и моей карьеры. Она ни о чем не желала слышать. Если я говорил ей, что наш дом в ужасном состоянии и мы должны что-то сделать — стыдно жить в подобном доме, знаешь, что она отвечала? Только нувориши волнуются по поводу таких вещей! Она все делала мне назло. Она пыталась подавить меня с помощью детей, как теперь стараются подавить меня они. Они стараются представить меня стареньким дедушкой, со всеми их ужасными чадами, которые ползают по мне. Они постоянно твердят, что я не должен утомляться, кормят меня какой-то бурдой и стараются усадить в кресло-качалку на заднем дворе! Они хотят завладеть не только моими деньгами, но и всей моей жизнью. Они ревнуют меня к моему положению, точно как делала их мать. Знаешь, если бы не Рита, я мог бы стать президентом.

Президентом? Это ее насторожило. Она не знала о его честолюбивых замыслах. Она внимательно посмотрела на него, придя в ужас от его слов и от его вида. Из его злых глаз вылетали искры нереализованных амбиций. Они пронизывали комнату, как электрические заряды. Это был не тот почтенный, воспитанный и приятный Хью Кантингтон, которого она знала: человек, который многого добился и мог спокойно наслаждаться жизнью; человек, который, как она думала, женился на ней только из-за ее женских прелестей.

— Но мне еще не поздно попробовать бороться за кресло президента, а? — с надеждой спросил ее Хью.

«Он все еще хочет этого…»

Нора заговорила, тщательно выбирая слова:

— Нет, мне кажется, что шестьдесят три — это прекрасный возраст, если человек полностью сохранил интеллект, здоровье, энергию…

Это были именно те качества, которые так привлекали ее и о которых она думала, мечтая об их будущем ребенке. Сейчас она поняла, что уже слишком поздно. Что Хью представлял их будущее совершенно по-другому. И что в его сценарии не было места для малыша. Но если было еще не поздно для человека такого масштаба и репутации, как Хью, попытаться стать президентом, то для Хьюби это было бы великолепно. Пасынок президента. Превосходно! Она точно выполнит свою роль. Она сделает все, чего бы Хью ни хотел от нее. Если, фигурально говоря, ему нужна была женщина, которая расчистит его дом, она готова стать ею. Она будет стараться изо всех сил.

— Я мало разбираюсь в политике вообще и еще меньше в американской. Но я с удовольствием буду учиться и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе добиться того, чего ты хочешь.

Хью откинулся на спинку стула со вздохом облегчения, как будто он выиграл первый тайм, и его лицо снова приняло благодушное выражение.

— Теперь давай перейдем к другому. Эти бумаги, о которых говорил Бобби и которые он хочет, чтобы ты подписала завтра… Большинство из них почти ничего не значат — разрешения, страховки и тому подобные вещи. Важный документ — это наш брачный контракт, который четко определяет, что ты получишь и чего не получишь при определенных обстоятельствах и случаях.

— Я готова к тому… — начала было Нора, но он остановил ее.

— Это совсем не значит, что контракт будет принят и подписан в том виде, какой тебе предложат. Они надеются, что ты настолько глупа, что сразу его подпишешь, но следует помнить, что все можно значительно изменить в процессе переговоров.

— Но я не хочу думать о переговорах, — улыбнулась Нора. — Я поняла, что твои сыновья имели в виду, когда упомянули о бумагах. Я понимаю, что они хотят сохранить наследство. Это вполне естественно. Но так как это наш брачный контракт, значит, мы оба должны его подписать. Я хочу верить тебе. Ты не подпишешь никакого контракта, который будет невыгоден для меня. Я уверена, что ты будешь вести переговоры вместо меня, потому что я даже не знаю ни одного американского адвоката, который мог бы представлять меня, а ты — известный дипломат и можешь правильно вести переговоры, — она думала, что говорит все это просто для проформы, что Хью, конечно же, будет защищать ее и Хьюби интересы.

Но Хью сказал;

— Я сделаю для тебя лучше, если научу тебя саму вести переговоры. Есть одна важная вещь: ты соглашаешься что-то отдать, чтобы получить гораздо больше. И ты должна следить за разными оговорками.

Все зашло уже слишком далеко, и Хью должен был облегчить ее положение. Он говорил так, словно это была игра в шахматы.

— Послушай, Хью, мне не хочется обсуждать разные оговорки. Я выхожу за тебя замуж вовсе не для того, чтобы разводиться. Я хочу прожить с тобой хорошую жизнь; я также надеюсь быть для тебя хорошей женой, с которой ты не захочешь расстаться. Я отказываюсь говорить о том, что ты можешь умереть. Я не желаю этого!

— Вот и дурочка, а я не желаю жениться на дурочке. Я хочу жениться на победительнице! Если ты не желаешь думать о своем будущем, то как насчет Хьюби? Как ты считаешь, что будут думать мои сыновья по поводу того, что я усыновлю Хьюби? Он — тебе придется на этом настаивать — должен будет лишить их изрядной доли наследства после того, как их старик споет свою лебединую песню. Ты будешь бороться с ними не на жизнь, а на смерть!

— О, Хью, ты хочешь сказать, что они еще не знают об усыновлении Хьюби?

— Конечно, нет!

— Но почему?

«Уж это он мог бы сделать…»

— Потому что ты сама должна торговаться и должна выложить все карты на стол. Не грусти, моя дорогая, в течение нескольких дней ты столько узнаешь, что тебе этого хватит на всю оставшуюся жизнь!

— Понимаю, — сказала Нора и потом спросила: — А как насчет кампании на выдвижение президента? Когда она официально начинается? И о каком времени мы говорим?

— Выборы будут в 1960 году, но кампания уже началась. Она началась в тот момент, когда ты сошла с самолета.

Нора посмотрела на свои часы:

— В таком случае мы зря теряем время. Какой в Вашингтоне самый лучший ресторан, где будет ужинать сегодня элита города?

Хью был поражен:

— Что ты имеешь в виду под элитой? Власть имущих в политическом или финансовом плане?

— В политическом, конечно!

— Хм-м-м… — начал размышлять Хью. — Прошла тысяча лет с тех пор, как я выходил в свет. У меня тюремщики, ты же понимаешь! Но мне кажется, что «Вандом» будет подходящим для этого местом.

— Тогда я закажу столик. Потом спускаюсь вниз, чтобы Хьюби и я могли переодеться.

— Ты хочешь пойти в ресторан?

— Да.

— Но ты, наверное, устала. Вы только что прилетели…

— Нам нужно поесть, а ты сам сказал, что твоя кухарка плохо готовит и что ты давно уже никуда не выходил. Джеффри научил меня одной вещи — прямое действие всегда побеждает все установленные правила. Если мы будем есть в ресторане, ты обязательно встретишь своих старых друзей. Ты сможешь им представить свою будущую жену и своего красивого нового сына. Напомнишь всем, что Хью Кантингтон все еще силен и что он не сходит с дорожки. Что с тобой следует считаться. Разве я неправильно рассуждаю?

Хью просто расцвел:

— Ты права. Я тебя поддерживаю, и я мудрый старый плут. Я знаю, что ты заставишь время двигаться быстрее.

Нора пошла вниз, чтобы найти Хьюби, надеясь, что он не наелся до такой степени, что не сможет поехать обедать в ресторан. Ей не следовало беспокоиться! Хьюби так и не дошел до кухни. Оказалось, что он заблудился, а потом задержался на нижнем этаже в спальне горничной.

— О чем ты думаешь? — грозно спросила его Пора, но это был глупый вопрос. Ясно, что он ни о чем не думал.

— Она сказала, что у меня красивое тело и она просто хотела пощупать мои мускулы, — ухмыльнулся он.

Нора стояла у окна, она смотрела на газоны, где расположились тенты в розовую и белую полоску. Она видела, как официанты наносили последние штрихи на приготовленные и выставленные блюда. Флористы поправляли украшения из цветов, там были белые розы и бледно-розовые тюльпаны, азалии. Музыканты прибыли заранее и настраивали свои инструменты. Ей вдруг показалось, что она будет себя странно чувствовать на собственной свадьбе.

Была приглашена тысяча гостей — сенаторы из Вашингтона и элита Палм-Бич, губернаторы со всей страны и иностранные общественные деятели, судьи Верховного суда и театральный люд из Нью-Йорка, демократы и республиканцы (Эйзенхауэры не смогли прибыть, но прислали чудесную телеграмму), спортсмены и звезды средств массовой информации. Скоро они все будут ее поздравлять (и некоторые даже расцелуют в обе щеки). Люди будут передвигаться взад и вперед, пить шампанское, оркестр Майера Дэвиса будет играть, и кто-то станет танцевать. Люди будут пробовать свадебный торт высотой в четыре фута. Нора не знала почти никого из них, она была немного знакома с очень небольшим количеством людей. Был приглашен и клан Кеннеди, которые были их соседями в Палм-Бич и на Кейп-Коде.

Хью предупредил ее, что необходимо пригласить этот клан не только потому, что они соседи и важные персоны в социальном и политическом плане, но также потому, что они — потенциальные противники.

— Ты всегда должна поддерживать дружеские отношения со своими противниками, чтобы держать палец у них на пульсе, и пытаться понять, что они думают и планируют.

Нора засмеялась:

— Наши соперники — весь клан?

— Да, ходят слухи, что старик Джо решил, что Джек будет принимать участие в борьбе за президентство в шестидесятых и все семейство будет участвовать в предвыборной кампании, как они это делали, когда Джек проходил в Палату представителей и Сенат.

— Но он такой молодой. Он не может быть серьезной угрозой для такого закаленного в битвах бойца, как ты, с твоими достижениями в сфере политики.

Но потом Нора начала серьезно анализировать. Ее новая родина была свободной страной, но больше всего подходила молодым. Старым было необходимо бороться, чтобы оставаться наверху. Это требовало от них необычайной энергии. Нору заботило, сможет ли с этим справиться Хью.

Ей придется запастись энергией, достаточной для них двоих. Это — ее работа. Такая же работа, как та, которую она должна выполнить сейчас: пойти одеться для свадьбы. У нее было прелестное бледно-розовое платье из шелковой тафты, на голове украшение из цветов флердоранжа, переплетенных жемчугом. И подарок жениха — бриллиантовое ожерелье с жемчугом. Оно было изготовлено в виде гирлянды цветов. И самое важное — ей предстояло надеть на себя лучезарную улыбку, хотя сегодня ее томило какое-то неприятное предчувствие, болело сердце и ноги были словно налиты свинцом.

Только она собралась отвернуться от окна, когда увидела Хьюби, уже одетого в белую визитку. Он бежал через газон — куда?

Она не знала и подумала, что он и сам, наверное, не знал. Он действовал импульсивно, как лошадка, вылетающая из ворот, чтобы на полной скорости мчаться навстречу жизни, просто чтобы столкнуться с ней и изведать ее. Она хотела было открыть окно и позвать сына, остановить его в его порыве, поинтересоваться, куда он так мчится, предупредить, чтобы он не ходил на пляж, не испачкал свою белую визитку, не упал и не сломал свои стройные ноги скаковой лошадки. Он был так прекрасен в белом одеянии, его золотистые волосы так блестели на солнце, что у Норы сжалось сердце, и она не решилась остановить его волшебный бег.

Нора начала одеваться, она почти пританцовывала и мурлыкала про себя: «Боже, как же мы танцевали в ту ночь, когда стали мужем и женой…»

Хьюби Кантингтон не только получит все самое лучшее, но будет очень счастливым!

27

В январе Нора отослала Хьюби в школу-интернат в Массачусетсе. Она чувствовала себя как мать, пославшая сына на войну. Нора понимала, что ведет себя глупо, но ему было так мало лет. Он только что стал Кантингтоном и недавно приехал в Америку. Ему была необходима поддержка, и за ним требовалось присматривать. Она думала, что хотя бы на первое время он останется с ней, но Хью настоял: так как Хьюби теперь Кантингтон, он должен получить образование, приличествующее Кантингтону, что значило — хорошая школа, а потом Гарвард.

— Мужчины Кантингтоны всегда учились в Гарварде, за исключением Питера и Поля, которые поступили в Йель. Рита настояла на этом — ее отец закончил Йель. В первом выпуска Гарварда в 1642 году уже был Кантингтон.

— Все это прекрасно, но я сомневаюсь, что Хьюби подойдет Гарварду.

— Я должен сказать, что у тебя неправильное к этому отношение. Совсем не то, которого я ожидал от моей женушки, полной оптимизма и положительных эмоций.

— Хотела бы я все это сохранить, — вздохнула Нора, — но я уже поняла, что бесполезно отрицать такие явные вещи, как нос на твоем лице.

Она коснулась кончика его носа своим пальцем, Хью немедленно взял ее руку и поцеловал. Нора снова вздохнула. Хью всегда твердо знал, чего хочет, — никаких «если» или «может быть»! У него были твердые убеждения, как у всех тех людей, которые всегда правы, с ним было невозможно спорить! Кроме того, он был таким милым и любящим.

— Но ты должен понять, Хью, что Хьюби трудный ученик.

— Моя дорогая, он же еще мальчик! Что там с ним могло приключиться? — поинтересовался Хью.

— Хью, я серьезно пытаюсь тебе объяснить, что Хьюби всегда имел проблемы в школе, они записаны в его характеристике. Он не так хорошо учился, и у него всегда было плохо с дисциплиной, с того самого момента, как он начал учебу.

— Тем более важно послать его в лучшую школу, чтобы он стал лучше во всех отношениях.

«Он считает, что все так просто».

— Он должен жить в интернате, потому что только так он сможет стать дисциплинированным, вдали от своей сверхзаботливой мамочки и обожающего его папочки. Я предупреждаю, что буду его просто обожать!

«Понимает ли он, что это заявление до такой степени смягчило ее сердце, что она согласится на все».

— Кроме того, если я собираюсь выставить свою кандидатуру в конце года, мы должны начинать уже сейчас. Как только я объявлю о своих намерениях, начнется кампания, чтобы добиться номинации, и только после этого начинается настоящая борьба! Таким образом, ты будешь полностью загружена в течение двух лет, принимая участия в предвыборной борьбе, и Хьюби лучше быть в интернате. Я уверен, что игра стоит свеч и ты будешь довольна, когда Хьюби станет жить в Белом доме. Угу! Хотел бы я видеть, как они не допустят сына президента в Гарвард!

Как позже выяснилось, хорошо, что они отослали Хьюби в интернат, потому что она сама бывала дома практически только налетами. Еще не закончился месяц после того, как она наняла новых слуг для дома в Вашингтоне и начала приводить его в порядок, они улетели в Париж на неделю — медовую неделю, как и обещал ей Хью. После чего он сказал, что они проведут некоторое время в Советском Союзе.

Нора была поражена:

— Россия! Но у нас здесь так много работы, и там так холодно в это время года?!

— Ты права. Я подумал, что нам стоит заехать туда и несколько подогреть атмосферу. С тех пор как закончилась война, я активно высказывался против Советов, но начинаю пересматривать свое отношение к ним. Наверное, лучше будет, если мы станем с ними друзьями. И если человек хочет стать президентом, он должен предложить избирателям какую-то программу. Я эксперт в области международных отношений и считаю, что настало время начать диалог с Советами, с Хрущевым, настало время наводить мосты.

«Наводить мосты…»

В этих словах приятный оттенок, подумала Нора. Пока они не уехали, она старалась побольше узнать о России и особенно о Хрущеве. Это очень забавляло Хью.

— Я беру тебя в Москву, чтобы ты очаровала Хрущева, а не устраивала с ним дебаты.

— Ты же сам сказал, что мы едем туда, чтобы несколько растопить холодную атмосферу. Как я смогу это сделать, если приеду туда холодным человеком? Я, может, и не такая мудрая, как мой муж, но хорошо знаю, что лучше всего расположить к себе человека, если с ним говорить о нем самом, пусть даже и через переводчика. Ты считаешь, что я не права?

— Я думаю, что мудрый женился на женщине еще более мудрой, чем он сам, и совершенно очаровательной!

Она так очаровала Хрущева, что, когда он путешествовал по Штатам в ноябре, он не только потребовал, чтобы ему показали Диснейленд, но и встречи с Кантингтонами. И если ему не разрешили ехать в Диснейленд из соображений безопасности, то дом на «Р»-стрит был достаточно безопасен и уже приведен в порядок. Он стал таким красивым с бледными ситцами, сверкающим старинным серебром и прекрасной коллекцией произведений искусства, что Кантингтоны могли устроить в нем прием для мистера Хрущева, и это жителями Вашингтона было расценено как важное событие в этом политическом сезоне. Даже Эйзенхауэр прибыл на прием, что придало событию двойную цену. Службе безопасности пришлось стать вдвойне внимательной и готовой ко всему! Более того, количество агентов тоже увеличили в два раза.

В конце концов, список гостей так разросся, что им пришлось купить соседний дом, который, к счастью, продавался в это время, чтобы разместить там гостей из других городов и даже кое-кого из сопровождения Хрущева, после получения на это разрешения советского посла. Нора распорядилась соорудить небольшой переход, соединявший оба дома, который сразу же назвали в прессе мостиком Кантингтонов, что очень понравилось Хью. (Этот термин прижился, и его иногда употребляли в положительном, а иногда и в отрицательном смысле — все зависело от того, какие в это время дули политические ветры).

Но как бы ни был велик список гостей, он не включал сыновей и невесток Хью. Нора хотела пригласить их, но Хью не разрешил. Враждебность в отношениях началась со времени, когда шло обсуждение брачного контракта и после того, как он объявил об усыновлении Хьюби. Потом отношения еще ухудшились, когда он сообщил, что собирается ехать в Россию. Дети были этим недовольны, они также не одобряли его новые политические амбиции. Не помогало и то, что когда его сыновья хотели, чтобы внуки навестили дедушку, или им самим нужно было встретиться с отцом по делу, Хью всегда настаивал, чтобы они договаривались о времени встречи с его женой. Естественно, они еще больше возненавидели Нору!

— Они слишком противные, чтобы приглашать их, — сказал Хью решительно. Но когда Хьюби был прислан домой на время, пока происходило расследование мелких краж в школе Сент-Джон, Хью не возражал, чтобы он присутствовал на приеме, хотя Нора не была уверена, что Хьюби должен принимать участие в празднике.

— Я не хочу, чтобы он думал, что его как-то отличают…

— Что ты имеешь в виду? Бедного мальчика оклеветали, и я ни в коем случае не разрешу ему возвращаться в эту школу. Прежде чем мы переведем его в другую школу, нам следует постараться, чтобы бедный мальчик хорошо провел время дома. Я поражен, что ты не согласна со мной!

— Но мы до сих пор еще не знакомы со всеми фактами, — слабо протестовала Нора, не в силах устоять перед тем, как энергично Хью защищал Хьюби.

— Я отказываюсь верить, что Хьюби мог что-нибудь украсть.

— Но он дружит с ребятами, которые явно в этом замешаны…

— И поэтому мы, его родители, объявим его виновным только из-за того, что у него такие друзья?!

— Нет, конечно, нет!

Как она сможет объяснить мужу, который обещал заботиться и любить ее сына, что у Хьюби не было сил сопротивляться соблазну и неподходящим друзьям! И как она могла не гордиться, когда Хью отметил, как прекрасно на приеме был всеми воспринят Хьюби, очаровательный Хьюби Кантингтон. Он понравился даже кислой мадам Хрущевой!

Но именно тогда, когда Хью стал героем, пытаясь скрепить хорошие отношения между двумя сверхдержавами мира, что помогало ему победить на предварительных выборах, отношения между США и СССР начали снова портиться — начались осложнения с Кубой. Потом русскими был сбит «У-2» и Хью вдруг перестал быть героем — он просто стал подававшим надежды еще одним претендентом. Весьма усталым претендентом, который к тому же поставил на проигравшую лошадь! И еще до того, как был созван Национальный съезд демократов, Хью сказал Норе, что он прекращает борьбу.

Нора была в отчаянии. Ей стало страшно от упаднических нот в его голосе… Он стал совсем стариком.

— Не стоит сдаваться!

— Я не собираюсь сдаваться. Я хочу просить поддерживающих меня избирателей стать сторонниками Кеннеди и буду поддерживать выдвижение Джека на съезде. И потом я… мы… будем работать ради его избрания. Он молод и полон сил, и именно он нужен сейчас нашей стране. Джек Кеннеди — это голос будущего!

— Но мы все это время работали против него.

— Но это же политика! Самое важное — это процветание партии и нации. Ты знаешь, как говорят: «Настало время всех хороших людей прийти на помощь их партии!» Ты понимаешь, что это значит, Нора?

Она покачала головой. Она была слишком расстроена поворотом событий, чтобы думать о лозунгах.

— Это значит, что настало время залечить разрыв, чтобы смогло свершиться главное.

«Залечить разрыв».

Она второй раз слышала от него эту фразу. Конечно, он был прав. Именно это было важно, очень важно. Она могла сделать для этого человека, который отдал ей и ее сыну свою любовь и свое имя, все, — она должна была ему помочь залечить разрыв. Чтобы к нему вернулись его родные дети, чтобы все они вместе могли выстоять как одна большая» семья.

Она начала свою кампанию летом, пригласив детей Хью на Кейп-Код, чтобы они провели там некоторое время, хотя Хью очень протестовал по этому поводу. Но она твердо решила сделать это ради него — ему станет так спокойнее, и он будет рад. Кроме того, ей следовало это сделать и ради Хьюби, чтобы он стал частью целого.

Сначала приехали Бобби и Петти со своими детьми, а потом Билли и Дейзи, их дочка и малыш сын, Было шумно, все радостно суетились. Маленькие дети бегали вокруг. Когда Хью начал ей жаловаться, Нора сказала, что все нормально — иначе он станет старым и замшелым.

Они устраивали пикники на пляже, и Хьюби, все еще мальчишка, несмотря на свой рост и возраст, строил на песке замки вместе со всей малышней. Они даже справили день рождения дочки Билли и Дейзи. Нора и Хьюби объездили всех вокруг, собирая детишек ее возраста, чтобы пригласить их на праздник.

Потом приехал Поль, он был в затруднительном положении. Он, как и его брат Питер, работал в госдепе, но казалось, что он больше заинтересован в том, чтобы заниматься финансовыми делами семьи. Он решил, что Хью будет разочарован, если он не станет удачливым государственным деятелем, Питер тоже будет считать, что Поль предал его, — они никогда не расставались. А Билли и Бобби решат, что он посягает на сферу их интересов.

У Норы скопились некоторые факты, и она считала, что ей следует вмешаться и постараться как-то помочь всем, потому что Хью было ровным счетом наплевать, какую карьеру изберет для себя Поль.

Между тем Билли жаловался своей жене, что он хотел бы заниматься политикой, и ему в тягость помогать Бобби управлять имущественными делами семьи, а Питер был настолько увлечен своей девушкой, что ему было совершенно безразлично, намерен ли Поль уйти из госдепа или продолжать там служить. Все эти проблемы требовали своего разрешения.

Норе нужно было заставить Хью пообещать Бобби, что он поддержит его в усилиях сделать карьеру в мире политики и даст ему для этого деньги. Полю предложить занять место Бобби и помогать Билли в семейных делах. Сама она предложила Питеру с девушкой приехать на Кейп, чтобы семья (и особенно Поль) получше узнала избранницу Питера. Питер был очень ей благодарен и попросил повлиять на хорошенькую, но очень скромную Кристи, которой он хотел предложить выйти за него замуж. Он боялся, что ее совсем подомнут под себя Петти и Дейзи.

Нора пообещала Питеру сделать все, что в ее силах. Она попросила Хью (он утверждал, что физически весьма развитая Кристи казалась такой тихоней лишь потому, что не была обременена лишним интеллектом), чтобы он совершал с девушкой длинные прогулки по пляжу. Тогда Кристи решит, что она нравится отцу Питера, и это прибавит ей уверенности, да и самому Хью полезно как следует подвигаться. Кристи же, возможно, перестанет до немоты стесняться будущего свекра.

Летний сезон Нора закончила приемом в честь помолвки Питера и Кристи. На ней присутствовали почти все представители клана Кеннеди. Этот сезон помог собрать воедино всю их семью, и Кристи хорошо себя чувствовала среди Кантингтонов. Что же касается того, что Петти и Дейзи могут подавить Кристи, то, решила Нора, некоторые вещи людям приходится делать самим, или же у них никогда не сформируется характер, не говоря уже об интеллекте.

В ноябре они все вернулись на Кейп-Код и отпраздновали там прекрасный День благодарения[4]. Сыновья Хью настолько оттаяли, что включили Хьюби в свою футбольную команду. Но для Норы самой приятной минутой за все четыре дня, которые они провели вместе, стал момент, когда Хью произнес благословление Дню благодарения, и прежде чем начать разрезать огромную индейку, Нора предложила каждому члену семьи сказать, за что он больше всего благодарен Господу в этот день.

И когда наступила очередь Хьюби, он оглядел стол, просто светясь от радости:

— Я благодарен за то, что моя мама и я разделили этот праздничный обед со всеми вами. Но больше всего я благодарен за то, что мы все носим одно имя и у нас всех один отец, самый лучший отец в. мире! — Норе пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться. Все замолчали, кроме малыша, который в этот момент начал кричать и колотить ложкой по своему креслицу.

Но потом она все-таки заплакала, когда Хью сидевший во главе, вышел из-за стола, подошел к Хьюби, положил ему руку на плечо и сказал только одно слово:

— Сын…

Услышав, как Петти специально громко прошептала Бобби:

— Я уверена, что она специально научила его так сказать, чтобы растрогать твоего отца, — Нора сделала вид, что ничего не слышала.

Потом они провели Рождество с его детьми в Палм-Бич, и Хью сказал, что, пожалуй, пока хватит семейных общений, хотя бы до первого апреля — дня всех дураков. Но Нора не обращала внимания на его ворчание, она видела, что, несмотря на некоторые неприятные нюансы, всем нравились эти семейные сборища. Правда, неприятные моменты повторялись.

Сначала Дейзи не понравилось, что ее детям пришлось спать в одной комнате, она сказала, что они не привыкли к этому. Затем Петти вслух поинтересовалась, стоит ли дарить пятнадцатилетнему парню, который к тому же провалил физику (Хьюби сам рассказал об этом), стоит ли дарить ему на Рождество телескоп, что сделал Хью. Она также потребовала, чтобы ей объяснили, почему Хью не сделал такие же по стоимости подарки своим родным детям и внукам, которым не было равных в поведении и науках. Ей никто не ответил.

Был еще один неприятный момент, когда Хьюби собрал нескольких младших ребятишек, уплыл с ними на лодке и не возвращался до самой темноты, и Бобби назвал его «безответственным засранцем». Нора не могла винить Бобби. Она была вне себя — Хьюби действовал так легкомысленно, они все очень волновались. Но Хью защищал Хьюби:

— Он прекрасно управляет лодкой, и все у него под контролем.

Даже когда Нора и Хью — к счастью, только они двое — обнаружили Хьюби и Кристи на заднем внутреннем дворике в десять минут первого па Новый год в таком положении, которое можно назвать «клинчем», Хью сказал, что все можно объяснить тем, что сейчас Новый год и, возможно, Хьюби и Кристи (хотя мальчику не разрешили выпить больше одного бокала шипучки) выпили слишком много шампанского, так что лучше всего не поднимать шума.

— Я давно говорил тебе, Нора, что эта девица — полнейшее ничтожество!

28

Нора никогда не забудет день инаугурации Джона Кеннеди — пятница, 20 января. Она это помнит так же ясно, как некоторые люди помнят день его убийства. Они с Хью должны были присутствовать на инаугурации, их места были на платформе, вместе с Джоном Ф. Кеннеди, благодаря той важной роли, которую они сыграли во время предвыборной кампании. В день инаугурации после недели холодов выпал свежий снег, покрывший Вашингтон белым морозным покрывалом. Дул холодный ветер с Потомака. И в пятницу утром, хотя снегопад прекратился и сияло солнце, было прохладно и продолжал дуть пронзительный ветер. Тогда Нора решила, что им будет лучше наблюдать за церемонией в тепле и комфорте дома. Хью не совсем хорошо себя чувствовал уже в течение нескольких недель и к тому же начал кашлять.

Сначала он сильно протестовал:

— Ты что, собираешься обращаться со мной, как с инвалидом, как это делают мои дети? Я тебя предупреждаю, если ты будешь так себя вести, я тебя поменяю на новую модель.

— А я тебе говорю: только попробуй, и беды не оберешься. Серьезно, Хью, сегодня будет длинный день и вечер, особенно если учесть обед, который мы даем, прежде чем пойти на бал, посвященный дню инаугурации. Тебе будет трудно, поэтому днем нам будет лучше побыть дома, чтобы ты смог хорошенько отдохнуть, а потом очаровать наших гостей во время обеда и поехать на бал, где я обещаю танцевать только с тобой. Понимаешь, я хочу, чтобы ты побыл дома, только из эгоистичных причин — мне самой так не хочется торчать на улице в такой ужасный холод. Кроме того, я смогу проследить, чтобы все было «тип-топ» к обеду.

— Если ты все так изящно мотивируешь, мне не остается ничего, кроме как элегантно отступить!

Произнеся эту фразу, Хью включил телевизор в своем кабинете и тяжело опустился в кожаное кресло перед огнем, чтобы смотреть подготовку к инаугурации. Удивившись, что он так легко с ней согласился, Нора подумала, что, может быть, он и сам рад остаться дома и смотреть церемонию по телевидению. Он казался усталым и постоянно кашлял.

К полудню немного потеплело, но температура все еще оставалась достаточно низкой, и Нора еще раз порадовалась, что они остались дома — в кабинете было так уютно и тепло.

В 12.20 Джон Кеннеди появился на платформе без шляпы и пальто, и Хью грустно улыбнулся:

— Посмотри, Нора. Так холодно, а Джек без пальто. Кто может это выдержать, кроме молодого человека с железным здоровьем?

— Что за чушь! Кто говорит, что способность переносить холод — одно из качеств, необходимых для президента?

Когда он снова закашлял, Нора подумала, что стоило ему бы накрыть ноги пледом.

Они смотрели, как кардинал Кушинг прочел молитву, после него вышел Роберт Фрост. Солнце слепило ему глаза и он читал стихи наизусть… В 12.51 судья Уоррен принял клятву у президента, и Джон Кеннеди начал свою речь:

— Пусть из этого места и в это время полетит слово к друзьям и врагам, что свет…

Именно в этот момент Хью тихо вскрикнул и сполз со своего кресла.

Нора не знала, действительно ли карета «скорой помощи» так долго ехала к ним или же ей только так показалось. Она с ужасом понимала, что в такой день движение сильно затруднено из-за инаугурации и ледяного покрывала, окутавшего город.

Когда, наконец, карета приехала, они пытались отговорить ее сопровождать Хью, но Нора настояла на своем. Она лучше их знала, где должна быть в этот момент. Нора поняла, как была права, когда Хью, придя в сознание, так цепко ухватил ее за руку, как будто держался за саму жизнь. Он сжимал ее руку все время, пока врачи проводили исследование и давали ему кислород.

— Ты мой кислород, — прошептал Хью, — не оставляй меня, Нора!

Она не оставляла его ни на миг, пока он не миновал критическую» точку, когда жизнь победила смерть. Он улыбался ей с больничной койки:

— Мы все же победили, не так ли?

— Конечно, — улыбнулась Нора, пытаясь не заплакать. Она не сказала ему о заключении врачей, предупредивших, что он теперь должен вести «спокойную и осторожную жизнь», что ему следует ограничить активность, и даже при этом прогноз был весьма неопределенным.

Нора твердо знала, что теперь нужна ему больше, чем раньше. Она должна сделать так, чтобы он мог наслаждаться жизнью хотя бы по «сокращенной» программе! И она, как всегда в критические моменты, подумала о Хьюби. Кому она была нужна больше — сыну или мужу? Она прекрасно знала, кого любит больше всего. Но чье существование и хорошую жизнь она должна обеспечить в первую очередь, если ей придется выбирать? Нора решила, что ей придется поделить между ними заботу пополам. Ведь это были ее муж и сын, а какая мудрая женщина будет выбирать между хорошим мужем и любимым сыном?

Нора привезла Хью домой, где Билли и Бобби, Петти и Дейзи, Питер и Поль снова начали свои атаки, чтобы низвести Хью до сидения в кресле-качалке на заднем крыльце. Они говорили, что сердечный приступ произошел из-за его бурной деятельности в области политики, совершенно в открытую намекая, что это она, амбициозная жена, заставила его вести такую жизнь.

На нее не действовали ни их аргументы, ни их намеки. Нора решила, что настала пора идти по другому пути. Еще недавно она старалась нежно и осторожно примирить Хью с детьми, чтобы наладить нормальную жизнь и стать единой большой семьей, теперь же она была готова защищать Хью от них. Пытаться навести мосты — это одно, а трусливо пасовать перед нападением — это совершенно другое. Она станет такой жесткой, какой понадобится стать! Это требовалось, чтобы Хью выжил как личность.

— Он, может быть, стал более хрупким, чем раньше, но он человек, а не стеклянный сосуд! И только те из вас, кто это запомнит, будут бывать у нас в доме!

29

Если до сердечного приступа Хью приемы у Кантингтонов были частыми и интересными, то теперь они стали еще более частыми и привлекали еще более интересных людей. Нора решила, что, если муж не может выходить в свет, как это было раньше, она будет приглашать свет к нему домой.

«Вашингтон тудей» писала в статье, посвященной Кантингтонам: «Нора Кантингтон старается окружить своего мужа самыми интересными людьми Вашингтона — наиболее блестящими умами и вообще прекрасными людьми. Таким образом, Хью Кантингтон может оставаться дома и иметь прекрасную пищу для ума и глаз, так же как и его гости могут радовать свой взгляд, наблюдая за очаровательной хозяйкой одного из самых великолепных салонов города, и даже в то время, как они угощаются у великолепно сервированного стола с изысканной пищей…»

Когда Петти попыталась протестовать, обвинив Нору в том, что она утомляет бедного Хью этими «постоянными приемами-обедами», Нора поправила ее:

— Такого понятия, моя дорогая, как прием-обед, не существует. Есть приемы и есть обеды. Мы проводим приемы и едим во время обедов.

Затем, когда Бобби высказал предположение, что присутствие знаменитостей и развлечение не приносит пользы Хью с точки зрения здоровья, она также поправила его:

— Ты неправ, мы приглашаем знаменитостей не для того, чтобы развлекать их, мы приглашаем их, чтобы они развлекали Хью!

Затем Нора пошла еще дальше: она заявила, что привела в его дом весь Вашингтон, а теперь ей хочется, чтобы с ним был весь мир. Но так как это невозможно — она могла пригласить к ним только некоторых зарубежных политических деятелей, — ей придется сопровождать Хью в его поездке по всему миру. И начнут они с Китая.

— Китай! — воскликнули в изумлении его детки.

— Да, Китай, — спокойно подтвердила Нора. Как будто она говорила о чем-то не более трудном и экзотичном, чем прогулка по садику.

— Хью никогда не видел Китая, и он очень интересуется им. Вы все прекрасно знаете, как легко он воспринимает новые идеи и как он всегда говорит:

— Отсутствие движения — первый признак старости!

Подождав несколько секунд, пока до них дойдет смысл сказанного, она спокойно продолжала:

— Поэтому, если он не может ехать как официальное лицо — а это теперь невозможно, — он поедет как неофициальный посол.

— Вы что, собираетесь убить его?

— Отнюдь! Я договорилась с доктором Стейнфелдом — он поедет с нами как часть нашей команды.

— Вашей команды?

— Конечно. Неужели вы думаете, что я поеду без нашего собственного переводчика? Не слишком удобно пользоваться их переводчиками — никогда нельзя быть уверенным, что получаешь адекватный перевод!

— А как насчет питания? Ведь папочка не сможет есть их еду.

— Почему бы нет? Он всегда обожал блюда китайской кухни. У него больное сердце, а не желудок!

— С врачом или нет, папочке будет плохо в такой поездке.

— Совсем нет, он не будет уставать — я беру с собой самое современное кресло, так как не знаю, сумеем ли мы достать такое на месте. Он всегда сможет им воспользоваться, если устанет.

— А как насчет переездов из одного города в другой? У них весьма примитивные средства передвижения.

Нора засмеялась:

— Вы, как дети, беспокоитесь по пустякам! Мы полетим, и я решила, что нам лучше купить свой реактивный самолет, потому что использовать чартерный рейс — слишком дорого. Потом он всегда будет у меня под рукой, и пилот тоже будет свой. Если нам потребуется куда-нибудь полететь, у нас не будет никаких проблем. Что касается передвижения на месте, я договорилась, чтобы у нас была пара-другая лимузинов. Я беру с собой Томаса, чтобы Хью было удобно.

— За это будет платить правительство или все будет оплачиваться из кармана отца? — потребовал ответа Поль.

— Все будет за счет отца, так как он путешествует как неофициальное лицо, но почему тебя это интересует?

— Потому что все это будет стоить весьма дорого.

— Мне казалось, что мы говорим о комфорте и удобствах вашего отца, а не о деньгах. Или все дело в них?

— Конечно, нет! — смутился Поль.

— Вот и хорошо, потому что мы будем тратить деньги вашего отца. Они все еще принадлежат ему! Желает ли кто-то что-нибудь добавить к нашему обсуждению? — поинтересовалась Нора.

— Я хочу! — резко заговорила Петти. — Мне кажется, что если уж вы собираетесь совершить такое сумасшедшее путешествие, у меня и Бобби нет другого выбора, как только сопровождать вас в поездке! Так что, если возникнут какие-то проблемы, члены семьи помогут вам их разрешить.

— Как интересно! Мы с Хью говорили об этом почти теми же словами: что нам следует взять с собой кого-либо из членов семьи. Но мы не хотели как-то затруднять вас. Тебе следует заботиться о детях, а Бобби — о работе. Поэтому мы решили взять Хьюби.

— Хьюби? Но ему всего лишь восемнадцать. И даже вы не можете сказать, что он вполне взрослый человек. Большинство парней его возраста уже поступают в колледж, а он даже не окончил школу. Как он мог это сделать? Он пролетел через целый ряд школ так быстро, что за ним не успевали закрываться двери! Каким образом он сможет помочь нашему папочке? О чем вы только думаете?

— Ну, я думала о том, что его общество приятно Хью. Хьюби всегда умеет развеселить отца, когда он устал или расстроен. Я могу рассчитывать, что в его присутствии у Хью постоянно будет хорошее настроение. Доктор Стейнфелд говорит, что настроение так же важно для Хью, как и состояние его здоровья! Я вполне с ним согласна. Что касается того, что Хьюби не вполне зрел, — Хью считает, что, если мы будем доверять ему, он повзрослеет быстрее. А что касается его образования, хорошо известно, как обогащают и расширяют кругозор путешествия. Разве вы со мной не согласны?

Нора наслаждалась их путешествием.

Она была счастлива, видя, как посвежел Хью, как к нему возвращается его энергия. Хьюби оказался приятным спутником. Он повзрослел, а его преданность отчиму вызывала ответную любовь Хью. Нора с радостью наблюдала их отношения и размышляла над тем, что муж любит Хьюби гораздо больше своих сыновей.

Сначала она предположила, что их взаимная привязанность казалась такой сильной потому, что в этой экзотической стране они сильнее, чем дома, зависели друг от друга. Они вместе старались справиться, когда что-то не ладилось, и потом вместе смеялись, когда положение изменилось. Потом Нора подумала, что Хью лучше относился к Хьюби из-за того, что у них отсутствовало общее прошлое, не было прошлых ссор.

Хьюби ничего не требовал от Хью, он просто обожал и уважал его.

Потом она решила, что Хью так сильно любит Хьюби из-за любви к ней самой. Любовь генерирует любовь, получается замкнутый круг! Она сознавала, что и ее любовь к Хью растет, хотя родилась она из благодарности и уважения, а не из романтических фантазий или сексуальной страсти.

После обеда и после того, как Хью его окончательно обыграл в шахматы, Хьюби пошел в свою комнату в пекинском отеле «Ройял». Хью сказал Норе:

— Ты знаешь, Нора, я не жалею, что Хьюби не поступил в Гарвард. Я надеюсь, что он будет учиться в Вашингтоне и будет жить дома с нами.

Нора вздохнула.

— А я не уверена, что он сможет поступить хотя бы в какой-нибудь колледж. А если и поступит, что он будет изучать? Нам придется примириться с тем, что он никогда не станет адвокатом, как твои сыновья.

— Ну и что? У них у всех есть степени, но ни один из них не работает по специальности.

— Но они занимаются уважаемым делом и хорошо подготовлены для этого. Если даже Хьюби поступит в колледж, к чему он станет готовиться? Быть профессионалом по части очарования или стать одним из — как их называют? — сексуальных символов?

Хью рассмеялся, хотя Нора совсем не шутила.

— Не волнуйся, Нора. Если ничего не выйдет, он всегда сможет заниматься делами семьи. Связь с прессой, реклама, информация и т. п. — вот что он всегда сможет делать. Если мы протащим его через годы учебы в колледже, мы постараемся найти ему местечко в госдепе. Им совсем не помешает человек, который так очаровывает людей, как Хьюби. Только не волнуйся, мы все равно найдем ему место, где он сможет применить свои таланты. Как только вернемся домой, сразу этим займемся.

Его слова успокоили Нору, и она еще раз порадовалась, что у нее такой хороший и внимательный муж, После того как они занимались любовью и Нора постаралась поскорее довести Хью до конца, она лежала в постели и думала о возвращении домой. Они планировали вернуться на следующее утро.

Но утром, когда они проснулись, весь мир узнал, что президент Кеннеди убит. Когда Хью услышал о трагическом событии, у него случился обширный инсульт.

Вместе с Хью, который был почти полностью парализован и окончательно прикован к инвалидной коляске, но оставался пылким сторонником демократов, каким он всегда был, Нора организовала «Фонд Кантингтона за политические действия демократов». Это была группа для сбора средств и банк сбора и осмысления информации для всех демократов, которые хотели избрания или переизбрания на федеральном и региональном уровнях.

Офис фонда был расположен у них в доме, и политики прилетали к ним отовсюду за денежными чеками и за консультациями. Норе приходилось проводить много приемов, чтобы собирать деньги для фонда, поэтому дом на «Р»-стрит был постоянно полон шума и людей, которые приезжали и уезжали. Они привозили с собой новые идеи и интересные сообщения, от них исходили флюиды энергии и стремление достичь поставленной цели. Хью был в центре всех событий, Нора не собиралась ничего менять, хотя постоянно выслушивала семейные возражения по этому поводу.

— Что вы стараетесь сделать с нашим отцом, Нора?

— Вопрос не в том, что делаю я, а что Делает Хью. Он действует, а не ведет растительный образ жизни.

— Но он не может этим заниматься. Он же почти полностью парализован.

— Его тело — да, но не его разум и дух. И мы будем стараться, чтобы так продолжалось и дальше.

— Но вы убиваете его!

Нора рассмеялась. Она могла бы постараться объяснить, что пытается дать ему возможность как можно дольше продолжить вести свою привычную жизнь, вместо того чтобы стать живым мертвецом, но им ничего не возможно было объяснить! Они предпочитали думать, что она хочет довести его до смерти, чтобы наконец добраться до его денег.

Их уверенность была подкреплена, когда однажды вечером Билли и Дейзи пришли навестить Хью. Хью собирался спать, и поскольку они не поверили дворецкому, что их не могут принять, Норе пришлось спуститься вниз самой, чтобы еще раз повторить им отказ: Хью был занят своими вечерними процедурами и подготовкой ко сну. Нескромная Дейзи сердито потребовала, чтобы ей объяснили, какие такие процедуры подготовки ко сну могут не позволить им увидеть парализованного Хью всего на несколько секунд.

— Все зависит от вашего отношения к сексу. Некоторые предпочитают аудиторию, когда занимаются сексом, а некоторые — нет. Хью, как и я, предпочитает делать это без зрителей. Теперь извините меня, — Нора лучезарно улыбнулась и плотнее запахнулась в прозрачный халатик, — я должна вернуться к моему мужу, чтобы мы могли заняться тем, что вы стараетесь прервать. Вы же знаете, как это бывает, я не хочу, чтобы меня ждал мой муж.

Она оставила их внизу и пошла наверх, но слышала, как поперхнулась Дейзи и выругался Билли, потом Дейзи сказала:

— Она имеет в виду?..

Билли снова выругался, потом она услышала, как заскулила Дейзи:

— Я не понимаю, как парализованный человек может заниматься этим? Скажи мне?

Норе хотелось вернуться и по стадиям объяснить все в деталях Дейзи, но она не сделала этого. Дейзи уже давно выросла, пусть сама обо всем догадается.

Потом она услышала, как Билли сказал:

— Мы были правы в отношении ее. Так или иначе она старается затрахать старика до смерти!

30

Вскоре после того, как они вернулись в Вашингтон из Палм-Бич, где они провозгласили новогодний тост — «Пусть 1968 год станет самым прекрасным годом!», — Норе пришлось расстаться с надеждой, что Хьюби когда-нибудь закончит колледж. Она узнала, что хотя он каждый день аккуратно отбывал из дома, якобы на занятия в колледж, попадал он туда весьма редко. Его отвлекала по дороге масса других более интересных вещей — занятия любовью с женщинами всех возрастов, занятия в спортзале, где он добился хороших успехов, друзья, которые могли его уговорить съездить в Нью-Йорк на спортивные соревнования или развлечься там. Его также отвлекал аэродром, где он держал свой самолет — прошлогодний подарок Хью к двадцатидвухлетию.

Нора успокаивала себя тем, что в свете того, что происходило во всем мире, поведение Хьюби было не так ужасно. Она, конечно, была расстроена, что все ее надежды и мечты не сбылись. Она ясно понимала, что ее милый сынок стал типичным плейбоем.

Январь стал тем месяцем, когда Хью перестал вставать с постели, у него не стало сил даже сидеть в своей коляске.

В течение нескольких месяцев он становился день ото дня все слабее и слабее, но Нора настаивала, чтобы он был побрит и одет каждое утро перед тем, как начать новый день выхода в свет, даже если этот свет состоял из четырех стен и ее самой, везущей его кресло.

Нора не хотела, чтобы он оставался в стороне от происходящего, и настояла, чтобы он продолжал сидеть во главе стола, когда у них собирались гости к ленчу или обеду. Правда, он уже не так ясно мыслил и не так живо реагировал на разговоры. У него ухудшились слух и зрение, и он стал плохо говорить. Но Нора продолжала себя вести так, как будто с ним все было в порядке. Она старалась, чтобы он принимал участие во всех разговорах.

— Ты слышал, что сказал губернатор по поводу программы освоения космоса, дорогой? — спрашивала его Нора, повторяя все, что сказал губернатор, потом она быстро поворачивалась к этому человеку: — Хью говорит, что он с вами полностью согласен.

Но сейчас это уже было невозможно. С Нового года у него наступило явное ухудшение, в феврале ему стало еще хуже. В феврале же Никсон объявил о выдвижении своей кандидатуры в президенты, а Хьюби записался в морские пехотинцы.

Хью пытался успокоить Нору:

— Ты должна им гордиться. Он сделал свой выбор!

Была огромная разница в том, чтобы гордиться своим сыном и умирать от ужаса, что мальчик вскоре отправится во Вьетнам. Ей было трудно не думать о том, что двигало Хьюби — патриотизм или же стремление поучаствовать в приключениях? Она вспомнила маленького мальчика, который всегда мечтал об униформе.

В марте стало несколько получше. Боб Кеннеди также объявил о своем выдвижении, и это было хорошей новостью. Если кто-то и мог обойти Хитренького Дика, то только Боб Кеннеди. Хью был настолько рад этому, что в течение пяти дней сидел в кресле по нескольку минут в день.

В апреле убили доктора Кинга. Все испытали чувство тяжкой утраты, и самым страшным были волнения, вызванные его убийством.

Апрель также стал тем месяцем, когда на пороге появился Хьюби, великолепно выглядевший в своей голубой форме морского пехотинца. Он улыбался и был красив, как никогда! На какой-то момент время как бы вернулось вспять на двадцать пять лет, — сходство сына с Хьюбертом Хартискором всколыхнуло прежнюю боль.

Ее сердце сильнее забилось от гордости, и она подумала, что сейчас расплачется, но когда узнала, что Хьюби был в самоволке, ужасно разозлилась! Он уже не маленький мальчик, который творит разные проказы, а мужчина почти двадцати трех лет, на которого могут полагаться друзья во время сражения, и он должен вести себя соответственно.

Хьюби, как всегда, мило оправдывался:

— Я боялся, что они нас отправят и я не смогу попрощаться с вами. Я не столько волнуюсь о тебе, мама, как об отце. Знаю, что тебя увижу снова, но могу ли быть уверенным, что вновь увижу его? Я должен был это сделать…

И тут, конечно, Нора заплакала. Потом он пошел к Хью, чтобы посидеть у его постели. Хьюби держал его за хрупкую руку и целовал в морщинистую щеку, и все они плакали — Нора, Хьюби и Хью. Потом Нора потребовала, чтобы Хьюби тут же вернулся на базу. Нора еще поплакала, она вспомнила стихи: «Апрель — самый жестокий месяц…»

Но только в мае уплыл Хьюби. А в июне был убит еще один боец из клана Кеннеди — Роберт.

В июле Соединенные Штаты, СССР и пятьдесят девять других государств подписали Договор о нераспространении ядерного оружия. Это стало признаком надежды, что все наконец нормализуется в их сумасшедшем, перевернутом с ног на голову мире.

В июле же Хью заявил, что ему следует привести в порядок его дела, и он просил, чтобы послали за его старым и верным другом — адвокатом Уордом Проути.

— Зачем тебе понадобился адвокат? — спросила Нора. Она почувствовала, что Хью знает о близости своей смерти. — У тебя же есть целых четыре своих адвоката. Они посещают тебя каждый день. — Она попыталась пошутить, но ей это плохо удалось.

— Они приходят не для того, чтобы навестить меня, они приходят, чтобы увидеть тебя.

Нора засмеялась:

— Меня? Они что, внезапно влюбились в меня, после всего, что было?

— Не думаю. Они приходят, чтобы выведать, что еще ты задумала. Чтобы увидеть, как ты стараешься подтолкнуть умирающего старика, чтобы он завещал тебе все свои деньги…

— Нет, нет, Хью, — запротестовала Нора. Она не знала, почему протестует: потому ли, что не хочет думать о такой возможности и о том, что он умирает, или ужасается мысли, что его сыновья приходят сюда не из любви к отцу. Потом она спросила, заранее зная ответ:

— Почему ты пригласил Уорда?

— Чтобы завещать тебе все деньги, ведь они боятся именно этого! Я хочу отменить наш брачный контракт и оставить тебе все! Тогда ты сможешь отдать парням то, что захочешь, то, что посчитаешь нужным.

— Нет, Хью. Когда мы женились, я подписала контракт, ты сам настоял на этом и учил меня, как следует торговаться. Все твои сыновья, включая Хьюби и меня, имеют равные доли наследства. Мне кажется, что так будет законно и честно. Твои сыновья были с тобой большую часть твоей жизни, и я…

— Ты сделала мою жизнь праздником и счастьем, — закончил Хью за нее.

Нора взяла и поцеловала его руку, кожа на ней стала тонкой и шелковистой.

— Если это так, пусть все и останется праздником любви, тем праздником, который не будет нарушен ни злобой, ни жадностью.

Было очень трудно не думать о прошлом и еще труднее думать о будущем.

Август был месяцем, когда Нора и Хью следили по телевидению за тем, как демократы выдвинули Хьюберта Хэмфри, но затем пришлось выключить телевизор, потому что погромы на улицах Чикаго слишком расстраивали Хью. В августе же она ходила по всему дому с переносным радиоприемником, чтобы не пропустить новостей о войне во Вьетнаме. Она слышала в это время много песен. «Битлз» пели «Хей, Джуд», Доорс — «Хеллоу, я люблю тебя». Но ее самой любимой стала «Солнечный свет твоей любви!».

Весь сентябрь она ждала, когда же принесут письмо от Хьюби, и обмирала от страха, что вместо письма может прийти страшная телеграмма о его смерти. Все смешалось с бесконечными «марафонами», когда она, не отрываясь, читала Хью, сидя у его постели. У нее появилось суеверие, что если она не перестанет читать, то смерть не придет и не заберет у нее никого из любимых. Только вдруг ей недостанет книг для чтения?! Но этого бояться не следовало, и поэтому все должно было сложиться в ее пользу.

В сентябре она стала жалеть, что побоялась отвезти Хью на Кейп-Код на лето, потому что хотя он и стал хуже видеть, но смог бы еще раз насладиться тем, как встает солнце над Антлантикой. Поэтому в сентябре Нора отвезла его туда. У него все еще оставалось время, чтобы в последний раз полюбоваться поднимающимся солнцем, вместо того чтобы просто лежать и ждать смерти!

Когда они приехали на Кейп, Хью вспомнил о том Дне благодарения, когда Хьюби выпалил, как он счастлив, что Хью его отец. Эти воспоминания заставили его заплакать.

— Это прекрасные воспоминания. Пожалуйста, Хью, не надо плакать.

— Но я подвел его… Нора, и тебя тоже.

— О, Хью, как ты можешь так говорить! Это неправда. Ты был прекрасным отцом для Хьюби.

— Но ты ждала, что я смогу обеспечить его будущее — найти ему работу. Когда он вернется, меня уже не будет, чтобы сделать это для него.

Она не стала оскорблять его фальшивыми заверениями.

— Ты дал ему любовь и чувство принадлежности, и больше этого никто не смог бы сделать для сына. Хотя я не всегда это понимала, но люди могут иметь только то будущее, которое они сами уготовили для себя.

Она планировала отвезти Хью в Палм-Бич в конце октября, когда начнет краснеть и желтеть листва, — самое прекрасное время, чтобы избежать серых дней вашингтонского ноября, но Хью сказал, что он хочет вернуться в Вашингтон.

— Это наш городской дом и наш родной город, где мы жили вместе. Мы с тобой перевернули этот город вверх дном на некоторое время, правда, моя дорогая?

Вот что они делали в октябре: они вернулись домой.

В ноябре, когда она с ума сходила, так и не получив ничего от Хьюби, она не услышала вестей от него, но услышала о нем! В ту же секунду, когда она услышала новости, она ринулась в комнату Хью, которая теперь больше напоминала больничную палату, а не спальню. Хотя сиделка сказала ей, что только что дала мистеру Кантингтону успокоительное, Нора воскликнула:

— Хью! Хьюби жив. Он ранен, но жив!

— Как? Что?

— Ты не поверишь, но он прыгнул в лужу, и он вынырнул из нее, весь покрытый грязью и тиной, но… — ее голос стал торжественным, — но омытый славой! Наш Хьюби!

— Какая лужа? — спросил Хью, нетвердо ворочая языком.

Тогда Нора попыталась ему объяснить, что, конечно, это была не лужа, а рисовое поле. Там залег отряд северовьетнамцев, и после того как он долго полз на брюхе, младший капрал Кантингтон бросил в них гранату, а потом полез в самую кашу, чтобы прикончить их выстрелами из «М-16», не знаю, что это такое. Мне кажется, что я все правильно пересказала тебе, но я так взволнована… Да, они еще добавили, что он ранен, но не тяжело, что-то с его ногой… О, Хью, он скоро вернется домой!

«Пожалуйста, дождись его!»

— Скоро, — прошептал Хью. — Но почему ты назвала рисовое поле лужой? — спросил он, засыпая.

«Потому что жил на свете маленький мальчик, который прыгнул в лужу просто потому, что ему так хотелось, а они устроили по этому поводу страшный шум, называли его хулиганом. Кто бы мог подумать, что этот хулиган снова прыгнет в лужу, когда станет взрослым… и вылезет из нее героем?!» Может быть, в конце концов, она все сделала правильно… она и Хью…

«Может, Хьюби прыгнул еще раз просто, чтобы доказать что-то себе».

Декабрь стал тем месяцем, когда она похоронила Хью. Две недели спустя, после того как Хью похоронили на Кейп-Коде, на семейном участке рядом с его первой женой Ритой (она должна была это сделать из-за Билли, Бобби, Поля и Питера), Нора организовала поминальную службу в Вашингтоне в Национальном кафедральном соборе..

Все две тысячи мест в соборе были заняты, она сама проследила, чтобы все важные местные персоны или люди, известные в международных кругах, были усажены на отведенные им места. Так что никто не мог пожаловаться на невнимание. Явились все дипломатические представители, президент и миссис Джонсон присутствовали там. Были также вновь избранный президент Ричард Никсон и его хорошенькая жена Пат и провалившийся кандидат Хьюберт Хэмфри. Хью был бы доволен. Он верил, что следует заживлять разрывы и наводить мосты!

Нора пришла в собор одетая в прекрасный черный костюм, на лацкане которого была прикреплена бриллиантовая булавка. Нора пришла с единственным членом ее семьи — Хьюби, украшенным знаками отличия и слегка прихрамывающим. С ней также был милый Тони, прилетевший, чтобы поддержать ее. Она гордо улыбалась. Она уже достаточно плакала одна, сейчас с этим было покончено. Так думала Нора, но когда Хьюби вошел на возвышение, протянул медаль, полученную им за отвагу и сказал:

— Медалью наградили меня, но я ее не заслужил — ее заслужил мой отец. Рука Хью Кантингтона была на моем плече, он подтолкнул меня, и его голос прошептал мне на ухо: «Сделай это, сын… сделай то, что от тебя требуется, — и я это сделал…» — Нора расплакалась.

«Он прыгнул, но на этот раз просто потому, что ему так хотелось…»

После того как Хьюби вернулся на базу, Нора на некоторое время поехала в Палм-Бич. Она еще не была готова начать жить на «Р»-стрит. Тони поехал с ней, чтобы ей не было так одиноко.

— Ты такой милый, Тони, что остаешься со мной.

— Нет никакого другого места, где бы мне было так хорошо, как то, где есть очаровательная Нора Холл-Хартискор-Нэш-Кантингтон. Потом сейчас пик сезона в Палм-Бич, а ты прекрасно знаешь, как старый, любящий развлечения Тони обожает разгар сезона.

— Тони, ты такой хороший друг. Самый лучший!

— Но все же не лучший из мужей. Как жаль! Когда я приехал сюда под тем предлогом, что хочу поддержать тебя и составить тебе компанию, у меня в уме был совершенно другой мотив.

— Вот как? — Нора продолжила его игру.

— Я подумал: может быть, мне удастся тебя ухватить в перерыве между мужьями!

«Он что, дразнит ее? Возможно. С Тони никогда ничего не знаешь наверное и точно!»

— Сэр, я вас умоляю, я вдова в трауре и со мной нельзя так…

Он опустил глаза, поняв, что Нора подала ему сигнал — стоп-сигнал. — Хью был самым хорошим мужем? Я надеюсь, что да. Ты всегда заслуживала самое лучшее.

— О, Тони, я не уверена, что могу дать определение «самый лучший», так же как не уверена, что могу описать любовь. И то и другое проявляется в разных формах. Но я могу сказать, что Хью был лучшим из мужчин и я очень сильно любила его.

«Я выходила за него замуж из-за имени и денег и чтобы он любил Хьюби, а получила от него так много!»

— Что же будет дальше с моей подругой Норой? Ты вернешься в Англию? В поместье Меррилли?

— Иногда мне этого хочется — там так легко и спокойно. Но нет, я не могу этого сделать. Я теперь американка, и что самое главное — Хьюби гражданин США, его наследство находится здесь. Я должна сделать так, чтобы он нашел свое место здесь, как этого хотел Хью. Я поеду в Вашингтон, чтобы продолжить там работу с фондом. Хью гордился, что он демократ. Это стало частью его, и я надеюсь, что Хьюби тоже станет частью этой работы. Мне кажется, что таким образом будет лучше всего использована часть наследства Хьюби.

— Но как насчет тебя, Нора? В своем хрустальном шаре ты не видишь для себя еще одного мужа?

— Нет, не думаю, — рассмеялась Нора. — Во-первых, у меня было больше мужей, чем должно быть у одной женщины. И самое важное — я выходила замуж по самым разным причинам, а теперь, ты знаешь, мне кажется, что у меня больше не осталось ни одной причины, чтобы еще раз выйти замуж!

Часть седьмая

Блестящий брак

Лос-Анджелес. 1969–1970

31

Впоследствии Нора будет вспоминать все детали этого вечера до самой малейшей. Дата: 20 декабря, повод — танцы и аукцион предметов искусства с благотворительной целью для Национального совета в защиту бедных детей; место — Смитсоновский институт — одно из старейших научно-исследовательских и культурных учреждений США, основан в 1846 году в городе Вашингтоне, список приглашенных включал известных лиц, живущих в Вашингтоне, — республиканцев, которые тогда пользовались успехом, и демократов, лишившихся его, много звезд из Голливуда, их привезли с побережья, чтобы придать дополнительный блеск и без того блестящему собранию гостей.

Цветовая гамма — черное с белым. Высокие белые лилии в сочетании с черным щетинистым лисохвостом украшали комнаты. Мужчины надели белые галстуки, а женщины — туалеты черного цвета. Каждой вручили гардению, тяжелый терпкий запах этих цветов пропитал все вокруг. К шампанскому «Дом Периньон» подали черную икру, а к бренди после ужина — мусс из белого шоколада!

Нора была сопредседателем. На ней было элегантное платье из черных кружев, оставлявшее обнаженным одно плечо, вырез платья Нора украсила гарденией. Ее ожерелье, кольцо и серьги мерцали перемежающимися черными и белыми великолепными жемчужинами.

Она танцевала с вице-президентом Спиро Агню, который в отличие от президента по-настоящему любил танцевать. Оркестр Лайонела Хемптона играл «Улетая на самолете». И в этот момент он отнял Нору у ее партнера.

Сначала она его не узнала. Впрочем, она и не могла его узнать, потому что они никогда до этого не встречались. От крупного мужчины с резкими чертами лица, с которым она с удовольствием танцевала, исходил какой-то магнетизм. Его нельзя было назвать красивым, по сила и самобытность его облика резко выделяли его из толпы. И когда он густым, мягким голосом сказал:

— Вы — Нора Нэш-Кантингтон, — она сразу поняла, кто он, и улыбнулась:

— Пора бы вам появиться. Сколько лет прошло с тех пор, как вы подвели меня и не пришли в «Поло Лонж» в Голливуде? Двенадцать?

Он от души рассмеялся:

— Я тогда сделал глупость. Именно поэтому я сегодня здесь, чтобы исправить ошибку. Я ненавижу делать глупости, но должен признать себя глупцом и хочу понюхать вашу гардению. — Он наклонил свою голову к гардении у нее на груди и вдохнул ее запах. — Обворожительно… — прошептал он.

Как бы Норе ни казалось это глупым, она вдруг почувствовала что-то, чего давно уже не чувствовала с тех пор, как развелась с великолепным, сексуальным Тони Нэшем. Это трепетание крылышек бабочки где-то глубоко в самом центре ее лона. Крылышки опять затрепетали с появлением Т. С. Гранта.

Он показал ей картину, которую желал приобрести, — английский пейзаж с помещичьим домом в центре. Это вполне могло быть поместье Меррилли; у нее сильно забилось сердце.

— Почему вы выбрали именно эту картину? Ее написал неизвестный художник.

Он засмеялся:

— Для меня это не имеет никакого значения. Я не разбираюсь в искусстве, — сказал он так, как будто гордился этим. — Я просто знаю, что мне нравится, а эта картина мне по душе. Мне нравится сельская местность в Англии, а дом напоминает мне о собственном доме — поместье Грантвуд. Это был великолепный помещичий дом, но он разрушился, потому что у меня нет ни времени, ни жены, которая могла бы позаботиться о нем.

— Вы так и не женились снова?

Он с недоумением посмотрел на нее:

— Вы знали, что моя жена умерла?

— Да, я прилетела в Голливуд в день ее похорон.

— Но вы не присутствовали там? Я не помню, кто там был и кто — нет.

— Нет, меня там не было. Я собиралась пойти, но вмешалась судьба, к сожалению, в виде женщины. Это был тот день, когда закончился мой брак с Тони Нэшем, понимаете?

Он обнял ее, и она почувствовала мурашки на коже.

«Не будь дурочкой, Нора! У сорокачетырехлетних дам не должны бегать мурашки по коже, когда их во время танца обнимает незнакомый мужчина!»

— Тони Нэш идиот, — прошептал он ей на ухо. — Что в него тогда вселилось?

Нора рассмеялась:

— Женщина-дьявол… очень сексуальная дьяволица! — Держу пари, что я знаю ее имя!

— Каков ваш заклад?

— Картина, если я ее куплю.

— Сколько вы за нее даете? — Пятьдесят тысяч.

— Это очень много за картину, написанную неизвестным художником. Она будет вашей.

— А вы? Каков ваш заклад?

— Я не знаю. — Нора была уверена, что проиграет. — Что бы вы могли предложить?

В ответ он пристально посмотрел на нее, в его глазах был явный вызов. Потом он взял ее руку и поцеловал, пробежался губами по всей руке до самого плеча, поцеловал Нору в шею. Крылышки бабочки начали так сильно трепетать, что Нора оглянулась вокруг, уверенная, что все слышат это трепетание.

Потом он сказал:

— Мими Лере, — и ей пришлось признать, что она проиграла пари. Но они оба знали это заранее.

В полночь в «Хилтоне», где остановился Т. С., объятая страстью, она вскрикнула в таком экстазе, какого никогда прежде не испытывала даже с Тони Нэшем.

В двенадцать тридцать он вдруг вспомнил о Тони:

— Я был прав насчет Тони. Он — идиот. Ты — богиня, а Мими — просто ничтожество! У меня были тысячи подобных ей.

В час тридцать она вспомнила, что у него есть дочь, и спросила о ней. Он пробормотал, что она в школе в Коннектикуте, но в это время он целовал ее бедра, и Нора забыла обо всем, включая его дочь.

В два часа ночи он решил выкурить сигарету. Она рассказала ему о Хьюби, какой он милый и очаровательный, но не может ни на чем остановиться и как она беспокоится о его будущем. Он загасил сигарету и сказал Норе, что, по его мнению, Хьюби идеально подходит для кинобизнеса и что ей ни о чем не следует волноваться — она всегда может прислать Хьюби к нему и он даст ему работу.

Ей было приятно, что Т. С. так внимателен к ее словам, но в это время он в который раз прикоснулся губами к ее животу, и Нора забыла о Хьюби.

В три ночи они кончили вместе, и он простонал в ямку у нее на горле, что ее любит, а Нора прошептала:

— Я тебя тоже люблю.

Потом, поняв, что говорит правду, она радостно засмеялась, и он засмеялся тоже, и у них начался настоящий приступ безумия.

Уже почти наступил рассвет, когда он сказал:

— В одном из моих фильмов парочка удрала куда-то в Мериленд, чтобы пожениться, но я не могу вспомнить название места. Мне кажется, что ты должна его помнить.

Во второй раз в этот вечер Т. С. выиграл пари. Она действительно помнила название этого места.

32

На следующий день, после того как они поженились и оказались в ее доме в Джорджтауне, Нора с удивлением обнаружила Т. С., собирающего маленькую сумку, чтобы лететь обратно в Лос-Анджелес.

— Секунду, — засмеялась Нора, — не слишком ли быстро развиваются события? Я не могу сложить вещи и уехать, не предупредив никого.

— Конечно, ты не можешь, лапочка, и я не предлагаю тебе этого. Мне необходимо лететь в Лос-Анджелес, потому что я собирался остаться только на один день в Вашингтоне, на бал, и у меня назначены встречи. Но ты пока можешь остаться и привести в порядок свои дела, разгрести завалы, попрощаться и, когда будешь готова, прилетишь ко мне.

«Что происходит?»

Вчера он заявил, что не может жить без нее, а сегодня улетает и еще говорит: «Когда будешь готова, приедешь ко мне!»

Он увидел, что она расстроилась, и прошептал:

— Нора, Нора!

Он поднял ее голову и поцеловал в губы.

— Просто ужасно, что нам приходится так сразу разлучаться. Поверь мне, для меня — это убийство. Но что мы можем сделать? Мне необходимо вернуться назад в студию, а тебе привести в порядок дела. Тебе, кстати, следует предложить к продаже этот дом.

Нора была в шоке:

— Продать мой дом?

— Конечно. А как ты думаешь? Ты же знала, что, когда выйдешь за меня замуж, тебе придется переехать в Калифорнию. Если только ты не планируешь один из этих новомодных браков, когда один из супругов находится на одном побережье, а другой — на другом! Я на это не рассчитывал, а ты? — засмеялся Т. С., пошлепав Нору по попе.

— Конечно, нет! Но я не собираюсь продавать дом!

Он пожал плечами:

— Сколько домов тебе нужно на Востоке? У тебя есть дом в Палм-Бич и на Кейпе…

— У меня их нет. Я отдала их детям Хью.

Она увидела, как у него по лицу пробежало выражение — чего? Недовольства?

— Ты отдала им эти дома? Что это значит? Ты могла их сохранить, но этого не сделала?

Показалось это ей или нет, что у него был недовольный и неприятный голос?

— Эти дома принадлежали семье их матери. Я посчитала, что так будет честно — это часть их наследства.

— Разреши мне пояснить тебе одну вещь. Честно играют только болваны, но теперь уже поздно об этом говорить. И все равно, мне кажется, что тебе не стоит оставлять этот дом в Вашингтоне.

Потом он как бы вспомнил что-то и улыбнулся:

— У тебя не будет времени ни на что, и ты не сможешь часто бывать в Вашингтоне, а если ты сюда приедешь, можно остановиться в отеле.

— Ты не понимаешь. Я всегда думала об этом доме как о наследстве для Хьюби. Мне хотелось сохранить для него этот дом.

— Но ты сама сказала, что волнуешься о будущем Хьюби. Какую пользу принесет ему наследство, если у него не будет будущего? Я сказал тебе, что позабочусь о нем. Я найду для него место на студии. Разве ты не веришь мне, Нора? — Он обиделся и смотрел ей прямо в глаза, как бы умоляя, чтобы она ему поверила.

— Конечно, я тебе верю. Я бы никогда не вышла замуж за мужчину, которому не доверяю. — И она вдруг поняла, что ей придется продать дом, потому что Т. С. как бы выдвигает это условие как доказательство того, что ему полностью доверяет. И кроме того, что такое дом — кирпичи да известка. А на весы поставлено ее счастье: брак, любимый мужчина.

— Не вздумай продавать антиквариат и картины вместе с домом, — как бы в шутку заметил Т. С. — Они стоят огромные деньги сами по себе. Кроме того, им место в доме в Грантвуде. Вот там и будет твой дом. Там девять акров земли — великолепное место. Оно ждет прикосновения руки Норы Грант, так же как и я… Сию же минуту, — он протянул к ней руки.

— Ты уверен, что у тебя хватит времени? — спросила она осторожно, но все же обняла его.

— Для тебя у меня всегда есть время, и потом мой самолет улетает через три часа, — ухмыльнулся Т. С.

— Ты помнишь, что сегодня ночь перед Рождеством? Тебе не следует уезжать сегодня. А как насчет твоей дочери?

Он недовольно отмахнулся:

— Что насчет дочери?

— Она в школе и справляет Рождество одна. Самое малое, что ты должен сделать, что мы должны сделать, — поправилась Нора, — поехать в Коннектикут навестить ее, привезти ей подарки — надо же с ней познакомиться.

— Ничего подобного. У меня назначена встреча в Лос-Анджелесе. Кроме того, Сэм не в школе. Она в Нью-Йорке на каникулах с какой-то подругой.

— Но ты можешь отменить свою встречу, сейчас канун Рождества! А завтра мы могли бы полететь в Нью-Йорк и навестить ее.

— У тебя готовы ответы на все, — засмеялся Т. С. — Но я могу побожиться, что у тебя нет ответа на вопрос, у кого из друзей она остановилась.

— Конечно, нет, — согласилась Нора, — но у тебя-то есть? Хотя бы фамилия? И номер телефона?

— У меня он был. У меня был номер телефона па клочке бумаги. Я собирался позвонить ей и пожелать веселого Рождества. Но я его потерял, вот так-то!

Нора была расстроена. Он говорил так, как будто все это пустяки и ему все равно! Но как может отец разрешить тринадцатилетней девочке проводить праздники в семье, чью фамилию он не помнил!

— Но как ты мог? — начала было Нора, но потом заметила раздраженное выражение его лица.

Он вполне мог разозлиться. Она начала его критиковать. Из всех своих браков она извлекла полезную истину: мужчины ненавидят, когда их критикуют! Почему он должен ей это разрешать? Особенно если они женаты всего два дня.

— Мне просто жаль, что я не смогу с ней встретиться.

— Не беспокойся, ты вскоре встретишься с ней. Наверное, скорее, чем тебе бы этого хотелось. Она не приносит ничего, кроме беспокойства с того самого дня, как родилась!

— Что в этом удивительного? Ее мать умерла, когда она была совсем крошкой, спустя несколько лет умерли и дедушка с бабушкой, и ее отправили в школу на другой конец страны!

— Я сделал для нее все, что мог… Мне нужно было заниматься работой студии, — заявил Т. С., защищаясь. Нора начала уверять его, что он абсолютно прав. Бедняга, его, вероятно, гложет чувство вины по отношению к Сэм, а она только разбередила его рану!..

Нора отвезла Т. С. в аэропорт. Она не отпускала его от себя до самой последней минуты.

— Скажи мне, что эта встреча так важна, что ты не сможешь отменить ее даже ради своей новобрачной?! — игриво спрашивала Нора. Она не ожидала, что он ответит.

— Предновогодний бал в Голливуд-Хиллз!

Нора была так разъярена, что на секунду подумала: а не остановить ли машину и не вытолкнуть ли Т. С. из нее.

— Ты хочешь сказать, что меняешь меня на бал? Какой-то дурацкий бал?

— Бал — да, но не дурацкий. Нет. Это будет весьма важный прием. Я посещаю приемы не для того, чтобы хорошо провести время. Я на приемах работаю, улаживаю там дела своей студии. Тебе придется понять это. Я слышал, что тебя можно назвать чемпионкой всех времен и народов по приемам. Я могу поклясться, что ты стала ею не для того, чтобы хорошо провести время. Тебе это было для чего-то нужно. Разве нет? — Т. С. обезоруживающе улыбнулся Норе.

Наконец, после долгих уговоров Норе пришлось признать, что он прав. Но когда она провожала его на посадку, у нее вдруг мелькнула другая мысль:

— Если ты посещаешь приемы не для того, чтобы там хорошо проводить время, зачем ты летел через всю страну на бал в Смитсоновском институте? Какими делами ты собирался заниматься там?

— Делами, связанными со специальными вопросами, — подмигнул он, у него на лице появилась его фирменная улыбка. Нора не могла устоять перед ней. Прежде чем она нашлась, что ему ответить, он прижал ее к себе, крепко поцеловал в губы и ушел. Нора осталась и стала думать, почему никому из них не пришло в голову, что она могла полететь с ним в Лос-Анджелес, провести там пару дней — сходить с ним на бал и вернуться в Вашингтон, чтобы закончить свои дела.

Она могла бы в тот день сходить на несколько приемов одна, вместо того чтобы оставаться дома. Но уже слишком много людей знали, что она вышла замуж за Т. С. Гранта из «Грантвуд студии» — Вашингтон был городом, обожавшим сплетни, — и тогда все начали бы судачить о том, что происходит между ними, если он оставил ее одну так скоро после того, как они поженились.

Поэтому она сидела дома и пыталась понять, какое же такое важное дело привело Т. С. на благотворительный бал в Смитсоновский институт. Когда она начала разбираться в бумагах, которые он второпях оставил, она натолкнулась на объявление, вырванное из газеты «Пост», где говорилось о предстоящем бале и была ее фотография как сопредседателя приема. Нора поняла, что Т. С. специально прилетел в Вашингтон не для того, чтобы купить картину неизвестного художника или сделать благотворительный взнос — всегда можно послать чек по почте, если есть желание помочь. Он прилетел на прием специально, чтобы встретиться с ней, — это и была его «специальная проблема». И Норе это очень польстило.

На следующее утро она ждала, что ей пришлют подарок к Рождеству или он хотя бы позвонит ей. Потом она сама решила ему позвонить. Они не были парой юнцов, которые играли в брачные игры, поэтому Нора отмела в сторону всякие церемонии. И тут она поняла, что у нее нет его номера телефона.

Этого номера не было в телефонном справочнике. Нора пришла в ярость. У нее была возможность выяснить номер его телефона, но на Рождество она не могла добраться до этого своего источника.

Она то злилась, то расстраивалась, то беспокоилась и рано пошла спать. Она отпустила всех слуг, и когда раздался звонок, ей пришлось соскочить с постели и побежать вниз, чтобы самой открыть дверь. Она не была разочарована — ей принесли огромное количество роз. Нора устыдилась, как она могла в нем сомневаться. Полная комната роз стоит дюжины звонков, сказала она себе, не так ли?

На следующий день после Рождества в пятницу позвонил Т. С. Или если быть более точным, позвонила его секретарша — Эллисон Парнис:

— Мистер Грант собирался позвонить вам, но его срочно вызвали, поэтому он попросил, чтобы это сделала я и сказал, что он думает о вас. Между прочим, Нора, я вас поздравляю!

Она хотела было ответить, что поздравлять нужно жениха — это ему так повезло, а невесте принято желать удачи, и вы не можете называть жену вашего босса просто по имени, если только она сама не предложила вам это! Но какой смысл срывать свое зло на секретарше? Кроме того, эта женщина делала только то, что ей сказали, и делала это в стиле Калифорнии. Поэтому все, что Нора сказала, прежде чем положить трубку, было:

— Желаю тебе хорошего дня, Эллисон. — Это было так по-калифорнийски. И может быть, с Божьей помощью через две недели она будет жить в Анджелесе.

В воскресенье 28 декабря он позвонил — на этот раз сам.

— Я тебе звоню денно и нощно. Черт возьми, где тебя носит?

Стоило ли ответить ему, что почти все время она проводила дома, сортируя вещи — решая, что взять с собой, что оставить для Хьюби и что отдать в Армию спасения или детям Хью?

А может, стоит сразу поставить его на место, объяснив, что даже если ее нет дома, когда звонит телефон, то существуют слуги, чтобы передать ей все, что нужно?

Она этого не сделала. Мудрая женщина, к тому же недавно вышедшая замуж, должна держать рот на замке. Пусть лучше больше говорит муж, особенно если он умеет так сладко говорить о своей любви!

В понедельник 19 декабря Мэри Бет Джонс — она проводила аукцион по продаже предметов искусства на балу — позвонила, чтобы сказать, что Нора — нехорошая девица.

— Весь город обсуждает, как вы сбежали с этим интересным мужчиной Т. С. Грантом. Вы не сказали никому ни слова. Это правда?

— Это такая же правда, как то, что бывает настоящая любовь!

— О, как прекрасно, — задышала в трубку Мэри Бет. — Я хочу вам сказать, что ваш муж получит картину, на которую он претендовал. Нам послать ее вам или ему домой в Калифорнию?

— Вы можете прислать ее сюда, потому что все мои картины сейчас упаковывают, чтобы отослать их в Калифорнию. Так вам будет проще. Вы также можете прислать мне чек для оплаты, раз уж вы так деликатно на это намекаете. Я передам его Т. С.

— Никаких проблем. Вы вышли замуж за положительного героя. Он был так уверен, что получит картину, что уже оставил чек за нее. В нем столько энергии! Мне так нравятся мужчины, обладающие силой! Не удивительно, что он уговорил вас выйти за него замуж уже на следующий день! Все так романтично!

Нора повесила трубку в полной растерянности. Хотя ее замужество было действительно романтичным и было приятно думать, что Т. С. прилетел с другого конца страны, чтобы встретиться с ней, и что он заранее решил, что «будет за ней ухаживать!», ей все же было немного странно, что еще не увидев ее, он уже сделал на нее ставку!

Но потом она улыбнулась, вспомнив, как это случилось на самом деле. Мэри Бет сказала «не удивительно, что он так быстро уговорил вас». Правда была в том, что и не нужно было уговаривать. Если бы он сам не предложил ей поехать в Мэриленд и там пожениться и если он не был таким крупным мужчиной, она сама потащила бы его в Мэриленд под угрозой пистолета!

Во вторник 30-го она подумала о том, что ей стоит полететь в Калифорнию, чтобы сделать сюрприз Т. С. и чтобы они смогли провести Новый год вместе. Но вспомнив, что случилось, когда она вот так же хотела сделать сюрприз Тони, Нора подумала, что, может быть, это не такая уж прекрасная мысль. Она не верила, что застанет Т. С. в компрометирующих обстоятельствах, но сюрприз может привести к некоторой неловкости.

Но когда она собиралась позвонить Т. С. в студию, раздался звонок из Лондона от Тони.

— Я подумал, что мне стоит пожелать тебе удачи в твоем последнем замужестве. Я решил, что это самое малое, что я могу сделать для тебя, так как чувствую себя ответственным… Я каким-то образом способствовал тому, что вы встретились.

Нора рассмеялась, слушая его запутанные объяснения.

— Я освобождаю тебя от всякой ответственности. Но как ты об этом так быстро узнал, да еще будучи в Лондоне? Я не давала никаких сведений для прессы.

— Ну, ты знаешь, как это бывает, — плохие новости очень быстро распространяются, — грустно заметил Тони.

— Правда, Тони, кто тебе сказал об этом?

— Мне сообщил об этом не кто иной, как сам герой. Я неожиданно встретился с ним на коктейль-парти у общего друга в Вест-Энде.

«Вот тебе и твой сюрприз! Вот тебе бабушка и Юрьев день!»

Ну, как объяснил Т. С., он занимается бизнесом во время приемов.

Она провела Новый год дома одна, так как ждала, что вдруг позвонит Т. С. Звонка не было. Он позвонил первого числа из Палм-Спрингса, чтобы как-то восполнить пробел, — он просто этой ночью летел из Лондона, как объяснил ей Т. С. Потом он постарался загладить обиду, которую ей нанес, тем, что подробно описал, что именно он сделает, как только сможет приложить к ней руки, и как сильно он по ней соскучился. Описывал он все это долго и подробно.

Она знала, что, прежде чем отправится в Калифорнию, должна сделать еще одно для себя, для Т. С. и для его дочери. Ей нужно поехать и навестить Сэм, как бы это ни было сложно, а Т. С. не было рядом, чтобы облегчить ей эту встречу.

Понимая, каким шоком будет для девочки, если она вдруг появится из ниоткуда и объявит: «Слушай, крошка, нравится тебе это или нет, но я новая жена твоего папочки, твоя мачеха», Нора позвонила в школу и сказала, что она друг семьи и приедет, чтобы повидать девочку и провести с Сэм весь день. Когда они с Сэм познакомятся, она осторожно расскажет девочке о них, постарается, чтобы Сэм поняла ее, чтобы она знала, что Нора ее друг и не представляет для нее опасности.

В ту же секунду, когда увидела высокую стройную девушку, входившую в ресторан, Нора поняла, как хорошо, что они в первый раз встречаются на нейтральной почве: она сразу почувствовала, что перед ней стоит сложная задача. Она поняла это по тому, как Сэм держала голову, высоко задрав нос вверх, да и по хмурому выражению, которое несколько портило прекрасные аристократические черты лица.

Она встала, чтобы приветствовать Сэм, ее провожала и усаживала за стол хозяйка ресторана. Потом, хотя Нора не планировала делать это, она хотела поцеловать ее, но Сэм резко отстранилась от ее прикосновения и грубо сказала:

— Я не терплю, когда меня трогают!

Да, задачка не из легких! Нора села за стол, улыбка все еще оставалась у нее на лице.

— Я понимаю, что вы не знаете, кто я, но…

— Вы ошибаетесь, — холодно оборвала ее Сэм, — я точно знаю, кто вы. Прежде всего, вы — лгунья!

— Простите!.. — Нора была в шоке.

Теперь улыбалась Сэм, она прекрасно контролировала себя. Она разостлала салфетку на коленях.

— Вы совершенно правильно меня поняли. Вы сказали школьному начальству, что вы друг семьи, но я точно знаю, что вы именно та женщина, которая подхватила моего бедного, ничего не подозревающего отца! Да, я услышала о женитьбе, когда была в Нью-Йорке — проводила время и встречала Новый год с Джоди Торнтон. Миссис Торнтон кто-то позвонил из Вашингтона, зная, что я дружу с Джоди, и все рассказал о вас. И о вашем прошлом! Что вы были замужем бесчисленное количество раз, и всегда только за богатыми мужчинами. Что когда-то вы жили с мужчиной, который не был вашим мужем, и разыгрался страшный скандал. Так что я знаю о вас все.

Сэм взяла меню и начала внимательно изучать его.

Да, все очень сложно. Еще труднее и сложнее, чем она могла себе представить.

«Бедное дитя, она так страдает».

Она снова налепила улыбку себе на лицо.

— Информатор миссис Торнтон не совсем прав. Я была замужем три раза, и только два мои мужа были богаты. Мой второй муж был английским актером — его нельзя назвать богатым. — «Нам лучше не обсуждать скандал», — подумала Нора. — Но ты сама сможешь узнать много обо мне, так же как и я уже начинаю узнавать о тебе много интересного. Я в этом уверена. Нельзя судить о людях по сплетням.

Сэм на секунду отвлеклась от меню, она была заинтересована, несмотря ни на что.

— Что же вы интересного уже знаете обо мне?

— Что ты очень красива, вероятно, умна и уверена в себе. Ты хорошо развита для тринадцати лет. Но можно также подумать, что ты высокомерна, груба и не любишь менять свое мнение.

Сэм гордо откинула назад длинные рыжие волосы, чтобы показать, как ей глубоко наплевать на то, что сказала ее мачеха. Но ее заинтересовало высказывание Норы, и она спросила:

— Что же можно обнаружить, если узнать меня получше?

— Может быть, что ты так же хороша изнутри, как и снаружи, и что ты совсем не такая уверенная в себе девица, какой представляешься. Что ты именно потому так высокомерна и груба, что ты способна стать прекрасной молодой девушкой, если только разрешишь себе немного расслабиться.

— А что можно узнать о вас? Что вы действительно хотели бы стать матерью для меня? — спросила ее Сэм с кривой усмешкой.

Нора хотела бы стать для Сэм именно матерью, она думала об этом, когда отправлялась на встречу. Но увидела, как старательно пытается эта девочка показать, какая она взрослая, умная и какой она крепкий орешек. Да, похоже, она слишком много страдала, чтобы принять Нору в качестве матери, как бы много любви ни выказала та по отношению к ней.

Норе придется быть весьма осторожной.

— Нет, не матерью. Но ты можешь узнать, что я смогу быть хорошим другом — даже самым лучшим другом, — а каждая девушка, взрослая или нет, всегда нуждается в дружбе. Попытайся! Ты же ничего не теряешь!

На секунду Норе показалось, что ей удается пробиться к сердцу девочки. Великолепные зеленые глаза смягчились, задумчивое выражение сменило холод, девочка хотела поверить. В душе Норы начала расти надежда, смешанная с болью. Она быстро добавила, надеясь, что Сэм поймет ее правильно:

— Как только ты лучше узнаешь меня, ты поверишь, что я вышла замуж за твоего отца по любви. Я хочу сделать его счастливым!

Нора вдруг увидела, как снова закрылось это прелестное лицо, а великолепные глаза стали похожи на холодное зеленое стекло. Значит, Нора сделала неправильный ход. Она слишком поздно поняла, что Сэм не желала слышать, что Нора вышла замуж за ее отца по любви. Она вовсе не желала, чтобы мачеха сделала ее отца счастливым. Ей так мало доставалось его внимания, она так редко видела его, она так изголодалась по его любви, что у нее возникла просто физическая потребность, чтобы он принадлежал ей одной и любил только ее одну!

Теперь Сэм хитро поинтересовалась:

— Так что же вы задумали на самом деле? Вы постараетесь подружиться со мной, чтобы папочка понял, какая вы хорошая, а сами будете стараться, чтобы я не могла приблизиться к нему?

Нора улыбнулась, чтобы Сэм не поняла, как ее обидели эти слова. Они больно ранили Нору, но она не оставила своих попыток навести мосты. Сыновья Хью уже были достаточно взрослыми и плохо относились к ней, когда они встретились, они не пожелали впустить ее в свои сердца! Но Сэм было не так много лет. Под внешней твердостью у нее нежная и ранимая душа. Может, еще не поздно и она сможет полюбить Нору.

— Почему бы нам не сделать заказ, — предложила она, беря в руки меню. — Когда ты приедешь домой на весенние каникулы, мы сможем обо всем подробно поговорить.

— Но я никогда не бываю дома на весенние каникулы, — сказала Сэм с надеждой в голосе. — Папочка никогда не знает, когда ему придется отбыть по делам.

— На этот раз ты приедешь, потому что если даже там не будет все время твоего отца, там буду я!

— Конечно. Но я поверю только тогда, когда увижу все своими глазами, — насмешливо заметила Сэм.

Нора улыбнулась, продолжая изучать меню.

«Я постараюсь, чтобы ты поверила мне, Саманта Грант». Да, она будет стараться — для Т. С., для Сэм и для себя, потому что, несмотря на всю злость, враждебность и высокомерие девочки, Норе показалось, что она полюбила во второй раз в течение этих двух недель.

33

С того момента, как она его увидела, Нора влюбилась в каждый зеленый уголок Гранвуда. Как будто она перенеслась во времена своей ранней юности. Дом так напоминал ей поместье Меррилли, хотя его окружали тропические растения и плющ свисал с его черепичных крыш. Так же как и дом Кантингтонов, когда она впервые увидела его, поместье было в ужасном состоянии. Может, еще в худшем, потому что Грантвуд был гораздо больше. Их дом в Джорджтауне был расположен в центре города, и при нем не было такого огромного земельного участка.

— Можешь здесь делать все, что хочешь. Я даю тебе карт-бланш, чтобы ты восстановила этот старый английский дом и он засиял прежним блеском, — важно сказал Т. С.

— Как перевести твое разрешение в доллары? — Норе не хотелось приводить его в состояние шока, когда со всех сторон начнут прибывать к оплате счета.

— Реставрация и предметы старины из Англии стоят весьма дорого, особенно если ты хочешь добиться быстрых результатов. Предел определят небеса. Просто сотвори это волшебство, присущее знаменитой Норе Грант.

После этого заявления он совершенно перестал принимать участие в реставрации дома. Нора узнала, что он обычно так и делал. Он был фанатом кинобизнеса, все остальное не имело для него никакого значения. И Нора не протестовала. Она прекрасно понимала его увлеченность работой студии, потому что она тоже много времени в своей взрослой жизни потратила, увлеченная своим сыном!

Кроме того, она думала о том прекрасном примере отношения к своей работе, которой Т. С. будет подавать Хьюби, когда тот вернется домой и начнет работать в «Грантвуд студии». Нора занялась работой с ее обычной энергией и упорством. Если Т. С. желает иметь место, где он сможет давать приемы, то почему бы и нет — у него оно будет, он его заслужил.

Когда начали прибывать счета, Нора, не желая тревожить Т. С. разговорами о деньгах, — у них так мало оставалось времени, чтобы вспомнить, что они все-таки только недавно поженились, у него был такой напряженный график работы, заплатила по всем счетам, она оплачивала также все домашние расходы. Так как деньги не были проблемой ни для кого из них, не имело никакого значения, кто платил по счетам — они же стали одной командой. Но когда суммы достигли действительно необычно высокого уровня, о котором упоминал Т. С., и у Норы не осталось наличных денег, потому что большинство ее средств были вложены в разные проекты, она спросила у Т. С., что ей делать со счетами.

— Может, мне положить их в конверт и отослать твоему менеджеру?

Т. С. криво улыбнулся:

— У меня их больше нет, я уволил последнего несколько месяцев назад. Кому нужен такой менеджер, которому приходится много платить только за то, чтобы он объяснял мне, сколько денег я могу потратить. Я тебя спрашиваю: разве так можно вести бизнес?

— Наверное, нет, — засмеялась Нора. — Так что же мне делать со счетами? Переслать их на студию?

— Они, вероятно, пришлют их тебе обратно, и что тогда ты будешь делать? — Он засмеялся. Ему нравилось задавать глупые вопросы и ждать, какой она найдет на них ответ.

— Понятия не имею.

— В таком случае, может, ты их оплатишь, и я отдам тебе деньги, когда мой бухгалтер приведет в порядок мои финансовые дела.

— О-о? У тебя трудности?

— Их не было бы, если бы я уволил его гораздо раньше и нанял кого-нибудь более шустрого. Может, когда ты закончишь со слугами для дома, ты займешься этими вопросами, чтобы помочь мне? Ведь кто лучше знает обо всех денежных вопросах, чем миллиардерша? — ухмыльнулся Т. С.

Нору поразило это замечание, не шутит ли Т. С., Нора неуверенно улыбнулась:

— Откуда ты взял, что я миллиардерша?

— Ну, ну, ты хитрая лисичка, — пошутил Т. С. — Ты не можешь иметь секреты— от своего милого муженька. Все знают, что Хью Кантингтон имел больше миллиарда долларов и он был бесконечно предан тебе.

— Это совсем не значит, что он оставил миллиард мне! Доходы Хью были поделены на семь частей, после уплаты налогов его четыре сына и я получили равные доли.

— Ты хочешь сказать, что ты им разрешила отнять у тебя столько денег? — резко заметил Т. С. Нору сильно обидел его тон.

Заметив это, Т. С. обнял ее:

— Я просто расстроен, что эти денежные мешки смогли обвести тебя вокруг пальца.

— Но они этого не делали. Я сделала то, что хотела сама, и все равно — это достаточно большая сумма. Я и Хьюби унаследовали четверть миллиарда! Мне этого вполне достаточно. Я не должна быть слишком жадной. Это ты можешь понять?

— Конечно, могу, моя дорогая. Но ты, Хьюби и четверо сыновей — я признаю, что не очень силен в счете, — он опять ухмыльнулся, — но все-таки до шести я считать умею. Кто же получил седьмую часть?

— Различные благотворительные фонды.

Он широко раскрыл глаза:

— Это же получается, что около ста тридцати миллионов баксов он оставил на благотворительные нужды? Ты что, не могла отговорить этого больного старика от такой глупости?

— Я могла бы это сделать, но не стала, — ответила Пора, ее начало подташнивать.

— Какого хрена, почему?

— Потому что Хью занимался этими делами всю свою жизнь! Он был таким человеком. Он всегда верил, что ему воздастся сторицей! Я никогда не смогла бы ограбить его на смертном пороге, чтобы лишить того, во что он верил всю жизнь!

Он уставился на нее, ничего не понимая. Нора же начинала постигать, что Т. С. не был плохим или очень жадным человеком. Она видела, как он раздает чаевые по сотне долларов мальчишкам на стоянке автомобилей. Он, не колеблясь, дает деньги друзьям, которые находятся в стесненных обстоятельствах, еще до того, как они просят о займе. Обслуживающий его персонал обожает его не только из-за того, что он хорошо платит им, по и потому, что он разговаривал с ними, как со своими друзьями. Он просто не мог ее понять. Он ни о чем другом не способен думать, кроме своих картин. Это совсем не значило, что все прекрасное, связанное с ним, стало менее прекрасным. Он великолепно делал фильмы — был гением в этой профессии. А что гении знают о деньгах? Ей стало стыдно за мысль, которая, вопреки ее желанию, вползла ей в душу, что он женился на ней, считая, что она владеет миллиардом долларов.

Он почесал голову, криво улыбаясь:

— Тебе придется простить меня: я не знал, как действительно богатые люди делают свои дела. Когда дело доходит до денег, я все делаю не так. Если бы делал все, как нужно, я никогда не влез бы по уши с этими «сверх».

— С чем?

— «Сверх» — сверхбюджета, сверхзадержками, сверхзадолжностями в банк, — засмеялся Т. С. — Ты не беспокойся, в Голливуде не называют таких людей банкротами, все говорят, что у этого парня проблема с наличными. Именно так и объяснил мне мой бухгалтер!

Нора засмеялась. Так было гораздо лучше. Именно гак вел себя известный Т. С. Грант, все знали его именно таким. Его юмор был также весьма известен.

— Проблема с наличными весьма обычна и в Голливуде, и в другом месте. Ее не могут избежать даже самые богатые люди. Все твои деньги завязаны на каком-либо фильме, а у этих людей деньги вложены в какие-либо проекты, могущие принести им выгоду. Но почему ты разрешил мне тратить так много денег, чтобы реставрировать твой дом и покупать за такие баснословные цены антиквариат. С этим можно было подождать!

Он снова стал серьезным.

— Все дело в имидже. Ты, возможно, разбираешься в денежных вопросах, Нора, но имидж — это то, в чем лучше разбираюсь я. Это мой бизнес. В Голливуде, если ты не будешь сохранять свой имидж, все не только будут думать, что ты банкрот, а просто уверятся в этом, и ты не сможешь ни гроша занять в банке. Кроме того, я люблю поместье Грантвуд и люблю тебя. Я хочу, чтобы поместье было достойно любимой женщины — не графини, а королевы! Что касается этих счетов, я пошутил, когда сказал, чтобы ты оплатила их, — отошли их бухгалтеру, он ими займется. Именно за это он получает деньги.

Нора подумала было сказать Т. С., что счета на несколько миллионов долларов не представляют для нее серьезной проблемы. Через пару дней у нее появится наличность, а хороший брак — это партнерство! Но потом она решила подождать: ему будет неудобно, если женщина, которую он называет королевой, для которой он хотел поместье Грантвуд превратить в замок, станет оплачивать его счета; он даже может обидеться на нее, подумать, что она старается принять на себя его мужские обязанности.

Поэтому вместо того чтобы отослать счета бухгалтеру — это оказалась огромная фирма, — она сама отвезла их туда. Она договорилась сначала поговорить с Энди Донованом. Он глянул на счета и недовольно покачал головой.

— Ни в коем случае, — сказал он ей, и Нора ответила:

— Никаких проблем, — и выписала чек.

Обрадованный тем, как быстро появился чек, Энди Донован решил кое-что рассказать Норе.

— Проблема с Т. С. состоит в том, что у него слишком большой размах, он тратит деньги и на кино, и на личные нужды, никак не может разделить две эти важные для него вещи и отказывается затыкать дырки. Весь ужас в том, что, если он вскоре не сделает фильм, могущий принести большие кассовые сборы, или не придумает еще что-нибудь действительно интересное, он потеряет все — и студию, и поместье!

Нора слабо улыбнулась:

— Что вы имеете в виду под «придумает что-нибудь действительно интересное»?

— Ну, когда-то, когда студия уже шла ко дну, он вдруг появился с пятьюдесятью миллионами долларов, вытащив их, как фокусник вытаскивает кролика из шляпы. Может, это и не кажется большой суммой сегодня, когда стоимость производства картин так возросла, но в 1956 году это была огромная сумма!

— Я согласна с вами, — сказала Нора, она начала что-то вспоминать — 1946 год был годом, когда родилась дочь Т. С. — Саманта!

— Это огромная сумма и сейчас! Но так как она не могла появиться из шляпы, откуда же она взялась?

Энди пожал плечами:

— Т. С. об этом никогда не рассказывал. Но вы мне не поверите, что после того, как он выплатил банкам долги, он снова оказался им должен всего лишь через год и его фильмы перестали приносить деньги в прокате. И тогда он опять устроил настоящее представление. Но на этот раз он не вытащил для банков из своей шляпы пятьдесят миллионов. Весь фокус оказался в том, что банки вытащили необходимые ему деньги из своих сейфов. Вот так-то, — засмеялся Энди.

— Спустя всего лишь год? Значит, это было в 1957 году?

«1957 год был годом, когда она была в Голливуде вместе с Тони».

— Если 57-й идет после 56-го, тогда все правильно.

— Но как он смог это сделать? — спросила Нора, и бухгалтер с удовольствием рассказал ей.

— Для этого Т. С. применил по-настоящему интересный маневр. Сначала он пошел в банк и заинтриговал их тем, что собирается делать новую версию «Унесенных ветром». Первая версия принесла огромную прибыль продюсерам. Все очень заволновались, и вместо того чтобы поинтересоваться, есть ли у него права на экранизацию, что они обязаны были сделать, начали выяснять, кто будет играть в фильме. Тогда Т. С. заявил, что Скарлетт будет играть Мими Лере, французская секс-бомба, они все просто посходили с ума от возбуждения! Кто-то все же спросил, как будет выглядеть Скарлетт с французским акцентом, Т. С. просто подмигнул им и заявил, что ее будут дублировать, главное — тело Мими и ее имя, — всем будет наплевать, чьим голосом говорит Скарлетт. Потом он окончательно сразил их, заявив, что вместе с Мими приедет и ее муж, получивший Пулитцеровскую премию. Он и напишет сценарий. Они, конечно, не знали его имени, но что-то слышали насчет Пулитцера, и этого было достаточно!

— А что касается Ретта Батлера? — как бы невзначай поинтересовалась Нора.

Энди засмеялся:

— Именно это и придало делу заключительный аккорд! Т. С. сообщил им, что у него есть английский актер Тони Нэш, и он не только точный слепок Кларка Гейбла, но его можно купить задешево! Ведь для них всех как банкиров самое главное было бюджет.

— Что значит «задешево»?

Энди снова засмеялся:

— Это была самая забавная часть его плана. Бедный Тони Нэш так и не получил контракт, и так как картину не начали снимать, то он обошелся студии всего лишь в стоимость пары билетов на самолет и. нескольких недель проживания его и его подружки, бывшей графини, в отеле. Можно сказать, что некоторые бухгалтеры с хорошим воображением могут отнести ее в графу «реклама»!

— Я готова поклясться, что вы так и сделали!

— Как бы то ни было, как только Т. С. заручился согласием банка, он тут же полетел во Францию и подписал контракт с Мими и ее мужем. Лере была умной дамой — она никогда не подписала бы контракт, пока не увидела по всем правилам подписанное банками согласие на финансирование фильма. Зато когда банк увидел ее имя и подпись, они дали деньги!

— Но если картина так и не была снята, разве Т. С. не должен был вернуть банку деньги?

— Конечно, он это сделал… в конце концов. Но ему пришлось бы это сделать в любом случае, и при победе, и при поражении. Все дело в том, что они дали ему деньги, когда он был в отчаянии. Они никогда не сделали бы этого, если бы он не устроил такое великолепное представление.

— Может, и не такое великолепное, но можно сказать, что в выдумке ему не откажешь.

— Именно это Т. С. постоянно повторяет мне. — У тебя должно быть больше воображения, Энди. — Энди с восхищением покачал головой. — Вот это мужчина!

— Да, вот это мужчина! — согласилась с ним Нора.

«А я-то думала, что он ничего не смыслит в деньгах! Мне уж пора переменить свое мнение!»

— Мне очень жаль, если я расстроил вас, нарисовав такую грустную картину финансового положения Т. С. Мне этого не следовало делать. Он снова придумает что-нибудь не менее интересное и великолепное!

— Я в этом уверена, — сказала Нора, поднимаясь.

— Было так приятно познакомиться с вами, миссис Грант.

— Энди, вы должна называть меня просто Нора! — сладко улыбаясь, заявила она. — Или же вы можете называть меня миссис Великолепная Реклама!

Он недоуменно посмотрел на Нору.

— Та дама, бывшая графиня, которую вы занесли в графу «реклама», она вышла замуж за бедного Тони Нэша, а теперь стала миссис Грант!

— У меня сегодня был интересный разговор с Энди Донованом, — стала рассказывать Нора, когда они с Т. С. уже лежали в постели. Нора перелистывала журнал, а Т. С. внимательно изучал «Верайети».

Т. С. продолжал читать.

— Интересный? Тогда тебе повезло, потому что я считаю Энди занудой.

— Напрасно. Энди рассказывал про тебя такие интересные вещи.

Т. С. перевернул страницу.

— Какие же?

— О том, как ты можешь вытаскивать кроликов из шляпы, чтобы спасти студию и самого себя, как было, когда ты так нуждался в деньгах, и прямо из шляпы появилась новая версия «Унесенных ветром»! И потом, когда ты, как великолепный фокусник, прямо из рукава вытащил Мими Лере, Ф. Теодора Розена и некоего Тони Нэша!

Он положил газету и громко расхохотался:

— Энди не только зануда, он еще и много болтает, у него слишком длинный язык. Ну, хорошо, и что дальше? Что тебя так волнует? Ты считаешь, что я совершил что-то, что покойный мистер Кантингтон посчитал бы крайне неприличным?

Нора старалась осторожно выбирать слова, чтобы не обидеть Т. С.:

— Ну, ты просто подставил кое-кого, не так ли?

— Иди сюда, — сказал он, притягивая Нору ближе к себе, пока ее голова не оказалась у него на сгибе руки.

— То, что я сделал, проделывает много людей в Голливуде или же твои друзья-политики в Вашингтоне. Заставить кого-нибудь работать на себя, бежать быстро и говорить еще быстрее. Кто от этого пострадал? Банк получил назад свои деньги, Мими тоже получила крупный куш, ее муж получил плату за сценарий, который он так и не написал. «Грантвуд студия» все еще стоит на месте. Вот и все!

И тут Нора узнала еще кое-что о мужчине, за которого вышла замуж — он, конечно, такой прекрасный, каким она его себе представляла, но в нем есть кое-что еще. Он не только фокусник, по и прагматик. Для него цель всегда оправдывает средства!

— А как насчет Тони? — осторожно спросила его Нора. — Что получил он, кроме бесплатного билета в оба конца?

Т. С. усмехнулся:

— Он получил гораздо больше того, что он заслуживал. Он получил главный приз, но не смог его удержать, потому что не устоял перед французской шлюхой. Это подтверждает, что он барахло и идиот, а мудрые люди никогда не помогают сосункам и идиотам.

Потом она почувствовала на себе его руки и губы и так и не задала ему важный вопрос — собирался ли он когда-нибудь по-настоящему сделать продолжение «Унесенных ветром»? Видимо, нет, но это уже не имело никакого значения. Все произошло тринадцать лет назад. За эти годы состоялось множество браков и было снято множество фильмов…

Но когда Т. С. заснул, она вдруг вспомнила еще многие вопросы, которые ей следовало бы ему задать. Например, такой: если Мими была такой шлюхой, перед которой не смог устоять Тони, идиот и сосунок, смог ли он — мудрый человек и мужчина — устоять перед ее прелестями?

Она еще могла бы спросить у него, встречал ли он Мими перед тем, как предложить ей работу, как это случилось с Тони. На одном из этих фестивалей, где, как видно, люди проводили больше времени, перебираясь из одной постели в другую, чем обсуждая фильмы, и если он ее встречал, то когда? Она пыталась вспомнить, когда, по рассказу Тони, он встретил Мими. В конце 55-го? Было бы крайне забавно, если бы оказалось, что они были все вместе на одном кинофестивале в одно и то же время… Это было бы как репетиция того, что случилось в дальнейшем.

У нее был к нему еще один вопрос: что же он придумал такого интересного, что помогло спасти его бесценную студию в 1956 году, когда родилась Сэм. Не пришлось ли ему для этого жениться на матери Саманты?

Но самым интересным и более пикантным вопросом был такой: что же на этот раз фокусник вытащил из своей бездонной шляпы, чтобы опять спасти свою студию от банков?

Потом она посмотрела на мужчину, за которого вышла замуж в такой спешке. Он спал глубоким и спокойным сном человека с чистой совестью. Нора спросила себя: в чем же его секрет? Состояла ли его сила в прагматизме, в том, что он так верил в себя и в правильность дела, которому служил? Верил в свою возлюбленную студию? Нора вспомнила строчку из стихов, выученных ею, когда она была еще молода и неопытна.

«Как сильно я люблю тебя? Дай я сосчитаю на пальцах…»

Нет, подумала Нора, последняя строка неправильная, нужно так: «Давай я пересчитаю все твои уловки!..»

34

Нора начала ремонт с комнаты Сэм, чтобы она была готова к тому времени, когда девочка приедет на весенние каникулы. Она не упускала ни одной даже самой маленькой детали, используя любимый цвет Сэм — зеленый как основной колер в гамме отделки комнаты. Она хотела, чтобы комната стала воплощением мечты любого подростка. Когда все было закончено, всего за два дня до того дня, когда должна была прибыть Сэм, Нора привела Т. С. в комнату, чтобы он сам осмотрел ее.

Он спокойно улыбнулся:

— Очень мило.

— Это все, что ты можешь сказать?

— А что ты хочешь, чтобы я сказал, — засмеялся он. — Подскажи, и я все повторю. Ты же знаешь, что я выполняю все твои просьбы.

— Ты очень вредный человек. Скажи, что комната просто прекрасна и что Сэм она очень понравится.

— Я скажу, что комната прекрасна, но я не могу сказать, что Сэм она понравится, потому что это не так. Ей никогда не будет нравиться то, что связано с тобой. Раньше, когда я встречался с ней, она первым делом интересовалась женщинами в моей жизни. Она всегда ревновала меня, как сумасшедшая, она всегда боялась, что я снова женюсь. Сейчас, когда я это сделал, она будет тебя ненавидеть, что бы ты ни делала для нее!

— Конечно, она будет ревновать. Ты — единственный человек в ее жизни! Естественно, что ей будет неприятна любая женщина, занявшая место твоей жены в доме ее матери и в сердце ее отца! Мы должны рассеять ее страхи — ты своей любовью, а я просто своей настойчивостью. Я не собираюсь отступать, пока не завоюю ее сердце, а я не люблю проигрывать.

— Не рассчитывай на это. Она — суровая девица!

Конечно, Сэм — твердый орешек, подумала Нора. Люди, которые привыкли полагаться только на себя, становятся жесткими. Сэм всегда была одинока — ее постоянно отсылали в школу, почти никогда не брали домой. К тому же ее отец был странным образом холоден к ней.

— Может, мы вдвоем сможем несколько смягчить Сэм. Будет хорошо, если пока она будет здесь, ты постараешься проводить дома больше времени. Тогда мы будем вместе и, возможно, превратимся в настоящую семью.

Он прищурил глаза и обнял Нору:

— Конечно. Как насчет того, чтобы втроем съездить в Диснейленд?

Нора слегка улыбнулась. Т. С. считал, что пошутил, но она-то мечтала съездить в Диснейленд, просто ей всегда не с кем было туда съездить. А ехать одной так неинтересно!

Нора надеялась, что Т. С. поедет с ней в аэропорт, чтобы встретить самолет, но он позвонил за десять минут до того, как она должна была выезжать, чтобы сообщить, что не сможет поехать с ней.

— Но я постараюсь быть дома вовремя, и мы поужинаем все вместе.

Поэтому она поехала в аэропорт вместе с Олафом, шофером, который работал у Т. С. уже несколько лет. Нора была счастлива, что с ней был Олаф, потому что, когда Сэм узнала, что отец не приехал ее встречать, она вместо того, чтобы расплакаться, крепко обняла Олафа. Поре пришлось отвернуться, чтобы никто не видел ее слез.

«Бедная девочка!»

Сэм была рада видеть Олафа, потому что он олицетворял что-то постоянное в ее жизни. Он всегда встречал ее, когда она прилетала в Лос-Анджелес, и она знала, что он к ней хорошо относится.

Когда Олаф пошел за багажом, Нора спросила у Сэм, как прошел полет, и Сэм ответила:

— Мне не понравилось. Они показывали картину, которую я видела уже два раза, кормили какой-то гадостью, и стюардессы очень нахальные!

«И это все? Но в этом нет ничего страшного. Подумай, самолет мог бы разбиться и все могли сгореть!»

Как только они сели в машину, Сэм начала жаловаться, что ей холодно. Нора выключила кондиционер, но Сэм сразу же открыла окно, заявив, что задыхается. Потом она начала нюхать воздух, все ее лицо перекосило, пока Нора не спросила ее, в чем дело. И Сэм ответила ей вопросом на вопрос:

— Что за отвратительные духи у вас? Вы должны знать, что, имея такие деньги, которые дает вам отец, вы можете подобрать себе духи с менее тошнотворным запахом. Может, когда вы душитесь, они начинают так гнусно пахнуть?

Наконец, она улыбнулась, в восторге от собственною остроумия.

— Происходит химическая реакция, я где-то читала об этом.

Нора вцепилась ногтями себе в руку и смогла улыбнуться.

— Как интересно, — не правда ли?

Они уже почти выехали на скоростное шоссе, когда Сэм потребовала объяснить, что же сделала Нора, чтобы Т. С. не приехал ее встречать? Почему он не приехал в аэропорт?

Нора была изумлена тем, как долго ее падчерица готовилась, чтобы задать свой оскорбительный вопрос.

Да, ей предстояло нелегкое время.

Она поняла, что Сэм понравилась комната. Нора прочитала выражение удовольствия в ее зеленых глазах. Сэм также вздохнула с удовлетворением, прежде чем вспомнила, что следует наморщить нос и гордо встряхнуть волосами.

— Вы так явно обыгрывали основной цвет! Так неинтересно! Впрочем, мне кажется, что женщина вашего происхождения никогда не сможет понимать разные оттенки чувств, цвета…

— Мое происхождение?

— Да, я уже все знаю обо всех ваших замужествах и о вашем страшном скандале. Мне рассказала мать Джоди Торнтон. У всех девочек в школе весьма информированные мамаши. И теперь я в курсе всех деталей ваших браков.

Нора засмеялась:

— Только очень мало информированная персона тринадцати лет от роду может считать, что она что-то знает о том, что происходит в семье, как бы много сплетен она по глупости ни слушала об этом браке!

— Я знаю все! И это не просто сплетни. Я проверяла кое-какие даты, и еще я точно знаю, что один плюс один — два! Поэтому я точно знаю, что происходило, когда вы были замужем за этим актером и жили в Голливуде в первый раз, — теперь ее голос стал обиженным и не таким злобным.

«На что намекает этот бедный, измученный ребенок?»

— И что же происходило?

— Был 1957 год, и вы его обманывали — это был тот самый год, когда моя бедная мать совершила самоубийство. И вы знаете, как она это сделала? Она, черт возьми, перерезала себе горло и умерла от потери крови. И вы знаете почему? — Сэм говорила все громче и громче, пока не начала просто вопить. — Потому что мой отец изменял ей, пока она была больна! Эта женщина была очень красивой и достаточно хитрой, чтобы использовать его тоску и переживания по поводу болезни моей матери.

Потом Сэм бросилась на кровать, прямо на красивое, в цветах покрывало и вмиг замочила его потоком слез. Нора подбежала к кровати, чтобы обнять и успокоить девочку, но Сэм отпрянула от нее.

— Не прикасайтесь ко мне! Вы — та женщина, которая соблазнила моего отца, вы виноваты, что моя мать убила себя! Я знаю все!

— Это неправда, моя милая! Я тогда не была знакома с твоим отцом. И ты не можешь знать, была ли у твоего отца связь с кем-либо в то время. Ты не должна верить злобным сплетням, которые распространяют девчонки в школе. Они получают информацию из третьих рук, от людей, которые даже не знали твоей матери.

Сэм повернулась и посмотрела на нее глазами, полными страдания и слез.

— Но мне говорили об этом не только девочки! Те, кто мне говорил об этом, были люди, хорошо знавшие мою мать, они постоянно навещали ее, когда она была в этом санатории. Родители моей мамы… мои дедушка и бабушка!

— Твои дедушка и бабушка? Этого не может быть! Они умерли, когда тебе было только пять лет. Как они могли говорить тебе такие вещи?

— Все равно они мне все рассказали, — болезненная улыбка искривила губы Сэм. — И не смейте мне говорить, что я не могла правильно все запомнить в то время. Это я буду помнить всю мою жизнь!

Волна ужаса объяла Нору. Она не сомневалась, что Сэм все запомнила правильно. Напротив, она ей верила. Она только не могла понять, как дед и бабка могли быть такими жестокими к своей пятилетней внучке? Но потом решила, что понимает их. Даже самые милые люди могут стать очень жестокими, испытав горе, настолько сильное, что поглощает все остальные чувства. Самоубийство дочери, вызванное неверностью супруга, — вот то, что могло вызвать такое горе!

«Женщина очень красивая и достаточно хитрая…»

Она знала одну женщину, которая была там в это время и полностью подходила под это описание…

— Они тебе сказали, кто была эта женщина?

— Почему они должны были мне это сказать? Им было все равно, кто она была. Они винили его. Но я лучше знаю, кто был виноват. Папочка так всем верит! Вам было так легко обмануть его!

— Я сомневаюсь, что его кто-то может обмануть. Правда в том, что твои родственники, видимо, ошибались и нечаянно обманули тебя. Они так страдали оттого, что умерла твоя мама! Твой отец слишком сильно любил жену, чтобы увлечься другой женщиной или чтобы его кто-то мог обмануть. Он мне часто говорил, как он любил твою маму, он просто с ума сходил по ней!

Можно было что угодно присочинить, чтобы как-то помочь бедному ребенку в ее страданиях!

— Конечно, я не могу ничего тебе сказать точно, потому что не была знакома с Т. С. в то время. И если ты мне не веришь, почему бы тебе не спросить его самого сегодня вечером? Может быть, он даже расскажет тебе, как однажды мы должны были с ним встретиться, я была тогда с Тони Нэшем, чтобы выпить и поговорить, но он подвел нас — не пришел.

Она надеялась хоть на какую-то реакцию, когда пыталась с юмором рассказать об их попытке в первый раз встретиться с ее отцом, но ничего не вышло! Сэм отвернулась и зарылась лицом в подушку. Нора решила, что будет лучше, если она оставит ее в покое, пока Т. С. не придет к ужину и сам не объяснит ей все. Тогда он не только сможет убедить дочь в том, что не знал Нору в то время, но что в его жизни вообще не было тогда другой женщины.

Когда стало ясно, что Т. С. не приедет к ужину, Нора пошла наверх, чтобы предложить Сэм начать ужин без него, может, он поспеет к десерту. Но Сэм уже заснула, и Нора решила, что не стоит ее будить, потому что ее ждет еще одно разочарование, если Т. С. не приедет и к десерту. Кроме того, для них двоих этот день и так потребовал слишком много душевных сил!

Нора посмотрела на Сэм: во сне черты ее лица стали мягкими, она больше походила на ребенка, чем в бодрствующем состоянии, не выглядела такой жесткой — на щеках застыли слезинки, а уголки рта поднялись вверх, как будто ей снился хороший сон. Нора взяла покрывало, сложенное в ногах кровати, и осторожно, чтобы не разбудить, прикрыла девочку. Но Сэм пошевелилась, ресницы затрепетали, на губах появилась светлая улыбка, когда она выдохнула «мамочка»!

Нора подумала, что Сэм действительно снился прекрасный сон!

Разве дитя, нуждающееся в любви и ласке, должно получать их меньше только потому, что это падчерица, а не ее собственная плоть и кровь! Нора многому научилась за эти годы — рука об руку с любовью шли обязанности. Нельзя отказываться от ребенка ни в коем случае, существуют сложные проблемы, трудности характера.

«Нет, я никогда не откажусь от тебя, обещаю…»

Нора быстро наклонилась и поцеловала Сэм в лоб, потом пошла вниз, чтобы дождаться, когда Т. С. прибудет домой.

35

Т. С. пытался утихомирить Нору, когда появился дома в час ночи. Он целовал ее, обнимал, пытался шутить, но Нора не могла успокоиться.

— То, что ты сделал, не появившись ни днем, ни вечером дома, тебе может показаться ерундой, но это была страшная жестокость по отношению к Сэм. Разве ты не знаешь, как она тебя обожает?

Он пожал плечами:

— Она такая же истеричка, как и ее мать Элиза! Послушай, Нора, уже поздно и я совсем без сил. Я тебе говорю, что пытался приехать, но не смог, и давай прекратим этот разговор.

Обычно, когда он заявлял ей, что устал, Нора начинала ухаживать за ним, вела его в спальню, ласкала, но сейчас она была слишком сердита.

— Почему ты не смог приехать?

— Дела. Проблемы со студией, — ответил Т. С., как будто этим было все сказано.

— Так это действительно единственное, что важно для тебя в жизни — твоя чертова студия?

Т. С. улыбнулся, но не так лучезарно, как он это обычно делал.

— Студия — не единственное, что важно для меня. Ты мне тоже очень нужна. Ты для меня очень важна.

Но это был не тот ответ, который ей был нужен в данный момент.

— Как насчет Сэм?

— Что насчет Сэм? — Он уже был готов взорваться. — Ты постоянно волнуешься из-за Хьюби. «С ним все в порядке? Не вляпался ли он опять в беду? Когда он вернется домой?» Послушай, разве тебе этого недостаточно? Почему бы тебе не оставить Сэм в покое, чтобы о ней стал беспокоиться я!

— Но она тебя не волнует. Ты знаешь, что думает твоя дочь? Что мы с тобой были любовниками, когда я была замужем за Тони и когда ее мать была в санатории, и именно поэтому твоя жена покончила жизнь самоубийством!

У Т. С. глаза превратились в щелочки, и он пробормотал:

— Сумасшедшая девчонка…

— Не ее вина, что она верит этому. Ее бабушка и дедушка сказали ей, что у тебя была связь с какой-то замужней женщиной! Сэм решила, что это была я!

Когда он выругался и не стал ничего объяснять, Нора поняла, что рассказ об его измене был правдой! Ей стало грустно. У нее теплилась надежда, что все было не так, как сказала Сэм, но сейчас не это было самым главным.

— Ты должен ей все объяснить, чтобы мне было спокойно жить. Т. С., ты должен убедить ее, что мы даже не были знакомы в то время. И когда будешь ей это объяснять, скажи, что ее мать перерезала себе горло не из-за того, что ты в то время шлялся! Сделай это ради Сэм. Ей необходимо верить тебе!

Наконец, Т. С., казалось, пришел в себя и заговорил. Очень тихо, отчего его последующий монолог стал еще более страшным:

— Я обязательно разберусь с ней, и ты знаешь, что я сделаю? Я ей расскажу всю правду, клянусь Богом, чистую правду; ее мать покончила с собой только по одной причине — потому что у нее всегда была неустойчивая психика — и до того, и после того, как она вышла за меня замуж. Она не вылезала из специальных санаториев для психически больных, жила там почти все время и всю свою жизнь. Я также собираюсь сказать милой Сэм, чтобы она больше следила за собой, потому что сумасшествие часто передается по наследству!

Нора пришла в ужас:

— Что ты за человек? Как ты можешь даже подумать о том, чтобы заявить такую ужасную вещь своей собственной дочери?

— Может, потому, что она не моя дочь!

Увидев потрясенное выражение лица Норы, он улыбнулся. Нора еще раз поняла, что, каковы бы ни были его хорошие или дурные качества, Т. С. был непредсказуемый мужчина. Иначе как он мог огорошить ее такой страшной новостью и продолжать улыбаться?

— Боже мой, так чья же она дочь?

Он пожал плечами:

— Наверное, какого-нибудь светского молодчика из старой Пасадены. Я точно знаю, что она не моя дочь, и все! Никак не совпадают сроки. Но какое это теперь имеет значение? Парень не женился на ней, и я его не виню, учитывая, как много винтиков развинтилось в хорошенькой головке Элизы.

— Но ты-то женился на ней!

«Весьма глупое заявление, если не сказать больше!»

— Да, я на ней женился!

— Ты знал, что она беременна?

— Да, я знал, что она беременна!

— А ее родители знали, что она беременна?

На сей раз он расхохотался:

— Ты что же считаешь, что эти чертовы снобы могли бы разрешить своей маленькой девочке выйти замуж за какого-то киношника, да-рра-гая?! Они ей это разрешили, потому что нужно было срочно найти кого-нибудь, кто бы изображал папочку для ее милой деточки! Брось, Нора, зачем мы с тобой играем в «угадайку», когда ты уже давно знаешь все ответы? Я человек, который не боится выложить все карты на стол! Т. С. Грант и Паркеры заключили сделку.

Они заключили сделку! Все ясно! Первый трюк фокусника, который спас «Грантвуд студию» в 1956 году. А ларчик просто открывался! Всего лишь брак и рождение ребенка.

Но годом позже, в 1957 году, трюк, спасший во второй раз «Грантвуд студию», был уже посложнее. В него входили французская кинозвезда и связь с ней; фильм, который никто не собирался снимать; самоубийство и оставшийся без матери годовалый ребенок. И что может сказать по этому поводу прагматик Т. С? Только то, что иногда в киноиндустрии события становятся неуправляемыми, что производство выходит за рамки бюджета!

И хотя Т. С. предложил прекратить игру в «угадайку», Нора хотела, чтобы он ответил на несколько вопросов. Потому что человек, за которого она вышла замуж, был игроком, четко просчитывающим все выгодные позиции игры! Он только что заявил, что Сэм не была его дочерью, потому что не совпадало время.

— Ты женился на Элизе в 1956 году, но ты знал ее раньше?

У него заблестели глаза.

— Я встретился с ней на благотворительном балу в начале 55-го года. Можно сказать, что я тогда начал культивацию поля на случай, если мне придется когда-нибудь снимать с него урожай!

— И ты привез сюда Мими Лере в 1957 году. Но ты занимался культивацией этого поля также заранее?

Продолжая улыбаться, Т. С. утвердительно кивнул головой:

— В конце 55-го года я уже посадил семена для последующей жатвы.

Теперь Нора кивнула головой.

Ее не переставал поражать этот мужчина, ее новый муж. Да, он был мастером на все руки. Как в считалке «Богач, бедняк, нищий, вор», Т. С. был любовником, киношником, игроком, фокусником и, как выяснилось только сейчас, — потрясающим фермером.

— И что же теперь? Ты все еще фермер, возделывающий поля?

Вопрос, казалось, был полон сарказма, но это был серьезный вопрос, более того — решающий! Нора была почти уверена, что она заранее знает ответ — как она могла его не знать? — но все же таила напрасную надежду, что Т. С. — фокусник мог придумать необыкновенный трюк и опять превратить ее в. верящую ему женщину!

— Я — бизнесмен и готов выложить все мои карты на стол, — ответил Т. С., глядя ей прямо в глаза и положив руки на плечи. Что же еще задумал этот хитрый дьявол, пытаясь разоружить ее своей искренностью? Нора замерла в ожидании ответа. — Может быть, я вспахиваю поля, но не ради удовольствия. Только ради дела. Ради студии!

Нора выдохнула, в душе у нее раздался тихий стон. Она получила ответ — Т. С. был бизнесмен и немного фокусник.

— И скажи мне еще одну вещь. Какой же урожай ты получил от Паркеров?

Т. С. пожал плечами:

— Пятьдесят миллионов. Ты можешь назвать это приданым Элизы. Но это был только аванс, потому что они должны были оставить ей по завещанию еще кое-что. Но как только она вышла за меня замуж, эти чертовы лицемеры лишили ее наследства.

— Они что-нибудь оставили Сэм?

— Конечно, нет, — резонно ответил Т. С. — Они боялись, что денежки осядут в моих карманах. Ты понимаешь, старики были весьма подозрительными людьми и не очень приятными, несмотря на все штучки.

— Так что у Сэм абсолютно ничего нет — нет матери, нет денег, нет отца, который бы ее любил.

Он почесал голову:

— Послушай, уже так поздно и я немного устал. Что ты мне пытаешься доказать?

— Я говорю с тобой о наследстве Сэм. Ты получил пятьдесят миллионов долларов, а она? Ее обобрали.

— Прекрати, Нора. Не шути со старым шутником. Ты хочешь сказать, что я виноват, что Элиза покончила жизнь самоубийством. Но это не так. Она была готова к этому с того самого дня, когда родилась. Ты что, никогда не встречала никого, подобного ей?

Вопрос был явно риторическим. Да, она встречала таких людей, и Т. С. это знал.

— А ты разве никогда не вступала в сделки? Ты меня понимаешь — выйти замуж, чтобы получить то, что тебе нужно, и дать своему партнеру то, что требуется ему! Люди иногда сочетаются браком по таким глупым причинам, что просто голова идет кругом.

Некоторые люди женятся из-за денег, некоторым нравится секс, а некоторые потому, что им нужно имя для их детей. Все прекрасно, если все знают, что они получат в свою очередь и что они должны за это заплатить. Ты можешь что-нибудь возразить?

Нора не могла, и Т. С. был уверен в этом. Более того, он намекал, что он и она недалеко ушли друг от друга. Они оба в свое время вышли замуж из-за любви — он из-за любви к своей студии и она из-за любви к Хьюби. Но это было не в этот раз. В этот раз она вышла замуж из любви к мужчине, который хотя и был очень умным, но понял, что она просто любит его, и, наверное, это и было самым грустным…

Было уже очень поздно — слишком поздно для всего и даже для того, чтобы оплакивать брак, умерший до времени, брак, первый для нее, когда кто-то женился на ней из-за денег. Настало для них время выложить все карты на стол, чтобы начать торговаться и делать новые ставки. Время, чтобы пересмотреть условия их брачного контракта, теперь уже устаревшего.

— Хорошо, Т. С., я поняла, что ты хочешь, а теперь я скажу тебе, что хочу я. Ты готов заключить соглашение?

Когда они закончили разговор, она поняла, что вышла замуж за человека, который, по крайней мере, никогда не перестанет удивлять ее. За человека, который, кроме всего прочего, был, как ни странно, в некоторых отношениях порядочным. Сначала он смеялся, потом удивлялся.

— Когда я женился на тебе, я знал, что ты красавица, бывшая графиня, великолепный декоратор и женщина, разбирающаяся в политике. Но я не знал, как прекрасно ты умеешь торговаться. Я подготовлю бумаги завтра.

— Нет, не завтра. Завтра ты будешь занят, водя свою дочь по студии, ты проведешь с ней целый день. Вам пойдет на пользу, если вы вдвоем походите по студии, она очень интересуется искусством кино. Ты знаешь, что она сказала? «Когда я вырасту, я хочу делать хорошие картины, как мой отец. Наверное, такие вещи передаются по наследству».

За несколько дней до того, когда Сэм должна была возвращаться в школу, Нора сказала ей:

— Я не жду, что ты когда-нибудь полюбишь меня. Я не прошу тебя стать моим другом, хотя это было бы здорово. Но если ты хочешь, мы можем подписать договор: ты всегда будешь вежливой, достаточно уважительной, и с тобой можно будет иметь дело, а я устрою тебе летние каникулы дома, вместо того чтобы опять ехать в лагерь. Что ты скажешь на это?

Сэм все еще не оттаяла, но не грубила так сильно, как в первый день.

Сначала глаза Сэм загорелись от радости, но потом она спросила с подозрением:

— Что еще я должна делать?

— Ничего, кроме того, о чем я сейчас сказала.

— Я должна обещать, что буду слушаться?

Нора рассмеялась:

— Теперь это не включают даже в брачную клятву. — Потом Нора стала серьезной.

— Ты, конечно, права. Необходимо рассмотреть этот пункт. Нам нужно предусмотреть основные правила, которые составляют кодекс приличного поведения. Но мы обо всем можем договориться. Я пойду тебе навстречу, если ты сделаешь то же для меня. Это значит, что ты не будешь бегать к отцу каждую минуту, чтобы он отменил какое-то мое правило. Ты должна понять, что он занятой человек. Он правит студией, а я — домом. Но я буду справедливой, если ты тоже будешь справедливой.

Сэм прищурила глаза.

— А что будет после лета? Вы снова отправите меня в интернат осенью, не так ли? Вы хотите, чтобы я провела здесь лето, чтобы вы могли сказать моему отцу, что так старались быть хорошей для меня, но…

— Успокойся, давай посмотрим, как пройдет лето. Если все будет в порядке, мы сможем снова договориться о будущем. Согласна?

Сэм была на страже, но она кивнула:

— Согласна!

— Прекрасно, — радостно сказала Нора.

— Теперь мы должны что-нибудь сделать, чтобы скрепить наше соглашение.

Сэм подняла бровь.

— Вы сказали «не грубить и быть достаточно уважительной». Вы ничего не сказали насчет поцелуев. Я уже говорила вам, что мне не нравится…

— Я помню, тебе не нравится, когда тебя трогают. Я совсем не имела в виду, что мы скрепим нашу сделку поцелуем. Я хотела тебе предложить совсем другое. Я не знаю, как ты, но я никогда не была в Диснейленде и подумала, что, если ты не против, мы могли бы…

— Скрепить сделку поездкой в Диснейленд?

Сэм широко раскрыла глаза, потом вспомнила, закатила их и начала стонать, как бы от возмущения. Потом она сказала:

— Ну, хорошо, я согласна поддерживать вас, и поэтому я думаю…

Потом вдруг она сказала, как бы не сдержавшись:

— Я надеюсь, что вы не трусиха, потому что у них есть аттракцион — очень страшный, но я хочу посетить его и..

— Я немного трусиха, но мне кажется, что если мы пойдем туда вдвоем, мне будет не так страшно и…

Вдруг Сэм улыбнулась. Это все еще была язвительная улыбка, но все же улыбка.

Это и было самым приятным в торговле. Иногда в конце ждал сюрприз, как неожиданная премия. А иногда даже любовь…

36

Хьюби вернулся домой вскоре после того, как Сэм уехала в школу. Нора потом вспоминала, что в это время поместье Грантвуд было просто прекрасно: трава и деревья зеленели в начале сезона, цветы словно светились и блистали всеми оттенками радуги. Летом они уже не будут такими. Бассейн сверкал в ярких лучах солнца.

Нора беспокоилась, что их может ждать трудный период притирки, что Хьюби и Т. С. могут не понравиться друг другу или же Хьюби не понравится в Лос-Анджелесе. Но не произошло ничего подобного. Т. С. постарался проявить внимание и дружелюбие к обаятельному Хьюби. Хьюби, в свою очередь, решил, что Т. С. просто великолепный парень. Особенно после того, как Т. С., поздравив его с возвращением, подарил ему красный «феррари», близнеца своего «феррари». У Т. С. фирменный номер был «Студия 1», а у Хьюби — «Студия 2».

Сначала Нора не была уверена, понравился ли ей экстравагантный жест Т. С. «Феррари» был машиной для плейбоя. Сама Нора хотела бы для Хьюби более «серьезную» машину, потому что в Анджелесе человека определяли по машине, на которой он ездил, а не по его друзьям. Но она подумала, что все образуется. Т. С. тоже ездил в такой машине, а он не был плейбоем.

Но для Хьюби «феррари» был воплощением стиля жизни Калифорнии. Он был счастлив и начал изучать и получать удовольствие от своего нового окружения — пляжи на западе (у Т. С. был дом на берегу океана, он сразу же отдал ключ от него Хьюби). Хьюби исправно посещал также клубы Голливуда на Востоке. Он ездил в Палм-Спрингс, где у студии было роскошное помещение для приемов; он также летал в Аспен, место не менее великолепное, и проделывал это обычно в компании женщин, каждая из которых была более красивой и сексуальной, чем ее предшественница. Этого было нетрудно добиться в Южной Калифорнии.

Прошло несколько недель, и Норе надоели постоянные приключения сына, она решила подумать о его будущем и обратилась к Т. С.:

— Ты так прекрасно относишься к Хьюби…

— Ты права. Я выполняю условие нашей сделки. Договор есть договор. Я обещал стать настоящим отцом для твоего сына!

— Давай не путать пункты нашего соглашения. Во-первых, Хьюби давно не мальчик — ему двадцать пять и у него уже достаточно было отцов! На этой стадии жизни ему необходим друг, работодатель и ментор. Ты дал свое согласие на это. Это Сэм нужен настоящий отец, и это одно из условий нашего договора. Ты все помнишь?

У него появилась противная улыбка.

— Конечно, помню, но я иногда путаюсь в пунктах нашего договора. Ты хочешь, чтобы я был работодателем для Хьюби. Но я сам наемная сила. Мой работодатель ты!

Нора хитро улыбнулась:

— Пока ты не забудешь об этом, у нас с тобой не возникнет проблем.

Потом Нора сказала ему, что привезла сына в Калифорнию не для того, чтобы он стал плейбоем.

— Что ты так торопишься? Он только что вернулся домой после войны. Пусть немного развлечется, прежде чем придет к решению, чем он захочет заниматься на студии.

— Почему он не может развлекаться» и работать? Разве не из этого состоит жизнь? В любом случае я хочу, чтобы он немедленно начал работать на студии, и в том качестве, которое лучше всего подходит его характеру. Ты должен научить его заниматься настоящим бизнесом.

— Ты — босс, — дружелюбно ухмыльнулся Т. С. — Мне кажется, что у нас есть место для Хьюби.

Т. С. сдержал слово, и Хьюби начал работать. Нора вскоре обнаружила, что Т. С. остался верным своему прагматизму. Он решил, что поскольку главными качествами Хьюби были красота, шарм и умение доставлять удовольствие женщинам, то лучше всего найти применение этим качествам можно было в служении такому основному аспекту киноиндустрии, как реклама и связи со средствами массовой информации. Через несколько недель Нора узнала, что в функции Хьюби входит влиять, развлекать и нежно убеждать тех дамочек, которых по тем или иным причинам приходилось в чем-то убеждать. Кроме того, он также занимался тем, что провожал некоторых актрис на премьеры, приемы или же в спальню!

Нора была в ярости. Она напомнила Т. С., что мечтала совсем не о том, чтобы сын выполнял обязанности шлюхи, только мужского рода!

Но Т. С. засмеялся:

— Я считал тебя всепонимающей женщиной, думал, что ты понимаешь, как происходят такие вещи. Ты что, до сих пор не знаешь, что все кругом шлюхи? Особенно в Голливуде. По этой дорожке можно добежать до цели быстрей всего! Если ты не знаешь этого, то никогда не доведешь гонку до финиша!

— Я выдержу любую гонку и вполне смогу перегнать тебя. Даже Хьюби может это сделать, не будучи шлюхой. Займи его в производстве, пусть он изучит все с самого начала.

Т. С. поднял брови:

— Ты заказываешь музыку, по я слишком долго занимался этим бизнесом и знаю своих людей. Производство быстро надоест Хьюби до чертиков, и с него начнут сваливаться штаны, а он и так с трудом удерживает их на месте. Тебе бы следовало попытаться сделать из него актера. Он красив, и в нем чувствуется личность, может быть, у него даже есть талант.

— Нет. Актеры никогда не становятся главами студий. Ими становятся только те люди, которые хорошо знают производство.

Т. С., как обычно, пожал плечами, как бы желая сказать, что ему на это двадцать раз наплевать!

— Мне нравится Хьюби, и я тоже хочу для него самого лучшего, но, как ты уже сказала, это твоя гонка.

Первый день лета, тот самый день, когда Сэм летела домой из школы, был действительно знойным. Все предвещало длинное, жаркое лето. И как всегда, хотя Т. С. обещал, что приедет в аэропорт, он в самую последнюю минуту позвонил и сказал, что у него срочные дела — что-то неожиданное случилось в Бербанке. Вместо себя он прислал Хьюби, объяснив по телефону Норе, что сделал это специально.

— Сэм будет так взволнована, когда встретится со своим новым большим братом, как ты сама говорила, она так соскучилась по нормальной семейной жизни, что даже не заметит, что я не приехал ее встречать.

Норе это не понравилось, по она ничего не могла сделать. Т. С., возможно, думал правильно, но если Хьюби поедет один, никто не сможет представить их друг другу и несколько сгладить острые углы. Она не волновалась, как Хьюби воспримет Сэм, он всегда был дружелюбным и очень хотел познакомиться с младшей сестрой. Но реакция Сэм на Хьюби была непредсказуемой.

Как Сэм приспособится к тому, что появился еще один человек, могущий претендовать на внимание ее отца? Особенно если Хьюби каждый день отправлялся с отцом в то место, о котором она так мечтала. Если бы ее собственные отношения с Сэм были более стабильными, а не покоились на хрупком перемирии и нестабильном договоре, Нора не волновалась бы так о будущей встрече.

Пока она дожидалась их прибытия, она занималась последней подготовкой к празднику для них четверых — праздника в честь приезда домой и дня рождения Сэм, которой только что исполнилось четырнадцать лет.

Т. С., как ни странно, пришел домой рано, выполнив эту половину своего обещания. Хьюби и Сэм еще не было, Нора была вся на нервах.

— Самолет приземлился в два, сейчас уже шесть, а их все еще нет!

Т. С. оставался спокойным.

— Ты звонила в аэропорт?

— Конечно. Самолет сел точно по расписанию.

— Если было много народу, то они могли ждать багаж в течение часа. Так бывает при беспосадочных рейсах.

— Но и тогда они должны были выехать из аэропорта в три часа.

— Сегодня так жарко, что могло быть очень оживленное движение. Люди возвращаются с пляжей.

— Ну, все равно в четыре, самое большее в половине пятого они уже должны были быть здесь.

— Ты звонила насчет дорожных происшествий? — Т. С. налил себе виски.

— Конечно.

— Все в порядке? Я могу только сказать, что они не могут исчезнуть и совсем невероятно, что их похитили. В конце концов, Хьюби — двадцать пять, он морской пехотинец, обладающий боевыми наградами. Он прошел Вьетнам. Сэм крепкая девочка, она вытрясет все дерьмо из того, кто попытается как-то обидеть ее! Ну и о чем ты волнуешься?

«Ему хорошо так говорить. Хьюби не его сын, и Сэм — не его дочь, во всех смыслах этого слова. Он даже не может понять, что значит любить ребенка. Жить так просто, если тебе не о ком заботиться…»

— Могло случиться все что угодно. Может, Сэм была расстроена, что Хьюби приехал вместо тебя, и решила удрать или выкинула что-нибудь еще, и Хьюби пришлось бежать за ней. Если они вскоре не появятся, придется позвонить в полицию!

— Если ты сделаешь это, то окажешься в дурацком положении, когда они явятся.

В конце концов, Нора не стала обращаться в полицию. Она почувствовала себя круглой дурочкой и ей стало гораздо легче, когда в десять вечера они наконец появились. Они были в прекрасном настроении, улыбались, держались за руки. Их лица покрыл первый загар. Нора не только почувствовала себя дурочкой, но и сильно разозлилась, когда услышала нормальные (с его точки зрения) объяснения Хьюби.

— Было так жарко, когда Сэм прилетела, и аэропорт расположен так недалеко от пляжа, что мне показалось просто свинством не повезти бедную девочку поплавать, чтобы она могла немного охладиться.

Нора только собралась поинтересоваться у него, неужели он за долгие годы никогда не сталкивался с таким удобным изобретением, каким является телефон, когда Сэм — ее глаза сияли от возбуждения — выпалила:

— Когда мы лежали и обсыхали, на пляже составляли команду игроков в волейбол, и у них не хватало двух игроков, поэтому мы решили помочь им, правда, братик?

— Помочь им? — завопил Хьюби. — Мы просто надрали им их обкаканные попки! Моя сестричка не говорит, что она чемпионка школы по волейболу.

— Правильно, я была ею! — завизжала Сэм, крепко обнимая удивленного Т. С. — Мы действительно надрали им задницы!

— Потом проигравшие должны были купить всем выпивку, мы же не могли быть невежливыми и отказать им в этом, — продолжал Хьюби, улыбаясь Норе. — Мамочка, ты же сама всегда учила меня быть вежливым и воспитанным!

— Нора, но я совсем не пила пива, — быстро и скромно вмешалась Сэм, — я пила «коку», правда, Хьюби?

— Угу… — протянул большой брат, — наверное. Мне кажется, что ты не так уж часто отхлебывала из моего стакана.

— Ну что ты? — захихикала Сэм, щипая Хьюби за руку, пока он не сделал вид, что защищается от нее.

— Он так сильно врет! Не верьте ему, Нора!

Нора была так поражена, что ее злость частично пропала. Похоже, девчонка, которую она видела этой весной, исчезла и перед ней была совершенно другая личность. Она посмотрела на Т. С., но казалось, что он был полностью поглощен происходившим представлением. Нора повернулась к Хьюби:

— Но даже если все было именно так, вы бы приехали как минимум в шесть, а сейчас уже десять.

Сэм снова захихикала:

— Ну, вы знаете пословицу — время летит так быстро, когда вам весело. Я права, братик?

Хьюби заржал, и Нора вздохнула.

«Сэм ведет себя, как нормальный подросток, но Хьюби ничем не лучше ее! Мне кажется, неважно, кем он был или станет в дальнейшем — солдат во Вьетнаме или продюсер Голливуда — сердцем он всегда останется ребенком!»

— Ну, хорошо, Хьюби, что же вы делали в промежутке от шести до десяти?

— Ну, мы были на пляже, и сестренка сказала, что умирает с голоду…

— Я ничего не ела весь день, — прервала его Сэм, пытаясь все объяснить. — Ту гадость, что они предлагают в самолете, просто невозможно проглотить!

— И тогда я вспомнил, что Гарв Фелдман — у него есть хибарка на Карбон-Бич — говорил мне, что они будут готовить барбекю. И если я хочу, то могу заскочить к ним. Я собирался позвонить от него, но его идиотский телефон не работал.

— Было так здорово есть на открытом воздухе, и кругом просто кишели все эти звезды, — радостно щебетала Сэм.

— Звезды? — Хьюби опять оглушительно захохотал. — Да это все массовка и те, кто говорит «Кушать подано!». Но они произвели впечатление на нашу девочку, особенно когда один кретин положил на нее глаз. — Сэм снова ударила его по руке. — Она была просто вне себя, потому что я сказал ему, чтобы он отвалил от моей сестрички, иначе я ему разобью его поганый нос!

Сэм сделала вид, что обиделась.

— Он испортил мой роман!

Т. С. наконец решил заговорить:

— Кажется, ребята прекрасно провели время, Нора! Но они уже поели, а мы нет. Я умираю с голоду. Как ты считаешь, можем ли мы поужинать?

— Мне кажется, что уже пора, — радостно ответила Нора, и они отправились в столовую, семья из четырех человек.

Когда Сэм увидела комнату, украшенную ради ее приезда и ее дня рождения, она закричала, крепко обняла отца, Хьюби и даже Нору и потом сказала:

— Это самый лучший день в моей жизни! И завтра будет второй самый хороший день в моей жизни!

— Что будет завтра? — спросила Нора.

— Завтра мой брат повезет меня в Диснейленд, и после этого мы пойдем на рок-концерт.

Нора хотела было сказать, что Хьюби следует пойти на работу, но сколько еще она могла командовать парнем, которому было за двадцать пять. Она не могла испортить лучший день в жизни этой девочки, отменив предстоящий второй лучший день!

Лето проходило, и Т. С. сказал ей:

— Нора, я должен признаться, ты все делаешь прекрасно. Ты смогла загнать Хьюби на студию и с его помощью даже покорила непредсказуемую Сэм. Теперь мы стали одной счастливой семьей, все любят друг друга. Я надеюсь, что все пришло в норму и дальше можно будет просто заниматься работой.

Вот он и выдал свое понимание ситуации, подумала Нора. Для Т. С. то, что они стали хорошей семьей, было просто необходимым условием для работы. И все. Студия было единственное, о чем следовало заботиться И о чем следовало думать. Его совершенно не интересовало, были ли друзьями Хьюби и Сэм, пока Сэм не приставала к нему. Так же, как его совершенно не волновало, работал ли Хьюби или нет. Пока все это не мешало работе студии.

Его даже не волновало, что формально студия уже не принадлежала ему, пока он мог в ней работать. «Грантвуд студия» была единственной вещью, которая его интересовала. Ему было необходимо, чтобы она существовала, чтобы она выстояла, остальное — просто детали!

Как она могла обсуждать с ним, что у нее возникло какое-то неприятное чувство по отношению к особой близости, возникшей между Хьюби и Сэм. Такая близость была противоестественной, учитывая разницу в их возрасте и в жизненном опыте. И что случится, когда Хьюби неминуемо устанет от дуракаваляния с младшей сестрой?

Как бы ему ни было с ней приятно, он станет обращать внимание на более взрослых и сексуально более притягательных для него партнерш. Сэм может снова оказаться не у дел, она будет разочарована, и прогресс, достигнутый в сколачивании единой семьи, будет сведен на нет.

Потом она решила, что, может быть, был прав Т. С., что отношения должны устояться и что пора заняться бизнесом. Она стала с нетерпением ждать осени, когда все будет уже более ясно видно. Сэм начнет занятия в школе, у нее появятся друзья ее возраста, и она оставит в покое Хьюби, чтобы он занимался своей карьерой и более взрослыми дамами.

Уже заканчивалось лето, когда для нее вдруг прояснились многие вещи. Это было воскресенье, которое ничем не отличалось от других размеренных воскресений, кроме того, что Т. С. был дома и читал ей вслух сценарий в своем кабинете, потому что он считал, что у нее хорошее ухо и есть вкус, позволяющие точно и объективно оценивать любой будущий проект.

Вдруг она вырвала сценарий у Т. С.:

— Я поняла, в чем состоят твои трудности.

Т. С. улыбнулся:

— Я не знал, что они у меня есть. Будь хорошей девочкой, Нора, и отдай сценарий.

— Нет, я — твой босс, и босс говорит, что на сегодня хватит работать. Я поняла, что ты никогда не останавливался, чтобы понюхать цветы, и — кто знает — если бы ты сделал это, может, ты бы стал лучше?

Т. С. искренне рассмеялся:

— Я всегда считал, что у тебя великолепное чувство юмора. Хочешь, я скажу тебе, что мы сейчас сделаем? Мы быстро пробежимся по саду и перенюхаем все эти чертовы цветы!

— Но я имела в виду не совсем то.

— Я понимаю, но у меня хватит времени только на это.

— Нет, мы поедем на пляж. Мы там не были все лето. Дом там просто пропадает. Если ты посидишь несколько часов, наблюдая за прибоем, и будешь размышлять о загадках жизни, это может придать тебе новую силу и совершить чудо! По дороге мы остановимся и пообедаем где-нибудь. Мы отдохнем и немного развлечемся.

Т. С. скривился:

— Разве ребята не поехали на пляж сегодня? Мне совсем бы не хотелось, чтобы Сэм закапывала меня в песок или приставала ко мне, чтобы я занялся серфингом вместе с ней. Я не признаю таких развлечений. И еще она будет радостно вопить все время. И если мы будем обедать вместе с ней и Хьюби, они могут заманить нас в эти чертовы ресторанчики, где такая громкая музыка, что лопаются барабанные перепонки. Я считал, что у тебя доброе сердце!

Нора засмеялась:

— Но они не на пляже сегодня, сначала они немного поиграли в теннис, а потом уехали в зоопарк в парке Гриффита. Оказалось, что бедная маленькая Сэм там никогда не была, и Хьюби настоял, что следует немедленно исправить подобное упущение. Так что ты не можешь их использовать в качестве отговорки. Тебе придется спокойно и достойно отступить.

Первое, что они услышали, были звуки. Перед ними еще не открылась картина. Звуки были слышны из-за двери, прежде чем Нора вставила в замок ключ — тяжелое и прерывистое дыхание, вздохи и стоны, низкий мужской голос, который звучал все громче и громче, и высокий девичий возглас удовольствия.

Нора отшатнулась, выронив ключи, а Т. С. воскликнул:

— Дерьмо!

Он резко открыл дверь, и перед ними открылась картина: три яркие части сорванных купальника и купальных трусов валялись на белом полу, выложенном плиткой. Потом их взгляды переместились на парочку, тоже лежащую на полу. Парень был сверху. Загорелый, с великолепным мускулистым телом, блестевшим от пота, его белокурая голова лежала у нее на груди. Девушка с длинными рыжими волосами, в беспорядке рассыпавшимися по белой плитке, ее голова была далеко откинута, она полностью отдавалась своему чувству, — глаза закрыты, длинные стройные ноги широко раскинуты, чтобы там мог удобно уместиться Хьюби, все еще вздрагивающий от удовольствия.

Хьюби еще не успел обернуться и Сэм еще не открыла глаза, когда Нора услышала голос Т. С., повторявшего:

— Дерьмо! — Потом он добавил: — Нора, я надеюсь, что у тебя не начнется истерика! Мир на этом не кончается, ты же понимаешь. Мы со всем этим справимся.

Она горько засмеялась. Он может в любую минуту пожать плечами и сказать: «Ну, а чего ты могла ожидать? Парень есть парень. Я тебя предупреждал с самого начала, что эта девчонка не приносит ничего, кроме разочарования…»

Все зависит от того, как каждый игрок оценивает ситуацию, грустно подумала Нора. Все четыре игрока видели конец совершенно по-разному.

Хьюби трусливо признал, что это немного неправильное поведение, ошибка, которую можно исправить, принеся всяческие извинения. Он даже готов признать свою ответственность.

— Это все моя вина!

Сэм воспринимала все происходившее, как акт романтической страсти, которую даже не нужно защищать. Она просто страстно выдохнула:

— Мы любим друг друга!

Сама Нора винила во всем себя и посчитала, что так и должно было случиться. Она была так довольна, что Сэм и Хьюби подружились, что закрыла глаза на явные факты — Хьюби никогда не был ответственным человеком, никогда не понимал, что значит неподходящее поведение или же что означает предавать тех, кто тебе доверяет. Она знала, что Сэм, несмотря на ее прекрасно развитое тело и то, что она делала вид, что уже все знает и понимает, все еще оставалась ребенком, который так стремился к любому виду любви!

Что касается Т. С., у него было только одно желание — чтобы «дела шли, как прежде», и он посчитал, что происшедшее только мешает его работе.

Потом каждый из них подумал о разрешении создавшейся ситуации в свете своего отношения к ней: Хьюби считал, что его обещание, что этого больше никогда не случится, самое подходящее решение проблемы; Сэм считала, что ее бурные заверения, что они с Хьюби бешено любят друг друга, решают все; Т. С., как всегда, прагматично решил, что если кто-то мешает, от него следует сразу избавиться. Если существует двое мешающих людей, следует избавиться от того, кого легче изгнать. На этот раз Нора была с ним согласна — одному из них следовало уехать.

Она заранее знала, кого выберет Т. С. Он всегда приходил к своему выбору с точки зрения практической пользы. Ему была нужна Нора, и он знал, что ей нужен Хьюби, что они составляли одно целое. Но кому нужна Сэм? Она всегда была лишним багажом.

«Отправь ее обратно в школу на Восток, и как можно скорее!»

Но Нора уже решила, кто уедет. Т. С. никогда никого не любил по-настоящему, Т. С. никогда не мог понять, что существуют разные виды любви. Он никогда не мог понять, как сильно может любить женщина ребенка, которого она не родила. Он не мог знать, что иногда у матери не бывает выбора, как, например, у той матери, у которой жизни ее двоих детей висели на волоске, и было заранее известно, что только один ребенок может выжить, что ей придется выбирать не на основании ее любви, а на том основании, какой же ребенок имеет больше шансов выжить…

«Пришло время отправлять…»

Она так много приложила усилий, но сейчас ей придется отдать своего сына богам судьбы, чтобы он сам отыскал свою тропинку! И она могла только молиться, чтобы он вернулся за своим наследством — ее вечной любовью.

Да, уже было поздно для Хьюби, но еще не было поздно для Сэм. Сэм была вторым шансом, как и второе замужество, и на этот раз она не станет делать те же самые ошибки. На этот раз будет «строгая любовь», чтобы Сэм сама открыла для себя правду, что она сильная женщина и заслуживает всех оттенков и проявлений любви и что наследство, которое она считала принадлежавшим ей по праву рождения, еще следует завоевать. Оставались еще и некоторые сведения, которые, уж она постарается, никогда не дойдут до Сэм, — не только то, что Т. С. не является ее отцом, но и то, что, что бы она ни делала, он просто не в состоянии ее любить.

Невзирая на все храбрые решения, было так трудно распрощаться с сыном.

Но потом ей в голову пришла великолепная идея! Может, Хьюби будет лучше в стране, где он родился. Где у нее был старый добрый друг: он был ее бывшим мужем, к нему всегда было можно обратиться за помощью.

Когда она позвонила Тони и сказала, что он может оказать ей огромную услугу, он ответил, что сделает все, что в его силах. После этого, как она ему все рассказала, он не колебался ни минуты.

— Конечно, Нора, я всегда хотел быть хорошим мужем для тебя и отцом для Хьюби, если бы ты так чертовски не поспешила развестись со мной. Ну что ж, я к твоим услугам, немного старее, немного мудрее, но вечно твой Тони Нэш. Лучше поздно, чем никогда… Я не только приму Хьюби под мое крыло и стану для него настоящим отцом, я даже покажу ему, как нужно развлекаться.

Тут Нора не смогла удержаться от смеха:

— Вот в этом Хьюби не требуются никакие наставники, и в данной ситуации ему не требуется отец. Ему нужен друг, место, где он сможет жить и начать новую жизнь. Я надеюсь, что ты поможешь ему приступить к работе в фильмах, чтобы он наконец смог узнать все с самого начала.

«И когда-нибудь, когда он и Сэм подрастут, он сможет вернуться, чтобы получить свое наследство…»

Нора не удивилась, когда Сэм снова стала враждебной по отношению к ней. В ней проснулись дремавшие злоба и враждебность. Ее ярость набирала силу, и ее новые обвинения были:

«Ты просто ревновала меня, ты хотела, чтобы он любил только тебя, ты хотела разбить мое сердце, ты его отослала прочь, чтобы наказать за то, что он любил меня…» Она обвинила Нору даже в том, что та сама хотела бы спать с Хьюби.

Нора не стала ни защищаться, ни ругать девочку. Ей хотелось прижать ее к своей груди, крепко обнять и объяснить, что так больно ей будет недолго, потом станет легче. Но она не сделала ничего этого. Все старые приемы уже были испробованы и отвергнуты, и теперь Сэм ждали только твердость и любовь, но не баловство. Она сказала Сэм, что ей наплевать, нравится ли она Сэм или нет, любит ли та ее или ненавидит. Если она хочет жить вместе со своим отцом и ходить в школу там, а не в другом месте, ей лучше прийти в себя и постараться исправиться, вести себя прилично.

Спустя некоторое время Нору ждал сюрприз. Вот это был сюрприз так сюрприз! Тони в слезах позвонил ей и признался, что снова подвел ее, что он очень старался занять Хьюби в фильмах и предоставлял ему разные развлечения, но Хьюби вскоре все надоело, и он удрал.

— Чтобы немного развлечься, — как он сказал мне. — Он также просил передать тебе, что он тебя очень любит и позже свяжется с тобой!

— Тони, куда он поехал?

— Прости меня, Нора, но… Он записался в Иностранный легион!

— Что?

Если бы кто-нибудь спросил ее, она бы поклялась, что Иностранного легиона больше не существует. Это было что-то, о чем раньше снимали фильмы, но сейчас этого нет… Романтическое понятие, которое сейчас уже устарело. Но надо было успокоить Тони:

— Не переживай, Тони, это не твоя вина. Я знаю, что Хьюби нужно перепрыгнуть еще через несколько луж…

— Я ничего не понимаю. Какие лужи?

— Когда Хьюби был маленьким мальчиком, он больше всего на свете любил прыгать в лужи и получал от этого огромное наслаждение!

Часть восьмая

Первое приятное ощущение времени

Лос-Анджелес. 1970–1974

37

Хани сидела одна за столиком в углу столовой. Она без интереса тыкала вилкой в салат. В Бизли был первый день учебы, она была новенькая и не знала здесь ни одной девушки. Когда она оглянулась, то увидела, что все разговаривали друг с другом. У всех было полно новостей, и разговоры велись с пулеметной скоростью. Здесь, конечно, должны быть и другие новенькие, которые тоже одиноки. Но где же они?

Вдруг к ней прямо-таки подскакала маленького роста девочка с густой, блестящей челкой черных волос, низко спускавшейся на сверкающие темные глаза. Она, даже не поставив поднос с едой на стол, сразу же потребовала:

— Ты кто, Плеймейт или Банни?

— Я не уверена, — с расстановкой ответила Хани. Она не имела ни малейшего понятия, о чем говорит эта шустрая девчонка, но ей не хотелось признаваться в этом. Она боялась, что девочка тут же ускачет за другой столик и будет интересоваться у других девиц, имеющих на все готовые ответы.

— А ты кто?

— Мне бы хотелось стать Плеймейт, но мне кажется, что я больше подхожу для Банни.

— Ну, тогда я тоже буду Банни, — быстро отреагировала Хани. Она решила, что это прозвучит по-дружески.

Теперь девочка смотрела на нее внимательно и оценивающе.

— Да нет. Мне кажется, что тебе следует быть Плеймейт, потому что ты красивая, а настоящие Плеймейт тоже красивые и у них роскошные тела и потому-то их и помещают в «Плейбое». Мне же придется быть Банни, потому что хоть я и привлекательная, но совсем не красавица. Я еще маленького роста и у меня слишком много выпуклостей для моего роста. Обычно Банни просто привлекательны, и все, что им нужно делать — вертеть своими пушистыми хвостиками — вверх и вниз, и во все стороны, вот так, — она вскочила, чтобы продемонстрировать необходимые движения, и быстро сделала несколько танцевальных па — буги сочетались с кручением бедер, и закончилось все старомодным бампом, когда танцоры отталкивались друг от друга попами.

— Ты поняла меня?

Хани засмеялась, у нее была великолепная белозубая улыбка, осветившая все ее лицо, и другая девочка сказала:

— Какая у тебя прекрасная улыбка! Все понятно: я хорошенькая, но ты просто находка для центрального вкладыша!

«Центральный вкладыш. Плеймейт и Банни! Боже, теперь все понятно!»

Хотя она никогда его не видела, но знала, что особняк «Плейбоя» расположен в престижном районе Лос-Анджелеса — Литтл Холмби-Хиллз, всего лишь в сотне ярдов от школы Бизли. Она также слышала шутку, что девочке из Бизли не нужно далеко ходить, чтобы получить высшее образование. Ей достаточно пройтись по улице к особняку и перепрыгнуть через забор!

— Ты имела в виду журнал «Плейбой»?

— Слава Богу, дошло наконец! Именно его я и имела в виду.

— Но я вовсе не хочу, чтобы мое фото напечатали на вкладыше в «Плейбое».

— Если даже ты станешь Плеймейт всего года? Ты тогда станешь единственной девочкой в целой школе, обладающей этим титулом.

— Ты что, знаешь здесь всех девочек? Значит, ты здесь уже училась и ты не новенькая? — Хани была разочарована. Если эта девочка, успевшая ей уже понравиться, не была новенькой, им, видимо, не удастся стать друзьями.

— Да, я здесь новенькая, но мне знакомо большинство этих девочек, мы все ходили по одному кругу — мы все посещали одни и те же дошкольные учреждения, когда были совсем сопливыми, и потом ходили в одни и те же начальные школы. Понимаешь: Хэмптон плейскул, Гуд прескул, дневная школа мисс Уотли, Брентвудская школа танцев… Как только наши мамаши узнавали, что имеется подходящее место для приличных девочек, нас сразу же туда засовывали! И вот теперь мы все собрались в Бизли, и мне знакомы лица большинства девочек. Я, наверное, даже смогу узнать каждую здешнюю девчонку сзади, по тому, как она трясет своей задницей.

Они обе зашлись от смеха.

— В какую школу ты ходила до этого?

— Беверли-Хиллз. Мы там живем. Мой отец и я.

— О, я тоже живу в Бевхиллз. Но как же получилось, что ты ходила в ту школу, а теперь больше не учишься там?

— Ну, мой отец учился в Принстоне, и теперь, когда там ввели смешанные классы, он решил, что мне будет лучше учиться здесь. Приемлемо. Он решил, что если я буду посещать частную школу, а не Бевхиллз, мне будет легче… Ну, ты понимаешь, они меня примут в Принстон с большим удовольствием.

— Приемлемо! Именно это слово всегда применяет моя мать: «Это приемлемо, а это неприемлемо!» — передразнила свою мать девочка. — По ее мнению, почти все неприемлемо. И еще, в чем я уверена, что твой отец и моя мать используют это слово в разных значениях. Чем твой отец зарабатывает себе на жизнь?

— Он — писатель. Ф. Теодор Розен. «Ф» — обозначает Франклин, но я его зову Тедди. Он пишет романы и сценарии.

— Вот здорово! Ты знаешь, что делает мой отец, чтобы заработать нам на жизнь и получить от этого кайф? Он сажает людей в тюрьму.

Хани засмеялась:

— Я совершенно серьезна. Он — судья. И ему по-настоящему нравится его работа.

Хани снова засмеялась:

— Я рада, что твой отец послал тебя учиться в Бизли, каковы бы пи были у него причины, я рада этому, потому что, думаю, мы станем друзьями.

Она положила на тарелку свой чизбургер и протянула руку для пожатия.

— Меня зовут Бабетта Ли Трейси, но все, кроме моей матери, называют меня Бейб.

Хани пожала ей руку:

— Рада с тобой познакомиться, Бейб.

— Только никогда не называй меня Бейби в присутствии моей матери! У нее может начаться самая настоящая истерика. Она считает, что Бейби звучит так по-плебейски. Она Ли, из тех, вирджинских…

— Мое имя Гонория Лере Розен, но меня зовут Хани. Ты меня можешь так называть в чьем угодно присутствии! Я в этом уверена.

«Даже перед лицом моей матери. Но это будет сложно сделать, потому что мы так редко видимся!»

— О, Хани, тебе так подходит это имя! Оно просто создано для тебя. Но Гонория? Я никогда раньше его не слышала. Это французское имя? Мне кажется, что оно связано с именем Лере, не так ли?!

— Да, Лере — фамильное имя моей матери.

— Боже мой! То-то я вижу, что ты мне кого-то напоминаешь. Я хочу сказать, что ты ее точная копия — французская секс-бомба! Мне следовало это понять раньше. Эти роскошные волосы и прекрасные глаза. Ты знаешь, что у них цвет топазов? Твои ресницы — я бы просто умерла, если бы у меня были такие же. Мими Лере — твоя мать?

Хани покраснела:

— Да…

— Эй, ты почему краснеешь? Ведь твоя мать такая сексуальная и потрясающе красивая женщина! Моя мать тоже была бы красивой и сексуальной, если бы не одна вещь — она в жизни никогда не занималась сексом. Я — ее единственный ребенок, которого на самом деле принес аист! Он сбросил меня прямо со всеми необходимыми пеленками… Словом, полный набор! Клянусь тебе! И если даже Кэтрин всего один раз в жизни занималась сексом, она это проделала крепко зажмурив глаза, и ты хочешь знать почему? Потому что ей не хотелось видеть, как от этого получает удовольствие мой отец!

Хани опять захихикала:

— Разве можно говорить такие вещи про свою мать?

— Нет, тебе не следует беспокоиться о Кэтрин Грозной. Она сама о себе позаботится. Если ей придется драться с какой-нибудь другой мамашей, я буду ставить на нее. Только она будет драться, изящно отставив в сторону мизинчик, как будто пьет чай с самим президентом. Это ее самая главная мечта! Между прочим, я видела несколько картин с участием твоей матери по телевидению для полуночников. Когда не было рядом Кэтрин. Я их смотрела с английскими субтитрами, потому что мой французский такой же беглый, как и японский. Естесс-но! Я считаю, что твоя мать просто потряс! Иногда она даже более сексуальна, чем старушка Монро. Но я что-то не видела новых фильмов с ней. Разве она уже больше не снимается? — Вдруг ей стало неудобно. — Прости меня, мне следует засунуть свою маленькую ножку себе в огромный рот, чтобы я не болтала лишнего! Она ведь жива, не так ли?

— Да, она жива и процветает, живет в Париже.

— Ой, как я рада! Я подумала, может быть… Ну да, ты же сказала, что живешь со своим отцом, и все…

— Я понимаю. Видишь ли, мои родители разведены и я живу с отцом, а не с матерью.

— Тебе повезло, — протянул чей-то голос, они обе подняли глаза вверх и увидели очень высокую девочку с яркими рыжими волосами, которая слизывала с ложки йогурт. Она делала это весьма элегантно.

— Я — Саманта Грант, и тоже здесь новенькая. Но не смейте меня спрашивать, кто я — Плеймейт или же Банни, потому что, если кто-нибудь задаст мне этот идиотский вопрос, я просто пробью головой потолок. Такая тощища! И хотя я родилась здесь, в Анджелино, я всегда посещала школы на Востоке, поэтому я здесь никого не знаю. Если судить по тому, что я здесь увидела, мне и не хочется с ними знакомиться.

Она села, положив одну на другую свои великолепные длинные ноги.

— Сказать вам, что я буду делать сегодня? Пойду па ленч с вами. И если вы будете себя хорошо вести, я буду с вами ходить на ленч до самого конца недели. А после этого мы посмотрим!

Хани подумала, что никогда прежде не встречала девочку примерно своего возраста, которая была бы такой уверенной в себе и такой развитой. Она посмотрела на Бейб, чтобы понять, как она оценивает эту холодную и уверенную в себе Саманту. Но Бейб доказала, что ей сам черт не страшен.

— Я — Бейб Трейси, а моя красивая подружка — Хани. И что, мы действительно должны называть тебя Саман-та? Моя маменька может засамантить тебя до смерти! Но если мы будем вместе обедать, мне кажется, что ты должна нам предложить что-нибудь менее фамильное, или же тебе придется называть меня Бабетта. Я права, Гонория?

— Вы можете называть меня Сэм, — произнесла Саманта, у нее ярко заблестели зеленые глаза. Они такие же зеленые, как бутылочное стекло, подумала Хани.

— Так меня называют мои друзья. Я названа в честь моего отца. Он — Т. С. Грант, глава «Грантвуд студии», тот самый Т. Самуэль Грант.

— Мне кажется, что Сэм — милое имя, — заметила Хани, и Бейб добавила с энтузиазмом:

— Я согласна!

— Вот и хорошо, теперь, когда мы с этим покончили, не хотите ли вы двое присоединиться к моему клубу? Он носит название ДПМ.

Бейб захихикала:

— Я готова. У меня самые прекрасные ноги!

— Мне жаль, но ДПМ не имеет никакого отношения к ногам, к сексу и тому подобному. Название расшифровывается: Девушки Против Матерей!

Бейб завизжала от радости:

— Вот это блеск! Я к тебе присоединяюсь, но ты должна мне обещать, что ничего не скажешь моей матери!

— Кто еще входит в члены твоего клуба? — поинтересовалась Хани.

— Никто, только мы трое. Половина удовольствия состоит в том, чтобы не допускать в клуб посторонних людей.

— Теперь, когда ты об этом сказала, я понимаю, что ты абсолютно права, — согласилась Бейб. — Мы просто счастливы, что можем присоединиться к клубу ДПМ. Я права, Хани?

Хани не была уверена, что ей хочется присоединиться к такому странному клубу, направленному против матерей. Хотя она достаточно плохо знала свою мать и у нее не было ни единой причины, чтобы быть лояльной по отношению к ней, все равно ей казалось, что она предает мать, присоединяясь к клубу, главная цель которого была направлена против матери.

Но Бейб и Сэм с нетерпением ждали ее утвердительного ответа, а Хани хотелось, чтобы они стали ее друзьями. Она прекрасно понимала, что, если она ответит отказом на приглашение присоединиться к ДПМ, эти две девочки станут закадычными друзьями, а она останется за бортом.

— Но я не знаю, против ли я своей матери? Я ведь ее почти не знаю.

Сэм пожала плечами:

— Ну и как это с чем-то связано? Я вообще никогда не видела мою мать, по крайней мере, я этого не помню.

— Ты не видела свою мать? — Хани была поражена. Она считала себя принадлежащей к крохотному меньшинству — дети развода, чьи матери предпочли не жить со своими детьми.

— Нет. Моя мать была из Пасадены и умерла, когда мне еще не было двух лет, — спокойно ответила Сэм, и ее глаза неожиданно стали прозрачными.

— О, прости меня. Но тогда что ты имеешь против нее?

— Я ничего не имею против моей матери, мой враг — это моя мачеха! — выдохнула Сэм. — Вы знаете, нас здесь в Бизли просто свела судьба! Воля Аллаха, как говорят арабы! Как только я увидела вас двоих, сидящих отдельно от остальных девочек, у меня где-то внутри возникло странное чувство, что я наконец нашла своих верных соратников, простите, соратниц! Итак, теперь наш клуб ДПМ состоит из трех членов: ты, Бейб, живущая со своей матерью; ты, Хани, у тебя есть мать, но ты с ней не живешь, а я живу со своей мачехой по имени Нора, Проклятой Ведьмой Запада!

— Вот интересно. Давай, Хани, — подбодрила ее Бейб, — ты слышала, что сказала Сэм. Это само провидение! Тебе следует присоединиться к нам. Да?

— Хорошо, — выпалила Хани, Бейб вскочила и сделала несколько танцевальных па, она закончила, высоко взметнув в воздух руки таким жестом, как будто обнимала весь мир.

— Прекрасно! — заявила Сэм.

— Бейб, вытяни руки ладонью вверх, Хани, положи свою руку поверх руки Бейб ладонью вниз, — после того как девочки повиновались, она сверху положила свою руку.

— Теперь давайте скажем все хором: «Друзья навсегда…»

Они все вместе произнесли эти слова, когда зазвонил звонок на урок.

— Послушайте, нам нужно так много сделать, — заметила Сэм, вставая, — мы должны составить конституцию, все правила и приложения к законам и, самое главное, билль о правах. Вы поедете вместе со мной, когда за мной приедет Олаф после уроков, и останетесь у меня обедать.

— Но разве ты не должна сначала получить разрешение у своей матери, прости, у своей мачехи? — спросила ее Бейб.

— Конечно, нет! Это — мой дом не меньше, чем ее, если даже не больше! Кроме того, если у Норы есть хоть одна положительная черта, так это то, что она любит принимать гостей. Это часть той роли, которую она играет. Великолепная хозяйка дома. Она всех просто до смерти обожает, за исключением меня. Это совершенно ясно, — потом Сэм добавила: — И она, наверное, уже больше не любит Хьюби.

— Хьюби? Это мужское имя? — спросила ее Бейб, помогая Хани убрать со стола.

— Да. Это настоящее мужское имя. Что это вы делаете? Убираете со стола? Что вам здесь, МакДональдс?

— Это правило, мы должны убирать за собой со стола, — Бейб подобрала пустую упаковку из-под йогурта, который проглотила Сэм, и выбросила вместе с остальным мусором.

— Ну, и кто этот Хьюби? И почему твоя мачеха больше его не любит?

— Потому что он любил меня. Но сейчас у нас нет времени, чтобы все рассказать подробно. Не забудьте подождать меня снаружи.

Бейб нервно кусала губы, когда они шли из столовой.

— Послушай, я должна сначала позвонить моей матери, прежде чем буду твердо знать, могу ли я поехать к тебе или нет. Я об этом вам скажу в три. Как насчет тебя, Хани? Тебе нужно спрашивать разрешение?

— Нет, Тедди не будет возражать. Я просто позвоню ему позже, чтобы он садился есть без меня.

— Наверное, с ним так же легко договориться, как с моим отцом, — гордо заметила Сэм. — Вот подождите, когда вы познакомитесь с ним, вы его сразу полюбите. Мне бы так хотелось, чтобы вы встретились также с Хьюби. Но теперь это, наверное, невозможно. Она об этом позаботилась!

Бейб была вне себя.

— Твоя мачеха?

— Да, Нора просто ведьма, поэтому будьте с ней осторожны, когда познакомитесь. Я имею в виду, она такая хитрая. Она может очаровать так, что и не заметишь, как она сдерет трусики прямо с твоей задницы. Она сделает вид, что ты ей так нравишься, но не успеешь очухаться, она отнимет все самое дорогое, включая душу. Поэтому я и называю ее ведьмой.

Хани и Бейб посмотрели друг на друга. Наверное, у Сэм были все основания ненавидеть свою мачеху! Перед тем как им расстаться в холле, чтобы разойтись по своим группам, Хани спросила:

— Скажи мне, Сэм, у тебя было предчувствие, когда ты впервые увидела нас, что мы станем друзьями?

Сэм так сильно расхохоталась, что у нее на глазах выступили слезы.

— Вы хотите, чтобы я сказала вам правду? Я осмотрелась и увидела вас: одна хорошенькая, маленького роста, темноволосый цыпленочек; вторая красавица блондинка среднего роста, и я подумала: если добавить к вам великолепную рыжую девушку высокого роста, что тогда получится? Трио, обладающее силой динамита, мы будем везде вызывать волны, где бы мы ни появились. Не говоря уже о том, что парни будут стоять вокруг нас и пускать слюни. Так что все — просто!

Потом у нее расширились глаза, и она стала серьезной.

— Я думаю, что мне повезло. Я верю, что мы втроем составим такую команду, что нас никто не сможет остановить. Вместе мы победим мир! Вы знаете, что говорят о герцогине Виндзорской? Куда бы она ни шла, за ней следует весь мир. Но она всего лишь герцогиня, а мы — принцессы! Три принцессы из Голливуда, где сбываются все мечты, если только веришь в них. Особняк Грантвуд— Голливудский замок, волшебное королевство. Я хочу поделиться им с вами двумя, и куда бы мы ни отправились — весь мир последует за нами, и все волшебные принцы будут строиться в ряд, чтобы только посмотреть нам в лицо. Я, принцесса Саманта, сказала все!

Хани засмеялась, она не совсем верила ей, но позже в тот же день, когда вместе с Сэм приехала в Грантвуд, она чему-то стала верить, а чему-то — нет! Особняк Грантвуд действительно казался волшебным королевством, но она была убеждена, что Сэм не права в отношении своей мачехи. Если она, Сэм и Бейб должны были стать принцессами, то Нора Грант должна была быть королевой, а ни в коем случае не ведьмой.

«Если бы только Нора была моей матерью!»

38

Девочки сошли со школьного автобуса на углу Родео-драйв и Чарливилль.

— Наш дом в конце квартала, — показала Хани, — вот этот розовый, средиземноморского дизайна с этими австралийскими папоротниками и бугенвиллией перед домом.

— О, как красиво, — радостно восклицала Сэм.

— Мне кажется, что Тедди выбрал его, потому что он так напоминал ему дом в Сен-Тропезе, где когда-то он жил с моей матерью, когда они только поженились.

— Когда ты мне сказала, что живешь в Беверли-Хиллз, я понятия не имела, что ты говорила о южной части БХ, — заметила Бейб, пока Хани рылась в сумке, чтобы достать ключи.

— Я не думала, что мне следовало все так подробно объяснять, — пробормотала Хани, краснея.

— Конечно, это совсем не обязательно. Просто когда ты сказала — Родео, я естесс-но подумала, что это северное Родео. Я ни на что не намекаю хотя бы потому, что северная часть считается лучшей по сравнению с южной. Боже, я не хотела сказать лучшей. Я имела в…

— Ты имела в виду, более дорогая, — слабо улыбнулась Хани, она продолжала шарить в поисках кошелька с ключами в своей большой кожаной сумке. Но поиски пока не увенчались успехом.

— Я не это хотела сказать. Я знаю, что некоторые люди считают, что дома в южной части не так популярны, но…

— Ты увязаешь все глубже и глубже. Тебе лучше замолчать, иначе ты совсем застрянешь, — фыркнула Сэм. — Кроме того, мы и так все поняли. Ты не можешь быть нечем иным, кроме как снобом, — дразнила она Бейб. — Ты же дочь своей матери, как говорят… «Яблоко от яблоньки…»

— Ты еще не видела мою мать, хоть она и сноб, но это совсем не значит, что я тоже сноб. У нас также нет миллиона акров земли в старом Бель-Эйр, как у аристократов Грантов.

— Я бы не назвала Нору аристократкой. Но я действительно аристократка и не позволяю себе делать снобистские замечания.

— Нет никого высокомернее тебя. Я же никому не рассказываю, как ты, что твоя мать — аристократка из Пасадены. Кроме того, Кэтрин говорит, что Пасадена уже в прошлом, она пережила свою общественную значимость!

— Вот так выражение! «Общественная значимость!» И кто такая твоя мать, что она может судить, что имеет общественную значимость в Калифорнии, а что нет?! Она даже не родилась в Калифорнии, как моя аристократка-мать и я. И моя бабушка. Я калифорнийка уже в четвертом поколении. И что это за белиберда насчет тех самых Ли из старой Вирджинии? Если я правильно помню американскую историю или хотя бы мое самое любимое кино — «Унесенные ветром», генерал Ли и ваш дорогой Юг потерпели поражение в войне. Вот это и можно назвать прошлым.

— Почему бы вам не прекратить? — умоляла их Хани. — Вы сцепились, как две дикие кошки, а предполагается, что мы друзья. Помните об этом? — Она так и не нашла ключей и перестала их искать. Потом наклонила каменную вазу с розовыми геранями и пошарила ключ, который они прятали там именно для таких экстраординарных ситуаций.

— Я прекрасно знаю цену вашим подобным разговорам. Бейб, я совсем на тебя не обиделась. Сэм, перестань ее дразнить. Ты очень вредная.

Когда она наконец с радостным криком выудила ключ и широко открыла дверь, она протянула:

— Добро пожаловать, в скромную хижину Розенов, но помните, мои друзья, что она не такая уж скромная. Хотя она и расположена в менее модных южных кварталах, у нее есть две ванны и еще три четверти ванны с импортным мраморным биде в спальне хозяев. И она расположена только в полутора кварталах к югу от Уилшира, может, это и не так уж модно, но и не так уж плохо.

Она быстро чмокнула съежившуюся Бейб в щеку. Они вошли в холл, где стоял только длинный и узкий испанский стол, а на нем синяя фарфоровая ваза с садовыми цветами. В темном холле было прохладно и тихо. На полу лежала груда почты.

Хани наклонилась и стала собирать ее, воскликнув:

— Почтальон приносит почту в полдень, но к этому времени Тедди творит у себя наверху. Он не реагирует на то, что происходит в доме, и, конечно, не собирает почту, которую почтальон всовывает в отверстие двери. Такими бывают настоящие писатели, когда они полностью отдаются своей работе, — они не замечают никого и ничего, — с любовью заметила Хани, внимательно просматривая прибывшую почту.

— Что ты там хочешь найти? — с любопытством спросила Сэм.

— Ты от нас что-то скрываешь. У тебя есть тайный любовник и ты ждешь письма от него? Приятель во Вьетнаме?

— Если тебя это так интересует, то я смотрю, нет ли там чеков. Их нет.

— Чеки? — удивилась Бейб. — Кто может посылать тебе чеки? Твоя мать?

— Нет, отнюдь. Хотя однажды я получила банкноту в сто франков от нее, она лежала между двумя листками ее фирменной бумаги. Там не было написано ни одного слова, но эти листки были надушены духами «Арпеж». Она иногда присылает мне открытки из Биаррица, с какого-нибудь греческого острова или еще откуда-нибудь. Иногда бывает поздравление с днем моего рождения и обязательно подарок. Я всегда получаю подарок на Рождество. Мне кажется, что ей трудно забыть Рождество… — У нее задрожал голос, и Бейб и Сэм молча ждали, когда она придет в себя.

— Подарок обычно очень дорогой, как, например, громадная бутыль дорогих духов, которые испортятся прежде, чем я их успею использовать. Мне кажется, что так было, когда мне исполнилось восемь лет. Однажды она прислала мне розовое атласное неглиже, отделанное перьями марабу, наверное, чтобы я надела его на прием в Голливуде. Когда мне было двенадцать лет, прибыл розовый бархатный слон, ростом примерно с меня. Мне кажется, что она с каждым годом все больше забывает, сколько же мне лет! — Хани пожала плечами и попыталась улыбнуться. — Я не удивлюсь, если в этом году она пришлет мне палочку для инвалидов или же кресло-каталку!

— Или это, или же бикини, но без верха, — подсказала Бейб, она старалась развеселить Хани, ей было так ее жаль!

— Будем надеяться, что это будет бикини, — бодро подстроилась Сэм.

— Нам они пригодятся, когда мы будем штурмовать стену особняка «Плейбоя». Если у нас под школьной формой будет надет купальник без верха, как только мы окажемся там, мы сможем быстро снять форму и будем готовы ко всему. Мне кажется, что мы даже сможем посидеть у бассейна, и никто не догадается, что мы там лишние.

— Нет никаких чеков, — Хани положила почту на стол, она была разочарована.

— Вы знаете, ведь писатели не получают деньги каждую неделю и они всегда бегут проверить почту — вдруг там окажется какой-нибудь нежданный чек. Деньги за переиздание старой книги, авторский гонорар или же аванс за новую книгу, — объяснив все это, Хани не сказала, почему ее отец никогда не просматривает почту, оставляя это своей дочери, которая ежедневно разбирает ее, придя домой после школы.

— Вы проходите в гостиную, а я посмотрю, продолжает ли работать Тедди. Если он работает, я оставлю его в покое, и вы с ним познакомитесь позже.

Она привела их в большую комнату без занавесок, она вся купалась в солнечном свете, там была стеклянная дверь, выходящая во внутренний дворик, и крохотный прекрасный сад. Хотя комната с ее белыми стенами была очень строгой, в ней было уютно, теплоту ей придавали глазурованные терракотовые плитки пола, ставшие от времени розовыми.

На мебели были надеты белые чехлы. С высокого потолка свисали полотна импрессионистов. Вокруг всей комнаты шли полки с книгами, книги лежали на столиках в аккуратных стопках, их яркие обложки еще больше оживляли комнату.

— Как прекрасно! — восхитилась Бейб.

— Ты права, — согласилась с ней Сэм, — хотя так странно, когда из темной комнаты приходишь сюда.

— Я понимаю, — заметила Хани. — Мой отец хотел именно этого. Он сказал, что такие комнаты есть в Средиземноморье. Когда входишь с улицы, где царит страшная жара и слепит солнце, необходимо побыть в темной и прохладной комнате, чтобы успокоиться и возродить свой дух. Потом переходишь в другую комнату, полную света, чтобы отогреть душу. Так говорит Тедди, — сказала Хани с гордостью. — Но вы сами все увидите, я сейчас вернусь.

Она тихонько постучала в закрытую дверь, ей никто не ответил, тогда она открыла дверь и на цыпочках вошла в комнату. Тедди спал на кушетке. Его длинные волосы были растрепаны, несколько прядей упали на лоб. Рядом на полу стояла наполовину пустая бутылка виски.

Ее глаза метнулись к старенькой машинке «смит-корона», стоявшей на столе, рядом валялось несколько листов скомканной бумаги. В машинку был заложен свежий лист, но даже от двери она видела, что там было напечатано только одно слово. Хани видела фотографию, высовывавшуюся из-под смятых листьев бумаги. Ей не нужно было подходить ближе, чтобы узнать это фото.

Снимок был сделан на фоне моря. На переднем плане — улыбающийся молодой мужчина в белых купальных трусах с белокурой смеющейся девочкой на руках. Очень красивая женщина в темных очках — густая масса ее волос развевалась на ветру — сидела на песке и смотрела па них. Ее фигура выглядела роскошно даже в простой полосатой майке. За очками невозможно было разглядеть выражения ее лица, видны были лишь надутые губы. На обороте фотографии было написано: Малибу, 1957 год.

Хотя Хани рассматривала эту фотографию раз сто, каждый раз, глядя на нее, она пыталась понять, о чем же думала Мими, наверное, даже тогда она мечтала освободиться от тех двоих людей с фотографии.

Хани тихонько подошла к кушетке и прикрыла отца мохеровым покрывалом. Она подняла бутылку, поставила ее на стол, старательно отводя глаза от разбросанных бумаг и фотографии. Потом она спустилась вниз и сказала Бейб и Сэм, что Тедди сильно увлечен сценарием, над которым работает и который обещал сдать через два дня — самый крайний срок. Если он много сделает до обеда, он к ним присоединится, так как очень хочет познакомиться с ее новыми друзьями.

Девочки пошли на кухню и сели у желтого с белым стола. Хани предложила им «коку», блюдо с чипсами и быстро приготовила салат из авокадо.

— У нас в саду растет авокадо, и мы едим его плоды.

— О, как вкусно, но я не знала, что ты умеешь готовить, — заметила Сэм с полным ртом.

— Салат приготовить очень легко, а готовить я умею, В основном, правда, этим занимается Тедди. Мне кажется, что он привык делать это еще с тех пор, когда я была совсем маленькой и он заботился обо мне. Ну, вы понимаете, когда они разошлись с моей матерью…

— Разве у него нет экономки?

— Наверное, была раньше.

— И у вас сейчас нет совсем никакой прислуги? — Бейб была в шоке. Она оглядела всю кухню — сверкающий пол из плитки, сияющие медные кастрюльки и сковородки, полированная плита, маленькие горшочки со специями, стоявшие на стеклянных полках перед сверкающим окном с затемненным стеклом.

— Но все в таком порядке! Безупречном! И комнаты такие чистые и красивые! Все просто идеально, чистое и сияющее!

Хани засмеялась:

— Ну, не приходи в такой восторг! А что ты ожидала увидеть? Слои пыли шестимесячной давности, горы немытой посуды и ползающих везде тараканов? Я уверена, что у вас в доме все сияет и ты считаешь, что так и должно быть!

— Так оно и есть, недаром мою мать иногда называют «Безупречной леди». К ней приходится вызывать бригаду по реанимации, если она находит налет пыли на коврах. Она не разрешает, чтобы у нас в доме стояли розы — лепестки могу осыпаться на ковер. У нас есть кухарка и горничная на полный день, чтобы содержать все в порядке, не считая услуг профессиональной команды химчистки, которая примерно раз в месяц приезжает и все чистит, включая самих обитателей дома!

Девочки громко рассмеялись. Бейб начала заводиться:

— И хотя «Сеньора Само Совершенство», конечно, сама не делает никакой работы, я могу вас уверить, что она постоянно занята тем, что просматривает характеристики и рекомендации новой прислуги, не говоря уже о садовниках, рабочих по очистке бассейна и прислуги для разных поручений. У нее всегда существует проблема с постоянной сменой прислуги, потому что у них у всех должно быть железное здоровье, чтобы отвечать всем ее требованиям. Немного найдется желающих первым делом по утрам целовать ей ноги и ее кольцо в полдень. Сейчас в наше время всеобщего равенства найти людей, которые будут обращаться к ней «Мадам Вселенная», — весьма сложно!

Хани начала хохотать так сильно, что едва смогла вымолвить:

— У нас есть миссис Маккарти, она приходит к нам раз в две недели на пять часов. Она работает у нас уже три года. Тедди хорошо с ней ладит. Я тоже немного помогаю им. Но каждое утро Тедди делает почти всю необходимую работу. Он говорит, что так приучает себя быть дисциплинированным, а писателю просто необходима дисциплина. Он также считает, что безупречный порядок вокруг помогает четко организовать свои мысли, что тоже весьма важно для писателя. Но мне кажется, что он просто от природы аккуратист, мне также кажется, что моя мать не была такой, и у него вошло в привычку все подбирать и убирать за нею…

Хани отлично понимала, что Тедди использует свою страсть к уборке для того, чтобы отдалять момент, когда ему придется снова сесть за эту старую побитую машинку «смит-корона», которая начала приводить его в ужас. Но она, конечно, не собиралась делиться этими своими соображениями с Бейб и Сэм. Это было бы предательством по отношению к отцу. Еще она знала, что когда Тедди трет и убирает, моет и полирует, он старается избавиться не столько от грязи, сколько от воспоминаний о прошлой славе и разбитой мечте, которые не перестают его преследовать.

Когда Сэм и Бейб захотели посмотреть ее комнаты, Хани отказала им под тем предлогом, что они могут побеспокоить отца. Вместо этого она показала все помещения внизу.

Столовую с некрашеным полом из сосны, как и гостиную, заливали потолки света. Мебель там была самая простая — белый стол из сосны, такой же сундук и французские стулья с сиденьями в синюю и белую клеточку.

Потом Хани отвела их в библиотеку, весьма темную комнату с тяжелыми занавесками из атласа, которые полностью закрывали окна. Она включила свет, и девочки увидели разностильные кресла и кушетки с обивкой в зелено-белую полосочку из атласа и мягкую софу с обивкой из серого бархата. Прелестная коллекция эмалевых шкатулочек расположилась на столике времен Наполеона рядом с его бронзовым бюстом. Везде стояли зеленые растения в фарфоровых горшках. Телевизор еле умещался на совершенно неподходящем для него разрисованном столике, украшенном позолотой. Довершали обстановку два огромных книжных шкафа, стоявшие с распахнутыми дверцами, так что можно было видеть полки, полностью забитые книгами.

— Мне кажется, что это можно назвать нашим парижским салоном, — засмеялась Хани, — хотя я, конечно, не имею никакого представления о том, как выглядит настоящий парижский салон. Я знаю только одно: когда моя мать оставила Калифорнию и отца, чтобы вернуться во Францию, он купил этот дом и все эти вещи привез из Малибу. Мне кажется, что Мими они нравились, потому что они ей напоминали о Французской Ривьере. Там был свой круг французов, работавших в киноиндустрии, жили артисты и писатели, и у моей матери было что-то вроде салона — ну, вы понимаете, все французы дневали и ночевали в нашем доме, пили вино и рассуждали о том, как они скучают по Парижу, и так далее. Мне не хочется задавать Тедди слишком много вопросов об этом — он становится таким грустным…

Бейб и Сэм сидели молча, широко открыв глаза, и Бейб спросила:

— Но почему она вернулась во Францию?

— Я точно не знаю, но если она уехала, куда она еще могла вернуться? Это был ее дом, там все ее друзья, а Тедди говорил, что она обожала своих друзей. Кроме того, Тедди сказал, что ей никогда не нравилась Калифорния, она просто ненавидела Голливуд! Она сделала здесь один фильм, его она тоже ненавидела. Она говорила, что американские режиссеры не понимают европейских актрис и что они только эксплуатировали ее сексуальность, вместо того чтобы как-то использовать ее лучшие актерские качества.

— Плохо, что она не сделала фильм на нашей студии, — заметила Сэм. — Я могу поклясться, что мой отец сделал бы такой фильм с нею, что Мими была бы довольна!

Хани покачала головой:

— Я боюсь недооценить положительные качества и талант твоего отца, Сэм, но мне кажется, что ей ничего не могло здесь нравиться!

Сэм прищурилась:

— Но почему же она уехала? Из-за карьеры? Потому что она не желала снимать фильмы здесь?

— Я точно не знаю, но для этого ей совсем не обязательно было бросать нас с Тедди, — резко заметила Хани. — Разве вам не понятно? Он взял бы меня под мышку и пошел за ней на край света!

— Вот как! — У Бейб заблестели глаза. — Это так романтично! Тебе не кажется, Сэм?

— Ты просто невозможна, Бейб. Что тут романтичного, если он не поехал за нею? Почему он не поехал, Хани?

— Все так просто! Потому что она не желала, потому что ей не нужны ни мужья, ни дочери! — Она начала было кричать, но закончила тираду шепотом, и слезы градом покатились по ее щекам.

— Ей всегда были нужны только любовники. И насколько я в курсе дел, они ей нужны до сих пор! Месяца два назад у дантиста я видела фото в журнале. Это было фото Мими на Балу изящных искусств в Париже, окруженной «обожателями», как назвал их журнал. У них был такой лощеный вид, а мой отец, — она остановилась, подыскивая подходящее слово, — он такой хороший…

Хани пошла к письменному столу, стоявшему в алькове, и взяла в руки фотографию в филигранной серебряной рамке.

— Это мой папа, когда он закончил Принстон.

— Ну, — завизжала Бейб, — я даже не подозревала, что он такой красивый. Он сам, как кинозвезда!

— Мне кажется, что он похож на поэта, — провозгласила Сэм.

— Он выглядит как порядочный и добрый человек. Он до сих пор не изменился?

— Конечно. Вы его сами можете увидеть, только позже. — Она взяла еще одну фотографию. — А эта была сделана, когда он получил премию Пулитцера. Он был самым молодым писателем, который получал подобную премию.

— Премия Пулитцера, — не веря, повторила Сэм.

— Именно так! Ее лауреатов не так уж много. Он получил ее за свой роман «Праздник желания» спустя год после окончания Принстона. Книге было присуждено и множество других литературных премий.

Хани достала большую кожаную папку.

— Здесь хранится все: все его интервью и статьи о нем… Его называли «Золотым голосом поколения». Все предсказывали, что еще до тридцати пяти лет он будет награжден Нобелевской премией.

— Он получил ее? — спросила Бейб. — Я что-то совсем не в курсе.

Хани закрыла папку:

— Нет, он ее не получил.

— Почему? — Казалось, что Бейб сейчас расплачется.

— Ну, Бейб, что за глупый вопрос, — сказала Сэм, но она тоже чуть не плакала.

Хани вернулась, чтобы сказать, что Тедди все еще сидит за машинкой.

— Он просил извиниться, но мы должны начинать обед без него. Я сейчас подогрею курицу в вине, он приготовил ее сегодня.

— К сожалению, вы будете обедать без меня, — огорченно заявила Бейб. — Я звонила матери, пока ты ходила наверх. Она сказала, что я не могу остаться на обед, потому что мне было разрешено только заехать к тебе после школы, и что теперь я начала хитрить! Что если я с самого начала хотела остаться на обед, то должна была получить у нее специальное разрешение, но теперь уже поезд ушел!

— Ты не можешь ее уговорить?

— Нет! Они уже поставили мой прибор на стол! — Бейб сказала это так, что стало ясно: ничего изменить уже невозможно.

— Как насчет тебя, Сэм? Ты же можешь остаться, не правда ли?

— Конечно. Твоя мать заедет за тобой, Бейб?

— Черт! Мы с ней об этом не договаривались. Мне кажется, что она решила, что один из родителей Хани просто отвезет меня домой…

— Один из моих родителей? Ты что, не сказала ей?..

— Нет, Хани! Я ей этого не сказала! Я ей вообще ничего не рассказывала! Пусть она думает то, что ей придет в голову. Я ей не рассказала и кто твоя мать. Если бы она знала, что твоя мать — французская актриса, которая снималась во всех этих сексуальных картинах, нам пришел бы конец. Она никогда не разрешила бы мне дружить с тобой. Я сказала, что твой отец писатель, что он учился в Принстоне, и этого оказалось достаточно, чтобы она не обратила внимания на его отрицательную черту…

— Какая еще отрицательная черта? — У Хани задрожал голос.

«Что он пьет?»

— Что его фамилия Розен, — ответила Бейб, смущенно наклонив голову. — Я не могу сказать, что она ненавидит евреев. Она говорит, что у них есть своя ниша в общей схеме жизни, но не в ее гостиной. Извини меня.

— Тебе не в чем извиняться. Я все понимаю. Никто из нас не выбирал себе матерей, — тихо заметила Хани.

На самом деле ей стало спокойнее, — если уж ей придется выбирать между двух зол, она предпочитает, чтобы в ее отце видели еврея, а не пьяницу. Тедди очень гордился своим еврейским происхождением, он и ее научил гордиться этим. Для них было абсолютно все равно, как к этому относились другие люди. Она не могла перенести только одно: что Тедди приходится искать утешения в бутылке! И что об этом могут узнать посторонние. В их глазах он потеряет все.

— Но как я смогу добраться домой? Если снова придется звонить домой и объяснять, что меня не могут привезти, она задаст мне тысячу вопросов.

— Как ты считаешь, твой отец может оторваться на несколько минут от машинки и отвезти меня домой? У него это займет не больше двадцати минут.

Хани была в панике. Как она сможет им объяснить, что Тедди не может сейчас вести машину?

Сэм посмотрела на расстроенное лицо Бейб и перевела взгляд на такое же расстроенное лицо Хани.

— Черт возьми, — сказала она, — я совсем забыла. Папочка пригласил сегодня кого-то на обед — актера из «мыльной оперы», которую они снимают в Палм-Спрингсе. Папочка подумал о том, чтобы снять его в своей картине, и ему хотелось бы знать, что я думаю по этому поводу — ну, вы понимаете, считаю ли я его сексапильным? Мне тоже придется уехать. Сейчас я позвоню Норе, и она пришлет Олафа, чтобы он меня забрал, и мы сможем подвезти тебя, Бейб.

— Слушай, Сэм, если бы ты не была такой врединой, я бы расцеловала тебя, — облегченно сказала Бейб.

— Если бы ты не была таким снобом, Бейб, я бы тоже поцеловала тебя.

Хани была так рада найденному выходу, что расцеловала обеих своих подруг.

39

Бейб недовольно отставила в сторону своего фирменного цыпленка «а-ля Бизли».

— Он действительно выглядит ужасно, — согласилась с ней Сэм, слизывая с ложки персиковый йогурт.

— Тебе не следует здесь брать такие блюда. Они достают цыпленка «а-ля Кинг» прямо из консервной банки, шлепают сверху половинку консервированного персика и делают вид, что это блюдо для гурманов — цыпленок «а-ля Бизли»! Нужно брать свой чизбургер, как обычно. Им будет трудно испортить кусок сыра на обезжиренной котлете с двумя кусочками вялого маринованного огурца. Все слепляется вместе на мокром, неподжаренном тосте.

— Я не хочу стать рабыней своих привычек. Но неважно. Может, я больше вообще никогда не буду ничего есть!

— Ну в чем дело? — потребовала объяснений Сэм, и Хани присоединилась к ней.

— Бейб, тебе лучше нам все рассказать.

— Хорошо, мне все равно придется вам это сказать, так что сделаю это прямо сейчас. Всем вам нужно сходить к нам в гости. Я оттягивала этот момент изо всех сил, но Кэтрин настаивает на том, что желает видеть моих «маленьких друзей». Она освободила для этого время. Поэтому, Сэм, не усложняй мне все еще больше и скажи, что ты пойдешь с нами ко мне домой.

— Я и не собираюсь ничего усложнять, Бейб, дорогая! — радостно заявила Сэм. — Я просто умираю от предвкушения встречи с «Катериной Великой»! Я об этом мечтала с первого дня нашего знакомства. Я сейчас позвоню домой и скажу, что Олафу не нужно заезжать за мной.

— Почему, мы поедем на школьном автобусе? Когда мы едем к вам, мы никогда не пользуемся школьным автобусом, за нами всегда заезжает Олаф.

— Какая разница — приедем ли мы на автобусе или же нас привезет Олаф?

— Разница в том, что, если мы приедем в «роллсе» с шофером, на Кэтрин это произведет неизгладимое впечатление. Нам оно будет нелишним! Когда я ей сказала, кто твой отец, она вовсе не прыгала до потолка. Она не переносит людей из бизнеса развлечений, а Нору она видела на каком-то приеме и знает, что Нора занимается активной деятельностью в пользу демократической партии. Она терпеть не может евреев, киношников, и совсем плохо относится к демократам!

— Ну хорошо, если ты считаешь, что она лучше воспримет меня — падчерицу демократки, приехавшую к ней в «роллсе» с шофером, а не падчерицу демократки, которая к тому же пользуется школьным автобусом, пожалуйста, мы прибудем на «роллсе». Поверь мне, я не хочу усугублять твое положение, и если смогу тебе помочь, хочешь, публично стану разоблачать демократов, так как именно в этот момент у меня нет никаких политических фаворитов. Ты считаешь, что это может помочь?

— Не будь слишком умной, зануда! Нет ничего забавного в том, что она решит, что вы двое — неподходящая компания для меня, тогда — все. Финиш!

— Сэм, прекрати, ты же видишь, как она волнуется, — добавила Хани.

Но Сэм настолько разошлась, что ее было невозможно остановить.

— Я понимаю, почему тебе это не кажется таким смешным, Хани. У тебя сейчас испытательный срок, ведь твой отец — еврей! Я права, Бейб? Как ты считаешь, если Хани отречется от иудаизма, твоя мать станет к ней лучше относиться? Если Хани объяснит ей, что серьезно подумывает над тем, чтобы приобщиться к буддистской религии? Или, может, больше поможет, если она отречется от своего отца?

— Если только ты запомнила, что я рассказывала раньше, Кэтрин делает вид, что она не понимает, что отец Хани — еврей, потому что он писатель и окончил Принстон. А когда я сказала ей, что у него есть премия Пулитцера, это произвело должное впечатление, так что Хани больше подходит мне в подруги, чем ты!

— Я все поняла, — горько вздохнула Сэм. — Как ты считаешь, поможет, если я расскажу ей, сколько Оскаров получили фильмы папочки?

— О, нет! Это занятие кинобизнесом, оно не подходит аристократии, поняла?

— И совсем не поможет, что моя мать была настоящей аристократкой из Пасадены?

— Ну, мы же уже это обсуждали, ты что, не помнишь?

— Да, я помню, аристократия из Пасадены вышла из моды. Ну тогда мне придется вести себя естественно и надеяться, что на нее произведут впечатление мой шарм, ум и породистость!

— Ну, нет! Тебе просто нельзя вести себя как обычно. Ты сорвешь все наши усилия! — Потом Бейб серьезно добавила: — Знаешь, я считаю, что тебе следует кое-что выпятить на первый план.

— Скорей говори, а то я умру от любопытства.

— Как можно больше болтай о поместье и особняке Грантвуд — какое оно красивое, как много там земли, как Нора покупала антиквариат в Англии, расскажи, что у вас можно играть в гольф. Постарайся не забыть, что Кэтрин будет интересно узнать об аристократии, у которой есть поместье, залей ей что-нибудь об охоте с собаками или же о том, что кто-то в вашей семье был рожден среди богатых землевладельцев.

Сэм засмеялась:

— Мне бы не хотелось дуть в рожок моей мачехи, но если твоя мать поближе сойдется с Норой, она сможет подробнее узнать об аристократах. Нора, конечно, не настоящая аристократка, но прекрасно умеет рассуждать об этом — она была замужем за богатым землевладельцем, жила в родовом замке и даже охотилась с борзыми.

Переварив эту информацию, Бейб сказала:

— Мне кажется, что это может принести кое-какую пользу, но не вываливай на нее все сразу, делай это постепенно и как бы невзначай. О, Сэм, ты будешь хорошо вести себя, правда? — умоляла Бейб.

Хани с облегчением вздохнула, когда Сэм ответила:

— Ты можешь на меня рассчитывать. Я буду вести себя как шелковая!

Потом Бейб воскликнула:

— Боже, я совсем забыла! Не называй меня Бейб в присутствии Кэтрин. Меня зовут Бабетта!

— Мы постараемся не забыть, — пообещала Хани, но теперь она начала волноваться. Что ей отвечать, если Кэтрин спросит ее о матери? Или о том, какую великую книгу пишет сейчас ее отец? Конечно, она может несколько приврать, но она же не может только врать и врать!

Пока они ждали у школы, когда появится Олаф, Бейб провела с ними брифинг.

— Помните, не смейте называть меня Бейб. Хани, постарайся не сказать, что твои мать и отец в разводе. Лучше вообще не упоминать твою мать. И мне кажется, будет лучше не объяснять, что твой отец занят сценарием, а не пишет книгу. Сама не представляй ей никакой информации! Просто отвечай на прямые вопросы, не вдаваясь в подробности, иначе может произойти что-то неожиданное. Сэм, постарайся не говорить о своем отце.

— Может, ты хоть чуть-чуть расслабишься? Если инквизиция станет слишком болезненной, у нас всегда есть выход — мы можем покончить с собой, я права?

Бейб закивала головой:

— Права! Конечно, ты права!

Но когда перед школой остановился ярко-желтый «ягуар», из него вышла Нора и помахала им рукой, Бейб воскликнула:

— Ну что же мне так не везет? Ну, правда! Почему всегда такое невезение?

— Извини, Бейб, наверное, Олаф занят, — сказала Сэм. И когда девочки шли к машине, Хани обняла ее:

— Успокойся, Бейб, твоя мать, наверное, даже не заметит, кто нас привез, если только не станет подсматривать в окно.

На что Бейб ответила:

— Но Кэтрин всегда подсматривает в окно, если даже она вроде бы не делает этого!

Бейб облегченно вздохнула, когда Нора высадила их на тротуаре перед большим белым зданием, построенным в колониальном стиле, и тут же отбыла. Она так боялась, что Нора может довести их до самой парадной двери, и если вдруг выйдет Кэтрин, чтобы самой открыть им дверь, то Норе придется выйти из машины, чтобы поздороваться, и прежде чем девочки успеют войти внутрь, Кэтрин уже составит обо всем свое мнение.

— Ты знаешь, мне кажется, что твоя мать перепутала все штаты Америки, — пробормотала Сэм, когда они шли к дому.

— О чем это ты говоришь? — нервно поинтересовалась Бейб.

— Этот дом — точная копия Тары, а Тара была в Джорджии, и мне казалось, что вы, Ли, происходите из Вирджинии.

— Сэм, ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь. Если тебе уж так интересно, то стиль дома относится к позднему периоду архитектуры Джорджии. Такой стиль присущ всему юго-востоку.

Затем она вдруг отвлеклась, сделала несколько быстрых танцевальных па, подняв кверху руки и пропев: «Я так люблю всех и вся на Юге…»

Она подумала, что за ней могут наблюдать, и быстро и виновато посмотрела па окна, чтобы удостовериться, что никто не стоит за занавеской.

Им открыла дверь горничная. Бейб призналась, что у нее нет ключа, так как ей его не доверяли.

— Ваша мать ожидает вас, мисс Бабетта.

Бейб повела Хани и Сэм по длинному холлу в другое крыло дома. Дорогой она прошептала:

— Моя мать использует агентство по найму прислуги, которое специализируется на вербовке разных европейцев в ту же самую минуту, как только они сходят с самолета в Лос-Анджелесе. Она говорит, что предпочитает европейцев, потому что они лучше говорят по-английски, чем местная прислуга. Местные — следует понимать л-а-т-и-н-о-а-м-е-р-и-к-а-н-ц-ы!..

— Вы не удивляйтесь, что мы идем в утреннюю гостиную. Ее иногда называют солярием или же кабинетом. Это комната для встречи гостей, которых не стоит допускать в гостиную.

— Вот мы и выяснили наш рейтинг среди людей, подобных твоей мамочке, — заметила Сэм. — Это еще раз подтверждает мою точку зрения по поводу Норы: она самая настоящая плебейка. Принимает в нашей гостиной кого угодно — будь то президент, — ну, если только не Никсон или же садовник л-а-т-и-н-о-а-м-е-р-и-к-а-н-с-к-о-г-о происхождения, у которого вдруг возникают какие-либо проблемы и ему необходимо поговорить с нею!

— Ты, наверное, и не поняла, что только что очень хорошо характеризовала Нору, — заметила Хани.

Сэм это не понравилось:

— Да, наверное, это так. Ну что ж, мне придется внимательно следить за собой в дальнейшем, чтобы со мной не произошло такого во второй раз. Но все равно, что бы ни делала Нора, все это неважно, потому что она — дешевка и всегда работает на публику.

— Тихо! — резко прервала ее Бейб. — Мы уже пришли, — она ввела их в красивую уютную комнату. Даже Сэм, которой очень хотелось заняться критикой, не могла сказать ничего неприятного по поводу этой комнаты. Там их приветствовала удивительно молодая, привлекательная, очень худенькая женщина (как рассказывала им Бейб, ее мать постоянно носила одежду маленького размера, для чего постоянно голодала, чтобы не набрать лишний вес) — Кэтрин Трейси. Она грациозно поднялась со стула, широко улыбаясь, хотя Бейб уверяла их, что Кэтрин никогда этого не делает.

— Мне приятно наконец познакомиться с новыми друзьями Бабетты.

У нее были темные блестящие глаза — блестящие, как у птицы, подумала Хани, — они быстро оглядывали то Хани, то Сэм и опять возвращались к Хани. Создавалось впечатление, что это была камера с двойными линзами, работающая на высокой энергии и с бешеной скоростью. Она запечатлевала кадры, которые не сотрутся, даже если пройдет сотня лет.

— Нам так приятно познакомиться с вами, — ответила ей Хани.

— О, конечно, — быстро вступила в игру Сэм, — это настоящее удовольствие для нас!

Она обещала хорошо себя вести и старалась быть такой же вежливой и располагающей, как и Хани.

— Ну, Бабетта, мы ждем… — улыбнулась Кэтрин.

Сэм и Хани посмотрели на Бейб, она, казалось, стала еще меньше ростом. Они представления не имели, чего же им нужно ждать. У них теплилась надежда, что Бейб сможет быстро произнести все, что от нее требуется, чтобы они наконец могли сесть!

Но Бейб не могла понять, в чем дело.

— Чего мы ждем?

— Может, если ты хорошо подумаешь, — и сама догадаешься, — Кэтрин продолжала улыбаться, но в голосе звучала сталь. Она впилась взглядом в Бейб, та опустила голову и уставилась на ковер с цветочным орнаментом. Секунды тянулись, как часы.

— О Боже, — прошептала Сэм, и Кэтрин перевела взгляд на лицо Сэм.

— Вы что-то сказали?

— Нет, нет, я просто поперхнулась.

Сэм начала усиленно прочищать горло.

Кэтрин снова посмотрела на Бейб. и, кисло улыбаясь, произнесла:

— Мне, видимо, придется объяснить тебе, Бабетта, если ты не знаешь элементарных вещей. Мы ждем, когда ты представишь мне своих подруг, не так ли, девочки?

Хани перевела взгляд с покрасневшей Бейб на Кэтрин, которая теперь ждала ответа от нее и Сэм. Не зная, что сказать, Хани просто улыбнулась и незаметно толкнула в бок Сэм, которая сказала:

— Конечно. Все, что вы скажете.

— Но все уже представились, — пробормотала Бейб. — Ты сказала, что рада их видеть, а они — что рады видеть тебя. Разве вы не познакомились?

Кэтрин расстроенно покачала головой:

— Боже, Боже, что подумают твои друзья? Что дочь судьи Трейси не знает, как нужно правильно представить гостей, что нужно назвать все имена.

— Имена? — Бейб чувствовала себя настолько униженной, что чуть не расплакалась.

— Но они знают, как тебя зовут. Они знают, что ты моя мать и что моя фамилия — Трейси, и твоя тоже. И ты знаешь их имена и фамилии, потому что я уже говорила тебе о них…

Улыбка исчезла с лица Кэтрин.

— Мне кажется, пришло время, чтобы ты приняла решение, Бабетта. Собираешься ли ты спорить или правильно представишь мне своих друзей? Мы все ждем… — Она начала пристукивать ногой.

Хани про себя молилась, чтобы Бейб послушалась, представила их друг другу и на этом бы все закончилось. Сэм читала совершенно другую молитву: чтобы Бейб послала мать к другой, известной матери!..

Через несколько секунд подействовали молитвы Хани, потому что Бейб прошептала:

— Сэм, Хани, я хочу вас представить моей матери, миссис Трейси.

Хани немедленно вытянула руку, Сэм, по подсказке Хани, тоже вытянула свою. Но Кэтрин не протянула им руки.

— Бабетта, ты не совсем правильно представила мне девочек. Ты мне не указала, какая из девочек — Сэм и кто из них — Хани. Когда ты представляешь кого-нибудь, ты всегда должна называть их имя и фамилию. То же относится и ко мне. Ты должна была сказать следующее: «Я хочу, чтобы вы познакомились с моей матерью Кэтрин Трейси», а уже они будут называть меня миссис Трейси!

— Я просто не могу поверить… — взорвалась Сэм.

Кэтрин уставилась на Сэм.

— Чему ты не можешь поверить, моя дорогая? — произнесла она зловеще-холодным тоном.

Сэм посмотрела на Хани, чьи глаза просили не грубить, и на Бейб, чьи глаза просто молили о том же…

— Я не могу поверить тому, что Бейб, я имею в виду Бабетту, не умеет правильно знакомить людей. Мне кажется, что это не ее вина, миссис Трейси. Я считаю, что в этом виноваты те школы, в которых мы учились.

Сэм была молодец, она быстро сменила тон, но теперь все больше входила в раж и даже начинала получать от своей тирады удовольствие.

— Я знаю, что мои родители — мой отец Т. С. Грант и моя мачеха Нора Грант — моя бедная мамочка, дебютантка большой Ассамблеи в Пасадене, умерла, когда я была совсем крошкой, — всегда посылали меня в самые лучшие школы. До Бизли я училась в хорошей школе на Востоке, ну, вы понимаете, мои родители считали, что в этих школах меня научат хотя бы основам хороших манер, но, к сожалению… — она высоко подняла руки, — к сожалению, они нас ничему не научили.

Возвышаясь над маленькой Кэтрин, Сэм с удовольствием подумала, что сможет свалить эту суку на пол одной левой, если решит дать ей по носу. Но она продолжала со сладкой улыбочкой:

— Все так неприятно, жаль, что в школе нет женщин, подобных вам, которые могли бы нас научить основам приличного поведения…

— Достаточно, — резко прервала ее Кэтрин, прекращая монолог. Сэм стало ясно, что если она думала, что задурила ей голову, то сильно ошиблась.

— Сейчас, когда мы во всем разобрались, нам стоит присесть и чем-нибудь закусить. Я понимаю, как голодны подростки, когда они возвращаются из школы. Бабетта, пожалуйста, скажи Хильде, что она может подавать!

— По внутреннему телефону? — спросила ее Бейб, которая ужасно боялась допустить еще одну оплошность и вызвать немедленный реприманд со стороны Кэтрин. Она заранее знала, что знакомство будет проходить в напряженной обстановке, но даже в самых страшных снах не могла представить себе этот кошмар!

— Конечно, по внутреннему! Что я еще могла иметь в виду? Что ты выйдешь в холл и будешь орать, как маяк-ревун в ненастную погоду?

— Нет, я… — Бейб позвонила в кухню и, когда ей ответила кухарка, сказала: — Пожалуйста, я могу поговорить с Хильдой?

— Боже ты мой, Бабетта! «Могу я поговорить с Хильдой, пожалуйста?» — резко передразнила ее Кэтрин. — Ты должна просто сказать, чтобы она несла поднос с закусками.

— Да, мэм, — быстро произнесла Бейб, она была в шоке, но тут же поправилась: — Я имею в виду, да, мама.

Но все уже пропало. Кэтрин глубоко вздохнула, повернулась к Хани и Сэм, чтобы они тоже приняли участие в ее уроке вежливости.

— Я постоянно повторяю Бабетте — только слуги и торговцы используют выражение «мэм» как форму обращения.

Сама очень взволнованная, Хани едва не повторила: «Да, мэм!»

Ее спас от этого радостный выкрик Сэм:

— Боже! До меня только что дошло, что вы так похожи на Нэнси! Миссис Трейси, на Нэнси Рейган!

— Ты имеешь в виду жену губернатора?

«А кого еще я могу иметь в виду, как ты думаешь? Толстую тетку из передвижного цирка?»

— Вы могли бы быть близнецами, но вы, конечно, гораздо моложе!

— Между прочим, я действительно моложе ее, — расплылась в улыбке миссис Трейси. — На несколько лет, по крайней мере, на десять лет! Но я рада, что ты видишь наше сходство. Она — очаровательная женщина и мой большой друг. Мы с ней часто обедаем, когда она прилетает из Сакраменто для еженедельной встречи со своим парикмахером здесь в Беверли-Хиллз. Бедненькая! Она говорит, что ей даже не могут сделать нормальный маникюр в нашей столице. Это так неприятно. Да, мы с ней дружим уже так давно! И вы знаете, что судья и я приложили немало усилий к тому, чтобы Рони стал губернатором. Мы много поработали, чтобы обеспечить ему выборы. Какая ты молодец, что заметила наше сходство!

— И этот туалет, он также выдержан в стиле Нэнси Рейган! Я могу поклясться, что это именно вы советуете Нэнси, что ей надевать, когда проходит предвыборная кампания!

— Да, мне придется признать, что это так, — согласилась Кэтрин. — Но у самой Нэнси такой превосходный вкус, хотя она и снималась в тех дешевых фильмах!

— Но вы знаете, я сказала недавно моему отцу, известному продюсеру фильмов, что, где бы ни появлялась Нэнси, она несет с собой некоторое благородство.

Сэм торжествующе посмотрела на Хани. Она уже приручила Кэтрин.

— Да, пожалуй. Но если мы уж заговорили о благородстве, милая моя, ты не считаешь, что лучше бы тебе называться Са-ман-та, а не Сэм? О чем только думает твоя мачеха, разрешая называть тебя мальчишеским именем?

Черт, мы опять пошли по кругу, подумала Сэм. Хватит ли у нее сил и хитрости, чтобы наконец отвязаться от этой суки?

— Ну, вы знаете, Нора — англичанка! Она была замужем за аристократом, владельцем огромного поместья. Ну, из тех, что занимаются охотой с борзыми и живут в старинных родовых замках, таких же красивых, как и поместье Грантвуд. Нора, может, слабо разбирается в политике и сочувствует не тем политическим силам, но она с таким вкусом украсила Грантвуд старинным английским антиквариатом! Вы же знаете, как отличается мышление даже этих благородных английских аристократов от нашего мышления, от мышления людей, чье происхождение ведется от старых американских благородных семей.

Она перевела дыхание, видя, что с этой сукой все в порядке, но почувствовала необходимость продолжить плести новые легенды.

— Что касается меня, то я уже четвертое поколение натуральных калифорнийцев, разумеется, я не имела в виду индейцев! Бабетта рассказала нам, что вы ведете свой род от генерала Ли! Вот это здорово! Я не могу выразить, какое это произвело на меня впечатление. Я так рыдала, когда показывали всех этих храбрых ребят-конфедератов, лежащих тысячами на земле в железнодорожном депо, ну, в этой сцене из «Унесенных ветром»! Я даже не знаю, когда я больше рыдала — когда Ретт сказал Скарлетт, что ему наплевать на нее, простите меня за такую грубость, или при виде этих бравых молодых людей! Меня, наверное, можно назвать симпатизирующей южанам!

Когда Кэтрин начала смеяться, Сэм откинулась назад на стуле с зеленой обивкой — она была довольна, что выиграла не только это сражение, но полностью победила в войне! Бейб с благодарностью посмотрела на нее. Хильда принесла поднос с разными пирожными и печеньем и пузатые стаканы, полные охлажденного с шапкой пены апельсинового сока. Сэм посмотрела на Хани, как бы говоря: «Ну, я уже отработала свою долю подхалимства. Теперь твоя очередь!»

— Ты правду говоришь? — крикнула Сэм, когда они с Хани сидели в «роллсе», отвозившем их домой. У них начался истерический смех.

— Правда, я чуть не умерла, когда ты объявила, что мы останемся на обед, — сказала ей Хани.

— Ну, я подумала, что мы не можем покинуть Бейб в этот момент. А потом, ты что думаешь, что я ушла бы, не повидав самого мистера Судью? Если честно, то я думала, что обкакаюсь, когда ты обращалась к нему: «ваша честь», «судья» и «сэр»!

Хани начала оправдываться:

— К тому времени я так ошалела, что сама не понимала, что говорю. Кроме того, я решила, что таким образом мы обеспечим себе тылы и не принесем Бейб особого вреда. Я чуть не сказала «Ваше величество!», чтобы еще больше польстить старику.

Неожиданно Сэм застонала:

— Ты понимаешь, что нам придется все это повторять неисчислимое количество раз, потому что Кэтрин всегда будет на стреме? Сегодня все было прекрасно, и нам было весело, но если придется продолжить эту игру, мы умрем от тоски!

— Мне кажется, что все образуется, — с надеждой протянула Хани, — Бейб говорит, что в следующий раз мы сможем сидеть у нее в комнате.

Хани надеялась на это. Сегодня ей повезло. Хотя она и сказала, что ее родители были в разводе, она не уточняла, кто же ее мать. Или что ее отец не столько работал над романом, сколько зарабатывал деньги тем, что писал сценарии, по которым никогда не снимались фильмы, если даже он доводил их до конца.

— Ну хорошо, теперь, когда мы наконец встретились с Кэтрин и Вашей честью, мистером Надутым и миссис Высокомерная сука, нам осталось познакомиться с твоим отцом, Хани!

— Да, конечно, в тот раз он так расстроился, что даже не сказал вам «привет!», когда вы собирались домой, но обещал, что в следующий раз обязательно побудет с нами. И еще он приготовит свое фирменное блюдо — бифштекс по-лионски.

— Ты знаешь, рецепт просто отдает французским ароматом.

Хани засмеялась:

— Это всего лишь молотое мясо с луком и приправами. Тедди говорит, что травы придают ему такой специфический вкус.

— Как ты считаешь, сможем ли мы когда-нибудь встретиться с твоей матерью?

Хани сразу притихла:

— Мне кажется, нет.

— Когда мы закончим учебу, мы втроем поедем в Европу — там у нас будет серия континентальных приключений — каждая из нас займется сексом с мужчинами той страны, куда мы будем приезжать! Но первая остановка будет Париж и Мими Лере! — Сэм крепко сжала руку Хани. — Она должна, по крайней мере, увидеть, как много потеряла! Когда Мими увидит тебя, она будет так жалеть, что бросила вас.

— Почему ты думаешь, что она будет расстроена?

— О, Хани, иначе и быть не может. Ты — очень хорошая девушка. Такая же сладкая и вкусная, как пчелиный мед[5]. Тебе никогда не следует забывать об этом, если даже не вое окружающие об этом помнят!

40

Сэм рассказывала о рождественском приеме, который устраивали Гранты. Она говорила об этом с тех пор, как девочки впервые познакомились в школе в сентябре.

— Даже мне придется признать, что Нора умеет прекрасно организовывать приемы. Она говорит, что начинать всегда следует со списка гостей: должны присутствовать те люди, которые могут легко общаться друг с другом. Сначала вы должны пригласить нескольких действительно интересных и известных людей. Но только нескольких, потому что если будет слишком много гениев, остальные гости будут чувствовать себя кретинами. Все станут зажиматься, а скованные люди не могут хорошо проводить время. Кроме того, гении обычно эгоисты, которые предпочитают сами говорить и не слушать собеседников, а это тоже очень плохо. Если вы пригласите несколько Эйнштейнов, то можете смело приглашать великое множество просто знаменитостей, потому что люди, не являющиеся великими, по достоинству оценят прием, — потом они смогут рассказывать друзьям и соседям, что запросто общались с Миком Джаггером!

— Кто откажется общаться с Миком? — захихикала Бейб. — Мне бы хотелось поближе познакомиться с ним. А ты уверена, что Нора пригласит его?

— Я просто привела его в качестве примера, но, может быть, Нора уже пригласила его. Из тех, кто дал согласие прийти, появится только половина. Большинство из них никогда не признается, что у них есть свободный вечер или что они сейчас находятся в городе. Некоторые лучше останутся дома и станут развлекаться сами с собой, чем признают, что на них не такой уж большой спрос! И из тех, кто уже дал свое согласие, появится на приеме, дай Бог, половина! Они считают, что это очень классно — заставлять вас надеяться на их присутствие, а потом вообще не появиться, или же они до самого последнего часа ждут какого-то более престижного приглашения!

Ожидалось, что на приеме будут все, кто играет важную роль в социальной жизни Голливуда, гости из списка «А». Было обещано, что даже те, кто устраивал собственные приемы в тот же день, все равно заглянут в Грантвуд в течение вечера, включая главный приз — Лиз Тейлор, которая обожала Нору, чего никак не могла понять Сэм, — разве что они обе англичанки и были замужем по тысяче раз!

Нора наняла, кроме выездного ресторана, еще и официантов, других слуг, чтобы ее собственный обслуживающий персонал мог насладиться праздником Рождества. Но вы не должны прийти к выводу, что Нора такая чудесная женщина. Она совсем не такая добренькая. Она делает это только потому, что так принято в старой, доброй Англии! Все, кто живет и работает в поместье, приходят в фамильный особняк на праздник Рождества и получают подарки. Мне кажется, что ей нравится изображать из себя «леди Сама Щедрость!», которая так добра даже к своим слугам! Подарки будут для всех присутствующих, но разве Нору волнуют деньги? Она их легко тратит, ведь это же не ее деньги, а моего отца! Она просто швыряется ими!

— Но это же и его прием, поэтому я считаю, что все честно! — заметила Хани.

— Конечно, это его праздник. Он — прекрасный хозяин, и хотя Нора умеет устраивать замечательные праздники, кем бы она была здесь без моего отца? Миссис Никто! И где бы она могла устраивать свои праздники, если бы у нее не было бы нашего прекрасного дома? Сейчас я вам расскажу о меню. Будут устрицы с Востока, разложенные на половинках раковин, устрица «Рокфеллер» и огромные устрицы с северо-запада, такие жирные и большие. Их окунут в кляр и потом зажарят. Это потрясающе вкусно — приходил поставщик, и мы попробовали, чтобы знать, что следует заказывать!

Потом будет печеный лосось, так как сейчас все сидят на диете и хотят есть только рыбу. И наконец — икра! Все сорта и цвета: черная, серая, розовая, красная и золотистая. Люди из ресторана поставят недалеко от главного зала плиту и будут выпекать блины прямо на месте. И конечно, крабы! Королевские крабы и салат из крабов, но кто захочет есть салат, когда можно есть только нежное и вкусное мясо из хвоста крабов! Но это только начало! Будут жареная индейка, ростбиф и жареный гусь. Мне кажется, что англичане предпочитают на Рождество именно его, и Нора всегда старается, чтобы никто не забывал, насколько она пропитана духом доброй, старой Англии! Мне кажется, что она именно поэтому и пригласила всех этих английских актеров — Дейвида Нивена, Роджера Мура и Шона Коннери…

— Вот это да! — Бейб была вне себя от восторга. — Я обожаю Шона Коннери! Мне кажется, что он такой сексуальный! Знаешь, Сэм, я никак не могу понять, в чем дело: я уверена, что это будет прекрасный праздник, и сама жду его с нетерпением, но ты всегда присутствовала на праздниках в Грантвуде, почему он тебя так волнует?

— Потому что канун Рождества, ты, маленькая задница! Сколько я себя помню, я всегда справляла Рождество у своих подруг или в интернате. В первый раз я буду справлять Рождество дома!

Сэм зарыдала, и Хани была в ужасе. Сэм никогда не была плаксой.

— Сэм, в чем дело?

— Просто я иногда так тоскую по своей матери!

Хани замолчала, она понимала чувства Сэм. Но Бейб заметила:

— Как ты можешь скучать по матери, если ты ее совершенно не помнишь?

— И все же я всегда скучаю, и особенно мне грустно на Рождество! Все эти годы я была так далеко от дома. Если бы моя мать была жива, я всегда встречала бы праздник дома!

Бейб и Хани не сказали ни слова, но они не могли понять, почему же ее отец не позаботился об этом. Вдруг Сэм начала рыдать еще сильнее.

— Хьюби, — произнесла она между сильными рыданиями.

— Что с ним? — удивленно спросила Бейб. Хотя Сэм иногда упоминала о нем, она никогда не сообщала девочкам подробностей. Она просто всегда говорила, что он очень милый!

— Что с ним? Я расскажу вам, что с ним. Я умоляла Нору, чтобы она разрешила ему приехать домой на Рождество, но она такая зараза, что даже не стала говорить со мной на эту тему…

— У нее, наверно, есть свои причины, — заметила Хани.

— Потом он же не ребенок. Он взрослый мужчина!

— Ну и что? — снова захлюпала Сэм. — Он же ее сын!

Через несколько часов должен был начаться праздник, и Хани пыталась уговорить Тедди пойти туда вместе с нею, а не просто привезти ее туда, чтобы потом уехать домой, где он будет сидеть один.

— Нет, моя золотая, ты иди одна и хорошенько веселись. Обо мне не беспокойся. Со мной все в порядке!

— Но почему ты не пойдешь? Тебя же пригласили!

— Да, очень мило, что Гранты прислали мне приглашение, но, малышка, они твои друзья, а не мои.

— Но они хотят, чтобы ты тоже пришел. Сэм говорит, что она тебя просто обожает и что после ее отца ты — самый милый человек, с которым она знакома!

Тедди засмеялся:

— Я не уверен, что «обожать» — это именно то слово, которое применимо ко мне, но мне тоже очень нравится Сэм. После тебя она самая милая девушка из тех, кого я знаю. Она и Бейб.

— И Нора сказала, что очень хочет с тобою встретиться, что она читала «Праздник желания». Книга ей так понравилась, что она еще долго вспоминала ее.

Он улыбнулся своей грустной, ироничной улыбкой:

— Она не сказала, что читала «Конец ночи» и тоже вспоминает эту вещь?

— Нет, — неохотно ответила Хани, — если даже она читала ее, она об этом никогда не говорила…

Хани опустила глаза, не в силах выдержать взгляда отца. Она знала, что даже по прошествии многих лет он жалел о том, что опубликовал свой второй роман. Критика его разгромила в пух и прах! Возможно, он так же сильно переживал провал второго романа, как потерю своей Мими. Так несправедливо, что ему пришлось перетерпеть такую боль! Он так сочувствовал боли другого человека.

— Тедди, какова подлинная причина, по которой ты не можешь идти к Грантам?

— Хани, все уже решено. Передай им мои извинения.

Но Хани продолжала настаивать:

— Может, потому, что ты там больше никого не знаешь? Если это так, то можешь не беспокоиться, там будет более пятисот гостей, и примерно половина из них работает в кино. Нора пригласила некоторых литераторов с Востока. Даже Вильяма Бакли! Хотя он консерватор, Нора говорит, что ей нравится его образ мышления. Там будут и гости из Европы, я могу с тобой поспорить, что ты знаешь некоторых из них по Парижу или Ривьере. Ты обязательно встретишь там своих знакомых.

Он грустно улыбнулся:

— Может, в этом и состоит проблема: есть много людей, которые слишком хорошо меня знают! Люди, которые предпочтут убежать от меня, чтобы не вступать со мной в разговор. Они боятся, что мои неудачи заразны и они могут подцепить мою болезнь! Может, они и не так уж сильно ошибаются!.

— Пожалуйста, не говори так, папочка!

Он был такой грустный — он жалел о своих словах, понимая, как они ранили его дочь. Она прочла это по его глазам. Но он сам говорил ей, что «слово не воробей, вылетит — не поймаешь!».

Это случилось, когда она училась в седьмом классе и у них произошла одна из редких ссор. Она носила мини-юбку, а Тедди она не нравилась. Он говорил, что она слишком «мини»! Хани пыталась объяснить ему, что все девочки у них в классе носят юбки именно такой длины.

— Это определенный стиль! — заявила Хани. И тогда он рассказал ей о ссоре, которая произошла между ним и Мими по поводу ее туалета, одного из нарядов сексуальной кошечки, как догадалась Хани. Отец считал, что платье Мими было слишком экстравагантным, и Хани поняла: он пытается ей объяснить, что стиль, как в зеркале, отражает представление о себе того или иного лица.

Но рассказывая ей эту историю, он совершенно позабыл о поводе и грустно заметил:

— Такие странные вещи происходят со словами. Когда ты их пишешь на бумаге, их можно стереть, замазать, переделать, вычеркнуть, но когда ты произносишь эти слова вслух, обращаясь к кому-нибудь, кого ты очень любишь, ты никогда не можешь потом отказаться от них, что бы ты потом ни делал! Ты можешь сколько угодно жалеть об этом, просить прощения. И как бы тебя ни уверяли, что твои слова уже забыты, они остаются запечатленными в памяти навсегда… или же пока смерть начисто не сотрет их!

Тогда ей стало интересно, о каких же словах он говорил— о своих или Мими? Она еще подумала о том, насколько была правильной его теория.

Она знала, что никогда не сможет забыть его слов: они уже застряли в ее памяти и Вызывали картину его унижения — люди, в страхе убегающие от него. И она уже не уговаривала его пойти на праздник, где его будут избегать, как прокаженного…

Теперь и ей не хотелось этого праздника в Грантвуде — она будет смотреть на каждого гостя и гадать, избегал бы он или она Тедди.

Она спустилась вниз в черном платье из джерси, оно было с короткой юбкой, и Хани подумала, что Тедди может пошутить, что это даже не короткая юбка, а просто широкий пояс, или же достаточно тактично заметить, что она слишком сильно обнажила плечо. Но он признался — ему внезапно открылось, что она уже взрослая девушка, и к тому же очень красивая.

— Кто тебе поверит? Ты все время говоришь мне об этом, даже когда я надеваю форму, чтобы идти в школу.

— Тогда тебе придется понять, что каждый раз я говорю тебе чистую правду! У меня есть вопрос. Почему ты надела черное на рождественский прием? Я знаю, что сильно отстал от моды, но мне кажется, ты слишком молода, чтобы носить черное.

— Сначала — я очень красивая, а потом — мне слишком рано носить черное? Где же логика? Я могу тебе сказать, что я собиралась надеть платье красного цвета, но Сэм объявила, что красный — это цвет для Бейб. Что ее цвет — зеленый, а мой — черный! Она также сказала, что иногда мне стоит надевать белое, но для торжественных, случаев я всегда должна иметь платье черного цвета! Особенно для тех, когда мне нужно быть особенно неотразимой.

— Тебе сегодня необходимо быть особенно неотразимой? Я не уверен, что понимаю тебя.

Хотя Хани видела, что отец пытается шутить, она хорошо знала — он с ужасом ждет того времени, когда она начнет бегать на свидания. Тогда станет ясно, что она выросла и вскоре может расстаться с ним. Но, может, это каким-то образом, как всегда, связано с Мими? Может, он боится, что она вырастет и станет похожей на Мими, станет такой же секс-бомбой? Женщиной, как объяснила им Сэм, на которую мужчины только посмотрят — и сразу же «у них встает».

Но если дело было только в этом, Тедди не следовало волноваться. Она никогда не хотела стать секс-бомбой, женщиной, которая вызывает сексуальные позывы и сальные шуточки. Хотя многие девушки уже регулярно встречались с юношами — некоторые начали встречаться с двенадцати лет, — ей это было совсем неинтересно. Кстати, также было и с Сэм, хотя она много рассуждала о сексе в своей обычной манере «я все об этом знаю», которая доводила до бешенства Бейб. Она рассуждала обо всем так, как будто являлась единственным специалистом по сексу!

Из них только Бейб хотелось бегать на свидания, что было весьма забавным, — ведь Кэтрин была, как объявила им Бейб, не только льдышкой, только что вынутой из заморозки, но и непорочной девой, в честь которой назвали штат Вирджиния!

— Папочка, милый, тебе не следует беспокоиться ни о чем. Наверное, на празднике будут только пожилые мужчины. Слишком старые для того, чтобы с ними можно было разговаривать, я даже не знаю, о чем.

— Очень хорошо! Ты только должна говорить им «Нет!». Тогда все будет в порядке.

Хани понимала, что отец дразнит ее, но вдруг защипало глаза — ей стало жаль себя и Тедди, ею овладело какое-то странное чувство, как будто она сейчас лопнет от любви к нему.

— Я все понимаю, Тедди! Я никогда не сделаю того, от чего тебе будет больно.

— Нет, Хани, ты не должна мне этого обещать. Обещай мне только одно: ты никогда не будешь несчастной.

— И что же мне для этого делать? — грустно поинтересовалась Хани.

— Следовать зову своего сердца.

Он погладил ее шелковистые волосы, спускавшиеся почти до талии. Волосы были великолепны!

— Но что будет, если я послушаюсь моего сердца и разобью твое?

Тедди задумался.

«Он, наверно, думает о Мими!»

— Все равно, тебе придется слушаться своего сердца, куда бы это ни привело тебя!

«Он так и сделал, и подумай, куда это его привело?»

Чтобы разрядить грустное настроение, Тедди, смеясь, сказал:

— Ты не против, если я задам тебе всего лишь один вопрос? Если уж я пишу сценарии, мне нужно знать, как обстоят дела в настоящее время. Сегодняшний прием в великолепном поместье Грантвуд с пятьюстами приглашенными — это важный официальный прием и будущее приключение, не так ли?

Хани засмеялась:

— Да…

— Тогда объясни мне, почему ты надела такое короткое платье вместо строгого, длинного?

— О, — ответила Хани, радуясь, что он не задает вопросов, на которые так трудно найти ответ, — это из-за Бейб. Ее родители не разрешают ей долго задерживаться на празднике, только заехать туда и передать нам с Сэм подарки и подарки для семьи Грантов. Бейб не наденет настоящее длинное платье, поэтому мы с Сэм решили, что тоже будем в платьях с короткой юбкой, чтобы Бейб не чувствовала себя ущемленной.

— Мне кажется, что вы обе весьма внимательны к Бейб. Ну, если ты готова, то нам следует ехать, — сказал Тедди, внезапно начиная спешить.

— Я позвоню Бейб, чтобы она была готова. Мы захватим ее с собой!

— Хорошо, я пока выведу машину из гаража.

Когда он вышел, Хани поняла, что он все время нервничал и подгонял ее поскорее ехать. Но почему? Чтобы он мог вернуться домой и начать праздновать по-своему?

Она знала, что он не пил весь день, чтобы быть в состоянии отвезти ее на праздник. Быть в состоянии разговаривать с ее друзьями и, если возникнет необходимость, даже развезти их по домам!

Прежде чем звонить Бейб, она вытащила деньги из отложенной на домашние расходы суммы и положила их в кошелек. Когда ей будет нужно возвращаться домой, она сможет вызвать такси и не просить никого, чтобы ее отвезли домой.

Хани позвонила в дверь дома Трейси — Кэтрин настаивала, чтобы те, кто подвозил ее дочь Бабетту, подходили к самой двери, а не сигналили из машины. Тедди оставался в машине. Но когда Бейб открыла дверь, она была без пальто. Она быстро прошептала:

— Они хотят познакомиться с твоим отцом. Попроси его зайти к нам.

Хани обеспокоенно посмотрела на отца, сидевшего в машине. Просить его познакомиться с семейкой Трейси сейчас, когда он весь на нервах, это уже слишком.

— Но мы уже опаздываем!

— Хани, пожалуйста! Это не займет много времени. Она настаивает! Она обидится, если он не…

— Ну и пусть! Мне уже все надоело. Слушай, Бейб, on же не одет, без пиджака, в джинсах, а потом она будет осуждать его за это!

— Пожалуйста, Хани, — Бейб начала прыгать от возбуждения.

Но они увидели Тедди, стоявшего в дверях.

— Леди, у вас какая-то проблема?

— Да, мистер Розен. Мои мать и отец очень хотят познакомиться с вами, но Хани говорит, что у нас уже нет времени. Но моя мать будет так расстроена, пожалуйста, мистер Розен!

Тедди обнял Хани:

— Все в порядке, милая. Ничего страшного, если вы опоздаете на несколько минут. На всех больших приемах люди приходят и уходят когда кому угодно. Никаких проблем!

Выражение его лица стало решительным, даже героическим, как подумала Хани. Его мягкие карие глаза подбадривали ее.

Через тридцать минут супруги Трейси провожали их до двери. Кэтрин сказала:

— Я так счастлива, что нам представился случай поболтать. И судья присоединился к ней:

— Да, конечно.

Тедди сказал «Я очень рад!» так, как будто действительно так считал.

Потом Кэтрин заявила:

— Я еще раз напоминаю тебе, Бабетта, чтобы ты не смела пить вино или же любой коктейль, в котором будет алкоголь. Кроме того, такси, которое я заказала для тебя, будет у дверей ровно в девять тридцать, ты должна в это время стоять там и ждать машину!

Бабетта ответила:

— Да, мама!

Когда они сидели в машине и ехали по направлению к Сансет, Бейб сказала:

— Мистер Розен, вы просто потрясающий. Спасибо!

Тедди засмеялся:

— Я бы сказал, что это весьма двусмысленный комплимент. Значит, ты думала, что я не смогу быть таким, и что же такого я сделал, что ты считаешь меня потрясающим?

— Ну, вы знаете, моя мать имеет привычку допрашивать людей. Как в картине, которую я видела по телевидению, когда гестапо допрашивает этих испуганных евреев.

Хани увидела, как Тедди крепче сжал руль, но ответил:

— Все нормально, Бейб, родители всегда волнуются по поводу друзей своих детей. Это только показывает, как они заботятся о тебе. Я их вполне понимаю.

— Вы всегда так красиво говорите, мистер Розен. Мне бы так хотелось… — она тяжело вздохнула.

Хани не волновали вопросы, связанные с национальностью Тедди, но у нее сильно забилось сердце, когда его начали выспрашивать насчет карьеры. Какое право имела эта чертова кукла, Кэтрин и ее супруг-судья, задавать такие неприличные вопросы? Их нельзя остановить! Тедди был абсолютно прав, если бы послал их к черту!

Он этого не сделал. Он даже отказался выпить, когда судья предложил ему виски. Он просто спокойно и естественно отвечал на все их вопросы. Он выглядел настоящим джентльменом, и им должно было быть стыдно.

— Вы знаете, мне так обидно, что я могу оставаться у Грантов всего полтора часа. Сэм сказала, что там будут Пол Ньюмен и Мик Джаггер. Вы верите, мистер Розен, что они действительно посетят праздник?

Хани захохотала, но Тедди не смеялся.

— Прости меня, Бейб, я не могу ответить на твой вопрос. Мой опыт говорит мне, что в подобных случаях нельзя быть ни в чем уверенным: кто придет, а кто — нет, сказать трудно!

Как только девочки вошли в дом, к ним сразу же подбежала Сэм в ярко-зеленом платье из тафты. В холле стояла огромнейшая елка. Ни Хани, ни Бейб прежде никогда не видели такого прекрасного дерева. Ее ветви достигали сводчатого потолка и были украшены золотыми шарами, серебряными звездами, красными и зелеными бархатными бантами.

— Где это вы были? — сразу же напала на них Сэм. — Гости начали собираться уже почти час назад. Мне неприятно говорить тебе, Бейб, но Мик Джаггер был и уже уехал.

— Ой как жаль! — Потом Бейб немного подумала и спросила: — Ты мне говоришь правду, Сэм, или нарочно меня дразнишь?

— Конечно, я говорю тебе правду. Неужели ты думаешь, что в канун Рождества я буду лгать или дразнить тебя?

— Мне кажется, что я сейчас умру!

— Только не здесь! Люди приходят и уходят, не нужно, чтобы у них создавалось ложное впечатление о нашем доме! Если ты хочешь покончить с собой, тебе лучше подняться наверх!

— Это все мать виновата! Она заставила отца Хани зайти к нам, они довольно долго разговаривали и… Ой, ну почему мне так не везет?

— Хани, твой отец! — неожиданно завопила Сэм. — Он еще не уехал? Я подумала, может, Нора выйдет к нему и уговорит, чтобы он зашел хоть ненадолго. Я хотела, чтобы он познакомился с моим отцом.

Хани покачала головой:

— Он уже уехал. Кроме того, он был одет не по-праздничному. Охранники у ворот не разрешили ему подъехать к двери. Они сказали, что проводят нас, но Тедди настаивал на своих правах. Он им сказал, что не разрешает мне ездить ни с кем, кроме него самого.

— Послушайте, — сказала Бейб, сбрасывая пальто на руки ожидавшей горничной, — у меня только полтора часа времени, поэтому давайте побыстрее. Я не могу тратить время на то, чтобы просто стоять здесь. С вами у меня еще будет много возможностей наговориться досыта. Куда мне положить эти подарки? — спросила она. — Где едят и где танцуют? И самое главное, где все эти знаменитости?

— Положи подарки под елку в гостиной, — сказала Сэм, как будто она объясняла маленькому ребенку.

— Буфет в столовой, там, где он и должен быть. Кроме того, отдельно в нескольких метрах расположены дополнительные бары, — она закатила глаза. — Танцы в оранжерее, там играют два оркестра. Что же касается звезд, тут тебе придется полагаться на свое везение, может, ты и наткнешься на них, если будешь бродить из комнаты в комнату. Они расползлись по всему дому. Ты можешь найти кое-кого даже в ванной или туалете! А если тебе уж очень повезет, ты можешь наткнуться на них, когда они занимаются этим самым… — захихикала Сэм. — Да, если тебя это волнует, я только что видела Генри Киссинджера, ведущего беседу с политиками.

— Киссинджер? Кэтрин мне не поверит! Может, мне стоит позвонить ей и сообщить все подробности и она разрешит мне остаться еще на час? — Бейб подумала. — Нет, наверное, и это не поможет. Мне не следует разбрасываться тем небольшим количеством времени, которое у меня есть.

— Бейб, омела[6] висит над каждой дверью. Между прочим, я поцеловала Мика Джаггера прямо здесь, — Сэм была очень довольна. — Я его заарканила, когда он только подошел к двери!

Бейб побледнела:

— Но почему ты не сказала нам об этом, когда мы только вошли?

— Я не хотела разбивать твое сердце.

— Он был удивлен?

— Вообще-то да!

— И что он сделал?

— Он тоже поцеловал меня.

Бейб развернулась и побежала, Сэм и Хани бежали за ней, пробираясь сквозь группы гостей, стараясь не толкать официантов с подносами бокалов, полных шампанского. Им предлагали канапе и вино.

— Бейб; сумасшедшая, куда ты несешься? — закричала Сэм ей вслед.

— Я пытаюсь восполнить потерянное время.

Когда она схватила бокал шампанского у официанта, чуть не сбив его с ног, Хани просто обомлела.

— Боже, что скажет Кэтрин, узнав, что Бейб пила шампанское? Она ей даже не разрешила пить крюшон и пунш.

— Она ничего не скажет, если не будет знать об этом, дурочка. Мы ей об этом ничего не скажем!

Потом Хани остановила пара, которая разговаривала на смеси французского и английского, они очень интересовались, не дочь ли она французской актрисы Мими Лере? Она на нее так похожа! Когда Хани призналась, что да, она ее дочь, они ее захватили в плен и начали созывать своих друзей, чтобы те побыстрее подошли и посмотрели на деточку Мими Лере.

— Отличная девушка! — хором с удовольствием подтвердили все.

К тому времени, когда Хани смогла от них сбежать, она потеряла Сэм и Бейб и начала искать их в буфете. Бейб, наверное, старается попробовать как можно больше разных вкусностей в рекордно короткое время, чтобы сразу перейти к первоочередному делу — поискам звезд!

Ее снова остановили. На этот раз это был отец Сэм, он обнял ее и заставил присоединиться к группе, где шел оживленный разговор. Т. С. представил ее как красавицу дочку Тедди Розена. Один мужик, впившись глазами в ее грудь, подтвердил, что да, она, конечно, очень красива. Женщина, худая до безобразия, гнусно усмехнулась, и еще один мужчина, у которого были противные масляные глазки, протянул:

— Я знаю старика Тедди, чем он сейчас занят, цыпленочек?

Когда Хани ответила, что он сейчас работает над сценарием и романом, мужчина ухмыльнулся, а женщина фыркнула. Хани почувствовала, как у нее загорелось лицо. Она хотела бы резко и остроумно дать им отпор, чтобы они перестали ухмыляться! Но ничего не могла придумать и посмотрела на отца Сэм, чтобы хоть он что-то сделал.

«Даже если он не знает Тедди, он же может сказать — «это прекрасный писатель», или что-нибудь еще!»

Т. С. молчал, продолжая жевать свою сигару.

Но тут подоспела Нора, обняла Хани, быстро посмотрела на ее пылающее лицо, потом на всех остальных и сразу же защебетала:

— Вы уже познакомились с пашей Хани? Она такая лапочка. Вы должны знать ее отца. Ф. Теодор Розен такой известный писатель. Он пишет великолепные книги. И он должен писать их, он сам — чудесный человек!

Хани чуть не расплакалась от благодарности.

«Как она это делает? Сэм была права — она колдунья… нет, даже фея!»

— Беги и веселись, Хани. Тебе нечего делать среди этих взрослых, — сказала ей Нора. — Я видела, как Сэм и Бейб танцуют буги в оранжерее.

Хани взглядом поблагодарила ее, пробормотала:

— Была рада познакомиться! — Ей так не хотелось говорить этого, но хорошее воспитание пересилило.

Хани провела следующий час, нервничая и пытаясь отыскать Бейб, чтобы напомнить ей о времени. Самой Бейб уже было наплевать на все.

После того как Хани потанцевала с высоким, темным и слащавым мужчиной, гораздо старше ее, который к тому же слишком сильно прижимался к ней, — он был именно таким типом, которому, как говорил ее отец, следовало сказать «нет!», — она извинилась и пошла искать Сэм. Она нашла подругу в библиотеке, где та вела пылкий диалог по поводу жалкого состояния советского киноискусства с коротеньким светлым мужчиной средних лет, которого, похоже, гораздо больше интересовала совершенно открытая спина Сэм, — он ее старательно выглаживал своей рукой, — а не положение с советскими фильмами.

— Я не могу найти Бейб, — завопила Хани, — такси от ее матери будет ждать через пять минут.

— Вот черт! Я видела, как она пошла попудрить нос десять минут назад. Как ты думаешь, что она там делает, может, ее тошнит или что-то еще? Она съела очень много омара «Термидор», хотя я ее предупреждала, что не стоит так нажираться! И она выпила еще два бокала шампанского.

— Зачем ты ей это разрешила?

— Разрешила? Интересно, а что я могу с ней сделать? Пригвоздить ее к земле? Нам лучше сходить и проверить туалет.

Сэм сильно хлопнула по руке старого мужика, вскочила и прошипела:

— Старый развратник!

Он ей ответил:

— Сучка, тебе нравится крутить динамо!

Но девочки были уже далеко.

Сэм начала колотить в закрытую дверь, а Хани кричала:

— Бейб, ты здесь? Твое такси уже ждет тебя.

Они услышали, как внутри хихикала Бейб.

— Бейб, что там происходит? — спросила Хани, а Сэм скомандовала:

— Открой дверь, сию же минуту.

— Что это ты раскомандовалась, ты что, моя мать? — заорала Бейб и продолжала смеяться.

— Бейб, выходи скорее, или твоя мать тебя убьет! — умоляла ее Хани, Сэм начала ей угрожать:

— Если ты сейчас же не откроешь дверь, я вызываю слуг и они сломают ее!

— Ну, хорошо. — Несколько секунд девочки слышали, как кто-то возился с замком. Они пришли в ужас, когда услышали, как чертыхается мужчина, бывший там вместе с Бейб.

— Я бы могла тебя понять, если бы это был красавец Уоррен Битти, но парень из обслуги? Ты совсем сошла с ума! Ты заслуживаешь наказания, к которому приговорит тебя судья, — отчитывала ее Сэм, когда они с Хани пытались засунуть Бейб в пальто. Водитель такси, ожидавший Бейб, грозил, что уедет через несколько минут.

— Сейчас же скажи мне, что вы там делали?

— Где мы были, мы не скажем, а что делали — покажем! — ухмыльнулась Бейб, и в тот же момент ее начало рвать. Хани начала стонать, а Сэм сказала:

— Мне лучше найти Нору, может, она сумеет нам помочь.

Нора объяснила Кэтрин, что омар «Термидор», видимо, был не совсем свежим, что нескольким гостям стало плохо, что они положили Бабетту спать в комнате Сэм и вызвали врача, который сказал, что утром все будет в порядке.

— Если вы согласны, пусть она поспит у нас, а утром мы ее привезем домой.

Кэтрин не могла ей отказать.

Потом Нора предложила, чтобы Хани тоже осталась у них. Хани решила позвонить и предупредить Тедди, но он долго не поднимал трубку. Хани подумала, что ей нужно поехать домой, чтобы проверить, все ли в порядке.

— Никто не отвечает. Он, наверное, куда-то вышел, он сказал мне, что может отлучиться и чтобы я поехала на такси, если его не будет дома.

— Ты можешь позвонить ему попозже и сказать, что осталась у нас. Он же не станет возражать? — спокойно спросила ее Сэм.

— Мне кажется, что будет лучше, если я поеду домой. Мне бы не хотелось, чтобы он пришел домой и не застал меня. Он будет беспокоиться, пока я не позвоню ему. Поэтому я вызову такси, как он и сказал мне.

— Нет, — решила Нора. — Мне не хочется, чтобы ты подъезжала на такси к пустому дому. Мне это не нравится… Сейчас слишком поздно.

— Но… не надо беспокоить Олафа, он сегодня ваш гость..

— Мы его не будем беспокоить. Я сама отвезу тебя.

— Но вы не можете оставить своих гостей.

— Я быстро вернусь, праздник некоторое время может продолжаться без меня. Кроме того, я хочу подышать свежим воздухом. Я должна сказать тебе, что настоящая радость от праздника — это его предвкушение…

— Всегда? — расстроенно спросила Хани.

— Нет, не всегда. Иногда может повезти.

— Большое спасибо за то, что вы меня привезли, — Хани открыла дверцу машины и была готова убежать — ключи были у нее, но Нора сказала:

— Подожди, я зайду с тобой, если вдруг твоего отца нет дома, чтобы ты не входила в дом одна.

— О, все в порядке, — поспешно ответила Хани. — Видите, там горит свет. Он, наверное, уже вернулся!

— Но разве он не оставил свет, когда уходил из дома? — Нора вышла из машины. — Я просто проверю. Всего одна секунда. Я потом буду спокойна.

Хани открыла дверь:

— Папочка!

«Если бы он мне ответил», — молила Бога Хани. Нора увидела бы, что все в порядке, и уехала, не заходя в дом. Но Тедди не отвечал.

Хани вздохнула. Не было никакого смысла переходить с Норой из комнаты в комнату, выискивая воров. Тедди мог быть только в одной из двух комнат — внизу, в библиотеке, или же наверху — в спальне-кабинете. Хани придется посмотреть в библиотеке, потому что Нора не разрешит ей одной подниматься наверх.

— Может, он дома и сидит в библиотеке, читает или, может, он заснул…

Хани хотелось надеяться, что если Тедди отключился, то лежит в какой-нибудь не очень компрометирующей позе. Но только она взялась за ручку, дверь отворилась, и Тедди заморгал, увидев перед собой Нору и Хани.

— Мне показалось, что ты вернулась, милая, — сказал Тедди слегка осипшим голосом и нечетко произнося слова. Он был немного смущен. Хани стало легче, могло быть гораздо хуже.

— И это, видимо, великолепная Нора, о которой мне пропели песнь хвалы ангелы?

— Папочка! — запротестовала смущенная Хани.

— Но ты же так хвалила Нору, дорогая! Ты просто пела ей дифирамбы!

Нора улыбнулась, протягивая руку:

— Да, я Нора Грант, и я рада с вами познакомиться, мистер Розен.

Тедди улыбнулся самой прекрасной улыбкой. Такая улыбка могла разбить сердце, подумала Хани. Он так молодо выглядел.

— Вы должны называть меня Тедди. А тебе, мой крольчонок, не следовало беспокоить миссис Грант. Тебе следовало позвонить мне…

Нора быстро возразила:

— Мне это было совсем нетрудно! Мне даже было приятно на некоторое время уйти от этого шума. Я рада, что мы смогли познакомиться. Мне уже пора возвращаться. Я надеюсь, что мы познакомимся поближе, Тедди. Приходите к нам на обед вместе с Хани, ладно?

— С удовольствием, — ответил Тедди.

Нора добавила:

— Прекрасно, я вам позвоню. До свидания.

Тедди картинно раскланялся:

— Доброй ночи, прекрасная леди, веселого Рождества всем и вся!

41

Когда Хани и Бейб сошли со школьного автобуса, Сэм с нетерпением ожидала их на парковке.

— Угадайте, что у меня есть? Отличная вещь! — прошептала Сэм.

— Что за отличная вещь? — спросила Хани и отвернулась, чтобы поговорить с девочкой, с которой она вместе учила французский, но Бейб громко зачирикала:

— Ой, как здорово! И чем же так хороша твоя хорошая вещь?

— Потише! Совсем не обязательно, чтобы об этом знала вся школа.

— Хорошо, и что, она действительно хороша? — прошептала Бейб.

— «Золото Акапулько»!

— Где ты его взяла?

— Роберто достал.

— Кто такой Роберто?

— Они у нас пилят деревья в Грантвуде. Он сказал, что это настоящее «Золото Акапулько» и что оно такое же хорошее, как и «Красная Панама».

— «Красная Панама»! Я тебе гарантирую, что этот пильщик деревьев никогда не видел «Красную Панаму» и тем более никогда ее не курил! — громко фыркнула Бейб.

— Да тихо ты! Откуда ты знаешь, что он ее никогда не курил?

— Потому что нет травки под названием «Красная Панама»! Они придумывают все, ты слышала, как ребята болтали об этом, как будто у них уже был какой-то опыт с курением этой травки. Что они испытывали необыкновенное блаженство, как бы умерли и вознеслись в рай. Но когда ты их прижмешь, они начинают говорить, что это не они курили, а кто-то другой! Это фантазия, которую выдумали курильщики. Вот «Золото Акапулько», с ним все нормально. Где травка?

— В сумке.

— Боже мой! Ты таскаешь травку в сумке? Ты что, очумела? — заорала Бейб.

— О'кей, Бейб, если ты не можешь закрыть свой дырявый рот, тогда все отменяется, ладно? Мы больше не станем об этом говорить.

— А что, если она выпадет из твоей сумки? Они вышвырнут тебя из школы, и Кэтрин не разрешит мне дружить с тобой! Тебе следовало оставить ее дома, Нора никогда не проверяет твои ящики. Только Кэтрин постоянно шарит в моих. Мы могли бы покурить после школы, раз травка с тобой, а не дома. Когда мы можем покурить?

— Ну, Сэм, дай я посмотрю, какого цвета твоя травка, — потребовала Бейб, когда они уселись на цементном полу в служебной котельной (Сэм считала, что там они в безопасности — подсобные рабочие ушли обедать).

— Раз у нас так мало времени, лучше всего свернуть одну сигарету с марихуаной.

— Да, одной вполне достаточно, — Хани нервничала, потому что курила марихуану в первый раз и боялась, что их поймают.

— Конечно, только одну сигарету, а сколько бы ты желала? — недовольно поинтересовалась Сэм. — Что, мы должны выкурить все наши запасы за один раз? — Она вытащила бумагу для сигарет, пластиковый пакетик и маленькую коробочку спичек из своей сумки. — Это дерьмо слишком дорого стоит. Вы даже себе не представляете, что мне пришлось сделать, чтобы достать марихуану!

— Ох, ох, — зафыркала Бейб, — ты что хочешь сказать, что тебе пришлось платить натурой?

— Нет, но как всегда говорит мой отец — «Задарма не получишь даже дерьма».

— О, Сэм, — начала было Хани, — ты не…

Сэм резко прервала ее:

— Тебе не следует знать деталей, золотко, иначе тебе не принесет удовольствия ни одна затяжка древнего волшебного зелья. Я могу только сказать, что у Роберто есть отвратительная бородавка на конце его…

Хани заткнула уши.

— Ты же не хотела делиться подробностями.

— Я хотела сказать, на кончике его длинного носа! Ну, кто будет сворачивать сигарету?

— Я никогда этим не занималась, — быстро проговорила Хани.

— Тебя так ничему и не научили в твоей школе на Бевхиллз. В школе мисс Дивон был специальный курс современной жизни, и первое, чему там учили, как нюхать наркоту с помощью гусиного перышка, — Сэм захихикала. — Вот, — она протянула пакет и бумагу Бейб. — Ты такой усердный бобер, мы представляем тебе эту честь.

— Нет, не надо, — Бейб вернула Сэм бумагу и пакет. — Честь должна быть представлена тебе, потому что это твое дерьмо. Ты его заработала таким образом, что наша младшая сестренка просто готова блевать от одного упоминания об этом. Кроме того, у тебя есть опыт, ты знаешь, как делать это с помощью перышка, и мы с нетерпением ждем.

— Ну, если правда, то у меня никогда не получается настоящая сигарета, — призналась Сэм. — Я всегда покупала уже готовые сигареты с наркотой. Сигареты вроссыпь, как говорят на Востоке.

— Конечно, — Бейб подмигнула Хани, — мы все прекрасно понимаем.

— Послушайте, может, нам отложить все на потом, когда у нас будет больше времени? — предложила Хани. — Мы можем этим заняться после школы.

— Где? — поинтересовалась Сэм, она затягивала время, не будучи уверенной, что ей так уж сильно хочется курить.

— Послушайте, мы зря тратим время, — сказала Бейб. — А может, ты струсила, Са-ман-та?

— Я? — взбесилась Сэм. — Я, кто пожертвовала самым дорогим, чтобы только достать это чертово зелье!

— Если мы отложим, у нас еще будет время пойти и перекусить, съесть йогурт или что-то еще, — тихо предложила Хани.

— Нет, — решительно объявила Бейб, — для всего есть свое время, и время настало. Мы должны сделать это сейчас, если даже Сэм признается, что она в жизни не сворачивала сигарету с наркотиком, и, что весьма вероятно, никогда не курила марихуану.

Сэм начала слабо протестовать. Бейб осторожно вытряхнула немного травки на страницу, вырванную из тетради, она застонала и полностью вытряхнула все содержимое пакета.

— Ну-ка, посмотри на это.

Сэм уставилась на марихуану:

— В чем дело?

— В чем дело? Ты же говорила, что эту травку тебе продали под маркой «Золото Акапулько»?

— Ну и что? На что ты намекаешь?

— Я намекаю на то, что для девушки, которая слушала специальный курс по наркотикам, ты оказалась чертовски наивной, моя милая!

— Я так понимаю, что ты на что-то намекаешь, но не могу понять, на что же?

— Посмотри на это дерьмо. Ты же никогда не видела раньше марихуаны! Самое настоящее дерьмо! Половина стеблей и семян! Что бы ты ни делала, чтобы получить эту наркоту, ты сильно переплатила.

— Вот и нет! Я разрешила, чтобы это дерьмо пощупало меня, но не в стратегически важных местах, и потом он вытащил свою сраную пиписку из своих сраных джинсов, но я настояла, чтобы он немедленно засунул ее обратно!

— Ладно, не переживай, — успокоила ее Бейб, — все не так уж плохо. Мы можем выбрать из этого дерьма несколько сигарет для нашего удовольствия!

Бейб быстро свернула цигарку, зажгла ее, сильно затянулась и глубоко вдохнула дым, прежде чем передать ее Сэм, которая точно повторила действия Бейб, и сигарета попала к Хани, которая затянулась, пытаясь сделать так, как делали Бейб и Сэм, она так глубоко вдохнула дым, что у нее все поплыло перед глазами. Она испугалась, что сейчас упадет в обморок.

— Полегче, полегче, — заметила Бейб, забирая у нее цигарку, и они все снова повторили, пока не остался крохотный липкий окурок, который Бейб положила в салфетку. — Нам надо сохранить его на черный день. — Она начала сворачивать новую сигарету. — Сейчас мы сделаем хорошенькую и толстенькую, — радостно мурлыкала Бейб.

Сэм начала было протестовать:

— Бейб, ты никогда не можешь остановиться вовремя. Почему бы нам не оставить немного на следующий раз?

У Хани все сильнее кружилась голова, и ее начало тошнить, она поддержала Сэм.

— Не будьте идиотками. Вы просто еще зеленые, вот подождите! Чем больше куришь, тем приятнее становится! — заявила Бейб.

— Мы всего выкурили три сигареты, так что выходит по одной на брата. Если мы выкурим еще одну, то будет по одной и по трети. — Бейб живо начала сворачивать следующую сигарету. Но тут зазвонил звонок — перерыв был окончен.

— Черт, как не вовремя, — Сэм с видимым облегчением приветствовала звонок, Хани едва смогла подняться на ноги.

Самым неудачным было появление директора Перкннс, которая привела несколько членов совета директоров школы Бизли, чтобы они сами увидели, какая старая у них отопительная система и как настоятельно требуются школе новые обогревательные печи.

Отпуская из кабинета директора, девочек предупредили, что в дальнейшем все будет зависеть от них. При первом же замечании — исключение из школы, но родителям с курьером были посланы письма с описанием случившегося.

— Черт, если бы я была в другой школе, у меня был бы день в запасе, прежде чем Кэтрин получила бы это е… письма, — вздыхала Бейб. — Но разве Бизли может пользоваться нормальной почтой, как другие школы? Нет, они должны использовать систему курьеров «Голливуд стар», как будто они какие-то модные актеры или вообще большие шишки. Может, мне лучше прямо сейчас покончить с собой?

— Ты можешь пойти ко мне домой, — предложила Хани. — Тедди, наверное, не подойдет к двери, когда они принесут письмо, и посыльный просто просунет его в дверь. Я смогу перехватить письмо, прежде чем Тедди его увидит, и подготовлю его, чтобы у него не было шока.

— Ты перехватишь письмо и все равно отдашь его Тедди, чтобы он прочитал? — потребовала ответа Бейб. — Ты что, сумасшедшая?

— Мне необходимо это сделать. Иначе получится, что я его обманываю. Но даже если он и прочитает его прежде, чем мы приедем домой, все равно все будет в порядке. Я обещаю, что он не станет орать на нас. Самое большее, что он сделает, — это расскажет нам какую-нибудь притчу с моралью!

— Мне кажется, что тебе лучше поехать ко мне домой, — настаивала Сэм, — Нора сейчас в Нью-Йорке, дает интервью Глории Штейнем для нового журнала. Они, конечно, ненормальные, но считают Нору какой-то положительной женской личностью. Она ничего не делает, а только живет за счет мужчин всю свою жизнь! Отец же даже и не подумает открыть это идиотское письмо. Он не смог бы заправлять большой студией, если бы вчитывался во все приходящие домой бумажки и тратил на них свое бесценное время!

— Нет, мне лучше поехать домой и приготовиться к ужасному скандалу! Я только надеюсь, что музыка, которую заведет Кэтрин, не будет пластинкой «Она такая настоящая леди!». Кэтрин смертельно боится, что я сделаю что-то неподходящее для настоящей леди, и она, конечно, не станет рассматривать наше маленькое приключение как поступок, достойный настоящей леди. Но в случае, если дорогой папочка решит отослать меня в колонию для малолетних преступниц, вы будете меня навещать? Я на вас надеюсь!

Хани и Сэм пообещали, хотя были уверены, что дело не зайдет так далеко. Потом они предложили пойти с ней домой, где ее уже могла ждать разгневанная Кэтрин, но Бейб покачала головой:

— Так будет только хуже…

На следующее утро Сэм снова ждала на парковке Хани и Бейб, но с автобуса сошла одна Хани.

— Где Бейб? — испуганно спросила Сэм.

— Не знаю. Ее не было на остановке. Вчера вечером я звонила ей, но горничная — у них опять новая горничная — все время отвечала, что Бейб нет дома. Я звонила тебе, но у вас все время было занято.

— Я знаю. Я тоже все время звонила Бейб, поэтому у нас и было занято. Я даже поругалась с горничной, пока к телефону наконец не подошел сам судья. Он ответил, что я не могу поговорить с Бейб и что мне лучше воздержаться от звонков к ней.

— Что, значит, с Бейб нельзя связаться и поговорить?

— Это значит, что ты не можешь с ней разговаривать.

— Я понимаю. Но я хочу знать, что с ней сейчас?

— Я не знаю. Как ты думаешь, они не успели отослать ее в колонию для малолетних преступниц?

— Я так не думаю. Даже они не могут быть такими противными… Или могут? Но мне кажется, что это не могло произойти так скоро, я не права?

— Не знаю, — грустно заметила Сэм. — Может, они действовали в спешке? Кто знает, на что способна эта женщина? Даже Нора, которая время от времени сталкивается с нею, говорит, что эта женщина полна тайн и очень странная. Ты же знаешь, какую чушь она порет Бейб о том, что она из самых важных аристократок из семейства старых Ли из Вирджинии? Это все ложь! «Катерина Великая» совсем не из Вирджинии! Она из Мемфиса, штат Теннесси!

— Тебе сказала об этом Нора? — Хани была поражена.

— Конечно, нет! Разве Нора скажет мне что-нибудь по-настоящему важное? Но я подслушала, как она это говорила одной из ее подруг из какого-то комитета, или что-то в этом роде. Я забыла рассказать тебе об этом.

— Как ты могла забыть о такой важной вещи?

— Ну, просто забыла, и все. Разве так не бывает? Ты в это веришь?

— Нора никогда бы этого не стала лгать в такой ситуации.

— Раньше я, может быть, и поспорила бы с тобой, но на этот раз я полностью согласна. Нора также сказала этой женщине, что это конфиденциальная информация. Если Кэтрин решила, что она Ли из Вирджинии, это ее личное дело!

— Но почему вдруг Кэтрин решила прибегнуть к такой лжи?

— Если ты хочешь скрыть свои следы, ты не станешь всем называть твое настоящее место рождения, не так ли?

— Наверное. Но почему она выбрала Вирджинию?

— Если ты придумываешь себе новое место рождения, а ты сама с юга, и, кроме того, хочешь сделать вид, что ты аристократка, почему бы тебе не стать Ли из Вирджинии? И бедная Бейб получает еще одну планку, до которой ей следует дорасти.

— Наверное, ты права. Сэм, мне кажется, что мы ничего не должны говорить об этом Бейб. Она только расстроится, и что дальше? Я знаю, что расстроилась бы, если бы мой отец мне солгал. А ты?

— Наверное, нам не следует ничего говорить об этом Бейб.

Они понуро направились в школу.

— Но я бы много отдала, чтобы узнать настоящую историю Кэтрин. А ты? Мне интересно, что еще Нора знает о ней? Ты знаешь, я бы не удивилась, если бы у Норы было полное досье на Кэтрин.

— Досье? О матери Бейб? — Хани засмеялась. — Зачем ей это нужно? Нора же не работает в ФБР, а Кэтрин Трейси не преступница. Ты всегда говоришь о Норе гадости, но это просто сумасшедшая чушь!

— Ты совершенно не разбираешься в политике. Обе они — и Нора и Кэтрин — занимаются политикой, и именно так там и делаются дела. Вот посмотри. Нора — ярая демократка, она больше всего собирает денег в их фонд на Западном побережье. Таким образом, она создает королей среди демократов. А Трейси — такие же бешеные правые республиканцы. Они поддерживают не только Никсона, но и Берча, и, таким образом, тоже, как и Нора, помогают формировать фаворитов, но по другую сторону баррикады! Те, кто делает ставки на фаворитов, всегда ведут грязные игры. Поэтому им всем могут весьма пригодиться досье друг на друга. Потом их можно использовать при шантаже! Кроме того, судьи всегда обладают важной информацией, и я уверена, что у судьи Трейси тоже имеется немало разных досье. Теперь ты понимаешь, почему у Норы, наверное, есть досье на Трейси?

— Может, и так, но я хочу знать, как это можно создавать фаворитов?

— Господи, но это так просто! Те активисты, политиканы, которые сами не борются за политические посты, а только стоят за спиной настоящих политиков, разделяющих их политические взгляды, — в голосе Сэм были слышны поучающие нотки, — они тоже хотят управлять, но за ширмой. Они из тех, кто просто обожает пользоваться своей властью. Или они стремятся с помощью политического влияния добиваться своих личных целей, или же просто рождены, чтобы манипулировать людьми. Ну, ты понимаешь, как Нора!

— Но почему она сама не претендует на какое-то важное место в политике?

— Потому что у нее есть основное занятие — она коллекционирует мужей и устилает мягкими перышками свое гнездышко!

В другой раз Хани, может, и поспорила бы с Сэм по этому поводу, но сегодня у нее не было сил, чтобы начать аргументированный спор.

В перерыве им не хотелось есть, и они грустные сидели на ступеньках школы.

— Что будем делать, Сэм?

— Пошли на стадион и выкурим по сигарке?

— Ты что, обалдела? Нам только не хватало, чтобы нас снова засекли!

— Да нет, обычные сигареты. Они» не могут нас выгнать, если мы будем курить за пределами школы. Что мы, совсем лишены человеческих прав? Мы же не будем курить в туалете, хотя это тоже ерунда. Но если ты боишься, пойдем покурим на парковке. Мы можем спрятаться за машинами.

— Нет, мне не хочется. Но если хочешь, я пойду с тобой! — Она поднялась со ступеней. — Посмотри, там, на тротуаре. Это «мерседес» Кэтрин, из него выходит Бейб! — Она начала было спускаться, но Сэм удержала ее.

— Подожди, пока не уедет Кэтрин.

Кэтрин тоже вышла из машины, и Сэм пробормотала:

— Ну и наглая сука! Оставила машину на улице, вместо того чтобы поставить ее на парковку, как это делают все остальные!

— Она, наверное, идет к директору Перкинс. Бедная Бейб!

Они подождали, пока Кэтрин и Бейб прошли по дорожке, и начали подниматься по ступенькам.

— Как ты считаешь, мы должны поздороваться с Кэтрин, как будто все в порядке, прежде чем заговорить с Бейб? — прошептала Хани.

— Наверное…

Прежде чем они смогли промолвить хоть одно слово, Кэтрин, высоко задрав голову, всю в темных кудряшках, прошествовала мимо них. На ней был серый костюм и серые туфли на очень высоких каблуках. За ней, опустив глаза, тащилась молчащая Бейб. Хани беспомощно посмотрела на Сэм, которая пробормотала:

— Нам придется поговорить с ней позже.

Бейб нервно оглядела раздевалку, как будто она кишела шпионами. Когда за ними с грохотом закрылась дверь, она в ужасе вскочила.

— Мне не разрешают с вами разговаривать, — шепотом сказала Бейб. — Никаких контактов! Кэтрин говорит, что вы плохо на меня влияете. Она заявила Перкинс, что вы обе воспитывались в обстановке разгильдяйства и они с судьей не одобряют этого. И если она сама устанавливает порядок после школы, она надеется, что миссис Перкинс будет требовать выполнения правил во время учебы без всяких исключений. Это касается и ленча, если даже миссис Перкинс придется нанять специального учителя, который бы следил за нами. — Она быстро обернулась, чтобы убедиться, что рядом еще нет этого надсмотрщика.

Хани застонала, и ее глаза наполнились слезами. Сэм была в ярости.

— Что это еще такое — русское КГБ? И ты собираешься ей подчиняться?

— О, Сэм, о чем ты говоришь? — грустно ответила Бейб.

— Если я не буду ей подчиняться, она переведет меня в другую школу или же в исправительную колонию.

— Но ты же хорошая девочка! — воскликнула Хани.

Бейб мрачно улыбнулась:

— Расскажи об этом судье!

Хани и Сэм сидели на полу в комнате Сэм и утешали себя шоколадным печеньем.

— Так что сказал отец, когда ты показала ему это письмо?

— Он сказал именно то, чего я и ожидала, — вздохнула Хани. — Если быть более точной, он рассказал мне историю с моралью, как я и думала.

— Что это за история? — спросила Сэм, еле выговаривая слова, потому что у нее был полный рот печенья.

— Он рассказал, как его мать поймала его, когда он курил. Ему было тогда четырнадцать лет. Он сидел на спортплощадке с ребятами, и она начала на него орать прямо при всех. Это было так унизительно. Потом она потащила его в лавку и купила ему пачку «Мальборо», поинтересовавшись у него при продавце, эти ли сигареты он предпочитает курить, что тоже не было слишком приятно для Тедди. Потом они пошли домой, и она заставила его выкурить половину пачки прямо сразу, пока ему не стало плохо. Затем мать швырнула ему остальные сигареты, сказав, чтобы он дал ей знать, когда у «великого курильщика» — так она его называла — кончатся сигареты, она купит их для него, как покупала молоко, сок и т. д. Она считала, что, если смеяться над ним и делать так, чтобы ему стало неудобно или плохо от курения, он никогда больше не прикоснется к сигарете или хотя бы воздержится, пока не вырастет. Но Тедди продолжает курить, хотя он от этого сильно кашляет, и говорит, что это совсем не доставляет ему удовольствия.

— И все? Он не объяснил тебе, что хотел этим сказать?

— Все и так ясно. Если привыкаешь к чему-либо, эта привычка берет тебя в плен. Неважно, что будут говорить другие люди, будут ли они тебя стыдить, обижать или делать еще что-либо подобное. Если ты не хочешь привыкать к чему-то плохому, лучше никогда этого не пробовать. Мне кажется, он говорил не только о сигаретах или о травке, но о любых наркотиках, обо всем, что может тебе навредить!

«Подобно алкоголю или женщинам, похожим на Мими… они для него как наркотик, гораздо хуже, чем привычка к табаку или марихуане…»

— Мне это нравится: вместо того чтобы орать на тебя, он просто рассказывает тебе историю, и ты сама должна сделать вывод!

— Как дела у тебя? Твой отец сказал тебе что-нибудь?

— Нет. Он даже не читал письмо. Оно было вместе с остальной почтой, и он даже не взглянул на него. Но у меня есть идея! Попроси, чтобы твой отец рассказал одну из своих историй Кэтрин.

Хани засмеялась:

— Я себе представила, как Кэтрин слушает рассказ моего отца, в конце она говорит: «О, мистер Розен, какая прекрасная история! Пожалуйста, расскажите мне еще одну!»

— Ну-ка хватит резвиться, мой зайчик, Хани. Я хочу, чтобы он рассказал ей историю с такой моралью: простить — значит выиграть. Или, может, попугать ее, вспомнив, что знал девочку, которой мать не разрешала играть с друзьями, а она пошла и утопилась!

Хани покачала головой:

— Я понимаю, что нам нужно что-то сделать, Сэм, но это нам не поможет! Когда она видела моего отца на Рождество, то была достаточно вежливой, но ни в коем случае не дружелюбной. Она гораздо сильнее, чем Тедди, она подомнет его под себя. Все закончится тем, ему начнут выговаривать, как он плохо меня воспитал! А как насчет твоего отца? Он — сильный человек. Как ты считаешь, сможет ли он поговорить с ней?

— Ну, наверное. Но их разговор может выглядеть и так: она пошлет его к черту, и тогда он ей скажет, чтобы она пошла к е… матери! И будет еще хуже, чем сейчас. В мире есть только один человек, который может тягаться с этой сукой, Кэтрин, это — ведьма, Нора, но нам не поможет даже это, потому что Кэтрин ее ненавидит. Даже Бейб говорила нам об этом!

— Что же делать?

— Я не знаю, — мрачно ответила Сэм. — Самое противное, Нора сегодня прилетает из Нью-Йорка, отец не придет домой обедать, и мы будем обедать с ней вдвоем, если только ты не останешься на обед… Может, мне сходить и принести еще печенья. Я видела, в холодильнике стоит коробка, за упаковкой цветной капусты.

— Прежде чем мы сядем обедать, я хочу кое-что обсудить с вами, — Нора пригласила их в библиотеку. — Я прочитала письмо от директора Перкинс, но я не собираюсь читать вам мораль! Я уверена, что твой отец уже говорил с тобой об этом, Хани. Я права? Что же касается тебя, Сэм, если я скажу тебе, что курить наркотики — плохо и чтобы ты больше этого не делала, ты меня все равно не послушаешь, поэтому я не буду бросать слова на ветер!

— Благодарю вас за вашу любезность, — сухо заметила Сэм.

Нора не обратила на ее замечание никакого внимания и продолжала:

— Я могу только сказать, что курить в школе — это глупость! И если у вас хоть что-то есть в голове, вы никогда больше не будете этого делать. Вот и все, что я намерена вам сказать. Мне кажется, что вы не заслужили моих подарков, но я привезла их из Нью-Йорка, и мне все равно придется отдать их вам. Там мне еще раз объяснили, что, как бы ни были взрослы и свободны от всяких норм поведения девушки, они все равно обожают красивое белье из самого шикарного магазина. Вот я вам и купила одинаковые комплекты, только разного цвета для всех троих. Так, а где Бейб? Нет, не может быть, чтобы Кэтрин Трейси посадила ее на хлеб и воду, хотя меня это не удивило бы.

Хани начала плакать.

— Успокойся, не может быть, чтобы все было так плохо.

— Это правда! Бейб не имеет права никогда разговаривать с нами! И конечно, ей не разрешают с нами дружить!

Бейб с удовольствием вгрызлась в свой чизбургер:

— Я не знаю, что им сказала Нора или что она сделала с ними, но после того как она ушла, они позвали меня и заявили, что после длительных обсуждений и размышлений они решили, что их прежнее решение было несколько жестким и что они хотят дать мне возможность, как и вам, показать, что наша дружба не портит мой характер, не приносит вреда моему здоровью и общему благосостоянию.

— Это просто чудо! — в восторге восклицала Хани. — И ты так и не знаешь, что им сказала Нора, после чего они изменили свое решение?

— Нет, но я подумала, может быть, вы знаете?

Хани покачала головой, а Сэм выглядела, как кошка, только что сожравшая канарейку! Бейб спросила его:

— Ты что-то знаешь, Сэм?

— Нет, она мне ничего не сказала. Но думаю, что знаю, как она это сделала. Шантаж!

Бейб начала давиться своим чизбургером.

— Шантаж? Кого шантажировать, мою мать и отца? Ты что — не в себе!

У Сэм было довольное выражение лица.

— Ты можешь сколько угодно смеяться, но ты помнишь, о чем мы говорили вчера, Хани?

— О чем вы говорили вчера, Сэм?

— Досье! — ответила Хани. — Сэм сказала, что, наверное, у Норы есть досье на твою мать.

Бейб заверещала:

— Это самая забавная вещь, какую я слышала в своей жизни! Но если это правда, я много бы отдала, чтобы посмотреть это досье!

42

Оставалось две недели перед осенним балом, он проводился каждый год — мальчики из школы Тауни танцевали с девочками из школы Бизли. У них также был безалкогольный пунш. Девочки сидели в комнате Сэм, слушали музыку и обсуждали фильмы, когда Бейб объявила:

— Моих родителей пригласили на бал, чтобы они наблюдали за танцами.

— И они согласились? — спросила Сэм. Она вскочила, чтобы выключить Джанис Джоплин, ей нужна была тишина, чтобы как следует переварить новости.

— Конечно. Это самое приятное для них, им так нравится наблюдать за поведением людей, если даже это всего лишь подростки. Когда мы будем танцевать слоу-фокс, они, наверное, будут ходить вокруг нас с метром и измерять перед нашими передками.

— Тогда все. Если там будет Кэтрин, я, наверное, не пойду, — Сэм сделала гримаску. — Но мне все равно не хотелось туда идти. Кому интересно танцевать с этими кретинами. У них всегда прыщи и потные ладони. Кроме того, они или карлики, или же неуклюжие верзилы. Кому они такие нужны? А если там еще будет Кэтрин и она станет ходить за мной по пятам и дышать мне в затылок!.. Нет, меня это не устраивает. А как ты, Хани? Ты будешь подвергаться этой пытке?

— Мне все равно. Я сделаю то же, что и вы.

— Что ты говоришь? — возмутилась Бейб. — Разве у меня есть выбор? Ты что думаешь, что моя мать не потащит за собой, если они с отцом пойдут туда? Вам тоже придется пойти. Вам двум. И если вы не пойдете, тогда вы — предательницы, и я…

— Что? — фыркнула Сэм. — Ты покончишь с собой? Ты все время только угрожаешь, но ты никогда этого не сделаешь.

— Нет, это совсем не то наказание для вас. Но если вы не поддержите меня, я прекращу свое членство в ДПМ. Я даю вам две минуты, чтобы обсудить мой ультиматум, — она нарочито засекла время, потом подошла к столу Сэм и начала проверять ящики.

— Что ты там потеряла?

— Я ищу бумагу и перо, чтобы написать мой формальный отказ от участия в ДПМ!

Сэм сказала «Угу», а Хани нервно засмеялась.

— Ну, — Бейб хлопнула в ладоши, — ваше время истекло! Так, я начинаю писать, — потом она с отвращением заметила: — Боже, в этом бардаке невозможно найти нормальную ручку!

— Если у тебя нет нормальной ручки, ты не сможешь написать заявление об отказе, — захихикала Хани.

— Нет, она может. Она может напечатать его, — холодно заметила Сэм. — Эй, Трейси, я разрешаю тебе воспользоваться моей машинкой.

— Ты лучше за собой следи, Грант, а то я швырну твою машинку прямо тебе в рожу! — Губы Бейб начали дрожать.

— Попробуй, попробуй!

Сэм начала наступать на Бейб, которая отбежала к кровати, схватила подушку и начала отбиваться, Сэм прыгнула на нее и свалила на кровать. Потом сделала вид, что Бейб победила ее, — та старательно колотила ее подушкой, пока Сэм не запросила пощады.

— Ладно, ладно! Я сдаюсь и пойду на этот идиотский бал!

Бейб довольно улыбалась:

— Я знала, что ты пойдешь! И ты тоже, Хани! Я в этом ни минуты не сомневалась!

— Как это?

Бейб поднялась с кровати и, отбивая такт, стала крутить своим задком и напевать:

Дружба! Дружба!

Вот какое слово!

Можем поругаться,

Можем помириться,

Раз, и все готово!

Вечером перед балом Бейб от волнения начала орать в телефон:

— Ой, какие у меня великолепные новости!

— Я на это сильно надеюсь, потому что ты мне поранила барабанную перепонку, — возмутилась Сэм. — Ну, в чем дело?

— У моей матери грипп. Ее завтра не будет.

— Ты права, это действительно хорошая новость. Мне бы хотелось, чтобы была еще одна.

— Я надеюсь, ты не имела в виду, чтобы она никогда не выздоровела. Она все же моя мать.

— Ну, Бейб, я никогда не говорила такого! Я могу надеяться на это, но сказать это тебе… Ха-ха-ха! Я шучу! Я даже не могла бы это сказать Норе. Я просто хотела сказать, что еще лучшей новостью могла бы быть новость о том, что и твоего отца там не будет!

— Я с тобой согласна. А его там и не будет. Он заявил, что его обязанность — остаться дома с маменькой.

— Великолепно. Ты мало ценишь своего отца, Бейб! Какая преданность! И он выбрал для этого Кэтрин! У-ди-ви-тель-но!!

— Ну, мне пора бежать и спросить у мамаши, не нужен ли ей чай или что-нибудь еще, потому что отец уволил горничную за неповиновение, а кухарка начала снова выступать! Она заявила, что ее нанимали в качестве кухарки-экономки, и ей осточертело делать за всех эту е… работу! Конечно, если бы мадам царица была бы здорова, она бы высекла рабыню кнутом, чтобы та знала свое место, но пока папенька говорит, что мы должны делать все возможное, чтобы маменьке было комфортно!

— Ты только подумай, Бейб, это твой единственный шанс посчитаться. Сейчас, когда Кэтрин так слаба, ты сможешь этим воспользоваться! Ты можешь облить ее ледяной водой или же убрать все ее одеяла, и когда она начнет дрожать от холода, ты ей начнешь объяснять, как заботишься о ней и стараешься, чтобы у нее снизилась температура. Кроме того, ты ей можешь не приносить пищу. Ну как в пословице: «Голова в холоде, брюхо в голоде».

— Мне казалось, что это относится только к мужчинам.

— Ты еще такая молодая, Бейб, и многого не понимаешь! Тебе же только пятнадцать!

— Я тоже думала о том, что мне стоило ее немного помучить, пока она такая слабая, но потом я подумала, что со мною будет, когда она начнет выздоравливать! О, мне кажется, что я слышу, как она слабым голоском требует, чтобы ей дали горячий чай. Подожди меня минутку. — Она отодвинула трубку от своего рта: «Да, мэм, миссис Трейси, я иду с поникшей головой. Слушаюсь и повинуюсь, мэм!» Ты все слышала Сэм, мне нужно бежать!

Через час Сэм перезвонила Бейб:

— Мне кажется, что тебе будет интересно знать. Позвонили из школы, чтобы предложить отцу и Норе поприсутствовать на танцах завтра. Кажется, что микроб гриппа не погиб после стычки с твоей мамашей, он успел заразить еще нескольких родителей. Мы этого даже не ожидали, мы надеялись, что твоя маменька отравит микроб! Поэтому из школы звонили моему отцу и Норе.

— Они будут на танцах? Твой отец и Нора? Нормально! Они хотя бы не вредные!

— Нора будет, а папочка — нет! Он уезжает из города!

Тедди повесил трубку и сказал Хани:

— Звонила Нора.

— Да? Она тебя приглашала на обед? Надеюсь, что в этот раз ты согласился пойти? Мне кажется, что неудобно все время отказываться. Гранты вполне приличные люди. Папа, они даже не кусаются!

Тедди засмеялся:

— Я согласен с тобой. Надеюсь, что Нора уж точно не кусается! — Хани стала думать, что это значит: Т. С. не нравится ее отцу? Потом она подумала, что, может, все дело в Т. С. и именно поэтому Тедди никогда не принимал приглашения Норы, что избегал отца Сэм.

— Нет, она не приглашала меня на обед, но я принял ее приглашение вместе с ней прийти на танцы к вам в школу.

Хани была удивлена:

— Ты согласился? Как это так?

— Потому что она просила меня так, что я не мог ей отказать. Она сказала, что я должен это сделать для нее, должен составить ей компанию, поскольку ей придется столкнуться с тяжелой ситуацией — оравой танцующих рок подростков и группой учителей из вашей школы. Но я обещал, что не стану ее цитировать, поэтому ты не должна повторять ее слова своим подругам.

— Я не буду этого делать. Мне кажется, что ты правильно поступил, согласившись сопровождать Нору, ты должен ей помочь.

Хани решила, что Нора — молодец, что пригласила Тедди. Она даже подумала, что Нора сделала это специально, чтобы постараться выманить его из дома, он хоть немного отвлечется от своих невеселых мыслей.

Сидя па стульях, которые стояли вдоль стен гимнастического зала, Сэм отказывала всем кавалерам. Хани сидела рядом с ней и тоже отказывала всем. Она решила не покидать Сэм, потому что Бейб, пользовавшаяся бешеным успехом, не пропускала ни одного танца.

— Нетрудно понять, почему Бейб пользуется таким успехом среди юношей Тауни. Ты поняла, Хани? Она единственная девушка, которая меньше ростом, чем эти коротышки.

— Она еще и прекрасно танцует. А тебе не следовало надевать такие высокие каблуки! Ты сделала это специально, чтобы быть уверенной, что будешь выше любого парня, чтобы у тебя была отговорка не танцевать сегодня!

— А какие у тебя причины?

— Я сижу, чтобы тебе не было так скучно.

— Нет, Хани, ты это придумала, чтобы как-то обелить себя. Мне кажется, что правда в том, что мы здесь лишние и не подходим этим мальчикам. Я — потому что слишком для них взрослая, а ты — потому что боишься, что за тобой будет ухаживать слишком много ребят!

— Я боюсь этих ребят?

— Нет, ты боишься популярности. Любая другая девушка с твоей фигурой и твоей внешностью крутила бы всеми этими мальчишками, чтобы просто позабавиться, а ты этого не делаешь. Ты начинаешь зажиматься, если даже мальчик только посмотрит на тебя. Вспомни, как ты повела себя на прошлой неделе, когда эти парни из университета клеились к нам в кафе. Бейб была готова ползти с любым из них куда угодно, а ты вела себя как каменная.

— А ты? — начала контратаку Хани. — Ты тоже была не очень-то дружелюбна с ними, глядела на них сверху вниз.

— Но я на них реагировала. Я их провоцировала, даже выдала им несколько шуточек, и я потряхивала волосами, чтобы они лучше оценили, какие они красивые и густые.

— Хорошо, мой дружок Сэм, доморощенный психолог, почему, ты думаешь, я боюсь реагировать на молодых парней? — Хани разозлилась на замечание Сэм, но была заинтригована. Ей было любопытно, что же скажет Сэм по этому поводу.

— Мне кажется, ты боишься, что станешь как твоя мать!

Хани обиделась, но ответила:

— Мне нужно об этом подумать. А ты — ты хочешь стать, как твоя мать?

— Сейчас мы говорим о тебе, а не обо мне.

Было видно, что вопрос взволновал Сэм, и Хани пожалела, что задала его. Она знала, что Сэм не любит говорить о своей матери ничего, кроме того, что она была аристократкой из Пасадены. Сэм говорила это время от времени, зная, что Бейб от этого заявления взлетает до потолка! Потом Сэм сказала:

— Нет, я не хочу быть похожей на мою мать. Зачем? Она умерла, почти не пожив на свете.

Хани мягко спросила:

— Отчего она умерла? Ты нам об этом никогда не говорила.

— Как ты считаешь, отчего она могла умереть? Она была сильно больна. Она не от старости умерла. Больше всего страдал мой отец. Он долго не мог прийти в себя после ее смерти. Он так долго не женился во второй раз, пока не сдался бывшей графине, она смогла так глубоко запустить в него свои когти, и ты посмотри на нее!

Она показала на Нору, которая танцевала с Тедди. Нора оживленно разговаривала, а Тедди ей улыбался.

— Похоже, она его совершенно очаровала, правда? — Сэм громко фыркнула. — Ты подумай, она, наверное, на целых восемь лет старше его. У нее совсем нет стыда! Как только мой отец уезжает из города, она…

— Сэм, она пригласила моего отца, потому что я тоже учусь в этой школе!

Ей нравилось, что отец пришел в школу и что он так прекрасно выглядел в темном костюме и белой рубашке, с его длинными светлыми волосами, которые волнами лежали на воротничке. Она была счастлива, что перед вечером он ничего не пил — по крайней мере, это было совсем незаметно. И что бы ни говорила Сэм относительно причины Нориного приглашения на вечеринку, Хани не позволит, чтобы Сэм испортила ей удовольствие оттого, что ее отец был здесь, с ними в школе!

— Конечно, нет никакого вреда в том, что он такой симпатичный и умный, не правда ли? Но ты не беспокойся Хани, он не настолько богат, чтобы она воспринимала его достаточно серьезно и сделала его мужем номер пять!

Хани в недоумении уставилась на нее:

— У тебя что, крыша поехала? Если ты не хочешь танцевать или нормально разговаривать, давай хотя бы выпьем пунш.

Сэм скорчила гримаску:

— Ну, нет. Это всего лишь подкрашенная моча из консервной банки, и если мы все неделю отказываемся ее пить, то какой смысл начинать пить ее сейчас?

Хани попыталась обосновать свою мысль:

— Потому что это единственное, чем сейчас можно напиться, пить так хочется!

Когда они уже собирались уходить, они никак не могли найти Бейб, как будто она испарилась. Тедди и Нора очень расстроились, поняв, что не справились со своими обязанностями.

— Не беспокойтесь, — заявила Сэм, закатывая глаза, — мы знаем, где ее искать! Я правда, Хани?

После того как они колотили в дверь туалета в подвале не менее пяти минут, Бейб наконец оттуда появилась с мальчиком, который был ниже ее на пять сантиметров как минимум. Сэм проворчала:

— Послушай, Бейб! Тебе следует как-то обуздать свое пристрастие к мужикам и туалетам, иначе это останется с тобой на всю оставшуюся жизнь! И ты никогда не сможешь от этого избавиться. И чем тебе придется тогда заниматься?

43

Как только была назначена дата проведения весеннего варьете школы Бизли — в данном событии должны были принимать участие все ученики — либр в качестве непосредственного участника или же как подсобные рабочие, художники-оформители и т. д., — Сэм захотела стать продюсером этого шоу. Хотя раньше никто не предполагал такую форму участия учеников, но руководительница факультета решила, что так ей самой будет меньше работы, и с удовольствием ухватилась за предложение Сэм.

Сэм сразу же назначила Хани и Бейб своими помощниками, она назвала их ассоциированными продюсерами. Тогда Бейб немедленно поинтересовалась, правда ли, термин «ассоциированный продюсер» на киношном жаргоне означал ассистент «большого пирога»? Сэм тут же отпарировала: «Если Бейб не нравится слово «ассоциированный», она совсем не против, чтобы Бейб сама выбрала название своей новой работы».

— У тебя есть масса вариантов, только выбирай — подчиненный, младший, подсобник, мальчик на побегушках!

Затем Сэм уговорила Хани, которая стеснялась показываться на сцене, прочитать какой-нибудь литературный отрывок, может быть, что-то из Шекспира, ведь Хани серьезно интересовалась театром и думала о том, чтобы выбрать карьеру драматической актрисы.

— Как ты собираешься выступать на профессиональной сцене, если стесняешься выйти на сцену даже здесь? Тебе необходимо преодолеть свое смущение.

— И как же великий продюсер собирается нас развлекать? — поинтересовалась Бейб, правда, вопрос этот прозвучал достаточно мирно.

— Ну, Бейб, как продюсер, я, естественно, не буду сама выступать. Разве мой отец играет в своих фильмах? Но у меня есть великолепная идея, как использовать все твои необыкновенные таланты — ты же поешь и танцуешь? Я подумала, что в финале нам не помешает большой музыкальный номер. Такого типа, как это делалось в сороковых в фильмах с Джуди Гарланд и Мики Руни. Вот и нам надо сделать что-то типа этого номера. Ну, ты понимаешь, когда собираются все ребята, живущие по соседству, и кто-то кричит: «Ребята, пошли. Давайте что-то изобразим!» Неожиданно начинает играть музыка, и все поют и танцуют. В этой сцене будут принимать участие все ребята, все будут петь и танцевать. Что ты на это скажешь?

— Ну, я могу сказать, что твоя идея не такая уж новая и она меня совсем не привлекает, — начала Бейб, в ее голосе не было заметно особой радости.

— Я не могу сказать, что мне нравится твоя реакция и тем более твоя неблагодарность, — ведь я стараюсь продемонстрировать твой талант. Я думала, что ты будешь нашей звездой.

Бейб немного смягчилась:

— Послушай, я тебе благодарна за заботу, правда! Но это всего лишь дешевое шоу для дешевой школы. А ты говоришь о Джуди Гарланд и Мики Руни, и о финале, и об успехе. Беда твоя, Сэм, в том, что ты обо всем думаешь в рамках кино. Ты, кроме кино, о чем-либо можешь думать?

— Ну о чем, например?

— О мальчиках. Моя мать, наконец, разрешила мне ходить на свидания, если только мальчики будут из хороших школ и приличных семей, а вы двое не хотите мне помочь и отказываетесь быть еще двумя парами и вместе ходить на свидания.

— Нет, я совсем не думаю о мальчиках, мисс Подростковый джаз 1972 года, — устало пошутила Сэм, — я никогда не бегаю за мальчиками. Ты же знаешь, что я предпочитаю более взрослых мужчин, — и она снисходительно улыбнулась.

— Но это еще не значит, что они у тебя есть! Насколько мне известно, у тебя нет никаких отношений с противоположным полом, кроме флирта на дальней дистанции, как бывает, когда ты — в одной комнате, а парень — в другой и ему никак до тебя не добраться. И так у тебя со всеми — молодыми и старыми!

— Но это вовсе не означает, что у меня не было никаких отношений со взрослыми мужчинами в те времена, когда я еще не была знакома с тобой. Или же, что этот опыт так ранил, что у меня нет настроения, чтобы…

— Послушай, ты всегда только намекаешь на этого таинственного мужчину, который старше тебя, и на такую любовную связь, которая потрясла мир! Но мне кажется, что ты все это только придумываешь! Если ты не можешь подкрепить свои выдумки настоящими свидетельствами, я предлагаю тебе взять свои выдумки и засунуть их себе в…

— Давайте вернемся к празднику, — быстро вмешалась Хани, пока не разгорелась настоящая ссора. — Бейб права в одном, Сэм. Мы не сможем по-настоящему хорошо сделать номер, о котором ты говоришь! Его нужно будет репетировать, доставать подходящие костюмы, нужна хорошая хореография… Между прочим, кто будет ставить танцы? Мне кажется, нам лучше поставить отдельные номера. Если ты согласна, мы сможем сделать несложный финал: все участники соберутся на сцене, чтобы спеть хором. Это не потребует многих репетиций.

— Хорошо, — холодно ответила Сэм, — я подчиняюсь мнению большинства.

Она начала сверяться со своими записями, негромко бормотать, что ни у кого нет настоящей искры Божией, потом сказала:

— Ну, хорошо, Бейб, раз ты не хочешь быть настоящей звездой, какой номер ты можешь предложить? Может, ты станцуешь один из твоих дурацких танцев с чечеткой и назовешь его современным танцем, или, может, ты хочешь исполнить нам акробатический этюд?

— Нет.

— Я понимаю — ты собираешься дуться, как маленький ребенок, потому что я… Только не говори мне, что ты хочешь петь! Теперь все хотят петь.

— Нет, я не хочу петь. Я хочу представить комический номер, просто стоять и рассказывать разные анекдоты…

Это был один из обязательных визитов в семью Трейси, на котором так настаивала Кэтрин. Чтобы, как она говорила, она могла «прощупать, о чем же думают девочки», и знать, «чем забиты их головы». Первую фразу Кэтрин обычно использовала, когда обсуждала проблемы воспитания детей. Последнюю она только недавно подхватила из статьи в журнале по поводу сложных подростков в не менее сложные и тревожные семидесятые годы. Она хотела показать, что она «сечет» проблемы подростков. Она иногда употребляла слова, чтобы показать девочкам, что говорит с ними на их языке. Может, тогда они раскроют ей, о чем же на самом деле думают!

Но Бейб ее давно раскусила.

— Она играет со мной в эти игры доверия уже давно! Сначала она выспрашивает у меня, как я отношусь к тому или другому, а потом начинает говорить, как это все «отвратительно» или что это все «сплошное идиотство»! Иногда она гнусно намекает на то, что я просто недоумок, что мне не хватает интеллекта и очень странно, что я еще получаю сплошные тройки в школе Бизли. Или же она у меня выпытывает, что бы мне очень хотелось получить в подарок на Рождество, и потом я, естественно, этого никогда не получаю.

Чтобы законспирироваться и не дать возможность Кэтрин узнать, о чем же они на самом деле думают, когда сидят в комнате Бейб, они везде разбрасывали учебники, раскрытые тетрадки, отдельные листочки, и когда бы Кэтрин ни заглядывала в комнату, они прерывали все разговоры на полуслове и делали вид, что страшно заняты выполнением домашних заданий.

Но сегодня они даже не стали принимать меры предосторожности, потому что действительно работали над вполне законным заданием школы — «Весеннее варьете школы Бизли». Сначала они прослушали Хани в роли Порции из «Венецианского купца». Девочки были вне себя от восторга.

— Ты так прекрасно читаешь! — повторяла Бейб, и Сэм воскликнула:

— Единственный раз, когда я полностью согласна с Бейб. Ты настоящая Порция!

Хани сидела очень довольная, краснея от похвал, она спросила у подруг:

— Разве у вас нет никаких замечаний? Может, мне нужно что-то сделать с руками?

— В следующий раз я буду обращать внимание именно на твою жестикуляцию, — строго заметила Сэм. — Сейчас мне кажется, что нам следует послушать номер Бейб. Может, у нее появился новый материал, лучше, чем то, что мы слышали раньше?

— Извините меня, мадам продюсер, — сказала Бейб, поднимаясь, — должна вам заметить, что я одна-единственная Бейб Ли Трейси. — Она высоко вскинула вверх руки и сделала вид, что выбегает на сцену. Хани захихикала.

— Хани, если ты начинаешь смеяться еще до того, как она заговорила, как мы будем объективно оценивать ее номер? — запротестовала Сэм. — Давайте будем серьезными. О'кей! Начинай, Бейб!

Бейб потерла руку об руку:

— Добрый вечер, леди и джентльмены…

— Бейб, какая дешевка! Начни сначала, и почему ты потираешь руки, могу я тебя спросить?

— Я видела, что так делают комики в шоу Джонни Карсона. Они все время потирают руки.

— Но что это значит? Каждый жест предположительно должен что-то выражать.

— Ты, ты даешь. Я же стараюсь рассмешить людей, а не исследую методы игры.

— Прекрасно. Тогда попробуй стать по-настоящему смешной!

— Хорошо, я начинаю. Добрый вечер, леди и джентльмены и учителя школы Бизли.

На этот раз захихикала Сэм:

— Мне начинает нравиться!

— Со мной случилось смешное приключение, когда я шла сюда. Ко мне подошел парень и сказал: «Я ничего не грыз уже три дня!» Тогда я взяла и укусила его! Потом он добавил: «Вы мне не дадите десять долларов на чашку кофе?» И я спросила: «Но ведь чашка кофе стоит всего лишь пятьдесят центов!» — и он ответил: «Но мне нужно девять долларов пятьдесят центов, чтобы кто-то отвел мою машину на стоянку».

Хани и Сэм начали смеяться, и Бейб стала входить в роль.

— Что-то у нас здесь становится такая сумасшедшая атмосфера, я просто не могу поверить этому. У меня есть тетка, ей позвонил ее муж. В этом, конечно, нет ничего странного, но только он умер уже несколько месяцев назад. Поэтому тетка сказала: «Эдгар, я не могу поверить, что это ты». И он ей говорит: «Правда, Гарриет, я вернулся!» Она его спрашивает: «Ты что — перевоплотился?» А он ей отвечает: «Да, и сейчас я нахожусь в таком прекрасном месте, и тут так много коров! Одна из них просто прелесть!» Потом тетка опять его спрашивает: «Но где же это райское место?» Он отвечает ей: «Да я не знаю, но эта корова — она просто сказка!» Тогда моя тетка заявила: «Эдгар, ну почему ты все говоришь об этой глупой корове?» И он ей отвечает: «Мне кажется, что ты меня не понимаешь, Гарриет. Я вернулся назад в виде быка!»

Все трое покатились от смеха, потом они вдруг услышали голос:

— Могу я спросить, что здесь происходит?

Девочки просто подпрыгнули, когда увидели Кэтрин, стоящую в дверях. Ее глаза с презрением оглядывали их, губы были плотно сжаты.

— Мы работа… мы работаем над проектом варьете, — промямлила Бейб. — Я уже рассказывала тебе, что мы должны при…

— Если вы готовитесь к празднику, то могу я поинтересоваться, зачем тебе понадобилось рассказывать эту отвратительную дешевую историю?

Бейб с надеждой посмотрела на Сэм и Хани, прося у них помощи. Хани поскребла по ковру своей туфлей.

— О, это просто… Мы не собираемся использовать эту историю. Разве не так, Сэм?

— Конечно, мы об этом даже и не думали, — поддержала ее Сэм.

— Кто-то рассказал Бейб эту идиотскую шутку, а она рассказала ее нам — она совершенно не собиралась ее использовать в своем комедийном номере. Я имею в виду, она никогда не станет рассказывать такие вульгарные шуточки, правда, Бейб?

— Мою дочь зовут не Бейб, а Бабетта. Но мне хочется поподробнее узнать о комедийном номере. Что это за номер?

— Номер, который я готовлю для варьете, — выпалила Бейб.

— Я сделаю вид, что не слышала то, что ты мне только что сказала, Бабетта. Воспитанные молодые леди не выступают с комедийными номерами в своей школе. Это мое окончательное решение.

Сэм понимала, когда конец есть конец, поэтому она жалобно посмотрела на Бейб и сказала:

— Я совершенно согласна с вами, миссис Трейси, особенно если Бейб… я имею в виду Бабетта… так прекрасно танцует и делает такие красивые акробатические номера. Никто в школе не может с ней сравниться в этом!..

— Конечно, она может танцевать или сделать акробатический этюд! — быстро вмешалась Хани. — Она даже может спеть что-нибудь… угу… из классики!

— Нет! — Бейб сказала это сквозь стиснутые зубы. — Я не стану петь классику. Я ее не пела ни разу в моей жизни. И если я буду танцевать, я буду танцевать то, что мне нравится!..

— Хватит, Бабетта! Не смей никогда повышать голос! Если ты собираешься принимать участие в выступлениях, которые, как мне кажется, превращаются просто в цирк, ты можешь играть на пианино, потому что твой отец давал тебе возможность брать уроки в течение восьми лет. И он не получил от этого ни малейшего удовольствия!

— Я не буду играть на пианино! Я ненавижу его, и ты меня не заставишь делать это!

Хани подавилась, Сэм открыла было рот, чтобы что-то сказать, и снова его закрыла.

— Я думаю, что ты будешь играть, потому что или ты повинуешься, или вообще не будешь принимать участие в празднике. Я повторяю, ни в каком качестве. Не торопись решать! Ты должна хотя бы обсудить это со своими друзьями. Вечером ты сообщишь мне о своем решении.

Она вышла из комнаты, и как только Кэтрин закрыла дверь, Бейб приложила ухо к полу, чтобы проследить, по-настоящему ли ушла ее мать. Потом она повернулась к Хани и Сэм:

— Слушайте. Я говорю вам раз и навсегда! Вам лучше мне поверить, я не буду играть на фортепьяно. И если вы мои настоящие друзья, вы не скажете мне ни одного слова и не станете уговаривать меня изменить мое решение. Вы также не перестанете работать над шоу из солидарности со мной. Солидарность, пусть она идет и затрахается!

Эта была первая репетиция в школе без Бейб, и Хани с Сэм были в плохом настроении.

— Ты не просила Нору побеседовать с Кэтрин? — с надеждой спросила Хани.

— Да, но она отказалась разговаривать с нею. Она заявила, что не станет ввязываться в такие дела.

— Но она же говорила с ней, когда Кэтрин не разрешила Бейб дружить с нами. И Кэтрин пересмотрела свое решение.

— Ты думаешь, я ей не напомнила об этом? Но Нора мне прочитала лекцию. Она сказала, что, когда начала заниматься политикой, усвоила следующий урок: «Иногда можно настаивать, но иногда следует с чем-то соглашаться. Не на всем следует настаивать, потому что, если слишком часто применять нажим, ничего не останется, когда будет необходимо выиграть главное сражение». И она сказала, что, если Бейб выбрала неучастие в представлении и сделала это принципиально важным, никто не имеет право вмешиваться в ее решение.

— Мне кажется, что здесь она права, — задумчиво протянула Хани.

— Это было бы так, если бы Бейб продолжала на этом настаивать. Если бы она старалась как-то постоять за себя. Кэтрин и судья слишком сильны для Бейб, и она их страшно боится. Ты сама все это знаешь. Но я кое-что усвоила из моей беседы с Норой, хотя, как ты знаешь, и не люблю ее… Помнишь, как я говорила, что у Норы есть досье на Кэтрин или она что-то знает о ней, и ты мне не поверила. Теперь я все знаю точно… После того как наш разговор был окончен и я собиралась уходить, она сказала кое-что, что совершенно убедило меня в моей правоте. Нора сказала: «Нельзя стрелять из пушки по воробьям!» Подумай, что бы это значило?

До начала шоу оставался целый час, но Хани уже нервничала и выглядывала в дырочку в занавесе. Зал был пуст. Рядом с Хани стояла Сэм.

— Никого нет, — отрапортовала Хани.

— Еще слишком рано. Ну и наплевать. Я уверена, что нас ждет большой провал. Бейб не стала участвовать, и мне стало совсем неинтересно.

— Я знаю, но ты работала очень много, Сэм. Все об этом говорят. Даже сама миссис Перкинс.

— Перкинс, что она понимает в этом? Она даже не видела ни одной репетиции, — грубо ответила Сэм.

— Она была, она сидела вчера на репетиции и видела часть программы.

— Кому интересно ее мнение? Мне интересно, что подумал бы мой отец, а он не придет на шоу!

— Ты мне этого не говорила.

— Я сама этого не знала до сегодняшнего дня. Ему необходимо лететь, как ты думаешь куда, в Югославию! Одна из его сраных актрис начала выкаблучиваться, и это замедляет процесс съемки.

— Ну, наверное, дело для него очень важно и всегда на первом месте. Ты сама говорила Сэм, что съемка фильма — трудное и важное занятие и должна стоять на первом месте! А как Нора? Она сможет быть сегодня в школе?

— Кому она нужна? И потом, ее тоже не будет. Она слишком занята работой по выдвижению Макговерна, ей наплевать на наш школьный спектакль. Для Норы на первом месте политика.

— Неважно, кто придет, а кто нет, ты много поработала и можешь собой гордиться! Я знаю, что горжусь тобой!

— Малышка, ты тоже не так уж плоха! Когда они тебя услышат, они все уписаются! Тебе так идет твое белое шифоновое платье! Где ты его взяла?

— Это моей… Это платье моей матери. Она оставила здесь целый сундук шмоток. Он всегда заперт, и я не видела, что там внутри. Когда я сказала Тедди, что буду играть роль Порции, он… Ну, он пошел и вынул это платье из сундука. Он сказал, что я такая же красавица, как и моя мать…

— У меня есть новости для тебя, пчелка. Ты оставила свою мать далеко позади. Конечно, она сексуальна, но ты тоже сексуальна, и у тебя есть кое-что гораздо лучше, чем просто сексуальность!

— Да? — Хани была уверена, что Сэм заговорит о чем-нибудь вроде внутренней красоты, какого-то излучения духа или же что она кристально честный человек.

— Что же это такое, чем я лучше ее?

— У тебя есть я — твоя лучшая подруга!

Прошло еще тридцать минут, аудитория медленно наполнялась народом, но Тедди пока не пришел, и Хани была почти в слезах. Она просила, чтобы он пришел пораньше и занял место в первых рядах, но теперь она сомневалась, придет ли он вообще.

Сэм металась туда и сюда, отдавая приказания, увидела, как Хани снова выглядывает в дырочку занавеса и сказала:

— Послушай, Хани, мне и так хватает беспокойства, а ты смотришь в зал каждые две минуты. Он придет, как он может пропустить твое первое публичное выступление?

«Он может, если ему станет слишком тяжело от воспоминаний!»

— Давай-ка займись делом. Ты же моя помощница. Ром Фолштейн куда-то задевала свой смычок от этой чертовой скрипки. Ты не можешь ей помочь найти его?

Хани в ужасе вышла на сцену. Она знала, что сейчас провалится. Но теперь ей было все равно! Из трех людей, кого она больше всего любила и чье мнение было ей не безразлично, — одного просто не было здесь — он был дома, все еще оплакивая свое прошлое; другая была дома со своей матерью, и ей тоже сейчас было очень грустно; а третья была за сценой, ругая кого попало. В зале не было никого, кто мог бы посмотреть ее представление и позже сказать: «Хани, ты так прекрасно провела роль. Я горжусь тобой!»

Прежде чем она начала читать, она обвела глазами зал — слева направо, с первых рядов до последних, как ее учили отец и Сэм. Она не могла разобрать лиц и не могла сказать, было ли это из-за ярких огней или потому, что ее глаза застилали слезы. Но она увидела, что ей кто-то машет в переднем ряду. Если бы даже она старалась заметить это, она не смогла бы. Это была ее подруга Сэм, она сидела в зале в первом ряду. Она знала, что Хани будет приятно, что там сидит кто-то, кто ее любит и хочет видеть и слышать, как она покорит зрителей…

После общего финала участвующие все кланялись и кланялись, потому что зрители, состоящие из дружески настроенных друзей и членов семей, все дарили и дарили им громкие аплодисменты. И тогда девочки на сцене начали скандировать:

— Продюсер! Продюсер! — Они подхватили крик Хани, и Сэм, великолепно выглядевшая в зеленом платье-мини и без бретелек, в которое она только что переоделась и за которое ей потом здорово попало — в школе не разрешали появляться в таких смелых нарядах, — выбежала и поклонилась, выведя за собой своих помощниц, которые составляли почти четверть всех студентов школы.

— Мне кажется, что нам нужно позвонить Олафу и попросить, чтобы он заехал за нами, — сказала Сэм за кулисами, где толпились, мешая друг другу, гордые родители и поклонники.

— Мы, конечно, можем попросить, чтобы нас кто-нибудь подвез домой, но мне бы не хотелось этого делать. Ты меня понимаешь?

Хани кивнула, она прекрасно понимала Сэм. Было очень неприятно и неудобно, что у них двоих не нашлось в мире никого, кто мог бы порадоваться за них и потом отвезти домой.

— Черт возьми, Хани, да наплевать на все. Самое главное, что мы все хорошо сделали. Наш союз может нами гордиться, если даже с нами не было Бейб. Правильно?

— Правильно, — согласилась Хани, хотя мысли ее были не так радостны. Было так много вещей, о которых лучше было не вспоминать, — что Тедди так и не пришел, или же о том моменте слабости, когда она почти написала письмо матери, рассказав все о будущем празднике и что она будет читать роль Порции из «Венецианского купца».

Хани даже не знала, что она надеялась получить в ответ. Письмо, где бы ее мать подбодрила ее? Пару слов о том, как она — Мими Лере, гордится своей дочерью и хочет ее поддержать? Или же просто открытку откуда-то ее поддержать? Или же просто открытку откуда-то из прекрасного и незнакомого места, на которой будет написано: «Хотелось бы, чтобы ты была здесь со мной!» и подписано — «С любовью, мама!».

— Ну где же вы прячетесь? Мы везде обыскались вас, двух героинь, двух звезд! — Сэм и Хани не могли поверить своим глазам. Перед ними стояла Нора, вся в улыбках и нежных словах, и рядом с нею Тедди, он улыбался так же широко, как и Нора.

«Откуда они взялись?»

— Папочка! — Хани радостно кинулась ему на шею. — Где вы были?

— Здесь, моя милая, мы просто лопаемся от гордости.

— Я тебя все искала и искала и не могла найти.

— Мы сидели в задних рядах. Нора позвонила мне из аэропорта. Она сказала, что не успеет к самому началу, и что ей не хотелось бы идти одной, и не мог бы я подождать ее. Я так и поступил. Как я мог отказать ей после тога, что ей пришлось сделать тысячу разных пересадок и лететь весь день, чтобы успеть посмотреть то, что она назвала очень важным спектаклем в ее жизни?!

Хани быстро обернулась, чтобы сказать Норе, как она счастлива, что Нора смогла приехать. Она увидела, как Нора и Сэм как бы танцевали друг вокруг друга, вроде бы оценивая силы, как это происходило во время боксерских поединков перед тем, как нанести врагу сокрушающий удар.

— Что вы здесь делаете? — потребовала ответа Сэм. — Я думала, что у вас встреча с судьбой или что-то в этом духе на собрании в честь Макговерна в Миннеаполисе, или это было в Дулуте? Я надеюсь, что вы не подвели старика Джорджа из-за такого пустяка, как я…

— Конечно, нет. Ты прекрасно знаешь, что я никогда никого не подвожу, даже моего самого заклятого врага.

— Что же случилось с собранием? Вы его пропустили?

— Нет, я никогда ничего не пропускаю. Собрание отменили, шел проливной дождь!

— Вот как? Как вам не повезло! Вы, наверное, так расстроены?

— Тем, что отменили собрание?

— Нет. Расстроены тем, что пришли сюда, увидели шоу, которое я подготовила, и что я не провалилась!

— Совсем наоборот. Я ничем не расстроена. Я рада, что могу сказать твоему отцу, как ты хорошо все сделала. Ты же знаешь, он считает, что его дочь может делать все гораздо лучше любой другой девушки.

— Правда?

— Конечно, правда, — сухо ответила Нора, она отвернулась от Сэм и сказала Хани: — Моя дорогая, ты просто великолепна!

Хани была так рада, она понимала, что Нора говорила об ее игре, а не только о том, как она выглядела в платье ее матери.

44

После обеда у Грантов Бейб должна была вернуться домой — приказ матери, — и она спросила Хани, не хочет ли та, чтобы ее подвезли домой.

— Если хочешь, мы уедем через пять минут, моя мать заедет за мной в половине девятого.

Но Сэм уговорила Хани остаться у нее ночевать.

— Сегодня будет хорошее шоу по телевидению, и мы можем посмотреть его вместе. Вот будет здорово!

Когда Хани позвонила домой, чтобы предупредить отца, что она останется у Сэм, он не поднял трубку.

Хани пыталась дозвониться еще несколько раз, она думала, что, может, ошиблась номером, что Тедди принимал душ… выносил мусор… ему не хватило сигарет и он поехал за ними на Беверли-драйв. Этот магазинчик был открыт допоздна. Он мог поехать в супермаркет за молоком и яйцами или хлебом. Но потом она перестала звонить. Он просто не поднимал трубку. Он был очень странным в последнее время. Ему предложили переписать чей-то сценарий, и после нескольких недель его заменили кем-то другим. Он даже забросил на это время свой роман.

Тедди пытался успокоить Хани:

— Милая, это ничего не значит. Так часто бывает, они сами не знают, что им нужно. К тому времени, когда ты им отдаешь сценарий, они уже изменили свои планы. И тогда они начинают тебе объяснять, что это не то, что им нужно! Ты не должна ничего принимать близко к сердцу, если станешь это делать, просто пропадешь! — Он засмеялся, но это был странный смех.

— Но так трудно не обращать на это внимание, папа! — сказала ему Хани. — Тебе ведь тоже трудно.

— Когда я впервые приехал в Голливуд, кто-то дал мне хороший, по его мнению, совет. Как тот тип сказал, из первых рук. Он сказал: «Вам нужно плыть по течению, или же лучше уехать отсюда, или пустить себе пулю в лоб, или же поставить ногу на акселератор скорости и жать его до предела, пока не врежешься в стену». Этот человек был очень умен.

— Кто это был?

Он загадочно улыбнулся:

— Т. С. Грант.

— Ты его знал уже тогда? — спросила Хани.

На самом деле она подозревала это еще с прошлого Рождества, когда мистер Грант представил ее своим друзьям как дочь Тедди Розена, вместо того чтобы полностью назвать его имя, как это бывает, когда вы не знакомы близко с человеком, а только слышали о нем. Теперь она инстинктивно поняла еще одно: он никогда не принимал приглашения Норы, потому что старался избегать Т. С. Гранта.

— Я знал его тогда, но это было много лет назад. Я с ним не говорил с тех пор.

— Ты с ним поругался? Или подрался?

— Можно сказать, что наши пути разошлись.

«Значит, был скандал… и может быть, драка…»

— Он знал и Мими?

— Да. Т. С. был продюсером того фильма, который она сделала здесь.

У Тедди появилось на лице то затравленное выражение, которое так хорошо знала Хани, она поняла, что тот факт, что Тедди разошелся с Т. С., был напрямую связан с Мими. Она хотела бы задать ему еще кое-какие вопросы, но Тедди сказал:

— Я написал этот сценарий. Это был вестерн, и он был ужасен! Голливуд назвал его бомбой, но у Мими было совершенно иное мнение по этому поводу, она назвала его так, что я не могу повторить перед лицом моей невинной дочери! — Он засмеялся, сделав из всего шутку, на этом их разговор закончился.

Сам он не следовал своему же совету, данному Хани, — не принимать близко к сердцу, если тебя отвергают, и совету Т. С. — плыть по течению. Он, напротив, впал в депрессию, и это состояние становилось все глубже и глубже с каждым днем. Он начал сильно пить именно тогда, когда Хани решила было, что он сократил количество выпитых в день бутылок…

— Мне нужно поехать домой, — нервно объяснила она Сэм, — мне кажется, что у нас не работает телефон. Я не могу остаться, пока я не предупредила Тедди, что я у вас.

— Хорошо, но уж если ты потеряла свой шанс уехать с Кэтрин, я поищу Олафа, мне кажется, что он еще не уехал, и он отвезет тебя домой, а потом заедет за отцом. Я поеду с тобой и зайду поздороваться с Тедди. Я уже давно его не видела. Мне очень нравится с ним разговаривать, он способен успокоить человека.

Хани совершенно не хотелось, чтобы Сэм ехала с ней.

— Но, может, его нет дома. Я хочу сказать, что если телефон в порядке и он не отвечает, он, может, куда-нибудь вышел. Мне кажется, что я вполне могу доехать без тебя, хотя мне и очень приятно твое общество.

— Хорошо, я поеду, чтобы составить компанию Олафу на обратном пути. Ему тоже нравится мое общество.

— Но ты тогда не посмотришь телешоу.

— Вот ерунда! Я посмотрю его в повторе. Мне так хочется прокатиться. Ты что, против?

Хани была спасена Норой. Когда Сэм подошла к библиотеке и заявила, что поедет с Олафом, отвезет Хани домой и немного побудет у нее, чтобы побеседовать с ее отцом, если застанет его дома, Нора возразила, что уже довольно поздно, чтобы разъезжать с визитами, и что Сэм лучше остаться дома и делать уроки.

Хани боялась, что Сэм начнет спорить с Норой или вовсе не послушает ее, что случалось весьма часто, но на этот раз Сэм просто скривила рожицу, поцеловала Хани в щеку и пошла наверх, бормоча:

— Все равно как в тюрьме или даже с Кэтрин и судьей. — Раньше Хани рассмеялась бы, услышав это, но не сегодня. Сегодня она сильно нервничала.

Хани лихорадочно рылась в сумочке, наполненной всем, что было необходимо любой девушке, но ей был нужен только ключ от входной двери, его-то она и не могла найти. Она помахала Олафу, который ждал ее в «роллсе», как он всегда делал, чтобы удостовериться, что все в порядке. Хани не хотелось, чтобы он выходил из машины. Потом она наклонила вазу с геранью, где обычно лежал запасной ключ, но его там не было. Тедди, наверное, брал его и забыл положить обратно. В панике она то нажимала на звонок, то сильно колотила в дверь. Ей никто не отвечал!

Олаф вышел из машины, чтобы посмотреть, в чем дело. Хани молила Бога, чтобы он не делал этого.

— Здесь нет запасного ключа, папа, наверное, пошел спать и не слышит меня, — сказала Хани. Она старалась показать, что совсем не волнуется, и молила Бога, чтобы он ушел. — Все в порядке. Я могу залезть в окно в заднем дворике. Я уже не раз это делала. Все в порядке. Вы можете идти.

— О нет, миссис Грант будет мною недовольна. Пошли к этому окну.

Когда они в библиотеке нашли Тедди, лежащего в беспамятстве в небольшой лужице крови, Хани не проронила ни звука, она опустилась на пол, чтобы положить себе на колени его голову. Она тихо плакала и целовала его окровавленный лоб. Потом она увидела, как Олаф набирает номер, и хрипло прошептала:

— Вы звоните в «Спасение 911»?

— Нет, я звоню миссис Грант. Она поможет нам. Карета прибудет сюда, когда я положу трубку.

Хани кивнула, потом, вдруг вспомнив о чем-то, оглядела комнату, чтобы удостовериться, что там нет никаких улик. Она увидела пустую бутылку из-под спиртного, лежащую на краю журнального столика, но поняла, что ничего не сможет с ней сделать. Голова Тедди была у нее на коленях. Ярко-красное пятно медленно расползалось на ее плиссированной серой юбке. Она с трудом вылезла из темно-синего жакета, сняла с себя белую блузку и начала промокать ею лицо Тедди, пытаясь как-то остановить кровь и вытереть ее с его закрытых глаз.

Она старалась не потерять сознание. Она даже не могла себе представить, как противно пахнет свежая кровь, смешанная с запахом алкоголя. Ее просто тошнило от этого. Казалось, что запах пропитал все его тело и сочился из всех его пор вместе с кровью из головы, быть может уносившей с собою его жизнь.

Карета отвезла Тедди в госпиталь «Кедры». Там его рану обработали, она была такой глубокой, что потребовалось наложить двадцать швов. Полиция, прибывшая одновременно с каретой, «скорой помощи», установила, что он упал и, падая ударился о край стола. Ему не повезло — так как это был французский стол, изготовленный из металла.

— Он потерял много крови, — сказали врачи Норе, поняв, что она является членом семьи. Хани слушала их, она была безумно напугана.

— Ваше счастье, что вы вовремя нашли его. Удар, конечно, не убил бы его, но он мог умереть от большой потери крови, даже не приходя в сознание. Такие случаи у нас уже были.

Через два часа, когда Тедди пришел в сознание, врачи наложили ему повязку и установили, что у него всего лишь небольшое сотрясение мозга. Тедди говорил, что хочет поехать домой, но врачи настояли на том, чтобы он провел ночь в больнице, а утром они опять проверят его состояние.

— Мне кажется, что вам не стоит спорить, Тедди, — весело улыбнулась Нора, — вам придется повиноваться врачам.

Она обняла Хани, на которой все еще были блузка и блейзер, испачканные кровью.

— Пойдем, моя милая, ты поедешь со мной. Мы должны тебя переодеть в чистую одежду.

— Я хочу остаться с Тедди. Вы не можете попросить врачей, чтобы они разрешили мне остаться с ним? Он нуждается во мне.

— Не сегодня, Хани. За отцом здесь присмотрят. А я привезу тебя сюда рано утром.

Тедди улыбнулся Хани:

— Поезжай с Норой. У меня все в порядке. Спасибо, Нора, спасибо за все. Вы так заботитесь о моей девочке.

Тогда Нора сказала что-то, что показалось Хани странным. Она сказала:

— Ну, это как раз самое легкое!

Когда они ехали в машине, Нора на секунду отвела взгляд от дороги и посмотрела на Хани, которая вся съежилась на сиденье, закрывая лицо руками.

— Ты знаешь, Хани, ты можешь любить отца очень сильно, но ты не можешь по-настоящему ему помочь!

— Но когда он вернется из больницы, ему нужно только отдыхать, разве я не права? Я могу несколько дней не ходить в школу, чтобы позаботиться о нем. Я вполне могу себе это позволить.

— Я говорю совсем не об этом, Хани. Я говорю о том, что твой отец пьет, — Нора старалась говорить с Хани как можно мягче. — Ты можешь очень хотеть и думать, что сможешь ему помочь, но сделать это ты не в состоянии!

Сначала Хани пыталась отрицать, что ее отец пьет. Если бы только она успела спрятать бутылку до того, как приехала Нора, корила она себя.

— О, вы говорите об этой бутылке, — сказала она небрежно, как будто об этом даже не следовало упоминать. — Конечно, он иногда выпивает, может, раз в неделю. Так, как и остальные взрослые. Как вы и мистер Грант.

— Много лет назад я поняла, Хани, что не имеет смысла отрицать правду. Довольно забавно, что правда никогда не уходит от тебя и она очень упорна… Что бы ты ни делала и ни говорила, ты не сможешь защитить своего отца от окружающего мира.

Хани начала плакать. Нора сняла руку с руля и погладила ее.

— Он в этом не виноват… — рыдала Хани. — Он очень хороший человек. Это все она виновата. Она бросила его.

— Ты имеешь в виду свою мать? Ничто не может быть виной только одного человека. Возможно, ты не знаешь всех подробностей. Может, ей пришлось уйти от него.

— Но она оставила и его и меня.

— Иногда бывает, что это единственный выход. Оставить… Освободиться… Чтобы спастись самим…

— Вы бы этого не сделали. Вы никогда не сделали бы этого.

Рот Норы искривился в грустной улыбке.

— Иногда просто невозможно оставаться, как бы тебе ни доказывали обратное. Что же касается помощи другому, необходимо, чтобы этот другой желал, чтобы ему помогли.

Помогать кому-то — это помочь самим себе, — дрожащим голосом сказала Нора.

— Что вы думаете по этому поводу? — Хани замялась, не зная точно, как сформулировать свой вопрос. — Как вы считаете, может быть, вы можете помочь мне, чтобы я помогла папе, чтобы он сам помог себе?

Нора улыбнулась:

— Ты упорная девочка, я права?

Но потом она серьезно сказала:

— В этом тоже заключена очень важная проблема: если ты продолжаешь настаивать, ты иногда можешь победить, но иногда кончается тем, что французы называют «разбитым сердцем». Но я еще подумаю над твоей просьбой.

Хани пришлось пока удовольствоваться обещанием Норы. Она глубже уселась на сиденье и стала думать над Нориной фразой о разбитом сердце — как красиво это звучало, как романтично, но конец был весьма печален.

— Сэм сказала, что вы были здесь в то время, когда мой отец и мать жили в Малибу, и что вы были замужем за английским актером.

— Я не жила здесь, но приезжала сюда на два или три месяца.

Нора почувствовала, какой дальше последует вопрос, и вся напряглась.

— Вы когда-нибудь встречали мою мать? — прошептала Хани.

— Да, однажды, и видела ее всего несколько минут.

— Что вы можете о ней сказать?

— Она была самой потрясающей женщиной.

Они уже подъехали к особняку Грантвуд, и у них не оставалось времени на вопросы и ответы.

Сэм ждала их у дверей в своем длинном ночном халате. Она обняла Хани и с осуждением обратилась к Норе:

— Когда вернулся Олаф и сказал, что мистера Розена отвезли в больницу, я ждала, что вы мне позвоните и скажете, как у него дела!

Нора извинилась:

— Ты права, мне следовало позвонить тебе. С ним все будет в порядке. Поэтому ты можешь спокойно ложиться.

— Но разве Хани не будет ночевать у нас?

— Она скоро придет. Но сначала нам следует привести ее в порядок, а потом мы пойдем на кухню, чтобы она выпила чашку чаю. Моя мать говорила, что очень помогает капля виски, но чашка чаю может привести в состояние настоящего комфорта!

— Ну, а я разве не могу тоже выпить чашку чаю? — загудела Сэм. — Я тоже очень расстроилась из-за мистера Розена.

— Конечно, ты тоже можешь выпить чаю, — быстро заметила Нора. — Я» понимаю, как ты расстроилась.

Когда Нора, Сэм и Хани, в халате Сэм, сидели за длинным чистым столом из сосны на кухне и допивали второй чайник чаю вместе с разными печеньями, в дверях показался Т. С. На нем был старый поношенный клетчатый халат.

— Мне показалось, что здесь шумно. Вы выбрали странное время для чайной церемонии, — он улыбнулся трем дамам.

— Папочка, — воскликнула Сэм, — это отец Хани. Он упал и поранил голову и пришлось его отправить в больницу.

— Олаф рассказал мне об этом. И что ты съездила и обо всем позаботилась, Нора. Я думаю, что все будет в порядке. Я прав?

Нора утвердительно кивнула.

— Хорошо. Выше голову, Хани! Всем спокойной ночи.

— Ты не хочешь посидеть с нами, папочка, и выпить чашку чаю? Он так успокаивает.

— Мне бы так хотелось этого, но меня еще ждет работа. Хани, не забудь передать привет Тедди от меня. Скажи, что я желаю ему самого лучшего.

Но Хани точно знала, что она ничего не скажет Тедди. Хотя она не знала, что именно случилось между Т. С., Тедди и Мими, она доверяла своему сердцу. Что бы там ни было, это было что-то плохое и Т. С. был в этом виновен!..

45

Хотя день рождения Хани был только в июле, а Бейб — в сентябре, девочки решили справлять свое шестнадцатилетие в июне, в день рождения Сэм. Готовилось что-то грандиозное, так как Т. С. сказал, что устроит по этому поводу прием в ресторане, который выберет сама Сэм. Сэм выбрала «Ля Мезон», потому что в этом ресторане бывали многие ее любимые звезды, как, например, Стив МакКвин и Рок Хадсон. Фильмы с этими актерами и с Дори Дей, которые были сделаны в пятидесятые годы, входили в двадцатку ее самых любимых. Кроме того, хозяин «Ля Мезон» Ратрик Террей всегда целовал ей руку, когда Нора приводила ее туда на ленч, он обычно проходил во внутреннем дворике ресторана под жарким пластиковым цветным навесом. Традиционное целование рук делало это посещение особенным, как будто она действительно принадлежала к плеяде кинозвезд!

— Все будет просто прекрасно! Папочка собирается пригласить много людей из кинобизнеса, — Сэм была вне себя от возбуждения.

— Но из-за этого не придется сократить число приглашенных нами? — поинтересовалась взволнованная Бейб.

— Чего ты боишься? Что нам не хватит места для твоих сопливых мальчишек? — издевалась Сэм.

— Ну, предполагается, что это день рождения и Хани и мой. Как можно праздновать день шестнадцатилетия без мальчиков?

— Ну, ты понимаешь, Бейб, есть и другая жизнь, без мальчиков. И у некоторых девочек празднуются дни их шестнадцатилетия совсем без ребят.

— Да, но есть и жизнь, которая не вертится только вокруг кино, кино и еще раз кино! Что бы ты делала, если бы росла где-нибудь в Су-Сити или где-нибудь еще?

— Но тогда я не была бы дочерью Т. С. Гранта и любовь к фильмам не отравила бы мне кровь. У меня были бы другие интересы!

— Неужели мы должны опять спорить по этому поводу? — поинтересовалась Хани, вздыхая. — Раз Нора сказала, что каждый из нас может пригласить по двадцать гостей, а у меня нет мальчиков, которых бы мне хотелось пригласить, и мы трое хотим пригласить одних и тех же девочек, я могу отдать тебе, Бейб, девятнадцать мест для твоих мальчиков.

— Я бы тебе посоветовала еще раз подумать об этом, — фыркнула Сэм. — Ты хоть понимаешь, что она сделает с приглашениями? Она их приклеит на доску объявлений в университете и во всех мужских раздевалках спортзалов города!

— Ну, нет, я этого не сделаю, — захихикала Бейб. — Если вдруг об этом узнает моя мать, она просто живьем сдерет с меня шкуру. И не разрешит мне встречаться даже с мальчиками из школы Дауни. Но объясни мне, Хани, почему ты мне отдаешь только девятнадцать приглашений? Для кого ты оставила последнее? Для какого-то таинственного незнакомца?

— Да, очень таинственного. Для моего отца. Ты против?

— Ты обязательно должна его приглашать?

— Да, я должна это сделать! — Хани разозлилась.

— Ну, не обижайся. Просто если моя мать узнает, что ты пригласила своего отца, она будет спрашивать, почему я не пригласила их с судьей? А они — самые последние люди, которых я бы хотела пригласить на мое шестнадцатилетие.

— Я вполне могу тебя понять, — протянула Сэм, — но если ты не хочешь, чтобы они там присутствовали, тебе лучше заранее сказать об этом Норе, потому что она говорит, что твои родители и отец Хани получат специальные официальные приглашения. Она считает, что если это праздник для нас троих и они с отцом будут присутствовать, то и ваши родители тоже должны быть. Но если ты сможешь изменить ее решение — удачи тебе. И еще одно, прежде чем я не забыла. Нора говорит, что поскольку мы будем вместе справлять наш общий день рождения, она считает, что неудобно будет, если гостям придется нести три подарка, она указывает на приглашениях, что подарки — запрещены! Простите, девушки, но как говорит старая присказка — «Я ничего не могу поделать с моими волосами!». И я ничего не могу поделать с моей мачехой!

— Я знала, что мы делаем серьезную ошибку, пригласив мою мать и отца. Теперь Кэтрин заявила, что если это мое шестнадцатилетие, как и твое, и Хани, то она хочет пригласить несколько друзей.

Сэм была вне себя от ярости.

— Но она не может этого сделать! Я не хочу, чтобы она испортила мой праздник!

— Она сказала, что даже заплатит, сколько бы это ни стоило, — расстроенно добавила Бейб.

— О! — Сэм схватилась за живот. — Мне кажется, что меня сейчас стошнит! Вмешивать сюда деньги уж совсем!

— Я тут ни при чем. Мне теперь совсем не Хочется идти на этот праздник. Мне кажется, что стоит убить себя, только чтобы не было очень больно! Как ты думаешь, сколько таблеток нужно принять, чтобы спокойно заснуть и никогда больше не просыпаться?

— Я не знаю, но если ты узнаешь, дай мне знать. Может, я присоединюсь к тебе. А ты, Хани? Ты не хочешь стать третьей?

Хани вымученно улыбнулась. Ее тоже больше не интересовал праздник. Она была уверена, что в самую последнюю минуту Тедди придумает какую-нибудь отговорку, чтобы не прийти. Он никогда не пойдет туда, где хозяином будет Т. С.

— Давайте подождем, что скажет Нора по поводу последних требований твоей мамаши, Бейб, — хмыкнула Сэм. — Она считает себя такой умной, посмотрим, как она выберется из этой ситуации.

Но Хани видела, что даже Нора не знает, как быть. Она смирилась со «смелостью» Кэтрин. Сначала ответила ей по поводу денег, что не следует быть такой «щепетильной», а потом согласилась с тем, что Кэтрин может пригласить всех, кого она пожелает.

Хани поняла, как будет проходить праздник. Кэтрин и судья придут со своими друзьями. Бейб будет вся на нервах. Сама Хани тоже будет несчастна, потому что не придет Тедди, так как он решит, что там будет Т. С. Но, в конце концов, Т. С. не появится, так как у него в последний момент вдруг возникнут какие-то спешные дела. Тогда и Сэм будет очень печальной. Кроме того, несмотря на запреты Норы, некоторые ребята принесут подарки, а те, кто не принесет, будут себя чувствовать очень неудобно.

«Так что всех ждет великолепный праздник».

Потом Хани подумала, не размышляет ли об этом и Нора, так как та вдруг сказала:

— Девочки, я подумала, что в течение нескольких последующих месяцев вы столько находитесь на разные дни рождения, посвященные шестнадцатилетию, что эти праздники у вас полезут через уши. Может, нам стоит отменить все и придумать что-то более оригинальное, чтобы с честью отметить ваше шестнадцатилетие?

У Сэм опасно загорелись глаза:

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, что мы могли бы поехать куда-нибудь в первую неделю после окончания школы.

— Вот здорово! — завопила Бейб, но Сэм поинтересовалась:

— Куда? В Диснейленд? — Она считала, что Нора просто обомлеет от ее сарказма.

— Нет, я имела в виду полет в Вашингтон, чтобы как следует посмотреть город!

— Первым классом? — немедленно сделала заявку Сэм.

— Конечно, первым классом, дорогая. Разве я могу позволить первоклассной девушке, вроде тебя, путешествовать в каком-нибудь другом классе? — сухо поинтересовалась Нора.

— И мы будем жить в отеле? В каком?

— Я еще не составляла план, но можешь мне поверить, что будете жить так, как ты этого заслуживаешь или, по крайней мере, желаешь!

— Ладно, — согласилась Сэм, — если Бейб и Хани хотят, я жертвую праздником.

— Я не знаю, смогу ли поехать, — заметила Хани. — Мне бы очень хотелось, но я не уверена, что смогу оставить папу на целую неделю. Он может даже забыть поесть.

— Попытайся, Хани, — сказала Нора, — тебя может ждать сюрприз. Он будет справляться без тебя лучше, — она улыбнулась, желая, чтобы ее слова прозвучали не так резко.

— Я совершенно уверена, что мои родители меня не отпустят, — грустно заметила Бейб. — Они будут волноваться, что вы поведете меня на демонстрацию или даже на митинг МакГоверна!

— Да, это будет просто ужасно! — засмеялась Нора. — Не волнуйся, я поговорю с твоими родителями, уверена, что смогу их убедить.

— Уверены? Но что вы им скажете?

— Я им пообещаю, что ты не будешь ходить ни на собрания, ни на демонстрации и что у нас будут приглашения во все необходимые места. Даже в Белый дом и, может быть, даже на обед!

— Как вы это сможете сделать? Ведь Никсоны в Белом доме.

Нора снова засмеялась:

— Ты права, они — там. Ну и что? Не волнуйся. Я жила несколько лет в Вашингтоне, и у меня там остались великолепные друзья. Причем в обеих партиях. И даже, можешь мне поверить, сам старый Дик!

— Я этому могу поверить, — заметила Сэм, она не сдавалась, хотя тоже была взволнована предстоящим путешествием. — Я знаю, что любой мужчина, с которым вы встречались, обязательно становится вашим другом, что бы это ни значило! Если вы понимаете, что я имею в виду. Кроме, конечно, Хьюби. Я могу поклясться, что он не относится к вам сейчас по-дружески, правда?

Но когда Сэм увидела, что тут она выиграла очко, потому что у Норы вмиг потемнело лицо, она не знала, радоваться ей или нет. И этот эпизод несколько охладил всеобщее приподнятое настроение.

46

Так же как Хани и Бейб заранее отпраздновали свои дни рождения, чтобы разделить радость с Сэм, Сэм и Хани ждали сентября, чтобы поехать в Санта-Монику, когда Бейб исполнится шестнадцать лет, чтобы все трое могли одновременно получить права на вождение автомобиля. Узнав дату, когда им придется сдавать экзамены, Сэм созвала собрание ДПМ, чтобы обсудить предстоящее событие.

Теперь, когда перед ними маячил знаменательный день, осталось решить, в чьем автомобиле они поедут на экзамен. Хотя Олаф много возил их, чтобы они могли практиковаться в вождении, ехать с ним на экзамен было невозможно, заявила Сэм, потому что если он привезет их туда на «роллсе», то весь класс автоматически начнет их ненавидеть, и они, конечно, провалят экзамен.

— Мой отец будет в Нью-Йорке, но не сможет нас отвезти на «феррари», что было бы, наверное, еще хуже. Все эти инструкторы, которые будут принимать у нас экзамены, могут запросто убить, чтобы иметь свой «феррари»! Мы не можем рассчитывать на то, что Нора будет в это время в городе. Этот год — год выборов, она — одна из самых рьяных приверженцев МакГоверна, у нее есть свои приоритеты, и я не являюсь одним из них. Кроме того, я не уверена, что нас будут меньше ненавидеть, если мы будем сдавать экзамен на «ягуаре» Норы. А не может ли твой отец отвезти нас в Санта-Монику?

Бейб побледнела.

— Мой отец? — завопила Бейб. — Ты что, совсем съехала с катушек? Он будет смотреть, как я еду на его «линкольне»? Я от страха обязательно врежусь в стену, и тогда мне не выдадут водительские права. Почему ты подумала о моем отце?

— Потому что он судья, дура! А ты что думала? Прежде чем начать экзамен, они проверяют, на чьем автомобиле ты будешь сдавать его. И когда увидят фамилию судьи Трейси, неужели ты думаешь, что они посмеют завалить нас?

— Но почему ты все время предполагаешь, что мы можем завалить экзамен? — спросила Бейб. — Почему мы должны провалиться? Никто не захочет провалить нас, если только ты не начнешь вести машину, как сумасшедший ковбой, как ты обычно делаешь!

Мой отец, конечно, не станет помогать нам. Они с Кэтрин стараются добиться, чтобы порог получения водительских прав был поднят с шестнадцати до восемнадцати лет! О семнадцати они и не помышляют. Мне повезло, что она разрешает мне вообще попробовать получить права!

— Да, это сюрприз! — согласилась Сэм. — Так в чем же дело?

— Ну, она не совсем сука. Она считает, что будет несправедливо, если у вас двоих будут права, а у меня — нет! И помните, что она разрешила мне поехать в Вашингтон с вами и Норой, хотя ей это неприятно, так что она не так уж плоха.

— Хорошо. Давайте ей присудим за это медаль!

Наконец Хани, которая молча лежала на кровати Сэм, пока шла горячая дискуссия между Сэм и Бейби — девочки даже забыли об ее существовании, — тихо сказала:

— Я уверена, что мой отец сможет нас отвезти на экзамен.

— Но почему же ты не сказала об этом сразу, мы не стали бы спорить, — спросила Сэм.

Хани пожала плечами и промолчала. Может, потому, что Сэм заявила, что Нора и Т. С. очень заняты и не смогут их отвезти. И Хани не хотелось предлагать помощь отца — свободного человека без важных дел, которые невозможно было бы отложить на следующий день или даже на несколько дней. Ему просто нужно было не напиваться, и тогда он смог бы отвезти их куда угодно!

Может, все дело было в журнальной статье, где говорилось, что если пьющий человек не находил в себе решимости признать, что он действительно алкоголик, он никогда не сможет излечиться.

— Итак, Сэм, — холодно продолжала Хани, — у нас есть только старенький «форд», поэтому ты не сможешь сказать, что тебя провалили на экзамене из-за классовой ненависти! Что же касается того, что ты собираешься надеть Бейб и как ты будешь себя вести, это твое личное дело. Вдруг тебе повезет и ты сдашь экзамен! Я, например, надену джинсы и буду держать руки на рулевом колесе и глаза на дороге все время. Так как мне кажется, что для того, чтобы получить права, нужно просто нормально водить машину. Я также надеюсь, что вы не станете делать того, от чего станет неудобно мне и моему отцу.

— Перестань, Хани, что ты из себя изображаешь? Разве девушки не могут немного повеселиться? — Бейб выпятила нижнюю губу.

— Хани, что случилось? Что мы такого сказали, что ты так завелась? — Сэм расстроилась по-настоящему, села на кровать и попыталась обнять Хани. — Что случилось?

Хани резко отбросила ее руку. Сэм обиделась.

— Хорошо, если ты хочешь себя так вести…

— Ладно, если вам по-настоящему интересно, в чем проблема, я скажу. — Хани выпрямилась. — Мой отец — алкоголик. Вот, я вам сказала и надеюсь, теперь вы довольны!

Девочки не произнесли ни слова, и Хани начала рыдать.

— Хани, Хани, — Сэм крепко обняла подругу, — не плачь, все будет в порядке. Успокойся!

— Нет, ничего не будет в порядке, — продолжала рыдать Хани. — Никогда ничего не будет в порядке.

— Конечно, все образуется, — присоединилась Бейб, она тоже обнимала рыдающую Хани.

— У него есть надежда, — продолжала говорить Сэм, — он такой милый, он полон жизни. Я никогда не рассказывала вам, как умерла моя мать, ведь правда?

Рыдания Хани несколько приутихли.

— Нет…

— Она была в санатории для людей с сильно измененной… — Она странно улыбнулась и покрутила пальцем у лба. — И однажды ночью она где-то достала бритву и… — Сэм провела пальцем по горлу и сильно захрипела. — И все было кончено. Она истекла кровью, а ей было всего лишь двадцать три года!

— Кто тебе сказал это? — в ужасе спросила Хани, она перестала рыдать. — Неужели это был твой отец?

— Конечно, нет! Папа не говорил мне это! Он никогда не мог бы мне сказать такую вещь. Это сделали мои бабушка и дедушка. Родители моей матери. Я жила с ними, пока мне не исполнилось пять лет, потому что отец был так потрясен смертью мамы, что не мог сам обо мне заботиться. Потом они погибли в автокатастрофе.

— И они рассказали тебе об этом, когда тебе было только пять лет? — спросила Бейб, ее глаза стали огромными.

— Да. Это они были по-настоящему сумасшедшие, хотя я не понимала этого в то время. Как я могла это понять? Я была всего лишь маленькой девочкой! Мне кажется, что они пытались наказать меня.

— Как они могли так гнусно поступить с такой маленькой девочкой? — задумчиво сказала Хани, у нее снова покатились по щекам слезы. — Почему они хотели наказать тебя и рассказали тебе такую ужасную историю?

Сэм пожала плечами:

— Мне кажется, они не любили меня, они ужасно разозлились на маму за то, что она так поступила. Они ничего не могли ей сделать, поэтому срывали зло на мне.

Потом разрыдалась Сэм, и Хани обнимала ее. Вместо того чтобы тоже начать успокаивать Сэм, Бейб встала и заявила:

— Ну, если у нас начался вечер признаний, мне тоже нужно сказать вам кое-что!

Хани насторожилась:

— Бейб, если ты собираешься сказать нам что-то по-настоящему ужасное, предупреди заранее, мы можем не выдержать еще одной страшной истории.

Сэм утирала слезы руками, она тоже нервничала, но сказала:

— Ты же знаешь, как она не любит оставаться в стороне. Пусть она нас не дурит. Она сейчас придумает что-то, чтобы тоже получить частичку нашего внимания и сочувствия. Давай, Бейб, выкладывай, но не слишком сгущай краски! Ладно?

— Все чистая правда, — сказала Бейб. — Мне кажется, что я приемный ребенок.

На этот раз никто не заплакал. Никто не произнес ни слова, пока Сэм, которая ни секунды не сомневалась в искренности Бейб, грустно не спросила ее:

— Почему ты так думаешь?

— Потому что когда я вернулась со свидания с Айвеном Лейтоном, Кэтрин сочла, что он подходящий кавалер для меня из-за прекрасного происхождения его матери, которая так много работает по борьбе с алкоголизмом. Так вот, когда я опоздала на несколько минут и была несколько растрепана, судья только посмотрел на меня и сказал плачущей Кэтрин:

— Вот что бывает, когда подбираешь дерьмо за другим мужиком…

Сэм пришла в ужас:

— Как ты могла терпеть? Почему ты нам сразу ничего не рассказала?

— Если тебя называют «дерьмом от чужого мужика», ты что, будешь хвастаться этим? — засмеялась Бейб.

«Нет, ты не стала этим хвалиться, — подумала Хани. — Ты просто рыдала, пока не уснула в слезах. Теперь ты рассказала об этом своим друзьям и смеешься, как будто тебе совсем не больно!»

Но Сэм сказала:

— Тебе следует подумать о чем-то приятном. Если ты «дерьмо от чужого мужика», значит, ты не его родная дочь, а это уже приятно. Но ты не спрашивала у Кэтрин, что он имел в виду?

— Я пыталась, но единственное, чего я от нее добилась, запрещения когда-либо говорить об этом. Она сказала, что я должна на коленях благодарить Бога за то, что у меня такой отец, как судья, — на что Сэм спросила:

— Ты думаешь, она так и делает?

— Что?

— Каждый день на коленях… благодарить… его?

Тедди, трезвый, как судья, болтал о разных пустяках, чтобы девочки могли расслабиться, пока он их вез сдавать экзамен на право вождения. Они ехали в старом синем «форде». Девочки волновались и спорили, кто же будет первым, и так и не решили. Вышло, что первой пошла Хани. Она была в джинсах и синей рабочей рубахе. У Хани принимал экзамен инструктор средних лет. Она вскоре вернулась, широко улыбаясь от радости. Все прошло достаточно легко.

Потом пришла очередь Сэм, в длинной джинсовой юбке, закрывавшей ее ковбойские сапоги, она выглядела скромной и деловой. Она поехала в «форде» с молодым и симпатичным инспектором и вернулась через пятнадцать минут, радостно улыбаясь Тедди, Хани и Бейб.

Наконец наступила очередь Бейб. Сэм и Хани никогда прежде не видели у нее таких высоченных каблуков (где она их только выкопала?). Бейб завихляла бедрами, подошла к «форду» и стала ждать своего инструктора. Через несколько минут он появился, это была великолепно выглядевшая молодая женщина. У Бейб чуть не вылезли глаза на лоб. Инструктор только посмотрела на ужасные каблуки Бейб и насмешливо сказала:

— Только одно-единственное неверное движение, моя милочка, и ты пропала!..

47

Сэм позвонила Хани в шесть, когда та встала, — сегодня она должна была готовить завтрак. Она накрывала на стол, ставя на него фарфор в цветочках из Лиможа. Эти вещи были привезены из дома в Малибу. Хани и Тедди по очереди готовили утром завтрак. Это было обычное дело, привычный ритуал, и Тедди говорил, что очень полезный. Частью этого ритуала было прощание перед ее отъездом в школу. Он целовал ее и махал ей рукой, стоя у дверей, когда она садилась в школьный автобус. Затем он подбирал газету и шел в дом, чтобы выпить еще чашку кофе, В последнее время, когда Хани возвращалась, она находила неразвернутую и нечитаную газету, что означало только одно — его совершенно не интересовало, что происходит в мире. Иногда она видела, что он читал страницу, посвященную обзору новых книг. Эта страница часто была смята, и Хани понимала, что у него был плохой день.

Но в этот раз Сэм позвонила необычайно рано, она вставала в самую последнюю минуту.

— Что ты делаешь так рано, Сэм? — пробормотала Хани в трубку. — Почему ты мне позвонила? Я думала, что увижу тебя воочию примерно через два часа.

— Я хочу тебе сказать, чтобы ты не ждала школьный автобус, просто подожди меня и, пожалуйста, не задавай вопросов!

Без десяти восемь на улице раздался громкий сигнал, и Хани побежала к двери. Было такое впечатление, что что-то случилось, Тедди в халате и в тапочках бежал за нею. Но когда Хани открыла дверь, на улице было все спокойно. Только Сэм махала им как сумасшедшая из ярко-зеленого «альфа-ромео».

— О, у Сэм появилась своя машина!

— Позвольте вам представить новое средство доставки — Бизли-экспресс! — заорала Сэм, выскакивая из машины и подбегая к Хани. — Правда, она очень красивая? Вы когда-нибудь видели что-либо более прекрасное, мистер Розен?

Тедди засмеялся, но Хани всегда четко чувствовала все оттенки его настроения. Смех был не самым приятным. Что было не так? Может, он волновался, что ей придется ездить вместе с Сэм? Правда, Сэм водила машину несколько лихо, ей нравилось превышать скорость, но Хани уже давно ездила вместе с Сэм на машине ее родителей. Сама Хани возила Бейб и Сэм в их «форде». Какая разница, что у Сэм теперь есть своя собственная машина?

Потом она вдруг поняла, что Тедди завидует машине Сэм, что у нее есть новенькая сверкающая «альфа-ромео», а у Хани — нет! Хани думала, как бы ему объяснить, что все в порядке — у нее есть он и это стоит миллиона новых машин. И что, если у Сэм есть машина, это почти то же, как если бы у самой Хани была эта несчастная «альфа-ромео»! Но тогда она бы выразила словами то, что так ранит его. Ей не стоило нарушать их ритуал. Поэтому она всего лишь крепко сжала ему руку и поцеловала его. Сэм надела перчатки:

— Готова? Давай повеселимся!

— Минуточку! — Хани побежала в дом, схватила сумку с книгами и выскочила обратно. Она увидела, как Сэм и Тедди осматривают машину.

— Она просто великолепна, — сказал Тедди, целуя Сэм в лоб. — Как бы сказала моя мать, води машину на здоровье!

— Вот здорово! — захихикала Сэм, — Другие взрослые сказали бы: «Осторожно води эту машину!» Мне больше нравится, как говорите вы, мистер Розен! Готова, Хани? Сейчас у нас заскрипят тормоза!

Сэм резко тронула машину, завизжали шины, когда она начала набирать скорость. Хани помахала Тедди на прощание. Когда он нагнулся, чтобы взять газету, у него были понуро опущены плечи.

— Мы должны заехать за Бейб.

— Почему ты не позвонила мне вчера, когда получила машину?

— Я получила ее почти в полночь, и Нора не разрешила мне никому звонить в это время!

— Ты получила ее в полночь?

— В это время пришел домой папочка, это подарок от него, хотя на карточке написано, что от него и Норы. Но ты же понимаешь, что он просто написал на карточке ее имя. Он сказал такую странную вещь:

— Это тебе. Не делай в ней то, что бы я не стал в ней делать сам. А ты знаешь, что сказала Нора, эта старая ведьма? Что хотя сейчас только апрель, машина — это подарок к моему семнадцатилетию, поэтому мне стоит постараться не разбить машину до июня, до дня моего рождения. Ты когда-нибудь слышала от кого-нибудь что-либо более низкое? Но я была так рада, что мне наплевать. Ты бы видела ее! Папочка заставил их упаковать машину в розовый пластик с желтыми лентами, и везде эти смешные лиловые шарики.

— Ее, наверное, можно было просто съесть! Но что-то это не похоже на твоего отца! Ты же знаешь, что он не станет украшать машину лиловыми воздушными шариками!

Сэм засмеялась:

— Наверное, ты права! Мне кажется, что такую вещь могла придумать Нора, как будто она украшала зал для праздника. Почему бы и нет? Что еще она умеет делать?

— Все равно она хотела, чтобы все было красиво! — задумчиво заметила Хани, вспоминая о том, как прибыло последнее подношение из Парило. Это был странный подарок для единственной дочери, которую мать к тому же не видела в течение многих лет. Рождественский подарок состоял из высокого поварского колпака и белого фартука с надписью — «Приятного аппетита!».

Иногда Хани казалось, что ее мать не просто наплевала на нее на всю оставшуюся жизнь, но что она настолько не в себе все время, настолько наглоталась наркотиков, что просто ничего вообще не соображает!

Когда Бейб, стоявшая и ждавшая автобуса, увидела, как прямо на нее летит машина, как бы собираясь раздавить, она громко заорала, но это не был крик ужаса, она вопила от радости.

— Я вижу, это правда? Или мне это всего лишь снится?

— Быстро залезай, коротышка. Мы уже опаздываем, мне придется ехать восемьдесят миль в час, чтобы успеть на урок.

— Где я буду сидеть?

— Не будь идиоткой! Ты просто сядешь сверху на сиденье. Ты что, никогда не ездила в спортивной машине?

— Я идиотка? Нас — трое, и всегда будет трое, а у тебя машина, в которой только два места?

— Что ты считаешь, мне нужно было просить фургон? В модных машинах всегда только два места. Половина удовольствия в этой машине от того, что ты едешь сверху сиденья. Даже если ты скорчилась поверх сиденья, ты все равно выше людей, сидящих впереди. Ты также можешь высовываться из окна и кричать гадости остальным водителям. Давай залезай. Теперь ты все знаешь!

— Хорошо, вылезай, Хани, дай я пролезу и скорчусь поверх сиденья. Или тебе хочется, чтобы я пролезала через тебя? А может, ты хочешь скорчиться, потому что это так весело, а я буду сидеть впереди, как будто мне не хочется веселиться, просто сидеть на нормальном сиденье.

— Я так не думаю, — ответила ей Хани, смеясь, — ты маленького роста, поэтому тебе придется сидеть за нами. Ты сразу станешь выше нас, и тогда мы все будем одного роста!

Бейб швырнула свою сумку с учебниками па колени Хани и, не дождавшись, когда та вылезет из машины, начала карабкаться через нее, чтобы добраться до своего насеста. Сэм сильно толкнула ее в попку. Все трое заливались смехом. В этот момент открылась дверь, там стояла Кэтрин в бледно-голубом шелковом халате, она желала знать, что происходит.

— Вот дерьмо! — прошипела Бейб в ухо Сэм. — Ты ее разбудила!

— Я ее разбудила? Ты… — она остановилась и помахала Кэтрин.

— Доброе утро, миссис Трейси! Как вы сегодня, в такое прекрасное утро? Не правда ли, какой великолепный день? Так чудесно светит солнце и…

— Здесь всегда светит солнце, — кисло отметила Кэтрин. — Я хочу знать, с чего вы подняли такой шум рано утром? И почему вы до сих пор не в школе?

— Мне вчера вечером подарили машину, и я решила, что заеду утром за Хани и Бабеттой. Я понимаю, что мы немного опаздываем, но… — она толкнула Хани.

— Но мы успеем в школу, — выпалила Хани. — Мы приедем туда через десять, может, через пятнадцать минут, правда, Сэм?

Сэм испепелила ее взглядом:

— Нет, мы там будем через двадцать минут. Я никогда не делаю больше двадцати пяти миль в час. Я стараюсь осторожно ездить!

Теперь уже Кэтрин испепеляла Сэм взглядом. Она посмотрела на Бейб, как удав на кролика, и Бейб сделала вид, что нормально сидит на сиденье.

— Я всегда думала, Бабетта, что ты каждое утро нормально едешь в школу на автобусе и за тобой не нужно присматривать. Но теперь я начинаю сомневаться, можно ли тебе доверять. Мне придется стоять здесь и следить, чтобы ты садилась на автобус, как тебе положено делать.

— Извини, — проскулила Бейб, — я думала, что один раз можно, потому что Сэм только что получила машину. Я не хотела тебя будить, чтобы спросить разрешения. И теперь я все равно опоздала на автобус…

— Ты мне даешь слово, что больше этого не случится и что ты не будешь ездить на этой машине без разрешения?

— Конечно, мама. Не сомневайся!

— Я обещаю, что никогда не посажу ее в машину, если я буду уверена, что у нее есть ваше разрешение, — быстро запела Сэм.

Кэтрин еще раз обдала Сэм негодующим взглядом.

— Прекрасно. Сейчас я не стану мешать вам, девочки, получить удовольствие! — Она произнесла это слово, как будто это было грязное ругательство.

— Так как вы уже опоздали и я не разрешаю вам превышать скорость. Бабетта, слезай с этого немыслимого сиденья и пойдем со мной в дом. Я напишу для вас троих записку и попрошу, чтобы вас извинили за опоздание. Потом Хани придется поменяться с тобой местами, потому что она выше тебя, у нее есть несколько лишних сантиметров, она легче перенесет шок, если вдруг…

— Нам дадут в зад! — захохотала Хани, но продолжала утвердительно кивать, хотя ей пришлось сложиться вдвое. Она сделала гримаску, когда Бейб перелезала через нее, чтобы выйти из машины и пойти в дом вслед за матерью. Прежде чем исчезнуть в доме, как бы вспомнив о хорошем воспитании, Кэтрин повернулась и кисло улыбнулась:

— Счастливо тебе, поздравляю с новой машиной, Саманта. Осторожно води ее!

Сэм застонала:

— Я так надеялась, что она не скажет этого!

Через несколько минут Бейб вернулась, довольно улыбаясь, и уселась на свободное место.

— Поехали, — скомандовала она. — Не набирай сразу скорость. Она следит за нами.

— Мне не верилось, что тебя отпустят, — сказала Сэм, поворачивая машину, как будто она была хрустальная. Они осторожно отъехали за угол, она повернула налево на Сансет, и машина взревела от бешеной скорости.

— Я знала, что она меня отпустит, как я только увидела ее в дверях.

— Откуда ты знала?

— Я вспомнила, почему она так рано поднялась. Сегодня пятница, и она записана на десять в салон Элизабет Арден. Я уже пропустила автобус, и если бы я не поехала с вами, ей пришлось бы отвозить меня самой и она опоздала бы в салон красоты. Кстати, когда нужно будет поворачивать в школу, не делай этого. Продолжай ехать по Сансет, пока не выедешь на СШТП, а потом — направо!

— Скоростное шоссе Тихоокеанского побережья? Мы и так опаздываем на целый час! Ты что, рехнулась? — спросила ее Сэм.

— Ага, рехнулась, ну как же! Сегодня первый день, когда у тебя есть машина, нам нужно сделать что-нибудь особенное, чтобы отметить это событие. Правда? Ну и зачем нам ехать в школу? Давайте пойдем по побережью до причала Малибу, сегодня такой хороший день, такой чудесный прибой. На пляже будет так много интересного!

— А как же школа? — запротестовала Хани. — Завтра — суббота. Мы можем пойти на пляж в субботу.

— Ну, это неинтересно — ехать на пляж в субботу. Все могут поехать на пляж в субботу! — вполне логично возразила Бейб.

— А как насчет записок, которые они пошлют домой, если мы не появимся в школе? Записка твоей матери только объясняет наше опоздание, правда? Что там точно написано?

— Она не писала записку, — радостно завопила Бейб.

Я предложила ей просто позвонить в школу, что она и сделала. Она сказала секретарю, что мы опоздаем, но не сказала, на сколько. Поняли? Мы можем приехать в два, и нам за это не попадет! У нас целых пять часов, чтобы позагорать и посмотреть, что происходит на пляже! У серферов всегда такие интересные маленькие попки в их резиновых штанишках! Теперь вы поняли, что я хитрая, как лисица?!

— Хитрая, — согласилась Сэм, пролетая мимо поворота в сторону школы.

— Но если нас поймают, Бейб, ты пострадаешь больше всех, — заметила Хани — Твоя мать не выпустит тебя из дома целый месяц, а может, и год!

Бейб легко вздохнула:

— Иногда приходится рисковать!

Она включила радио, там заиграл «Водолей-Аквариес». Бейб начала подпрыгивать на сиденье:

— «Это время Аквариес!»

— Но как мы будем на пляже в наших формах?

— Хани, любовь моя, мы не будем в формах. Мы их снимем.

— И что мы наденем? Или же мы будем на пляже с голыми задницами? Вот тогда на нас обратят внимание все серферы!

— Мне кажется, что нам не следует быть такими закрепощенными. Мы наденем маленькие бикини, которые купим» в этом магазинчике прямо сразу у входа.

— На что мы их купим, или же мы их схватим и удерем?

— Неужели я могу вам предложить совершить ограбление? Мы их купим на кредитную карточку, которую Нора дала Сэм.

— Подожди, подожди, все, что я покупаю без разрешения Норы, она вычитает из моих карманных денег. Она ужасная зануда в этих вещах!

— Хорошо! Не будь занудой ты. Мы заплатим тебе из своих будущих карманных денег. Правда, Хани?

— Все правильно, но меня волнует не это.

— Мы понимаем, что тебя волнует, Хани, — твоя совесть. Или мне следует спросить, что еще тебя волнует? — спросила ее Бейб.

— Вы не считаете, что сегодня может быть довольно холодная вода?

— Кто сказал, что нам нужно окунаться в воду? Мы просто полежим на теплом солнышке, немного загорим, и пусть мальчики любуются нашими прекрасными фигурами. Ты можешь расслабиться? Честное слово, иногда ты бываешь, как моя мать…

Когда Сэм повернула направо к СШТП, Бейб показала им на океан, сверкавший на солнце.

— И теперь я спрашиваю вас: разве вы не рады, что будете здесь вместо того, чтобы скучать на американской литературе?

Бейб включила радио на полную громкость, и звуки «Калифорнийской мечты» загремели в воздухе, смешиваясь с «Я и Джулио в школьном дворе», которые доносились из правого ряда, где ехала другая машина. Ее водитель был из тех серферов с выцветшими светлыми полосами, в черных спортивных брюках и в майке с отрезанными рукавами. Он заорал:

— Куда направляемся, куколки?

— На пляж, — закричала в ответ Бейб. — А вы? — Она выключила радио и улыбнулась ему самой завлекательной улыбкой.

— Я еду в Зуму, — ответил парень, — но, может, мы договоримся?

Бейб не успела открыть рот, чтобы ответить ему, как Сэм прибавила скорость и пролетела мимо, его машина осталась далеко позади. Бейб разозлилась и спросила:

— Ты что, сошла с ума? Он такой милашка!

— Успокойся, Бейб, он из Уэлли.

— А ты какая аристократка, из Вест-Сайда? Ты самый настоящий сноб!

— Я это сделала ради тебя. Мне не хотелось, чтобы ты тратила свое ценное время на него, потому что он никогда не пройдет инспекцию со стороны Кэтрин и судьи.

— Ты что, считаешь, что я ищу привязанность на всю жизнь?

Когда Сэм и Хани, задремавшие па солнце, проснулись, они начали искать Бейб.

— Как ты думаешь, куда она пропала? Нам уже пора уезжать! — начала нервничать Хани.

— Сходи к воде и посмотри там. А я проверю комнаты отдыха. Там всегда толкаются ребята.

Они не нашли Бейб нигде, и Сэм предложила:

— Давай вернемся к машине. Может, она там?

Когда они подходили к машине, Сэм заорала:

— Ты видишь то, что я вижу?

— Если ты видишь, как Бейб и тот парень, которого мы обогнали по дороге, выходят из твоей машины, то ты видишь то, что вижу я!

Никто не сказал ни слова, пока они не отправились домой. Бейб грустно сидела на верхнем сиденье. Наконец Сэм сказала:

— Могу я поинтересоваться, что ты делала в моей машине с этим извращенцем?

— Что, ты думаешь, я могла там делать? — резко ответила Бейб.

— Прекрати намекать на то, что…

— Я ни На что не намекаю. Я…

— Ты что хочешь сказать?..

Было похоже, что Бейб сейчас расплачется.

— Я тебе говорю, что все произошло!

— Боже! Ты говоришь, что вы осквернили мою машину? — Глаза Сэм быстро оглядели машину, Бейб выглядела совсем испуганной.

— Что ты там ищешь?

— Если тебе так интересно, то я ищу следы спермы! Их нигде нет. Ты что, всю ее проглотила?

Хани была вне себя от ужаса, она прошептала Сэм:

— Не надо так!

Бейб сказала:

— Ты знаешь, я ведь могу тебе не простить этого!

— Ты осквернила мою машину и теперь угрожаешь мне?

— Черт возьми, Сэм, почему ты себя так ведешь? А ты, Хани, тоже мне мисс Хорошее Поведение с бантиком! Ты вообще не сказала ни слова. Мне казалось, что мои лучшие подруги могут хотя бы поинтересоваться, как все прошло. А вы обе ведете себя, как моя мать!

У Бейб по щекам покатились слезы.

— Ну, чего ты ожидала от меня? Чтобы я вела себя, как Нора? — резко спросила Сэм. Она вдруг вспомнила, как это было у нее в первый и единственный раз и как на это реагировала Нора.

Но у Сэм все было прекрасно, а у Бейб, похоже, первый опыт оказался неудачным, да еще и Сэм усугубляет ситуацию.

— Хорошо, извини меня, что я веду себя, как твоя мамаша. Но ты должна нам рассказать все — до самой последней смачной детали.

— Вот так-то лучше, — сказала Бейб, она уже только всхлипывала.

Теперь Хани знала, что она тоже должна что-то сказать, чтобы Бейб не подумала, что она пытается осудить ее. Конечно, она не осуждала, она только хотела, чтобы в первый раз у Бейб все было хорошо, как она желала того же для себя самой.

— Ну а я хочу тебя поздравить, Бейб, и пожелать тебе — «Эх, раз, еще раз, еще много, много раз!»

— Ладно, — Бейб уже пыталась улыбаться.

— Вот так-то лучше. Что же касается деталей, Сэм, я хочу сделать важное замечание по поводу твоей машины — очень трудно что-то делать в машине, где нет заднего сиденья, а передние сделаны очень глубокими. Мне просто повезло, что я занималась акробатикой, иначе я бы не смогла распроститься с моей невинностью!

— Ну, я рада, что тебе это удалось. У меня есть только один вопрос: скажи нам, под тобой начала дрожать земля?

— Так вот в чем дело! Я думала, что будет целое землетрясение. Но было всего лишь небольшое колебание почвы!

48

Школа Бизли жила по своему собственному календарю. Сентябрь был месяцем, когда особое внимание обращали на новеньких. Но октябрь был временем выпускников. Их следовало готовить к будущему, и ими занимались до самого окончания учебного года.

Прежде всего старались, чтобы не было плохих оценок и чтобы девочки были хорошо подготовлены к экзаменам. Дальше следовало хорошо подумать, куда посылать заявления о вступительных экзаменах. Всегда считалось, что девочки должны поступать в самые престижные учебные заведения — они должны были сделать это ради себя, ради школы Бизли и ради тех девочек, которые будут учиться в школе после них. Таким образом, полагалось писать как минимум в четыре самых известных учебных заведения страны. Особенно выделялась сеть престижных школ «Сестры» на Востоке, вне зависимости от оценок девушки и ее наклонностей. Школа Бизли придерживалась теории, что характер так же важен, как и академические успехи. Учитывалось положение в обществе, социальное происхождение, возможность и желание родителей внести денежный вклад на имя учебного заведения, где хотела бы учиться их дорогая доченька! Отдавалось также должное и мерам предосторожности, — и девочки могли посылать свои данные еще в три, менее престижные, учебные заведения, чтобы обеспечить себе «надежные тылы»! Школа рассылала письма родителям, назначая им время для консультаций, на которых вырабатывалась надежная стратегия в присутствии самой школьницы и ее инструктора!

Когда Хани обнаружила неоткрытое письмо из школы к Тедди, она разорвала его, прежде чем бросить в мусорную корзину. Тедди не стоило встречаться с ее консультантом, он давно хотел, чтобы его дочь училась в его собственной «альма матер» — Принстоне! С консультантом не будет никаких проблем, она, конечно, одобрит выбор. Много девочек из Бизли учились в системе учебных заведений «Сестры», но ни одной не было в самом элитном из всех элитных учебных заведений, которое только недавно начало принимать в свои ряды женщин!

Единственная проблема с Принстоном состояла в самой Хани — она, как девочка из детского стишка, которая никак не могла отлепиться от своей матери. Хани не могла себе представить, как она покинет отца!

«Кто будет следить за ним и помогать ему?!»

Так как важная для Т. С. почта посылалась в студию в Бербанк, Т. С. никогда не открывал письма, которые приходили в особняк. Поэтому Нора вскрыла письмо из школы и принесла его с собой, когда они все трое встретились за завтраком. Она хотела, чтобы Т. С. сказал, когда ему будет удобно пойти в школу, чтобы поговорить с консультантом по поводу будущего Сэм. Нора была уверена, что Сэм не только хочет, чтобы там присутствовал ее отец, но будет жутко разочарована, если он откажется это сделать.

Нора была поражена, когда Т. С. заявил, что не сможет пойти на встречу с консультантом, и Сэм не стала протестовать. Он сказал, что фильм «Ушел вчера» сильно отстает от графика съемок и его стоимость превысила смету уже на несколько миллионов. Т. С. также сказал, что не знает, когда освободится. Но Сэм начала протестовать, когда он сказал Норе:

— Ты можешь пойти на встречу вместе с Сэм. Подайте заявления в Вассар или Редклифф, мне кажется, что и Смит тоже неплохое учебное заведение.

— Папочка, я не хочу учиться в Вассаре или Редклиффе.

Т. С. взял кусочек тоста и положил его на стол.

— Нора, тост очень холодный. Ты же знаешь, как я ненавижу холодные тосты, — заметил он, оттопырив нижнюю губу, как капризный ребенок.

Нора улыбнулась и позвонила горничной.

— Папочка, ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Я сказала, что не собираюсь учиться в Вассаре, Редклиффе или у Смита!

— Хорошо, тогда вы с Норой решите, где ты хочешь учиться, и Нора скажет в школе о нашем выборе.

Появилась горничная, но к этому времени Т. С. уже напрочь позабыл о тосте, он опаздывал. Он с шумом отодвинул свой стул, взял чашку, чтобы сделать последний глоток кофе.

— Кофе тоже совсем холодный. Что происходит, Нора? — ухмыльнулся Т. С. — Что случилось в таком прекрасно действующем механизме, каким всегда был наш дом?

— О, мне казалось, что ты ничего не замечаешь. — Нора хотела налить ему еще кофе.

— Папочка, мы же не закончили обсуждать мои планы, — капризно протянула Сэм.

— Я тебе все сказал. Ты будешь решать вместе с Норой. Предупреди в школе, что, если даже тебя не смогут принять в тот институт, на котором остановитесь вы с Норой, Нора все равно засунет тебя именно туда. У нее есть обширные связи, и она обладает необыкновенной способностью убеждать людей как супруга графа, дипломата высокого уровня и большой шишки в демократической партии. Не так ли, Нора?

— Вы даже не спрашиваете меня, — заорала Сэм. — Я вообще не желаю учиться в колледже.

— Ну и чем же ты будешь заниматься? Тебе необходимо что-то делать. О, я знаю, что ты хочешь делать, — на лице Т. С. появилась улыбка, и Сэм расслабилась.

«Конечно, он все знает!»

— Ты хочешь проводить все ночи в диско, правда? На следующий день поздно вставать, около одиннадцати одеваться и носиться по городу в своей машине, может быть, делать какие-то покупки в «Родео». Потом прибывать в «Поло Лонж», чтобы съесть там ланч, после чего только то и остается времени, чтобы привести в порядок свои ногти… — он пожал плечами. — Почему бы и нет? Это прекрасное времяпрепровождение, пока ты не подхватишь себе муженька. Конечно, нужно совсем не то, что эти вонючие хиппи с грязными ногами, которые ходят кругом и протестуют по каждому поводу.

Если бы это был кто-то другой, а не ее отец, высказавший всю эту тираду, Сэм просто оторвала бы ему голову, но она не могла злиться на отца. Он, наверное, просто дразнит ее. Может, он дразнил Нору, когда выдавал тираду по поводу того, как заполучить мужа?

— Папочка, насчет замужества это касалось Норы, когда она была молодой, много лет назад… — она осторожно смотрела на Нору, но та спокойно пила чай. — Но я об этом и не думаю. Мы об этом не думаем, — ни Хани, ни даже Бейб. В наши дни все женщины хотят чем-то заниматься, и… — Сэм засмеялась, — ты только вспомни, как Билли Джин Кинг выпорола жопку маленькому старенькому Бобби Риггсу!

Т. С. недовольно нахмурился, покачал головой и посмотрел на Нору, та с трудом скрывала улыбку.

— Не рассказывай мне эту чепуху, которую так любят декларировать эти бабы из Движения за освобождение женщин. Существует только одна женщина, из всех, кого я знаю, которая действительно не нуждается в муже. Что касается всех остальных, то только это у всех на уме, если даже это и Бидли Джин Кинг, которая перебрасывает теннисный мячик туда и обратно, принцесса с Бевхиллз, которая делает прическу у Джосе Эбера, или кто-то из этих детей-цветков, шляющихся везде с грязными волосами! Но меня все это совершенно не интересует! — Он допил свой кофе. — Почему бы тебе не поговорить об этом с Норой? Она все понимает и никогда не сделает тебе ничего дурного, — и он исчез.

Нора и Сэм молча смотрели друг на друга, потом Нора сказала:

— Если ты не хочешь учиться, Сэм, то чем же ты хочешь заниматься?

— Папа сказал, что вы все знаете, почему бы вам не сказать мне это?

— Папа сказал совсем не то, — заметила Нора. — Кроме того, он несколько нереально воспринимает меня и то, что я могу делать и чего не могу!

— Все равно, вы знаете, что я хочу делать, правда? — настаивала Сэм. Она начала почти спокойно, потом разгорячилась. — Я хочу работать в студии! В моей крови заложено желание делать картины. Это моя жизнь!

— Когда ты закончишь школу Бизли, Сэм, тебе будет только восемнадцать, а когда девушке восемнадцать, что бы ни передалось ей по наследству, она еще не может знать, кем же хочет быть.

Сэм уставилась на нее суженными зелеными глазами и заявила, как она сама решила, нечто очень умное и злое.

— Я могу поклясться, что знаю, чем вы хотели заниматься, когда вам было восемнадцать, и что вы точно знали, чего вам хочется. Может, мне сказать вам?

Нора подумала о молоденькой и в некоторой степени наивной девушке, которая в 1943 году прибыла в Лондон. Она только хотела хорошо проводить время и мечтала о мужчинах, которые будут любить ее и доставлять ей удовольствие… Эта девушка никогда не задумывалась о будущем. Ей никогда не приходило в голову подумать о том, что она хотела от своей судьбы.

— Нет, Сэм, не нужно мне ничего говорить. Так как ты можешь только догадываться, то не следует говорить то, в чем ты совершенно не разбираешься! Но я могу тебя уверить, что не была готова для будущего. А это всегда плохо для всех.

— Вы имеете в виду Хьюби, да?

Нора прикрыла глаза, чтобы Сэм не догадалась, что она сильно задела ее.

— Единственное будущее, которое должно тебя интересовать, Сэм, это твое собственное. И тебе необходимо готовиться к нему. В наше время недостаточно заниматься кинобизнесом и думать, что ты добьешься там успеха лишь потому, что ты — дочь босса. Только предположи: твой отец потеряет «Грантвуд-студию» вскоре после того, как ты начнешь там работать, еще ничего не зная об этом, тебя же тоже выгонят оттуда. Но если ты станешь обучаться искусству делать фильмы, тогда у тебя будет хотя бы основа, с которой ты сможешь начать строить свою карьеру. Если у тебя появится опыт, кто сможет остановить тебя?

— Вы считаете, что мне нужно идти в колледж, чтобы освоить хотя бы основы кинопроизводства?

— Именно так я и думаю.

— Мы можем о чем-то договориться?

— Наверное, если ты выдвинешь разумные условия.

— Так как мой отец слушает вас и ничего серьезно не воспринимает из того, что я ему говорю, вы можете уговорить его, чтобы он разрешил мне работать на студии на следующее лето, после того как я закончу школу. Осенью я смогу учиться на факультете кино в университете и немного работать на студии. Как вы считаете, это разумные условия или нет?

— Возможно, но только если ты желаешь начать с самого начала, чтобы как следует обучиться мастерству.

— Это ваши условия?

— Да, это мои условия. Но мы должны составить настоящее соглашение, а я пока знаю только то, что хочешь получить ты. Но ты мне не сказала, что от этого могу получить я.

— Ну, я себе это представляю так. Вы хотите показать отцу, как прекрасно управились со всеми проблемами. Разве я не права? За это вы получаете все преимущества вашего великолепного брака — его любовь, преданность и престиж. Все преимущества того, что включает в себе понятие миссис Т. С. Грант. Вы, в свою очередь, следите за домом и слугами, даете прекрасные приемы и представляете… — она хитро улыбнулась и продолжила: — Ох, простите. Вы воспитываете его дочь, чтобы ею мог гордиться отец, или что-то в этом духе.

Нора холодно улыбнулась:

— Что-то вроде этого… Ну и что ты мне можешь предложить взамен?

— Я обещаю себя хорошо вести, чтобы у вас не было неприятностей, и не грубить!

— Ну, это будет так приятно и так неожиданно. Как я могу отказаться от такого лестного предложения?

— Значит, мы договорились.

— Да.

— Хорошо, — сказала Сэм, у нее закружилась голова от удовольствия. — Если бы я хотела разогреть тот кусок льда, который заменяет вам сердце, я бы до того забылась, что обняла бы вас. Но я не стану этого делать, потому что тогда станет с вашим сердцем?

— Наверное, к лучшему, если мы никогда не узнаем об этом.

— Хани, ты уверена, что твой отец не придет на наше собрание? Может, нам лучше отложить разговор до его прихода? — спросила ее консультант.

— Спасибо, нет, миссис Дюран. Он слишком занят своим новым романом, вы же знаете, как это бывает с писателями. Для них самое главное — их творчество! Он даже не прерывается на сон или еду — Хани решила, что на миссис Дюран подействует этот ее довод. На многих людей он бы подействовал. — Кроме того, нам нечего обсуждать. Я буду учиться в университете Лос-Анджелеса. У них есть хорошие курсы драматического искусства. Я буду там учиться, потому что хочу именно этого. И я смогу продолжать жить дома.

— Но мы думали, что ты выберешь Принстон. И твой отец говорил нам о том же, когда привел тебя в нашу школу, — он хотел, чтобы ты училась в Принстоне. Ты нас всех очень расстроила.

Хани нервно откинула назад свои длинные волосы, она почувствовала, что ей придется извиняться.

— Наши планы изменились, и кроме того, я не уверена, что смогу учиться в Принстоне, — она встала, думая, что, если сделает это, миссис Дюран наконец отпустит ее. — Потом, я, наверное, не наберу…

— У тебя все будет в порядке. У тебя прекрасные оценки, ты учишься в школе Бизли и первая в своем классе. Мы надеялись, что именно ты будешь произносить прощальную речь от имени своего класса! Твой отец, лауреат премии Пулитцера, тоже учился в Принстоне. Они бы никогда не отказали тебе, может, только… — миссис Дюран начала перекладывать книги в сильном смущении.

— Потому что я наполовину еврейка? — мягко подсказала ей Хани.

— Конечно, нет, — возразила миссис Дюран. — Они же приняли твоего отца, не правда ли? И это было двадцать лет тому назад. Если бы они отказали тебе, то только из-за того, как ты выглядишь.

— Как я выгляжу? — удивленно переспросила ее Хани.

— Трудно воспринимать серьезно такую красивую девушку, как ты! Но мне кажется, что тебе это не помешает, если ты собираешься стать актрисой.

— Но я хочу стать серьезной актрисой.

Миссис Дюран цинично улыбнулась:

— В этом случае у тебя могут возникнуть проблемы, и я только могу пожелать тебе удачи!

— У меня есть один вопрос. Вы что-то сказали о том, что я могу получить право произнести прощальную речь от имени всего класса. Если я не стану поступать в Принстон, то лишусь этой чести?

— Я этого не говорю, — заявила миссис Дюран, как бы защищаясь. — Но разве тебе не все равно? Если ты будешь изучать драматическое искусство, то какое значение будет иметь указание в твоем резюме, что ты произносила прощальную речь в школе от имени своего класса?

— Это честь, не так ли? И если я ее заслужила, то будет справедливо, чтобы я могла воспользоваться ею! Мне это нужно для моего отца. Он будет так рад.

Когда Хани вернулась домой, Тедди ждал ее.

— Звонила миссис Дюран.

— Я так и думала, — вздохнула Хани.

— Тебе не кажется, что нам следовало бы поговорить, прежде чем ты все окончательно решишь.

— Может быть. Но я ведь сделала выбор. Ты очень расстроен?

Он покачал головой.

— Ты на меня злишься?

Он молчал.

— Тогда что ты чувствуешь?

— Радость. Я бы так скучал по тебе, — он обнял Хани, и она крепко прижалась к нему.

— Но они теперь могут не разрешить мне произносить прощальную речь. Я должна была ее произнести.

— Тебе обидно, милая?

— Да, я хотела, чтобы ты гордился мною.

— Тогда все в порядке, я и так сильно горжусь тобой! Не волнуйся!

— Папочка, ты не прав. Мне важно, чтобы ты мною гордился. Это для меня так важно.

— Ты сама должна быть гордой, девочка моя…

Бейб разрывалась между желанием уехать куда-нибудь учиться и остаться в Лос-Анджелесе вместе с Хани и Сэм. Если она уедет на Восточное побережье и будет жить вдалеке от отца и матери, это позволит ей наконец освободиться от них. Конечно, если бы она училась где-то вместе с Хани и Сэм — это была бы просто райская свобода! Но в любом случае последнее слово оставалось не за ней. Решали Кэтрин и судья! Ее даже не спросили, где бы она хотела учиться и кем хочет стать. На этот раз они даже не смогли сразу прийти к единодушному решению. Бейб подслушала, как они перебрасывались фразами, и это выглядело как диалог из пьесы для двоих:

Она (мечтательно): Было прекрасно, если бы мы могли сказать, что наша дочь будет учиться в Редклиффе. Джанет Раш всегда хвастается, что ее дочь училась в Редклиффе, — это значит, что девушка умна и получила хорошее академическое образование. Мой отец мечтал, что я буду учиться в Редклиффе… (Она умолкает.)

Он (строго): Мы давно договорились, что не станем рассуждать о твоем отце, и решили, что Бабетта не будет поступать в Редклифф, не правда ли? Она может встретить в Редклиффе только юношей из Гарварда, а это рассадник наркотиков, профессоров-радикалов и евреев. Бабетта не настолько умна, ей не обязательно получать хорошее академическое образование, потому что она никогда не станет ученым. Весьма возможно, что она и никогда не станет работать по специальности.

Она (подавленно): Но есть ведь и другие колледжи. Алисия Медисон училась в колледже Смита и вышла замуж за юриста, окончившего Гарвард, и он даже не еврей, Кевин О'Киф. Он имеет практику в Бостоне.

Он (насмешливо): Бостон! Ирландцы! Католики! Мы знаем, чего мы хотим, не так ли?

Она (вздыхая): Да…

Он (твердо): Кроме того, мне приходится напоминать тебе, что за Бабеттой следует постоянно следить.

Она (дрожащим голосом): Ты прав!

Он: Мы не хотим, чтобы она уехала на Восток, нашла себе мужа и осталась там, после того как мы потратили на нее столько сил и энергии. Нам нужно, чтобы она была здесь, я прав? Разве мы не договаривались об этом?

Она (примирившись с его словами): Да, Теренс, конечно, так.

«Конец обсуждениям. Конец свободе!..»

Бейб подумала, что не стоило ничего обсуждать, ей казалось, что все уже было решено давным-давно. Не был нужен какой-то необыкновенный интеллект, чтобы понять, что много лет назад было заключено какое-то соглашение между судьей и ее матерью. И что это соглашение каким-то образом было связано с нею — Бейб. Бейб, которую судья как-то назвал «дерьмом другого мужика»!

Но Бейб всегда думала, что правит балом Кэтрин, а судья распоряжается только в зале суда. Теперь она не была в этом уверена. Судя по подслушанному разговору, похоже, что мать выступала в роли подсудимого, который признал себя виновным!

— Мы решили, что ты поступишь в университет Южной Калифорнии, Бабетта.

— Но Хани и Сэм будут учиться в университете Лос-Анджелеса. Мне бы тоже хотелось учиться там. Можно? Пожалуйста! Это два хороших университета, какая разница, где я буду?

— Разница в том, что университет в Лос-Анджелесе — часть государственного университета, а университет в Южной Калифорнии — это частное учебное заведение. Мы считаем, что тебе будет лучше в частном университете. Что же касается того, что Хани и Сэм будут учиться здесь, то тебе пора становиться более самостоятельной, Бабетта. Невозможно иметь одних и тех же друзей всю свою жизнь!

— Но мне казалось, что они тебе нравятся! Ты же сама говорила, что, невзирая ни на что, Хани умна и настоящая леди. Ты также говорила, что, несмотря ни на что, Сэм обладает стилем. Ты же сама говорила это, мама, ты это говорила!

— Говорила, ну и что? Следует продвигаться по жизни. Следует взрослеть! Я никогда не считала, что ты не сможешь продолжать дружить с ними, если даже вы будете учиться в разных университетах.

— У них будут другие интересы…

— Следует надеяться на это. Саманта будет учиться в школе кино, Хани — изучать драматическое искусство, а тебе придется заниматься политическими науками.

— Но почему? Мне совсем не нравится политика.

Кэтрин закатилась тем смехом, который ненавидела Бейб:

— Тем более ты должна изучать политику. Ты должна расширить свой кругозор. Именно для этого мы получаем образование. Представь себе, что ты встретишь и выйдешь замуж за человека, который делает себе карьеру в политике. Ты сможешь стать для него прекрасной женой…

— Но как насчет того, что интересно мне?

Кэтрин, улыбнулась ей снисходительной, раздражающей улыбкой.

— Ты имеешь в виду что-то, кроме мальчиков?

— Возможно, — огрызнулась Бейб. Что она могла еще сказать? Объяснить матери, что ей хочется стать комической актрисой? Она сразу же начнет звонить судье.

— Что бы ты сказала, если бы я хотела стать нейрохирургом?

— Принимая во внимание все остальное, я бы сказала, что ты шутишь.

— Кстати, о шутках. Хочешь, я тебе скажу одну из них? Ты знаешь, как расшифровывается сокращенно название университет Южной Калифорнии?

— Ну, говори, — Кэтрин снисходительно улыбнулась. — Мне кажется, что твоему отцу это тоже будет интересно узнать.

— Университет Испорченных Детишек…

На этот раз Кэтрин не улыбнулась:

— Тогда, моя дорогая, тебе там будет очень уютно, не правда ли?

49

С тех пор как три года назад Тедди сказал, что люди его избегают как неудачника, Хани все время думала об этом, и еще она думала о том, что, если бы Тедди перестал пить, он смог бы написать прекрасный роман, который подтвердил бы, что он гений! И с тех пор загадка, что же было сначала — курица или яйцо, не переставала мучить Хани. Пил ли ее отец из-за того, что он так и не смог написать роман, равный гениальному произведению его молодости, или же он не мог писать из-за того, что пил? Или же он пил потому, что Мими — женщина, которую он не переставал любить, — оставила его? Почему он потерял ее — из-за своих провалов или из-за того, что пил? Что было причиной? Бутылка? Мими? Провалы? И сможет ли он преодолеть одно, не справившись с другим.

Нора когда-то сказала ей, что единственный человек, который может помочь ему, — это он сам. Но, может быть, некоторым людям помощь нужна в большей степени, чем другим. И возможно, Тедди излечится от всех его зол только одновременно? Потом она вбила себе в голову, что единственный способ все узнать — это устроить встречу Мими и Тедди. Наверное, если они увидят друг друга, что-нибудь произойдет? А если по прошествии времени Мими сможет ответить на его любовь? Любовь, которая все еще не прошла у Тедди, и их встреча станет их примирением! Случались и более странные вещи! Мими уже не была такой молодой, и она не сияла так ярко на небосклоне кино! Может, это также сыграет свою роль.

Но как помочь им встретиться? Они не видели друг друга уже долгие годы. Насколько она знала, они даже не переписывались. Когда было объявлено, что она будет произносить прощальную речь в школе, Хани подумала, что это какой-то знак, что это ее единственный шанс!

Она напишет письмо, и ее мать не сможет ей отказать. Она будет умолять, чтобы Мими приехала разделить такой торжественный момент в ее жизни. Она поклянется Мими, что если та приедет, то она никогда больше ни о чем ее не попросит до конца жизни. Она поклянется, если Мими выполнит ее просьбу, любить ее, несмотря ни на что! Какая мать, даже подзаборная сука, может отказать в такой просьбе?

Тедди сидел в библиотеке и смотрел по телевидению пьесу (рядом для подкрепления стояла бутылка водки). Он когда-то написал эту пьесу, но ее никогда не ставили в театрах, она была продана ТВ для экранизации. Хани уселась у себя в комнате и начала писать письмо Мими. Вошел Тедди, она не ожидала этого и быстро прикрыла письмо журналом.

— Что, уже все кончилось?

— Нет, но мне достаточно, потому что я и так знаю финал. — Он улыбался, нетвердо произнося слова. — Я хотел посмотреть, чем ты занимаешься.

— Ничем особенным, смотрю журнал, его дала мне Сэм. Там есть статья, которую она мне посоветовала прочитать.

— Хватит, Хани, — улыбнулся Тедди. — Я вижу, что ты что-то прикрыла журналом, что ты прячешь от меня? Я знаю, ты писала свою речь, правда? Ты не волнуйся, если я прочитаю черновой вариант. Дай-ка я посмотрю.

Прежде чем Хани успела его остановить, он взял письмо и начал читать. Она пришла в ужас от выражения его лица. Он никогда прежде не смотрел на нее так — с такой холодной ненавистью! Ее милый, нежный отец…

«Это, видимо, на него так действует алкоголь!»

— Как ты могла написать такое этой страшной женщине и умолять ее, чтобы она пожаловала на твой выпускной вечер? После того, как она так обошлась с тобой!

«Почему он называет ее страшной женщиной? Все знают, какая она красавица!»

— Где твоя гордость? Она ни разу не захотела увидеть тебя. Все, что она делала — это прислала тебе эти дурацкие подарочки и эти идиотские открытки. Я никогда тебе ничего не говорил — не хотел отравлять тебя моим ядом, и надеялся, что когда-нибудь она одумается. Но этого не случилось. И теперь это…

— Папочка, пожалуйста! — Хани пыталась обнять отца, но он грубо оттолкнул ее. Хани была в ужасе.

«Наверно, это потому, что он очень сильно пьян!»

— Ты теперь не моя маленькая дочка! Ты выросла и стала очень умной. Я считал, что теперь ты настолько поумнела, что сможешь сама понять, что представляет собой твоя мать, но ты ничего не поняла… А если бы поняла, то не стала бы делать из себя посмешище, писать ей такое письмо и умолять, чтобы она приехала сюда, умолять, чтобы она… любила тебя! Я так гордился тобой, тем, какой ты стала. Я считал, что хотя бы в твоем воспитании я все сделал правильно. Теперь я вижу, что и в этом я не достиг успеха! Тем, что ты написала ей письмо, ты опозорила не только себя, но и меня.

— Не говори так, — закричала Хани, — я сделала это для тебя! Я хотела, чтобы она приехала на мой выпускной вечер, может, вы тогда бы помирились, — ты ведь так сильно ее любишь!

Он уставился на нее в ужасе, его милые карие глаза сверкали.

— Люблю ее? Я ее ненавижу! Я ее ненавидел практически с того самого момента, когда женился на ней!

Плакала Хани, плакал Тедди, снова и снова извинялись друг перед другом, потом перешли в кухню, и Тедди приготовил горячий шоколад, а Хани достала печенье.

— Папочка, почему ты мне раньше не говорил, что ты ее ненавидишь? Ты никогда не говорил о ней, ты всегда был таким грустным, когда я упоминала ее имя.

— Я считал, что только плохой отец будет рассказывать дочери, что он ненавидит ее мать. Ему придется ей объяснять почему, а я не мог этого сделать: мне было так жаль тебя… тебе так не повезло, что она твоя мать.

— Но когда ты женился на ней, разве ты ее не любил?

— Я был ослеплен ею, околдован… Как будто я был глупой мухой, запутавшейся в ее паутине… Я как бы стал ее рабом! Я до сих пор помню тот момент, когда увидел ее впервые. Я не могу себе представить молодого мужчину, который, не зная, что она собой представляет, мог бы сопротивляться ей и не влюбиться в Мими Лере!

— Но как это так? Ты так сильно любил ее, а теперь ненавидишь? Разве так бывает?

— Разочарование. Только тот, кто сильно разочарован, может так сильно ненавидеть!

— Чем ты был так разочарован?

— Предательством. Никто не бывает сильнее разочарован, чем тот, кого предали!

— Предан? Каким образом?

— Представь себе очень молодого человека, безумно влюбленного в потрясающую женщину. Женщину, за которую многие мечтали бы отдать свою жизнь! Женщину, которая показывает тебе, что из всех желающих ее и обожающих мужчин она выбрала тебя! Подумай сама, какое предательство может сразу привести в чувство такого влюбленного в нее чудака?

Был только один ответ.

— Сексуальное предательство, — ответила Хани.

— Правильно.

— Но это же случилось не сразу, — умоляла она его.

— Именно с самого начала. Я не мог поверить в это… Не мог себе представить, что это возможно. Я думал, что взял себе в жены принцессу, но я женился на б…

Это слово буквально ранило Хани, она задрожала.

— Но зачем ей было выходить за тебя замуж, чтобы сразу же начать тебе изменять?

— Потому что я поверил в нее… В золотую легенду о ней! Она считала, что с моей помощью перестроится и перестанет быть тем, кем была на самом деле. Она все же понимала о себе: красивое лицо и прекрасное тело — ничего более, а она же мечтала стать великой актрисой. Она вышла за меня замуж, чтобы у нее был свой писатель, который помог бы ей совершить большой скачок. Но из этого ничего не вышло. В конце концов получилось то, чего следовало ожидать: я — писатель — неудачник, а она — вечная шлюха!

— Но, папочка, после того как ты понял, кто она и перестал ее любить, почему же ты не оставил ее?

— Я не мог.

— Но почему? Если ты ее так ненавидел…

— Потому что к тому времени, когда я понял, что наш брак потерпел фиаско, она сказала мне, что беременна!

— Ты имеешь в виду мной?

— Да. И она сказала, что, если я уйду от нее, она сделает аборт. Она просто шантажировала меня, она знала, как я хотел ребенка.

— Она не сделала аборт?

— Нет. Она его не сделала. Но ей не нужен был ребенок, он никогда не бывает нужен таким женщинам, как Мими. Беременность не дает им работать в течение нескольких месяцев, всегда нужно волноваться, что будет с фигурой. Когда ребенок уже родится, нужно как-то о нем заботиться — это ноша, если даже не ответственность! Хуже всего, что ребенок всегда напоминает о твоем возрасте и тебе самой, и твоей публике. А для секс-бомбы возраст так же важен, как и фигура.

Хани было понятно все, что говорил ей Тедди, все, кроме одного.

— Но если она не любила тебя и дела между вами шли все хуже и хуже. Все, что ты старался для нее сделать в профессиональном плане, тоже не срабатывало, и она по-настоящему не хотела ребенка, почему же она все-таки оставила ребенка? Чтобы удержать тебя?

— Эгоизм и жадность. Ее собственное «эго» не могло примириться с тем, что есть мужчина, который ее любит… не хочет… и жадность не позволяла ей расстаться с тем, что у нее уже есть!

— Итак, у тебя была я. После того как я родилась, вы покинули Францию и приехали сюда, в Лос-Анджелес…

— Да, как я уже говорил, ради денег. Мими была такой жадной…

— Но здесь тоже ничего не получилось?

— Да. Ничего не получилось ни у нее, ни у меня. Тогда она решила вернуться назад, во Францию, где она оставалась богиней секса.

— И к тому времени ей стало наплевать на нас обоих? На тебя и на меня, да? Мы ей были не нужны?

— Почему же? Она нас хотела. К тому времени мы стали частью ее багажа, который она оставляла везде, где только можно, — все эти чемоданы от Вуиттона, громадные кофры, чемоданчики для драгоценностей, коробки с мейк-апом — она никогда не расставалась с тем, что считала своим. Кто знает? Может, она решила, что когда-нибудь мы сможем ей пригодиться. Ее верный муж, прелестная маленькая девочка, безумно похожая на нее. Если даже в этом больше ничего не было — все равно это была прекрасная реклама!

— Но если она хотела нас, почему мы не поехали с ней?

— Я отказался. К тому времени я уже понял, что тебе будет лучше совсем без матери, чем с такой, как она. Это ужасно — любить и не получать ответную любовь.

— Да, ты меня любишь за двоих, — сказала Хани, и хотя это не было вопросом, он прошептал:

— Да!

Но все равно оставался один очень важный вопрос. Ведь Мими Лере спала с кем попало… «Была ли она, Хани Лере Розен, действительно дочерью Тедди?»

Хани долго разглядывала себя в большом зеркале, прежде чем отправилась спать: золотые волосы, глаза цвета топаза, нос, скулы, великолепная белозубая улыбка. Потом она отошла от зеркала, чтобы лучше рассмотреть свое тело: красивая грудь, тонкая талия, полные бедра. Не было никаких сомнений — она была дочерью Мими Лере, в этом никто и не сомневался! Но чем можно было доказать, что ее отцом был Тедди Розен?

Она подумала, что приятно было бы точно знать это, но на самом деле ей все равно. Так же, как и для Тедди. Он так сильно любил ее, как любят только родных дочерей. Она же любила его как родного отца! Она всегда была с ним, и он был такой чудесный человек. Нет, правда не имела никакого значения!

Но все равно ей пришло на ум грязное слово «предательство», когда она выключила свет и легла в постель. Кто были эти мужчины, с которыми Мими предавала Тедди? Может, Хани знала кого-нибудь из них?

50

— Ну, наступил важный день, — объявила Сэм, когда они сидели за ланчем в школьной столовой.

— Интересно, — сказала Бейб, откусывая огромный кусок от своего чизбургера, — что же в нем такого важного?

— Ну, мы все знаем знаменитую присказку: «Все, что нужно девочкам из школы Бизли, чтобы получить высшее образование — это пройти по улице и перепрыгнуть через забор «Плейбой»! Насколько мне известно, никто этого никогда не делал. Мы скоро кончаем школу, но прежде чем мы выйдем отсюда, мы должны войти в историю Бизли и сделать это.

— И мы должны сделать это именно сегодня? — поинтересовалась Бейб.

— Правильно, малышка. Ты «за»?

— Ой, конечно, — заявила Бейб.

— Мы должны это сделать? — спросила Хани. — Не понимаю, зачем?

— Да ни зачем, вот и все объяснение, — вздохнула Сэм, — нам просто нужно сделать это.

— Нам нужно все спланировать, — Бейб уже завелась!

— Как мы будем перелезать через стену — у главного входа или сзади?

— Мы не можем перелезать через заднюю стену, — твердо ответила Сэм, — там есть наблюдательный пост и охранники в форме, нас сразу же засекут!

— Тогда нам придется использовать стену на Чаринг-Кросс. Ворота запираются автоматически, мы не сможем их открыть, но стена там низкая. Там, правда, есть острые металлические прутья и внутри проволока, но это все не такое высокое — не более четырех футов. Я смогу легко перескочить, и вы обе тоже, но надо постараться, чтоб не сесть задницей на эти острые прутья, — заржала Бейб.

— Все не так уж легко, — заметила Хани. — Если бы все было именно так, целые толпы лезли бы к ним каждый день. Наверное, через проволоку пропущен электрический ток!

Бейб завопила:

— Этого не может быть! Если бы они получили такое разрешение, то это было бы все равно как если бы им разрешили убивать всех током и весь газон оказался бы завален поджаренными телами.

— Ты права, — согласилась Сэм. — Но стена может быть присоединена к системе оповещения. Как только ты начинаешь перелезать через нее, срабатывает сигнал тревоги. Иначе просто не может быть. Зачем же им такая низкая стена, если нет сигнализации? Тогда туда смогли бы проникать все извращенцы, чтобы полюбоваться на этих девиц, которые там ходят с голыми сиськами, и на эти комнаты с зеркальным потолком и видеокамерами.

— Эти комнаты расположены в другом здании, отдельно от главного особняка, — внушительно заметила Бейб. Когда Хани и Сэм уставились на нее, она закатила глаза.

— Нет, я об этом знаю не из личного опыта. Я цитирую статью, которую читала.

— Нам нужно пробраться мимо системы охраны, — сказала Сэм, она о чем-то размышляла.

— Самое важное не то, как мы проникнем внутрь, а то, что мы должны туда попасть. Нам нужно так или иначе сделать это. Мы должны будем потом все описать девочкам. Тогда наш подвиг и мы сами станем легендой школы Бизли! И я знаю, как мы это сможем сделать, не подвергая себя смертельной опасности. Мы подходим к заднему входу, где есть охрана, и Хани начинает трясти задом и нахально заявляет: «Эй, я — дочь Мими Лере, и мамочка сказала, чтобы я зашла сюда и передала привет от нее старичку Хеффу». Охраннику стоит только посмотреть на ее фигуру и на эту копну волос, и он говорит своему напарнику: «Слушай, парень, позвони мистеру Хеффи». А старичок Хеффи, конечно, ответит: «Дочка секс-бомбы? Конечно, пропусти ее и ее подружек!»

И вот мы уже внутри, и я не удивлюсь, если мы увидим Хьюги в его шелковой пижаме и нас проведут и все покажут — грот, бассейн, комнаты секса и все, все!

— Великолепный сценарий, Сэм, — заметила Хани, — есть только один минус. Я не стану говорить, что я дочь Мими Лере. Для меня такой женщины нет! Ее просто не существует!

— Хорошо, у меня есть свой план, — Бейб давала Хани и Сэм последние инструкции. Они стояли перед особняком на Чаринг-Кросс, там было все спокойно, охранников не было видно.

— Когда я скомандую, перелезайте через стену. Это займет три или четыре секунды, и мы будем по другую сторону стены, когда сирена завоет, как сумасшедшая. Не останавливайтесь ни на секунду — продолжайте бежать в сторону дома. Они смогут собраться через минуту или две, к тому времени нас уже там не будет, поэтому им придется бежать за нами. Когда они нас поймают, мы уже все рассмотрим.

— Если только они нас не отправят в тюрьму, — заметила Хани.

— И тогда нам придется обратиться к судье!

— Никогда не говори такое, даже в шутку! Они нас просто вышвырнут из ворот. Я права, Сэм?

— Надеюсь… Если они нас не пристрелят.

— Хорошо, хитрая задница! Но если они это сделают, не забывай, что это ты все придумала, а не я. Так, я начинаю отсчет. При счете «три» — прыгайте!

Они приготовились, но при счете «три» только Бейб перескочила через стену. Ее немедленно окружили охранники. Они были с переносными рациями и сразу же передали: «Мы тут поймали одну цыпочку!»

— Боже, да вас тут, наверное, человек двадцать, парни! — захихикала Бейб. — Никаких проблем, только не стреляйте и не вызывайте судью, и я уверена, что мы что-нибудь придумаем, — Бейб начала кокетливо улыбаться и моргнула Хани и Сэм, которые вытаращив глаза смотрели на нее с другой стороны стены.

— Ну-ну, — зашептала Сэм Хани, — не не нравится, что она подмигивает.

— Что нам делать?

— Ты остаешься здесь и начинаешь с ними разговаривать. Задержи их, пока я позвоню Норе.

— О чем с ними разговаривать?

— О чем хочешь! Сажи им, что ты дочь Мими Лере!

Но прежде чем Хани начала возражать Сэм, охранники повели Бейб к воротам со словами:

— Малышка, приходи сюда через пару лет, и мы тебе все сами покажем!

51

Хани плохо себя почувствовала во время репетиции, у нее повысилась температура. Сэм предложила отвезти ее домой, но у школы был обычай — школьная медсестра отвезла ее в школьном фургоне.

— Мой отец удивится, увидев меня в это время, — сказала Хани по дороге медсестре. Но когда они подъехали к дому и она увидела, что на дорожке рядом с их «фордом» стоит «ягуар», удивилась она. Хани была довольна, что школа не разрешила Сэм отвезти ее домой, потому что это был «ягуар» Норы. А что касалось Норы, на этот счет у Сэм живо срабатывало воображение! Потом она вдруг поняла, что и у нее самой тоже очень живое воображение.

«Что здесь делает Нора в одиннадцать утра?»

У нее не было привычки заезжать к ним на огонек, и она никогда не была у них с формальным визитом. Хани очень хотелось бы не думать о том, о чем она думает.

— Я провожу тебя до двери, Хани. Мне нужно поговорить с твоим отцом, — сказала сестра Лафлин.

— Ну, я не настолько больна, наверное, у меня все пройдет на следующий день. У моего отца кто-то есть, у него деловое свидание. Его лучше не тревожить.

— Но я должна проводить…

Хани засмеялась:

— Миссис Лафлин, мне уже почти восемнадцать, и я не настолько больна. Я могу одна дойти до двери, мне кажется, что я даже могу сама лечь в постель, включить телевизор и пить много жидкости. Я, может, даже пойду завтра в школу. Вам не стоит так беспокоиться.

— Хорошо, Хани, надеюсь, что все будет в порядке. Но я подожду, пока ты не войдешь в дом!

Хани медленно шла по дорожке, у нее сильно стучало сердце.

Если бы за ней не следила сестра, она бы даже не вошла в дом. Она бы посидела в заднем садике, пока не увидела, что Нора уехала. Ей хотелось быть уверенной, что она не наткнется на что-то, что будет ей неприятно…

Потом она уверила себя, что она просто дурочка!

«Нора, наверное, приехала сюда, чтобы пригласить Тедди принять участие в каком-то комитете, может, они планируют что-то, чтобы отметить наше окончание — какой-то праздник для меня и Сэм».

Все равно она осторожно войдет в дом, и если они не пьют кофе на кухне или же не беседуют в гостиной, она не станет подниматься наверх, а так же тихонько выйдет через заднюю дверь.

Она осторожно повернула ключ в замке, помахала миссис Лафлин, тихо вошла в дом, и у нее замерло сердце.

Все было в полном порядке, кругом необыкновенная чистота, и стояла тишина, как на кладбище, было только слышно, как чирикали птички на дворе… Значит, они были наверху!

«Папочка, как ты мог это сделать? И с кем? С женой отца моей лучшей подруги, Сэм? А Нора! Значит, все-таки Сэм была права насчет ее!»

Хани сделает то, что нужно сделать: она тихо пройдет по дому и выйдет через заднюю дверь. Она не станет прятаться в садике. Она не настолько плохо себя чувствовала. Она пойдет и прогуляется, будет гулять очень долго и вернется домой через пару часов. К тому времени машина Норы уже не будет стоять у их дома, и она сможет сделать вид, что только что вернулась и ничего не знает.

«Но все тогда изменится!»

Она не сможет спокойно смотреть в глаза отцу и не уверена, что будет относиться по-прежнему к Норе!

Но потом она заметила, что дверь в библиотеку закрыта. «Они были там!» Хотя она всегда считала, что подслушивать — низко, она на цыпочках подошла к двери и услышала, как они разговаривают. Ей сразу стало легче: они разговаривают, а не стонут или шумно дышат!

Она не могла разобрать, о чем они говорят, и, может, это было к лучшему. Возможно, эта была беседа любовников, удовлетворивших свое желание, последние всплески страсти?..

Она вышла через заднюю дверь, но вместо того чтобы обойти вокруг квартала, она просто перешла через улицу и стала ждать… Прошло немного времени, и она увидела, как они вдвоем вышли из двери — Тедди провожал Нору к машине. Да, Тедди должен сделать именно это, подумала Хани. Настоящий джентльмен всегда должен провожать леди до машины. И если даже у него была связь с женой отца Сэм, ее отец должен был оставаться джентльменом!

Тедди был гораздо меньше виноват во всем, чем Нора! Он не был женат. И может, потому, что он был таким беззащитным, Нора и стала тем человеком, которому он не смог сопротивляться?..

Когда машина Норы отъехала, Хани вошла в дом и крикнула:

— Тедди, это я!

Он с беспокойством выбежал из кухни:

— Хани, что случилось? Почему ты так рано вернулась домой? Ты плохо себя чувствуешь?

— Не волнуйся. Я плохо себя почувствовала, и сестра привезла меня домой. У меня повысилась температура. Я немного полежу, — она пошла к лестнице, ей не хотелось с ним разговаривать и лучше было оставаться в своей комнате.

— Хорошо, иди ложись, я принесу тебе бульон. Может, ты хочешь тост и яичницу?

Спасибо, я ничего не хочу. Я не голодна.

Хани уже почти поднялась по лестнице, когда Тедди сказал:

— Жаль, что ты не пришла на несколько минут пораньше. Ты застала бы Нору.

Он сам говорит мне, что Нора была здесь — может быть, все не так, как я себе представила? Она повернулась к нему и постаралась спросить небрежно:

— Нора? Что она здесь делала?

— Она принесла мне хорошие новости. Настолько хорошие, что решила мне их сообщить! — В его голосе звучала радость, и Хани сбежала вниз по лестнице:

— Быстро расскажи мне!

— Ее друзья делают специальную программу для Си-Би-Эс. Нора предложила, чтобы написал ее я. Я с ними встречался, но не хотел тебе ничего говорить. Я не хотел тебя расстраивать, если бы ничего не вышло. Но сегодня она приехала сказать, что они приглашают меня! Я буду делать программу!

— Телевизионное шоу? Не пьесу? — Хани была разочарована.

— Да, шоу, но какое шоу! Это будет рассказ о Дне благодарения — двухчасовая драма о больном человеке, который испортил себе жизнь. Он приезжает домой на День благодарения после того, как отсутствовал двадцать лет. Мне кажется, что ты не понимаешь, какая здесь писателю представляется возможность. Да, Хани. Они, увы, не заказали мне сценарий для хорошего фильма. Но в данном случае я могу сделать по-настоящему интересную вещь — она может претендовать на премию «Эмми».

Хани крепко обняла отца:

— Папочка, так приятно это слышать! — Как она могла подумать, что он может иметь дело с чужой женой.

«А Нора… Как я могла в ней усомниться? Она помогает Тедди, чтобы он сам помог себе!»

— Я так благодарен Норе, — сказал Тедди, как будто прочитал ее мысли. — Мне кажется, что ей пришлось потрудиться и многих уговорить, чтобы заставить отдать мне такой лакомый кусочек.

— Я уверена, что они дают тебе этот шанс, потому что знают, что ты лучший писатель в Голливуде. А Нора просто объяснила им, что ты гений!

Тедди засмеялся:

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Кстати, мне кажется, что это относится и к Норе. Мне придется как следует работать, чтобы ее не подвести.

— Да, — согласилась Хани, — тебе нельзя ее подводить. Но сказать по правде, я разочарована, что… Я всегда надеялась, что… — Она вовремя спохватилась. Она почти сказала, что надеялась, что Нора поможет ему, чтобы он помог себе, но она не могла сказать этого Тедди. Хани просто сказала: — Я всегда надеялась, что Нора уговорит мужа, чтобы он дал тебе какой-нибудь по-настоящему хороший заказ… — Она замолчала.

«Ну, почему я сказала ему такую глупость?» Она все испортила.

Тедди резко повернулся к ней и скованно заметил:

— Мне кажется, она знает, как знаем я и ты, что я никогда не стану работать для Т. С. — как бы мне ни была нужна работа!

Хани могла бы спросить его, как могла это знать Нора, но сегодня не был день вопросов и ответов — сегодня нужно было радоваться!

— Ты знаешь, папочка, мне уже гораздо лучше и не хочется ложиться в кровать. Я ужасно хочу есть! Почему бы нам не пойти на кухню и не поесть яичницу с тостами. Я буду жарить тосты, а ты — яичницу. Договорились?

— Договорились.

Тедди обнял ее, и они пошли на кухню. Хани увидела две пустые бутылки на столике рядом с раковиной. Оттуда сильно пахло спиртом. Когда Тедди отвернулся к холодильнику, чтобы достать яйца, Хани быстро бросила пустые бутылки в помойное ведро. Не следует слишком много говорить о некоторых вещах — просто нужно держать пальцы скрещенными и плюнуть через левое плечо!

52

— Где папа? — спросила Сэм, когда она села за стол, чтобы позавтракать.

— И тебе тоже «Доброе утро»! — сухо ответила Нора. — Что касается твоего отца, у него ранняя встреча за завтраком.

— Но сейчас же только половина восьмого! Насколько же раньше можно встречаться и вставать для этого?

— Можешь мне поверить, что в шесть утра?

Сэм подозрительно посмотрела на нее:

— Ну да? Где он может завтракать в это время?

— Где угодно! Например, в кафетериях, которые работают круглые сутки!

«И в больничных лабораториях, где подадут барий и тому подобную гадость — только подставляй рот!»

Сэм покачала головой:

— Он не должен носиться по ночам и так много работать. Он может заболеть. Вам следует следить за его здоровьем, Нора!

У Норы было не то настроение, чтобы заниматься словесными битвами с Сэм, поэтому она спросила:

— Ты хотела о чем-то поговорить с ним?

— Ну, вообще-то я хотела поговорить об этом с вами. Я подумала, может, нам стоит устроить прием по случаю нашего окончания школы.

— Но в школе и так будет устроен прием для всех вас.

— Это — не то. Я хочу прием в тот же вечер и дома.

— Я не думаю, что мы будем его устраивать, Сэм.

— Почему? Мы же не устраивали прием на мой день рождения в этом году?

— Мне жаль, но я еще раз говорю «нет»! Может, мы организуем, чтобы ты, Бейб и Хани пошли поужинать куда-нибудь вечером — например, к Чейзену, если ты захочешь.

— Тоже мне праздник, мы все время ходим туда.

— Хорошо, я еще об этом подумаю, — у нее просто раскалывалась голова. — Я придумаю что-нибудь по-настоящему интересное — слетать в Сан-Франциско или что-нибудь еще.

— Вы хотите сказать, что у меня не будет приема?

— Сейчас не время для этого, Сэм.

— Не время? Для кого? Для вас? Вы всегда устраиваете приемы для всех и для вся. В прошлом месяце вы устраивали прием для этого сенатора из Колорадо. И когда я прошу вас устроить мне прием, вы говорите «нет!».

— Но то было в прошлом месяце. Этот месяц — неподходящий месяц для праздников. Ты уже не маленькая. Тебе не так трудно понять, что у меня сейчас нет времени.

Сэм прищурила глаза:

— Понятно, все дело в приоритетах. У вас всегда находится время, чтобы посещать Тедди Розена, как вы делаете в последнее время.

Нора попыталась сдержаться и не ответить грубостью на хамство Сэм.

— Правильно. Я считаю, что на первом месте должна стоять помощь человеку, который в ней действительно нуждается, а не устройство праздника для взрослой молодой девушки, которая уже столько веселилась в своей жизни и посетит несметное количество приемов по поводу окончания школы.

— Так как я уже взрослая молодая девушка, я понимаю, что это действительно дело первоочередной важности, но вы мне можете объяснить, какую помощь вы можете оказывать Тедди Розену? Вы что, моете у них окна, или же вы стали прекрасной машинисткой, или же вы можете делать хороший… — она прервала речь и нагло улыбалась.

Какое-то мгновение Нора хотела дать ей по физиономии, но потом заставила себя улыбнуться.

— Тедди верит моему восприятию и вкусу, поэтому он читает мне свою телепьесу, которая должна помочь ему вернуться на телевидение.

— Ах, вот оно что! Вернуться? Наверное, вам стоит сказать об этом папочке? Он смог бы использовать что-то из его вещей на студии…

Норе опять захотелось изо всей силы ударить по этому наглому лицу, и опять она сдержалась. Это не приведет ни к чему хорошему. Сэм будет нужна помощь, чтобы прожить предстоящие несколько месяцев.

53

— Как же они напрасно тратят наше время, — стонала Бейб. У них была практика. В основном они просиживали часами, а члены комитета старались организовать все как следует.

— Мы могли бы загорать на пляже или же бегать по магазинам и выбирать туалет для выпускного бала. Хани, ты уже решила, что наденешь? Какое-то платье из великолепных туалетов твоей матери?

— Да, я решила, что не стану надевать ее платья.

— Может, ты мне дашь надеть какое-нибудь? — спросила Сэм. — Одно из них наверняка подойдет мне. Они такие красивые! Просто жаль, если их никто не увидит, даже если ты плохо относишься к своей матери.

— Они не пропадут — на прошлой неделе мы отдали весь кофр с его содержимым в Армию спасения.

Сэм была вне себя от ярости:

— Ты это сделала? Зачем?

— Мы решили, что не стоит оставлять их у нас в доме, вот и все!

«Так же, как мы решили, что у нас дома больше не будет храниться водка!»

— Но ты же знаешь, одежда не убивает людей, это люди могут поубивать друг друга, — сказала Бейб, смеясь над своей собственной шуткой. Хани не засмеялась, а Сэм с отвращением покачала головой. — А мне кажется, что это смешно. Я хочу сказать, что если бы вы сохранили эти платья, они бы не помешали ни тебе, ни Тедди! — объяснила Бейб.

— Конечно, они нам не могли повредить. Они просто стали… ну, как сказать, лишними для нас. Тедди всегда считал, что он их должен сохранить, потому что, когда я вырасту, я могу захотеть получить их в виде какого-то наследства. Когда он показал их мне, я надела одно из них — самое простое — вы помните белое платье, в котором я была на первом вечере. А все остальные я не трогала. Я надеялась, даже мечтала, что когда-нибудь захочу надеть одно из платьев моей матери, как некоторые мальчишки надевают старые туфли или шляпы своих отцов. Но теперь, когда я выросла, — она засмеялась, — мне стала чуждой эта детская мечта. Я точно знаю, что никогда не захочу носить ее платья. То, что мы отдали их Армии спасения, означает, что я из чего-то выросла. Вы меня поняли?

— Мне кажется, что я тебя понимаю, — заметила Сэм.

— Но почему именно Армии спасения? — спросила Бейб. — Вы могли бы выбрать какой-нибудь более интересный благотворительный фонд. Ради Бога, не считайте меня снобом — напротив, — но людям, покупающим в лавках Армии спасения, совершенно не нужны золотые парчовые вечерние платья кинодивы. Я ясно выразилась?

Хани засмеялась, глаза у нее сверкали.

— Мне бы не хотелось все время возражать тебе, моя крошка, но мне кажется, что некоторым из этих бедных людей может понадобится красивое вечернее платье кинозвезды… именно потому, что только немногие могут себе позволить делать покупки в дорогом магазине. Представь себе, какая-то девушка из бедного семейства пошла покупать себе платье для выпускного бала, и вдруг сбывается ее мечта. Она нашла прекрасное платье всего за несколько долларов. Вы ведь, наверное, знаете такую поговорку, — она сильно толкнула Бейб.

— Что бывает кошмаром для одной женщины, может стать исполнением мечты для другой!

54

Наступило такое время, когда Бейб стало доставлять огромное удовольствие постоянно обманывать свою мать.

— Почему за тобой заехала Сэм, а не твой кавалер?

— Так лучше, потому что прием будет в общежитии и наши кавалеры ответственны за вечеринку.

— Бабетта, я никогда не встречалась с этим юношей.

— И я тоже, я увижу его сегодня в первый раз.

— Ты прекрасно знаешь, что мне не нравится, когда ты ходишь на свидания с теми юношами, с которыми я незнакома, или же с теми, кого ты сама никогда прежде не видела.

«Мне больше всего нравятся те, с кем ты незнакома!»

— Давай договоримся, мама. Если он мне понравится, я тебя с ним познакомлю, а если нет, то зачем напрасно тратить время?

— Как его зовут?

— Я тебе уже сказала, что не знаю. Я просто оказываю услугу Сэм, соглашаясь встретиться с ним, потому что она встречается с его дружком.

— Ну, хотя бы название студенческого землячества?

«Почему тебя это интересует, ты, хитрая жопа? Ты что, собираешься позвонить, чтобы проверить, поехала ли я туда?»

— Я только знаю, что их землячество находится на Хилгард. Ну, понимаешь, греческое отделение университета.

— А Хани тоже будет на этой вечеринке?

«Ты что, собираешься и ей устроить допрос с пристрастием?»

— К сожалению, она не может пойти. Она останется дома, чтобы порепетировать свою речь.

— Как жаль, что ты не можешь сказать то же!

«Ну, хорошо, Кэтрин, ты выиграла. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним! Если бы ты знала, к кому я сегодня иду на свидание, тебя бы просто хватил удар!..»

— Хани, если тебе позвонит моя мать, ты должна прикрыть меня. Ты ей скажешь, что у нас с Сэм двойное свидание и мы пошли на вечеринку в землячество!

Хани вздохнула. Она ненавидела истории, которые придумывала Бейб, чтобы встречаться с ребятами, которые не нравились Кэтрин. Ей из-за этого приходится все время врать! И что еще хуже — ей самой не нравились ребята, с которыми потихоньку встречалась Бейб. Сейчас у нее вдруг появился какой-то новый таинственный дружок. Она не говорила о нем даже ей и Сэм. Наверное, он такое «добро»!

— Если ты сказала ей, что у тебя свидание вместе с Сэм, почему вдруг Кэтрин станет звонить мне?

— Ты же знаешь, какая она хитрая! В ее хитрожопую башку может прийти желание проверить меня. Она считает, что ты не лжешь, хотя и наполовину еврейка, а наполовину французская католичка!

— Но она же может позвонить в дом Сэм.

— Я уже всех предупредила: так как Сэм заедет за мной, Кэтрин не станет звонить в дом Грантов. Потом Сэм меня оставит и меня подберет мой кавалер, но кто он — не спрашивай, потому что я все равно ничего не скажу!

— Куда поедет Сэм, после того как она тебя подбросит?

— Она не говорила. Возможно, она поедет в отель «Беверли-Уилшир» и посетит Уоррена Битти… ха-ха… чтобы он ее сопровождал на выпускной бал, потому что она до сих пор еще никого не пригласила, а время поджимает. Сама Сэм говорит, что она вообще не пойдет, если ее кавалером не будет звезда! Но это уже другая тема. Сейчас от тебя требуется подтвердить мою историю и помнить, что ты не даешь показания в суде, поэтому не беспокойся, если немного соврешь! Ладно? Возможно, что Кэтрин вообще не станет звонить. Или я стала убедительнее врать, или она постарела и теряет нюх. Ну, мне пора бежать, целую:

Хани подумала немного, потом позвонила Сэм и обрадовалась, что та оказалась дома.

— Я боялась, что уже не застану тебя, ты едешь за Бейб.

— Я как раз собираюсь выезжать, поэтому побыстрее.

— Она сказала, что ты ее оставишь и ее подберет кавалер. Вот я и подумала, может, ты где-нибудь задержишься, ну, ты понимаешь, чтобы проверить, кто этот парень. Она так темнит, мне это не нравится. Почему она не говорит нам, кто он? Она никогда от нас ничего не скрывала. Наверное, это уж очень плохой парень!

— Я попытаюсь. Но если это будет очень сложно и мне придется потратить на них много времени, я не смогу ничего сделать. Сегодня я буду занята.

— Почему? Что тебе нужно сделать?

— Мне нужно уходить. Я потом тебе все расскажу, ладно?

Сэм повесила трубку, Хани расстроилась еще больше. Что вообще происходит? Сначала секреты у Бейб, теперь у Сэм. Чем будет сегодня занята Сэм и почему все держится в такой тайне? Пойдет навещать Уоррена Битти в «Уилшире»? Она так любит шокировать окружающих. С нее станет — она придет в «Коконат-Гроув» на вечер вместе с Уорреном Битти. Любая девушка из Бизли просто упадет замертво! Но Сэм никогда не поменяла бы Уоррена Битти на то, чтобы сначала прояснить тайну Бейб. Хани в этом не сомневалась.

Через час, когда в комнату вошел Тедди, Хани сидела за столом и грустно размышляла, что же делать.

— Милая, что-нибудь случилось? Ты выглядишь так, как будто все беды мира лежат на твоих хрупких плечах!

Хани улыбнулась отцу:

— Ну, не совсем так!

Ей вдруг захотелось рассказать ему о своих сомнениях, но она решила с этим подождать! Все будет так неправдоподобно звучать. У Тедди и так хватает забот: кроме того, что он пишет шоу для телевидения — а это стояло на первом плане, — ему нужно было все время воздерживаться от алкоголя. Этого было вполне достаточно для любого мужчины. И явно не стоило взваливать на него такие проблемы, как будет ли в этот момент заниматься сексом Бейб и придет ли на вечер Сэм под руку с Уорреном Битти или нет?!

Хани увидела, что на Тедди надет его темно-серый костюм — он надевал его, только когда отправлялся на серьезное дело. Тедди надевал его второй раз на этой неделе. А в этом месяце он выезжал в костюме уже четвертый или пятый раз.

— Ты куда-то уходишь?

— Да.

— У тебя важное свидание? — спросила Хани, пытаясь, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Важное, но я не знаю, можно ли это назвать свиданием, — запинаясь, ответил Тедди, он сначала вроде бы хотел ей что-то сказать еще, но потом передумал.

«Так, теперь и у него появились секреты!»

— Ну и как же ты называешь свою встречу?

— Я бы так и сказал, что это встреча, — он опять вроде бы собрался что-то добавить, но послышался сигнал с улицы, и Тедди проговорил: — Мне нужно бежать. Пока.

Он поцеловал Хани и ушел. Она подошла к дверям и увидела, как он выбежал из дома, захлопнув за собой входную дверь. Хани сбежала по лестнице, чтобы пожелать ему хорошо провести время, но он уже уехал — «ягуар» выезжал на улицу. Нора! Потом она увидела, как промчался ярко-зеленый «альфа-ромео». Он ехал за ними. Сэм!

Хани начала подниматься по лестнице, размышляя, что же происходит. Тедди поехал куда-то вместе с Норой, а Сэм следила за ними. Видимо, Сэм считала, что следить за Норой — важнее, чем следить за Бейб, ведь пришлось мчаться сюда, чтобы не упустить Нору, после того как она отвезла Бейб. Но почему она знала, что Нора заедет за Тедди? Что она подозревала? Тайные свидания?

Тедди сказал ей о встрече, но он тоже что-то скрывал. Почему у него были вечерние встречи с Норой? Одно дело встречаться с ней днем, когда она помогала ему с пьесой, — все об этом знали. Но вечерние встречи — это совершенно другое дело — и никто об этом не знал!

Сразу же возникли подозрения. Тедди не пришел и не сказал: «Я встречаюсь с Норой» или же: «У меня встреча с Норой». Это соответствовало бы его обычной манере выражать свои мысли. Хотя Нора и Т. С. далеко не всегда по вечерам ходили в одно и то же место — он занимался делами студии, Нора — своими политическими играми, — что-то же случилось такое, что Сэм начала слежку!

Вдруг она все поняла, и ей сразу стало легче! Тедди сказал «встреча», Нора постоянно посещала какие-то политические встречи и митинги. Она помогала ему, как могла, — выторговала для него это шоу о Дне благодарения. Поэтому вполне понятно, что Тедди старается помочь ей в ее политических усилиях, так как может это делать. Вполне понятно и очень благородно, а Тедди был человеком долга и воспитанным человеком к тому же!

Он не сказал об этом Хани, потому что она постоянно дразнила его политическим зверем!

Хани стало неудобно, что она засомневалась в нем, пусть даже всего на несколько минут. То же относилось и к Норе! Потом Хани засмеялась, вспомнив о Сэм, которая преследовала их, как она думала, на тайное свидание! Неужели она никогда не успокоится в отношении Норы! Но мысль о тайных встречах снова напомнили ей о Бейб, и Хани опять загрустила.

Пытаясь не потерять из виду «ягуар», Сэм нарушила правила и повернула налево на Пико на красный свет, даже не удосужившись проверить, не столкнется ли она со встречными машинами. И тогда она вдруг вспомнила! Как все в жизни повторяется! Она только недавно проезжала здесь, когда подвозила Бейб к этому ужасному клоповнику в Голливуде, чуть подальше отсюда, где был расположен этот вшивый мотель. Над ним сияла неоновая реклама с названием «Божественная звездная пыль». Главной достопримечательностью этого местечка был показ фильмов для взрослых. Потом Сэм полетела назад в Бель-Эйр, чтобы не потерять из виду Нору.

Но старалась уверить себя, чувствуя, как у нее в горле начинает резко стучать сердце, что улица Пико длиной в несколько миль и не может того быть, чтобы Нора и Тедди поехали в тот же клоповник, куда отправилась Бейб и ее чертов ухажер.

Вот был бы смех, если бы Нора с Тедди и Бейб с ее подозрительным дружком-трахальщиком встретились на парковке, когда обе парочки отправлялись бы домой после страстных развлечений! У них было бы о чем поговорить и что обсудить! Кроме того, они могли покритиковать порнуху, которую только что видели. Может, все вчетвером они могли бы пойти выпить. Нет, они, наверное, станут пить кофе! Бейб еще не могла официально покупать себе выпивку, а Тедди, этот е… циник и притвора, предполагалось, что он перестал пить.

Но увидев неоновую вывеску, включающую и выключающую «Божественная звездная пыль», Сэм начала молча молиться, чтобы «яг» Норы не делал левый поворот на парковку мотеля. Молитва помогла! «Яг» не стал туда поворачивать. Но в тот момент, когда она говорила: «Благодарю тебя, Боже, за твою помощь!», «яг» повернул направо на парковку маленькой ветхой церкви, стоявшей с другой стороны улицы.

«Нору не проведешь, она хитра, как лисица».

Зачем оставлять такую заметную машину на этой вшивой парковке у такого гнусного мотеля! «Ягуар» будет здесь прямо лезть всем в глаза. А чтобы найти спокойное райское местечко, нужно только пересечь улицу. Кто станет обращать внимание на машину, припаркованную у маленькой ветхой церквушки?! На нее просто не обратят внимания — и все!

Хани подпрыгнула, когда зазвонил телефон, она как бы ждала этого звонка. У нее было неприятное предчувствие, когда она увидела, как пролетела машина Сэм, преследовавшая Нору и Тедди. Она сама не знала, что ожидала услышать, когда подняла трубку, — то ли сообщение о дорожной катастрофе, то ли сообщение Сэм, что она поймала Нору и Тедди, когда они занимались любовью. Она робко выдохнула:

— Да? — Хани услышала, как прерывисто дышит в трубку Бейб.

— Хани, у тебя есть машина? Мне нужно, чтобы ты приехала и забрала меня. Пожалуйста, Хани, приезжай быстрее, иначе я сделаю что-нибудь ужасное…

Сэм ждала несколько минут, пока Нора и Тедди пройдут с парковки возле церкви к мотелю. Но они не сделали этого, и она была поражена. Что там случилось? Куда они исчезли? Может, там был еще боковой выход? Оставив машину свою на улице, она пошла узнать, в чем тут дело. Другого выхода с парковки не было, и там стоял «яг», припаркованный рядом с пикапом.

Непонятно. Неужели Нора и Тедди Розен ехали сюда в Голливуд, чтобы осквернить церковь своей гнусной е…? Потом с парковки отъехал «бьюик», и она увидела, как пожилая пара входила в церковь через боковой вход.

«Черт возьми, что там происходит?» Ей нужно самой проверить. Сэм быстро проследовала за этой парой и очутилась в небольшой аудитории, где происходило какое-то собрание. Она увидела в передней части комнаты сидящую Нору, рядом с ней стоял Тедди. Потом она услышала красивый голос Тедди, он раздавался по всей церкви: «Меня зовут Тедди Розен, и я — алкоголик…»

Сэм быстро выскочила из церкви, она спешила убраться отсюда, пока они ее не заметили. Она умрет от стыда, если Тедди Розен узнает, что она следила за ним, что она подозревала его в… или что она слышала, как он всем объявил, что он алкоголик! Он был таким мягким, порядочным человеком, он будет считать, что она вмешивается в его частную жизнь, это своего рода предательство! Она оскорбила его душу! Он ее никогда не простит и еще расскажет об этом Хани.

Она быстро села в машину и, прежде чем вставить ключ зажигания, начала давить на педаль скорости. Машина начала чихать, но не завелась. Боже! Неужели ей придется остаться здесь, пока не кончится собрание в церкви!

Сэм даже подумала о том, чтобы оставить машину здесь и удирать отсюда пешком, когда мотор наконец заработал.

«Спасибо тебе, Боже!» Чтобы быстро развернуться в середине улицы, она пошла по левой полосе движения, даже не посмотрев направо или налево. Сэм и не заметила, что чуть не столкнулась с синим «фордом», который ехал налево к мотелю через улицу.

Хани быстро осмотрела парковку мотеля, еще когда только поворачивала туда. Она боялась, что с Бейб случилось что-то страшное — у нее был такой ужасный голос. Она была в отчаянии и даже сказала, что сделает с собой что-то ужасное! Повернув к мотелю, Хани не увидела Бейб, хотя та сказала, что будет ждать у входа.

Хани прошлась по парковке. Может, Бейб прячется между машинами и не хочет, чтобы ее кто-нибудь увидел?

«Боже, где же она? Что с ней случилось? Неужели она вернулась в эту страшную комнату? Или ее кто-то затащил туда силой?»

Потом Хани начала молиться, чтобы ей не понадобилось стучать в двери этих комнат, чтобы искать там Бейб или, что было бы гораздо хуже — не найти ее там. Тогда ей придется звонить кому-нибудь, кто мог бы помочь искать Бейб. А кому она может позвонить? Только не в полицию! Боже, ни в коем случае не в полицию! И конечно, не Кэтрин и судье!

Не могла Хани обратиться и к отцу или к Норе. Она даже не знала, где их искать. Но может быть, Сэм уже дома. Если та узнала, что Тедди и Нора заняты какими-нибудь вполне приличными делами, она могла быстро приехать домой и там оправляться от чувства стыда. Да, если Хани не сможет найти Бейб, она позвонит Сэм, и они вместе решат, что делать, но только не звонить в полицию!

Когда Сэм ехала домой, она думала о том, что ей недостает мужества признаться в том, что она сделала. Может, Хани простит ее? Тогда она бы почувствовала себя гораздо лучше и между ними не было бы никаких секретов. Но почувствует ли Хани себя лучше, или она начнет еще о чем-либо беспокоиться? А как насчет Тедди? Если бы он хотел, чтобы Хани знала, что он ходит на собрания общества анонимных алкоголиков, он сказал бы ей об этом сам…

«Это не мой секрет, я не могу ничего сказать по этому поводу».

Что же касается Норы, ну что ж, сегодня она была невиновна. Но это совсем не значило, что она не изменяла ее отцу во многих других случаях с кем-то другим, а не с Тедди Розеном. Последнее время у отца был ужасный вид, наверное, его волновало что-то очень серьезное! Он не мог волноваться по поводу студии — у них был снят такой прекрасный боевик, и он приносил огромные доходы в течение нескольких недель! Видимо, случилось что-то другое. Что могло так мучить такого милого и доверчивого человека, каким был Т. С. Грант, — только предательство обожаемой им женщины!

Хани могла сделать только одно — прежде чем начать стучать во все двери, сходить в офис и узнать у клерка, как бы ей это не было противно, давал ли он ключи кому-то, кто был вместе с Бейб, или не видел ли он ее, идущую по парковке.

Но вдруг она увидела машину, частично скрытую за кустами, рядом с маленьким домом. Хани пошла туда, чтобы повнимательнее рассмотреть эту машину. У нее начало бешено колотиться сердце. Не может быть! Только не его «феррари»! Но когда она увидела тщеславную табличку с номером, у нее уже не оставалось никаких сомнений. Она поняла, что никогда не сможет сказать об этом Сэм — на таблице было написано «Студия 1». Ему не нужна была никакая другая реклама! Только не следовало находиться с такими номерными знаками в такой помойке, какой был этот мотель!

— О, Бейб!

— Хани…

Она резко повернулась и увидела Бейб. Та казалась еще меньше, по щекам у нее текли слезы, тушь для ресниц размазалась по всему лицу. Ее ярко-желтое нарядное платье выглядело страшно вульгарным на плохо освещенной парковке. Сперва Хани испытала чувство облегчения: Слава Богу, Бейб жива. Потом ее охватила ярость, она начала трясти Бейб, как тряпичную куклу:

— Где ты была? Ты же сказала, что будешь ждать у входа!

— Я просто пошла. Я хотела уйти куда-нибудь!

— Я решила, что ты умерла!

— Я думала об этом. Мне нужно было убить себя!

Хани посмотрела на «феррари» потом на Бейб:

— Может, тебе и стоило об этом подумать, — сердито заявила она.

Потом они обе начали рыдать, пока Хани волокла Бейб прочь от машины к своему «форду».

— Давай скорее уедем отсюда, пока он не вышел. Я не могу смотреть на тебя. Мне кажется, что я не смогу смотреть и на него!

Ей и так всегда нелегко было видеть Т. С., она все время думала о том, что было причиной нежелания Тедди встречаться с ним. Если то, о чем она думала, было правдой, Тедди было очень тяжело… Как всегда тому, кого предали, бывает невыносимо видеть предателя и не испытывать желания убить его.

Они молча проехали несколько кварталов, Бейб тихо плакала, потом Хани сказала:

— Прекрати, иначе заляпаешь все платье краской. Твое лицо и так будет трудно привести в порядок, прежде чем я отвезу тебя домой, к твоей матери.

— Хани, ты меня когда-нибудь простишь? — спросила ее Бейб тоненьким жалким голоском.

— Не я должна тебя прощать, — в отчаянии ответила ей Хани. — Это Нора! Сэм! О, Бейб, как ты могла.

— Ты не понимаешь. Когда он впервые пригласил меня встретиться с ним, я решила, что он шутит. И потом, когда я поняла, что он не шутит, — великий Т. С. Грант, который мог иметь любую из самых красивых женщин, практически любую красотку в Голливуде, а он хотел трахать меня, — ну, мне это польстило! Я хочу сказать, если бы он выбрал тебя, я могла бы это понять. Или даже Сэм, если бы она не была его дочерью. Но меня? Как будто я стала какой-то особенной. Раньше никто не считал меня особенной, и уж конечно, не моя мать и не судья!

— Но, Бейб, ты такая милая, ты всегда была ею!

Бейб покачала головой:

— Нет. В общем, в первый раз все быстро закончилось. Он сказал, что у него назначена встреча… как будто я что-то сделала не так. Мне хотелось, чтобы он сказал, что любит меня. После второго раза я поняла, что он этого никогда не скажет, потому что не любит меня!

Он просто был еще одним голливудским развратником, которому захотелось свежего молодого мясца! Как будто что-то от моей молодости могло достаться ему. Он меня подобрал, потому что понимал, как меня легко заманить в сено! Вероятно, все можно было прочитать по моему лицу!

В третий раз я встретилась с ним только потому, что мне нравилось всех дурачить, особенно моих родителей. Я думала о том, какая я взрослая, и не думала ни о ком, ни о Норе, ни о Сэм! Но сегодня, когда я начала снимать платье и он велел мне поторопиться — через час у него была назначена другая встреча, — тогда я поняла, что мне это совсем не нужно и что я никого не дурю, кроме себя самой. Тогда я начала думать о Норе и Сэм. Как они будут страдать, и мне стало так противно. Я сказала, что не собираюсь раздеваться и вообще ухожу. Ты знаешь, как он назвал меня? Б… Наверное, он прав, потому что я — она и есть!

— Нет, Бейб, ты ошибаешься! Он увидел, что ты просто незащищенная. Он, наверное, всегда ищет именно это — беззащитных девочек! Он разрушитель, развратный тип! Но его машина все еще там. Ты не знаешь почему?

— Нет, не могу понять. После того как он назвал меня б… он уткнулся лицом в подушку и начал плакать.

— Плакать? Но это так на него не похоже.

— Он плакал. Но я поняла, что это никоим образом не связано со мной, что ему наплевать на меня. Ему было все равно — останусь я или уйду, он плакал из-за себя.

Они снова помолчали, думая о том, почему Т. С. Грант вдруг заплакал, — человек, который всегда улыбался, несмотря ни на что.

Потом Бейб нервно спросила:

— Как ты считаешь, я должна сказать Норе и Сэм?

— Нет. Ты им никогда ничего не должна рассказывать. Я не уверена насчет Норы, но я твердо знаю, что ты не должна ничего говорить Сэм. Она обожает Т. С. — это разобьет ее сердце. Мы должны вечно хранить это в тайне.

— Как насчет Т. С?

— Он никогда никому не расскажет об этом.

— Но как я смогу теперь на него смотреть? Я не смогу!

— Ну, может, нам повезет и мы никогда не будем о ним встречаться.

Хани только улеглась в кровать, после того как отвезла Бейб домой, когда услышала, как пришел Тедди. Боже! После событий с Бейб, она почти забыла, что Сэм следила за ним и Норой.

Когда он легонько постучал в дверь, она сказала:

— Входи, я еще не сплю, — и включила настольную лампу.

Он вошел в комнату и сел на ее кровать.

— Мне нужно что-то сказать тебе. Я не смог это сделать прежде… Ну, мне не хотелось, чтобы ты переживала, если вдруг я не смогу все довести до конца. Но мне не хочется, чтобы между нами были какие-то секреты, поэтому я хочу тебе сказать, что хожу в общество анонимных алкоголиков.

— Боже! Ты был там сегодня?

— Да, — довольно ответил Тедди. — Нора поехала со мной, чтобы поддержать меня.

Хани подумала: интересно, Сэм, ехавшая за ними, узнала ли об этом? Хани надеялась, что да, хотя сама никогда не стала бы говорить об этом. Это был не ее секрет…

— Папочка, я так рада, что ты мне сказал, и очень рада, что ты туда ходишь. Я знаю, ты все выдержишь…

— То же самое говорит Нора. Ты знаешь, ведь это она настояла на том, чтобы я пошел туда. Я не знаю, смог бы я один пойти, если бы она не сказала, что будет со мной и подбодрит меня. Мне бы не хотелось подвести ее.

— Конечно, нет. Ты не тот человек, который может кого-нибудь подвести, и мне кажется, что Нора прекрасно понимает это…

«Она много чего знает и понимает…»

55

— Ты должен пойти на выпускной вечер завтра, Т. С., если даже это будет последний вечер в твоей жизни!

Он покачал головой в восхищении и криво улыбнулся:

— Ты действительно явление, Нора! Ты никогда не сдаешься. Пойти на этот чертов выпускной вечер, когда в понедельник я должен лечь в больницу и этот вечер может стать действительно последним в моей жизни. Но ты все равно хочешь заставить меня.

— Прости, если я не так выразилась. Глупо, но это всего лишь оборот речи. Ты ложишься в больницу только для обследования.

— Обследоваться, чтобы узнать, что мне нужно распроститься с жизнью? — засмеялся он. — Мне кажется, что это просто лишняя трата времени.

— Я не хочу слышать, что ты говоришь, как уже приговоренный к смерти, и разводишь такую панику. Если даже они скажут тебе… ну, нечто не совсем обнадеживающее, это совсем не значит, что ты не сможешь полностью вылечиться.

— Ты все еще играешь роль веселого оптимиста, да? Ну что же, это очень благородно с твоей стороны, особенно учитывая все… Это одна из причин, по которой я женился на тебе. Твоя щедрость, оптимизм и доброта. Я знаю, ты считаешь, что я женился на тебе только из-за денег, но меня привлекала твоя личность. Например, я всегда восхищался твоею силою воли.

— А я твоею, поэтому я не потерплю весь этот скулеж и то, как ты жалеешь себя, — Нора говорила сухим тоном, но ей было больно в ярких лучах заходящего солнца, струящегося из окон, видеть, каким он стал бледным, — круглогодичный загар Т. С. куда-то исчез. Его лицо стало нездоровым, морщины обозначились глубже, он стал не похож на себя, па человека, который все время улыбался и наслаждался жизнью и солнцем. Она подошла к окну и задернула занавеси, думая о странностях природы, — именно в эти минуты, когда солнце садилось, оно светило ярче всего, хотя через некоторое время наступят сумерки.

— Я больше всего уважал в тебе, Нора, отсутствие всяких уверток. Ты никогда не сдаешься и никогда не скрываешь ничего. Жаль, что ты сейчас делаешь именно это!

Улыбаясь, она села рядом с ним на покрытый ситцем диван.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Т. С. Я всегда ценила в тебе то, что ты ясно и четко выражаешься.

Т. С. хмыкнул:

— Ты разве не знаешь, что лучше не вешать лапшу на уши старому брехуну? Мы оба прекрасно понимаем, в чем дело. Поэтому нам нужно выложить все карты на стол в лучших традициях Норы и Т. С. Грант. Нам придется примириться с правдой!

«Примириться с правдой? Он опять хочет о чем-то со мной договориться. Но сейчас уже поздно о чем-то договариваться, и Т. С. отлично понимает это. Сейчас он просит, чтобы я признала очевидный факт и не лгала ему в эти последние предсумеречные часы».

Но должна ли она говорить ему правду, учитывая, как это страшно и больно? Насколько легче замаскировать истину обычными, ничего не выражающими и ободряющими фразами и внушением неоправданного оптимизма до самого конца. Это гораздо легче, чем помочь ему подготовиться и принять неизбежный и страшный конец!

«Нора, ты должна все решить и взвесить!»

Да, он обманул ее, когда женился. Да, для нее было ужасно обнаружить, что он не любил ее! Но она выстояла, и они заключили мир, и с тех пор они были честны друг с другом. И четко выполняли условия их соглашения. Он не любил ее, потому что был не способен кого-то по-настоящему любить. Но Нора знала, что он уважал и восхищался ею, что она ему нравилась… Возможно, больше, чем кто-либо вообще в его жизни. И если не было любви, то не было и равнодушия с его стороны.

Правда, они часто бывали противниками, но никогда — врагами! Они даже больше бывали партнерами и даже союзниками! Кто-то мог бы сказать, что хотя они не были любовниками, за исключением фальшиво-милого начала, они были близкими друзьями. И даже когда они начали торговлю и она представила ему такие жесткие условия, каких он даже не ожидал, он оставался, как любил называть себя, рисковым парнем. И он никогда не вспоминал, что она переспорила его. Даже сейчас он держался нормально, хотя все было против него и в конце жизни он получил грязную оплеуху от судьбы!

Нет, их брак нельзя было назвать блестящим, — но, с другой стороны, он не был и таким уж неудачным!

И если ей чего-то не хватало в этом браке, то в других аспектах она получила гораздо больше того, на что могла рассчитывать. А разумный человек должен примиряться с тем, что ему предоставляет судьба и обстоятельства! Да, она должна была ему сказать все, но сделать это очень аккуратно, чтобы избавить его, да и саму себя, от излишней боли и страданий!

Но она никак не ожидала, что он выложит перед ней новые карты, те, о которых она ничего не желала слышать.

— Я хочу признаться, что изменил тебе, — начал он.

— Мне не нужны твои признания, — прервала его Нора. — В нашем соглашении никогда не оговаривались условия сохранения верности и невозможность измены. Было сказано, что приличия не должны нарушаться.

— Но я как раз нарушил приличия, и сделал это достаточно гнусно. И хотя я, может быть, не нарушил букву контракта, но нарушил его дух.

— Пожалуйста, не нужно продолжать, Т. С. Что бы ни случилось, теперь это не имеет никакого значения.

— Ты не права, и если мы разговариваем начистоту, как честный человек я должен тебе об этом сказать. Разве ты можешь отказать умирающему в том, чтобы он покаялся в своих грехах? — пошутил Т. С.

— Ну, если ты хочешь…

Нора пожалела, что дала ему свое согласие. Когда он хриплым шепотом сказал:

— Я трахался с малышкой Бейб, — Нора могла только прошептать:

— С нашей Бейб? Будь ты проклят, почему с ней?

— Мое единственное оправдание — я был очень расстроен своей болезнью и старался таким образом забыть…

— Это не объясняет, почему ты выбрал Бейб, — в ужасе закричала Нора. — Она так молода и так беззащитна. Ты воспользовался ее нуждой в отцовской любви. Ты же мог выбрать сотни других женщин!

— Но я думал, что только нежное молодое тело может спасти меня. Я подумал: как я могу умереть, если эта милая молоденькая женщина любит меня? Я считал, что в этом заключена какая-то магия. Она придаст мне силы, я буду как бы возрождаться. Ты можешь меня понять?

«Так вот что он называет честностью? Перекладывать на меня свои гнусные извращения! Как он смеет говорить о возрождении? Что дает ему право требовать от меня понимания?»

Нора понимала, что пока она, пытаясь как-то осмыслить все, что касалось Т. С., проводила множество бессонных часов, мучаясь и стараясь понять и простить, он, глядя в ухмыляющееся лицо смерти, оставался таким же эгоистом, таким же расчетливым человеком, каким был всегда. Человеком, которому было наплевать на любого и на всех.

— Итак, Бейб оказалась твоей жертвой, на которую ты набросился, как стервятник на падаль? Но почему не Хани? — потребовала ответа Нора, она начала кричать на него — в такой она была ярости. — Она так же молода, как и Бейб, и гораздо красивее. Ее так же можно желать, как и ее мать, которую ты не колебался вые…, когда тебе это было выгодно!

— Я никогда не соблазнился бы Хани.

— Почему? Потому что ее не так-то легко заполучить в отличие от Бейб? Потому что знал, что она тебя отвергнет? Потому что она все понимает и всегда держится от тебя подальше? Я замечала, как она это делает.

— Правда, что она избегает меня, как и ее отец. Может, потому, что она, как и Тедди Розен, вычислила, что я могу оказаться ее настоящим отцом!

Правда! Нора не могла отрицать, что она тоже долго размышляла об этом.

— Поэтому ты и не попытался соблазнить Хани? Как благородно с твоей стороны! Как тобой следует восхищаться! Не хотел вые… девушку, которая, может быть, является твоей дочерью! А Сэм? Как насчет Сэм? Ты же знал, что она не твоя дочь и она никогда бы не отказала тебе! Никогда, — голос у Норы стал тихим, ей было так горько. — Она изголодалась по твоей любви, она выполнила бы любую твою просьбу. И сделала бы все с огромным удовольствием. Скажи мне, почему не Сэм?

Она не знала, что надеялась услышать в ответ. Может, он скажет: «Хотя я и знал, что она не моя дочь, сама Сэм об этом не догадывалась, и мысль о том, что у нее были сексуальные отношения с собственным отцом, сделала бы в дальнейшем ее жизнь страшной и принесла бы ей огромный вред».

Но он не сказал ничего такого, а просто признался:

— Мне это даже не приходило в голову. Если честно, то Сэм не привлекает меня в сексуальном плане.

Когда Нора услышала это, она в ярости дала ему ужасную пощечину, но он даже не моргнул, он продолжал улыбаться этой своей ироничной улыбкой, и Норе захотелось плюнуть ему в лицо!

— Ты не дала мне рассказать все до конца. Я собирался объяснить, что Сэм мне не нравится, что мне неприятно, когда она находится рядом, потому, что, когда я вижу ее, то испытываю чувство вины.

Может ли эта вина — вина, но не любовь — хоть в какой-то степени оправдать его? Ей было так плохо — она мечтала, чтобы он замолчал.

Но Т. С. желал рассказать все до самого конца о своей короткой связи, которая не принесла радости ни ему, ни Бейб. Бейб ушла, и он остался рыдать в грязную подушку в мотеле «Божественной звездной пыли»!

— Почему ты плакал? Потому что Бейб наконец все поняла и отвергла тебя? Или потому, что она не стала спать с тобой? Она отказала тебе в чуде, которое, как ты надеялся, сможет спасти тебя от смерти? На самом деле ты с самого начала знал, что чуда не произойдет!

— Ты ошибаешься! Я плакал потому, что понял, что у меня было такое чудо рядом и оно могло спасти меня, — он взял лицо Норы в свои руки, — и я этого не понимал и променял на ерунду…

Нора отошла к окну, чтобы на этот раз раскрыть занавеси и впустить в комнату последние лучи заходящего солнца. Она закрыла лицо занавеской и начала плакать, потому что уже было поздно, слишком поздно для всего… даже для такого волшебного средства, которое называется любовью.

— Хорошо, Нора, я пойду на этот вечер, но мы должны заключить соглашение.

— Что ты хочешь?

— Я не знаю, как долго продлится моя болезнь, но я собираюсь с честью сыграть свою последнюю проигранную игру. Я не желаю, чтобы у моего изголовья сидела Сэм, приставала ко мне, рыдала, стонала и умоляла, чтобы ее папочка не покидал ее. Ты должна помочь мне, Нора, спаси меня от Сэм. Отошли ее куда-нибудь… и как можно дальше!

Нора согласилась ради Сэм — и ради Т. С. Сэм не должна была видеть, как умирает человек, которого она считала своим отцом. И самое главное — если Т. С. решил во всем признаваться, как бы пытаясь обелить себя тем, что резал правду всем без разбора, Норе следовало оградить Сэм от возможного его признания на смертном одре, что она не его дочь. Эта правда погубит Сэм.

Т. С. взял ее за руку:

— Но ты останешься со мной? До самого конца, как бы долго все это ни продлилось? Я понимаю, что не могу тебя просить об этом, мы никогда не обговаривали этот аспект, но, черт возьми, умирающий заслуживает какого-нибудь подарка, а ты всегда была порядочным человеком! Ты всегда в конце концов выигрывала что-то ценное!

Была ли она победительницей? Ну, это с какой стороны посмотреть на ее победы. Она хотела проиграть тоже достойно.

— Я буду с тобой.

И тогда произошло то, чего можно было ожидать — он начал обнимать Нору. Бархатные сумерки перешли в темно-фиолетовую темноту, и Нора почувствовала, что пришло их время, их час. И она так же страстно ответила на его объятия, как это было в первую ночь их той далекой встречи…

Часть девятая

День выпуска

Лос-Анджелес. 1974–1975

56

Она позвонила в два часа после полуночи. Для Лос-Анджелеса самое подходящее время, чтобы разбудить Тони.

— Если ты еще недостаточно очухался, чтобы узнать мой голос, старый дружище, то сразу скажу, что это твоя приятельница Нора Грант.

— Я вполне достаточно очухался, чтобы понять, что если ты называешь меня «старый дружище», то чего-то хочешь от меня, и отнюдь не предложения выйти замуж.

Она засмеялась:

— Я позвонила тебе, чтобы обратиться с чисто деловым предложением.

— Но ты не забыла, что я актер, а не бизнесмен.

— Я предлагаю тебе великолепную возможность быть и тем и другим. В самом деле, я предлагаю тебе шанс стать тем, кем, как ты уверял, до смерти хочешь стать — продюсером.

— Или я еще дрыхну, или вижу сон, или ты пытаешься разыграть меня?

— Первое неверно, второе правильно.

— Сейчас слишком ранний час, — простонал он, — чтобы так шутить. Так что — я угадал?

— Что я разыгрываю тебя? Это будет первым, что я завтра сделаю.

— Нора, ты прекрасно знаешь, что есть только одно дело, в котором я хорош в столь ранний час, поэтому, если хочешь, чтобы я только ответил на твой вопрос, повтори мне его, пожалуйста, по буквам.

Когда она сделала это, он простонал:

— Я знал, что буду сожалеть, что это не было брачное предложение. Все, что я могу сказать — надеюсь, что не подведу тебя. Вначале я не удержал тебя, а затем не смог удержать Хьюби.

— Но этим и прекрасна жизнь, дорогой Тонн. Каждый раз открывается что-то новое… Но только сейчас, пожалуйста, постарайся удержать то, что ты можешь получить…

Тедди разбудил Хани к завтраку в семь тридцать, хотя церемония выпуска была назначена на два часа.

— Но, папа, я могла бы еще поспать до девяти или даже десяти, — запротестовала она.

— Я больше не мог ждать. У меня сюрприз.

— Бельгийские вафли с клубникой или оладьи с брусникой?

— Извини, но не будем гадать. Живо надевай халат и шлепанцы и спускайся вниз.

Потом он буквально стащил ее по лестнице и распахнул входную дверь. Едва Хани успела подумать, какой же сюрприз мог ее ожидать в качестве подарка к выпускному дню, как, увидев у подъезда белый «сандерберд»[7], она вскрикнула: «С-берд!» и разрыдалась.

— Надеюсь, это не слезы разочарования, — улыбнулся Тедди. — Или ты ожидала получить «мазерати»?

Но оба они знали, что плачет она от радости, и не только потому, что «с-берд» был сверх ее ожиданий, но потому еще, что это означало, что они приняли телепьесу и выплатили последний чек.

— О, папа, значит, им действительно, действительно понравилось?

— Ты говоришь — понравилась, малышка? Они влюбились в нее!

— О! — Она обняла его. — А Нора знает?

— Конечно, она помогла мне выбрать машину, и это она настояла на белой. Она сказала, что красивые блондинки должны ездить на белых машинах. А ты знаешь, что в таких вещах Нора разбирается безошибочно.

— Знаю. Но вот вопрос: что мы собираемся есть на завтрак — бельгийские вафли или оладьи с брусникой?

— Я думаю, что именно ты должен сказать ей, когда она спустится к завтраку, а это должно произойти с минуту на минуту. Она говорила, что поставила будильник на девять, так что она уже должна быть готова, включая час на мейк-ап и час на причесывание.

— Но почему именно я должен ей сказать? — потребовал Т. С., допивая третью чашку кофе. — Это нечестно с твоей стороны, Нора. Ты говорила, что все, что от меня требуется — это чтобы я пошел на выпускную церемонию. Почему ты не можешь сказать ей о Лондоне и фильме?

Нора запила глотком чая вторую таблетку аспирина.

— Потому что это подарок к ее выпуску и для нее будет иметь гораздо большее значение, если об этом ей скажешь ты. Если это сделаю я, она заподозрит, что я пытаюсь избавиться от нее.

— Но она все равно так отреагирует! Все эти слезы, и поцелуи, и общая истерика. Ты знаешь, как я ненавижу истеричек. Что мне нравится в тебе, Нора, что ты всегда держишь себя в руках.

— Но ей только восемнадцать — она имеет право на возбуждение. Особенно после такого волнующего предложения. Полететь в Лондон, жить там и сниматься в кино! Вспоминаю, когда мне было восемнадцать и я самостоятельно ехала в Лондон! О! Я вовсе не держала себя в руках, я была так взбудоражена.

При этом воспоминании ее глаза засветились, и Т. С. посмотрел на нее жадным взглядом.

— Как бы мне хотелось знать тебя тогда, — сказал он наконец.

— О, тогда я бы тебе не понравилась, — засмеялась она. — Вряд ли я принадлежала к твоему типу кинозвезды. Я была такой, такой неоформившейся, словно ком глины, из которой еще лишь предстояло что-то вылепить, и находилась в состоянии постоянного возбуждения, в каком будет и Сэм, особенно когда узнает, что предстоит работать в этом фильме вместе с Тони. Ты ведь знаешь, что она так же обожает кинозвезд, как и ее отец.

Но Т. С. был не в настроении выслушивать поддразнивания.

— Вот поэтому именно ты должна сообщить ей эту важную новость. В конце концов, Тони был твоей идеей и твоим мужем.

Он разбил скорлупу своего яйца всмятку и поморщился:

— Нора! Это не яйцо всмятку! Оно сырое, вот оно какое, а ты знаешь, что я ненавижу яйца, если они сварены не так, как я люблю. И ты знаешь, как я рассчитываю, чтобы ты позаботилась об этом.

Бейб позвонила Хани в десять:

— У меня только одна минута. Мы собираемся по поводу великого дня позавтракать в отеле «Бель-Эйр». Я звоню, чтобы узнать, какой автомобиль ты получила.

— Ну ты даешь! Как ты узнала, что я получила автомобиль?

— Очень просто. Половина девочек из Бизли уже имеют машины, вроде Сэм, остальная половина должна получить сегодня, потому что это очень практичный подарок, служит, сразу двум целям — это и как презент к выпуску, и предмет первой необходимости. А мамы девочек из Бизли тоже рассматривают этот день как свой выпускной — конец их обязанности развозить своих жопотрясок-дочерей. Итак, какую машину ты получила?

— Белый «с-берд»! А ты получила машину?

— Ага, — без энтузиазма ответила Бейб, — «мустанг».

— Но «мустанг» это класс. Разве тебе не нравится?

— Коричневая машина разве класс? Ты получила белую. У Сэм зеленая, а у меня цвета говна.

— О, угомонись, Бейб. Сегодня день выпуска по всей Америке, и, как ты думаешь, сколько девочек получают по этому поводу новенький, с иголочки «мустанг»? Право же, стыдись.

— Да? А ты знаешь, что этот мой фальшивый отец сказал мне, когда вручал ключи от этой благородной окраски — так Кэтрин называет цвет говна машины? Он потряс мне руку и заявил, что надеется на мою благодарность. А миссис стояла рядом и поддакивала. Но я решила, что не подам и виду. По крайней мере, он никогда не развлекался со мной в сексуальном смысле, во всяком случае, насколько я помню. А она никогда не била меня, если не считать тех нескольких раз, когда, выйдя из себя, стукнула меня по лицу щеткой для волос. Ну, а теперь я должна спешить — нас ждет очень благородный завтрак. Скажи, пожалуйста, ты никогда не слышала о говнистого цвета яичнице? Я не буду удивлена, если нам подадут ее по поводу выпуска. Я слышала, что это последний писк благородной кухни.

— Хани, девочка, где ты пропадала? Последние четверть часа я звоню тебе каждую минуту.

— Ладно, если тебе действительно интересно, то я катала Тедди на моем прекрасном белом «сандерберде».

— «С-берд»? Здорово! Счастливого выпуска, Хани-затейница.

— Тебе тоже, Сэмми. Но почему ты звонила мне каждую минуту? Ты получила новую игрушку на колесах?

— Нет, не машину. Нечто гораздо более волнующее. Только не падай, когда услышишь! Я отправляюсь в Англию! Папа сообщил мне об этом утром. «Грантвуд студия» снимает там фильм, и я еду в Лондон, чтобы участвовать в нем! А теперь угадай, кто будет продюсером и звездой? Вот теперь ты действительно отпадешь. Бывший Норин муж — Тони Нэш! Можешь представить? Держу пари, это должно было убить ее, потому что все время, пока папа излагал мне подробности, она перебивала его, чтобы напомнить мне, что, хотя, как она надеется, я получу от этого удовольствие, главной целью моей поездки должна быть учеба, учеба, учеба и что она надеется, что я правильно расценю эту возможность и не забуду, почему я туда попала и дыр-дыр-дыр… Хани, почему ты ничего не скажешь?

— Скажу, как только приду в себя от шока. И сколько времени тебя не будет?

— Столько, сколько требуется, чтобы сделать кино, я полагаю. Может быть, целый год. Не думаю, что у них уже есть режиссерский сценарий, но папа говорит, что самая лучшая школа, если я пройду весь процесс с самого начала.

— Это значит, что ты не будешь поступать осенью вместе со мной в университет? — несчастным голосом спросила Хани.

— Нет, но зато у меня будет собственная квартира, и вы с Бейб сможете навестить меня в ваши первые каникулы, и мы устроим большой шум! Завтра я улетаю!

— Завтра? Но как ты можешь так быстро? И почему? Разве это так необходимо? Что-то чрезвычайное?

— Ты знаешь, мой папа говорит: «В кинобизнесе всегда все чрезвычайно». А он знает, что говорит. Во всяком случае, Нора заказала мне билет на самолет, который вылетает завтра на рассвете. Не знаю, почему она выбрала такой ранний рейс, но полагаю, что рассчитала, что чем раньше я исчезну, тем быстрее и лучше она уладит свои дела. Хани, ты еще не сказала, что рада за меня.

— Конечно, рада, но все это так неожиданно. О, Сэм, я буду так скучать по тебе, так…

— Я тоже, но я вернусь, Хани-Кролик, а ты побываешь у меня в гостях. А сейчас я должна позвонить Бейб и рассказать ей. До скорого, Хани-Звездочка, и с выпуском тебя и твоего папку.

Она повесила трубку раньше, чем Хани успела сказать ей, что Бейб уехала на завтрак.

Еще до того, как они выехали с подъездной аллеи, судья — он сидел рядом с Бейб, которая была за рулем, — непрерывно ворчал и зудел по поводу ее вождения, в конце концов, она готова была рвануть на следующий красный свет.

Наконец, Бейб спросила его, может быть, он будет чувствовать себя более комфортно, если она отдаст руль ему. На что он с нескрываемым сарказмом ответил:

— Поскольку ты не проявляешь и намека на благодарность и даже не пытаешься заткнуть свой рот, я начинаю склоняться к тому, чтобы забрать у тебя не руль, а сам автомобиль.

Она готова была огрызнуться: «Какого… ты сам не заткнешься со своим зудением о том, какая я неблагодарная и как не похожа на леди?»

Но всего этого она не высказала, потому что именно так он и мог поступить — отобрать этот дурацкий автомобиль и оставить ее на долгое жаркое, лето без собственных колес. И тогда осенью она снова должна будет зависеть от них в поездках в колледж, в то время как она рассчитывала хоть как-то избавиться от этой зависимости, вдохнуть хоть немного свободы. А пока Кэтрин требовала, хотя прямо и не высказывала этого, чтобы она извинилась перед отцом за свою грубость и неблагодарность, иначе они забудут и про завтрак и про церемонию выпуска.

Бейб не хотела извиняться, но перспектива провести остаток дня и весь вечер запертой в доме с ними настолько угнетала ее, что она пробормотала требуемые слова. Когда она подъехала к покрытому тентом подъезду отеля, то затормозила так резко, что, если бы не ремни безопасности, судья безусловно вылетел бы из машины через лобовое стекло.

Выходя из автомобиля, она подмигнула привратнику, отгоняющему машину на стоянку, нежно улыбнулась судье и так мило извинилась перед ним, как только мог бы пожелать любой отец. Они уже сидели в элегантном, битком набитом зале ресторана, Кэтрин смотрела по сторонам, выглядывая, есть ли здесь кто-нибудь, кого стоило бы заметить, а судья погрузился в изучение меню, когда она сказала ему, сделав невинные глаза:

— Ты для меня по-настоящему чудесный отец, хотя я знаю, что ты удочерил меня. Мама требовала, чтобы я никогда не затрагивала эту тему, но думаю, что сейчас, когда я заканчиваю школу, ты захочешь сообщить мне, кем является мой настоящий отец.

Они ответили одновременно. Кэтрин, побледнев от гнева, выпалила: «Являлся, а не является. И на этом прекратим дискуссию».

Судья, криво улыбнулся:

— Ты не должна хотеть этого, и поверь мне, если ты будешь настаивать, то поймешь, почему тебе так трудно быть настоящей леди.

— И что было дальше? — вся кипя, потребовала Сэм.

— Она заказала яйца «Бенедикт», он — яблочный пирог, а я, поскольку не была голодна, только стакан отравы.

— Бейб! — Сэм, доведенная до белого каления, завопила в телефон, — я не спрашиваю о меню, я спрашиваю о том, что ты сделала, когда он сказал, что ты не должна хотеть узнать, кто твой отец, и о том, почему тебе трудно быть леди.

— Я промолчала, — с несчастным видом произнесла Бейб.

— Почему? У тебя есть полное право знать факты — кто был твой отец и почему твоя мать отказывается говорить об этом!

— Ты ничего не понимаешь, Сэм. У меня нет никаких прав. Все, что у меня есть, это Кэтрин и судьи. И если я не позволю им вести себя, как они хотят, то не буду иметь и их. И кому какое дело, кем был мой отец, если он мертв. Где он был, когда я нуждалась в нем? Кроме того, как намекает судья, он может оказаться убийцей, или насильником, или еще кем-то в этом замечательном роде. Как бы то ни было, это судья все решает, потому что это он женился на моей старушке маме и удочерил меня, простил ей ее ужасные ошибки и меня с моей дурной кровью. Поэтому, я полагаю, что Кэтрин права, а я не права, — я должна быть благодарна за то, что он дал мне свою фамилию, учитывая все, и неудивительно, что она хочет сохранить свою тайну.

Она начала плакать.

— Как бы то ни было, меня волнует не он и не то, что он говорит, хотя он и важный человек. Меня волнует она, она моя мать и предполагается, что должна любить меня. Но она не любит. Она стыдится меня, вот это меня и волнует по-настоящему.

— А ты никогда не задумывалась, что, может быть, она стыдится за себя?

Тогда Бейб стала смеяться сквозь слезы.

— Вот это да! Екатерина Великая будет стыдиться за себя? Тебе, Сэм Грант, должно быть стыдно: ты забыла, что она не только Ли из Вирджинии, но и великолепная женщина с размерами номер четыре, и великолепная леди, которая вышла замуж за этого мужчину!

Ладно, хватит. Теперь расскажи мне подробнее о твоих новостях. О Господи, как бы хотела очутиться на твоем месте, поехать в Лондон одной, чтобы никто не стоял у тебя над душой, не командовал тобой!

— Придется работать с Тони Нэшем? Я как-то видела его фотографию в журнале. Он поразительно хорошо сохранился, хотя, судя по тому, что он был женат на Норе, ему, должно быть, уже много лет. — Хотя я не собираюсь ставить это ему в упрек. — Она хихикнула. — Вот бы поднялся вой, если бы я затеяла интрижку с Нориным бывшим, а? Ее бы это взбесило, а меня нисколько бы не смутило, потому что мне всегда нравились немолодые мужчины.

— Ага, — вяло согласилась Бейб, — я знаю. — Меньше всего она хотела бы обсуждать проблему связи с немолодым мужчиной, особенно с Сэм. — Лучше я пойду готовиться. Хотя я уже принимала сегодня душ, Кэтрин настаивает, чтобы я приняла еще раз. Кажется, она думает, что я настоящая вонючка.

Нора нашла Сэм в библиотеке, погруженную в раздумья.

— Мы должны скоро выезжать. Не пора ли тебе принять душ и одеться?

Сэм подняла голову:

— Ты думаешь, я нуждаюсь в душе?

— Нуждаешься? А разве ты обычно не принимаешь душ перед тем, как одеться?

— Обычно да. Но Бейб только что рассказала мне, что ее мать велела ей принять душ, хотя она принимала его лишь два часа назад. Бейб думает, что это потому, что Кэтрин считает ее вонючкой.

— Что за глупость? Что особенного, если Кэтрин предложила ей второй раз принять душ? Почему Бейб поднимает шум из ничего?

— Но для Бейб это вовсе не ничего. Это ее состояние души. Она действительно верит, что как личность она вонючка. А Кэтрин — сука, а судья говно, потому что подталкивает ее на это. Мне кажется, ты должна говорить с ними об этом.

Нора заупрямилась:

— Даже если то, что ты сказала о них, правда, почему ты полагаешь, что я тот человек, который должен говорить с ними?

— Помнишь тот случай, когда нас поймали за курением травки и Кэтрин сказала, что Бейб больше не должна с нами дружить? Ты поговорила с ней и заставила изменить свое мнение. Я убеждена, что она пошла на это потому, что ты доказала, что у нее тоже рыльце в пушку.

— Чепуха.

— Неужели? Бейб знает, что судья удочерил ее, и примирилась с этим, но они до сих пор не хотят сказать ей, кто ее настоящий отец. Они говорят, что он был ужасно плохим, и это заставляет Бейб предполагать, что она тоже плохая. Я подслушала однажды, как ты кому-то говорила, что Кэтрин вовсе не из Вирджинии, а из Мемфиса, штат Теннесси, и что ее девичья фамилия вовсе не Ли. Почему она лжет? И не говори, что не знаешь, я не поверю тебе.

— В таком случае я не буду ничего ни подтверждать, ни отрицать. Но я спрошу и тебя. Если бы даже я знала ответы на все эти вопросы, почему ты думаешь, что я имею право вмешиваться в жизнь другой женщины, диктовать ей, что она должна, а что не должна рассказывать собственной дочери? И что побуждает тебя думать, что я имею право разглашать секреты других людей? И наконец, если ты задумала рассказать Бейб, что ее мать на самом деле вовсе не Ли из Вирджинии, ты должна быть чертовски уверена, что она готова услышать это, хочет услышать. А может, лучше ей ничего не знать?

— Но каждому всегда лучше знать правду! — вскричала Сэм.

— Не всегда, Сэм, не всегда, — сказала Нора, думая в это время, что она сама часто порывалась рассказать Бейб известные ей факты. — Что же касается того, что Бейб не следует считать себя вонючкой, то это должно вытекать из ее собственного самоощущения, иначе это ничего не стоит. А теперь собирайся побыстрее, мы действительно опоздаем, отец уже одет и нетерпеливо ждет. И поскольку нас поджимает время, почему бы тебе не пропустить душ? Ты и так уже благоухаешь, как роза, даже под любым другим именем…

— Ну, и как я должна это принимать? — в отчаянии вскричала Сэм. — Ты говоришь серьезно или шутишь?

— Тебе уже восемнадцать, и сегодня твой выпуск, Сэм. У тебя хороший, ясный ум, предполагается, что ты уже взрослая. Так почему бы тебе не вычислить это самой?

Прекрасный день для проведения церемонии выпуска на открытом воздухе, подумала Нора, любая невеста была бы счастлива выбрать такой день для своей свадьбы. Счастлив выпуск, чей праздник приходится на такой солнечный день.

Комментатор службы прогноза погоды на телевидении предсказывал прекрасную погоду с температурой семьдесят четыре градуса[8] в Лос-Анджелесе, при почти нулевой влажности и минимальном смоге. И место тоже было выбрано превосходное — Шекспировский сад роз Бизли, за который каждая воспитанница Бизли испытывала законную гордость, поскольку все его разнообразные экзотические растения, прежде чем их пересадили в открытый грунт, были выращены ими в собственных теплицах, и каждое названо в честь прекрасной героини из какого-либо произведения великого писателя.

Они немного опоздали, так что Сэм в ее синей мантии и шляпке с кисточкой, с развевающимися из-под нее волосами пришлось мчаться, чтобы успеть присоединиться к одноклассницам, выстраивающимся для проведения церемонии, в то время как Нора и Т. С. взяли первые попавшиеся маленькие белые стульчики. Оглянувшись, Нора увидела слева от них и на ряд ближе супругов Трейси и Тедди, сидящего правее, шарящего взглядом по рядам девушек, и подумала: он ищет меня, хочет убедиться, что я здесь. Потом он нашел ее и помахал рукой, и она ему ответила, а Т. С. наблюдал за ней с улыбкой и загадочным выражением глаз. Он собирался что-то сказать, но в этот момент ударил оркестр и девушки, выстроенные в линию по росту — Бейб первая, Сэм последняя и Хани где-то в середине, — начали свой воодушевленный марш по проходу.

— Что-то вроде свадьбы, только без женихов, — шепнул Т. С. Норе.

— О! Женихи скоро появятся. В конце концов, это только начало!

Каждой была отведена в программе своя роль. Когда Сэм с еще тремя девушками пела, Нора слышала среди других только ее прелестный голос, видела только ее высокую, грациозную фигуру, ее прекрасную вскинутую головку и чувствовала, как ее сердце преисполняется любовью, гордостью и мольбой. Она быстро взглянула на Т. С., пытаясь разглядеть, выражается ли что-нибудь в его глазах, но он держал себя в руках. Кто знает, о чем он думал, и слышал ли вообще что-нибудь?

Важно было, что Сэм видит его в эти минуты. Все лучшие качества в ней проявились ярче, и нечего было гадать, чья она дочь. Окруженная любовью, она будет счастлива. Она сама выяснит, кто она и кем способна стать.

И как всегда Норины мысли обратились к Хьюби, от которого она лишь изредка получала открытки, и ее сердце еще раз наполнилось любовью и молчаливой мольбой.

Теперь Бейб заняла свое место за белым «Стейнвеем» (Бизли гордился тем, что все здесь было наивысшего качества), чтобы исполнить отрывок из Шопена, и Нора снова взглянула на Т. С., чтобы увидеть, какие эмоции теперь проявятся на его лице — стыд, сожаление или даже какие-то следы потрясения? Но он тщательно изучал носки своих ботинок, словно восхищаясь их глянцем.

Затем, когда Бейб великолепно взяла последний аккорд, вознесшийся в благоухающее небо, Нора взглянула в сторону Трейси, она сбоку видела их лица в профиль. Лицо судьи выглядело воодушевленным, его голова качалась из стороны в сторону, как метроном, голова Кэтрин была гордо откинута назад, глаза закрыты, чтобы лучше слушать, губы плотно сжаты, она ритмично кивала подбородком, словно в знак одобрения.

И тут Нора осознала, что эта противная Кэтрин, возможно, по-своему любила Бейб! Истина заключалась в том, что Кэтрин делала не больше того, чем обладала сама, — сплетя кокон из секретов и лжи, чтобы сберечь имя и будущее своего ребенка, обеспечила этому ребенку хорошую жизнь соответственно своим представлениям. И как смеет она, Натали Нора Холл Хартискор-Нэш-Кантингтон-Грант, ханжески осуждать хорошенькую Катю Маркус?

В конце концов, какое преступление она совершила? Сбежала в Мемфисе из галантерейной лавки своего отца, еврея-иммигранта из России, чтобы выйти замуж за комика Джеки Уайта, переделавшего свое имя из Якова Вейса? И кто может осудить ее за то, что она оставила и новую жизнь тоже, когда вместо веселья и радостей та обернулась серией одноразовых унылых выступлений в скучных клубах и медовым месяцем в убогих отелях? Возможно, именно рождение Бейб подтолкнуло ее бросить Джеки и найти спасительное убежище в судье, который дал им обеим — ей и ее дочери — свое имя, престиж и протестантство, потребовав взамен, чтобы Катя Маркус-Вейс была навсегда зачеркнута и перекрашена в его цвета, став тем, кем он хотел, чтобы она была.

Не упустила ли я что-нибудь в этом анализе? Любит ли она Бейб меньше, чем я люблю Хьюби или Сэм? Кто вправе сказать, какую форму может принимать любовь, какую тропу избрать, направляясь в путь? Лгала ли я меньше — пускай это была ложь во благо — и не хранила ли куда большие секреты? Как могу я осуждать ее? Как могу я даже думать о разглашении ее тайн, если я не готова разгласить свои собственные? И Бейб, подобно Хьюби, должна сама для себя определить, кто она есть в действительности.

После вручения дипломов настало время Хани произнести прощальную речь. Сначала Хани со своей обычной грацией и очаровательной самоуверенностью — о, она уже знала, кто она есть, дочь и гордость Ф. Теодора Розена (и пусть никто не отважится назвать ее как-нибудь иначе), — одарила собравшихся волшебной, сияющей улыбкой, а потом начала говорить…

Даже не глядя на Т. С., Нора чувствовала, что он весь корчится. Было ли ему скучно или просто неудобно сидеть на маленьком стульчике, явно не рассчитанном на мужчину его размеров? Испытывал ли он физическую боль или только душевную?

— Осталось недолго, — прошептала она, — после Хани все закончится.

— Но это не кончится, пока не споет эта толстая леди…

— Наконец, последнее! — Хани распростерла руки во всеохватывающем жесте. — Наш выпускной праздник! С него для нас начинается жизнь! И мы встречаем ее с распростертыми объятиями. Мы, выпуск Бизли 1974 года, одаренные любовью и знаниями. Спасибо всем вам — нашим друзьям и учителям, нашим воспитателям и родителям, — она послала воздушный поцелуй Тедди, — и теперь мы выходим в мир, подготовленные обнять его с искренней любовью…

Ее чистый голосок звенел с искренностью, которую никто не мог отрицать, и заразительным энтузиазмом. И когда она закончила, раздались оглушительные аплодисменты, и снова загремел оркестр, а выпускницы с дипломами в руках триумфальным маршем направились по проходу.

— Вот и настало великое освобождение. Наша Хани становится настоящей актрисой, — прокомментировал Т. С., в то время как Тедди, встав и бешено аплодируя, повернулся и помахал Норе, упиваясь своим триумфом. И Нора с энтузиазмом помахала ему, со слезами нескрываемой радости на глазах.

— Он тебе и в самом деле нравится, — заметив это, сказал Т. С. скорее в форме утверждения, чем вопроса.

— Конечно, — ответила Нора. — Почему бы и нет? Он такой приятный человек.

Теперь уже, смутившись, покачал головой Т. С.

— А я всегда считал его неудачником, который постоянно пытался доказать, что он стоит меньше, чем на самом деле. — Он засмеялся.

Нет, Тедди не был неудачником. И если бы кто-нибудь распределял роли в кино, то должен был бы дать ему роль героя.

Выпускники быстро поломали свой строй, обнимая друг друга, потом кинулись обнимать и целовать своих родителей и друзей, а те, в свою очередь, обнимали и целовали их. Сэм обняла вначале двух своих лучших подруг, а потом кинулась к отцу и обняла его с такой силой, что он подумал, что сейчас она решит ему проблемы, задушив его.

— О, папа, разве это не самый замечательный день? Я так счастлива, просто умираю от счастья!

— В таком случае, пока этого не произошло, — сказал Т. С., освобождаясь из ее рук, — обними и Нору, потому что именно она настояла, чтобы ты пошла учиться в Бизли.

— Конечно, — Сэм наконец согласилась. Это была правда — Нора сделала превосходный выбор: без Бизли в ее жизни не было бы ни Хани, ни Бейб. Она быстро обняла Нору, прежде чем снова присоединиться к Бейб и Хани, которые так крепко обнимали Тедди, что едва не задушили его.

Они с Т. С. не должны остаться на приеме — решила Нора. Во-первых, Т. С. закусил удила, во-вторых, это поставило бы в неловкое положение и Бейб, и Хани, по разным причинам старающихся избегать его. Каждую минуту Сэм могла попытаться притащить их для поздравлений, а они, само собой, будут сопротивляться, и Сэм будет удивлена и расстроена.

— Почему бы тебе не посидеть здесь минутку, пока я поздравлю кое-кого и предупрежу Сэм, что мы уезжаем.

Она прошла по саду, поздравила знакомых, преподавателей Бизли, Трейси и некоторых других родителей и подозвала к себе Сэм, чтобы сказать ей, что они с Т. С. уезжают.

— А ты оставайся здесь со своими друзьями.

— Но, почему папа не может остаться хотя бы на час?

— Ему надо написать несколько памятных записок для Тони, чтобы ты могла их взять с собой завтра утром.

— А как же с нашим праздничным ужином? Я думала, что мы пойдем вместе с Бейб и Хани, ведь я последний раз вижу их перед долгой поездкой.

— Но ты еще должна упаковать свои вещи, кроме того, я думала, что ты захочешь провести последний вечер с отцом.

— Я об этом не подумала. Конечно, я так и сделаю.

— Вот и хорошо. А теперь, прежде чем уйти, я должна поздравить Бейб и Хани.

Она тоже их долго не увидит. Она сильно сомневалась, что они навестят Грантвуд Мэйнор до возвращения Сэм… После того, как Т. С. умрет.

Тедди поймал ее как раз тогда, когда она собиралась окликнуть Т. С. и уехать.

— Ты не попрощалась со мной.

— Я когда-нибудь рассказывала тебе, что во время войны пела в кабаре? Да, пела, и зал был переполнен солдатами и матросами, а одна из песен называлась «Я буду всегда видеть тебя всегда…».

— Я знаю эту песню, но ты немного подзабыла слова, — сказал он с дразнящей улыбкой. Там нет «всегда». Она звучит так: «Я буду видеть тебя во всех старых знакомых местах, которые все дни не покидали мое сердце…»

— Ты прав, — вспыхнула она. — Я подумала о другой песне, где есть «всегда». Видимо, спутала названия. Это было тридцать лет назад, и ты знаешь, как это бывает.

— Да, я знаю, как это бывает.

57

Когда врачи предложили, а Нора настояла, чтобы Т. С. прошел лучевую и химиотерапию, он сказал:

— Зачем? Все яснее ясного. Это как с кино. Можно покончить двумя способами. Можно продлевать мучения, ожидая, чтобы поступления из билетных касс продлили агонию, или покончить сразу, немедленно отозвав фильм из кинотеатров. Я всегда предпочитал быстрый конец.

— Но жизнь это не кино.

— Нет, это журнал, — кисло отпарировал он. — Когда я был мальчиком, была такая шутка. Кто-то спрашивает: «Что такое жизнь?» Правильный ответ: «Жизнь» — это журнал[9].

— Мне не смешно.

— Мне тоже. Но что еще делать со старым прочитанным журналом, кроме как выкинуть его?

— Нет, Т. С.! Ради меня пройди эту лучевую и химиотерапию.

Он долго пристально смотрел на нее, прежде чем ответить.

— Я бы сделал это, если бы это было нужно для тебя. Но я так не думаю. Ты хочешь, чтобы я сделал это ради Сэм, чтобы после того, как я умру, ты могла сказать ей: «Он боролся с болезнью… Он храбро сражался, ради тебя…» Опровергни, если можешь!

Она не опровергла. Она не могла. Она промолчала.

— Итак, раз это мое шоу, я буду ставить его так, как я хочу. Я буду ходить на студию каждый день, пока не смогу больше ходить вообще. Тогда я буду сидеть у этого проклятого бассейна, на что у меня никогда не было времени, до тех пор пока смогу сидеть. А потом я буду лежать в моей собственной постели в моем собственном доме и ждать, пока меня не отвезут на кладбище. И вот что ты можешь сделать для меня — позволить мне это. Обещай мне, что не будет никаких уговоров, никаких больниц и что ты позволишь мне уйти в моем собственном стиле.

Она кивнула. Едва ли можно было назвать его превосходным мужем, с еще меньшим основанием — хорошим отцом, но, по крайней мере, она сможет сказать Сэм, что ее папа был парнем, обладавшим собственным стилем.

58

Нора поняла, что Т. С. не планировал больше ездить па студию, когда он пришел домой и спросил ее, подогрета ли вода в бассейне, — уже стояла осень, а Сэм и ее подруг, которые бы пользовались им, здесь не было.

— Я забыла отключить подогрев в конце лета, — солгала она, не желая, чтобы он знал о ее готовности к этому дню. — А ты собираешься поплавать перед ужином?

Он засмеялся:

— Ты знаешь анекдот про парня, которому оторвало палец и ему его пришили обратно? Так вот, доктор говорит ему: «Теперь он у тебя совсем как новый, можешь садиться к старому пианино и сыграть Моцарта». А этот малый ему и отвечает: «Ух ты, док, до чего дошла медицина в наши дни! Раньше я совсем не умел играть на пианино»… Раньше я никогда не плавал в бассейне, какого же черта я должен начать это делать сейчас?

Нет, дело заключалось не в том, что раньше он никогда не плавал, просто он давал ей понять, чтобы она не возлагала надежды на то, что он умрет лучшим человеком, чем жил.

— И я никогда не говорил, что собираюсь плавать. Я только сказал, что собираюсь тихо и мирно сидеть возле бассейна.

— Ладно, если уж ты не хочешь поплавать, то как насчет хорошей, расслабляющей ванны с подводным массажем? Все, что от тебя требуется, это просто сидеть, остальное сделают струи воды. Вечерний воздух прохладен, но вода горячая… — предложила она.

— Звучит завлекательно, но при условии, что ты присоединишься ко мне.

— Для этого я здесь и нахожусь.

Когда она встала на следующее утро, он уже сидел возле бассейна.

— Что ты здесь делаешь до завтрака?

— А на что похоже то, чем я занимаюсь? Я читаю сценарии, поскольку твой хитрый бывший муженек и умная приемная дочь до сих пор не удосужились принести какой-нибудь стоящий проект, а я ненавижу смотреть, как деньги, которые ты им даешь, утекают в песок. Может быть, тебе стоит позвонить твоему приятелю-победителю Тедди, глядишь, у него найдутся блестящие идеи…

— Непременно так и сделаю, — сказала она. Вернувшись в дом, чтобы приготовить ему поднос с завтраком, она размышляла. Как надо понимать Т. С., приближавшегося к концу: то ли он просто дразнил ее, разыгрывая ревность, то ли старался залатать свою изгородь, прежде чем отправиться в недосягаемую голубую даль…

Когда Тедди, открыв дверь, увидел Нору, он был удивлен и обрадован. Он не встречал ее и даже не говорил с ней по телефону со дня выпуска девушек. Закрыв за ней дверь, он провел ее в комнату и только тогда заговорил:

— Давненько мы не виделись. Осмелюсь спросить, чем обязан такому удовольствию?

— Можешь осмелиться, но думаю, что тебе будет не так приятно, когда я скажу, в чем дело.

Выражение радости на его лице сменилось озабоченностью.

— Какие-нибудь неприятности? Что-нибудь с Сэм?

— Частично, но не совсем. — Закончив с объяснениями, она спросила: — Так ты поможешь мне? Как видишь, я бегу наперегонки со временем. Для блага их обоих я хотела бы, чтобы фильм был завершен до того… До того, как наступит конец.

Тедди ходил взад и вперед по комнате.

— Но почему я? По Голливуду болтается тьма голодных и одаренных сценаристов, таких же голодных и одаренных полно и в Лондоне… Почему я? Хотя в этом месяце выходит моя программа, посвященная Дню благодарения, я не готов к тому, чтобы выйти из леса. До этого мне еще далеко. Почему ты думаешь, что за такое короткое время я могу сотворить что-нибудь стоящее?

Он с подозрением посмотрел на нее:

— А ты уверена, что честно играешь со мной? Что это не твоя очередная филантропическая идея помочь нуждающемуся — читай: Тедди Розену — и, между прочим, стать любезным всем вокруг? Потому что лично я не нуждаюсь в том, чтобы стать любезным к Т. С. Гранту.

— Я знаю это, Тедди. Но думаю, что он в этом, нуждается.

— Значит, я был прав.

Сначала он был лишь разочарован, узнав, почему она очутилась у его дверей, но теперь уже и разозлился.

— Ты хочешь, чтобы я написал этот проклятый сценарий только для того, чтобы мы расцеловались и примирились до того, как он встретится со всеобщим постановщиком, а не потому, что ты нуждаешься во мне. Думаешь, что я могу поспеть с этим великим сценарием в гонке со временем? Странно, что все эти месяцы Тони Нэш не мог найти приличный сценарий, с которым можно запуститься в производство.

— Ты прав лишь в той части, которая относится к примирению. На самом деле я нуждаюсь в тебе, и я знаю, что ты можешь успеть со сценарием. Нет ничего странного в том, что Тони сейчас не в состоянии найти подходящий. С моей стороны был просчет. Понимаешь, я нуждалась в услуге старого и доброго друга, которому могла бы доверить что-то очень дорогое для меня. Но поскольку этот друг — Тони, а ему уже за пятьдесят, то, похоже, я послала мальчика, чтобы он сделал мужскую работу, а теперь пытаюсь исправить эту ошибку. Можешь ты это понять?

Он сел рядом с ней так близко, что мог взглянуть в ее ясные, словно безоблачное голубое небо, глаза и провести кончиком пальца по ее бровям, если бы осмелился на такую ласку. Потом улыбнулся этим глазам и сказал:

— Я понимаю, почему любому мужчине так трудно отказать тебе.

Она должна была приложить усилия, чтобы удержаться от желания потрепать его по желтым волосам, но лишь улыбнулась ему:

— Должна сознаться, я была уверена, что ты не откажешь мне, хотя знаю, что прошу слишком о многом. Возможно больше, чем имею права, если учитывать вашу с Т. С. историю.

— Но почему ты уверена, что я не откажусь?

Она засмеялась:

— Потому что я Нора Хартискор-Нэш-Кантингтон-Грант, а это значит, что я знаю мужчин.

Это значит, что теперь я могу отличить мужчин от мальчиков, проигравших — от победителей, могу даже выделить из массы победителей немногих героев.

— Знаешь, подошло время ланча. Давай я угощу тебя. Можем поесть у окна, выходящего в сад.

Она обвела взглядом залитую солнцем комнату:

— Я думаю, не стоит. Здесь слишком яркое солнце. Можно увидеть слишком ясно и слишком многое. Иногда лучше не видеть всего.

— Тогда не будем есть здесь, — сказал Тедди, глядя ей в лицо. — В библиотеке у меня тень…

Не дожидаясь ее ответа, он взялся за голову.

— Нет, это не годится. В темноте невозможно отличить одну вещь от другой — даже не увидишь, обо что можно споткнуться. Кроме того, это слишком ранний час дня, чтобы идти в такую темную комнату…

— Да…

— Может быть, самое лучшее будет, если я приглашу тебя пойти куда-нибудь на ленч. Тогда уж не будет никакого конфликта…

— Нет, самое лучшее будет, если я пойду домой и разделю ленч со своим мужем. Он чувствует себя очень одиноким и потерянным, когда меня нет. Он очень зависим от меня.

— Да, я в этом уверен.

А вот она отнюдь не была в этом уверена.

Прежде чем уйти, она спросила о Хани:

— Как там у нее дела в КУЛА? Ей нравится?

— Она на седьмом небе. Ее драматический класс ставит «Ромео и Джульетту», и как ты полагаешь, кто будет Джульеттой?

Главная роль? Как чудесно! Хани, естественно!

— Хани есть Хани, — согласился он. А как продвигаются дела у Сэм, как ее попытки участвовать в съемках?

— О, она великолепно проводит время, осматривает достопримечательности, повсюду разъезжает. Между нами говоря, я не думаю, что от нее в этих съемках будет какой-то прок, но в одном я уверена: может быть, из Тони и не получится великий продюсер, но можно быть уверенным, он знает, как помочь молодой девушке хорошо провести время.

Тедди улыбнулся, пожалуй, грустно:

— Что ж, это тоже талант.

И она не могла не согласиться с ним.

Вернувшись домой, она нашла Т. С. в довольно раздраженном состоянии. Она понимала: это трудно — вот так сидеть возле бассейна, когда вокруг тебя течет жизнь.

— Где тебя носило? — потребовал он. — Я проголодался.

— Надо было попросить миссис Барри, чтобы она подала тебе ленч.

— Это не то же самое, что поесть здесь вместе с тобой. Где тебя носило? — снова спросил он, а когда она сказала, что у Тедди Розена, буркнул: — Так я и думал.

— Это ты подал идею попросить его заняться сценарием, — напомнила она, не желая, чтобы он вышел из себя, даже имея на то право. — Вот почему я пошла спросить его, захочет ли он взяться и помочь — заполнить брешь, как сказал бы ты.

— Ха! Бьюсь об заклад, он с радостью ухватился за этот шанс.

— Не совсем так. Я должна была уговаривать его. Он определенно воздерживался.

И есть больше путей, чем один…

59

Сэм позвонила, чтобы поздравить отца с Днем благодарения, но Т. С., поглощенный в библиотеке своим обедом — индейкой, которую запивал бербоном[10], одновременно глядя, как отплясывает Астор и Кросби в старом классическом фильме «Холидей Инн», — не взял трубку телефона.

— Я не могу, сейчас как раз идет эпизод, где Бинг поет «Я должен быть за многое благодарен», и я не могу пропустить ни слова…

— Твой отец не может подойти сейчас, — сказала Нора, — он просил поздравить тебя с Днем благодарения. — Но на том конце провода стоял такой шум, что Сэм не могла расслышать Нору. — Похоже, у тебя больше веселье. Может быть, какие-нибудь американцы сжалились над тобой и пригласили на ужин по случаю Дня благодарения?

— Не совсем, — хихикнула Сэм. — Я на этой драгоценной Греческой улице[11], а весь этот шум, который ты слышишь, создают друзья Тони; они тут празднуют. Я и представления не имела, что можно так веселиться. Это самый веселый День благодарения в моей жизни. Мы танцуем, пьем вино и бьем посуду.

— Могу себе представить.

Да, она послала мальчика делать мужскую работу, а теперь удивляется, что еще может выкинуть этот старый мальчик. После «Холидей Инн» они смотрели специальную программу Тедди к Дню благодарения, а когда она закончилась, на ее глазах были слезы, а в руке Т. С. вновь налитый стаканчик виски.

— Должен поздравить тебя, Нора, — сказал он хрипло. — Это действительно великолепно. Ты, конечно, умеешь подцеплять победителей. Этот, похоже, собирается стать номером Пять?

Нора едва справилась со своим негодованием, напоминая себе, что Т. С. умирающий, к тому же пьяный, поэтому нельзя так уж строго осуждать его.

— О, я не знаю, полагаю, что сейчас надо покончить с этими подсчетами, — медленно протянула она.

— Но ты еще не можешь, — Т. С. ухмыльнулся, а она сделала глупость, отреагировав:

— Да? Почему же не могу?

— Потому что, когда я умру, ты должна будешь внести поправки в счет. Если считать Хьюберта Хартискора, за которым ты практически была замужем, то получится, что ты три раза овдовела и два раза разводилась. Тебе потребуется еще один развод. — Он, словно приветствуя ее, поднял стакан. — Лучше быть веселой разведенкой, чем веселой вдовой! — Он тряхнул головой. — Нет, я допустил ошибку. Я должен выпить за настоящего победителя — мистера номер Шесть. В конце концов, лучше развестись, чем умереть.

60

Когда настало время увеличить для Т. С. дозу болеутоляющих лекарств и он сказал, что дни стали значительно прохладнее, чтобы сидеть возле бассейна, Нора решила все же устроить традиционную предрождественскую вечеринку.

— Мы очень давно не приглашали гостей, давным-давно следовало бы это сделать, — сказала она, но Т. С. не согласился.

— В этом месяце уже слишком поздно, — заявил он, хотя шла всего лишь первая неделя декабря. — У нас не хватит времени, чтобы устроить все, как следует, а мы не должны допустить, чтобы люди говорили, что последняя вечеринка Грантов была провалом.

Сказав это, он поднялся в спальню, лег в постель, а на следующее утро отказался покинуть ее. Но вместо того чтобы обставить спальню разным больничным оборудованием — он назвал это пустым загромождением пространства, — Т. С. потребовал, чтобы сюда принесли проекционную аппаратуру и его обширную коллекцию фильмов — штабеля коробок. Нора видела, что теперь тут не остается места для медицинского оборудования и приборов, а всякие провода только путались бы под ногами. Но она выполняла все требования умирающего, начиная с того, что он хотел иметь в своей комнате, кончая теми людьми, которых он соглашался принять.

На второй неделе декабря позвонил Тедди и сказал, что у него готов первый набросок романтичной комедии, условно названной им «Во имя любви». Он хотел бы, чтобы она заглянула в пьесу хоть одним глазом, и она попросила принести текст немедленно. Хотя она не надеялась, что Т. С. увидит этот фильм в завершенном состоянии, но пусть при его жизни он хотя бы уйдет в производство, и Сэм тоже почувствует себя при деле.

— Я подумывал направить его тебе с посыльным.

— Нет, я хочу, чтобы ты принес его сам.

— Так надо?

— Да, так надо. Пожалуйста, Тедди. Это часть нашего дела. Ты не должен сейчас скрываться от меня. Я жду.

Но когда Тедди явился со сценарием в руках, Т. С. заявил, что у него нет времени ни на Тедди, ни на какие-либо сценарии.

— Я предпочитаю сейчас старые фильмы, как раз нахожусь на середине великого — «Человек, который не должен умереть». Я должен досмотреть его. После этого я собираюсь посмотреть «Вещь, которая не должна умереть». Но самый интригующий я отобрал для просмотра после ленча, хотя это не то, что ты бы отнесла к старому золотому фонду, но у нее поистине захватывающее название — «Жены и любовники». Я надеюсь, ты посмотришь эту картину вместе со мной, Нора. Это совсем не то, что смотреть ее без тебя.

Потом она спустилась вниз сказать Тедди, что, поскольку Т. С. сегодня находится в состоянии черного юмора, а «Во имя любви» романтическая комедия, он не сумеет оценить сценарий должным образом.

— Я думаю, что мне следует послать ее в Лондон, чтобы они могли начать работать, и мы бы не теряли времени зря. А поскольку время сейчас самое важное, то полагаю, ты не обидишься, если я предложу тебе остаться на кофе и тому подобное. У нас еще чертовски много фильмов, которые придется просмотреть, пока… пока мы все сделаем. Сотни и сотни названий.

— Я понимаю, но уж если мы заговорили о названиях — ты помнишь наш разговор о названиях песен на церемонии выпуска?

Она вспомнила и вспыхнула.

— Сначала ты сказала, что песня называлась «Я буду видеть тебя всегда». Я поправил тебя, напомнив, что там нет слова «всегда», а есть: «Я буду видеть тебя во всех старых знакомых местах, которые все дни не покидали мое сердце…» И ты согласилась, что я прав, что ты ошиблась, спутала эту песню с другой, в которой было слово «всегда».

— И что?.. — спросила она осторожно.

— На другой день я размышлял над этим, и вот что дошло до меня: песня, о которой ты подумала, так и называется «Всегда». Хочешь, я прочитаю текст, чтобы освежить твою память?

Она снова вспыхнула, потупила глаза, потом подняла их и твердо взглянула на него:

— Сейчас для этого у меня нет времени. Меня ждет Т. С., а он в первую очередь имеет право на мое внимание.

Но ее память не нуждалась в освежении. Она хорошо помнила эту песню. В ее тексте что-то вроде: «Я буду любить тебя всегда любовью, которая всегда будет настоящей».

Последующие несколько дней она никак не могла их выбросить из памяти, пока, с приближением праздников, их место не заняла другая песня вместе с мыслями о Сэм и Хьюби, находящимися сейчас так далеко: «Я вернусь домой к Рождеству…»

Это Рождество будет самым одиноким и печальным в ее жизни. Не помогло предложение Т. С. посмотреть все старые классические фильмы, один за другим — их было такое множество!

Но 23 декабря она получила два приятных сюрприза. Первым была рождественская открытка от Хьюби из какого-то неразборчиво указанного места в Африке, посланная месяц назад. Потом был короткий, но приятный визит Бейб и Хани, принесших подарки. Хани принесла два подарка — один от себя, второй от Тедди:

— Папа сказал, что у него сейчас нет возможности зайти самому, и он просил передать это от него.

«Нет, он не хочет прийти сам», — подумала Нора, укладывая подарки под елку.

— Я знаю, как это бывает, — сказала она, — праздничные дни такие лихорадочные. А теперь, раз уж вы здесь, я тоже сэкономлю время на поездку. Я собиралась привезти вам это завтра. — Она вручила Бейб обернутую в золотую бумагу коробку, а Хани две. — Ты не окажешь мне любезность, передать это твоему отцу с моими самыми лучшими пожеланиями.

— Конечно, передам, — обещала Хани, — а если вы обнимите меня, то я передам это тоже.

Бейб вмешалась и тоже потребовала, чтобы ее обняли, но только для себя. Они рассмеялись. Нора опасалась, что девушки будут чувствовать себя неуютно в Грантвуд Мэйноре с Т. С. «постоянно дома», но подумала, что теперь это уже воспринимается по-другому.

— А теперь я хочу услышать, как идут дела у вас обеих. Твой отец говорил мне, что ты собираешься играть Джульетту, Хани. Это так волнующе! Как у тебя получается?

— Чудесно! Конечно, это всего лишь учебная работа, не такая уж значительная. И все же, Нора, для меня было бы очень важно, если бы вы приехали посмотреть.

— С удовольствием. Когда?

— Не раньше весны. Точная дата еще неизвестна, но я пришлю вам приглашение.

— Хорошо, непременно постараюсь приехать. Ну, а как твои успехи, Бейб?

— Как вы знаете, я отдала предпочтение политическим наукам, занятия меня не сказала бы, чтобы очень волновали, но мне весело. Наконец-то я встретила много мальчиков и хожу на множество вечеринок. — Все рассмеялись. — Но я хочу, чтобы вы это знали, Нора. У меня очень улучшились отношения с моими родителями. Мы с мамой имели долгий разговор, и она признала, что была несправедлива. Понимаете, я имею в виду, что она ничего не говорила мне о моем настоящем отце.

Нора нагнулась, чтобы поцеловать ее:

— О, Бейб, это очень хорошая новость. Я так рада.

— Да. Она сказала, что раньше не хотела говорить об этом, потому что было очень болезненно даже думать об этом. Они так любили друг друга, а он погиб при несчастном случае в лодке вскоре после моего рождения. Она сказала, что я не должна беспокоиться относительно его происхождения — понимаете, его происхождения, — потому что он принадлежал к прекрасной старой южной семье. И единственная причина, почему судья позволяет себе пренебрежительно отзываться о нем, — ревность. Понимаете, потому что он был ее первым мужем, и я была его дочерью, и они так любили друг друга, и все такое. Так что я вполне понимаю, почему судья мог так ревновать. Я даже испытываю к нему некоторое сочувствие.

— Да, я понимаю, — сказала Нора, взглянув на Хани. Ее лицо было непроницаемо, но пальцы так сильно стиснуты в кулачки, что даже побелели.

Хани понимает, что к чему, хотя истинных фактов не знает, но, как я, понимает, что некоторых людей надо оберегать от подлинной правды.

— Мама даже назвала мне его имя: Вильям Батлер Крэнфорд из чарльстонских Крэнфордов. Разве это не красивое имя?

— Прекрасное, — согласилась Нора.

Если Кэтрин Ли из Вирджинии и Вильям Батлер Крэнфорд из Чарльстона перебрались в Атланту, они могли пережить современную версию «Унесенных ветром». Но главное, что Бейб была счастлива и что на какое-то время, как бы то ни было, они с матерью стали друзьями. В конце концов, примирение — это целительный процесс.

И тут есть над чем задуматься!

Затем она, стараясь выглядеть беззаботной и веселой, спросила девушек, не хотят ли они перед уходом подняться и поздравить Т. С. с Рождеством.

— Для него это так много значит — увидеть рядом с собой молодые лица, теперь, когда Сэм нет в доме, к тому же сейчас самая пора всем добрым людям быть вместе, чтобы поддерживать дух мира и доброй воли.

Девочки колебались лишь несколько секунд перёд тем, как согласиться, и Нора попросила их немного подождать, пока она проверит, как там Т. С. Но Т. С., как обычно, смотрел кино.

— Там внизу Бейб и Хани. Они хотят заглянуть к тебе, чтобы пожелать счастливого Рождества.

Т. С. даже не оторвал глаз от экрана.

— Уверен, что они прямо умирают от желания увидеть меня, — улыбнулся он. — Снова принимаешься за свои старые фокусы, Нора? Но ведь мы согласились, не так ли, что я во всем буду следовать своему собственному стилю. Скажи девочкам, что я желаю им всего самого доброго, но меня нельзя беспокоить. Я сейчас смотрю «Рождество в Коннектикуте», Бэбс Стэнвик главенствует на рождественском ужине. Я должен посмотреть, все ли будет о'кей.

После того как Хани и Бейб ушли, она достала из-под елки подарок Тедди. Если она раскроет его до Рождества, никто не будет знать об этом. Она разорвала веселую обертку, раскрыла маленькую коробочку и обнаружила там золотую подвеску — копию музыкального нотного знака. Она улыбнулась про себя. Они действительно были двумя людьми, думающими одинаково. Ее подарок был точно такой же музыкальной нотой, вделанной в булавку для галстука.

Я буду любить тебя всегда… Любовью, которая будет настоящей всегда…

Накануне Рождества позвонила Сэм.

— Нора! Вы не поверите, где я! — выпалила она. — Я и сама в это не могу поверить! Я в Париже, в «Ритце»! Можете представить? Рождество в Париже!

— Что ты там делаешь, Сэм?

— Подбираю натуру. Тони думает, что «Ритц» будет великолепной площадкой для некоторых сцен в «Во имя любви», так что мы проверяем это.

Сначала она подумала, что надо немедленно переговорить с Тони. Но потом велела себе сдержаться. В конце концов, если Бэбс Стэнвик могла проводить Рождество в Коннектикуте, почему бы Сэм и Тони не провести Рождество в Париже? В этом есть большой смысл. В конце концов, может быть, они сменят название: вместо «Во имя любви» на «Рождество в Париже»…

61

Когда Т. С. уже не смог есть мясо с картошкой, свое любимое блюдо, а она не смогла пробудить в нем интерес ко всяким кремам и желе, они заключили сделку: за каждую порцию рисового пудинга, который он съедал, она вознаграждала его рюмкой-двумя бурбона. Но позже, когда даже крем проходил с трудом, она позволила ему плутовать. На обеспечение бурбоном он мог рассчитывать. Не исключалось, что съемки фильма Сэм и Тони могут начаться еще при жизни Т. С.

Ей становилось все труднее достойно держаться в эти дни с Т. С. Она обещала ему, несмотря ни на что, сохранять свою улыбку, но выполнять это обещание становилось все тяжелее. Не помогло и то, что дождь, о котором молил весь штат, наконец начался и лил недели подряд. И хотя дождю радовались все, он все же угнетающе действовал на— тех, кому больше подошли бы солнечные дни.

В последнюю неделю января произошло чудо. Елена, вновь нанятая горничная, сказала, что пришел какой-то человек и спрашивает ее.

— Как его имя? — спросила Нора. Но Елена, слабая в английском, пожала плечами и развела руками:

— Кто знать?

— А ты спросила, что ему нужно?

Елена повторила жест:

— Кто сказать?

Он стоял к ней спиной, но она почему-то знала, что эта спина ей знакома. Потом он обернулся, улыбаясь, и ей показалось, что словно выглянуло солнце. Ни у кого не было такой чарующей улыбки, как у ее Хьюби! И он был таким же красивым, несмотря на то, что годы наложили свой отпечаток. У него был сильный загар, белокурые волосы под солнцем выгорели почти добела, он отрастил усы и бороду того же цвета, и на загорелом лице появились морщинки там, где их раньше не было. Появилось еще что-то неуловимое, она попыталась понять что, когда они обнимались.

— Я так скучал по тебе, мама, и знаешь, совсем по-другому, чем тогда, когда был во Вьетнаме.

— О, Хьюби, то, что ты сказал, не имеет смысла. Разве может быть разница в том, как скучаешь по матери? — улыбнулась она сквозь слезы.

— Не знаю, но когда я был во Вьетнаме, то часто испытывал страх. И тогда мне хотелось, чтобы ты оказалась рядом и все стало хорошо. Но на этот раз, в Легионе, я хотел слышать, как ты смеешься и говоришь так, что всем становится легко. Получается, что я как бы еще больше скучал по тебе. Это звучит странно?

— Нет, это звучит чудесно.

Это звучало так, что он скучал по ней уже не как мальчик, но как взрослый мужчина. Может быть, в этом и заключалась та самая разница — мальчик наконец вырос в мужчину?

Потом до нее дошло, что он все еще стоит в своем мокром пальто, с которого капало и уже набежала лужица. Хьюби и его лужицы!

— Снимай скорее эти мокрые вещи! Время обеда. Ты голодный?

— Изголодавшийся, — усмехнулся он, — готов съесть целую лошадь.

Т. С. запретил кому-либо, кроме Норы, а после энергичных настояний и доктора Росса, входить в его комнату — никаких посетителей, никаких сиделок, слуг, кроме Олафа, чтобы зарядить проектор, или домоправительницы, чтобы принести поднос или сменить постельное белье, если Норы почему-либо не было дома. Для Хьюби он сделал редкое исключение, объяснив это так:

— У Хьюби такая сияющая улыбка, которой я ни у кого и никогда здесь не видел. Должен сказать, Нора, хоть я и ненавижу жаловаться, ты в последнее время ее утратила. А Хьюби не морщится, даже если я сплевываю кровью. Это мой тип людей. И честно скажу тебе, мне уже начали надоедать эти старые фильмы, а Хьюби всегда составляет хорошую компанию, какой была его мать до тех пор, пока не начала терять чувство юмора. Теперь Хьюби малость повидал мир, и наверняка у него есть что рассказать, в том числе всякие истории, которые ты бы назвала настоящими мужскими шутками. А мне хочется немного посмеяться. Ты знаешь, я всегда говорю — оставляй всех смеющимися…

Но тут он, хоть и пытаясь улыбаться, не смог удержаться на должном уровне и со стоном откинулся на подушку. Она вынуждена была позвать Хьюби, чтобы тот сделал Т. С. инъекцию, сама она ощутила нехватку сил, чтобы верно направить иглу, к тому же ей стало немного дурно.

Похоже, что Хьюби подоспел вовремя, когда она сама уже сникла, и еще она подумала, что он во второй раз появился вовремя. Хорошо иметь сына, на которого можно положиться.

Возможно, она бы не рассердилась на Хьюби, когда он объявил о своем скором отъезде, если бы не надеялась, что именно он поможет Т. С. «оставить их смеющимися». На этот раз его поведение было более чем безответственным, — оно было каким-то бесчувственным, на гране жестокости. Если таким был Хьюби-мужчина, то она была бы рада вернуться к его незрелости, лишь бы он снова стал добрым и любящим мальчиком, каким был когда-то.

— Куда ты отправляешься на этот раз? Присоединиться к бродячему цирку? — с горечью спросила она. — Или к какой-нибудь колонии хиппи? Ты не слишком стар для подобных вещей? Или это стремление убежать от ответственности настолько сильно в тебе, что ты не можешь задержаться на три-четыре недели, хотя бы до весны?

— Не думаю, что ты поймешь меня, мама. Я не убегаю прочь. Просто у меня есть обязательство высшего приоритета.

— Обязательства… высшие приоритеты? — Она фыркнула. — Такие высокопарные слова. Скажи мне, что же это за благородное обязательство?

— Я вступил в Корпус мира.

— Ты шутишь!

По Хьюби не засмеялся, он даже не улыбнулся.

— Значит, ты серьезно, — сказала она и засмеялась, хотя не видела ничего смешного во всем этом, а том числе и в том, что обязательство перед Корпусом мира может быть высшим приоритетом.

— Но, Хьюби, — сказала она в недоумении, когда гнев прошел, — что ты будешь делать в Корпусе мира? Ты никогда не посещал колледж, у тебя нет ни профессии, ни навыков, ты ничего не умеешь, только воевать.

Произнеся эти слова, она почувствовала, как это несовместимо — любящий, нежный Хьюби и профессия убивать. И оставался вопрос: как он может быть использован в Корпусе мира?

— Когда я служил, мама, кроме умения воевать, я научился и некоторым другим вещам. Всегда найдется парень, за которого нужно написать письмо, кому-то нужно прочитать, чтобы он услышал человеческий голос, или помочь еще как-нибудь. И здесь мои. пристрастия, даже мои школьные знания могут пригодиться. Всегда найдется какой-то бедолага, который нуждается в помощи или нескольких сочувственных словах, которым научила меня ты. Иногда, чтобы приободрить парня, достаточно бросить ему какую-нибудь шутку, и я пытался вспомнить все те шутки, которые отпускал Тони, когда у меня были неприятности, и я тогда смеялся, вместо того чтобы впадать в уныние.

Но еще более важным оказалось то, чему я научился под огнем, когда вокруг не оказывалось подготовленного персонала. Пришлось быстро научиться владеть снаряжением, к чему не всегда готовили, или как отдать последние почести, или оказать срочную медицинскую помощь. Однажды мне пришлось отрезать другу размозженную ногу, чтобы высвободить его и перенести в безопасное место. Я понимаю, что это звучит чертовски самонадеянно, но суть дела в том, что то, что я смог предложить без подготовки, было лучше, чем ничего. Именно такое положение сейчас в некоторых странах третьего мира — кое-что все-таки лучше, чем ничего. А кто научил меня всему этому, как не ты и Хью? Так что, как видишь, я лучше подготовлен, чем ты думаешь.

— Да, теперь я понимаю, — пристыженно сказала она, настолько потрясенная, что ей потребовались некоторые усилия, чтобы подобрать нужные слова.

— Пару лет назад я торчал в крохотной деревушке в Африке, нам нечего было делать, кроме как болтаться вокруг, пить то, что можно было раздобыть, и играть в карты. И вот однажды я увидел, как несколько туземцев пытались соорудить какую-то примитивную конструкцию почти без материалов, без механизмов, без «ноу-хау»[12], и я решил попробовать помочь им.

Честно скажу, что толку от меня по многим причинам оказалось немного, но тем не менее мы построили эту конструкцию, хотя и получилось очень коряво. И тут меня словно осенило: если бы я был хоть чуточку подготовлен, я бы мог это сделать лучше и быстрее, дело в том, что мне понравилось заниматься этим! Понравилось работать руками, чтобы построить что-то. Поэтому я прошел соответствующий курс по простому плотницкому делу и затем такой же по основам строительного. Итак, я овладел ремеслом, я мог что-то делать и учить других.

Он весело рассмеялся, так же как смеялся, когда был мальчишкой и дурачился, прыгая по лужам на школьном дворе.

— В следующий раз я пройду соответствующий курс водопроводного дела. Вреда не будет…

Нет, мой дорогой Хьюби, вреда не будет! И не будет вреда, если ты еще немного попрыгаешь по лужам — на этот раз более глубоким и красивым, чем раньше, прежде чем станешь слишком старым, слишком взрослым, чтобы предаваться таким занятиям.

Обнимая его, она думала о людях, у которых он, по его словам, всему научился: о себе самой, о Хью, отдавшем себя служению людям и усыновившем его, о Тони, актере с добрым юмором и любовью к жизни. Но были и другие — неродные отцы, которые, конечно, тоже оставили свои метки. Дорогой Хьюберт, чья нежная и любящая натура, возможно, тоже повлияла на Хьюби, и не имеет значения, помнит ли мальчик это или нет, и Джеффри, который, невзирая ни на что, обладал многими хорошими качествами. А Т. С.? Они едва знали друг друга, и она сожалела об этом. Как чудесно было бы, если бы Хьюби мог у него тоже кое-чему научиться.

Но эти навыки… Эти умения… Эта любовь, по словам Хьюби, к работе руками, это мастерство, которое, очевидно, таилось в нем и оставалось нераскрытым, должно было скрываться в генах и от кого-то исходить. И кто еще это мог быть, кроме как «Герцог Баттский, Монтана» Джонни Уэйн?

В какую-то долю секунды до нее дошло, что стоит ей сделать один звонок, и через день или два она будет знать все, что ей нужно о герцоге. Но нет, ей не следует ничего разузнавать. В конечном счете Хью уже самостоятельный мужчина, и ей вполне достаточно знать это.

— Когда ты уезжаешь?

— Через несколько дней. Я думал, что останусь до весны, но не смогу.

— Хорошо. У меня такое чувство, что в этом году будет ранняя весна.

— Но, мама, ты в самом деле должна поместить его в госпиталь. Ты не можешь оставить его здесь. От него ничего уже не осталось, лишь кожа да кости, и ты сама уже недалека от этого.

— Я не могу отдать его в госпиталь. Я обещала ему, что он умрет в своей собственной постели, значит, так оно и должно быть. Ты ведь не бросил своего друга, когда потребовалось отрезать его ногу, чтобы он остался жив, разве не так? И я не могу бросить своего друга, когда он нуждается в том, чтобы я помогла ему умереть так, как он хочет.

— Что я могу сказать, кроме того, что горжусь тобой? Требует мужества и большой силы воли то, что ты делаешь. А Т. С., я видел, как многие храбро умирали на поле боя, но Т. С. показал мне, как храбро может умирать мужчина в своей собственной постели, смеясь даже над тем, что убивает его!..

— О, Хьюби, как я рада…

— Рада чему?

— Тому, что ты взял у Т. С. Если он научил тебя, как умирать достойно, — это все равно, как если бы он дал тебе урок, как надо жить. Это как завещание. А уж если мы заговорили о завещании, то самое время поговорить о деньгах, которые ты унаследовал от Хью.

— Да о чем тут говорить? Папа, будучи человеком широкой души, доверил тебе распоряжаться ими за меня по очень уважительной причине — он знал, что лучше их доверять тебе, чем мне. Он знал, что ты сбережешь их для меня до той поры, пока я повзрослею и пойму, что мне с ними делать.

— Я думаю, ты уже повзрослел для этого.

— Сейчас для меня гораздо важнее знать, что я в состоянии зарабатывать сам. А как ты поступаешь с ними — мне совершенно безразлично. Я знаю, что ты делаешь все, как надо. Меня беспокоит только одно — то, что произошло между Мной и Сэм.

— О, Хьюби, это было ужасно, но ты тогда был всего лишь мальчишкой, а теперь стал мужчиной, полагаю поэтому, все это уже просто не имеет значения.

— Это не так. Я думаю, как она воспримет смерть своего отца, ведь она даже не знает, что он умирает. Для нее это будет ужасным ударом. Ты не считаешь, что нужно ее подготовить?

Я хотела бы оградить ее от страдания, от боли.

— Знаешь, мама, ты не можешь никого ни от чего оградить.

И она подумала: а что, если Хьюби в его вновь обретенной зрелости прав?..

Нора не могла сказать, на кого больше рассердился доктор Росс — на себя или на нее.

— Нора, я больше не могу этого делать… Я не могу больше давать тебе морфин! Я схожу с ума от того, что дал тебе уговорить себя — позволил тебе по своему усмотрению делать Т. С. инъекции морфина. Неужели ты не понимаешь, не осознаешь, в какое положение меня ставишь? Если у меня отберут лицензию, я не смогу даже никого осудить. Это было бессмысленно, неэтично и опасно! В тот день, когда ему перестал помогать диалюид, я должен был настоять, чтобы вы поместили его в госпиталь, или проститься с вами.

— Но ты не можешь бросить нас, ты же мой друг!

— Друг! — вскричал он в отчаянии. — Разве вкладывают заряженный револьвер в руку друга, если тот даже не в состоянии разумно мыслить? Кто поверит, если до этого дойдет дело, что ты не давала ему сверхвысокую дозу, чтобы покончить с его страданиями, или не сделала инъекцию по ошибке?

«Только Сэм может потребовать отчета о моих мотивах…»

— Более того, ты давала ему виски одновременно с морфином! Разве ты не знаешь, что это все равно что играть «в русскую рулетку»?

— Я никогда не давала ему виски одновременно с морфином и никогда не давала много лекарства. Кроме того, если вы положите его в госпиталь, ему, возможно, будут давать глюкозу — сахар. А на этой стадии виски не более вредны, может быть, даже они поддерживают его жизнь, потому что он уже не в состоянии принимать иную пищу. Но зачем мы спорим об этом? Он уже не может пить и виски. Весна наступает очень рано в этом году…

— Позволь, по крайней мере, прислать сестру.

— Нет, я ему обещала, а я не нарушаю обещания. А если ты не дашь мне морфин, я достану где-нибудь еще.

— Где?

— Для врача ты очень наивен. Там, где достают все наркоманы.

Вскоре после того, как пришла весна, она сделала Т. С. его последнюю инъекцию. Он открыл глаза и изобразил что-то, напоминающее улыбку.

— Тебе лучше снова выйти замуж, Нора. Ты слишком хороша, чтобы не сохранить эту привычку.

Это было все… Осталось только связаться с крематорием, назначить дату ритуальной службы и позвонить Сэм…

62

Нора была готова к тому, что Сэм, обезумев от горя, может накинуться на нее с потоком упреков. Ее бы не удивило, если бы Сэм вообразила картину, как Нора, ухмыляясь, заставляет умирающего Т. С. подписать завещание, передающее ей все, чем он владел. Она была готова даже к последнему и неизбежному обвинению, что это она, алчная, рвущаяся заполучить наследство, самыми жестокими способами ускорила смерть своего мужа. Но к чему она совсем не была готова, так это увидеть, как Сэм спускается по трапу самолета, бережно поддерживаемая под руку Тони, и услышать ее заявление:

— Позволь представить тебе моего мужа Тони Нэша.

— О нет! — непроизвольно вырвалось у нее, но это лишь вынудило Сэм отступить на шаг. «О да!» — ее глаза блеснули с мстительным наслаждением, в то время как Тони выглядел глуповато и шагнул вперед, чтобы поцеловать свою бывшую жену и новую тещу. Но Нора отшатнулась от него. Ты, трусливый предатель! Она готова была убить его!

Как всегда, когда он оказывался в неловком положении, Тони попытался отделаться шуткой:

— Могу я называть тебя «мама»?

— Только если я буду называть тебя «сынок», — отрезала она, заставляя себя улыбаться, не желая, чтобы Сэм заметила ее боль. Сэм явно хотела видеть свою мачеху сходящей с ума от ревности, и если она покажет малейшие признаки страдания, Сэм только утвердится в том, что сумела достигнуть своей цели.

Когда она увидела, какой огромный багаж новобрачные привезли, то поняла, что, видимо, Сэм не собирается немедленно вернуться с Тони в Англию, а намерена задержаться здесь надолго. Нора решила, что в качестве обиталища Сэм выберет, конечно, Грантвуд Мэнор. Это был бы вполне естественный выбор — Сэм рассматривала усадьбу как свой родной дом и лучшее место, где можно предаться радостям только что начавшейся семейной жизни и тем самым еще глубже вонзить нож в, как она полагала, раздираемое ревностью сердце Норы.

Когда они сели в машину, Нора, как бы между прочим, спросила:

— Когда вы поженились?

— На следующий день после того, как ты нам позвонила и сообщила эту ужасную новость, — ответил Тони.

Но молодая жена поправила его:

— Не совсем так, Тони, дорогой, — она поцеловала его, перед этим кинув на Нору ненавидящий взгляд, — мы поженились в тот самый день, когда ты позвонила мне, чтобы сообщить, что он умер, и день, когда ты превратила его в кучку неузнаваемого пепла.

Если быть подозрительным по натуре или начитаться криминальных романов, в которых преступники стараются побыстрее уничтожить улики, то, конечно, можно задаться вопросом: не слишком ли быстро последовала кремация?

Нора вздохнула. Да, конечно же, здесь будет нескончаемый поток обвинений.

— Мы должны выпить шампанского, чтобы отметить вашу женитьбу, — сказала она, когда они прибыли в Грантвуд Мэнор. — Но прежде, Тони, я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Сэм немедленно подняла голос протеста.

— Все, что ты хочешь сказать моему мужу, ты можешь сказать и при мне, — заявила она, подчеркнуто собственнически взяв Тони под руку.

— Но Тони и я должны обсудить деловой вопрос, Сэм. Почему бы тебе не прогуляться по саду, пока мы переговорим? В этом году ранняя весна, и все в цвету.

— Какой такой вопрос вы собираетесь обсуждать с Тони, что я не могу при этом присутствовать?

— Мы должны покончить с этим раз и навсегда. — Дело касается стадии — беседа между боссом и человеком, который работает на него. Как ты думаешь, обязательно ли ей присутствовать при этом разговоре, если даже она так сообразительна, как ты, а кроме того, еще и приемная дочь босса?

Потребовалось несколько секунд, пока эти шокирующие слова дошли до сознания Сэм, и она воскликнула:

— Значит, это правда! Сначала ты постаралась избавиться от меня, потом лишила моего отца лечения, обманным путем вынудила его оставить тебе студию, мою студию, и тебя даже не трогает, что этим ты убила его!

«Да, мы должны пройти через это… по старой формуле: одна часть правды, одна часть лжи во благо, одна часть невысказанного секрета и одна часть любви. Смешать хорошенько и надеяться на лучшее».

— Не будь маленькой дурочкой. Ты позволила своему воображению завести тебя слишком далеко. Но я полагаю, что это естественно, учитывая, что тебе только восемнадцать и ты еще не стала взрослой, хотя и вышла замуж за человека, который — во сколько? — в три раза старше тебя.

Она сделала паузу, чтобы взглянуть на смутившегося Тони, и покачала головой:

— Господи, я никогда не задумывалась над этим, но ты стареешь Тони, разве не так?

Она снова обернулась к Сэм:

— А теперь сообщу тебе некоторые факты, чтобы ты не оказалась в совсем глупом положении. Прежде всего, я не отсылала тебя — это сделал твой отец, решив оградить тебя от боли, какую ты испытала бы свидетельницей его последних дней. И я не лишала его лечения — таково было его решение — он был таким, он хотел следовать собственному стилю, и это было, конечно, очень мужественным поступком. И уж конечно, я не убивала его. Да и зачем? Его убил рак. А насчет обманного трюка со студией, чтобы он оставил ее мне, зачем мне было делать это, когда я уже владела ею?

Сэм задохнулась, Тони пытался удержать ее, но она его оттолкнула:

— Что ты этим хочешь сказать — что уже владела ею?

— Я владела ею с самого начала нашего брака. Ты что-нибудь слышала о брачных контрактах? Ладно, наш можно назвать послесвадебным, потому что твой отец подписал его весной 1970 года, вскоре после того, как мы поженились.

— Он подписал, что студия передается тебе просто так? Я не верю тебе!

— Но ты и не обязана верить мне. Я покажу тебе подписанный договор, все совершенно законно. А если ты не веришь всему остальному, то можешь проверить все — вплоть до подписей юристов, врачей, свидетельства о смерти. Что же касается того, кто отослал тебя, то я покажу тебе банковский чек студии, подписанный Т. С. Грантом на имя продюсера Тони Нэша с целью финансирования в размере нескольких миллионов долларов для «Грантвуд студии». Эти деньги я вовсе не случайно как собственник документа, подтверждающего право владения, и нынешний хозяин требую вернуть немедленно.

Вот о чем я хотела поговорить с тобой наедине, Тони. Я не хотела смущать тебя перед твоей женой. Дело в том, что я считаю содеянное тобой близким к мошенничеству, а в равной мере и актом предательства. Тебе были доверены эти деньги, чтобы ты сделал фильм, а не женился на дочери босса.

Пока Сэм яростно вопила, что Нора просто ревнует, сокрушенный Тони промямлил:

— Это несправедливо, Нора.

— Почему это несправедливо? Ты снял хоть один метр картины? Ты хоть начал подбирать актеров на роли? Ты можешь показать мне хоть что-нибудь — листок бумаги, какие-то заметки? Что-нибудь вообще, кроме свидетельства о браке?

Тони молчал.

— Не думаю, что можешь, — сказала она с печалью и повернулась к Сэм: — Теперь относительно твоего обвинения в ревности. С какой стати я должна его ревновать? Это я выбрала развод с Тони, но я не выбирала перспективу стать вдовой такого выдающегося человека, каким был твой отец.

При этих словах Сэм начала выть. Растерянный, впавший в уныние и подавленный тем, как все обернулось, Тони безуспешно пытался успокоить ее. Он предвидел, что какая-то кровь будет сегодня выпущена, по не подозревал, что это будет его кровь. В одно он никак не мог поверить, что Нора способна быть такой жестокой в отношении его возраста. И он рассчитывал на ее понимание этого брака, как привык к ее умению всегда все сглаживать. Он, разумеется, не рассчитывал, что она так круто обойдется с Сэм. И никак не ожидал, что она поднимет такой хай с этим трахнутым фильмом и так быстро выдернет коврик из-под его ног. Вообще-то он собирался, рано или поздно, что-то сделать с этой картиной.

На самом деле Нора испытывала жалость к Тони, глядя, как он безуспешно суетился вокруг Сэм. И похоже, во всем этом ее собственной вины было больше, чем Тони. Она послала мальчика делать мужскую работу, мальчик просто не мог с этим справиться, а в результате она должна осуждать Тони в его нынешнем состоянии — женатым на женщине, которая не любит его. А он, бедный парень, чувственный и тонкий, получит жестокую встряску, когда поймет, что Сэм вышла за него замуж лишь для того, чтобы насолить своей мачехе.

Она чувствовала себя совершенно опустошенной, но знала, что нынешняя драма еще далеко не завершилась. Еще должны быть решены многие проблемы, и Сэм неизбежно задаст множество вопросов относительно всего остального, и всем этим еще предстоит заниматься. Сама она знала, что все вопросы должны быть разрешены, если отбросить шелуху, суровой любовью.

— Ладно, что сделано, то сделано. Поскольку ты, Тони, почти мой зять и вы с Сэм так влюблены друг в друга, мы не должны допустить, чтобы «Во имя любви» встали между нами и гармоничными семейными отношениями. Ты вернешь деньги, полученные авансом, и мы забудем о твоем участии в этой картине. Студия сделает этот фильм здесь с голливудским продюсером, потому что сценарий слишком хорош, чтобы не быть поставленным, а ты и Сэм можете вернуться в Англию и продолжить свою супружескую жизнь.

Как хорошо я помню волнения, связанные с началом нового брака. Это ни с чем не сравнимо. Итак, когда вы планируете вернуться в Англию? На следующий день после ритуальной церемонии или позже? Потому что, если скоро, следует заранее позаботиться о резервировании билетов, например, сегодня…

Сэм перестала плакать и выпрямилась:

— Подожди минутку…

— А сейчас, — продолжила Нора, — позвоню в «Беверли-Хиллз-отель» и закажу коттедж для двух любящих пташек.

— Попридержи коней! — раздраженно заявила Сэм. — Почему мы должны отправляться в «Беверли-Хиллз-отель», когда здесь до черта спален? В конце концов, чем не подходит моя прежняя комната? Там двуспальная кровать и гардероб, достаточный для шестерых человек.

— Да? — Нора изобразила изумление. — Я думала, что вы с Тони вряд ли захотите провести свой медовый месяц в моем доме…

— Что ты имеешь в виду, упомянув о твоем доме? К твоему сведению, я родилась в этом доме!

— Да, конечно, это так, я не хочу огорчать тебя, но родиться в доме еще не значит иметь на него права. Существует законный подход к решению вопроса, кто в настоящее время владеет им. Кроме того, — она усмехнулась, — бунгало «Беверли-Хиллз-отель» как нельзя более подходит для новобрачных. Помнишь, Тони? У нас не было времени прекраснее.

Тони глупо ухмыльнулся, но Сэм была слишком взбешена, чтобы заметить это.

— Значит, ты ставишь точку и на моем доме, и на моей студии! Я не могу поверить, что папа не оставил мне хоть что-нибудь! Я его плоть и кровь… его ребенок. И слава Богу, он был моим отцом!

Норе хотелось сейчас прижать к себе Сэм, но она не могла этого себе позволить, потому что надо было донести до конца начатое дело.

— Конечно, он сделал это, он думал о тебе до самого конца, есть своего рода трастовый фонд…

— Трастовый фонд! — вскричала Сэм, и Нора увидела проблеск облегчения в ее зеленых глазах. — Значит, он все же оставил мне что-то! Он не забыл обо мне. Но что ты имеешь в виду под своего рода трастовым фондом?

— Видишь ли, он не говорил, каковы будут его размеры и когда ты должна получить его. Он оставил все мне и сказал — фактически это были его последние слова, — что он доверяет мне: когда я сочту, что ты стала достаточно взрослой, чтобы распоряжаться им самостоятельно, передать имущество тебе. И понимаешь, у меня не было выбора, кроме как исполнить его волю. Верно?

— Но это означает, черт побери, что я целиком завишу от твоей милости? Это совершенно неприемлемо!

Нора согласно кивнула головой:

— Я сожалею, что ты так это воспринимаешь, Сэм, но не думаю, чтобы у тебя был иной выбор, кроме как принять это решение. Твой отец оставил тебе кое-что и непосредственно — свою фильмотеку. Она занимает целую комнату — стеллажи с коробками. Т. С. сказал, что ты должна иметь их, потому что вы с ним испытывали одинаковое чувство к кино — любовь к кино у вас обоих в крови. Ну, а сейчас я позвоню с отель, чтобы заказать бунгало. Разумеется, я оплачу, вы будете моими гостями. Это мой свадебный подарок. А пока я дам распоряжение Эдмунду принести шампанское, а Олафу задержаться, чтобы отвезти вас. Ах, дорогая, сколько было суеты, чтобы внести весь этот багаж в дом только для того, чтобы снова вынести его. Ладно, — она улыбнулась своей самой ослепительной улыбкой, — такова жизнь…

Когда первый шок от этого брака прошел, Нора обнаружила, что надеется на то, что он каким-то образом пойдет на пользу им обоим. В конце концов вполне возможно, что она ошибается относительно этого союза, — Бог знает, что она и раньше ошибалась в замужествах (на самом деле только в паре случаев), — что Сэм и Тони помогут друг другу встать на ноги. И имело ли значение то обстоятельство, что Тони несколько старше Сэм, если они находятся на одном уровне взрослости? И если Тони женился по неблаговидному мотиву, то, может быть, она обнаружит то, чего еще не знает — что по-настоящему полюбила Тони?

Возможно, все это вращается вокруг причины, по которой Тони женился на Сэм. Это был его второй раунд, а после того, первого, у него было столько, черт возьми, возможностей для женитьбы, что впору сбиться со счета. Ладно, она все же надеялась на лучшее, хотя разум говорил ей, что не следует удивляться, если этот брак не протянет и года.

Она была поражена, когда вконец удрученный Тони позвонил в дверь на следующее утро после ритуальной службы.

— Тони! Ты сегодня ранняя пташка! Я только еще собираюсь завтракать. Хочешь присоединиться ко мне или ты уже поел?

— Нет еще, но я не голоден.

— В любом случае присаживайся и выпей чашку кофе, или ты предпочитаешь чай?

— Чай, пожалуйста. Я привык пить чай за завтраком, а обучать старую собаку новым фокусам уже поздно.

Она быстро взглянула на него. Собирался ли он сказать ей что-нибудь?

— Чай так чай, — сказала она, — ты хозяин.

— Ну вот… Может быть, я должен быть хозяином, но это не так.

— Ты не хозяин? Может быть, Тони, тебе лучше начать с самого начала, чтобы я поняла, о чем идет речь.

— Я сказал Сэм, что теперь, когда похороны состоялись, мы должны подумать о возвращении в Англию. Но она наотрез отказалась даже обсуждать это. И ее совсем не тронуло, когда я сказал, что не могу бесконечно сидеть в «Беверли-Хиллз-отель», даже если ты оплачиваешь все счета.

Это была шутка, и она приняла ее с улыбкой. Они оба знали, что оплата гостиничных счетов не была для Тони проблемой, он легко мог бы оплатить их и сам.

— Что ж, если ты хочешь остаться в Лос-Анджелесе и не хочешь жить в отеле, ты можешь снять дом…

— Нет, мы не можем. Мой дом — это Англия. Там я живу и работаю.

— Послушай, Тони, хотя в принципе я была права в своем решении относительно этой картины, но, может быть, поступила слишком поспешно и жестоко. Если ты получишь возможность работать над ее производством здесь, это поможет решить твои и Сэм проблемы?

— Нет.

Она вздохнула и кивнула головой. Она и сама так думала.

— Идея работать над фильмами в Голливуде, Нора, была прекрасной, когда мы с тобой были женаты. Но надо смотреть правде в глаза, я был тогда на двадцать лет моложе и… Ладно. Этот старый пес слишком стар, чтобы научиться быть эмигрантом.

— Понимаю.

Она понимала, что Тони начал взрослеть, правда, слишком поздно, и у него было больше путей, чем один, чтобы превзойти Сэм.

— Я понимаю, ты, возможно, думаешь, что я хочу избежать ответственности за Сэм, но если она отказывается вернуться со мной, то что мне делать? — он опустил чашку на блюдце. — Вся эта история была ошибкой. Она не любит меня. Она вообще еще не готова любить какого-либо мужчину. С тех пор как мы здесь, она больше времени проводит с Бейб и Хани, чем со мной. Я даже не знаю, почему она чертовски рвалась пожениться: разве что потеряв отца, искала, кем его заменить, и смотрела на меня как на будущего отца?

Не желая причинять ему боль, она удержалась от улыбки. Даже Сэм уже не была настолько ребенком, чтобы рассматривать Тони как своего будущего отца. Уже не имело значения, почему Сэм захотела Тони, — теперь, когда она осознала, что не сумела заставить свою мачеху ревновать, она готова порвать этот брак…

— Скажи мне, Тони, почему ты женился на Сэм?

— Потому что в тот момент мне это казалось правильным. Она была так опечалена потерей отца, я не знал, что она способна совершить. Я вспомнил, как умерла ее мать, покончив счеты с жизнью, и был напуган. Когда ты поручила Сэм моим заботам, ты особенно подчеркивала: «Тони, не допусти, чтобы что-нибудь подобное повторилось с ней. И я знал, что, как бы то ни было, я обязан это сделать для тебя — не позволить Сэм так уйти… Неужели ты не понимаешь, Нора, что я женился на Сэм ради тебя?

— О, Тони! — Она едва не взвыла. Он женился на Сэм без любви, но из-за любви к другой женщине.

Она сама отвезла Тони в аэропорт — это было последнее, что она могла для него сделать, а когда вернулась домой, то нашла Сэм выгружающей с помощью шофера в униформе бесчисленный багаж из лимузина. Завидев Нору, она только и сказала:

— Хорошо. Теперь, когда ты здесь, можешь заплатить шоферу.

— Мне повезло, — бросила Нора, вынимая сумочку. Она не собиралась спорить с Сэм в присутствии шофера и не могла отпустить его без оплаты. Но когда они вошли в дом, она потребовала:

— В чем дело, вьюнок? Ты не смогла приспособиться к отелю?

— А как я могла там остаться? Как только Тони уехал, я поняла, что медовый месяц кончился, и ты не обязана больше оплачивать счета, а у меня нет денег. Я всего лишь сирота без гроша в кармане.

— Мне не верится, что Тони оставил тебя пустой, без денег даже на такси, — сухо сказала Нора.

— Тони был очень внимателен. Он пытался всучить мне деньги.

— Которые ты не снизошла принять, я правильно поняла?

— Конечно, не приняла. Я вышла за него замуж не из-за денег, как некоторые.

— Это похвально. Ты не захотела быть обманщицей.

— Полагаю, в этом замечании скрывается какой-то смысл?

— Суди сама. Если бы ты вышла замуж за Тони из-за денег, ой едва ли получил за свои деньги что-то их стоящее, не так ли? Ладно, покончим с этим. Давай лучше поговорим о твоих планах. Я так понимаю, что ты приехала, чтобы взять свой автомобиль? Почему бы нет? Он твой. Хочешь, мы позовем Олафа, чтобы он погрузил в него весь твой багаж… Мы можем выслать его тебе, когда ты определишься с жильем.

Глаза Сэм и рот широко открылись.

— Ты хочешь сказать, что и в самом деле вышвыриваешь меня из моего собственного дома?

— Мы уже установили, что этот дом мой, а поскольку тебе уже больше восемнадцати, я не обязана обеспечивать тебя крышей над головой, даже если ты была моей собственной плотью и кровью.

— Но ты знаешь, что мне некуда идти, — вскричала Сэм, — я никогда не думала, что ты настолько жестока, что выбросишь меня на улицу. Я думала, что ты, по крайней мере, будешь справедлива.

— А ты была справедлива в своих ожиданиях? Ты ожидала, что я предложу тебе кров, но ты что предлагаешь мне взамен? Дружбу, хорошую компанию, доброе расположение? Нет, ты предлагаешь враждебность. Что же, я не мазохистка и не собираюсь выторговывать то, в чем заинтересована. Но я хочу дать тебе шанс. Ты всегда будешь иметь кров здесь, в Гранвуд Мэйноре, если готова внести свою долю. Думаю, мне не нужно произносить, что я имею в виду, по буквам, как я это делала, когда тебе было тринадцать. Теперь ты способна сообразить это сама.

Сэм грациозно протянула руку, стараясь улыбаться если не фальшиво, то вежливо:

— Это деловой разговор. Но вот еще что. Я буду нуждаться в каких-то деньгах на свои расходы. Не хочешь ли ты выдать мне какой-то аванс в счет моего трастового фонда? Скажем, несколько тысяч? — произнесла она с невинным видом.

— Не нажимай на это, девочка, — засмеялась Нора. — Разумеется, тебе понадобятся деньги. И существует способ получать деньги, к которому прибегает большинство людей, — зарабатывать их. Поэтому, если хочешь, можешь начать работать на студии со следующего понедельника.

— В качестве кого? Девочки на подхвате?

— Хотя бы, если тебе так нравится. Но если тебя это не устроит, найди себе работу сама. Я уверена, что есть множество мест для девушки с такими способностями, таким умом и такой внешностью, как у тебя. Есть и альтернатива. Школьница, возглавляющая список в выпуске, имеет право на содержание, чтобы продолжить образование в колледже, было бы желание.

Сэм очень театрально вздохнула:

— Ты, конечно, умеешь круто торговаться, Нора. Это то, чему я безусловно должна научиться у тебя. Я подумаю об этом. О работе или учебе. Но в настоящее время я нуждаюсь в авансе — в счет моего жалованья, или содержания, или моего трастового фонда.

Нора восхищенно покачала головой:

— Когда доходит до крутой торговли, ты не сгибаешься в три погибели.

Сэм, польщенная, улыбнулась, подняла один из своих чемоданов и направилась к лестнице.

— О, как хорошо снова оказаться дома.

Нора смотрела, как она поднимается по лестнице, и размышляла, что хотя это и хорошо, конечно, что Сэм снова дома, но потребуется много усилий, прежде чем все у них утрясется.

Одно из приятных последствий того, что Сэм снова появилась в Грантвуд Мэноре, было то, что сюда снова стали приходить Бейб и Хани: купались в бассейне, играли в теннис, наполняли дом своей искрящейся красотой и молодостью. Конечно, это уже было не вполне то же самое, что при жизни Т. С., — девушки больше внимания уделяли достижению своих целей и меньше оставляли для забав. Хани и Бейб были заняты в своих колледжах, пока не закончился осенний семестр, а Сэм погружена в работу ассистента на студии.

Что же касается Норы, то, казалось, все было совсем наоборот — у нее оставалось больше свободного времени и меньше времени уходило на достижение какой-то цели в жизни. Когда болел Т. С., она почти не занималась студией и полностью отошла от всякой общественной деятельности, теперь же, впервые, как ей помнилось, в ее жизни образовался огромный вакуум, который она не была расположена чем-то заполнять. Но она знала причину: она ждала, что это кто-то сделает для нее. Она ждала появления Тедди Розена.

С того дня, как он принес сценарий, они по-настоящему так и не поговорили. Он подарил ей золотую подвесочку на Рождество, а она ему такую же булавку, но между ними состоялось молчаливое соглашение по-настоящему не входить ни в какое соприкосновение, пока дыхание Т. С. оставалось главным содержанием ее жизни.

После того как Т. С. испустил свой последний вздох, Тедди прислал цветы, сопровождаемые сочувственным письмом, подписанным и им и Хани. Но, по крайней мере, сто человек прислали цветы и еще триста письма с выражениями соболезнования. И конечно, они с Хани пришли на отпевание, по пришло, по крайней мере, еще шестьсот человек, включая чету Трейси с Бейб и его нового приятеля Грэга. И конечно, он пожал ей руку и промямлил все подходящие слова. Он был слишком джентльмен, чтобы не сделать этого, и был слишком корректным джентльменом, чтобы чересчур пристально заглядывать ей в глаза…

Потом она поняла, что он не собирается звонить ей. Он был слишком чувствительным — джентльмен Тедди Розен. Он будет ждать, когда он позвонит ему, чтобы быть уверенным, что он не нарушает границы брака другого мужчины, даже если этот мужчина умер. Он будет ждать, пока она каким-то образом не даст ему знать, что она готова. И хотя Нора истосковалась по Тедди, она медлила. Еще не могла. Хотя это не имело никакого отношения к Т. С. — она была удовлетворена тем, что полностью выполнила свой долг по отношению к нему. Не могла потому, что знала: ее звонок Тедди Розену никогда не будет просто звонком — это станет также и обязательством. А она еще не знала, готова ли к этому.

Но точно так, как он с Хани пришел на траурную церемонию, чтобы принести свои соболезнования, она с Сэм должна пойти и посмотреть Хани в роли Джульетты. Из уважения и дружеских чувств как к отцу, так и к его дочери. И точно так же, как он, только жать ему руку, принести свои поздравления и не смотреть чересчур пристально в его глаза…

63

Бейб могла утверждать, что хотя Кэтрин и старалась изо всех сил сдерживаться, она все же пыталась воздействовать на поведение дочери.

— Я хочу, Бабетта, чтобы ты сию минуту позвонила Грегу и пригласила его пойти с тобой завтра на спектакль.

— Что за церемонии? Я уже была с ним два раза на этой неделе. А это всего лишь учебный спектакль Хани. И после спектакля мистер Розен берет нас — меня, Сэм и Хани на маленькое частное торжество. Только и всего. Уверяю тебя, Грег даже не захочет идти. Учебная постановка «Ромео и Джульетта» для него вовсе не великое событие.

Он будет сидеть там и занудствовать, смотреть на все свысока и испортит мне все настроение.

— Не в этом дело. Ты должна пригласить его, чтобы он не ощущал, что ты исключаешь его из какой-то части своей жизни.

Она не может заставить меня сделать это! Мне уже не четырнадцать лет, когда, если я не слушалась, она могла отослать меня в мою комнату и заставить пропустить игру.

— Ты очень пожалеешь, если испортишь ваши отношения, мисс. Грег молодой человек с блестящим будущим. Даже твой отец говорит, что он далеко пойдет. И если у тебя есть хоть половина мозгов, то можешь быть уверена, — будешь рядом с ним. Хоть раз в жизни ты можешь сделать что-то приятное твоему отцу? Или тебя просят о слишком многом за все то, что он для тебя сделал?

— Ох, ладно! Я попрошу Грега пойти со мной, если, черт возьми, это осчастливит вас обоих! Только отвяжитесь от меня!

— Вот и хорошо. Только постарайся удерживаться от использования всяких неприличных слов. По крайней мере, в обществе Грега. Каждому ясно, что у этого молодого человека старомодные представления о приличиях, что он не может жениться на девушке, которая способна сконфузить его плохими манерами в обществе.

— Жениться? Держите меня! Я всего лишь встречаюсь с ним, но вовсе не готова пойти с ним к алтарю.

Кэтрин с презрением ответила:

— Ты, конечно, можешь выкинуть что-нибудь и похлеще, но уж большей дурой, чем если упустишь его, ты наверняка не станешь!..

Ей некого было винить, кроме как себя, что она впуталась в эту передрягу. Если бы у нее хватило разума удрать на следующий же день после того, как она буквально столкнулась с ним в юридической библиотеке. Вместо того она притащила его домой, чтобы показать им, что способна произвести впечатление на подходящего молодого человека. Но как она могла предвидеть, что это будет любовь с первого взгляда между красивым, велеречивым студентом-юристом с третьего курса, чьи прекрасные манеры понравятся любой матери, и ее родителями?

И что с того момента, когда они положили глаз на Грега, они видели в нем не очередного ее приятеля, а того долгожданного стайера, который при некотором уходе, некоторой финансовой поддержке, некоторой помощи влиянием и при подходящей жене способен преодолеть длинную дистанцию первым?

И как она тотчас же поняла, он — столь же он приветливый, сколь и амбициозный, — был очень заинтересован в политической карьере. А потому его властно потянет к богатому и влиятельному судье. К его практичной в социальном плане жене и ко всему, чем они обладают — большому дому в Беверли-Хиллз, членству в лос-анджелесском загородном клубе, официальным обедам, на которые Кэтрин приглашала нужных людей.

Оглядываясь назад, она сознавала, что он никогда не казался по-настоящему увлеченным ею, но она была слишком польщена, чтобы заметить это. В первое время она была действительно обрадована одобрением, даже восхищением своих родителей, и это было приятной, опьяняющей чепухой. Это помогло ей почувствовать, что наконец-то она стала достойна их любви. Это было до того, как она стала замечать трещинки в фасаде Грега Райана, дефекты, которые ее родители старались не замечать или не придавать им значения. Они находили его сердечным и дружелюбным, а ей пришлось увидеть его в ярости. Это произошло всего лишь из-за фильма, который он хотел посмотреть, а она нет. В гневе Грег вовсе не производил приятного впечатления. Но когда она рассказала об этом судье, тот заметил только, что мужчина, который приходит в ярость в таких ситуациях, бесхребетник, и после небольшого раздумья она признала это заявление вполне разумным.

Но когда Грег слишком много выпил на одной вечеринке, она вспомнила, как Нора Грант однажды сказала: «Каждый может порой выпить слишком много. Но испытание для мужчины заключается не в том, может ли он напиться, а в том, как он ведет себя, когда пьян». В тот раз Грег сделался очень противным, он даже обвинил ее: она унизила его, пытаясь быть остроумнее, чем он, а это уже было совершеннейшим абсурдом.

Но попробуй только сказать это Кэтрин и судье!

Когда она сделала это, они указали на ее промах и сказали, что тоже находят невежественным и непривлекательным, когда молодая женщина отпускает шутки, и что только совсем глупая девчонка рискует потерять прекрасного молодого человека, унижая его на людях. Тогда она перестала рассказывать им хоть что-нибудь относительно Грега, даже перестала шутить. Она не должна теперь шутить. В жизни есть и другие, более стоящие вещи… Были ли они у нее?

Затруднительное положение — она должна встречаться с парнем, которого обожают ее родители, но который ей даже не нравится…

Бейб опустила трубку.

— Он идет, — сказала она Кэтрин. — Теперь ты довольна?

— Не будь глупой, — сказала ее мать. — Это не я должна быть довольна, Бабетта, а ты… Ты должна быть довольна, что из всех девушек, с которыми мог бы встречаться Грег Райан, он выбрал тебя.

Сэм повесила трубку и повернулась к Норе:

— Это звонила Бейб. Она идет на спектакль с Грегом Райаном, так что ты можешь пойти со мной.

— Я ценю это предложение, но сегодняшний вечер — едва ли тот случай, когда Бейб и ее приятель хотят побыть наедине. И почему бы вам не пойти втроем?

— Потому что я не собираюсь образовывать троицу. Раза два я уже была с ними и нашла его самовлюбленным петухом. Несколько минут в его обществе оказалось достаточно, чтобы я обнаружила в себе склонность к убийству, о наличии которой раньше и не подозревала.

Нора, довольная таким проявлением дружеского расположения, разговором с Сэм «как девушка с девушкой», засмеялась:

— Должно быть, он все же не так плох, если нравится Бейб.

— Попробуй угадать точнее.

— Она любит его?

— Еще раз.

— Она без ума от него?

— А что, если так: эти трахнутые Трейси без ума от него? В таком случае кто-то должен подсказать Бейб, как выйти из этого положения. Так что я принимаю твое предложение поехать вместе. Терпеть не могу идти куда-нибудь одна.

— Ты уверена, что тебя никто не пригласил? — спросила Сэм, искоса взглянув на нее.

— Ну кто может пригласить меня на спектакль в КУЛА?

— Может быть, Тедди Розен? Вы с ним были близки.

Сэм произнесла это небрежным тоном, но Нора видела, что это был пробный камушек, и ответила небрежно:

— Были близки? Ты хочешь сказать, хорошими друзьями, да? Конечно, мы друзья, но я не видела его с выпускного праздника в Бизли, кроме одного случая, когда он принес сценарий «Во имя любви» твоему отцу, и потом еще раз на траурной церемонии. Какую близость это может означать?

— Ну, не очень значительную, но ведь мы говорим всего лишь о том, чтобы пойти на ученический спектакль, а не заключить какое-то соглашение[13]. А я знаю, что ты никогда не заключишь никакого соглашения с Тедди Розеном, — засмеялась Сэм.

— А как вообще возможен переход от посещения спектакля к какому-либо соглашению? — с раздражением отозвалась Нора. — И просто из любопытства, откуда ты знаешь, что я никогда не заключу соглашения с Тедди Розеном?

— Ну, это легко, — протянула Сэм, — У него для тебя недостаточно денег.

Нора вздохнула. Вот какова она к тебе, Сэм. Сначала отвлечет внимание — дружеское предложение поехать вместе, а когда усыпит бдительность, нанесет комбинацию ударов слева-справа точно в сердце.

— Ты будешь просто чудесной, так что никаких оснований нервничать, — убеждал Тедди, когда они с Хани загодя входили в еще пустой театр.

— Я не буду нервничать, но профессор Бьюмон пригласил нескольких своих друзей — настоящих профессионалов — посмотреть спектакль, а это заставляет меня немного нервничать. Придет даже Джошуа Принс, глава «Ройял продакшнз».

— Даже! Ладно, на меня это произвело впечатление, — поддразнил ее Тедди. — Кронпринц[14] вечерних «мыльных опер» действительно придет посмотреть, как моя маленькая принцесса играет Джульетту. Какая честь!

— Папа, ты насмехаешься, а это тебе не идет. Ты смотришь на телевидение свысока, потому что делаешь сейчас большую кинокартину, а разве ты не принял премию «Эмми» за шоу в День благодарения?

— Прошу прощения, мисс Хани, неужто вы сравниваете мое шоу с одной из бесконечных серий Принса или какой-нибудь еще дребеденью со всякой стрельбой и автомобильными преследованиями?

— К вашему сведению, они называются сериями, воздействующими на аудиторию, и профессор Бьюмон говорит, что серии компании Джошуа Принса обеспечивают самые престижные часы на телевидении больше, чем любая другая телевизионная компания в истории, и может закономерно похвастаться самым большим числом шоу, получивших наивысший рейтинг. А это что-то, разве не так, даже если это то, что вы, снобы, рассматриваете как «развлекательный дух», а не «искусство».

Тедди рассмеялся:

— Но я не пытался принизить достижения мистера Принса. Я только хотел воздействовать на тебя, чтобы ты не нервничала перед такими, как он, поскольку ты серьезная актриса, а он, возможно, не в состоянии отличить настоящую актрису от хорошенькой шлюшки, если та попалась ему на глаза. Но, похоже, что твой профессор Бьюмон и в самом деле дудит в рожок мистера Принса, и я размышляю почему.

— Ну, он его друг и поэтому, естественно, говорит о нем только приятные вещи. Кроме того, поскольку профессор Бьюмон серьезный преподаватель драматического искусства, я думаю, что ему хотелось бы поставить некоторые эпизоды в чисто «развлекательном» духе Джошуа Принса. Он говорит, что профессор драматического искусства не должен жить одним Шекспиром — ему нужен и какой-то реальный хлеб тоже, — хихикнула она.

Тедди кивнул:

— Уверен, что он прав.

И все же он продолжал размышлять, зачем Бьюмону, который вращался в Голливуде Бог знает сколько лет и был другом Принса, понадобилось притащить продюсера на ученический спектакль. Лишь для того, чтобы тот посмотрел, как он поставлен? Безусловно, Принс и так достаточно хорошо знал его работу.

— Ну, я лучше пойду за кулисы, папа. Там, должно быть, уже беспокоятся, где я. Почему бы тебе не сесть где-нибудь поблизости и не занять места для Сэм и Бейб? О, я совсем забыла. Знаешь, кто придет сегодня вечером? Этот итальянский режиссер, Виттори Конти, он снимает здесь картину для «Коламбии». Он тоже друг профессора Бьюмона.

— Посмотри, Нора, там в переднем ряду сидит Тедди, а рядом с ним два свободных места. Он, возможно, занял их для меня и Бейб, так что мы прекрасно можем занять их.

Сэм устремилась вперед по проходу раньше, чем Нора успела запротестовать, и ей не оставалось ничего иного, как последовать за ней, хотя она и находила ситуацию неловкой.

Тедди, немного взволнованный, встал.

— Сэм… — он обнял ее. — Нора, рад видеть вас. Я не знал, что ты придешь. Я…

— О, я ни за что не могла пропустить дебют Хани, — быстро сказала она. — Но я вижу тут только два свободных места, а еще должна прийти Бейб, так что…

Сэм сделала круглые глаза:

— Слушайте, люди, я понимаю, что есть некоторое замешательство по поводу того, кто должен прийти и кто может сидеть здесь, но почему мы просто не можем сесть и успокоиться? Кроме того, Бейб придет с одним важным человеком. Это ее приятель, Грег Райан, если вам неизвестно, — объяснила она Тедди. — И они могут сами найти себе места. Эй, да вон они идут! Вы двое сидите здесь, пока я проберусь к ним и скажу, что эти места заняты. Кстати, Тедди, вы не хотите включить Нору и Грега Великого в число приглашенных на ваше празднество после спектакля? Он, конечно, будет обузой, но я не знаю, есть ли у вас выбор? Что ты скажешь, Нора? Ты всегда знаешь, как надо правильно поступить. Если Тедди собирается взять Хани, Бейб, меня, а теперь и тебя на это торжество, то почему бы ему не позвать и Грега?

— Я… — начала Нора, думая, что ей хотелось бы задушить Сэм, — но Тедди выручил ее:

— Тогда, Сэм, пригласи Грега от моего имени.

Когда Сэм выбралась в проход, Тедди обратился к Норе:

— Ты ведь придешь, не так ли? Мне кажется, что кто-то должен помочь мне управиться с этой эмоциональной молодежью.

— Разумеется, охотно. Кроме того, я все же твоя должница. Я помню, как ты выручил меня, когда я выступила как компаньонка на том спектакле в Бизли? Припоминаешь?

Она старалась не встретиться с ним глазами и невольно перевела взгляд на галстук. Она увидела на нем золотую булавку, которую подарила ему на Рождество.

— О, — улыбнулась она, а он сказал:

— Помню, — глядя на ее волосы и стараясь не глядеть в ее блестящие синие глаза. На самом деле они цвета золота, подумал он.

Она вспыхнула и тронула рукой маленькую золотую музыкальную ноту, висевшую на цепочке в вырезе платья, словно это был приносящий удачу талисман.

Сэм вернулась на свое место и сообщила:

— Эта счастливая парочка не может вообще принять участие в нашей вечеринке — они должны вернуться обратно к Трейси. Похоже, судья предложил Грегу какую-то должность клерка, пока тот будет готовиться пройти в адвокатуру, и сегодня вечером они будут отмечать это событие. Что с тобой, Нора? Все в порядке?

— Да, конечно. Спасибо, что подумала обо мне, дорогая.

— Вот это да! Угадайте, кого я вижу там, в задних рядах? Джошуа Принса!..

— Где он сидит? — поинтересовался Тедди, а когда Сэм показала, спросил: — А где ты с ним встречалась?

— О, я никогда не встречалась с ним, но узнала его по фотографиям, в газете была статья о нем, кажется, в каком-то пресс-релизе. Он подбирает исполнителей для новой серии, которая называется «Три разбитные девчонки». Это о трех репортерах, с массой всяких забавных ситуаций, и он ищет свежие лица.

Она рассмеялась:

— Разве они не всегда такие? И угадайте, кого он ищет? Сексуальную роскошную блондинку, сексуальную классическую рыжую и сексуальную дерзкую брюнетку. И знаете, о ком эти три молодые женщины со свежими, непримелькавшимися лицами заставили меня подумать? Плохо, что я занимаюсь только производством фильмов. Хотя родители Бейб скорее согласятся видеть ее мертвой, чем играющей, а Хани желает быть только серьезной актрисой, но какой ансамбль мы могли бы составить!

И Тедди, и Нора воздержались от комментариев.

— А вы видите, кто сидит рядом с Принсом? Итальянский режиссер Вик Конти. Уж этот человек, чей талант вы должны уважать, даже благоговеть перед ним!

— Его личностью и его талантом можно манипулировать, — сухо прокомментировала Нора.

— Ты его знаешь? — удивленно спросила Сэм.

— Я встречала его много лет назад в Европе, когда… Поверь мне, этот человек приносит одни лишь неприятности.

— Правда? — Глаза Сэм загорелись, и она лукаво улыбнулась. — Может быть, ты просто не нажала нужную кнопку?

Нора уже пожалела, что открыла рот, осознав, что только что нажала на самую неудачную кнопку, какую только можно было нажать, имея дело с Сэм, — кнопку с надписью «вызов», или это была кнопка, отмеченная просто «Нора»?

В этот момент свет стал гаснуть, а занавес подыматься.

Когда после заключительной сцены занавес опустился в последний раз, Тедди, аплодируя стоя, обернулся, чтобы еще раз взглянуть, насколько горячо аплодирует Джошуа Принс. Но кресла обоих — и Принса и Вика Конти — уже были пусты, и он предположил, что Принс пошел за кулисы, чтобы подойти к Хани.

— Мне не терпится сказать Хани, как я горд, пойду за кулисы, — обратился он к Сэм и Норе. — Вы подождете нас здесь, или?..

— О, нет, — ответила Сэм. Мы тоже не можем дождаться, чтобы сказать Хани, как мы гордимся ею, правда, Нора? Посмотрите, к нам идут Грег и Бейб. Я предполагаю, что они тоже хотят поздравить Хани прежде, чем отправятся домой к мамочке и папочке Трейси.

Тедди убедился, что его предположение оказалось верным. Это была прямо сцена из кино: Конти, престижный режиссер, стоял в стороне, взирая на происходящее несколько свысока, в то время как Бьюмон с видом собственника обнимал одной рукой протеже — раскрасневшуюся, сияющую Хани. Она была в своем девичестве, одетая в костюм Джульетты, с массой волос, золотым ореолом обрамляющим разрумяневшее лицо, с завораживающими топазовыми глазами, от которых не отрывал восхищенного взгляда в равной степени ослепительный принц Джошуа.

Хани приветствовала отца и друзей и возбужденно представила каждого каждому. И Тедди не мог не восхититься, как обвораживающе повел себя при этой церемонии Принс.

— Ах эта легендарная Нора Грант! — сказал Принс, и хотя в действительности не поцеловал ее руку, но у всех создалось впечатление, что он это сделал. Потом он выразил ей свои соболезнования в связи с недавней кончиной ее не менее легендарного мужа. Затем он провозгласил, что считает честью познакомиться со счастливым человеком, который владеет такими сокровищами — этой замечательной Хани, а также премиями пулитцера и «Эмми»[15]. Это показало Тедди, что Джошуа Принс — человек умеющий хорошо готовиться к тому, что предстоит. Без сомнения, он знал, что мать Хани была знаменитой французской секс-бомбой — такая информация не повредит рекламной кампании потенциальной сексуальной богине американского телевизионного экрана. Затем Принс вежливо заметил существование Грега Райана, а когда подошел к Сэм и Бейб, то захохотал от удовольствия:

— Красота в этой комнате просто ослепляет!

И Тедди убедился, что Сэм блистательная пророчица, когда Принс сказал:

— И вот это самое изумительное — я работаю сейчас над новой серией «Три разбитные девчонки» и прямо сейчас могу пригласить на роли трех очаровательных молодых женщин и обещать им великолепную карьеру в кино. Разве не так, Вик?

Но Вик Конти уже ничего не слышал, захваченный Сэм. Они глубоко погрузились в дискуссию о художественном превосходстве европейских фильмов над американскими. Но Бейб все слышала и тоскливо сказала:

— Меня вы можете соблазнить этими словами о грандиозной кинокарьере, но я сомневаюсь, что вы сможете уговорить мою мать.

Тут Грег внезапно подтолкнул ее:

— Раз уж зашел разговор о твоей матери, Бабетта, нам лучше двигаться. Твои родители ждут нас.

Когда Бейб с Грегом ушли, Тедди предложил Хани поторопиться с переодеванием, чтобы не опоздать в ресторан. Хани с энтузиазмом воскликнула:

— Папа, ты не можешь позвонить туда и сказать, что нас будет больше? Я просила мистера Принса, мистера Конти и профессора Бьюмона присоединиться к нам, и они дали согласие.

Джошуа Принс попросил Хани называть его просто Джошуа раньше, чем Тедди успел сказать, что уже слишком поздно вносить изменения в заказ. Но Нора остановила его:.

— Я позабочусь об этом, Тедди. У меня всегда получается с метрдотелями.

Некоторая суматоха возникла в связи с тем, как доехать до «Сцены» — нового и самого модного заведения в Западном Голливуде, которое Тедди выбрал, думая, что девочкам там понравится. Поскольку Вик Конти приехал вместе с Джошуа, который пригласил в свой двухместный «ламборджини» Хани и та приняла это предложение с восторгом, то он остался без места. Его быстро пригласила Сэм, а поскольку ее машина тоже была двухместной, то теперь осталась без места Нора.

— Боюсь, что тебе придется терпеть меня, — сказала Нора Тедди.

— Я думал о худших трудностях, — ответил он, — например, что придется терпеть Бьюмона, — и они оба расхохотались, потому что Жаку Бьюмону, все равно некуда было деться — автомобиль Тедди был единственным, который вмещал более двух человек.

В «Сцене» было шумно: музыка оглушала, еда была паршивой, а вино — водянистым. Это, однако, никого не смущало, кроме Жака, который отказался от этой дряни и надолго прильнул к крепкому коктейлю «Маргарита».

Тедди и Нора сидели рядом с ним, ели немного, пили только минеральную и наблюдали за танцующими. Сэм и Вик, занятые танцами и бесконечным разговором, были слишком поглощены собой, чтобы есть, в то время как Джошуа и Хани, сделав лишь несколько глотков из единственной бутылки шампанского, молча танцевали на расстоянии всего лишь нескольких дюймов друг от друга и не отрывали друг от друга глаз.

— Вик и я уходим, — сказала Сэм, забирая свою сумочку.

— Почему? — удивленно спросила Нора, — куда…

— Если тебе обязательно знать, то мы едем домой посмотреть «Гражданин Кейн» и «1900» Бертолуччи, чтобы сравнить их художественные достоинства. Все о'кей, разве не так, если уж папа оставил мне свою фильмотеку?

Тедди смотрел на Нору, Нора смотрела, как Вик и Сэм уходят, на лице ее было написано беспокойство. Он протянул руку над столом и тронул ее.

— Ты не можешь остановить ее, даже если знаешь, что она ввергает себя в беду. Ты сама говорила мне, что это часть процесса взросления.

— Я знаю, но я не могу не хотеть, чтобы она побыстрее выросла без лишних неприятностей и боли.

— Во всяком случае, ты можешь не волноваться, что с ней случится беда сегодня вечером, — сказал он, пытаясь вызвать у нее улыбку. — Даже без «Гражданина Кейна» сокращенная версия «1900» длится четыре часа. У вас какая версия?

Она засмеялась:

— Оригинал. Шесть часов.

— Тогда можешь не беспокоиться, это займет у них весь вечер.

Но тут к ним подбежала раскрасневшаяся и возбужденная Хани, чтобы сообщить, что они с Джошуа тоже уходят:

— Джошуа хочет провести для меня экскурсию по «Ройял Продакшнз».

Тедди встал и начал возражать, ссылаясь на поздний час.

— О, папа, все будет о'кей, занятий у меня завтра нет, — сказала она, а Джошуа Принс тоже постарался заверить его:

— Не беспокойтесь о ней, мистер Розен. Я обещаю, что буду оберегать нашу медовую Розу и доставлю ее домой не слишком поздно. И благодарю вас за прекрасный вечер.

Потом он поблагодарил Нору за чудесную компанию, абсолютно проигнорировав Бьюмона, который был поглощен очередной «Маргаритой». Хани обняла отца, и они с Джошуа ушли.

Ошеломленный Тедди опустился в кресло и спросил Нору:

— Неужели это все? После стольких лет, и все? Один-единственный вечер, и я уже не нужен? Неужели все закончилось так быстро?

Она протянула руку через стол и положила на его ладонь.

— Это не конец даже для тебя. А для нее это только начало… Да и для тебя тоже. Начало еще одного времени… нового времени, как для меня и Сэм.

— Но Хани не похожа на Сэм. Она не умеет так защитить себя, как Сэм. Сэм резка и остра на язык, а Хани еще такая невинная, такая уязвимая.

— Знаешь, очень может быть, что как раз все наоборот. Что в действительности Хани сильна, обладает внутренними ресурсами, которые помогают постоять за себя, а Сэм, наоборот, уязвима. Кто это может сказать наверное? Только время покажет…

— Но как я могу доверить этому человеку свою дочь? К тому же он староват для нее.

— Он не так уж намного старше. На тринадцать… от силы четырнадцать лет. Возможно, Хани хочет… нуждается в человеке постарше, потому что он больше похож на тебя.

— Но ты видела его, слышала его. Он слишком прилизанный. Его манеры слишком безупречны, чтобы быть искренним.

Он слабо улыбнулся.

— У тебя тоже хорошие манеры, но ты, несомненно, искренний. Думаю, это одна из причин, почему он произвел впечатление на Хани. Ей никогда не понравится мужчина с плохими манерами или явно самоуверенный.

— Но я убежден, что он хочет только использовать ее. Ты не можешь отрицать это.

— Я не могу ничего ни отрицать, ни подтверждать. Он может желать использовать ее в этой своей серии, но это не значит, что он не может полюбить ее. Это сможет определить только она. Она должна сама разобраться в этом.

— Но ты слышала, он назвал ее Медовой Розой. Он только познакомился с нею, а уже пытается изменить ее имя…

— Но это же глупо, — улыбнулась она. — Подумай сам. Все, что он сделал, откинул «н» в фамилии «Розен», он же не назвал ее Хани-Принцесса.

— Пока…

— Пока… Но я не думаю, что у нас есть какой-то выбор, кроме как отпустить наших девочек и позволить им взрослеть самостоятельно…

Он кивнул:

— Полагаю, ты права. Да, ты всегда права! Разве не так все всегда говорят о тебе?

— Я думаю, ты меня дразнишь, а нам пора тоже уже уходить.

— Нет, еще нет. Съешь немного икры.

— Но я не голодна.

— Чтобы есть икру, не нужно быть голодной. Возьми немного, мне этого хочется.

Она засмеялась:

— Почему?

— Я хочу угостить тебя чем-то богатым и чудесным.

— Тогда дай мне купюру в двадцать долларов.

Пока Жак Бьюмон пьяным, заплетающимся языком бормотал «Мне нравится что-то богатое и чудесное», Тедди вручил Норе двадцатидолларовую банкноту, она подошла к дирижеру оркестра и что-то шепнула ему на ухо. В тот момент, когда Нора возвращалась к своему столику, оркестр прервал буги и перешел на старую, сентиментальную мелодию. Она протянула Тедди руки, он встал и принял ее в свои.

Я буду любить тебя всегда

Любовь, которая будет настоящей всегда.

Когда они танцевали — ее руки вокруг его шеи, его — на ее талии, — они глядели друг другу прямо в глаза и видели в них одну и ту же новую дрожь, которую больше нельзя было отрицать, и ее трепещущее тело подтверждало это. Пришло время, подумала она, то самое время. А потом он подтвердил это, потребовав:

— Где?

О, только не у нее. И не сейчас, во всяком случае… Не в этот первый же день. Там Сэм и еще дух Т. С. И не у него… В его доме тоже обитают свои духи. Где-нибудь в нейтральном месте, но не в «Беверли-Хиллз-отель», где еще витает дух Тони Нэша. Это должно быть место, новое для них обоих… Начало.

— Почему ты не хочешь, чтобы я все устроила? — Она откинула голову так, что его губы могли коснуться ее шеи.

— Ты знаешь, что они всегда говорят о тебе, — пробормотал он, касаясь губами ее шеи.

— Что я великолепно устраиваю большие приемы. Поэтому доверься мне — это то, что я делаю лучше.

Он от души засмеялся, полностью доверяя ей.

— Но что нам делать с ним? — кивком головы он указал на Бьюмона.

Мы можем просто оставить его здесь, льющим слезы над своей «Маргаритой», вместе со счетом, который не больше, чем он заслуживает. Или мы можем быть милыми и посадить его в такси.

— Ладно, сейчас наше время и мы хотим быть милыми. Но час уже поздний, поэтому поспешим, — шепнул он настойчиво.

64

Бейб поняла, что это необычный вечер, как только она с Грегом вошла в дом после спектакля, и не потому, что ее родители впервые устраивали подобное маленькое торжество. В прошедшие годы они изредка устраивали такие небольшие вечера по особому случаю, когда ее отец провозглашался человеком года той или иной организацией… когда ее мать была избрана президентом своего женского клуба… когда она сама получила приз за декламацию. Бейб никогда не забудет, как она исключительно удачно выступила с декламацией под фортепьяно и ее родители поздравляли ее, высоко поднимая бокалы с вином, а ее собственный бокал был наполнен виноградным соком. Она до сих пор помнила свои необычные чувства — радость и гордость и подумала, что многое отдала бы, чтобы снова и снова пережить тот момент.

Кэтрин всегда рассматривала эти маленькие торжества как оды их семейной солидарности, их собственный вид «совместности», поэтому четвертый на них никогда не присутствовал и они никогда не устраивались в гостиной, которую берегли для особых общественных приемов. Но сегодня вечером, хотя это было сугубо частное дело, они оказали честь четвертой персоне — Грету и собрались в гостиной. И был накрыт щедрый стол, поданы деликатесы, которыми ее родители угощали только самых выдающихся своих гостей: лососина, белужья икра, паштет из трюфелей по-страсбургски — его Кэтрин получала по особому заказу, шейки омаров, бургундские улитки, которые особенно нравились Грегу. Был также графин с мартини, который судья собственноручно смешал, в дополнение к бутылке шампанского «Кристалл» в серебряном ведерке со льдом. Безусловно, это было особое торжество, и чего ради, недоумевала она, — по поводу ерундовой работы в суде, пока Грег будет пробиваться к адвокатуре?

Неожиданно она обнаружила, что сидит на одной из парных соф, обтянутых бледно-персиковой тканью, напротив всех их троих. Потом, словно в кино, когда идет замедленная съемка, или во сне, она увидела, как судья разливает «Кристалл» по четырем бокалам. А Грег лезет во внутренний карман пиджака и слышит дрожащий голос Кэтрин:

— Когда Грег узнал, что мы устраиваем для него этот маленький вечер, он был так тронут, он сказал, что хочет сделать его настоящим событием, разделив с нами этот момент.

Затем, к своему изумлению, она увидела, как они все трое высоко подняли свои бокалы с шампанским. Они пили за нее! Ее мать трепетно улыбалась, на глазах ее дрожали слезы счастья, судья гордо взирал на то, как Грег протянул ей эту вещь — бриллиантовое кольцо, подмигнувшее ей из маленькой голубой бархатной коробочки.

Потом Кэтрин сказала:

— Дорогая, ну, быстренько, подними свой бокал, чтобы мы могли сделать первый глоток все вместе!

Комната была слабо освещена лишь светом, исходящим от проектора, высвечивающего Роберта де Ниро, борющегося с Доминик Сандой, экран буквально излучал сексуальную энергию. Но Сэм и Вик Конти, оба обнаженные по пояс, возились на красном вельветовом ковре, полностью охваченные ни чьим-то, а своим собственным сексуальным электричеством.

Сильно вспотевший, с учащающимся тяжелым дыханием, он лежал под ней и руками ласкал ее груди, склоненные к нему, поскольку она сидела на нем верхом. Но она не позволяла ему самому вступить в контакт. Наклоняясь, она водила по его лицу своими темно-розовыми сосками, дразнила ими его губы, потом спустилась ниже, к его взбухшему бугру. Когда он попытался расстегнуть «молнию» на брюках, она отвела его руки в сторону, чтобы сделать это самой, извлекла его налившийся член и начала медленно тискать и пошлепывать его, в то время как сам мастер режиссуры хрюкал, стонал и тянулся к ее губам. Но она выпрямилась и подвинулась так, чтобы снять с него брюки, а когда он был уже совершенно голый, она раздвинула его ноги и стала легко водить языком по его напрягшейся коже.

Кляня ее всякими словами, экстра-режиссер пытался получить свое — он терзал ее груди, кусал губы и плечи, сорвал прочь юбку и трусики, пока наконец они оба не оказались совершенно голыми, их тела блестели в темноте. Потом она гибко вывернулась, к его изумлению, встала и направилась к двери. Он тоже поднялся на ноги и сделал шаг к ней, но с дразнящим смешком она прошептала:

— Не здесь…

— Где? — Это прозвучало как звериный вопль.

— Наверху…

Потом она вышла из проекционной комнаты, пересекла холл и стала подниматься по лестнице. Весь пылая, он следовал за ней. Она должна была идти быстро, потому что знала: если великий режиссер схватит ее на ступенях, он войдет в невероятный раж, и она окажется не в состоянии остановить его. А она уже определила, что самое подходящее место для того, что, по словам Норы, «приносит одни неприятности», это постель Норы, та самая, где она трахалась с Т. С. А после — кто знает? Может быть, Сэм даже выйдет замуж за этого мерзавца, у которого можно научиться здорово делать кино.

Участок, занимаемый «Ройял Продакшнз», вечером казался мрачным местом, погруженным в тени и приглушенный светом, но в то же время прекрасным и романтичным. Так думала Хани, когда Джошуа с гордостью вел ее по гулким павильонам, показывая, где снимаются его различные серии — полицейские — «Голливудский дозор», фантастические — «Очарованный остров», «Земля сердца» — о семье в Вичите, штат Канзас, на все вкусы…

Это была одновременно и фабрика грез, и то место, где личные грезы Джошуа Принса стали реальностью.

Хани зачарованно смотрела на него, когда он рассказывал ей, как десять лет назад пришел в Голливуд пи с чем, кроме своего виденья и веры в себя, в то, что сможет воплотить это свое виденье в быль — производить развлечения не для элиты, которая посещает театры, и даже не для тех миллионов, которые могут расслабиться только у экранов своих телевизоров, чтобы украсить их жизнь, сделать их счастливее. Слушая это, она была уверена, что его мечта была столь же благородной, как само вдохновение.

Неожиданно Хани поняла, кого ей напоминает Джошуа — ее собственного отца, но таким, каким он был до того, как сошел с рельсов, — по-юношески переполненным идеями, уверенным в своих способностях и праве на воплощение своей мечты. Те же мягкие манеры и тот же мягкий голос, даже некоторое внешнее сходство — бархатистые карие глаза, те же красивые, четкие линии лица.

Потом Джошуа повел ее в административное здание и в свое собственное владение — элегантную комнату. Здесь он поднес спичку к газовой горелке большого каменного камина, хотя стояла поздняя весна. Сидя напротив огня на софе, он показывал ей материалы к планируемой новой серии, которая лишь ожидала своей звезды, чтобы быть запущенной в производство и стать реальностью.

— Звезда? Ты, должно быть, имел в виду звезд? Трех звезд? — спросила она с сияющими, словно это тоже были звезды, глазами.

— Нет, теперь, когда я встретил тебя, я понял, что остальные две «разбитные девчонки» могут быть только сопутствующими персонажами. Только Хани-Роз может носить корону принцессы, потому что она и есть последняя общеамериканская девушка-мечта, ставшая явью.

— Хани-Роз… всеамериканская девушка-мечта, — повторила она вслед за ним. Это действительно чудесно звенело, и она уже определенно знала, что хочет стать частью мечты Джошуа Принса… Хочет, чтобы его принцесса стала явью.

И когда он обнял ее, поцеловал сначала в глаза, потом в губы, в шею, прежде чем раздеть, а потом медленно и нежно целовал каждую частицу ее тела, она была готова целиком отдать всю себя — разум, тело и душу. И когда он вошел в нее, она знала, что готова стать всем, чем захочет Джошуа Принс.

Смущенный Тедди остановился перед прикрытым тентом входом в отель «Бель-Эйр». Для него это был новый опыт — в свои сорок восемь лет он снимал номера во множестве отелей, но никогда раньше не приезжал в респектабельный отель в два часа ночи. Но, очевидно, это было возможно и не являлось чем-то необычным, потому что один дежурный служитель распахнул дверцу перед ним и осведомился о багаже, в то время как другой уже открывал дверцу перед Норой.

— Мы не забыли взять багаж, дорогая? — спросил он Нору, поскольку все устраивала она.

— Конечно, не забыли, — сказала она раздраженно, подошла к багажнику и указала служителю, какие вещи должны быть занесены.

— М-м-м, — мурлыкала она в глубоком раздумье, изучая содержимое багажника. — Это, — указала она на портативную пишущую машинку в побитом футляре, это, — на исцарапанный атташе-кейс, — и, конечно, это. Она указала на новенький блестящий кожаный портфель. — И это… — Этим была теннисная ракетка, нуждающаяся в перетяжке струн.

Потом она широко улыбнулась и прошла вместе с Тедди к регистрационной стойке.

— На мое имя? — шепотом спросил он.

— Конечно, на твое имя, дорогой. Розен звучит лучше, чем любое другое…

Когда они следовали за служителем в бунгало, расположенном за главным зданием отеля, он шепнул ей:

— Ты в самом деле все прекрасно устраиваешь…

— Ты еще не все видел…

Когда служитель открыл дверь, он застыл в изумлении, увидев комнату с огнем, пылающим в камине, на накрытом розовой скатертью столе все было сервировано к полуночному ужину, стол украшали розы, свечи, разноцветный фарфор и сверкающий хрусталь, большая бутылка шампанского охлаждалась в серебряном ведерке.

У него от нарастающего возбуждения пересохло во рту, он с нетерпением смотрел, как служитель вносит пишущую машинку, теннисную ракетку, портфель и атташе-кейс. Когда он наконец удалился, Тедди пробормотал:

— Ты действительно знаешь, как устраивать приемы…

Нагнувшись над столом, чтобы зажечь свечи, она послала ему поцелуй.

— Как на всех хороших приемах, лучшее еще впереди.

Не успели эти слова повиснуть в воздухе, он кинулся на нее, словно тигр, обнял ее сзади и, прижавшись, стал ласкать обеими руками ее грудь. Но тут же он был вынужден отпрянуть, потому что из спальни снова появился служитель, чтобы получить свои чаевые и осведомиться, не нужно ли прислать горничную, чтобы та помогла разложить вещи. Тут Тедди едва не расхохотался, хотя его тело сводило невыносимой болью. Все же он продолжал игру, понимая, что каждый званый вечер должен следовать своему расписанию.

— Как ту думаешь, Нора, тебе понадобится горничная?

Он был готов, если она скажет «да», повалить ее на пол и овладеть ею силою.

Она, должно быть, понимала это, ее глаза смеялись.

— Не надо горничной. — Но, продолжая его дразнить, спросила: —А когда официанту принести ужин?

Он понял, что наступил момент проявить себя — до сих пор она была хозяйкой вечера, но у него тоже были права, поскольку именно он был тем мужчиной, которого пригласили на этот чудесный прием. Он подошел к ней, сначала задул свечи, затем медленно нагнулся к ней и поцеловал в подставленные губы.

— Всему свое время. А сейчас наконец, я думаю, пришло наше время, и мы не можем больше откладывать…

Он стоял в одном конце комнаты, она в другом. Сначала он смотрел, как она раздевается, потом она совершенно спокойно ожидала, пока разделся он. Когда он остался голым, она подошла к нему, а он поднял ее, перенес в спальню, положил на атласные простыни и начал покрывать поцелуями все ее тело. Это было так сладко, и она не могла вспомнить даже, было ли ей так хорошо когда-нибудь с кем-нибудь другим.

Она чувствовала, как отлетают прочь годы, все было вновь, как в самый первый раз. И она стала медленно и сладостно отдаваться ему, так, чтобы его призраки испарились и чтобы все было новым и для него… тоже, как в первый раз. Она чувствовала на себе его подрагивающее от желания тело, чувствовала его дыхание, горячее и страстное, и они оба знали, что начинается время их будущего…

Уже наступил рассвет, когда он спросил ее, как, когда и где они поженятся, поскольку она была экспертом в этих вопросах.

Пожениться? Конечно же, он захочет жениться. Я должна была знать, что он человек того типа, что хотят пожениться…

Она вспомнила, что говорил Т. С. о списке ее замужеств: трижды вдова, если считать Хьюберта, и дважды разведена, — если она снова выйдет замуж, то ей представится возможность добавить еще один развод, чтобы сровнять счет. И хотя она понимала, что это глупость — придавать какое-то значение подобной чепухе, она не могла удержаться, чтобы не подумать: было ли это одной из циничных шуток Т. С., рассчитанных на то, чтобы произвести эффект, или основывалось на чем-то более твердом — одном из частых проницательных его наблюдений? Глупо рассматривать это как прогноз развития событий, род предсказания, обрекающего и этот брак на неудачу? Она не была суеверной. И все же почему это замужество должно угрожать ее драгоценной любви? Зачем искушать ревностью какое-то злое божество, выставляя напоказ свою счастливую удачу? Лучше смаковать ее сладость втайне и хорошо оберегать ее. Еще один секрет не может принести вреда.

Кроме того, она была замужем за разными мужчинами по разным причинам, с разными итогами. Может быть, она была женщиной, не созданной для замужества? Может быть, это было самое подходящее время перестать выходить замуж, но обзавестись любовником? Это будет более радостно и надежно… Может быть, это и будет счастливой удачей? Может быть, это обернется вообще самым блестящим союзом?

Но одно она знала твердо: ей будет хорошо, очень хорошо…

Часть десятая

После вечеринки

Лос-Анджелес. Июнь 1990

65

Нора старалась проскользнуть в дом как можно тише. Не то чтобы ее беспокоили три спящие наверху женщины, которые могли догадаться, что ее не было всю ночь. Чем она занималась по ночам, их не касалось. Просто она еще не чувствовала себя готовой рассказать им, где она была. Хотя решилась бы и на это, если бы предстоящий день сложился, как она рассчитывала.

Видит Бог, Тедди добивался ее много лет и теперь стремился лишь к одному — облагородить их отношения ярким светом правды, раз уж она не желала узаконить их в браке. Но Тедди придавал правде гораздо большее значение, чем она, и не был склонен к секретам. «Правда дает свободу — разве тебе не знакома эта расхожая истина? По крайней мере, она дает паре свободу открыто жить вместе, даже если женщина относится к браку совершенно отрицательно» — так звучал один из его любимых аргументов.

Итак, наступил день, когда она ощутила в себе готовность приоткрыть хоть часть правды, а там — как лягут карты. Если эти девицы до сих пор к этому не готовы, то уже никогда и не будут.

Она посмотрела на часы — было почти шесть утра. У нее еще оставалось время принять душ, привести в порядок лицо и собраться, чтобы в достаточно презентабельном виде встретить день, который обещает быть долгим, а также Сэм, Хани и Бейб, когда они спустятся к завтраку.

Но как назло, в тот момент, когда она уже было отправилась к себе в спальню, в холле появилась слегка чумазая Хани.

— Хани, что ты делаешь в такую рань?

К ее счастью, Хани была слишком хорошо воспитана, чтобы задать подобный же вопрос ей — в такую рань в пальто, накинутом поверх пеньюара и ночной рубашки.

Хани с грустью улыбнулась:

— В одиннадцать я должна быть в суде и подумала, что чем так валяться, схожу-ка я лучше домой — переоденусь, приведу себя в порядок…

Нора сочувственно улыбнулась:

— Я знаю, как тебе это тяжело, даже если ты выйдешь из зала суда с четвертью миллиарда долларов. Нелегко разрушать жизнь человека, которого ты когда-то любила, даже если теперь ты его ненавидишь.

— Но я его не ненавижу! Я бы никогда не смогла возненавидеть Джошуа. Мне казалось, ты это понимаешь. Просто я хочу жить жизнью, отличной от той, которую мне предлагает Джошуа, а он отказывается с этим смириться. «Разрушать» — как ты можешь так говорить? Конечно, я не желаю разрушать жизнь Джошуа! Все, что мне нужно — это получить то, что мое по праву, что на основании норм морали и закона принадлежит мне.

— О Господи, дорогая, ну, конечно, я знаю, что ты не желаешь разрушать жизнь Джошуа… Но только ведь именно это ты и делаешь, разве не так? Где, ты думаешь, он возьмет эти четверть миллиарда долларов? У него что, есть какая-то наличность или собственность, чтобы с легкостью собрать такую сумму? Он будет вынужден ликвидировать… пустить с молотка большую часть «Ройял Продакшнз» — ее активы, недвижимость, контракты, часть отделений. А когда развалится фундамент, рухнет и все остальное. Я немного разбираюсь в таких вещах и знаю, что целое всегда дороже суммы его слагаемых.

Так что «Ройял Продакшнз» ты разрушишь, а с разрушением компании будет уничтожен и человек. Но до этого, конечно, тебе дела нет. Ты получишь, как ты говоришь, то, что на основании норм морали и закона твое. Но ты настоящая дочь своего отца, Хани. Я знаю, что ты никогда не сделаешь неверный шаг, и если уж, как говорится, ты решилась на такое с Джошуа, значит, он того и заслуживает.

Она поцеловала взволнованную Хани.

— Не буду тебя задерживать. Мне известно, сколько времени отнимает подготовка к выступлению в суде, особенно если ты Хани Розен и публика ждет от тебя того же блеска и очарования, с которым ты появляешься на телеэкране. Но поскольку еще всего лишь шесть часов и у тебя есть немного свободного времени, почему бы тебе не заскочить по пути к своему отцу и не позавтракать с ним? Может, ему удастся тебя немного взбодрить. И не забудь дать нам знать, как там все решится в суде.

— О да, я приеду, как только все завершится. Сэм и Бейб ждут с нетерпением… Особенно Сэм.

Хани едва прикоснулась к еде, несмотря на то что Тедди приготовил для нее любимые блинчики с голубикой.

— В чем дело, дорогая? Ты так ждала этого дня. Это, можно сказать, день, когда должен наступить час «Ч». В моей юности так называли все знаменательные даты. Тогда, правда, шла война. Сегодня это можно было бы назвать «бракоразводной войной».

Но, несмотря на его улыбку, Хани обиженно сказала:

— Знаешь, Тедди, если это шутка, то не очень смешная.

Он налил ей кофе:

— Нет, это не шутка. А я бы сказал, ошибочное умозаключение. Но если серьезно: ты ведь с таким нетерпением ждала этого дня. Так чем же ты так подавлена, чем огорчена?

Она рассказала ему о своей беседе с Норой, о том, что исход процесса, за который она боролась, разрушит «Роял продакшнз», а заодно и жизнь самого Джошуа. — Это меня и смущает.

— Понимаю. Так, значит, это время «Ч» для разрушения, а не развода. Не так ли?.

— Папа! — Резко подскочив, она перевернула чашку с кофе. Они неподвижно смотрели, как коричневая жидкость капала на изразцовый пол. Наконец Хани схватила бумажную салфетку и стала вытирать. — Извини, но мне страшно было услышать это от тебя. Ты специально старался сделать мне больно?

— Ты не можешь так думать обо мне, так же как и я никогда бы не подумал, что ты намереваешься разрушить чью-то жизнь.

— Тогда зачем же ты так сказал? Ты думаешь, Нора права?

— Как бы я ни уважал мудрость Норы и ее знание человеческой души, мне кажется, в том, что касается тебя и Джошуа, только ты знаешь правильный ответ.

— Но я не знаю. Я не нахожу никакого ответа. Да и как я могу найти какой-либо ответ, если мне неизвестно даже, кто я теперь — ряженая кукла Джошуа, инкубаторская девчонка из Майами или восторженная дочь Тедди Розена? Я считала жизнь такой простой штукой. Мне казалось, что стоит только полюбить, и счастье на всю жизнь обеспечено…

— Думаю, тебе прекрасно известно, кто ты, — лучше, чем кому бы то ни было. Помнишь, как мы с тобой пришли к молчаливому признанию того, что, возможно, я не твой настоящий отец, понимая, что в те дни, когда ты была зачата, твоя мать спала с несколькими мужчинами, включая Т. С? Ты тогда и глазом не моргнула, понимая, что в действительности это не имело никакого значения. В глубине души мы оба знали, что ты действительно моя дочь. Но дело в том, что сейчас ты ни принадлежащая Джошуа Хани Розен, ни сексуальная кукла из Майами и ни разочарованная дочь Тедди Розена — ты Хани Розен Принс — независимая личность, и довольно своеобразная. Все, что тебе требуется — это заглянуть в свое сердце и найти себя, и тогда ты точно узнаешь, верен ли шаг, который ты делаешь.

Хани отправилась домой, в Краун Хауз, замок, построенный принцем и принцессой телевидения. По сравнению с тем, какой она вошла в дом отца, настроение ее улучшилось, но она по-прежнему ощущала себя в тупике. То, что дал ей отец, было вотумом доверия, а не ответом на вопрос.

В семь с небольшим, когда Нора села завтракать, появилась Сэм. Ее украшали изумрудно-зеленые кимоно с вышитыми китайскими драконами на спине и темные круги под ее изумрудно-зелеными глазами.

— Бейб провела ужасную ночь, но теперь она спит.

— Хорошо. Пусть спит, пока спится. Предстоит трудный день. Пусть мои слова тебя не обидят, но, судя по твоему виду, тебе и самой неплохо было бы еще немного поспать.

Сэм осторожно посмотрела на Нору. Этим утром она взвешивала каждое слово, прежде чем его произнести: она собиралась предложить Норе, чтобы та продала студию ей и Хани, а не загадочному покупателю, но боялась раньше времени сболтнуть лишнего. Ей нельзя было терять нюх.

— А почему они должны меня обидеть? Это не самое худшее из того, что ты мне когда-либо говорила. Самое худшее было сказано тобою вчера вечером, что собираешься продать студию прямо у меня из-под носа. Из-за этого я не спала всю ночь.

— О, как неприятно это слышать. Сегодня утром я видела Хани. Она отправлялась готовиться к процессу и, похоже, ей, бедняжке, тоже не удалось выспаться.

— Почему ты называешь ее бедняжкой? То есть она, конечно, нервничает по поводу процесса, волнуется, какую сумму ей в конце концов присудят, но все же это знаменательный день, которого она ждала с нетерпением. Мы даже вчера устроили вечеринку по случаю ее развода, разве нет?

— Для нас это было поводом, но я не уверена, что и у Хани было такое же настроение. Боюсь, что она принимает этот развод более близко к сердцу, чем нам кажется. Ведь она была замужем за Джошуа Принсом почти пятнадцать лет и очень его любила. Я никогда не видела такой влюбленной девушки, это не то, что твои два замужества. За Тони ты была замужем минут пятнадцать, а твой брак с Виком Конти сколько длился?

— Ты отлично знаешь, что этот брак длился шесть месяцев, бракоразводный процесс на несколько месяцев больше, но в разводе, к счастью, мы уже много лет. Это действительно правда. — Ей не удалось сдержать горькую улыбку. — Не могу сказать, что ты меня не предупреждала о том, какой он ублюдок, как он эксплуатирует меня в качестве дочери Т. С. Иногда я задумывалась об этом. Похоже, ты знала, что стоит тебе сказать о нем что-нибудь плохое, как я буду готова броситься в его объятия.

Пытаясь не терять контроль над собой, Нора налила Сэм кофе и позволила себе легкую натянутую улыбку.

— Ты хочешь сказать, что это я втянула тебя в этот брак? А как раз я всегда считала, что ты слишком умна, чтобы позволить втянуть себя во что-нибудь — особенно в брак с таким человеком, как Вик Конти. И уж конечно, я предупреждала тебя, кто он такой. Это было моим долгом. Ведь я у смертного одра твоего отца поклялась следить за тобой.

Она вздохнула:

— Для меня это было замкнутым кругом. Я не могла настраивать тебя против него, но я бы не простила себе, если бы не сделала этого. Это дети обычно винят других в своих неудачах, а не тридцатилетние женщины, — Сэм прикусила губу.

— Да-да, вчера вечером ты мне все про это рассказала — в том числе и о том, какая я незрелая.

— Ну, может, я и сказала что-то лишнее сгоряча. Но мне кажется, уже не имеет особого значения, как мы друг к другу относимся. Особенно теперь, когда продажа студии стала настоящим камнем преткновения, не так ли? Так что если я позволила себе сказать что-то жестокое или даже несправедливое, то прошу меня извинить. И давай забудем об этом.

— Подожди-ка, — выпалила Сэм. — Студия! О ней-то я как раз и хотела с тобой поговорить. Ты говорила, бумаги пока не подписаны — то есть сделка еще не совершена! Знаешь, у нас есть предложение!

— Предложение?.. У нас? — переспросила Нора, хотя догадывалась, о чем пойдет речь.

— Да, у нас с Хани!

— У вас с Хани, — повторила Нора. Ну, конечно. Она так и думала. — Если я правильно понимаю, ты предлагаешь мне за студию деньги, которые Хани получит по решению суда?

— Именно, и если эта сумма покажется тебе недостаточной, то можешь добавить к ней деньги из фонда по моей опеке.

— Прошу тебя не начинать опять разговора об опекунском фонде, Сэм. Я уже говорила, что эти деньги перейдут к тебе не раньше, чем я решу, что ты к этому готова. А пока я так не решила. Итак, до этого момента, какое будет ваше с Хани предложение? Я жду.

— А что предлагают другие? — уклончиво спросила Сэм.

— Я была бы плохим продавцом, если бы стала раскрывать последнюю назначенную мной цепу.

— Последняя цена — это все, что тебя интересует? Доллар решает все?

— Это ты сказала, а не я.

— Итак, я все еще жду.

— Но я не могу тебе ответить, пока Хани не узнает решение суда. — Сем потеряла контроль над собой, забыв, что собиралась оставаться спокойной, по крайней мере, такой же спокойной, как Нора. — Они могут и не присудить ей четверть миллиарда целиком, и тогда…

Нора посмотрела на нее без всяких эмоций.

— Не сомневаюсь, что она получит что-то около этого. Ведь благодаря ей в течение многих лет «Роял продакшнз» получала большую часть своего дохода. В любом случае, включая ее долю, загребала компания Джошуа. В любом случае, я думаю, сумма будет достаточной, чтобы мы могли как минимум продолжить этот разговор.

Глядя на мачеху, Сэм не могла поверить, что все окажется так просто. Она ожидала, что Нора выставит на ее пути любые преграды.

— А как же тот, другой покупатель?

Нора пожала плечами:

— Как говорил твой отец, сделка не завершена, пока имя не внесено в контракт. И кроме всего прочего, я считаю своим долгом рассмотреть ваше с Хани предложение в первую очередь. Но мы и впрямь не можем ничего обсуждать, пока не выяснится, как дела у Хани. Бедняжка Хани — выиграет она, проиграет или сыграет вничью, в результате она все равно останется в проигрыше.

Сэм слегка прищурилась:

— Почему ты так считаешь?

— Потому что, насколько мне известно, Хани не заинтересована в приобретении студии. Все, что хочет Хани — это стать серьезной актрисой: выучиться и попробовать себя в драматическом театре. Она все время об этом мечтала.

— Но она сказала, что это ее больше не интересует. Она сказала, что хочет купить студию вместе со мной, хочет, чтобы я управляла студией, а она имела возможность играть, выбирая лучшие роли.

Нора грустно улыбнулась:

— Тебе повезло, Сэм, что у тебя есть такая подруга, как Хани, способная отказаться ради тебя от осуществления своей мечты. Но ты знаешь Хани — какая она восприимчивая, как глубоко все переживает и какое она будет испытывать чувство вины, разорив человека, которого когда-то любила, даже несмотря на то, что теперь разводится с ним. Я уже объяснила ей то, о чем она сама подумать не удосужилась: чтобы собрать сумму, причитающуюся ей по решению суда, Джошуа придется подвергнуть такому реформированию «Роял продакшнз», что от компании останутся лишь обглоданные кости. Для Хани это может оказаться непосильной ношей.

— Но она сама сказала, что с точки зрения морали эти деньги принадлежат ей, как, впрочем, и с точки зрения закона. Она их заработала!

— Я знаю. Но для нее это будет слабым утешением, если жизнь Джошуа будет разрушена. Да и тебя мне жаль.

— А меня-то что жалеть? — хмуро спросила Сэм.

— А то, что это может оказаться непосильной ношей и для тебя — на твои плечи ляжет колоссальная ответственность: сделать так, чтобы сбылись мечты Хани и чтобы жизнь Джошуа не оказалась принесенной в жертву зря. Ради своего же собственного блага и блага Хани ты обязана это понять, Сэм.

66

Хани знала, что сегодня огни будут гореть ярче, а телекамеры будут вращаться быстрее, чем за всю ее предыдущую карьеру актрисы. Даже если по решению судьи ей предстоит покинуть зал заседаний без единого гроша, даже если разразится землетрясение силой в десять баллов по шкале Рихтера, даже если солнце навсегда исчезнет с небосвода — Хани Розен обязана предстать перед своей публикой во всем блеске своего очарования.

Повернувшись кругом несколько раз, она оценивающе осмотрела свое отражение в зеркальной стене туалетной комнаты: лицо, волосы, костюм от Зандры Родес, скромный, но элегантный, юбка на два дюйма выше колен. Изучив тебя с головы до ног, она села к туалетному столику и принялась рассматривать более пристально свой макияж — количество отливающих золотистым блеском теней на веках казалось ей то слишком большим, то слишком малым. Но ей никак не удавалось принять решение даже по такому пустяковому вопросу. Пока она пыталась сосредоточиться на том, не следует ли еще раз нанести тушь на ресницы, голова ее была забита другими проблемами: рейтинг, повторный показ, чистая прибыль после уплаты налогов, годовой доход — так продолжалось все пятнадцать лет. Интересно, думал ли об этом Джошуа сегодня утром?

Она взяла со стола фотографию в серебристой рамке— это была их свадебная фотография. Такая же была напечатана на обложке «Пипл». Джошуа был одет в неброский, но безукоризненный серый костюм от Армани: лицо его расплылось в самодовольной улыбке. Ее украшало свадебное платье от Сен-Лорана, и та улыбка, которая всегда служила ей торговой маркой. Платье было традиционное — из белого сатина, расшитое кружевами и жемчугом, с четырнадцатифутовым шлейфом; но спереди оно было нетрадиционно коротким и открывало ноги на четыре дюйма выше колен. На этой детали настоял Джошуа — он не мог упустить возможность запечатлеть на фотографии для прессы великолепные ноги его звезды. Еще были слезы радости в топазовых глазах, но фотокамера их не увековечила.

Действие показано наплывом до последнего кадра, в котором расторгается блестящий брак, ибо блестящий брак ничего общего не имеет с пылкой страстью и любовью до гроба, — блестящий брак — это умение блестяще развестись — по-голливудски.

Сэм уселась за туалетный столик, как была — в джинсах и белом пуловере; она причесалась и стала наносить макияж на свое чисто умытое лицо, пытаясь запудрить темные круги под глазами. Но пристально вглядываясь в свое зеркальное отражение, она жалела лишь о том, что не может найти в нем ответа на свой вопрос.

«Ради своего же собственного блага и блага Хани ты обязана это понять, Сэм», — сказала Нора. Черт бы тебя побрал, Нора, теперь я и сама стала сомневаться!»

Но сомневаться она стала не теперь. Еще накануне вечером, когда Хани только рассказала ей о своей идее, как распорядиться выигранными по суду деньгами, она задалась вопросом: а сможет ли она и в самом деле руководить студией? Она даже с Хани поделилась своими сомнениями — больше всего ей не хотелось оказаться просто мыльным пузырем. О Боже, сколько раз она получала скромные должности в киноиндустрии — задержись она хоть на одной из них дольше, чем на пару месяцев, может, теперь она лучше разбиралась бы в этом деле, была бы более уверена в своих возможностях.

А Хани, была ли она уверена, что ей действительно этого хочется? Не будет ли она всю оставшуюся жизнь сожалеть о принятом решении? И как она сама сможет все это выдержать, зная, что причинила Хани столько страданий? О черт, будь проклят этот глупый внутренний голос, подсказывающий ей, что права Нора, что малышка Хани и впрямь не создана для разводов и судебных процессов — эта ноша для нее непосильна.

Бейб позвала ее из своей спальни. Сэм встала и отправилась к ней. Видок у Бейб был жуткий — круги под глазами были еще темнее, чем у самой Сэм.

— Как ты себя чувствуешь, Бейб?

— Спасибо, ужасно. Который час?

— Почти десять.

— Звонил кто-нибудь? Ну, знаешь, проверить, дома ли я?

— Нет, еще нет, Бейб.

— Думаешь, мне уже пора вставать?

— Не знаю. Ты сама-то хочешь?

— Не уверена.

— Тогда пойду спрошу у Норы, не пора ли тебе вставать. Но сначала приму таблетку аспирина. Дать тебе одну?

— О Сэм, я даже не знаю.

— Миссис Принс, приехал мистер Рудман. Он просил передать вам, что отправляться надо прямо сейчас, что пробки на дорогах…

— Спасибо, Глэдис, — сказала Хани, вдевая в ухо жемчужную серьгу. — Передайте, пожалуйста, мистеру Рудману, что я уже иду.

Она посмотрела на свою левую руку — ее средний палец был украшен кольцом с грушевидным бриллиантом. Она резко сорвала его с руки, словно оно обожгло ей кожу, и швырнула в раскрытую коробку для украшений. От обручального кольца она отказалась еще несколько месяцев назад, а это все еще продолжала носить. Но сегодня она рассталась с ним навсегда. Кроме того, Бейб, разбиравшаяся в таких вещах, еще несколько месяцев назад объяснила ей, что грушевидные солитеры от Тиффани вышли из моды, а в моде теперь обрамленные изумрудами солитеры от Картье. Как может современная женщина носить то, что устарело?

«Современная — женщина — это именно то, что я из себя представляю, не так ли?»

Она принялась раздумывать, стоит ли ей выбрать другое кольцо из того, что Джошуа называл «коллекцией». Под этим он подразумевал набор драгоценностей, достойной которых могла быть только принцесса. Так же, как и Краун Хауз был единственным местом, достойным, чтобы в нем жила такая принцесса, как она.

Вдруг у нее мелькнула мысль, а не надеть ли сразу три кольца на одну руку — вполне в духе моды. Но был ли случай подходящим — в этом она сомневалась. Решения по всем вопросам, пусть даже самым пустяковым, всегда принимал за нее Джошуа. Что и говорить, решение о разводе было единственным, которое она приняла сама с того дня, как они познакомились. Он делал за нее заказы в ресторане, никогда не интересуясь ее собственным мнением, не принимая в расчет, что ей может хотеться чего-то совершенно другого.

«Икра? Она слишком соленая. Ты потом будешь пить, и у тебя появятся мешки под глазами».

«Жареный картофель? Совершенно очевидно, что об этом даже речи быть не может».

«Шоколадный мусс? Ты же знаешь, Хани, что от шоколада толстеют — в нем полно сахара. И потом, сегодня не твой день рождения».

Гамбургер был слишком жирным, а ее самое любимое блюдо — филе в белом вине и масляном соусе — слишком калорийным. «Ты не забыла, что ты блистательная Хани Розен, а не толстая тетка из цирка?»

Теперь что касается детей! Ни в этом, ни в следующем году их в персональном меню Хани Розен, конечно, предусмотрено не было. Может быть, когда-нибудь потом, через несколько лет…

В конце концов, она решила идти вообще без всяких колец, украсив свои пальцы лишь французским маникюром а-ля Джессика. Этот стиль и это имя были в Голливуде последним писком. И кроме того, голые пальцы с издевкой улыбающейся Хани будут восприняты как самостоятельное заявление, если, конечно, кто-нибудь обратит на них внимание. Нет колец — нет привязанностей. Время независимости и соответствующий маникюр.

Но вдруг, неожиданно для самой себя, она взяла усыпанный бриллиантами браслет и надела его на запястье. Этот браслет она купила сама за несколько месяцев до того, как они с Джошуа расстались. Начиная со дня их свадьбы это было единственное украшение, которое она купила сама. Тогда ей казалось, что она делает это против своей собственной воли. Она брела по улице Родео мимо магазина «Ван Клиф и Арпель». Под воздействием какой-то невидимой силы она вошла в магазин и попросила показать ей всю коллекцию браслетов, выполненных в виде «напульсников» — по мнению Джошуа, это был стиль для простушек. Такой браслет никак не мог подойти для ее королевского запястья. Сделав за несколько минут выбор, она оплатила покупку своей едва начатой кредитной карточкой, вместо того чтобы, как всегда, подписать счет, который потом будет отправлен коммерческому директору Джошуа, — уже это было отклонением от заведенных правил.

Ей вспомнилось где-то прочитанное индуистское изречение: «Мужчина, покупающий бриллиант, обретает кусочек вечности, но женщина, украшенная бриллиантом, озаряет себя рассветными лучами, светившими в день сотворения мира». Довольно заумно, решила она. Интересно, кто это придумал — мудрый индус или ювелир с улицы Родес?

Она понимала, что в тот момент ей просто хотелось вновь ощутить себя Хани Розен, и покупка ничего общего не имела с самим браслетом. Это было неудивительно, так же как и то, что ее теперешние раздумья по поводу раздела имущества и капиталов, сопутствующие закату и крушению блестящего брака, и шумный бракоразводный процесс ничего общего не имели с деньгами — речь шла о разрушении жизни Джошуа.

Так что же ей теперь делать? Она уже дала Сэм слово, а разводиться со своей подругой Сэм она не собиралась…

— Ты собираешься вставать, Бейб? — спросила Нора, садясь на край кровати.

— Знаешь, я себя отвратительно чувствую. — Она еще плотнее закуталась в плед. — Они ведь не звонили?

— Нет, — сказала Нора, и Бейб облегченно вздохнула, прежде чем она успела продолжить: — Я сама им позвонила.

— О нет! Ну зачем? — Бейб чуть не разревелась. — Ты говорила, что не будешь… Ты же обещала.

— Я обещала не звонить вчера вечером, сказала, что утро вечера мудренее.

— Но зачем ты вообще во все это вмешалась?

— А затем, что ни сделай я этого, Грег или твоя мать позвонят в полицию. Так себя ведут дети — убегают из дома, чтобы привлечь всеобщее внимание. Все очень расстраиваются: когда беглеца ловят, говорят ему «бедняжка» и прощают, вместо того чтобы наказать за непослушание. Но ты ведь не непослушный ребенок. Ты взрослая женщина. А если и согрешила, то только против самой себя. У тебя возникли проблемы, для решения которых требуется мужество, — иначе придется убегать снова и снова.

— Но мне страшно с ними встречаться, — проскулила Бейб. — Когда они приезжают?

— Часа через два. Так что тебе пора вставать и одеваться.

— Но разве я не могу поговорить с ними, лежа в постели?

— Ты хочешь прятаться от них под одеялом, как испуганный ребенок? Психологически это поставит тебя в невыгодное положение. Тебе следует одеться и спуститься вниз. Покажи им, что ты сильная и можешь постоять за себя.

Бейб снова всхлипнула:

— Но ты хоть побудешь со мной, Нора? Пожалуйста! — взмолилась она.

— Нет, я не могу, Бейб. Это ты должна сделать для себя сама. Иначе твои родители решат, что без меня ты можешь стать беззащитной и вновь превратишься в ребенка.

— Они станут говорить, что и всегда: если я подам на развод с Грегом, они будут на его стороне, и заявят, что я ненормальная, запутавшаяся девчонка, которая…

— На этот раз не станут. Они просто уедут. И заставят Грега уехать. Хоть я и не собираюсь принимать в этом участие сама, кое-какое оружие я тебе все-таки дам. И уверяю тебя, оно решит исход сражения в твою пользу.

Бейб широко раскрыла глаза:

— Какое оружие?

— Краткое жизнеописание твоей матери и немного информации о твоем настоящем отце. Поверь, этого окажется более чем достаточно, чтобы поставить их на место.

Бывают случаи, когда секреты других людей хранишь, как свои собственные. Но иногда эти самые люди делают подобное невозможным. И тогда, как говорит Тедди, только правда может расставить все по своим местам и принести свободу.

67

— И как вышло, что мы едем в суд не на лимузине? — стала подтрунивать над Прессом Рудманом Хани, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Пресс использовал свой серебристый «порш», как таран: он нырял из ряда в ряд по улицам утреннего Лос-Анджелеса с изяществом, доступным только истинному уроженцу этого города. Он искусно подрезал высокомерные «БМВ» и так же искусно — скромные «хонды».

— Вообще-то я имею обыкновение прибывать к зданию суда как можно раньше и с помпой, — сказал он, рассмеявшись. — Леди должна успеть покрасоваться, да и моему собственному имиджу это идет на пользу. Но тебя я поберегу. Попробую найти какую-нибудь отдаленную стоянку и протащить тебя в зал суда незамеченной.

На секунду он отвлекся от дороги и улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ. Она верила Прессу. Он был известен как лучший «женский» адвокат в городе, в отличие от «мужских» адвокатов, в чьи обязанности входили защищать мужскую клиентуру от жадных жен и сожительниц, он старательно исполнял роль хорошего друга, а не адвоката в деле о разводе. И тем не менее она не находила в себе сил признаться в том, что беспокоило ее в этот момент, а именно: разрушение жизни Джошуа.

— Ты сделал все, что мог, Пресс, и каков бы ни был окончательный исход дела, я тебе очень благодарна.

Пресс вздохнул:

— Я пытался сделать все возможное. Я пытался уберечь тебя от всей этой судебной лихорадки, и мне бы это удалось, если бы Джошуа не ставил нам препятствия на каждом дюйме. Сказать по правде, как правило, мои подопечные сами мечтают оказаться в зале суда — это играет на рекламу, не говоря уже о дополнительных дивидендах, которые может принести процесс. Но в нашем случае виноват только Джошуа. Если бы он хотя бы попытался пойти нам навстречу…

Но Джошуа, конечно, и не пытался. Сама мысль о том, что она может думать о разводе, приводила Джошуа в ярость, и он не собирался уступать и десятой части того, что ей причиталось. Похоже, он так до сих пор и не понимал, почему она решила с ним расстаться. Дело не ограничивалось отсутствием взаимопонимания при разделе совместно нажитых средств. Джошуа раздавал интервью, в которых голосом, исполненным затаенной обиды, обвинял Хани Розен в том, что она укусила руку, кормившую ее в течение пятнадцати лет. «Это старая голливудская история, — произносил он с пафосом. — Я сделал из нее звезду, а она предала меня».

— Не совсем, — пробормотала она.

— Что? — спросил Пресс, паркуя свой «порш» на улице, расположенной за два квартала от здания суда.

— Да нет, ничего.

— Как ты можешь говорить «ничего» о такой блестящей парковке? — Пресс улыбнулся, обрадованный той легкостью, с какой ему удалось отыскать место для стоянки. — Это, мадам, и есть то, что называют добрым предзнаменованием. Но нам придется поспешить — через пять минут мы должны быть в зале заседаний.

Он рассчитывал войти в здание через заднюю дверь, минуя толпу, собравшуюся у центрального входа. Но дверь оказалась запертой — он пнул ее ногой, проклиная свою собственную глупость и сожалея, что не нанял пару здоровяков, чтобы сдерживать толпу, а затем повел Хани вокруг здания к главному входу.

Пока они пробивали себе дорогу через ораву приветствовавших их журналистов и поклонников, внимание толпы было частично отвлечено прибытием Джошуа. Он приехал в белом лимузине с золотыми фарами в компании своего расфуфыренного адвоката Кассиуса Бушкина, на голове у которого красовался широкополый «стетсон». С ними были помощник Бушкина и агент «Ройял Продакшнз» по рекламе. Принс отпихнул одного фотографа, а другой тем временем сунул объектив прямо под нос Джошуа, и в этот момент на какую-то секунду глаза Джошуа и Хани встретились: она увидела на его лице выражение, которого не видела никогда раньше — выражение отчаяния, достойного, но безоговорочного поражения. «Интересно, — подумала она, — какую утрату он оплакивает больше: меня или «Ройял Продакшнз»?»

— Итак, теперь тебе известно все, — сказала Нора. — Или, по крайней мере, столько же, сколько мне…

Бейб откинулась на подушки — ее лицо было белым, как кружевные наволочки.

— Я не могу в это поверить! Моя мать была Катей Маркус и была замужем за Яковом Вейсом!.. Но зачем она обманывала меня все эти годы?

Кто знает, делала Кэтрин это для себя, или для Бейб, или для них обеих? Кому это теперь важно?

— Я думаю, ей казалось, что она делает это ради тебя — хотела дать тебе соответствующее происхождение, обеспечить твою будущую жизнь.

— Не защищай ее! — В глазах Бейб мелькнула злоба. — Просто ей хотелось скрыть свое еврейское происхождение, и она стыдилась того, что была замужем за комиком по имени Джеки Уайт. Она сделала это для него — для судьи! Она сделала это для того, чтобы стать такой же, как он! А ты, Нора! Я верила тебе. Почему ты никогда не говорила мне об этом раньше?

Нора догадывалась, что сейчас должна была испытывать Бейб, — за несколько коротких минут осознать, что ты не та, кем считала себя всю жизнь, — это должно было стать для нее серьезным потрясением. Ей потребуется время, чтобы прийти в себя, а обвинения и злоба были только первой, но, вероятно, неизбежной реакцией па предстоящие изменения в жизни.

— Я не знаю точно почему. Мне трудно тебе это объяснить. Может, считала, что ты Должна узнать о своем отце не от меня. Я ведь не твоя мать — у нее, наверное, есть на твой счет какие-то свои соображения. А может, решила, что не должна брать на себя роль Господа Бога, что могу причинить этим вред тебе — вдруг тебе не следует об этом знать? Или ты сама захочешь этой правды? А иногда мне казалось, что когда ты будешь к этому готова, то сама сопоставишь все, что тебе рассказывали родители, и найдешь ответ.

— Тогда зачем ты рассказала мне об этом сейчас?

— Скажем так: меня вынудили обстоятельства. Я почувствовала, что у меня нет другого выбора, кроме как вложить в твои руки оружие, необходимое для борьбы. Но знай, у тебя выбор есть.

— У меня? — с горечью спросила Бейб. — У меня и раньше-то не было никакого выбора, так о каком выборе может идти речь теперь?

— Ты могла бы использовать это оружие как орудие шантажа, и тогда твоя проблема решена. Я уверена, твоя мать и судья скорее отступят, чем позволят всей этой истории стать достоянием гласности; а Грег, лишившись их поддержки, будет вынужден сделать то же самое — вряд ли он рискнет прослыть мужем-садистом, и выполнит все твои условия. Либо, — тут она выдержала паузу, — ты должна будешь решить эту проблему сама, без какой-либо помощи с моей стороны и без шантажа. Ты ведь знаешь себе цену: ты сильная женщина, не боящаяся постоять за себя, верящая в себя. Не имеет значения, какая у тебя фамилия: Райан, Трейси, Уайт или Вейс. Знаешь, у меня есть предчувствие, что ты можешь даже влюбиться в этот свой образ… Но придется выбирать, и только ты одна можешь сделать этот выбор. А теперь одевайся и приведи в порядок лицо. Для тебя наступает момент истины.

Оранжерея давала Норе выгодную позицию для наблюдения за Сэм и Бейб, сидящими у края бассейна. Обе они ждали: Сэм — возвращения Хани, а Бейб — приезда родителей. Как всегда, вместе они смотрелись довольно нелепо — Сэм, такая высокая, в джинсах и кроссовках, и такая хрупкая Бейб, в том же желтом костюме от Шанеля и туфлях на высоких каблуках, в которых приехала на вчерашнюю вечеринку. Они то заводили разговор, то погружались в молчание, глядя на голубую поверхность бассейна. Сэм выглядела спокойнее, чем Бейб, она, не вставая, сидела в своем шезлонге, в то время как Бейб то и дело вскакивала и принималась ходить взад-вперед, прежде чем сесть снова. Правда, Сэм беспрестанно ворошила пальцами волосы, а это она делала, только когда сильно волновалась.

Нора решила больше не выходить к ним. Она уже сделала все, что было в ее силах, сказала все, что могла, дальше пускай разбираются сами. Они подруги, одногодки, и поговорив, может быть, сумеют подсказать друг другу верное решение.

Зазвонил телефон, и она бросилась к нему. Может, это Хани звонила из суда, чтобы рассказать о результатах процесса, не в силах дожидаться возвращения домой. Но звонил Тедди. Одного его голоса было достаточно, чтобы успокоить ее.

— Нора, есть что-нибудь от Хани?

— Нет, а у тебя?

— Нет, Трейси уже приехали?

— Мы их дожидаемся.

— Думаю, мне стоит приехать. Поможем друг другу ждать.

— О, Тедди, я даже не знаю… Стоит ли… Может, не нужно тебе приезжать?

— Я еду, — решительно сказал он. — Что плохого в том, что друг приезжает к другу, чтобы скрасить ожидание? Чего ты боишься, Нора, — что люди заподозрят нас в том, что составляет нашу страшную тайну?

Она успела услышать, как, вешая трубку, он начал мурлыкать мелодию песни, которую она никак не могла вспомнить, хотя и была уверена, что когда-то сама ее пела. Затем из глубин времени начали всплывать слова. Как там пелость? «Все скажут, что мы влюблены…»

68

Выбираться из здания суда оказалось еще тяжелее, чем входить в него. Полчища журналистов любой ценой стремились заполучить результаты процесса. Агент Джошуа по рекламе уже объявил им, что окончательное решение судом принято, но конкретных цифр не назвал.

Пресс снова и снова проклинал себя за то, что не додумался нанять парочку костоломов, чтобы защитить их от толпы. А затем за то, что оставил машину так далеко, так как вся эта орава — репортеры, фотографы, поклонники— устремилась за ними до самой парковки. «Бывают дни, когда победа не дается, несмотря ни на какие усилия», — подумал он и, вслепую размахнувшись, заставил встать на четвереньки фотографа, сунувшего свою камеру прямо Хани в лицо. Затем ему силой пришлось удерживать Хани, бросившуюся оказывать помощь этому идиоту.

— Пусть подает в суд! — прорычал Пресс.

Наконец, когда дверцы автомобиля захлопнулись, а его подопечная тщательно пристегнулась, он откинулся на кожаную спинку сиденья, тяжело вздохнул, а затем, набрав побольше воздуха, повернулся к Хани:

— Ну, что ж, по-моему, все замечательно, правда?

Хани тщательно сдерживала слезы, боясь, что их увидит Пресс или наблюдатели, все еще разглядывающие ее сквозь стекла машины, и поэтому сказала первое, что пришло ей в голову:

— Да, по-моему, все замечательно. — Ее слова прозвучали, как эхо.

— Это все, что ты можешь мне сказать? — спросил он, направляя автомобиль в общий поток движения. Искоса посмотрев на нее, он убедился, что она погрузилась в раздумья. О чем, интересно, она думала — о прозвучавшем в последний момент решении суда? О Джошуа Принсе? Или о том, какое будущее ожидало ИХ обоих?

Хороший адвокат, ведущий дело о разводе, должен быть хотя бы наполовину психологом, и он обычно имел представление, что на уме у его подопечных, но Хани своей бесхитростностью являла для него теперь такую же загадку, как и с самого начала. Ни раньше, ни теперь он не был уверен в том, что она разлюбила человека, с которым расторгала брак. Он и раньше сомневался в том, что она знает точно, чего хочет. Еще больше он сомневался в том, что теперь она получила то, чего действительно хотела.

На протяжении их сотрудничества он нередко ощущал, что ему приходится пробираться через какой-то нескончаемый розовый туман, чтобы убедить ее в необходимости предпринять некоторые шаги, чтобы заставить понять, что для успеха бракоразводного процесса несколько ударов по почкам исподтишка совершенно необходимы. Для него было загадкой, почему вещи, кажущиеся ему такими ясными и простыми, до нее доходят с таким трудом. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что инстинкт убийцы у нее совершенно отсутствует. Позже он пожалел о том, что именно ему выпало вселить в нее этот инстинкт, — ему, человеку, который в нее влюблен. Да и как можно было не влюбиться в Хани? И почему Принс оказался таким дураком?

Счастье еще, что у них не было детей и не пришлось возиться с вопросами опеки. Хотя женщине с ребенком и легче было бы рассчитывать на крупную сумму и право владения домом, путаница, связанная с опекой, оттеняла бы такие важные в бракоразводном процессе вопросы: что считать совместно нажитым имуществом и не пытается ли одна из сторон скрыть какие-то тайные сбережения. Разводящиеся родители неминуемо заканчивают дракой за детей и, используя их как оружие, стремятся не столько получить деньги, сколько посильнее досадить другой стороне. В этом бракоразводном шантаже дети превращаются в своеобразных заложников, и тянется все это до тех пор, пока один из родителей не закричит: «Сдаюсь».

Он не сомневался: окажись в деле замешаны еще и дети, Хани бы этого не выдержала и ему пришлось бы менять стратегию, чтобы избавить ее от дополнительных страданий. Ему и так не раз приходилось усилием воли возвращать себе профессиональное спокойствие и вспоминать о недопустимости личных чувств в высказываемых перед клиентом суждениях.

Кроме того, Хани пришлось выслушать и прочитать немало догадок относительно того, не спит ли дамский адвокат со своей красивой и исключительно богатой подопечной.

Выезжая на автостраду, пересекающую бульвар Сан-сет, он снова посмотрел на Хани. Так как до сих пор она не проронила ни слова, если, конечно, не считать замечания о том, что все замечательно, и все еще была погружена в глубокие раздумья, он догадался, что думает она о самом разводе, а вовсе не о решении суда.

Он убрал правую руку с руля и накрыл ею ладонь своей.

— Хани, поверь мне, ты к этому привыкнешь…

Но он ошибался. Все мысли Хани были сосредоточены на решении суда и на том, что она скажет Сэм.

Нора и Сэм сидели в оранжерее и напряженно ждали, пока Бейб пребывала за закрытыми дверями библиотеки вместе с Кэтрин и судьей. Сэм уже не взъерошивала пальцами волосы, зато принялась грызть ногти, что было проявлением еще большего волнения. Глядя на падчерицу, Нора испытывала искушение забыть об их трудной любви, обнять ее, погладить ее длинные рыжие волосы и проворковать: «Ну все, ну все, малышка… Все будет хорошо, так или иначе…»

Но, конечно же, она не могла себе этого позволить. Во-первых, это было бы нарушением правил игры, а во-вторых, она и сама не была еще вполне уверена, что все будет хорошо.

— Бедняжка Бейб, — нарушая молчание, сказала Сэм. Нора была приятно удивлена. Она предполагала, что Сэм озабочена своими собственными проблемами, а не делами Бейб. То, что она думала о Бейб, а не о себе, было несомненно хорошим знаком, говорящим в пользу Сэм.

— Ты считаешь, что у Бейб хватит сил справиться с ними? Думаешь, то, что ты ей рассказала о Кэтрин и ее настоящем отце, ей поможет?

— Надеюсь, у нее хватит сил справиться с ними и без того, что я ей рассказала.

Сэм с недоверием уставилась на Нору. Затем, покачав в отчаянии головой, она сказала:

— Думаю, что в этом и заключается огромная разница между тобой и мной, мешающая нашим взаимоотношениям. Я хочу всего лишь маленького чуда, но не рассчитываю даже на него, а ты жаждешь всего и сразу! С самого начала. Ты жаждешь огромного сияющего чуда, с фейерверком и воздушными шарами, причем немедленно! И ты не просто хочешь его или ждешь его — ты требуешь его! — Голос Сэм становился все громче. — Да, черт бы побрал и тебя, и твое чудо, ты слишком многого требуешь! Неужели ты не понимаешь? — Голос ее сорвался, и слезы потекли по ее щекам.

«О Боже милостивый! — подумала Нора, сердце ее отчаянно билось. — Неужели такое возможно? Неужели мы так близки к пониманию? Так близки к этому чуду?»

Однако, рискуя разрушить все, она сказала:

— Не будь такой дурой, Сэм. Двадцать лет — это далеко не немедленно…

Но от этих слов Сэм расплакалась еще сильнее и плакала до тех пор, пока не вошел Тедди. Он напевал на ходу: «Будешь так громко смеяться над моими шутками — все сразу решат, что мы влюблены…» — но увидев заплаканную Сэм, сел рядом и принялся ее утешать, не обращая внимания на Нору, смотрящую на него с раздражением.

— Не надо плакать, дорогая. Вот увидишь, все будет хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Я верю в это.

— Ты веришь в чудеса? — просопела Сэм, глядя на Нору.

— Я верю в тех, кто их творит…

Сэм отвернулась от Норы и Тедди, готовая задать следующий вопрос, но не успела этого сделать. Они услышали, как открылась и захлопнулась дверь библиотеки, а затем хлопнула входная дверь. Сэм вскочила:

— Они уезжают! Трейси уезжают! Все кончено!

Нора тоже встала. Она вспомнила слова Т. С.: «Можно считать, что неприятности позади, когда толстуха запела». Это-то нельзя было отнести ни к огромной Кэтрин, ни к маленькой Бейб.

Но вдруг в дверном проеме появилась хрупкая женщина в желтом костюме и туфлях на высоких каблуках. Широко раскинув руки и улыбаясь, она пела «Мой путь». Последнюю строчку она перефразировала, и у нее вышло: «Я сделала это по-твоему…»

69

У въезда в поместье Грантвуд Пресс был вынужден резко свернуть вправо, чтобы избежать прямого столкновения с выезжающим из ворот «линкольном», — кому-то не терпится убраться отсюда.

— О Боже! — простонала Хани. — Это же Трейси — родители моей подруги. Ты знаешь Бейб Райан, жену сенатора? Она так боялась этой встречи с ними, разговора о разводе. Мне следовало быть здесь, поддержать ее. Я опоздала. Я подвела ее.

Пресс попытался ее успокоить:

— Послушай, не слишком ли для тебя? Ты должна была думать о своих проблемах. А твоя подруга уже большая девочка. Достаточно большая для того, чтобы самой разобраться со своими родителями.

Может быть, и так. Но Сэм сама точно не разберется. Без моих денег студию ей не получить, а теперь…

Пресс въехал во двор. Увидев машину Тедди, Хани поняла, что он приехал узнать, чем закончилось дело в суде. Станет ли он гордиться мной? А Нора? Но как быть с Сэм? Она этого никогда не поймет! Она ни за что меня не простит!

— Ты совершенно уверена, что не хочешь позавтракать со мной, Хани? Ты знаешь, это входит в оплату. И потом, завтрак с адвокатом после завершения процесса— это правило для разведенного.

— Мне придется просить тебя об отсрочке, Пресс. Они все ждут меня, и я должна выяснить, как дела у Бейб. А кроме того, уже два часа. Слишком поздно… для завтрака.

Пресс вышел из машины, обошел ее и открыл дверцу для нее.

— Мы всегда можем заменить завтрак обедом. Обедать ведь никогда не поздно? — Он сгреб ее в свои неуклюжие объятия. — Не стесняйся позвонить мне, как только почувствуешь себя в настроении пообедать со мной или просто поговорить.

— Конечно, — сказала она и ответила на его объятия. — Ты был прекрасен, ты настоящий друг.

— Спасибо на добром слове, — сказал он и изобразил шутливую покорность на лице. — Всегда помни, что для меня ты скорее лучший друг, чем клиент. О'кей? А если твоей подруге Бейб потребуется при разводе адвокат — лучший специалист в этой области, — присылай ее ко мне. Твои друзья — это мои друзья.

Она проводила взглядом выезжающий за ворота «порш» и повернулась лицом к центральной двери дома. Сначала ей хотелось узнать, как Бейб удалось вырваться из своего огненного кольца, а уж потом сообщить новости Сэм…

Она предполагала, что дверь откроет Эдмунд — один из дворецких — или сама Сэм, и уже приготовилась было к встрече с ней. Но ее сердце запрыгало от радости и облегчения, когда она увидела Бейб, улыбающуюся и светящуюся от восторга…

— О, Бейб! Мне кажется, нет смысла спрашивать тебя, как ты из всего этого выпуталась. Мне все стало ясно, когда я увидела твою мать и судью уносящимися отсюда так, словно кто-то подпалил им хвост.

— Хани, дорогая, можешь повторить это снова!

— О, Бейб, я счастлива до слез. Как тебе это удалось?

— Самым наилучшим образом — хорошие люди задали мне направление, а все остальное я сделала сама. Детали потом, вместе с последними новостями, — ну, знаешь, то, что мне рассказала Нора о Кэтрин и моем отце… моем настоящем отце. А сейчас все нервно грызут ногти и ждут от тебя подробностей. Пока есть еще немного времени: когда Кэтрин и судья читали мне свой ультиматум, я вспоминала знаменитые слова их любимого персонажа, бывшей Первой леди Нэнси Рейган, они мне показались очень подходящими. — Хани принялась хихикать еще раньше, чем Бейб успела произнести эти слова: «Просто скажи «нет»!»

Нора и Тедди заключили ее в свои объятия, не дав вымолвить ни слова. Это означало, что для них было не важно, чем закончилось дело в суде. Они верили в нее на все сто: богатая ли, бедная ли, замужняя или разведенная— она все равно оставалась их Хани. Но даже отвечая на их объятия, она не удержалась и попыталась поймать своими полными слез глазами взгляд Сэм — глаза Сэм тоже были полны слез. Интересно, останется ли она прежней и для нее, особенно после того, как расскажет ей о решении суда?

Но прежде чем она успела раскрыть рот, заговорила Сэм:

— Хани, я должна кое-что тебе сообщить.

— Прошу тебя, Сэм, позволь сначала мне.

— Ну, нет. Не пытайся командовать мной только потому, что ты богата и знаменита. Я настаиваю, чтобы первой дали слово мне! — Она сделала глубокий вдох и посмотрела на Нору, впившуюся в нее взглядом. Для всех было загадкой, что Сэм собиралась сообщить Хани.

— Поговорив с одной всем нам хорошо знакомой вдовой, поинтересовавшись у нее, не согласится ли она рассмотреть наше с тобой предложение о приобретении студии и заручившись от нее преимущественным правом покупки…

— Подожди, Сэм, пожалуйста, выслушай меня! — взмолилась Хани.

— Нет, сначала ты выслушай меня! Не забывай, что я старше и всегда побеждала тебя в армрестлинге и на теннисном корте. Итак, как я уже сказала, заручившись от нашей веселой вдовы преимущественным правом покупки студии, я передумала. Я решила, что не буду твоим партнером.

Сэм бросила еще один беглый взгляд на Нору и — о, чудо из чудес! — увидела, что та улыбается сквозь слезы! Не может этого быть! Своими безрадостными словами она доставила этой женщине радость. Чудесам нет конца!

Решение Сэм до такой степени потрясло Хани, что она никак не могла прийти в себя.

— Но почему? Почему ты передумала? Почему ты не хочешь больше быть моим партнером?

— Хани-Зайчик, если ты хочешь знать правду, я тебе скажу: мне кажется, из тебя выйдет довольно паршивый партнер. Ты сразу заграбастаешь самые лучшие роли, и потом, откровенно говоря, я не считаю, что ты уже в достаточной степени готова к работе в кино. Дело кончится тем, что мы окажемся на раскаленной сковородке, а прекрасная студия пойдет прахом прежде, чем мы успеем моргнуть глазом. Боюсь, что на данном этапе твоей карьеры твой удел — это телевидение. Пожалуй, тебе и впрямь следует поступить так, как ты и собиралась— поезжай в Нью-Йорк, учись актерскому мастерству и, когда будешь готова, выходи на сцену. Театр — чертовски хорошая школа, если, конечно, ты не передумала ехать в Нью-Йорк и не решила остаться на телевидении.

Хани была изумлена. Из сказанного Сэм она не могла поверить ни в одно слово. Неважно, сколько денег она получила по решению суда. Было совершенно очевидно, что Сэм предоставляла ей полную свободу. Сэм принесла для нее в жертву не меньше, чем она собиралась принести в жертву для Сэм.

Да, но что она сказала в конце? «Если, конечно, ты не передумала ехать в Нью-Йорк и не решила остаться на телевидении». Что бы это могло значить?

Она поочередно перевела взгляд с Сэм на Тедди, Нору и Бейб. Все они выжидательно смотрели на нее, но никто из них не решался задать главный вопрос: получила ли она четверть миллиарда, а если нет, то сколько получила? Все они допускали, что в последний момент Хани могла не выдержать и отступить — оказаться не в состоянии расколотить жизнь принца Джошуа на такое количество кусков, что «все королевские кони и вся королевская рать» не смогут собрать ее снова; уступить то, что принадлежит ей по праву. Или согласиться остаться в Голливуде для участия в новом сериале «Роял продакшнз». Или даже пойти на примирение с Джошуа, не в силах устоять перед соблазнительными предложениями и все еще любя его…

— Итак, почему никто не спрашивает меня об окончательном решении? — требовательно спросила Хани. — Почему все вдруг сделались так застенчивы? О, я знаю, о чем ты подумала, Сэм Грант. Что я слишком мягкосердечна и даже если и получила, все, на чем настаивала, то теперь сожалею и мечтаю вернуть все это Джошуа. Поэтому ты приняла такое решение. Ты дала мне шанс на этот случай не чувствовать себя виноватой перед тобой. Ты даже готова допустить, что я передумала учиться актерскому мастерству и могу позволить Джошуа втянуть меня в участие в новом сериале.

— Ты не слишком мягкосердечна — ты слишком добросердечна.

Хани улыбнулась:

— Что ж, спасибо, Саманта. — Она вдруг почувствовала себя намного лучше — у нее было чем ответить Сэм на ее «выпад» по поводу того, что ее удел — телевидение.

Она повернулась к отцу:

— А ты, папа, хочешь знать, сколько мне присудили?

Тедди серьезно посмотрел на нее:

— Какое это имеет значение? Много денег, мало денег или совсем нет денег — важно, как ты сама к этому относишься, можешь ли ты с этим жить и чувствовать себя счастливой. А я уже знаю, что ты можешь.

— Полагаю, это означает, ты думаешь, что я позволила Джошуа откупиться от меня значительно меньшей суммой, чем я требовала сначала? — Не получив ответа, она повернулась к Норе. — Сегодня утром ты дала мне пищу для размышлений. Не хочешь ли ты узнать, к чему я пришла?

— Если помнишь, я сказала, что доверяю тебе, и к какому бы решению ты ни пришла, оно будет несомненно правильным. Но должна признать, мне не терпится узнать, правильными ли оказались мои предположения, — улыбаясь, ответила Нора.

— Тогда расскажи мне о своих предположениях, а я скажу, ошиблась ли ты.

Нора рассмеялась:

— Я лучше дождусь, когда ты сама все расскажешь, а уж потом скажу тебе, совпало это с моими предположениями или нет.

— Пытаешься перестраховаться? Ну, ладно, тогда я сама попробую угадать, как ты рассуждала. Поскольку ты вообще-то романтичная натура, как бы ты ни пыталась скрыть это от нас, я думаю, ты решила, что я все еще люблю Джошуа и буду вести себя соответственно — как влюбленная женщина.

Нора только загадочно улыбнулась, а Бейб охватила руками шею Хани:

— О, Хани, это замечательно. Мы все понимаем.

— Что вы понимаете и что замечательно?

— Замечательно, что ты признала, что все еще любишь Джошуа. Ведь ты всегда любила его так сильно, а мне Грег даже никогда не нравился. И я думаю, что не ошибусь, если скажу за всех: мы поймем, если ты снова захочешь выйти за него замуж.

— Что ж, спасибо тебе за понимание, Бабетта Трейси.

Они снова с нетерпением посмотрели на нее, и ей оставалось только рассказать — не имело смысла приносить извинения, давать объяснения или комментировать свои действия. Ведь это были ее друзья, ее семья, близкие ей люди.

И все же ее так и подмывало подразнить их.

— Ну что ж, раз ни у кого не хватает духа прямо спросить, сколько денег я в конце концов получила или что произошло, придется предоставить вам возможность узнать об этом из пятичасовой программы новостей.

Но когда они все стали наседать на нее, она не выдержала и уступила.

— Ну, хорошо. Я вам скажу. Мы даже не входили в зал заседаний, даже не предстали перед судьей. Вы видите перед собой счастливую совладелицу «Ройял Продакшнз», я бы сказала, официальную совладелицу.

Все были ошеломлены, за исключением Норы.

— Ты уверена, что хотела именно этого? — спросил Тедди.

— Уверена. Таким образом, я получила все, чего добивалась— и в моральном, и в правовом, и в финансовом отношении. Я получила более или менее то, что мне причиталось, и при этом не разрушила компанию Джошуа.

— Ну, тогда я счастлив за тебя.

— Это так? Между вами установились просто деловые отношения? — спросила Нора — на губах заиграла тонкая, озадаченная улыбка.

Хани рассмеялась:

— О да, я не ошиблась на твой счет. Ты неисправимо романтичная натура. Правда, папа? — Она посмотрела на отца — теперь такая же тонкая вопрошающая улыбка заиграла на ее губах. — Все, что мне остается сказать — да, пока между нами установились чисто деловые отношения. Отношения уважающих друг друга людей.

— Что за «пока»? — спросила Бейб. — Уж не оставляешь ли ты себе пути к отступлению?

— Послушай, Бейб, для женщины, ставшей на старый добрый путь расторжения брака, ты высказываешься довольно бесцеремонно об отношениях другой женщины с ее бывшим мужем. Так или иначе: нет. Я не верю ни в какие пути к отступлению.

— Но ты достаточно громко хлопаешь за собою дверью? — спросила Бейб.

Эти слова заставили рассмеяться всех, кроме Сэм. Она сказала:

— В одном я оказалась права. Ты остаешься здесь, в Голливуде, и будешь и дальше работать на телевидении. А почему бы и нет? Ты совладелица крупнейшей телекомпании в мире.

— Ты не права по обоим пунктам, Сэм. Как только я решу все со своим адвокатом, я стану совладелицей крупнейшей телекомпании в мире только на четверть. Поскольку я уезжаю учиться в Нью-Йорк, я бы хотела, чтобы здесь остался кто-то, кому я могла бы доверить свои деловые интересы. Пусть даже не в такой широкой области, как кинематограф, а всего лишь в области телевидения, — сказала она, передразнивая Сэм. — Как бы там ни было, доверяя свои интересы таким людям, как моя несравненная подруга Саманта Грант и мой несравненный бывший муж, управляющий «Краун продакшнз», я могу спать спокойно, не правда ли? Ты ведь не будешь слишком возражать против того, чтобы стать совладелицей четверти простой телекомпании?

В шоке Сэм бросила быстрый взгляд на Нору, желая убедиться, что та поражена так же, как и она, но казалось, что заявление Хани ту нисколько не удивило, — казалось, она заинтересованно ждет, что еще принесет этот день.

— Я не могу позволить тебе сделать это, Хани…

— О, Сэм, тебе придется мне позволить. Я знаю, что это не главная твоя мечта — ты хотела купить студию. Но разве это не так же прекрасно?

— Но, Хани, никто не может осуществить мечту другого. Это как с Бейб. Только она сама могла послать к чертям Кэтрин с судьей. Никто бы не сделал это за нее. Так же и с мечтами. Воплотить их в жизнь человек может только сам, и если ему это удается, то он получает все, чего хотел.

А затем, несмотря на присутствие Бейб, Тедди и Норы, она понизила голос и стала говорить, как бы по секрету:

— Только между нами, малышка, не говори об этом моей ведьме-мачехе — я не в состоянии руководить даже программой новостей, не говоря уже о крупнейшей телекомпании в мире или «Грантвуд студией». Это не было моей настоящей мечтой — лишь ее имитацией, воздушным замком. — Она повернулась к Норе: — Так что ты об этом думаешь?

Нора рассмеялась:

— О чем? О том, что ты назвала меня ведьмой или о принятом тобой весьма зрелом решении?

— Кстати, о мечтах! Она действительно это сказала или мне пригрезилось? Она действительно употребила слово «зрелое» по отношению к чему-то, совершенному мной?

Собственно, я не имела в виду ни того ни другого. Просто я подумала, что когда ты будешь разговаривать со своими покупателями, то могла бы и обо мне замолвить словечко. Спросить, не требуется ли им хорошая, но неопытная киношница, у которой на кино чутье. Ты могла бы сказать им, что хоть я и самонадеянная, чем и знаменита, зато красивая, сообразительная и вообще классная. Можешь даже добавить, что кино у меня в крови.

— Я, конечно, могла бы. Но поскольку ты настаиваешь на том, что каждый должен все делать за себя сам, тебе предоставится возможность самой спросить об этом одного из новых владельцев студии. Он появится на следующей неделе.

— Нет, будет лучше, если это сделаешь ты. В конце концов, это ведь ты знаменита своим очарованием. Правда, Тедди?

Тедди рассмеялся:

— Правда. Самая очаровательная особа из всех, кого я когда-либо знал.

— Сейчас это не имеет значения, — поспешно сказала Нора, опасаясь, что Тедди прервет ход беседы. — Можешь не волноваться, этому человеку ты не покажешься недостаточно очаровательной, Сэм. Вы уже имели удовольствие встречаться, и смею тебя уверить, его мнение о тебе самое благоприятное.

— Нора, ты перестанешь говорить со мной загадками? Кто это?..

— Это Хьюби. Он возвращается домой на следующей неделе, и он — один из двух новых совладельцев студии. Вернее, будет им, как только я поставлю свою подпись в доверенности на его имя.

Сэм опустилась на мягкую, обитую ситцем софу.

— Не могу в это поверить! Хьюби наконец возвращается и становится совладельцем студии? Ты управляла ею по доверенности за него?

Хани и Бейб уселись по бокам возле Сэм, инстинктивно чувствуя, что наступает момент истины и ей может потребоваться их поддержка. Тедди осторожно усадил Нору на софу напротив трех женщин. Она ждала этого мгновения много лет, ждала терпеливо, стойко, и теперь, когда оно настало, он хотел, чтобы она расслабилась и насладилась им. Затем он и сам уселся рядом с ней и положил ей руку на плечо, что весьма удивило Сэм, Бейб и Хани.

— Нора, мне кажется, что мы все ждали достаточно долго. Может быть, ты объяснишь?

Она бросила взгляд на его руку, лежащую на ее плече. «Объяснить что? Значение этого его жеста?»

— Объясни насчет опекунского фонда. Фонда Хьюби.

— Да, конечно.

— Конечно. Пришло время для большой правды и нескольких слов лжи во спасение…

— Это вовсе не трудно. Когда я вышла замуж за Хью Кантингтона, он усыновил Хьюби. Он был очень добрым человеком и относился к нему так же, как и к своим четырем родным сыновьям. Именно поэтому он захотел чтобы Хьюби получил в наследство равную с ними долю его состояния. В то же время он понимал, что Хьюби еще недостаточно созрел для такого большого наследства, и поэтому он завещал его долю на мое имя, подразумевая, что, когда Хьюби будет к этому готов, я переведу все на него. Теперь, я чувствую, это время пришло.

— Но как же студия? — вскрикнула Сэм. Она все еще пребывала в некотором смущении.

— Сейчас и до нее доберемся. Вскоре после того, как я вышла замуж за твоего отца, он рассказал мне о своих больших финансовых трудностях. Ему требовалась крупная сумма денег, чтобы защитить «Грантвуд студию» от банков-кредиторов. Собственно, я думаю, что больше всего его заботило, как сохранить эту студию для тебя, его дочери, которую он так любил. Он всегда рассматривал студию как наследство, которое он тебе оставит. Он говорил: «Кино у этой девочки в крови — так же как и у меня».

Пока она выдерживала паузу, Сэм спросила жалобно:

— Он и вправду так говорил?

— Да, — с легкостью солгала Нора. — Итак, я сделала единственную возможную вещь — я дала ему деньги Хьюби, но поскольку я владела ими по доверенности, то обязана была оформить все легально. Сделка была чистой, поскольку наследство Хьюби примерно равнялось половине стоимости студии, вот и все.

— А как же то, что Хью Кантингтон оставил в наследство тебе? Не сомневаюсь, что тебе он завещал не меньше, чем Хьюби и другим своим сыновьям, — ехидно спросила Сэм. — Почему ты дала ему деньги Хьюби, а не свои?

Нора подумала, что этого вопроса и следовало ожидать от Сэм. Открыть ей, что она выкупила «Грантвуд студию» полностью, используя и деньги Хьюби, и свои собственные, или снова солгать?

Несомненно солгать!

— Потому что мои деньги в тот момент были вложены в дело и извлечь их из оборота было бы не просто.

Принимая эти объяснения, Сэм покачала головой, а затем сказала взволнованно:

— Я рада, что ты так поступила, Нора. По крайней мере, мой отец смог до смерти сохранить «Грантвуд». И я рада, что Хьюби станет теперь совладельцем студии— он мой сводный брат, и это хорошо, что студия остается в семье.

Бейб и Хани сочувственно пожали ладони Сэм, каждая со своей стороны. Тем временем Нора ожидала услышать от Сэм следующий вопрос: кто собирается приобрести вторую половину прав на владение студией? Вопроса не последовало — по-видимому, смирившись, Сэм решила, что не вправе задавать его. Нора встала:

— Что ж, поскольку все вопросы решены, — она посмотрела на часы, — а обедать уже слишком поздно, предлагаю устроить ранний ужин.

Тедди тоже встал:

— Нора, дорогая, по-моему, нам следует поговорить еще кое о чем.

— Всему свое время, Тедди, милый, все свое время. — Сказав это, она пригласила всех в столовую. Когда она открыла дверь, все увидели, что столовая украшена воздушными шарами и лентами, а стол накрыт не просто для ужина, а для праздничного застолья…

Тедди и девушки в изумлении посмотрели на нее, и она пожала плечами:

— Итак, все вы знаете, как я люблю устраивать вечеринки. День сегодня был долгим и полным ожиданий, и мне нужно было чем-нибудь себя занять. Кроме того, мне показалось, что было бы здорово завершить день праздничной вечеринкой, независимо от того, как он закончится, всем нам захочется поднять бокалы за новые свершения. А теперь все быстро по местам — возле каждого прибора лежат именные карточки.

— Именные карточки для вечеринки из пяти человек? — удивилась Сэм. — Не слишком ли? — Но тут она увидела возле своего прибора конверт со своим именем. Такие же конверты лежали возле приборов Тедди, Хани и Бейб. — Что это? — спросила она у Норы, взяв конверт.

— Сюрприз. В конце концов, что за вечеринка без сюрпризов?

— Действительно? — ухмыльнулся Тедди. — Я думаю, девочки, вы не станете возражать, если я первым открою свой конверт. Мне не терпится. С того самого дня, как я познакомился с Норой, я жду от нее какого-нибудь сюрприза.

Девушки, хихикая, наблюдали за Тедди. Разорвав конверт, он извлек из него новенький блестящий золотистый ключ и сопроводительную записку. Он посмотрел перед собой и поймал взгляд сидящей напротив него Норы.

— Мне прочитать записку вслух или просто спеть?

— Лучше уж прочти ее вслух по-хорошему, — угрожающе сказала Хани, а Нора добавила:

— Мне кажется, тебе следует послушаться своей дочери.

«Это ключ к моему сердцу — он же ключ к моему дому, ибо мой дом — это твой дом».

— О-о! — не удержалась Хани, хотя теперь ее вряд ли уже чем можно было удивить. Бейб вздохнула — настолько это все было романтично, а Сэм спросила:

— Это что означает, что он переезжает к нам?

Все рассмеялись.

— Моя очередь, — воскликнула Бейб и разорвала свой конверт. В нем тоже оказался ключ. Она прочитала вслух записку:

— «Если тебе требуется место, чтобы вешать шляпу, пока ты не найдешь пристанище для своего сердца, мой дом открыт для тебя. От имени Теодора Розена — Нора Грант».

Бейб прослезилась. Она плакала до тех пор, пока Тедди, удивленный ходом событий не меньше ее, не сказал:

— Не нужно плакать, Бейб. Все это не так уж и трогательно, как кажется. Я ведь не дарю тебе свой дом, а просто временно одалживаю.

Бейб в последний раз всхлипнула и вытерла щеки ладонью.

— О, я плачу не поэтому. Я плачу потому, что твой ключ выглядит — как золотой, а мой — как простая железка.

— Все снова рассмеялись, а Нора стала объяснять:

— Мне очень жаль, но, к сожалению, я только в последний момент узнала, что тебе может потребоваться временное жилье, и у меня не было времени, чтобы заказать ключ из золота. Все, что мне оставалось сделать— это снять простой дубликат с того ключа, что висит у меня на цепочке.

Несмотря на то, что Нора и сама достаточно ясно дала всем понять ход своей мысли, она вспыхнула, когда Сэм сказала:

— Судя по тому, что наша младшенькая получила ключ к его дому, а он — ключ к ее дому, он переселяется к нам. Это больше не вызывает никаких сомнений.

— А поскольку моего согласия никто не собирается спрашивать, я сама любезно даю его, — сказала Хани и разорвала свой конверт. — Жду не дождусь своего ключа.

Хани несколько раз встряхнула конверт, но ничего металлического в нем не оказалось. Зато выпал ключ, вырезанный из картона, авиабилет и записка. Она прочитала:

— «Агент по недвижимости в Нью-Йорке вручит тебе настоящий ключ от апартаментов на выбор — первый, заключительный и месячный взносы уже внесены. Что касается билета — он только в один конец, от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. По первому зову души ты сможешь прилететь на крыльях любви к тем, кто так тебя любит».

Какие-то секунды Хани сидела не в силах вымолвить ни слова. Затем она встала, обошла вокруг стола и, обняв Нору, сказала:

— Ни одна мать не сказала бы лучше.

Все зааплодировали, а Тедди громче всех.

— Это лучше любого «Оскара». Теперь, полагаю, наступил мой черед, — сказала Сэм и разорвала свой конверт. — Мне кажется, я уже знаю, что будет открываться моим ключом — мои собственные апартаменты. Это позволит освободить от меня помещение, что было бы весьма справедливо. Этим двум голубкам вдвоем здесь будет лучше.

Но тут из ее конверта выпал огромных размеров ключ, вернее, макет ключа с прицепленным к нему ярлыком, и другой конверт, меньший по размеру, чем первый. Увидев это, Сэм спросила:

— Что мне прочитать сначала, Нора? То, что написано на ярлыке, или то, что в конверте?

— То, что на ярлыке.

Сэм прочитала вслух:

— «Ключ от волшебного царства», — и, неуверенно рассмеявшись, спросила: — Что это? Шутка?

— Прочти, что написано на конверте, — потребовала Хани.

Сэм с запинкой прочитала:

— «Сертификат зрелости». Что это значит? — сухо спросила она.

— То, что там написано, — ответила Нора. — Почему бы тебе не открыть его?

Сэм стала не спеша открывать его, но ей казалось, что она уже знает, что лежит внутри. То, что оставил ее отец… Наконец-то. Она извлекла из конверта сертификат. В нем говорилось о переводе собственности на имя Сэм, и внизу стояла подпись Норы. Молча, не в силах произнести ни слова или хотя бы взглянуть на свою мачеху, она передала сертификат Бейб, Хани и Тедди, чтобы те сами убедились, что отныне она — законная держательница пятидесяти процентов акций «Грантвуд студии».

Но ей нужно было что-нибудь сказать, и, улыбнувшись наконец сквозь слезы Норе, она вымолвила:

— Что ж, все, что я могу сказать, это то, что все это очень кстати… — На что Нора ответила:

— Что ж, все, что могу сказать я, это то, что ты очень кстати выросла.

«Могла бы и поцеловать меня, — подумала Нора. — Могла бы сказать: «Спасибо, мама». Но пока хватит и мама. Всему свое время». Она радостно улыбнулась Тедди:

— Мне кажется, наступило время для тостов. Ты откроешь шампанское или позвать Эдмунда?

— Я сам. Пусть это останется нашим семейным событием.

— Подождите, — сказала Сэм, вскакивая со стула. — Мне надо еще кое-что обсудить с Норой. Я уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что моих знаний недостаточно для того, чтобы управлять студией. Хьюби, насколько мне известно, тоже уже стал достаточно взрослым и вполне компетентным. Он великолепно проявил себя в Корпусе мира. Но что он смыслит в руководстве киностудией и вообще в кинематографе? Он знает об этом даже меньше, чем я. Боюсь, что мы с ним вдвоем сможем лишь похоронить студию.

— Это заявление доказывает, что ты повзрослела, Сэм. Но не волнуйся. То, что вы с Хьюби становитесь совладельцами студии, не означает, что вам самим придется управлять ею без помощи опытных продюсеров, на которых вы могли бы положиться, они могли бы вас направить, дать вам хорошую школу. Все эти продюсеры уже на своих рабочих местах. Многие из них — это те люди, на которых полагался твой отец. Так что все, что требуется от вас двоих — это «плыть по течению», как говорил Т. С.

Сэм села, удовлетворенная ответом Норы, но тут заговорила Бейб:

— Я вот о чем подумала: это, конечно, хорошо, что теперь мне известно, кто я такая, что мне удалось выдержать встречу с Кэтрин и судьей, но я никогда не спрашивала тебя о моем отце, а ты, Нора, никогда мне ничего не говорила о нем. Жив ли он, а если жив, то где он?

— Извини, Бейб, но я не имею об этом ни малейшего представления. И не могу иметь. Но почему бы тебе самой не попытаться выяснить это? Ты могла бы порасспросить свою мать или судью, выяснить, что известно им.

— Нет, я не хочу разговаривать с ними… Я не желаю…

— Но рано или поздно тебе придется, Бейб. Ты будешь вынуждена. Ты не сможешь спокойно взглянуть в лицо будущему, не уладив отношения со своим прошлым. А это значит, что тебе придется найти какие-то пути к примирению с твоей матерью и судьей ради всех вас. Это так же важно, как и поиски твоего отца.

— А еще тебе следует подумать, что ты будешь делать дальше. Ведь работу в Вашингтоне ты потеряла, — сказала Сэм. — А не хотелось бы тебе поработать на студии? Я уверена, мы сможем подыскать для тебя что-нибудь интересное. Конечно, чечеточница нам не потребуется. Таких фильмов больше не снимают.

— Замечательно, Сэм, но отныне оставь шутки для меня. Ты же знаешь, как мне всегда хотелось стать комиком, а теперь я знаю почему— мой отец был комиком. У меня это в крови! И я стану комиком — ведь я уже взрослая и не обязана спрашивать разрешения у кого бы то ни было! Во всяком случае, я попробую. Кто знает, может быть, мне удастся найти отца и он научит меня секретам своей профессии. И пусть кто-нибудь только посмеет посмеяться над этим!

Никто и не посмел, за исключением Хани, не замедлившей объясниться:

— Извини, Бейб. Просто я вспомнила о том, как несколько лет назад ты написала пародию и начала ее словами «леди и эмбрионы» вместо леди и джентльмены. Это было…

Бейб презрительно махнула рукой:

— Нечего извиняться. Я знаю таких, как ты.

Хани неуверенно усмехнулась:

— Таких, как я? Что это значит, ты, шутиха?

— Ну, таких… Ну, знаешь… евреек-полукровок. — Бейб весело рассмеялась, и все посмотрели на нее так, словно она сошла с ума. — До меня сейчас кое-что дошло — я стопроцентная еврейка! Как ты, Тедди. Ты должен будешь мне все об этом рассказать… Как это бывает и все такое. Может быть, я даже начну посещать еврейскую школу. — Она счастливо вздохнула: — Ура! Без дела мне не сидеть…

Продолжая смеяться вместе со всеми, Сэм сказала, растягивая слова:

— Хани права — ты действительно шутиха, но ты наша шутиха и мы тебя любим.

— Думаю, что на этой ноте мы можем закончить и перейти к тостам, иначе мы сегодня так и не поужинаем, — сказал Тедди, доставая шампанское из серебряного ведерка. Как раз в этот момент вошел Эдмунд и прошептал что-то на ухо Хани.

— Спасибо, Эдмунд. Я возьму трубку в библиотеке. — Извинившись, она встала. — Джошуа звонит.

— Почему бы тебе не взять трубку здесь? — с наивным видом спросила Сэм.

— Нет, Сэм, дорогая. Но вы не пейте без меня. Я сейчас.

— Итак, что на этот раз хотел от тебя наш гений? — требовательно спросила Сэм, когда Хани вернулась.

— Он всего лишь хотел поужинать со мной завтра, а заодно обсудить вопросы, связанные с продажей Краун Хауза.

— Ну, конечно… И что ты ему на это ответила?

— Я сказала, что сама позабочусь об этом перед отъездом в Нью-Йорк и что встречаться необязательно. Ты довольна?

— Вопрос в том, доволен ли он?

— У него нет другого выбора. Затем он спросил, может ли он как-нибудь навестить меня в Нью-Йорке, когда я устроюсь. Я ответила, что это было бы очень мило с его стороны.

— Я бы не стала ему доверять. Он захочет тебя вернуть и попытается заделать тебе ребенка.

— Хани усмехнулась:

— Мне кажется не очень уместным говорить об этом в присутствии моего отца. Кроме того, это личное дело двух взрослых людей. Конец дискуссии.

— Будем надеяться, — сказал Тедди. — Если вы закончили, я открываю шампанское. Но прежде…

Но тут опять вошел Эдмунд и снова прошептал что-то на ухо Хани. И снова она была вынуждена извиниться:

— Сейчас вернусь.

— Уау! — закатила глаза Бейб. — Для женщины, которая только что развелась, она делает успехи довольно быстро.

— Ну, и кто на этот раз? — спросила Бейб. — Уоррен Битти?

— Не хотелось бы тебя разочаровывать, но это всего лишь мой адвокат Пресс Рудман.

— А что ему надо?

— Поужинать со мной завтра вечером.

— Чтобы обсудить вопросы развода, — сказала Сэм.

— Вовсе нет. Просто чтобы поужинать.

— И что ты ответила?

— Я согласилась. И предложила, если он не возражает, захватить свою подругу Бейб, чтобы она могла познакомиться с ним и, возможно, обсудить вопросы расторжения своего брака.

— Правда? — удивилась Бейб. — Звучит интригующе. А он симпатичный?

— Ну, он, конечно, не Уоррен Битти, но тебе он может показаться сексуальным.

— Да, это действительно может заинтриговать.

Тут все три подруги залились каким-то детским смехом, и Тедди сказал:

— Нора, пожалуйста, прими какие-нибудь меры по повышению уровня зрелости за этим столом!

Норе все это напоминало события двадцатилетней давности — сама не в силах сдержать смех, она возразила:

— А почему бы тебе не заняться этим? Разве ты теперь не хозяин в доме?

— Конечно, нет. В этом доме я всегда исполнял роль сожителя и еще не решил, соглашусь ли поменять ее на эту…

Все четыре женщины мгновенно перестали смеяться и уставились на него.

— Может быть, прокомментируете свое заявление, Теодор Розен? — спросила Нора. — Разве вы сами не настаивали на этом?

— Как можешь ты так говорить? Ведь с самого первого дня нашего знакомства ты всегда манипулировала мной.

— Я манипулировала? Девочки, защитите меня!

— Извини, Нора, — пожала плечами Сэм. — Ты всегда манипулируешь. Даже вчера вечером, когда ты сказала неправду…

— Не говори глупостей. Когда это я говорила неправду?

— А как же насчет вчерашнего вечера? Ты сказала, что у тебя нет отбоя от предложений на покупку студии… Что покупатели стоят в очереди.

— Ах, это, — с облегчением сказала Нора. В какой-то момент она перепугалась, что слова Сэм насчет ее лжи — не шутка. — Но должна же я была что-то сделать, чтобы подтолкнуть тебя на путь к зрелости… Это называется ложь во спасение.

— Боюсь, что нет. Это скорее манипуляция, а не ложь во спасение. Я же вам говорила вчера вечером, девочки, — моя дорогая мачеха — мастер-манипулятор.

— Она говорила, Нора, и боюсь, что она права, — Хани испустила драматичный вздох. — Думаю, мы все стали жертвами твоих искусных манипуляций. Особенно сегодня. В подтверждение этого простой факт: еще до того, как мы окончательно решили, что собираемся делать дальше, ты уже приготовила свои сюрпризы. Ты могла сделать это только сегодня утром, очень рано. А сертификат Сэм на право владения студией? Очевидно, что ты подписала его несколько дней назад. Так что же это, как не ловкая манипуляция, при помощи которой ты заставила всех нас сделать то, что тебе было нужно! А папин ключ? Самая настоящая хладнокровная манипуляция! Ты рассчитывала на то, что он настоящий джентльмен и не позволит себе унизить тебя отказом.

— Ну, что касается меня, она может манипулировать мной сколько ее душе угодно. Я вполне довольна, — сказала Бейб.

— Это заявление по существу, — провозгласил Тедди, как будто он выступает в суде. — А вот я не удовлетворен качеством манипуляций. Собственно, я недоволен двумя вещами.

— О? Наступает время поисков виновных? — спросила Нора. — Просим, просим. Расскажи, чем ты недоволен, и, может быть, мне удастся внести какую-то ясность. Вы знаете, я не из тех, кто отвергает вызов.

— Я думаю, что на этот раз своими манипуляциями ты хочешь выхлопотать мне Нобелевскую премию или, по крайней мере, втянуть меня в блестящий брак.

— Ну, скажем так, над первым я все еще работаю. Что же касается второго, если тебе хочется быть моим сожителем, я внимательно изучу твое предложение. В конце концов, сожителя у меня еще не было. Что скажешь?

— Я скажу, — ответил Тедди, выстреливая пробкой, — что за это следует выпить. И пока мы все в сборе, выпьем за Хани, Сэм и Бейб, а заодно и за последний блестящий развод.

Через год после вечеринки

Лос-Анджелес. 1991

Стоя у окна спальни, Нора окинула взглядом пейзаж поместья Грантвуд — голубая даль бассейна, зеленые лужайки, яркие краски садов, пестрящих ранними цветами вперемешку с массивными тропическими растениями. Настоящий южнокалифорнийский пейзаж, несмотря на то что само поместье устроено в духе английской деревенской усадьбы.

Справа, на самом краю участка была расположена небольшая, всего на три лунки, площадка для игры в гольф. Ею редко кто пользовался — на это никогда не хватало времени. Слева был теннисный корт. Она почти ясно представляла себе, как по нему бегают Сэм и Хьюби в белых теннисных костюмах — Хьюби неспешно, Сэм более азартно, вкладывая в каждый удар такую силу, словно пытаясь уложить кого-то наповал.

Прямо за кортом — огромный кукольный дом; в таком могла бы играть четырнадцатилетняя королева Франции до того, как ей отрубили голову. Только грантвудский кукольный дом, увитый тропическими лианами и обставленный использованными кинодекорациями, выглядел чисто по-лос-анджелесски. Нора прикрыла глаза, и в ее голове возникли голоса трех голливудских принцесс — Сэм, Бейб и Хани. Девчонками они играли во взрослых и мечтали о тех временах, когда они вырастут и жизнь станет прекрасной. Такой прекрасной, какой она может быть только в одной из постановок «Грантвуд студии» с участием самых блистательных звезд.

Но это было двадцать лет назад, а сегодня весь Грантвуд готовился к церемонии бракосочетания.

Нора посмотрела вниз на свадебные атрибуты — маленькие круглые столики, застеленные розовыми скатертями, стояли вокруг бассейна; северную лужайку, украшенную белыми ситцевыми розами; южную лужайку, уставленную рядами небольших золотисто-белых стульев, главное место церемонии — лоджия была задрапирована розовой тканью. Она подумала о том, как сама невестой входила в Грантвуд, о том, сколько замечательных вечеринок устраивала здесь уже в качестве хозяйки. И эта, последняя, проводимая под ее руководством, должна стать самой блестящей из всех. Это будет пышная свадьба… Брак, заключенный на небесах… Брак, неподвластный ревнивым богам развода.

Она посмотрела на безоблачное голубое небо, на золотой шар солнца, восходящий на востоке, — свадебная церемония назначена ровно на двенадцать. Есть еще время, чтобы облачиться в темно-розовое платье, разложенное на кровати, и нанести последние штрихи румян на ее бледную английскую кожу. Она посмотрела на посыльных из цветочной лавки, заканчивающих украшать поместье цветами; на музыкантов, устанавливающих свою аппаратуру; на шеф-повара, погоняющего свой персонал и отчаянно машущего руками в сторону буфетных столов.

И вдруг ей вспомнилась другая свадьба — та, что состоялась в Палм-Бич. Она стояла у окна своей спальни и смотрела на последние приготовления, а тринадцатилетний Хьюби, одетый в белый костюм пажа и похожий на элегантного джентльмена, мчался через лужайку… Казалось, что он стремительно летит навстречу жизни, желая сразу погрузиться во все ее радости и удовольствия. Она вспомнила, как ей тогда хотелось окликнуть его, попросить отойти от края бассейна. Но она не сделала этого. Он был таким красивым в этом белом костюме; солнце так чудесно играло в его золотистых волосах, что она была не в силах прервать поэзию его движений. Но это было давно, а сегодня ее сыну сорок пять, и золото его волос уже тронуто сединой.

Сердце ее затрепетало, когда увидела не мальчика, но мужа в элегантном белом костюме, направляющегося через лужайку к руководителю группы музыкантов. Волосы его отливали на солнце серебром. И тут она сообразила, что это вовсе не Хьюби, а Тедди, уже одетый к свадебному торжеству, хотя до начала оставалось еще целых два часа.

Услышав стук в дверь, она отошла от окна. Это была Сэм в одном из своих многочисленных зеленых халатов. Она хотела на сегодня надеть изумрудно-зеленое платье, но Нора, на правах мачехи, не позволила ей.

— Мы должны придерживаться общей гаммы. Решено, что женщины будут в розовом разных тонов, а мужчины в белом, — сказала она, и Сэм, бормоча себе под нос что-то про манипулирующих мачех, вечно настаивающих на своем, вынуждена была уступить.

— Но, Нора, ты до сих пор не одета, — заметила Сэм, на что Нора не преминула ответить, что Сэм и сама до сих пор ходит в неглиже.

— Я знаю, что я вынуждена была сидеть на телефоне. Пыталась отыскать Хани. Когда она сказала, что вряд ли сможет приехать раньше, чем сегодня утром, она только подтвердила мои опасения — я так и знала, что она опоздает. И я уверена, что, когда она наконец приедет, платье ее будет измято и его надо гладить. Да будет тебе известно, Джошуа уже внизу — ходит туда-сюда и сводит всех с ума. Я подумала, может, ты мне подскажешь, как отыскать Хани?

— Подскажу. Поскольку Джошуа здесь единственный, кто слоняется без дела, попроси его посидеть на телефоне и поискать Хани, а сама тем временем одевайся.

— Прекрасная мысль. Я знала, что наш выдающийся организатор что-нибудь да придумает. Кстати, я говорила с Бейб. Она приезжает вместе с Прессом и хотела узнать, может ли она привести с собой еще двоих человек. Я сказала ей «хорошо», но опасаюсь, что эти двое — чета Трейси. А кому они здесь сегодня нужны?

— О, Сэм, будет замечательно, если сегодня они окажутся здесь! Это как раз то, на что я надеялась… Что она помирится с ними. Знаешь, как говорится — лучшая подруга для девушки — ее мать.

— Знаю. Так что ты затеяла на этот раз, моя любезная мачеха? Надеюсь, это не связано с матерью Хани. Это может испортить праздник для Тедди.

— Мне бы меньше всего хотелось испортить праздник для Тедди, — рассмеялась Нора и стала выдворять Сэм, чтобы та шла одеваться. Сэм не спешила уходить, и, решив, что она хочет спросить что-то еще, Нора добавила: — В чем дело, Сэм? Ты хочешь что-нибудь добавить?

Сэм, закатив глаза, стала было что-то говорить, но потом передумала и выбежала из комнаты.

В голове Норы пронесся образ: рыжеволосая девушка и светловолосый юноша-мужчина занимаются любовью на белом изразцовом полу дома на побережье Малибу. Интересно, то, что хотела сказать Сэм, имело какое-нибудь отношение к этому мимолетному образу?

Зазвонил внутренний телефон, и Нора сняла трубку. Голос в трубке запел:

— «Твои глаза не должны блестеть, как мои… Иначе все скажут, что мы влюблены…»

Она рассмеялась:

— Ты просто невыносим!

— Собственно, я звоню тебе не только для того, чтобы спеть. Приехал твой бывший — мистер Тони Дэшин Нэшем, в самом шикарном лимузине, который я когда-либо видел.

— И как он выглядит?

— По краям слегка обтрепался.

— Как и все мы, правда?

— Да, но кто-то больше, а кто-то меньше. Но что мне с ним делать? Он требует доступа в твою спальню. Мне послать его к тебе или направить в комнату к Сэм?

— Ни ко мне, ни к Сэм. Мы одеваемся. Ты что, не знаешь, что сегодня свадьба? Кстати, Джошуа уже здесь, и ему, наверное, чертовски скучно, так что почему бы ему не поговорить с Тони? Они могли бы основать клуб «Мэксез».

— «Мэксез»?

— Сложи вместе «мужчины» и «экс-супруги» — увидишь, что получится.

— У тебя светлая голова, Нора. Не удивительно, что я так давно добиваюсь твоей руки. Я ведь тоже не дурак. Когда ты спустишься? Я скучаю по тебе.

Прошло не больше часа, как все стало вставать на свои места. Снова зазвонил внутренний телефон, и Нора сняла трубку. Услышав все тот же голос, она рассмеялась:

— «Твои вздохи так похожи на мои, что все решат, что мы влюблены…» Звоню тебе, чтобы сообщить, что я влюблен и что приехала Бейб. На ней уже лилово-розовое платье, и она в компании очень симпатичной парочки. Она поднимается к тебе, а Пресс Рудман остался внизу. К несчастью, потому, что у Джошуа такой вид, словно он готов кого-нибудь убить. Рудман не похож на слабака, и думаю, сумеет постоять за себя. Но ты не волнуйся. Я поставлю между ними стремительного Нэша в качестве буфера.

— А сам ты куда собрался?

— Хьюби только что спустился, и так как бар уже открыт, я подумал, почему бы не угостить его чем-нибудь. Ты не беспокойся — я оставлю себе один бокал шампанского, чтобы выпить за невесту.

Нора быстро повесила трубку, так как раздался стук в дверь и Бейб стала требовать, чтобы ее впустили. Не дожидаясь, когда ей ответят, она ворвалась в комнату: руки ее были широко раскрыты для объятий, на лице играла улыбка, глаза блестели.

— Ха-ха! Вот и она, ребята! Бывшая миссис Райан со своим папашей — величайшим комиком всех времен и пародов — мистером Джеки Уайтом и его спутницей Бланш Вейс. Ты ее, кстати, остерегайся, Нора. Как мачеха, она составит тебе конкуренцию, уж поверь мне.

Тут Нора разрыдалась, и Джеки Уайт разрыдался, и Бейб тоже. Единственной, кто не рыдал, была Бланш Вейс — она похлопывала Бейб по плечу, называла ее «дорогая» и умоляла не залить красивое розовое платье слезами.

Вскоре в холл влетела Хани. Она неистово помахала Норе рукой через открытую дверь и, прижимая к груди свое нежно-розовое платье, скрылась в комнате Сэм. Но уже через десять минут она вышла оттуда нарядная, как с картинки, и готовая к торжеству. Она собралась было сбежать вниз, но Нора окликнула ее:

— Куда это ты так спешишь? Ты даже не поздоровалась!

— О, Нора, извини. Я так люблю тебя! Ты сегодня такая красивая! Но я должна срочно найти своего отца. Мне нужно ему кое-что сказать, прежде чем я скажу это другим.

— Что именно, любовь моя? Что-то не так? — Что бы это могло быть таким срочным, подумала Нора. У нее неприятности? Она беременна? Или, может, она клюнула на уловки Джошуа и теперь подумывает о том, чтобы снова выйти за него замуж? Сэм говорила ей, будто узнала от самой Хани, что Джошуа летает туда-сюда между побережьями как минимум раз в месяц с того самого дня, как Хани переехала в Нью-Йорк, хотя Хани настаивает на том, что они просто друзья… И всегда останутся друзьями.

— Должна тебе сказать, Нора, что ты ведьма. Еще до того, как кто-нибудь что-нибудь сделает, тебе уже все об этом известно. Нет, никаких неприятностей нет! Но есть радость! — Кажется, я получила роль в одной небродвейской постановке, и знаешь какую? Я на сцене в течение всех трех актов и без единой капли грима! Разве это не замечательно?

— Великолепно, Хани! Твой отец будет тобой гордиться!

Все почти готово к началу церемонии, пианист исполняет лирические песни в качестве прелюдии к свадебному маршу. Гости занимают свои места, и Нора ничуть не удивилась, когда услышала звуки знакомой мелодии — «Все скажут, что мы влюблены». Пришло время всем участникам церемонии собраться, как и решено, в оранжерее — лишь она и Сэм все еще оставались наверху.

Раздался стук в дверь, и Нора решила, что это Сэм проверяет, спустилась ли она. Но это оказался Хьюби. Он схватил ее и крепко обнял:

— Я решил подняться к тебе до начала церемонии, чтобы сказать, как я тебя люблю, мама.

Она подняла руку, чтобы погладить его по голове, вспомнив о маленьком мальчике, который никогда не мог удержаться перед соблазном прыгнуть в лужу, просто из чистого удовольствия, а затем сказала:

— Хьюби, дорогой, я это знаю и тоже очень тебя люблю. Я надеялась, что ты поднимешься ко мне. У меня для тебя кое-что есть.

— Кое-что для меня? Но ты и так уже дала мне столько, я только теперь начинаю понимать, что это значит для моей жизни.

— Да, но я хотела бы произвести кое-какие изменения, а точнее, замену. Родовой дом, в котором я уже давно отказала тебе. Если бы тогда я этого не сделала, ты мог бы сейчас быть лордом и жить в замке. Теперь я возвращаю все это тебе, — сказала она и передала ему стопку бумаг. — Твое наследство.

Он смотрел на бумаги и никак не мог понять, что происходит.

— Но это же документы на поместье Грантвуд. Я не могу принять их. Это же не мое наследство. Это наследство Сэм.

— Да, я знаю. Но если ты посмотришь внимательно, то увидишь, что бумаги оформлены на тебя и Сэм как на совладельцев.

— Но поместье Грантвуд — это твой дом, мама, и ни я, ни Сэм не можем принять его.

— Это больше не мой дом. В жизни все время приходится переезжать, Хьюби, — ты и сам это знаешь. Когда умер твой отец и я вышла замуж за твоего деда, он подарил мне поместье Меррилли и назвал это моим приданым. Но когда я выходила за Хью, мне пришлось оставить поместье Меррилли. Хоть я его и любила, у меня было теперь новое приданое — наш дом в Вашингтоне, который был мне очень дорог. Но и его мне пришлось оставить, когда я переезжала жить к отцу Сэм. А теперь пришло время расставаться с поместьем Грантвуд. Тедди хочет, чтобы у нас был свой собственный дом, его и мой, не связанный ни с какими историями. Мы купили замечательный дом на побережье, окнами выходящий на Тихий океан, — замечательное место для писателя-лауреата. Не знаю, следует ли давать ему какое-нибудь громкое название. Мы можем называть его просто «дом».

Они снова поцеловались, и Хьюби предложил ей свою руку.

— Не могла бы ты оказать мне честь, спуститься вместе со мной вниз и открыть наконец эту свадебную церемонию?

— Ты иди первым, а мы с Сэм сейчас спустимся.

Нора постучала в дверь Сэм:

— Время идти вниз, Сэм. Ты готова?

— Еще нет. Сначала я хотела бы кое о чем тебя спросить… — Ее голос звучал приглушенно.

— Мне войти или ты предпочитаешь говорить через дверь?

— Думаю, тебе придется войти.

Нора медленно открыла дверь и увидела Сэм, стоящую возле окна. Полуденное солнце заливало ее волосы цветом начищенной меди, а ее нежнейшее светло-розовое свадебное платье из шелковой тафты отбрасывало золотое сияние.

— Как тебе кажется? Права ты была? — спросила Сэм. — Идет рыжим розовый цвет?

Нора подумала, как бы не расплакаться.

— Никогда в жизни не видела более красивой невесты — по крайней мере, среди рыжих. — Она засмеялась — это было лучше, чем плакать. — Так ты об этом хотела меня спросить?

— Нет…

— Тогда о чем? — мягко спросила она. — Мы уже опаздываем…

— Не поздно еще изменить кое-что в порядке церемонии?

— Что изменить? — удивленно спросила Нора.

— Я сама сказала тебе, что хочу идти под венец одна, как и мой отец, — но я передумала, Нора. Не могла бы ты идти рядом со мной? — выпалила она.

Они пристально посмотрели друг другу в глаза, прежде чем Нора севшим голосом спросила:

— Это значит, ты хочешь, чтобы я тебя выдавала замуж?

— Ну, знаешь, моего отца здесь нет… А ты… Ты моя мачеха… Некоторые считают, что в каких-то случаях мачеха — это то же самое, что и родная мать. — Голос Сэм задрожал.

Нора с трепетной улыбкой взяла корону, украшенную нежными розами, и прикрепила ее к длинным рыжим волосам, как следует расправив вуаль.

— В каких-то случаях… — повторила она. — Нет, еще не поздно кое-что изменить. Для этого никогда не поздно…

Тогда Сэм доверительно прошептала ей:

— Должна сообщить тебе что-то по секрету. Ни Хани, ни Бейб, ни даже Хьюби ничего еще не знают. Ты умеешь хранить секреты?

— О, да. Я лучший в мире хранитель секретов. Поверь мне.

— О, Нора, у меня будет ребенок! Разве это не прекрасно?

Нора была слишком потрясена, чтобы ответить. Наконец она сказала:

— Это слишком замечательный секрет, чтобы его хранить.

— Но мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что я беременна, раньше, чем встала под венец. Они могут подумать, что мы с Хьюби женимся из-за этого, а не из-за того, что безумно любим друг друга. Что же касается Хьюби — то я хотела бы, чтобы он для начала привык быть мужем, а уж потом я сообщу ему, что он скоро будет отцом.

— О, да, Хьюби очень любящий человек, и в его сердце найдется много свободного места для ребенка.

— Я думаю, что он весь в свою мать, — сказала Сэм, держа Нору под руку, пока они шли через холл к лестнице. — Но ты ведь сохранишь мой секрет? Договорились?

Что такое секреты, Нора знала, как никто другой, а еще она знала, что секреты бывают разные — один приятнее других. Но самыми приятными были те, что сохраняются между матерью и дочерью.

— Конечно, сохраню, — сказала она. — Твой секрет — это мой секрет. У меня он будет храниться, как в банке.

Наконец невеста с женихом поцеловались, и шафер улыбнулся матери жениха. Затем невеста обвила руками шею своей мачехи, выдавшей ее замуж, и, поцеловав ее почти так же страстно, как целовала жениха, прошептала на ухо:

— Спасибо, мама.

Затем мать поцеловала сына, невеста — своих подружек, а шафер похлопал по плечу жениха и сказал:

— Отрезано. А затем они пошли рука об руку — жених и невеста, за ними светловолосая подружка, держащая за руку темноволосую, а за ними — шафер, ни на шаг не отступающий от матери счастливой четы.

И вот они уже танцуют, а оркестр играет «Я буду любить тебя вечно… любовью, которая вечна…».

— О чем ты думаешь, Нора?

— О том, что они исполняют нашу песню.

— А еще о чем?

— Если уж тебе так интересно, я только что подумала вот о чем: множество раз я по самым разным причинам была замужем за самыми разными мужчинами, но ни разу я не оказалась замужем за подходящим мужчиной при подходящих обстоятельствах и в подходящее время. Я и разводилась, и оставалась вдовой, но никогда не выходила замуж навсегда! Думаю, что должна попробовать и это. Как тебе кажется?

— Ах, Нора, мне кажется, что они исполняют нашу песню.

1

Округ Колумбия.

2

Чатни — кисло-сладкая фруктовая индийская приправа к мясу. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

3

А. Поп. Опыт о критике. Пер. А.Л. Субботина.

4

Американский официальный праздник в честь первых колонистов Массачусетса — последний четверг ноября.

5

Хани — по-английски — мед.

6

Омелу вешают над дверью в канун Рождества, и молодежь целуется под омелой.

7

Марка дорогого спортивного автомобиля. В букв. переводе — «громовая птица». В мифах американских индейцев — птица, которая производит грозу.

8

По Фаренгейту. Для перевода в систему Цельсия надо от величины по Ф. отнять 32 и помножить на 5/9. 74 градуса по Ф. соответствует 23,3 по С.

9

Игра слов. «Жизнь» («Лайф») — также название популярного в свое время иллюстрированного еженедельника, ныне не существующего.

10

Крепкий алкогольный напиток, изготавливается из кукурузы, солода и риса, аналог виски.

11

Имеется в виду Греческая улица в центре Лондона. Названа так по находившейся здесь когда-то греческой колонии, от которой ныне сохранилось множество греческих ресторанчиков.

12

Буквально: «знать как», т. е. умение, знание методики, технологии и пр.

13

Игра слов: в данном контексте «соглашение» может иметь значение соглашение о помолвке.

14

Игра слов — фамилия «Принс» и титул «принц» по-английски пишутся одинаково.

15

Статуэтка «Эмми» ежегодно присуждается за лучшую передачу на телевидении.

Content

Джун Зингер
Блестящие разводы

Накануне приема

Часть первая Клуб

1

2

3

Часть вторая Члены клуба

4

5

6

7

Часть третья Первый раз за границей

8

9

10

11

12

13

14

Часть четвертая Сначала ради меня

15

16

17

18

19

20

21

Часть пятая Потом просто для удовольствия

22

23

24

25

Часть шестая И наконец, настоящий брак

26

27

28

29

30

Часть седьмая Блестящий брак

31

32

33

34

35

36

Часть восьмая Первое приятное ощущение времени

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

Часть девятая День выпуска

56

57

58

59

60

61

62

63

64

Часть десятая После вечеринки

65

66

67

68

69

Через год после вечеринки

1