Сергей Майоров

Иллюзия смерти

Глава 1

Я забрел в кафе и прошел в дальний угол. Сел за столик и осмотрелся. Первым на глаза попался бармен. Меня он тоже изучал внимательно, хотя и делал вид, что это нечаянно. Вторым оказался мужчина за соседним столиком. Увидев меня, он тут же отвернулся и уставился в окно безразличным взглядом. Так смотрят на чужие похороны или на воду в отсутствие клева.

За столиком у окна сидели еще двое мужчин. Они изредка притрагивались губами к чашкам с кофе и, казалось, находились здесь лишь по той причине, что были напрочь лишены фантазии. Я переглянулся с ними пару раз и более их не замечал.

Ничего необычного в моей внешности бармен не нашел. Лицо мужчины, которому слегка за пятьдесят, ничем не примечательное, слепленное Господом без всякого настроения. Я легко теряюсь в толпе. Женщины в моем присутствии не занимают выигрышных поз и не вытирают второпях пальцами уголки губ от помады. На вечеринку со мной они идут, когда все аристократы, значащиеся в их записных книжках, сослались на уважительные причины. Мне нравится производить первое впечатление, меня забавляет равнодушный взгляд, обращенный в мою сторону.

Пока я грел теплом рук коньяк, принесенный в пузатом тонкостенном бокале — напитки здесь подавать, к счастью, умели, — бармен, необоснованно затосковавший по стабильному доходу, снова принялся скрипеть полотенцем в стаканах. Здесь знают, что коньяк в рюмке такая же пошлость, как и водка в чайной чашке. Хотя, чего греха таить, если мне наливают в чашку, я пью, не протестуя. Но бармен хорош. Принес бокал и теперь спокойно протирает стаканы. Мы с ним чем-то похожи. Большую часть жизни в гремящем тоской одиночестве мы оба с ним что-то протираем. Он — стаканы, я — мысли.

Мужчина встал из-за столика и направился ко мне. Мне не оставалось ничего другого, кроме как поднять взгляд и согласно кивнуть в ответ на просьбу сесть напротив.

— Скорее всего, вы здесь проездом, — предположил мужчина и, начав беседу таким образом, предоставил мне право как следует себя рассмотреть.

Я разглядел его, пока он усаживался, и кивнул.

— Я тоже, — признался он и вдруг спросил: — Когда вы уезжаете?

— Мой поезд отходит в шесть утра. — Я глотнул коньяк и стал ждать, что будет дальше.

— Стало быть, почти семь часов. — Он потер подбородок.

Я не услышал скрипа щетины, так раздражающего меня. В одиннадцатом часу вечера мужчина выбрит, на нем надет хороший костюм. Все это располагало к знакомству.

— Если не секрет, куда едете?

Я назвал город.

Он удивился так, словно я сообщил ему о возвращении Одиссея в Трою.

— Невероятно… — пробормотал он. — Это же город, где я родился. — Мужчина попросил бармена приготовить кофе, а потом деловито поинтересовался у меня: — Скажите, как вы намерены распорядиться этими своими семью часами?

— Думаю выпить коньяку и отправиться на вокзал. — Я усмехнулся. — Этот город похож на кладбище.

— Я оплачу весь коньяк, что вы здесь закажете, если согласитесь выслушать меня.

— А сами не пьете?

— Мне запретил врач.

Выслушивать — моя профессия. Но никогда еще мне не приходилось это делать при таких обстоятельствах.

— Почему вы решили, что я тот, кто вам нужен? — спросил я на всякий случай.

— Кроме вас, здесь никого нет. Вы не знаете, как убить время. Лучшую кандидатуру трудно подыскать. Но надо же, какое совпадение!.. — снова поразился он тому, что Земля круглая. — Вы живете там, где когда-то и я…

— Я там не живу, но часто бываю, — уклончиво ответил я. — У меня квартира в этом городе.

— Я тоже там больше не живу. Вы бываете в парке у Дома культуры?

— Коньяк здесь дорог, — предупредил я.

— Пустое. — Он повернул голову и попросил бармена принести бутылку.

— Вы умеете заставлять слушать, — сказал я с горькой усмешкой, но ответа не последовало.

Этого человека рядом уже не было. Он находился в сотне лет от меня. Было видно, что ему трудно начать. Но мужчина, вероятно, вспомнил, что путь длиною в тысячу миль начинается с первого шага, поблуждал взглядом по серому пейзажу вокруг и заговорил.

Глава 2

«Город сошел с ума», — часто повторял отец в тот год.

Я не понимал, почему он так говорит. Как город может сойти с ума? Эти выкрошенные тротуары, похожие на надкусанные плитки черного шоколада, деревья, повисшие мускулистыми ветвями над ними, дома, посеревшие от старости и раздоров внутри себя. Как это все может сойти с ума?

В моем представлении на это способен только человек. Я был уверен в том, что даже животное, собака к примеру, сойти с ума не может. Потому что все собаки в городе и без того ведут себя как безумные. Они подбирают еду с дороги, ищут ее на свалках, спят в пыли и бросаются на машины. Я не встречал еще ни одной, которая вела бы себя прилично. Разве разумное существо будет поджимать хвост, рычать и оголять зубы при моем приближении?

— Город сошел с ума, — сказал отец, придя из школы. — Снова пропал ребенок, на сей раз у Демидовых.

— У Демидовых? — Мама ахнула и заплакала.

Наверное, ей было нестерпимо жаль Демидовых. Так беззащитно мама плакала всегда, когда испытывала это вот чувство.

В городе стали пропадать дети. Сын Демидовых, Аркашка, был уже третьим, кто за последние два месяца вышел из дома и не вернулся. Детей искали все, кто только мог этим заниматься. Обвинять в беспомощности милицию никто не смел. Всем было хорошо известно, что сотрудники районного отдела ходят домой только для того, чтобы переодеться или пару часов поспать. Остальное же время они искали детей. Таких, как я. Только пропавших.

После исчезновения первого ребенка к сыщикам присоединились жители города, даже дети. Всякий раз, сбиваясь в группы, они с фонарями в руках обыскивали окрестности и находили то, что искали. Видимо, убийца не хотел устраивать головоломки.

Присоединиться к поискам, казавшимся мне увлекательными и опасными, порывался и я, но всякий раз мама осаживала меня, грозя ремнем. Она никогда не ударила бы меня. Я это знал и никогда не доводил ситуацию до той последней черты, за которой насилие было бы обоснованно и неизбежно. В этом, наряду с многими другими обстоятельствами, заключался особый смысл нашего мирного сосуществования. Обе стороны хорошо знали, где находится эта черта, и никогда ее не пересекали.

Все началось с цыганского табора, забредшего на окраину нашего города. Они приехали на своих кибитках по асфальтовой дороге, ведущей из областного центра, и остались рядом с ней, лишь скатившись с обочины. Разбив лагерь и породив кучу слухов, неделю цыгане жили, утверждая мнение о себе как о народе мирном, недобрые слухи о котором ходят совершенно зря. Женщины в цветастых юбках и платках гурьбой бродили по магазинам, выпрашивали у прохожих или во дворах деньги, еду и вещи.

Это «ну дай хоть что-нибудь» во мне, сыне учителей, впервые в жизни пробудило отчаянную жалость и ни разу не возбудило страх. Именно жалость, еще не милосердие, нет, ибо в эту пору я еще не улавливал разницы между этими понятиями. Впрочем, и жалость я растолковывал для себя только лишь как сопереживание страданиям существа, более слабого, чем я.

Жалость была для меня привычным делом, я знал в ней толк. Менее жизнеспособное существо, чем я, в нашем городе можно было сыскать лишь среди бездомных, физически слабых собак и кошек. Я сам был объектом жалости. Скажу вам, что это всегда неприятно и унизительно. За восемь лет я четырежды переболел пневмонией и почти убедил родителей в своем мучительном будущем. Я не понимал, почему зимой мне нельзя, как всем, есть снег и нужно наматывать шарф по самые глаза в не самую холодную погоду. Любая одежда, купленная по возрасту в областном центре, оказывалась мне велика.

— Наверное, пока я лежал в больницах и болел, ребята росли, — предположил я однажды.

Мама рассмеялась, подняла меня и прижала к себе. Я любил, когда она так делала. Наши лица соприкасались, я вдыхал мамин запах и чувствовал своим хлипким тельцем ее крепкую стать. При этом хорошо ощущалась связь между нами, то ли существующая давно, то ли появляющаяся именно тогда, когда она прижимала меня к себе. Но мне не хотелось задумываться об этом. Я не видел смысла в таких вот размышлениях. Если маме и мне нравится прижиматься друг к другу, значит, так нужно.

— Нет, дорогой, — ответила она, опуская меня на пол. — Это оттого, что ты совершенно ничего не ешь.

Цыгане, о которых я так много слышал и никогда не видел ранее, меня потрясли. Они были не такие, как мы, но выяснить, хорошо это или плохо, не представлялось возможным. Они разговаривали громко, одевались ярко и странно. Курили все, в том числе и женщины, а некоторые из них даже трубки. Днем они разбредались по городу, оставляя в таборе только стариков и малых детей, а вечером разжигали костры и варили пищу в огромных котлах. Как и всем детям, мне был заказан выход со двора на то время, пока они находились в городе.

Взрослые видели дальше, и я даже не уточнял, что делать, если цыгане не уйдут никогда. Наверное, наши родители не раз сталкивались с этими людьми и знали, что они обязательно уйдут. Это непременно случится до того момента, когда мы, дети, вырастем. Вероятно, мои отец и мать думали так же, но я задавался вопросом, ответ на который вполне мог подорвать мое уважение к их знаниям. Какую опасность представляют цыгане и что делать, если они не уйдут теперь вовсе? Я не знал, испытывали ли подобную тревогу мои сверстники, и однажды поговорил об этом с Сашкой, приятелем, живущим в моем подъезде, на первом этаже.

— Мои родители сказали, что цыгане скоро уйдут.

— Мои тоже так говорили, — ответил он мне, ковыряясь в носу и поигрывая пластмассовым пистолетом, только что подаренным родителями.

Сашка жил в семье, почти терпящей бедствие. У его родителей — библиотекаря тети Нади и электрика дяди Саши — было трое детей. Жили они в однокомнатной квартире. Приходя в гости, я не понимал, как они умещаются в ней и ухитряются спать. Мне представлялось, как тетя Надя или дядя Саша, проснувшись ночью, чтобы попить, наступают в кромешной темноте на Сашку, Серегу или Тоню. Иначе быть и не могло, поскольку кровать Сашкиных родителей стояла в углу, а дети спали на полу.

Зарабатывали Сашкины родители мало. Ко всем вынужденным бедам этой семьи постоянно добавлялась еще одна: дядя Саша любил выпить. Загуливал он только по праздникам и денег из дома не таскал. Я сам никогда не додумался бы так сказать, если бы дядя Саша не кричал это по три-четыре раза в неделю в подъезде в то время, когда тетя Надя хлестала его на пороге резиновым шлангом от стиральной машины. Меня это ужасало. Привыкнуть к разрешению таким вот образом противоречий в семье, хотя бы и чужой, я не мог. Тогда я накрывался одеялом с головой, чтобы не слышать этих остервенелых криков и утробного хрюканья резинового шланга, громыхавших по всему подъезду.

Утром я спускался к Сашке с ранцем за спиной, и мне казалось, что у меня не все в порядке с памятью. На моих глазах отец моего приятеля, худой и маленький дядя Саша, целовал высокую тетю Надю, которая была тяжелее его раза, наверное, в три. Она улыбалась ему, называла его Санечкой и суетливо укладывала сверток с обедом в брезентовую сумку. Я всякий раз растерянно хлопал рыжими ресницами, чтобы убедить себя в том, что это мне нисколько не пригрезилось. В одиннадцать часов вечера — да-да, я не выдумываю! — эти двое под крики собственных детей опять бились насмерть на пороге своей квартиры.

Потом дядя Саша гладил своих детей по головам, заодно и меня. Он строго предупреждал нас, чтобы не шалили, после чего отрывал от календаря листок и тут же свертывал из него самокрутку. Этот процесс меня завораживал. Я переставал хлопать ресницами и, наоборот, замирал, чтобы лучше слышать треск листка и аромат табака. Мой рот наполнялся слюной восхищения, когда дядя Саша лизал краешек бумажки.

Сашка, Серега, Тоня и тетя Надя целовали друг друга, дядя Саша и тетя Надя в финале лобызали меня, и все наконец-то выходили на улицу. Этот ритуал продолжался изо дня в день, в нем царствовала атмосфера всеобщей любви и доверия. Если бы не лиловые, свежие, словно только что из печати синяки то под правым, то под левым глазом дяди Саши, я мог бы ручаться за то, что каждую ночь меня мучают видения.

Иногда мне думалось, что тетя Надя нарочно ставила эти памятные знаки на разные места, чтобы не причинить особого вреда здоровью своего мужа. Эта мысль посещала меня всякий раз, когда я лежал в больнице. Медсестра заходила в мою палату со шприцем в руке и спрашивала: «Ну, в какую половинку мы ставим сегодня?» Но доставалось дяде Саше не только от жены, и тогда он не выходил из квартиры по несколько дней.

— Значит, и твои родители тоже знают, когда уйдут цыгане, — заметил я, отрывая взгляд от пистолета.

Так себе, ничего особенного. У меня был лучше, привезенный из большого города.

— Родители всегда все знают, — угрюмо подтвердил Сашка.

— Так уж и все?

— Все. Конец этому разговору. Понял?

Не знаю, как это происходит у взрослых, но мне захотелось перечить Сашке, потому что у него был пистолет.

Несмотря на чересчур уж живую обстановку, царившую в его доме, он часто и подолгу замыкался, выходя из подъезда. Изредка его неприязнь ко мне проявлялась, и тогда он срывался на слезы.

Я знал, что именно мучило и унижало его. По сравнению с ним я был тенью, призраком. Несмотря на то что я бегал быстрее, соображал и учился лучше, сравнивать нас с точки зрения физиологии можно было лишь формально, чисто академически. У нас обоих было по две руки и ноги, к ним прилагалась голова и все остальное. Но Сашка был выше, сильнее и крепче. Он запросто переворачивал камни, которые я не мог оторвать от земли. А как он выламывал из плетней колья! Я же мог только изобразить это, не причинив забору ни малейшего ущерба. Но его тревожило обстоятельство, которое сводило всю его силу на нет.

Он, душой живший в своем папаше и испытывавший перед ним благоговейный трепет, не мог простить мне моего отца. Мучительная для Сашки проблема заключалась в непохожести наших отцов. Такая же катастрофическая разница прослеживалась в наших отличиях. Но только в этом случае, терзающем Сашкину душу, все было ровно наоборот.

Иногда мой отец и дядя Саша становились рядом, к примеру, желая поздороваться. При этом его папаша выглядел как постаревший, одряхлевший, неопрятный ребенок. Когда они брались за руки, то со стороны все представлялось так, словно мой отец вел своего непослушного старшего сына сначала пороть, а после отмывать.

Я был уверен в том, что, когда представилась бы такая возможность, Сашка отдал бы все — и пистолет этот новый, и конструктор, и велосипед, — все, абсолютно все, даже согласился бы взять себе мою тщедушность, а меня наградить своим здоровьем, лишь бы его отец выглядел крепче и умнее моего. Я никогда не заметил бы этого, если бы Сашка однажды в отчаянии не проговорился.

Все то время, что мы были с ним знакомы, а это произошло, как мне думалось, тысячу лет назад, к нему приходило понимание того, что со временем отец его не становится ни выше, ни здоровее. Лицо Сашкиного папаши не разглаживается от морщин, он не перестает пить. Мой приятель не закончил свою мысль, но я и без того уже догадался, что теперь, по истечении отпущенного срока, это понимание окончательно укрепилось и стало частью его жизни. Из этого мне следовало сделать незамедлительный вывод, но я, в отличие от Сашки, понял все уже давно.

Я понял, что за благородство моего отца, выражающееся в дружеском отношении к тем, кто не столь образован по сравнению с ним и не так силен, за его щедрость и возможность в любое время суток вынуть из кармана синюю пятерку и дать, не устанавливая сроков возврата, Сашка платил мне мелкой монетой. Довольно часто, а в последнее время вообще постоянно, я рисковал получить от него тычок в бок или шлепок по уху без всяких видимых причин. Стуча кулаком по моим хлипким ребрам, Сашка, вероятно, представлял себя своим отцом, разговаривающим с моим. Так в его понимании уравнивалась несправедливость человеческих отношений, порожденная самой природой. Я не мог разъяснить это себе, расставить по местам доводы, но очень тонко все чувствовал и понимал. Тем более что Сашка никогда не прикрывал свои поступки замысловатой ложью.

Как и он, я тоже страдал, но иначе. Ночью, накрывшись одеялом и став совсем другим, я шептал слова, которые мог бы сказать Сашке во время его очередного выпада. Эти слова должны были пронзить душу моего приятеля, заставить понять ничтожность собственного содержимого. В довершение, перед тем как уснуть, я бил Сашке кулаком в ухо. В левое. Ибо знал, как сильно оно иногда болит.

Я мог бы сказать эти слова ему на улице в любой момент, но не говорил. Мог и в нос ударить, но не решался. Боязнь быть битым позволяла мне сохранять мужество только под одеялом. Меня пугала даже не боль от ударов, весьма крепких, стократ сильнее обычных. Устрашало послесловие драки, ее самый вероятный финал. Я представлял, как лежу на земле, корчась и держась за живот, а надо мной стоит Сашка, и покрывался потом.

Думаю, мой приятель добился своего. Под одеялом мне было весьма неуютно. Сашка считал, что мой отец чувствовал бы себя точно так же рядом с его папашей, если бы мир был устроен справедливо.

Разница была лишь в том, что в реальном мире Сашкин отец не испытывал унижения от мысли о том, что его сейчас — прямо в этот момент — унизят, а он не сможет этому противостоять. Я почему-то был уверен в том, что при встрече с моим отцом такая мысль не приблизилась бы к нему и на расстояние выстрела из рогатки. Когда я выходил во двор играть с Сашкой, эта идея не выветривалась из моей головы даже под мощным потоком куда более интересных соображений.

Глава 3

Первого пропавшего мальчика, Толика Мартьянова, нашли в день исчезновения, то есть через сутки после появления цыган на окраине города. В этом году, который отец называл сумасшедшим, мы с Толиком закончили второй класс. Учились вместе, он сидел за одной партой с Машкой Санниковой, единственной девочкой нашего двора. Толик жил на соседней улице.

Направляясь в магазин и проезжая на велосипеде мимо забора их частного дома, покрытого причудливыми кружевами плюща, я часто слышал отрывистые звуки, порой визгливые, а иногда угрюмые, на слух ужасные и порождающие самые недобрые предположения. Уже когда мы учились вместе, я попытался выяснить у Толика причины их возникновения.

Он ответил так же коротко, как всегда говорил на уроках математики, получая за это пятерки:

— Моя жизнь разделилась на две части.

Я знал, что Толик наряду со мной находился в числе тех редких детей, которые в восьмилетнем возрасте книги любят читать, а не слушать. Скорее всего, эту фразу о жизни он где-то подсмотрел, запомнил и долго ждал, когда ее можно будет применить на практике.

После его ответа я попытался получить дополнительные разъяснения, и вскоре все стало на свои места. Моя любовь к музыке сразу исчезла, не успев сделать первого вдоха. Кому-то из родителей Толика показалось, что у него хороший слух. Это подозрение родило другое: мальчик любит музыку. Поскольку в доме Толика как раз находился аккордеон деда, не вернувшегося с войны, участь моего одноклассника была предрешена.

Моя мама утверждала, что гениальность в математике отрицает предрасположенность к музыке. В городе же начали поговаривать о том, что Толик подает надежды. Он вот-вот примет участие в каком-то музыкальном конкурсе, проводимом в областном центре. В каком именно, родителями Толика не уточнялось. Единственный в нашем местечке преподаватель музыки Шмуэль Маркович эту новость не подтверждал, но и не отрицал. В конце концов взрослые заговорили о том, что лучше бы Толика от музыкальных занятий освободить, чтобы не мучить.

Наши родители никогда не были близки, поэтому я очень удивился, увидев на пороге квартиры его маму.

— У вас нет Толика? — спросила она, комкая на груди отвороты платья.

— Нет, — растерянно ответила моя.

Она хорошо знала, что я был из тех, для кого преподношение сюрпризов являлось делом обыденным.

Поэтому мама повернулась ко мне и спросила, как делают обычно одни женщины в присутствии других, чтобы из солидарности взять на себя часть чужой ответственности:

— Артур, вы с Сашей Толика сегодня не видели?

По привычке помотав головой, я так же заученно принялся осмысливать существо вопроса. Моей маме было известно, что «два этих действа он производит, как правило, в последовательности, обратной здравому смыслу». Так говорила она отцу.

Поэтому мама присела, внимательно посмотрела мне в глаза и четко, едва ли не по слогам, спросила:

— Артур, вы видели сегодня Толика?

— Нет.

Мы с Сашкой весь день нарушали запреты, введенные взрослыми на время присутствия в городе цыган: ездили на рыбалку и купались. Одно только упоминание этого факта помогло бы обеим мамам обрести веру в мои слова. Правда исключала саму возможность нахождения рядом с нами Толика, до сих пор не преступившего ни единого запрета.

Но я решил утаить страшную истину, сообщив безобидную:

— Толика мы не видели. — Говоря это, я старался выдержать тон, избранный мамой.

— Он не обманывает, — грустно сказала она, вставая с колен. — А как давно вы его потеряли? — Этот вопрос адресовался уже не мне.

— Утром. Он пошел в кино. Его до сих пор нет.

Слезы взрослых, если это не мама, никогда не производили на меня впечатления. Я просто переставал веселиться, и то потому, что того требовали, как я догадывался, правила приличия. А все оттого, думается, что фантазии мои не могли представить тех бедствий, которые заставили бы взрослых плакать. Коленка, ушибленная при падении с велосипеда, запрет на сладкое и игру на улице — это понятно. Тут разрыдается кто угодно. Но мне трудно было вообразить маму Толика, упавшую с велосипеда. Совсем уж невозможно было додуматься до того, что ей кто-то запретил брать из буфета конфеты.

Мама обняла женщину и ввела ее в квартиру.

— Пойду? — спросил я.

Мне нужно было закончить одно дело.

— Подожди, — велела мама и направилась к сифону, стоявшему на столе.

Это было уже совсем некстати. Отец принес из леса, где тренировал лыжников, банку земляники. Ягоды только что были вымыты и залиты молоком. Это оказался тот самый редкий случай, когда я рвался к столу.

Появление мамы Толика противоречило поведению взрослых в принципе. Когда я имел десять веских причин, чтобы не есть, меня заставляли это делать. Когда же я стремлюсь к тарелке, меня к ней не подпускают. Ну какая разница, что в ней ягода, а не мясо?

«Это тоже еда», — всегда говорила бабушка из большого города, которую мама не раз заставала врасплох в тот момент, когда она набивала мои карманы карамелью.

Налив полный стакан, мама вернулась и подала его гостье.

— Спасибо, — сказала мама Толика.

— Эти цыгане… — робко начала моя мама, не думая продолжать.

— Мы у них искали. Толика там нет. Они такие странные, но мы обошли весь их табор.

Да, цыгане и вправду странные люди. Зная, что им ничего не дадут, они все равно ходят и просят.

Однажды, улучив момент, я откликнулся на их просьбу. Увидев в окне трех цыганок, забредших в наш двор, я стащил из трюмо початую пачку сигарет «Шипка», позабытую каким-то гостем, и под предлогом проверить, накачаны ли шины велосипеда, выбежал на улицу.

В то лето жара словно поклялась задушить наш город. Самым уютным местом вне квартиры был подъезд, погруженный в вечный сумрак, не зависящий от времени суток. Но прохлада, пахнущая старым деревом, умиротворяла лишь на мгновение. Улица тут же слизывала с кожи аромат дерева и пропитывала ее запахом кленов. Зажмурившись, я выбежал и бросился вослед цыганкам, уходящим со двора с пустыми руками.

— Тетенька! — крикнул я женщине в цветастой юбке, которая последней покидала негостеприимную территорию. — Вам это нужно?

Я не был уверен, что цыганкам требуются сигареты, но думал, что у них, в конце концов, есть свои мужчины. Раз цыганки ходят по дворам и просят, следовательно, у их отцов, братьев и мужей дела обстоят не очень. Пусть эта цыганка передаст пачку кому-нибудь из них. Ей же не трудно это сделать.

Она присела и приняла сигареты, без удивления глядя на меня. Мое предложение застало ее в тот момент, когда маска жалобной мольбы сходила с ее лица. Я неприятно поразился этому процессу. Сейчас эта женщина уже ничем не вызывала жалости. Мне показалось, что в глазах ее промелькнула досада.

Если бы кто-то в этот момент попросил меня об этом, то я не сумел бы объяснить свое неприятное чувство. Где-то глубоко внутри себя я понимал, что просящий, страдающий человек после отказа может испытать отчаяние, разочарование, огорчение. Но он никогда не почувствует досаду.

Хрупкая, еще ни разу по большому счету не обманутая детская душа моя запротестовала. Я чувствовал, что нахожусь в центре процесса, недоступного моему пониманию, чувствовал, что непригоден для участия в нем. Однако передо мной были люди взрослые, и они этот процесс не останавливали. Легкое чувство суеты овладело мной. Точно такое же возникало при приближении любой чужой или бродячей собаки.

В этом состоянии недоверия, вполне проступившего сквозь мою искренность, я и услышал голос отца:

— Артур!

Он прозвучал за моей спиной. Видимо, отец стоял за воротами двора.

— До девяноста двух лет проживешь, мальчик, — торопливо, словно расплачиваясь за купленные пирожки из окна отходящего поезда, быстро проговорила цыганка. — Глаза у тебя ясные, но голову береги.

— Подойди ко мне, Артур. — Отец проявил настойчивость.

— Ай, не бойся за сына, красавец! — затараторила цыганка, поднимаясь и выпуская мою руку. — У кривого Егорки глаз шибко зоркий, одна беда — глядит не туда!

В следующий момент я почувствовал, как отец положил мне руку на плечо.

— Лучше дай маленькой девочке на хлеб, — предложила она ему.

Только сейчас я заметил, что из-за цветастых юбок цыганок выглядывала крохотная перепачканная мордочка. Я понял, что девочка стояла за оградой, когда цыганки входили просить.

Ни слова не говоря, отец взял меня за руку, еще хранящую сухое тепло цыганской ладони, и повел прочь.

Он молчал всю дорогу, но у самого подъезда присел, и лица наши оказались напротив.

— Никогда!.. Ты слышишь? Никогда не подходи к незнакомым людям. Ты знаешь, что происходит в городе?

Да, я знал. В городе пропадали дети.

Как вам уже известно, первого исчезнувшего мальчика, Толика Мартьянова, нашли быстро, через сутки после появления цыган на окраине города. Он висел на березе.

То, что рассказывали родители шепотом на кухне, за чаем, уложив меня спать и оберегая мой слух, не вписывалось в мое представление об абсолютном зле. Я вряд ли мог растолковать для себя верно и само это понятие: «абсолютное зло». Наверное, это было что-то живое и настолько страшное на вид, что глазам больно на него смотреть. Оно совершало поступки, ни одному из которых нет прощения.

Толик висел на куске стальной колючей проволоки, один конец которой был примотан к суку, а другой туго стягивал его шею. Говорят, мама Толика сошла с ума. Она повесилась в подвале собственного дома, изгородь которого была оплетена плющом, не сразу после похорон, а только на второй или третий день.

Потом ее муж, папа Толика, начал выпивать почасту и помногу. Вскоре он пропал. Через месяц или два по городу как мухи по весне стали распространяться слухи, источниками которых были люди разные, но говорившие об одном и том же.

К нам часто приезжали жители других районов, кто за новыми шторами, кто в гости к родственникам. Они рассказывали, что в их деревнях, сперва в одной, на следующий день в другой, на значительном удалении от предыдущей, появлялся папа Толика. Он садился на окраине, растягивал меха аккордеона, давил на клавиши, производя страшные звуки, дико выл и тянул из себя какие-то безобразно звучащие слова. Этот человек и в лучшие-то времена не был мастером живой речи, а поэтому рассказывал миру о постигшей его страшной беде так, как уж мог. Он-то считал, будто вполне осмысленно вытягивал из себя какие-то фразы, но ни одна из них не была понятна селянам.

Зато деревенские псы, заслышав первые аккорды, перегрызали ошейники, рвали цепи и мчались за деревню. Они внушали людям растерянность и страх. Говорили, что по пять, по десять собак рассаживались вокруг папы Толика, задирали лохматые морды, зажмуривались и подхватывали. Тогда над деревнями взметались сотни ворон, отчаянно галдя и треща крыльями.

Но вскоре и эти новости утратили свежесть. Я позабыл эту историю, поскольку она тоже не отвечала моим представлениям об абсолютном зле, была противоречивой и чересчур уж хитро сплетенной. Наверное, я не прилагал к этому никаких усилий, не желал ее забыть. Поэтому так и вышло. Новые ее пересказы со свежими, все более ужасающими деталями перестали возбуждать мой страх. Они превратили его в усталость. А уж ее-то я побеждал быстро.

Глава 4

Артур пощелкал пальцами и поманил к себе собаку, подбежавшую к кафе. Бросая на бармена опасливые взгляды, пес осторожно, словно нехотя, поставил лапу на деревянный настил. Я заметил, как бармен тут же злобно посмотрел на животину, однако тут же отвернулся и продолжил звякать стеклом за стойкой. Интересно, как собака понимает, что нас бояться не следует, что мы те, от которых может перепасть поесть, а от бармена ничего, кроме швабры, ей не достанется?

Неубедительно махнув хвостом, пес устремил на бармена внимательный взгляд и взобрался на настил. Человек тут же оправдал самые грустные ожидания животного. Взмахнув рукой с зажатой в ней тряпкой — надо думать, бармен приготовился к атаке заранее, в то время, когда пес был еще на той стороне улицы, — он ловко и метко запустил ее в цель. Несчастный пес не успел не то что убежать, а даже и развернуться. Удар получился не сильный, но пес взвизгнул, поджав хвост и уши, царапнул по полу когтями, а потом затрусил по улице. Это был не его вечер. У меня появилось подозрение, что противостояние пса и бармена длилось уже довольно долго. Каждый знал свою роль назубок.

Вздохнув, Артур посмотрел на бармена, тот заметил укор во взгляде денежного посетителя и отрапортовал:

— Я не хотел, чтоб она вам мешала. — Он поднял тряпку и направился в свои владения.

Пес брел по противоположной стороне улицы, достиг своих владений, не нашел там ничего съестного и теперь заходил на второй круг в надежде на внезапную удачу. Напротив кафе он остановился, завел хвост под брюхо и тоскливо моргнул. Еще некоторое время зверь стоял, видимо, размышляя, не подождать ли, когда бармен уйдет на кухню. Потом, вероятно, пес сообразил, что этот тип скорее умрет от голода вперед него, но при виде своего заклятого врага никуда отсюда не денется, и затрусил дальше.

Территория его не так велика, а забираться в чужие владения у зверя не было ни малейшего желания. Бог наделил его изрядной сообразительностью, но лишил силы. Как же это похоже на то, что я вижу каждый день среди организмов, якобы наделенных свыше куда более высоким интеллектом!..

Артур снова ушел от меня так далеко, что я слышал только его голос.

— Первой любви в твоей жизни не бывает точно так же, как и радуги. Любовь появляется внезапно и так же неожиданно исчезает, сумасшедшая, жалкая, нежная, яркая, разная. Она была, есть и будет. Но никогда — впервые. Лучше признаться в том, что предыдущие радуги ты просто не заметил. Ведь что такое радуга, ты, по крайней мере, представляешь.

Галка — хорошая девочка. С этого, пожалуй, и стоит начать. Немного нелепым был разве что ее отец дядя Боря, но ведь дочь не виновата в том, что он портил впечатление о ней. В пьяном виде этот герой избивал Сашкиного отца, когда в подъезде не было света.

Дядя Саша электрик, и поэтому в подъезде постоянно должен был гореть свет. Так считал Галкин отец, начинающий выпивать сразу после обеда. Я так думаю, что если бы дядя Саша был не электриком, а маляром, красившим почтовые ящики, дядя Боря бил бы его за то, что не все они блестят. Дело вовсе не в лампочках. Просто Галкиному отцу нравилось избивать дядю Сашу. Ведь, когда дядя Саша пьян, он совершенно беззащитен.

Мой отец всегда выходил из квартиры, чтобы прекратить драку, Галка и Сашка плакали в голос, а я сидел и дожидался часа, когда стану папой. Тогда я смогу защищать всех добрых дядь Саш, если их будут избивать злые дяди Бори. Когда я думал об этом, мне было немного не по себе. Я хотел бы заменить свое ощущение на то, что прямо и неоспоримо зовется стыдом, но не мог. Дело в том, что только Галка заставляла меня стремиться к мужеству, которого мне, признаться, порядком недоставало.

Она старше меня на четыре года. Эта гигантская разница в возрасте сминала и казнила меня. Ну скажите, какая дружба может быть между почти всегда больным мальчиком и красивой девочкой, если между ними такая пропасть?

Даже на расстоянии ее губы пахли лавровым листом. Чем ближе она находилась, тем яснее это ощущалось. Не могу сказать, нравился мне такой аромат или нет. В силу недоразвитости суждений в этой области я мог лишь констатировать факт, что переступил порог дозволенности, раз рассуждал о запахах, исходящих от девочек.

Вероятно, не многим мальчикам вроде меня предоставлялась возможность так часто ощущать запах девушки, шагнувшей в зрелость. Если только она не твоя сестра. Поворот головы, случайный взгляд, направленный вовсе не в мою сторону, а так, в никуда, улыбка… Когда мы оставались одни, все это открывало для меня пугающие, но в то же время желанные возможности.

Почему ее губы пахли лавром? Я не мог ответить на этот вопрос, был способен лишь предполагать. Я думал, что так пахнут губы девушки, которая вынуждена плакать из-за глупости своего отца.

Странно, но мне часто не хватало этого запаха. Тогда я находил причину, чтобы уйти из дома.

Я знал, где искать Галку. Летние каникулы исключали для меня необходимость рыскать в поисках по этажам школьного здания. Галка могла быть только на улице, потому что родители домашними делами ее не обременяли. Отец-тиран хотел сберечь дочь для будущего, не соображая при этом, что уже делал первые шаги в обратном направлении.

Но и в клубе искать Галку было делом пустым. Дядя Боря не отпускал дочь на танцы и в кино. Он полагал, что эти променады не привьют ничего хорошего образу благовоспитанной девушки. Галкин отец не знал других способов превратить обычную девчушку, губы которой пахли лавром, в современную женщину. Поэтому он почти каждый день набирался допьяна и постоянно на ее глазах избивал дядю Сашу. Наверное, хотел этим объяснить Галке, что мужчина, с которым она в будущем свяжет свою жизнь, должен быть решительным и сильным.

Но свою жену Галкин отец не обижал. Как и дочь. В этом он видел свою воспитанность, ощущал себя человеком твердых моральных убеждений. Того же папаша добивался и от семьи. Мне кажется, что именно эти требования, противоречащие собственному поведению, лишали его семью счастья, а саму Галку — легкомыслия.

Она как-то быстро перешагнула ступень детства, в котором я никак не мог накупаться. Галка перепорхнула от младенческой бестолковости к зрелости и хотела вернуть то прекрасное, что утратила, не заметила во время перелета. Она желала оказаться в той жизни, которая прошла мимо нее. Поэтому девушка и выбрала меня в приятели, пыталась уравнять разницу наших мироощущений.

Я почти убежден, что Галка ни разу до меня не целовалась со сверстником. Это первое влажное, торопливое, пахнущее лавровым листом прикосновение наше поразило ее так же сильно, как и меня. Галка жила в каком-то своем, придуманном ею мире. По странному и счастливому стечению обстоятельств он был и моим.

Она никогда не обращалась со мной как с игрушкой, в противном случае я мгновенно соотнес бы это со своей тщедушностью. Слабенькую игрушку, кое-как слепленную в конце квартала, всегда хочется полечить, а к мягкому мишке прижаться щекой. Но нет. Для Галки я не был ни тем ни другим.

Однажды она увидела мое лицо, искривленное болью. Сосновая шишка продавила мне босую пятку.

— Перестань, ты же мужчина! — сказала мне Галка удивленно и решительно.

Я почти задохнулся от восторга. Наконец-то и для меня нашлось слово в ее лексиконе. Оно понравилось мне с первой секунды.

В восемь лет делать поразительные выводы о доминировании половых категорий невозможно, но зато я чувствовал, понимал, ощущал и оттого ликовал — она выбрала меня как мальчика и нуждалась в моем мужестве. Среди десятков лучших, куда более сильных, отважных и, конечно, рослых она разглядела мою персону. В восемь лет особенно остро чувствуешь собственную неполноценность, низкорослость. Но Галка выбрала меня.

Я стал ее мальчиком, влюбленным в запах лавровых губ. Тягучая жара лета сокращала расстояния между людьми, если не визуальные, то чувственные. Теперь, когда между нами все стало ясно и неотвратимо, я втягивал носом и другие ее запахи — земляничного мыла, окутанная в аромат которого, она каждый день выбегала на улицу, рыжих волос, свежих в своей чистоте и оттого дурманящих.

Это был странный союз: восьмилетний мальчик и двенадцатилетняя девочка. Признаюсь, он меня немного волновал и тревожил. Что-то подсказывало мне, что теперь, узнав Галку, я никогда не возьмусь искать себе девочку среди ровесниц. Но тревога пересиливала приятные волнения. Мне казалось, что стоит только ей повзрослеть еще на полгода, и я перестану ее интересовать. Тогда уже никакая глубина философии ее отца не заставит Галку вернуться ко мне. Даже мысль о том, что мне-то уже давно восемь, а ей вот-вот только исполнилось двенадцать, не привносила спокойствия в сумятицу моей души.

Должно было произойти что-то такое, до чего я мог бы добраться сам, своим разумением. Но приключилось другое, к чему я оказался совершенно не готов. Это как возвращение с Сашкой из велосипедной поездки по кладбищу. Вроде все шито-крыто, никто не видел, а отец уже зовет для разговора.

Мама вдруг спросила, что меня так тревожило последние недели. Она безошибочно угадала мое настроение, и мне не оставалось ничего иного, кроме как признаться.

Она взяла меня за руку, провела в соседнюю комнату мимо отца, смотрящего по телевизору футбол, и усадила на кровать. Близость мамы меня всегда очаровывала, но сегодня я не испытывал этого чувства.

— Ты влюблен в Галю? — спросила она.

Я кивнул.

Мама рассмеялась и прижала меня к себе.

— Галя очень хорошая девочка. А ты у меня уже не мал. Поэтому я скажу тебе сейчас одну важную вещь: попробуй не потерять ее.

— Вещь?

— Галю. Пусть она тебя потеряет. Такое обязательно случится. Ты встретишь это с беспримерным мужеством и не скажешь мне об этом.

— Почему? — Я удивился, впервые услышав от мамы, что за решением проблемы нужно идти не к ней. — А кому мне тогда говорить?

— Никому. Это будет твое. Не смей никому отдать. Ты понял меня?

Меня это устроило, потому что я не находил причин, которые заставили бы Галку меня потерять.

— Мама, а когда вы с папой поцеловались первый раз, твои губы пахли лавровым листом?

На мгновение оцепенев, она вдруг рассмеялась:

— А вы, я смотрю, не теряете время даром! — Потом мама вдруг посерьезнела и поджала губы, словно пробуя их на вкус. — А почему нет? Возможно. Нужно спросить у отца. Папа! — крикнула она, вселяя в меня ужас. — Когда мы впервые целовались с тобой, чем пахли мои губы?

Я сгорал от стыда.

— Малиной!

— Малиной, — повторила мама, словно я был глухой.

— Озеров опять заговаривается, — донеслось из зала. — Как бы он снова чего не… Малиной. Спелой, сочной, сладкой малиной!

— Потрясающая память, — сыронизировала мама. — А, может, наш папа скажет, какой день недели был пятого ноября… ну, одна тысяча девятьсот сорок седьмого года?

— Среда! — В зале раздалось сначала шуршание тапок по ковру, потом несколько резких щелчков и, наконец: «Штирлиц идет по коридору. — По какому коридору?» — Мы снова опоздали! Ну-ка, бегом смотреть!

Это была традиция, заложенная в народ Татьяной Лиозновой. О ней было столько разговоров, я так часто читал в титрах ее имя, что не запомнить его мог разве что только Сашка. Я подумал так из злорадства. У них не было телевизора.

Просмотр втроем «Семнадцати мгновений весны» с некоторых пор стал таким же домашним церемониалом в нашем доме, каким было чаепитие в Японии. Каждому свое место, все знают, что надо делать. Поскольку надо было только смотреть и слушать, этот церемониал оказался очень несложным по исполнению.

Но сегодня он был нарушен. Даже не заняв свое место, мама направилась к шифоньеру. Выгрузив оттуда стопку журналов высотой полметра, она уложила их на пол и стала раскладывать.

— Неужели это нужно делать прямо сейчас? — удивился отец, и я его в этом молчаливо поддержал.

Перевернув стопку, чтобы наверху оказалась последняя обложка, она стала методично откладывать в сторону по одному журналу.

Два года назад отец с соревнований, проводимых в Сочи, привез предмет неслыханной роскоши: чехословацкую вязальную машину. Она впоследствии была прикручена к подоконнику. К звуку скользящей каретки я вскоре привык так же, как когда-то к зарядке, не приносящей мне никакой пользы.

Теперь мама собирала все до единого журналы, в которых давались советы по механической вязке. Даже за послевоенные годы, когда появление портативных вязальных машин предчувствовалось, но не утверждалось. Но мама коллекционировала журналы так же упорно, как я собирал обертки от шоколадок. Те, что дарились ей подругами, и те, что она выписывала на дом, и те, что покупала в единственном в нашем городе киоске «Союзпечати». Она складировала их в шифоньере с той же безупречной педантичностью, с какой укладывала мои или отцовские вещи.

Самым главным после выкроек и вырезок являлось вот что: на обратной стороне журналов издательство размещало календари, словно намекая на то, что кройка и шитье — дело не самое скорое.

Сейчас мама держала в руках журнал за 1947 год.

— Немыслимо!.. — прошептала она, глазам не веря, голосом, покрывшим меня гусиной кожей. — Это была среда.

Я верил в отца, и сейчас мне плевать было на Штирлица. Мой отец выкрутился бы из любой переделки глаже его.

— Я говорю, это была среда! — Мама приближалась к нам, словно угрожая.

Ее роскошные рыжие волосы были рассыпаны по плечам, а глаза горели зелеными кострами. — Среда, говорю, майн либер манн!

— Да разве не это сказал я только что? — возмутился отец, улыбаясь.

— Но… среда? Как можно помнить?

— А чего тут помнить? — Отец развалился на диване, обняв меня. — Мы с группой приехали к твоим родителям. Все сели пить чай, а мы с тобой, уже не помню по какой причине… Нет, помню! Хотя нет, не помню. Мы вышли на улицу и оказались в кустах малины с человеческий рост. Я перепачкал свою белую рубашку ягодой, а та, что дал поносить мой будущий тесть, оказалась мне мала. В итоге сочинение я писал в клетчатой рубашке. Точно не помню, в чьей именно!

— Я не о малине, а о среде! — Мама была сегодня упряма как никогда.

Со своим бесценным журналом в руках она была похожа на сумасшедшую, очень-очень красивую, знающую три языка, любящую меня и своего «либер манна».

— Я просто угадал, — признался наконец отец.

Она расхохоталась, и журнал, теряя листы, взметнулся в воздух. Дурачась, отец закрылся от него как от кузнечного молота, на этом все и закончилось.

Ночью я не мог спать, все время думал о Галке и нащупывал ногами твердь. Мешал диванный валик, будь он проклят. В какой-то момент я успокоился, пообещал себе, что если Галка меня оставит, то я об этом никому не скажу. Так поступают настоящие мужчины.

Уже почти засыпая, я услышал тихий голос отца из соседней комнаты:

— Двенадцатого октября сорок шестого посадили мою маму. Мы тогда страшно голодали. Мама промышляла тем, что собирала вдоль железной дороги куски антрацита. Наберет мешок — и мы счастливы. Потому что тепло. Трудно без тепла в землянке в середине октября.

В сентябре еще как-то держались, ветки собирали. Это делать разрешали, хотя и покрикивали. Мы с мамой вязали сучья и волокли домой. А в начале октября маму арестовали за кражу государственной собственности. Она валялась вдоль всей дороги, и государство ее не собирало. Такая собственность была не нужна государству. Вот так мы остались с бабушкой.

Через неделю был суд. Там мне разрешили поцеловать маму через перила перед скамьей подсудимых, отполированные миллионами локтей. Лоб у нее оказался холодный-холодный, как в наказание за то тепло, которое она украла у страны. Он почему-то пах воском. Я целовал, а мама билась в судорогах и плакала так, как я никогда в жизни не видел.

Маме присудили два года лагерей. Один из них она мыкалась по этапам. Потом какой-то сердобольный дяденька из райкома партии уладил дело. Без симпатии, думаю, тут не обошлось. Так вот он-то ее и спас. Вернее, это сделал я, потому что единственным основанием для помилования был ребенок, оставшийся на попечении больной старухи.

Пока мама возвращалась, теплушками, на крышах паровозов, я спал с бабушкой. На день у нас было по кружке холодного чая — греть его уже никто не рисковал — и ломтю хлеба, на котором лежал хвостик ржавой селедки. Я знал, что бабуля умирала от чахотки и голода. Но почти всякий раз, когда ей не удавалось ничего перехватить на стороне, она ссылалась на больную печень и отказывалась есть. Это был праздник моей души. Я ел и не мог насытиться. Эти хвостики несчастные, которые шли к нам из ресторанов и обкомовских кухонь, я рассасывал до такой степени, что они распадались у меня во рту. Незаметно, как в сказке.

Пятого ноября сорок седьмого я перегнулся через бабушку, спросил, не болит ли ее печень, но ответа не услышал. Она не дожила до возвращения дочери восемь дней, но сохранила меня.

Сжав конец простыни зубами, я думал о том, что с тех времен у папы и осталась, наверное, привычка вставать по ночам и съедать ложечку меда, заготовленного для меня в деревнях. Папе потом попадало от мамы, причем всерьез, но ничего поделать ни с папой, ни с медом было нельзя. Он никак не мог наесться.

— Представляешь, что значит маленькому семилетнему мальчику, оказавшемуся в окружении совершенно незнакомых и весьма немногих людей, погружать в землю самого родного человека в канун праздника? Страна уже ликовала, а я хоронил бабушку. Больше у меня никого не было. В возвращение мамы я не верил. — Он помолчал немного и добавил еще тише, каким-то надорванным голосом: — Но знала бы ты, что я почувствовал, когда вдруг открылась дверь и она вошла. Я этот день никогда не забуду.

Спустя секунду, уже засыпая, я услышал:

— Среда это была, среда…

Глава 5

Цыгане явились в наш город не просто так. Когда в областном центре их количество перевалило все предельно допустимые нормы, этих людей просто выбросили оттуда. Или выдворили, как говорили у нас горожане. Цыган попросту согнали в толпу и предоставили им право удалиться за сто первый километр.

Я даже сейчас не совсем понимаю, как можно сбить людей в кучу и заставить их уйти по дороге, по которой они, быть может, не хотели идти, но факт остается фактом. Сотни цыган разбрелись в разные стороны. Около пяти десятков ярко наряженных женщин и по-простецки одетых мужчин в фетровых шляпах вошли в наш город поздно вечером и разбили лагерь на окраине, неподалеку от рынка. И все только потому, что наше местечко находилось в ста пяти километрах от областного центра.

А вечером пришел отец и рассказал куда более правдивую историю о прибытии цыган, чем та, которая звучала на улицах. Оказывается, еще в большом городе их посадили в кузова грузовиков и вместе с вещами и кибитками, предварительно изломанными, вывезли в чисто поле. Подальше от цивилизации. Да там и бросили. До нашего местечка им оставалось около тридцати километров. Они кое-как починили свои средства передвижения, впряглись в них и все-таки добрались до населенного пункта.

А потом стали пропадать дети. Наши, городские.

К середине августа, то есть на третью неделю пребывания цыган в нашем городе, не вернулись домой уже трое. Все пропавшие были мальчиками. Я не буду описывать их страдания перед смертью, поскольку сам в них нисколько не верю. Люди языками треплют, и пусть себе. Они не всегда говорят правду, особенно взрослые. Им нечего бояться наказаний за ложь. Порка — участь детей.

Говорили вот, что это я украл в кабинете химии литий, вынул из керосина и бросил в школьный унитаз. Главного виновника взрыва никто потом так и не нашел бы. Как не разыскали унитаз. Если бы не правдолюбие мамы, которая, собственно, и рассказала мне о химических свойствах лития, стоял бы тот унитаз на своем месте еще сто лет. А так мама призналась в школе, отцу по партийной линии влепили выговор, который через месяц, правда, сняли за победы его воспитанников на спартакиаде.

А я на месяц остался без мороженого под тем предлогом, что все оно пошло на восстановление школьного имущества. Оказавшись без любимого эскимо, я тешился тем, что злорадно представлял себе лица учеников, усаживающихся на унитаз, сделанный из мороженого.

Так вот, об убитых мальчиках. Они пропадали, и в тот же день общими усилиями их тела находили в лесах, густо растущих вокруг нашего города. Все они были повешены на березах на кусках колючей проволоки. Милиционеры говорили, что перед смертью дети претерпевали столько, сколько достается не каждому взрослому за всю жизнь. Начались пропажи, как вам уже известно, через день после прибытия в город цыган, в то время, когда мне вот-вот должно было исполниться восемь и запах лаврового листа волновал меня только в тарелке борща.

Не нужно сомневаться в том, что мы с Сашкой побывали везде, где были убиты наши друзья. Уже на следующий день после третьей смерти мы прихватили по металлическому пруту для обороны от неизвестного врага и, презрев запреты родителей, ушли в лес, но ничего, кроме примятой травы и окурков, втоптанных в землю, на местах убийств не нашли. Да мы и сами не знали, что искали. Нас вело свойственное возрасту желание прикоснуться к неизвестному и волнующему, главное, запретному. Если повезет, найти что-то, что не заметили взрослые.

Но из того, что можно было отнести к следам преступлений, мы находили лишь срезы березовых суков. Тех самых, на которые неуловимый злодей вешал изувеченные тела мальчиков. Зачем милиционеры спиливали сучья, а не просто сматывали с них проволоку, было нам непонятно. Но, значит, так нужно.

— Кроме бычков, здесь ничего не найти, — пыхтел Сашка.

Он был прав, но лишь отчасти. Еще кое-что присутствовало почти везде, где смерть настигала ребят. Отпечатки резиновых сапог сорок третьего размера с трещиной на правом каблуке. Проще говоря — с дырой. Чьи это были сапоги, убийцы или одного из многочисленных добровольцев, искавших жертвы, зевак, торопившихся к месту каждого трагического события, было также неясно. Но не приходилось спорить с тем, что на земле, куда ступала правая нога человека, обутого в резиновые сапоги, оставался след с выпуклостью. Когда он шел, наступая на пятку, трещина становилась шире. Если этот тип делал шаг в сторону, то трещина становилась тонкой как ниточка, едва заметной.

— Милиция это, конечно, заметила. — Сашка вытер нос и расковырял очередной след прутом.

— В городе милиции сейчас больше, чем жителей, — согласился я. — И уж поверь, они заметили многое из того, на что мы даже не обратили внимания.

— На месте цыган я бы сматывал удочки и смывался отсюда, — не по возрасту рассудительно заметил Сашка.

Но цыгане, судя по всему, идти дальше посчитали нецелесообразным. Наше местечко показалось им тем самым, к которому можно привыкнуть. В любом солидном городе их снова соберут в толпу и выкинут вон. Не факт, что снова не в нашем направлении. Так что обустройство табора началось сразу по прибытии. Происходило оно весьма шумно. Зевакам казалось, что никакой организации в хаотичном передвижении цыган по окраине нет. Однако уже через неделю у федеральной трассы стоял крепко сбитый лагерь. Ни к чему не привязанный, никому не обязанный островок с мутным прошлым, непонятным настоящим и совсем уж бесформенным будущим прицепился к нашему материку.

Но в первый же день случилось событие, которое поставило под вопрос не только «длину сто одного километра», но и цыганскую свободу, измеряемую годами. Это происшествие стало главным, что связало намертво последующие трагедии.

Пока взрослые решали насущные проблемы, один цыганский мальчик стащил с территории воинской части моток колючей проволоки. Ответов, зачем он это сделал, могли быть десятки, поскольку никто никогда не знает, зачем цыгану все то, что плохо лежит. Но правильным оказался наименее вероятный. Молва гласила, что мальчику тому было, как и мне, восемь лет, но я считаю эти слухи преувеличенными. Думаю, тот цыганенок был вдвое старше меня, а то и втрое. Это мое мнение основывается на том, что ни через восемь, ни даже через шестнадцать лет мне вряд ли пришло бы в голову то, что учинил он. В свои восемь лет я был не подготовлен не только для реализации подобных планов, но и для возникновения их в моей голове.

Обвязав проволокой березу, цыганенок перебежал с мотком дорогу, намотал оставшийся конец себе на руку и стал ждать. Чего именно, не знаю. Может быть, ему было любопытно посмотреть, как «МАЗ», нагруженный кирпичами, на огромной скорости налетит на препятствие и перевернется. Кирпичи рассыплются. Таким образом будет решена проблема нехватки строительных материалов для цыганского поселка.

Но вышло иначе. Из областного центра возвращался врач нашей больницы с пятилетним сыном. Была суббота, на своем небесно-голубом «Москвиче» они торопились домой, чтобы выложить на стол вкусности, купленные в большом городе.

Все бы ничего, лежи проволока на дороге. Инцидент исчерпался бы многочасовым спором с цыганами о возмещении ущерба за проколотые покрышки. Но цыганенок увидел заветную цель и одним движением подбросил проволоку.

Решетка радиатора «Москвича» мгновенно раскололась надвое, фары брызнули так, словно в них попали заряды дроби. Над всем этим, почти на высоту верхушек берез, взлетел кусок проволоки с оторванной по плечо детской рукой. Сам мальчик мгновенно потерял сознание. Он был отброшен на несколько десятков метров, ударился о колесо кибитки и размозжил об него голову.

Такое событие в наших краях было редкостью. Даже через федеральную трассу не каждый день летают оторванные руки, привязанные к проволоке.

Фары «Москвича» стоили дешевле человеческой жизни. Читали цыгане плохо, но считали очень хорошо. Никто не поручился бы за разумный исход дела, если бы случайнейшим образом именно в этот момент не вернулся из райсовета цыганский барон. Человек разумный, он трезво оценил обстановку. Виновник катастрофы погиб, спросить не с кого. Если к трупу мальчика добавятся тела доктора и его сына — а дело к этому уже шло, поскольку цыгане вынимали их обоих из машины, — последствия для табора могли быть куда печальнее, чем в большом городе. Барон встал на пути незаслуженной мести и несколькими выкриками охладил пыл соплеменников.

Все новости о ходе расследования и подробности этой ужасной катастрофы приносил домой отец. Как член партии, отягощенный какой-то еще общественной нагрузкой, он был в курсе всех происходящих событий.

Эпизод с оторванной рукой был закончен, но сама история продолжалась. Мальчика похоронили по христианским обычаям. Мы с Сашкой, нарушив запреты родителей, были там и тогда еще не догадывались, на пороге каких ужасных событий стоим.

Мать цыганенка, рыдая над гробом сына, поклялась каждый день зазывать на наш город темные силы. На глазах многочисленных свидетелей она прокляла это местечко и всех его обитателей. При сложившихся обстоятельствах на такое негодование можно было не обращать внимания. Запросто, когда бы уже через пять дней не повис на березе один из моих одноклассников. Именно на березе. На куске колючей проволоки.

Через неделю история повторилась. Изувеченный Аркаша Мерецков висел на березе, и на его теле не было ни одного живого места.

На город опустился страх.

Цыганский барон, вызванный на допрос после первого же убийства, вынул из-под черной рубахи золотой крест таких размеров, о которых мечтал отец Михаил, поглядывая на купол храма. Барон истово крестился, бил себе крестом в лоб, целовал его и со слезами на глазах умолял не трогать табор. Он говорил, что цыган может увести коня, обсчитать во время торга или украсть на базаре хомут. Но он никогда не убьет ребенка, клялся барон.

Больше всех милиция подозревала мать погибшего цыганенка. На допросах она отмалчивалась или уверяла следствие в том, что темные силы еще не раз отомстят за ее сына.

Чтобы успокоить горожан и придать растерянным действиям милиции хоть какую-то логику, цыганку поместили в наш изолятор временного содержания. По ночам она там выла и, говорят, медленно прощалась с разумом. Но поместить темные силы за решетку власти, конечно, не смогли.

Вскоре случилось то, из-за чего мой отец посчитал город спятившим. На березе близ мукомольни повис третий мальчик. Аркаша Демидов учился в параллельном классе. Я знал его как умельца играть на аккордеоне.

Город наводнился инспекторами уголовного розыска из областного центра, когда стало ясно, что события вышли из-под контроля, местная милиция с ними не справляется. Чтобы не было понятно, что они милиционеры, сыщики представлялись горожанам то агрономами, то уполномоченными обкома КПСС. Но лучше бы уж эти пинкертоны ходили в форме, потому что так их было проще спутать со своими, растерянными. Это во-первых. Во-вторых, тогда они не выглядели бы столь глупо. Ибо наш город не видел такого количества агрономов и партийных уполномоченных еще никогда, даже во время уборки урожая.

Цыганку, проклявшую город, вскоре отправили в областной центр. Священник отец Михаил, кстати, китаец, и без того темный, как чугунок, ходил вокруг милицейской машины чернее тени и твердил, что не по-христиански это. Могли бы, по крайней мере, дождаться сорока дней.

— А потом годовщины? — буркнул ему в ответ кто-то из числа то ли агрономов, то ли секретарей.

И цыганку увезли.

Глава 6

Олежку Крылова обнаружил утром пастух. Гоня стадо мимо лесных колков, он заметил страшную картину: на окровавленной березе висел изуродованный ребенок, вздернутый на куске колючей проволоки. Бросив коров, пастух побежал в милицию, и уже через четверть часа народу в городе убавилось — добрая половина была там, у березы…

Это произошло в километре от рыбного завода, на западной окраине города. Я успел заметить только его ноги. На правой сандалия была, а с левой, прямо как сдутый шарик, свисал окровавленный носок. Мальчика уже снимали с дерева в тот момент, когда мы с Сашкой приехали. Нечеловеческий крик его матери, быстрые движения милиционеров и врачей, укладывающих Олега в машину «Скорой помощи», плач и стон вокруг — вот все, что я одним обрывком киноленты захватил в памяти. Меня и Сашку вытеснили из толпы, а после отправили домой. Милиционеры пообещали, что сами выпорют нас, если этого не сделают наши отцы.

Тот день мы с Сашкой провели во дворе. Не зная, что сказать, слонялись по кривой, касаясь плечами друг друга. Я плохо помнил Олега. Он учился в соседнем классе и дружил больше с Сашкой, чем со мной. Я только знал, что этот мальчик собирал марки.

Удивительно просто получается: был Олег, а теперь нет его. И никогда не будет. Эта странная мысль никак не могла обосноваться в наших головах и заставляла нас молчать. Я не знаю достоверно, о чем думал Сашка. Раньше я не мог представить себе, например, бесконечность, а теперь еще и то, как это — не быть. Что это такое на самом деле смерть, если она заставляет кричать от приступа безумия, страдать, но и дарит наслаждение своей музыкой?

Слушая последнюю песню умирающего дерева и становясь единственным свидетелем его смерти, я не испытывал страха. Дерево прожило свой срок и уходило с добром в сердце ко всему окружающему. Именно так, с добром и спокойствием, потому что деревья не убивают друг друга. На это, как и на ненависть, способны только люди.

«Неужели деревья лучше людей?» — спрашивал я и не находил ответа, потому что задавал этот вопрос только себе.

С Сашкой мы разошлись на полпути. Я даже не помню, как это случилось. Кажется, он упоминал о том, что зайдет к тете Наде на работу. Я же направился в противоположную сторону и вскоре оказался у брошенной лесопилки. Мама и отец еще часа два должны были провести в школе. Это был тот редкий случай, когда я оказался предоставлен самому себе.

Не зная, как воспользоваться свободой, которая возникла так внезапно, я зашел в покосившееся здание. После того как лесопилку бросили и вывезли все, что в ней находилось, там остались только кучи посеревших опилок, осевших и отвердевших как бетон. Еще стены. Всего три, поскольку одну, что была из досок, люди разобрали и разнесли по дворам. Но самое ценное — взрослые то ли не знали этого, то ли им было лень трудиться — находилось внутри окаменевших куч. Когда лесопилка действовала, рабочие бросали на опилки короткие обрезки досок, им не нужные, но такие необходимые нам с Сашкой. Из них мы мастерили корабли, которые потом запускали в реку в вечное плавание, щиты, мечи и все остальное, без чего обойтись было невозможно.

Долбить опилки и копаться в них было увлекательно. Никогда не знаешь, на что наткнешься. Чаще нам попадались кривые, сучковатые доски, но иногда, имея терпение, можно было отрыть настоящее чудо.

Разыскав в полумраке пустующего здания палку, которая исполнила бы роль лопаты, я принялся за дело. Я знал, зачем мне нужна доска. Мысль отыскать ее пришла ко мне сразу, едва я решил не думать больше об Олежке и увидел лесопилку. Вооруженный этой идеей, я подошел к куче с той стороны, где мы с Сашкой еще не тревожили ее, и приступил к работе. Палка была суковатая, она больно ударяла по пальцам, а опилки, словно назло, оказались тверже обычного. Но гениальность идеи подгоняла меня, и вскоре, набив мозоли, я выкопал короткую ровную дощечку. То, что мне и было надо.

Я отшвырнул палку в сторону и развернулся, чтобы выйти из здания.

Доска выпала из моих рук, ноги стали ватными, когда я понял, что нахожусь вдали от дома, в позабытой людьми лесопилке не один.

Прямо передо мной стоял высокий старик. Длинная борода его, белая как молоко, шевелилась на ветру, а на голову до самых ушей была натянута зеленая шляпа с обвисшими краями. В пиджаке на голом теле, мятых брюках и с трубкой в зубах, старик стоял в метре от меня и смотрел куда-то надо мной. Ничего более ужасного в своей жизни я не видел. Во мне колыхнулись воспоминания о книге, семнадцатая страница которой предвещала холодный озноб и тесноту мира. В руке его была тонкая, длинная, выструганная из дерева и черная от старости палка.

Мои губы стянуло от дурных предчувствий так, что во рту появился вкус черемухи. Хотелось убежать, еще больше — закричать, после заплакать, но я стоял и не шевелился. Старик вдруг вытянул руку и стал водить ею перед собой, как если бы находился в полной темноте. Вернуться из леса, где убили твоего друга, и встретиться с этим стариком — желал ли я лучшего для себя в этот день?

Старика я узнал. Он вошел в город вместе с табором. Но это почему-то не придавало мне сил, напротив, отнимало их.

— Кто здесь? — наконец-то произнес он почти шепотом, свистящим, как будто вырывавшимся из школьного горна.

— Я, — сказал я, набравшись мужества.

Старик тут же опустил голову.

— Скажи, мальчик, где я?

— В лесопилке.

— Я заблудился.

Как можно здесь заблудиться? Всего в нескольких сотнях метров — федеральная трасса. Рядом с нею табор. Если забраться на кучу опилок, то его запросто можно разглядеть. Если бы стена стояла, то видно бы не было. Но ее разобрали, поэтому табор заметен.

— Ты можешь отвести меня к дороге?

Я чувствовал себя не очень приятно, слушая старика. Я понимаю, когда отводят детей в детский сад. Но зачем провожать такого здорового старика? Я решил, что здесь кроется что-то неладное, и сделал шаг в сторону, чтобы обойти старика и сбежать.

Но он тут же оторвал палку от земли, коснулся ею моей ноги и сказал:

— Не бойся, мальчик, я слепой. Я ничего не вижу. — Старик вышел из темноты на свет и будто бы посмотрел на меня.

Его просьба не бояться произвела обратное действие. Увидев ужасные, большие, лишенные цвета глаза, я снова почувствовал слабость в ногах.

— У тебя есть спички?

Спички… спички…

— Мальчик?

О чем он меня спрашивает?..

Спички… Спички! Да, они у меня есть. Заходя вечером домой, я прячу их в подвале, а утром, выходя из дома, забираю. Иначе как прикажете разводить костер, чтобы жарить яйца, украденные из курятника, который стоит у дома баптистов Мироновых, или расплавлять свинцовые решетки автомобильных аккумуляторов?

Я сунул руку в карман, вынул коробок и протянул в сторону старика. Он долго водил рукой перед собой, чтобы на него наткнуться. В конце концов мне это надоело, и я тряхнул коробком. Спички глухо прошуршали, и он тут же их нашел.

— Если это лесопилка, значит, здесь есть лес? Здесь нельзя чиркать спичкой.

Я удивился. Как лес может быть в лесопилке? Лес — он растет в лесу.

— Здесь нет леса.

— Но все равно давай выйдем, — предложил старик и цепко схватил меня за руку.

«Как ловко вцепился», — подумал я, с головы до пяток наполняясь холодком.

Мы вышли на солнце, и он тут же принялся обстукивать землю вокруг себя.

— Покажи, где старик мог бы сесть. Я устал и больно ударил колено.

Это была приятная новость. Бегал я хорошо. Я потянул его к ржавому насосу и остановился рядом. Постучав по нему, старик сел, но руки моей не выпустил. Даже сидя, он был выше меня.

— Обещаешь, что доведешь старика до дома?

— А где ваш дом? — спросил я.

— Сейчас — у дороги.

— Обещаю.

Он отпустил мою руку и принялся выковыривать спичку из коробка.

— А почему сейчас? — спросил я, потерев одно колено о другое. — В вашем доме ремонт, и вы все выехали, чтобы не мешать строителям?

— У цыгана дом там, где он остановился, — чмокая губами, чтобы раскурить трубку, сообщил мне слепец.

— Как это?

Конечно, самым непонятным было, кто и зачем убил Олежку и Толика. Но и дед тоже выражался странно.

— Твой отец говорит, что у цыган нет родины, поэтому они бродят по стране как собаки. Он чуть-чуть прав, твой отец. Цыган ходит по земле. Но он не собака. И родина у него есть. — Старик постучал себя по впалой груди. — Вот здесь.

— Вы знаете моего отца? — Я был сильно удивлен.

— Нет, — подумав, ответил старик и посмотрел вверх, на солнце, не щурясь.

— Тогда откуда вам известно, что он говорит? — Мое удивление сменилось досадой.

— Так говорят почти все, кого мы встречаем. Чем твой отец хуже их?

Он меня запутал.

— Мой отец так не говорил.

— Значит, твой отец хороший человек, — заключил старик и качнул головой. — Цыган заблудился. А что здесь делал мальчик?

— Я искал доску.

— Зачем мальчику доска?

— Мы с Сашкой вырежем на ней ножиками «Олежка» и прибьем к березе.

Старик вынул изо рта трубку и дважды моргнул.

— Зачем мальчики это будут делать?

— Чтобы был памятник Олежке.

— Он умер? — Старик покачал головой и забормотал что-то на мешанине из русского и еще какого-то неизвестного мне языка. — Когда родители умирают — боль детям, когда дети болеют — боль родителям, когда дети умирают — родители уходят вместе с ними…

— Олежка не болел, — напрягшись, произнес я. — Его убили.

Я так внимательно наблюдал за реакцией старика, что у меня заболели глаза, но все равно ничего подозрительного не обнаружил. Слепой цыган снял шляпу, бросил под ноги, наступил на нее и топнул. Ветер шевелил его бороду и длинные волосы. Мне начинало казаться, что они живут сами по себе и остаются со стариком только потому, что привыкли к нему.

— У нас тоже умер мальчик, — тихо сказал он. — Но его не убили, он сам лишил себя жизни. Случайно. — Потерев шею черной узловатой ладонью, он вдруг заговорил решительно: — Не нужно писать на доске и прибивать к березе. Вообще ничего не надо. Вы его матери горя добавите. Память вот здесь. — Он завел ладонь за отворот засаленного пиджака и вдавил ее в левую половину груди.

— Вы меня отпустите? — неожиданно для себя спросил я.

Старик снова вынул изо рта трубку и посмотрел почти туда, где находилась моя голова.

— Почему ты так говоришь?

— Я боюсь, — признался я.

— Меня?

— Да.

Он подумал и протянул мне спички.

— Иди.

Я взял спички, медленно обогнул старика, потом прибавил шагу и вскоре вышел за ограду лесопилки. Вбежав на пригорок, я остановился и оглянулся. Слепой цыган сидел на насосе.

Он просил проводить его до табора. Но Олежку, наверное, тоже кто-то о чем-то просил. Усевшись и гоняя во рту былинку, я решил ждать. Сверху двор лесопилки был как на ладони. Когда солнце уже порядком нагрело мне голову, я спустился туда.

— Зачем вернулся? — спросил цыган, не оборачиваясь.

— Я обещал проводить вас до дома.

Старик поднялся и по очереди потряс затекшими ногами.

— Цыган ребенка не ударит. А ты говоришь — убил.

— Не говорил, — неуверенно произнес я, думая, кто больше соврал сейчас, он или я. — Я даже… так не думал.

— Все так думают. Значит, и ты.

— Я так не думаю, — ответил я, теперь уже будучи уверенным в том, что главный лжец здесь все-таки не он.

Я так думал. Конечно же! Потому что все так думали. Наверное, и отец, и даже мама. Просто они не говорили об этом слух. А другие люди не молчали. Эти разговоры заставляли меня считать, что именно цыгане убили и Олежку, и Толика.

«А кто еще?» — спросил я себя и тут же вспомнил, что все разговоры горожан в магазинах заканчивались именно этим вопросом.

Мы странно выглядели на дороге, ведущей к табору. Длиннющий, выше моего отца, старик и маленький, словно из матрешки вынутый мальчик. Он держался за мою руку, а я шел чуть впереди. Когда до табора оставалось совсем чуть-чуть, я отпустил его ладонь. Не хотелось мне приближаться к табору. То же чувство я испытывал, когда видел стадо коров.

— Дорога ровная. Тридцать… нет, двадцать шагов, и вы дойдете. — Я втянул носом воздух, в котором витал запах жареного мяса, и тут же понял, что голоден.

— Как зовут мальчика? — спросил старик.

— Артур.

— Артур хочет есть?

— Нет.

— Тогда пусть Артур приходит скоро и принесет черемуховый сук. Дед Пеша сделает ему лук.

— Пеша? — уточнил я.

— Да, деда зовут Пеша. — Он покачал головой и взялся за палку обеими руками. — «Пеша» по-цыгански значит «маленький».

— Маленький?..

— Но сук должен быть черемуховый, — предупредил старик. — Хороший лук можно сделать только из черемухи.

Дотянувшись, он потрепал мои волосы, развернулся и захромал по дороге. Насчет колена старик не врал.

Глава 7

Несмотря на то что мы с Галкой всю жизнь провели в одном подъезде, разговаривать нам было не о чем. «Привет» — вот и вся беседа. Просто у нас не было ничего общего: ни пола, ни интересов, ни забот. Но от родителей, точнее из их случайных разговоров, я знал, что Галка не благодаря, а вопреки воспитанию училась очень хорошо. Она знала много такого, о чем я и Сашка, считающие себя неплохими знатоками жизни, даже не догадывались. Племена майя и манерность дворцовых дам — как это все умещалось в головке с вечно взъерошенными, словно ершиком взбитыми волосами?

Мы случайно встретились в парке. Я шел с черемуховым суком, срезанным для изготовления лука. Лучшего материала для этого, как известно, не найти. А она стояла с какой-то смешной веткой в руке перед ощетинившимся котом. Я не сразу понял, в чем тут дело. Галка явно нуждалась в помощи, но никогда бы ее не попросила. Хотя озверевший кот — это разве повод для тревоги?

И тут я все понял. За спиной Галки, укрытое травой, прямо на земле — удивительно, как еще никто на него не наступил, — стояло гнездышко. А в нем — шесть грязно-бурых крошечных яиц. Если бы не кошка, то есть не Галка, я съел бы их сам. Нет ничего вкуснее перепелиных яиц, пожаренных на костре в вымытой консервной банке.

— Перепелиные, — сообщил я.

— Мне плевать, чьи они, — был ответ. — Я их ему не отдам.

Кашлянув для приличия, я перетянул кота по спине заготовкой для лука. Подскочив от неожиданности метра на полтора, завопив и заставив завизжать Галку, он с шумом скрылся в зарослях.

— А ты добрый человек, — тяжело дыша, словно после бега, похвалила Галка.

Такое понимание доброты сразу вызвало у меня симпатию к ней. Коты — отъявленные сволочи. Кровожадные, хитрые, вездесущие воры.

— Иногда, — ответил я, удаляясь от мыслей о луке. — Яйца нужно перенести. Здесь их сожрут кошки или собаки.

«Или мы с Сашкой», — едва не вырвалось из моих уст.

— Но куда? — Такой вот беспомощностью она скидывала со своего возраста года четыре, и теперь мы были наравне.

Я осмотрел девочку с ног до головы. Она продолжала находиться в легком шоке после схватки с котом, поэтому я мог делать это бесконечно долго. Спустя много лет жизни бок о бок теперь вот вдруг выяснилось, что она, оказывается, красива. У нее не выпирали внутрь коленки. Еще Галка была спортивна, а это сразу располагало.

— На чердак нашего дома, — сказал я. — Голубей там сейчас нет, так что не задолбят. Кошки туда не забираются, потому что не знают, что голубей там нет, и думают, что их там задолбят. Значит, там и есть самое безопасное место.

Чердак был на самом деле пуст. Лишь птичий помет, толстым слоем покрывавший перекрытие, да старые перья, валяющиеся кое-где, являлись доказательствами, что голуби здесь все-таки когда-то были. Самое время переселять сюда гнездо перепелов. Птенцы вылупятся, станут на крыло и улетят. Но обратно вить гнезда уже не вернутся. Перепела не живут среди людей.

— Да-да, — забормотала Галка. — Кошки на чердак не полезут, потому что нет голубей… Разрыв пищевой цепочки.

Глупая. Кошки на чердак не полезут, потому что боятся голубей.

— Кстати! — Глаза ее вспыхнули. — А почему в прошлом году голуби на крыше жили — я слышала, как они ворковали! — а в этом году их нет? Куда они делись?..

— Откуда я знаю?

Все голуби с чердака, эти сизокрылые бестолковые твари, гадящие на подоконник и задалбливающие друг друга насмерть клювами в затылок — звери, а не птицы! — были выловлены мной и Сашкой и проданы шабашникам. А голуби с крыш других домов на чужую территорию не залетают. Но я не был уверен в том, что эта история Галке понравится.

— Ветку можно уже бросить, — предложил я.

Галка опомнилась и отшвырнула засохший березовый сучок, который вряд ли представлял бы угрозу для кота, не окажись меня поблизости.

— Слушай, Артур, — встревожилась вдруг она. — А как родители перепелят… ну, яиц, как они догадаются, что гнездо под крышей? Прилетят в парк, а гнезда на месте нет!

— Ты думаешь, они на работу улетели, что ли? — ухмыльнулся я. — Перепела давно сидят над нашими головами и ждут, чем все закончится. Думаю, они притаились где-нибудь в пяти шагах от нас.

Она подняла голову.

— Только не делай резких движений, иначе все испортишь, — голосом бывалого охотника произнес я.

Мы аккуратно, словно корону Российской империи, перенесли гнездо на чердак. Я предложил Галке лезть по лестнице первой, но она отказалась. Дуры эти девчонки. Понятно же, что принимать сверху всегда легче, чем подавать снизу.

С тех пор между нами укрепились какие-то эфирные, но крепкие отношения. Мы верили друг другу, а это самое главное. Каждый день, встречаясь уже намеренно, мы взбирались на чердак, чтобы приветствовать спасенных перепелят. Но они и не думали покидать свои домики. Видимо, не настал час.

Мы почти огорчились, что перепела-родители не вернутся к яйцам, побывавшим в таком переплете. Однако они сели на гнездо. Сначала настроения нам добавила перепелица, потом появился и перепел.

Первые дни птички были заняты тем, что предлагали нам с Галкой поиграть в догонялки. Мы должны были семенить по чердаку за птицами, у которых якобы сломаны крылья. Вскоре они поняли, что нас этим не проймешь, и перестали обращать на нас внимание, словно отрицали само наше присутствие в этом мире.

Чем дольше мы общались с Галкой, тем интереснее становилось мне бывать на улице. Двор перестал быть ареалом нашего постоянного нахождения. Но гуляния в лесах в наши планы не входили. События показывали, что лес — не самое безопасное место игр для детей. Все как-то само собой свелось к парку, совершенно замечательному, пахнущему адонисами.

Когда наши губы впервые соприкоснулись, я не понял, что произошло.

А случилось вот что. Я вдруг понял, что жду следующего дня только затем, чтобы увидеть Галку.

Строили цыгане споро, ловко. Мне казалось, что в этом суетливом разобщенном действии нет никакого плана. Порой кто-то из них покрикивал, слышался стук молотков и скрип пил. Я думал, будто всякое строительство подразумевает некое разумное планирование, обсуждение этапов работы. Если нет заранее составленного плана, то неминуемо должна присутствовать хотя бы какая-то мысленная конструкция, к которой необходимо стремиться, создавая строение снизу и ведя его наверх.

Даже мы с Сашкой, когда мастерили шалаш, дважды передрались и трижды поклялись не здороваться больше друг с другом. Каждый из нас имел свою идею. Она была, разумеется, самой выигрышной. Все мысли напарника, конечно же, никуда не годились. До тех пор пока мы не достигли компромисса, шалаш так и оставался в виде двух идей: ветви отдельно, опоры отдельно.

Но цыгане делали свое дело, каждый со своей стороны будущего дома, не советуясь друг с другом и не сверяясь. На выходе получалось что-то неказистое, на мой взгляд, совершенно бесформенное, но, по их мнению, вполне пригодное. Мне почему-то казалось, что они раньше занимались этим сотни, даже тысячи раз. Так, быть может, это только для меня их труд неказист, а в мире, где живут они, такая работа — искусство?

Тогда я вспоминал лук, подаренный мне в марте на день рождения. Он был красив, изогнут точно так же, как рога у коровы. Его форма сулила недюжинную силу и немыслимую дальность полета стрелы. Я думал, что никогда не сделаю себе такой лук, но мама, увидев, с чем пришел ко мне на восьмой день рождения Сашка, лишь вздохнула. А все потому, что она жила в другом мире. Но если бы мама попробовала хоть раз натянуть тетиву этого лука и пустить стрелу, то она по-другому смотрела бы на этот подарок и тоже, наверное, положила бы его рядом с кроватью на ночь.

Но все равно я не видел логики в цыганской работе, наблюдая за ней с пригорка. Из хлама, принесенного с городских улиц и из подворотен, они по очереди выбирали некие предметы и приколачивали, а иногда и привязывали один к другому. По-моему, если находить что-то на улице и прибивать друг к другу, то получится бесконечная цепь, похожая на дорогу, использованную и брошенную за минованием надобности в ней. Цыгане прибивали ненужные горожанам предметы в абсурдной последовательности, не предполагаемой никакой логикой. У них получались крыша и пол, а между ними — окна в стенах.

Я думал, что, наверное, нужно быть цыганом, чтобы так строить. Будь я старше, удивлялся бы тому, сколько полезных вещей люди называют ненужными и выбрасывают, заполняя ими помойки. Но тогда, пережевывая ириски, прилипающие к зубам, я думал о другом. Мне казалось, что цыгане — это работники, изгнанные из сказочного города мастеров за неопрятный вид и шум, издаваемый ими.

Впрочем, эта глубокая мысль была моей личной лишь наполовину. Виновность за неопрятный вид не находила места в моем уложении о провинностях. Это было понятие более высокого порядка, утверждение из мира выводов людей, куда более высоких ростом, чем я. Присовокупил я его к вине цыган перед городом мастеров лишь потому, что они и в самом деле не отличались чистотой.

Взрослые люди считали опрятность непреложной истиной, принимать которую, стало быть, нужно было без тени сомнений. Часто и подолгу наблюдая за этими приятными, словно из другого мира явившимися людьми, я все чаще задумывался о праве цыган считать взрослых жителей моего города свихнувшимися на чистоте и опрятности. Они позволяли себе считать цыган грязнулями. И еще я думал, что если уж говорить о чистоте начистоту, то надо было признать, что многие неопрятные цыгане выглядели куда приятнее жителей города. Добрее, смешнее и трезвее. В итоге я зашел в тупик, выбраться из которого самостоятельно не мог, как ни старался.

Однажды мама заболела, а отец уехал на соревнования. Я был оставлен под присмотр деда Фильки, увидел в окне цыганку и попытался в очередной раз разбить стену непонимания, возведенную взрослыми.

— Дед, почему они в магазинах разговаривают с нами грубо? — спросил я у старика.

Он посмотрел на меня влажными от стопки водки глазами и ответил не задумываясь:

— А что мы делаем для того, чтобы они разговаривали с нами учтиво? — Дед тут же погрозил цыганке в окно кулаком и заворчал: — Иди, шагай себе мимо, зараза!..

Так что единственным, в чем я находил неуют от присутствия в нашем городе цыган, был шум. Не знаю, я никогда не спрашивал у отца, но мне казалось, что родился я в мгновение полной тишины. Бор тогда стоял, замерев, парк молчал, и даже облака остановились. С тех самых пор, когда я стал понимать себя, тишина была моим верным союзником и товарищем.

С Сашкой я мог разругаться, с тишиной — нет. Она всегда была со мной, окутывала спокойствием, одобряла все, что я делал. Если я выходил из зоны ее действия, то тотчас искал способ в нее вернуться. Шум и необъяснимая разноголосица, даже не имеющие ко мне отношения, приводили меня в беспокойство. В эти тревожные минуты я как никогда ясно понимал свою беспомощность перед окружающим, слабость и ничтожность. Тогда я обращался к одиночеству как к единственному способу снова обрести себя в высоте и могуществе.

Цыганские постройки завораживали меня своей бессмысленностью до такой степени, что в каждой из них я пытался угадать известное мне, ранее виденное явление. Домиков, если их можно было так назвать, после окончания работ оказалось восемь. Именно столько семей вошло в город.

Каждый фасад я мысленно накладывал на знакомые очертания зверей, птиц или чего другого, к чему дома, на мой взгляд, имели отношение. Одна из хижин напомнила мне крокодила — вытянутая, как низкий барак, узкая, с огромной пастью входа, на которой не было двери. Вместо нее, совсем как язык, перепачканный кровью добычи, болталось красное шерстяное одеяло. Я сидел, обхватив руками колени, шевелил губами и считал, сколько людей съест крокодил за то время, пока дед Филька, вошедший в магазин, купит бутылку вина и выйдет, или сколько простыней успеет повесить на веревку глухая тетя Даша за то время, пока хищник сожрет троих.

Я искал тишины, а возвращался в то место, куда она никогда не заходила точно так же, как отец Михаил никогда не заглядывал в пивбар. Я любил одиночество, но ноги сами вели меня к цыганам. К их лагерю, вечно гудящему как растревоженный рой, к этой суете, направленной в разные стороны, но не выходящей за границы табора.

Я смотрел с пригорка на людей, в согласии гладящих друг друга по плечам, а через минуту размахивающих руками и кричащих так, что мне казалось, будто они вот-вот вцепятся друг другу в горло. Странное дело, я не уходил, а напротив, чувствовал непреодолимое желание ждать, когда цыгане снова начнут гладить друг друга. Спустя некоторое время мое пропитанное тишиной одиночество нашло меня на этом пригорке, чтобы быть рядом и идти домой со мною вместе в тот час, когда невозвращение означает странность.

За то время, что цыгане жили в городе, дядя Боря избил дядю Сашу три тысячи раз, а в таборе не случилось ни одной драки.

Глава 8

Неподалеку, где-то совсем рядом, гораздо ближе, чем тебе кажется, так же не торопясь, но, в отличие от тебя, осмысленно, прогуливается нечто. Твоя задача не встретиться с ним.

Вблизи она казалась еще огромней. Чудо как хороша была эта машина. Нельзя сказать, что по городу машины ездили в изобилии, хотя имелись всякие. Но второй такой было не сыскать. С ржавыми дверями, которые пели от одного только прикосновения. Они издавали звук настоящего симфонического оркестра, который я постоянно слушал по радио, оставаясь дома один.

Металлический, прожженный вечностью скрип говорил мне, мальчишке, мол, садись, и ты поймешь, что такое настоящая машина, а не этот ваш немощный, купленный недавно «Москвич». Подниматься в кабину, разреши мне водитель, пришлось бы в три приема. Как в танк, наверное.

В танке я раз был. Дед возил меня к месту съемок фильма «Горячий снег». Он попросил, ему разрешили, я залез в люк и сел за рычаги управления. Правда, вынимать меня оттуда пришлось с боем, по сравнению с которым все то, что снималось на пленку, было так, перестрелкой. Я плакал и вопил, противоборствующая мне сторона разражалась смачной матерщиной. Победили они. Но тогда я был маленький, а сейчас умею отгонять злых собак. Много воды утекло. Ай да машина….

Огромная бочка с толстенным шлангом, закрепленным на ее боку непостижимым для моей фантазии образом. Всем хороша была эта машина. Я не находил в ней изъянов, и даже мечта прокатиться на этой огромной конструкции была такая же безукоризненная, как и ржа на ободьях. Шины… Да шины ли то были?! Аттракцион обозрения, чертово колесо для таких недомерков, как я! Я знал, что этот трактор назывался «К-700». Больше его были только дома. Если с трубами.

— Прокатиться хочешь? — услышал я.

Голос заставил меня резко развернуться. В трех шагах твердо и величаво, как и подобает водителям таких машин, стоял мужчина, рассматривал меня и вытирал руки ветошью.

Он мне сразу не понравился. Может быть, я вынужден был сравнить его с машиной и она выиграла? Я разглядывал мужчину, и счет быстро увеличивался не в его пользу. Чем дальше заходили мои зрительные изыскания, тем беспокойнее я становился. Как таким доверяют машины? Невысокий рост, пахнет щами. Этих заключений было уже достаточно для подозрений в том, что машину он завести не сможет. Опять же очки толщиной в ту самую лупу, которой я спалил осиное гнездо. Но я же не собирался с ним жить, в конце-то концов?

— А можно?

Вместо ответа, на который я втайне, хотя и безнадежно, рассчитывал, он продолжал рассматривать меня.

— Где живешь, друг?

Я объяснил, что наш дом стоит почти в центре города, а родители мои — учителя. Дед тоже, и даже директор. Мало того, он главный в училище, расположенном в сотне метров от этой машины. Был директором школы, а потом его попросили перейти в училище. Говорят, дети там непослушные. Я рассказал это, поскольку мне показалось, будто ему интересно. Потом я добавил, что велик у меня отобрали, поскольку я снова ездил на кладбище, а еще катался на соседской свинье. Больше всего я люблю есть клубнику, политую молоком.

— А на кладбище на велосипеде-то зачем? — удивился он.

Вот!.. Они же всегда казнят меня этим вопросом. Или как там у них называется?.. Да, ставят в неловкое положение. Но лгать человеку, который мог, хотя бы и шутя, предложить прокатиться, я не стал.

— Мы с Сашкой гоняем по рядам и трещим колокольчиками. Покойники, понятное дело, пугаются. Нам смешно. Особенно пуглива бабка восемьсот пятого года рождения.

Мужчина расхохотался и поправил на носу очки, которые от смеха завалились у него куда-то на затылок. Потом он быстро успокоился.

— Тревожить покой умерших, старик, скверно. — Мужчина вздохнул и открыл дверцу трактора. — Когда-нибудь и ты умрешь, а над тобой будет гонять толпа балбесов и пугать тебя звонками. Нехорошо.

— Я умирать не собираюсь, — возразил я, поскольку ничего более глупого из уст взрослого человека еще не слышал.

— Никто не собирается. Но все умирают. Ну-ка, падай в кабину! — приказал он.

Голос тоже так себе. В толпе и не разберешь, что это именно он первый крикнул «пожар».

Я стоял, понурив голову.

— Ты чего замер? Падай, говорю!

Когда такое говорит дед, сидящий в своих «Жигулях» или отец из «Москвича», все понятно. Туда упасть можно. В любую из двух машин. А как забраться сюда?

— Эх, кулема! — проворчал он, вскочил на подножку и распахнул надо мной дверцу. — Подсадить?

И я взлетел в кабину.

Водитель сказал что-то, я из-за рева двигателя не расслышал и переспросил:

— Чего?

— Сейчас заедем кой-куда. Дело у меня есть. У тебя бывают дела?

Я пожал плечами. Почему бы нет? Бывают, конечно, когда делать нечего.

Мне хотелось спросить, что за дело у него, но я постеснялся. Тебе разрешают кататься на тракторе величиной с дом, а ты с расспросами лезешь. Нехорошо. Да и зачем бы он стал мне рассказывать? Ведь когда взрослые что-то замышляют, они редко посвящают детей в свои планы. Этот вот тоже так делает.

В общем, если не считать восторга от такой поездки, в голове моей была каша, явный избыток впечатлений. Главным из них было вот что: я прокачусь, а мама не узнает. Не должна! Иначе беды не миновать. Тогда никакие добрые воспоминания о тряске в огромной кабине не помогут.

Мне восемь лет. Я знаю, что нельзя подходить к неизвестным людям, начинать с ними разговоры, садиться в телегу, машину, входить без разрешения родителей в их дом.

Нет, это я подобрал какое-то неправильное слово. Так может думать только первоклассник. По всем показателям. Что это такое, я не знаю, но так всегда говорит отец об урожае на даче, когда его некуда девать. «Нельзя» — это не то слово. «Категорически воспрещается» — вот как правильно.

Помню, давным-давно дед остановил машину у какого-то дурацкого столба. На уровне головы взрослого человека на том столбе красовался желтый треугольник с черепом из мультфильма, смешным, совсем даже не злобным. Там еще были какие-то буквы.

— Что написано? — строго поинтересовался дед, и я тут же стал вспоминать грехи последних минут. По всему выходило, что к черепу они не имели никакого отношения.

Дед был директором, но, по словам отца, иногда забывал об этом и начинал «чистить ствол банником». В войну он служил артиллеристом.

— Я не умею читать, — возмутился я тогда. — Ты же знаешь.

— Там написано: «Не влезай, убьет!» — сообщил он.

При этом голос у него был такой, словно я на его глазах спустился с того столба или как минимум намеревался на него забраться.

— А кто убьет-то? — Мне и впрямь стало интересно.

Если на столбы лазают, значит, в этом имеется какой-то смысл. Профессия даже есть такая. У дяди Саши. Значит, забираться на столбы необходимо. А тут такая странная надпись, запрещающая дяде Саше заниматься своими делами.

— Электричество убьет.

— Дед, а зачем тогда взрослые лазиют?

— Лазают!

— Ну лазают! — с досадой внес я поправку, хотя это слово — «лазают» — казалось мне полной бессмыслицей. — Лазают зачем, если точно известно, что там, наверху, электричество, которое убивает?

— Оно убивает только тех, кто не умеет с ним обращаться. А дураков, как и пчел, тянет на желтый цвет. Так вот, лучше такого недоумка специально привлечь и дать ему прочесть, что лазать опасно. Тогда он, может, и не полезет.

— А пчелы?

— Что — пчелы? — спросил дед.

— Пчелы-то читать не умеют.

— А пчел электричество не убивает. Но ты не о пчелах думай. Всякий раз, когда незнакомый человек предложит тебе пройтись с ним или показать что-то интересное, представь, что на нем желтый знак, на котором нарисован череп. Это — опасность. Понял?

Этот разговор состоялся давно, и вот сейчас я ехал в желтой кабине громадного трактора и вспоминал его с недобрым чувством.

Вскоре мы подкатили к какому-то необъятному сооружению, опутанному колючей проволокой. Насколько мне позволяла видеть приборная доска, расположенная высоко над моей головой, там еще втыкалась в небо вышка с проводами.

Водитель повернулся ко мне, и я снова почувствовал запах щей.

— Сидишь тихо. Ничего не трогаешь. В окна не глазеть! А то высажу и больше катать не стану, понял?

— Понял, — ответил я, хотя чувствовал, что выполнение таких требований для меня не решение, а проблема.

Он сунул руку под сиденье, выудил оттуда какой-то сверток, перед тем как выйти, посмотрел на меня и потребовал:

— Повтори.

— Сидеть тихо.

— Еще?

— Ничего не нажимать, — добавил я.

— Правильно, — подтвердил он. — А главное?

В этом скопище несуразных требований было еще и главное?!

— Не смотреть в окна! — неприятно, очень резко сказал он.

Не смотреть в окна. Почему мне запрещено это? Я сел и опустил голову. Желтый цвет предупреждает о смерти. Желтый трактор. Сидеть тихо.

— Я думал, ты уже не приедешь, — послышалось на улице.

Это сказал какой-то мужчина.

— Куда ж я в таких? Совсем развалились, а в магазине опять только резиновые! — узнал я голос водителя.

— Да, в резине много не находишь, — согласился его собеседник. — Ну, давай, что ли?

Разговор, совершенно не поддающийся расшифровке.

Нечего и говорить, что я плевать хотел на все запреты и тут же стал нарушать их один за другим. Первым делом, конечно, добрался до окна.

Перед трактором стояли двое: водитель, отдававший мне свои глупые распоряжения, и самый обыкновенный солдат-очкарик. За спиной военного на стене над высоким крыльцом висела вывеска безопасного красного цвета.

— Подожди-подожди, — вдруг неодобрительно заявил солдат, увидев содержимое свертка. — Речь шла о «четыре-двенадцать», а это — «три-шестьдесят-две»! — Его очки сверкнули возмущением.

Ну, тут-то моей соображалки хватило для отождествления предмета разговора. На великие праздники, к примеру, Первое мая, словно разница в пятьдесят копеек усиливала значение этого дня, дед покупал к столу водку «Экстра» за четыре рубля двенадцать копеек. В остальных случаях, не обозначенных красными днями в календарях, когда до праздника труда было еще далеко, а Новый год уже прошел, дед втихаря от бабушки баловал себя в гараже обыкновенными «чебурашками» за три рубля шестьдесят две копейки.

Я не выдержал напряжения, рука моя сорвалась и ударила по какой-то железяке. Та двинулась, и на пол упала, грохоча, тяжелая отвертка.

Солдат мгновенно вскинул голову, а водитель трактора медленно, мне даже показалось, что неторопливее, чем было необходимо для простого укора, поднял на меня взгляд. Солнечные лучи, отразившиеся от их очков, заставили меня зажмуриться. Но если солдат смеялся, щурясь и моргая, то взгляд тракториста пронзил меня с той же яростью, с какой моя лупа прожгла однажды осиное гнездо.

Мне стало страшно. Невозможно объяснить, почему вдруг. Ведь я не сделал ничего, что шло бы в разрез с общепринятыми правилами поведения. Но я испытал тот леденящий душу страх, который никоим образом не связан с угрозой высадить меня и больше не катать.

— А это еще кто? — Солдат хохотнул, упрятывая в карман бутылку водки и протягивая трактористу пару новеньких кирзовых сапог.

Продолжать торг в присутствии ребенка из-за такой мелочи, как разница в классе поллитровки водки, он, вероятно, не счел возможным.

— Соседский мальчишка, — зачем-то солгал тракторист. — Попросил покататься. — Снова ложь!

— Ну, тогда удачи, старик! — Солдат махнул мне рукой, но этого ему показалось мало. Он сорвал с головы пилотку, выдернул из нее звездочку и бросил мне в окно. Я ловко, как обезьянка, разыскал ее на полу.

Тракторист быстро переобулся, открыл дверцу, наклонился и швырнул свои старые резиновые сапоги за сиденье.

Трактор взревел как тысяча, нет, как две тысячи быков и рванулся вперед.

Только тогда, когда шум стих, я услышал:

— Ты обещал не смотреть в окно.

— Я не обещал.

— Как это ты не обещал? — повысил голос тракторист. — Я же спросил тебя, мол, понял? И ты ответил, что да!

— Но я не обещал.

Не знаю, почему мужчина был так раздосадован. Дети часто не подчиняются требованиям, и это, наверное, дает повод родителям хмуриться. Но он не был мне отцом или дедом. Отчего же столько досады?

Тракторист боялся, что я расскажу кому-нибудь об этой не совсем равнозначной мене с солдатом? Но зачем мне выставлять в неприглядном свете военного, поменявшего два предмета на один? И потом, солдат подарил мне звездочку. До этого мне давал их только дед. Значит, солдат был хорошим человеком, пусть и оказался простаком при обмене.

Логическая цепь таким вот образом нечаянно выволокла на свет мнение о трактористе как о человеке нехорошем. Он обманул солдата и был со мной груб. Так, во всяком случае, управлял рассуждениями мой мозг.

— Ты знаешь, что такое везенье? — вдруг спросил тракторист после долгого молчания.

С момента отъезда от воинской части все его движения были резкими и точными.

— Конечно, — не думая, ответил я. — Вот у вас сейчас везение.

— У меня? Как это? — Он удивился так, что отвлекся от дороги.

— Вы меня везете, значит, у вас везение. Если бы я вас вез, значит, везение было бы у меня.

Он почему-то расслабился и усмехнулся. Но глаза его, огромные из-за толстых линз очков, все равно смотрели напряженно.

— Как твоя фамилия?

Я назвал.

— Тебе цыгане нравятся? — Это было еще неожиданнее.

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Они не сделали мне ничего плохого. Хорошего тоже. Поэтому и не знаю.

Около минуты он молчал, а потом тихо произнес:

— А я их ненавижу!.. Они мою сестру украли.

— Как это украли? — изумился я.

— Когда мы были маленькие.

— Может, это не цыгане сделали? — усомнился я.

— А кто же еще? — Он удивился так, что я почти убедился в собственной глупости.

Действительно, кто же еще кроме цыган?

— У меня вот самострел на днях пропал… — пробормотал я. — Думал — Сашка, а оказалось, пацаны с соседней улицы из тайника стащили.

— Почему же ты так тайники делаешь, что туда любой залезть может? Людей нужно обводить вокруг пальца.

— Как это?

Он раздул ноздри и втянул воздух.

— Другие люди не должны знать, о чем ты думаешь. Тогда никто ничего не найдет. Понял?

Я не понял.

Новая беда настигла меня, когда я увидел окрестности города. Ведь теперь никому нельзя будет рассказать, что я ездил в кабине «К-700»! Сашка тут же поспешит разнести новость по городу, выдавая ее за ложь.

Рано или поздно эта история достигнет слуха мамы, и они с отцом без особого труда распознают маленькую правду в этой замысловатой лжи, разросшейся от ненужных, недостоверных дополнений. И тогда мне несдобровать. Придется все повторить перед родителями и испытать новые ощущения, разнящиеся как огонь и вода. Вместо гордости за смелый поступок и удовольствия от езды я испытаю тревогу и страх перед наказанием. А в том, что оно последует незамедлительно, я не сомневался.

Тракторист высадил меня там, где случилась наша встреча, — примерно в сотне шагов от училища, где директорствовал дед.

Звездочка!.. Как жалко. Но нельзя хранить при себе доказательства своей вины. Я разыскал перед училищем клен с развесистой лапой и выпуклой корневой системой и спрятал звездочку так, чтобы завтра, во время прогулки с дедом, мог найти ее совершенно случайно.

Я шел и горько страдал насчет того, что не мог ни с кем поделиться радостью.

Глава 9

— В детстве мы часто сожалеем о том, что в зрелом возрасте считаем счастливым избавлением, — продолжал свой рассказ Артур. — Так и я в тот день направлялся к дому с чувством неблагодарности к случившемуся. Невозможность похвастаться прогулкой на тракторе сводила на нет все удовольствие от нее.

— Вы учились где-нибудь? — спросил я Артура.

— Да. — Он отодвинул тарелку и бросил на стол салфетку. — Изучал архитектуру Испании восемнадцатого века. Но не припомню, чтобы потом это хоть раз пригодилось.

Да, так вот пошло устроена жизнь. Тебя всегда учат тому, что уже через пять лет нельзя применить на практике.

— Вы ищете убийцу, чтобы отомстить? — предположил я, пытаясь вывести наш разговор на финишную прямую.

— Месть и мое желание найти убийцу — разные вещи.

— Разве?

— Я хотел правды.

— А вы уверены, что нашли ее?

Он стиснул зубы и поиграл желваками, потом словно нехотя, выталкивая из себя каждое слово и глядя мне прямо в глаза, заговорил:

— Для вас месть — это что?

Я подумал. Не часто приходится отвечать на такой вопрос.

— Возможно, восстановление нарушенного равновесия.

— А всегда ли нужно его восстанавливать, действуя от противного?

Для меня это был еще более трудный вопрос.

— Вы знаете… — неуверенно заговорил я. — Мне сложно отвечать, потому что, кажется, я никогда не мстил.

Его это устроило.

— Я все чаще думаю о том, что ответ за свои поступки нужно держать только перед собой. Не перед окружающими, изо всех сил пытающимися соответствовать твоему представлению о них, а перед собой. С некоторых пор я перестал разделять людей на плохих и хороших, считать их теми или другими. Дело в том, что люди, окружающие меня, поступают так или иначе, исходя из тех же соображений, что и я. Если ты делаешь кому-то больно, то это не значит, что твой поступок есть проявление зла. Ведь и стоматолог причиняет боль, удаляя гнилой зуб. Потом, если человек поступает невыгодно для тебя, это всегда значит, что он приносит пользу кому-то другому. Например, себе. Никто не сможет доказать, что его поступок плох. Просто он не устраивает тебя. Возможно, что человек даже не понимает, что причинил тебе неудобства. Возможно, догадайся он о последствиях, никогда бы так не поступил. А потому месть всегда несправедлива. Ведь, совершая ее, ты уже исходишь не из своих интересов, а действуешь против конкретного лица, создавшего тебе проблемы. — Артур поднял руку и стал разминать левую кисть.

Пока он делал это, я как следует разглядел его запястья.

— Поэтому мои старания не месть, а поиск ответа на вопрос, зачем сделано то или другое.

Я откинулся на спинку стула. Рассвет еще не развел тьму над городом, и ночь холодила. Но мне нравилось сидеть вот так, с расстегнутым воротником и ощущать кожей свежесть приближающегося утра.

— Правда есть причина мести, — заметил я.

— А кто сказал, что правда не является причиной возмездия? Иначе будет расправа.

— А зачем вам эта правда? Разве имеет значение, на чем основывался человек, убивавший мальчиков?

— Когда я ее узнаю, вооружу ею своего сына. Разве не для этого я живу?

— У вас есть сын? — удивленно спросил я.

Мне казалось, что у этого человека не должно быть ни родных, ни знакомых.

— Будет, — выдержав паузу, пообещал он. — Когда-нибудь обязательно. Разве не для этого я живу?

Я допил рюмку и поставил на стол. Официант принес фляжку, я опустил ее в карман плаща, тут же вспомнил о времени, откинул рукав, глянул на циферблат. Время летело быстро, но его оставалось еще много.

— Меня задела ваша влюбленность в девочку старше себя. — Получив исчерпывающий ответ, я решил сменить тему и разрешить, наконец, Артуру рассказывать то, что он хочет. — Никогда не слышал о любви в таком возрасте.

Влюбленность требует времени. Любовь — вечности, а восхищение всегда внезапно.

Парк за домом стал местом наших встреч. Он давно перестал пользоваться известным спросом у тех мальчиков, кому уже нет нужды хвалиться россказнями о поездках на больших тракторах. Почти каждый из них имел мопед. Моя несбыточная мечта!.. «Рига-16» синего или малинового цвета, пахнущая скоростью, бензином и, говорят, девичьими волосами. При чем здесь волосы, тем более девичьи, понять не могу.

Ребятам с мопедами нечего делать в парке. Здесь высокая трава, а асфальтовые дорожки коротки для демонстрации скоростных качеств. Есть и много других обстоятельств, превращающих преимущества мопедов в их недостатки.

Когда досиживаются дома последние дни лютых морозов, время в томительном ожидании свободы течет издевательски медленно. Но вот — прорвало! Температура — плюс, солнце. Ноги сами бегут в прихожую. Мама уже не возражает, сама вынимает из шкафа куртку, шарф, шапочку и заветные сапоги.

Ты выходишь на улицу, пронзенный светом, делаешь глоток еще прохладного, но уже не обжигающего воздуха. Тепло пронимает тебя изнутри, и ты понимаешь: это то время, которое люди называют весной. Тебя окутывает чувство безудержного счастья, кажущегося немного глупым, потому что оно необъяснимо. Ты чувствуешь себя другим, новым.

То же самое я испытывал сейчас при каждой встрече с Галкой. Она была всегда разная: то смеялась, то приходила в парк с тяжелыми от непросохших слез ресницами. Но чаще молчала и лишь изредка улыбалась, кладя свою руку на мою.

В такие минуты я не знал, что нужно делать, а потому сидел, пока не затекала рука. Можно было перевернуть ладошку и взять Галку за руку, но я чувствовал в этом какой-то вызов, после которого она почему-нибудь рассердится и уйдет. Я был беспечно счастлив, когда ее рука просто касалась моей. Я думал, что это было знаком нашей вечности, нерушимой печатью, подтверждающей наше единство.

Ее настроение менялось как стрекотание кузнечика. Только что от нее исходила грустная, медленная мелодия, и вдруг стремительный вальс увлекал Галку, тянул меня за собой. Грустная от неведомых мне дум, она словно отряхивалась и превращалась в ту девчонку, к которой я спешил с таким нетерпением.

Она роняла меня на траву, вскакивала и убегала. Это был сигнал: «Я изменилась, я — снова я». Тогда мы до одури хохотали, ловя друг друга в хитросплетениях парка.

Меня волновало ее присутствие, то, что она другого пола, старше. Меня словно пропитывало ее дыхание, я старался оттянуть время расставания. Сколько раз я смотрел на ее твердые небольшие бугорки под майкой, на ноги, голые до середины бедер ноги. Это проскальзывало мимо, без интереса, как необходимость, с которой приходится мириться. Я рассматривал Галку как единое целое, не искал изъянов в ее безупречности и не заставлял себя восхищаться невозможным. Так я думал в ту пору.

Это был странный, нелепый союз двух существ, стремящихся отдаться друг другу без остатка, но не знавших как. Я засыпал и поднимался с мыслью о Галке. Меня тревожило лишь то, как мы будем общаться в школе. Я, второклассник, вечный обитатель первого этажа, и она, уже взрослая девушка, меняющая вместе с классом кабинеты наверху. Я был слабоумен в своей любви к ней. Мне даже и в голову не приходило, что рядом с Галкой ежедневно, ежеминутно находятся другие мальчики. Ревность, навязанная самому себе в восемь лет, — весьма недоразвитое чувство.

Но пока мы лежали на животах, в траве, рядом, и я с удовольствием чувствовал, что ей нравятся наши прикосновения. Они содержали в себе нечто важное, соединяющее нас в единое целое, делающее отношения наши более искристыми, чем просто дружба.

Мы приходили в парк каждый день, чтобы быть вместе. Так было и в этот раз.

У меня никогда не получалось набрать охапку опавшей листвы, подбросить ее и перемешать ароматы. Я лишь взметал с земли остатки былой роскоши, стараясь повторить каждое Галкино движение. Моя листва падала на нас как прошлогодний снег. А сотни отошедших листиков, подброшенных Галкиными руками, обносили все пространство вокруг запахами клубники, смородины и позабытым вкусом березового сока.

Это у нас называлось «бросить комок вселенной».

— Подрастай скорее, Артур, — сказала Галка и вдруг заплакала.

Это был очень щекотливый момент. Никогда ранее она не позволяла себе ничего подобного. Я имею в виду не ее слезы. Плакала она часто, впрочем, быстро прекращала и начинала улыбаться. Я о другом. Ей известно, что я на треть младше, но зачем просить о том, что случится и так? Я не знал, что ответить, но не успел почувствовать себя уязвленным. На мои губы снова лег лавровый поцелуй.

Не обманывал ли я себя, предполагая, что мы оба не знаем, что делают люди в таких случаях дальше? К чему это ее всхлипывание?

— Хочешь, я еще раз брошу комок вселенной?

— Брось, — прошептали ее губы, еще не отошедшие от моих восторгов, чуть распухшие. — Но у тебя все равно не получится.

Я упал на колени и стал сгребать листья, подернутые дымкой запахов. Красные, желтые, бордовые, они взлетели майским салютом. Но сколько ни пытался я уловить носом хотя бы шепоток отошедшего мятного листа, все было тщетно. Листья не пахли.

Готовый рвать и метать, я вскричал:

— Они не пахнут! Послушай, они все равно не пахнут!

Я повернулся и вдруг не обнаружил Галки рядом. Медленно вальсируя, обрывки комка вселенной открывали спину девчонки, уходящей из парка.

— Галя?..

Я видел ее стройную, по-девичьи крепкую фигуру, юбку, мятую от долгого сидения на траве, загорелые ноги со шрамиками от только что отвалившихся травинок. Изо всех своих восьмилетних сил я пытался понять, что же происходит.

— Галя!

На этот раз она остановилась. Я подошел к ней и, как было уже много раз, взял за руки.

Она, как не случалось еще ни разу, их убрала и прошептала:

— Так и будет.

— Что так и будет? — Я был ошеломлен, вдруг впервые в ее обществе вспомнил, что мал ростом и узок в плечах.

— Твой комок вселенной не будет пахнуть. Не пришло время.

Происходило что-то непонятное, странное, чему я при всем желании не мог найти ответа. Поэтому молчал, ведь Галкины слова не требовали ни возражения, ни поддержки.

— Артурчик, мой дорогой!.. — Ее ресницы, только что высохшие от слез, снова потяжелели. — Тебе нужно подрасти. Хотя бы немного. Вместе с тобой буду расти и я. Ждать совсем недолго, поверь. Мы даже не заметим этого, потому что будем расти вместе.

Если она считала, что и ей необходимо подрасти, то как же, наверное, смешон и безлик был я в этот момент. От стыда и полного отсутствия мужественности я отчаялся и окончательно растерялся.

Она взяла мою голову ладонями так же нежно, как берут хрупкую вазу или до отказа надутый воздушный шарик. Губы Галки прильнули к моим, и я ощутил холодную, приятную сырость ее зубов.

— Подрасти… — прошептала она, на мгновение оторвавшись. — Не стань выше, а подрасти.

У меня слегка кружилась голова от поцелуев и ее непонятных слов. Я чувствовал приближение чего-то нехорошего. Я всегда это улавливаю.

Она впилась лавровыми губами в мою переносицу, лоб, нос и только потом — снова в губы. Тоненький, нежный Галкин язычок скользнул в мой рот и на мгновение задержался там. Надо сказать, не все во мне протестовало против этого.

Пропитанный запахом лавра, я стоял посреди разлетевшегося лета. А она уходила прочь.

На этот раз навсегда. Я знал.

— А как же наши перепела?

— Вчера я видела, как последний птенец стал на крыло. Гнездо пусто, Артур.

Глава 10

Отсутствие Галки в моей жизни стало причиной ни с чем не сравнимых страданий. Тем более что через два дня стало известно, что она убежала из дома. Видимо, «принципы воспитания, не похожие на школьные», как говорил отец, сделали свое дело.

Я же думаю, что все обстояло иначе. Причина бегства крылась не в семье, а в Галкином внутреннем неприятии всего существовавшего вокруг. Даже единственный мальчик, не испорченный бытовой суетой, который оказался достойным прикосновения ее губ, был настолько мал, что при всем своем желании что-то изменить в жизни тоже не соответствовал ее представлениям о другой будущности, намечающейся в перспективе. Галка оказалась слишком умной и взрослой. Она вовремя вышла из круга, становящегося ей тесным. Своим уходом девчонка не обидела, а почти убила меня.

«Так нельзя, — считал я. — Как мне теперь жить без ее поцелуев, пахнущих терпкой новизной, свежих, еще не тронутых ничьим дыханием, кроме моего? Она не позаботилась об этом, но могла ли поступить иначе? — опять думал я. — Обмануть? Но тогда случилось бы другое несчастье: перестал бы пахнуть комок вселенной, бросаемый ею в небо».

Мама была права. Она говорила, что Галка уйдет из моей жизни. Так оно и вышло. Правда, никто не думал, что это будет так натурально.

«Будет лучше, если Галка уйдет сама», — говорила мама и угадала.

Лук — вот что мне нужно было. Не кленовый, а черемуховый, самый лучший, дышащий силой. Я думал, что цыганский лук способен запустить стрелу дальше всех других в мире. Эта сила, несомненно, поможет человеку, то бишь мне, скрыть слабость тела. Только черемуховый лук мог меня сейчас спасти.

Однако же когда я подошел к табору, меня стали одолевать другие соображения. Мысли горожан я знал. Среди них не было ни одной, которая оправдывала бы цыган. Напротив, в магазинах и на улицах я слышал о них, без разрешения въехавших в размеренную жизнь города. Попрошайки и воры!.. О том, что они убийцы, еще не говорили вслух, но уже вовсю шептались. Что подумают люди, когда узнают, что сыну уважаемого в городе человека лук сделал цыган?

Но желание прикоснуться к неизвестному гнало меня вперед.

— Эй, мальчик! — окликнула меня какая-то цыганка. — Зачем пришел?

Я не слышал в голосе ее вражды, но само обращение заставило напрячься. У нас не спрашивают, зачем пришел, а впускают в дом. Едва я успел подумать об этом, как она схватила меня за руку и, пугая таким обхождением, повела в табор. Женщина застрекотала что-то на непонятном мне языке, путая все мои планы. Они были просты и легко исполнимы: тихонько найти деда Пешу и решить с ним свой вопрос. Вместо этого я стал объектом всеобщего внимания.

Впрочем, продолжалось это недолго. По просьбе цыганки я назвал свое имя и тут же в одной из кибиток увидел нужного мне человека. Сначала показалась его голова. Шляпу старик не снимал, видимо, даже ложась спать. Потом он сел, и только когда ему объяснили, что мальчик — его гость, скинул с кибитки ноги и предстал в своем, известном мне виде.

— Кушать хочет Артур? — спросил он, выяснил, что я сыт, и позвал кого-то по имени, запомнить которое я так и не смог.

Мне даже показалось, что он ни за что прогнал этого цыгана. Но вскоре тот вернулся с тонкой веревкой и передал ее старику.

Старик вынул из-под одежды нож и принялся ловко им орудовать. Мой черемуховый сук понемногу приобретал пристойный вид, готовясь к тому, чтобы вскоре стать благородным луком.

— Дед Пеша, а почему нельзя ставить памятники умершим? — спросил я, обхватив колени.

Мы сидели на камнях вокруг потухшего костра и очень походили на приятелей.

— Нельзя оставлять память об ушедших, — ответил он. — Когда цыган умирает, нужно уничтожить все, что напоминает о нем. Иначе душа его будет возвращаться, чтобы тревожить родственников.

— Как это?

— Пропия гаджо грэс и шворори и задыя годлы: «Караул, рома чордэ!» — услышал я над собой звонкий голос и обернулся.

Рядом стояла та самая цыганка, что завела меня в табор.

Я вопросительно уставился на деда Пешу, позабыв, что его сразу нужно спрашивать, но он опередил меня. Слепец что-то гаркнул цыганке так резко, что та отошла.

— Что она сказала, дед? — спросил я.

Он махнул рукой.

— Пропил мужик коня и уздечку и кричит: «Караул, цыгане украли!» Роза хорошая женщина, но русского языка не знает. Думает, ты пришел краденое искать.

Расположенный к разговору старик вынул трубку и стал набивать ее табаком. Его он тоже извлек откуда-то из-под пиджака. Все, что появлялось в его руках, он находил именно там. По моему разумению, скрывать там эти вещи было никак невозможно.

— Давным-давно это приключилось, — сказал он, глядя на меня мертвыми глазами. — Тебя еще не было, отца твоего тоже, а дед твой был такой же маленький, как ты сейчас. Кочевали два табора по свету: один богатый, а другой бедный. Полюбил мальчик из бедного табора девочку из богатого. Она тоже любила его больше жизни. Вот и решили они пожениться. Заслал паренек сватов в богатую семью. Все по чести, как полагается у цыган. С древцами пришли сваты в шатер богача. Да только не пустил он их на порог, а древца поломал и за ограду выбросил. Девушка в ногах у отца валялась, все просила пощадить ее, не разлучать с любимым человеком. Не послушал отец, рассвирепел, схватил кнут и исхлестал дочь до полусмерти.

— Ты же говорил, что цыган ребенка не бьет, да? — напомнил я, поежившись.

— То ребенка. А то — дуру бестолковую.

— Ага.

— Стали девушка с парнем тайком встречаться. Что же делать? Вот и решили они бежать. В одну из темных ночей прокрался парень в богатый табор, украл тройку лучших коней, запряг их, схватил невесту, хлестнул кнутом, и только пыль взвилась. Ускакали они. Не смогли их догнать цыгане.

Лютую злобу затаил отец. Имени дочери слышать не хотел. Так и не примирился с зятем и не пустил его в свой табор, когда пришли они с повинной. Пришлось им в одиночку кочевать. — Старик почмокал губами, над головой его появился дымок. — А что такое кочевать в одиночку, без табора? Дело это гиблое, парень. Когда все вместе, легче прожить, глядишь, и поможет кто, а одним, да еще беднякам, совсем худо. Один день густо, а другой — пусто!

А дело к осени было, холодать стало. Пристроились цыган с цыганкой в деревне. Сняли бедняцкую хату. Денег ни гроша, а жить на что-то надо. Вот и решил цыган верст за двадцать отъехать да счастья попытать. Жену дома оставил, а сам отправился в путь.

Едет он, едет, горькую думу думает: «Как же мы дальше жить будем? Ничего-то у нас нет, ни денег, ни шатра, последняя лошадь еле дышит, да и цыгане к себе не пускают».

Вдруг видит он: на лужайке лошади пасутся, а рядом никого нет.

«Дай, — думает, — счастья попытаю да лошадку заберу, глядишь, поменяю потом с барышом! На зиму денег хватит».

— Украсть решил? — уточнил я.

— Ну конечно, — недоуменно ответил дед Пеша. — А как еще? Сказано — сделано. Стал он подкрадываться к лошадям, и только хотел схватить самого красивого коня, откуда ни возьмись пастух с ружьем. Пальнул он в цыгана и наповал убил его.

— Насмерть?

— Наповал.

— Насмерть?

— Ладно, насмерть. Как у нас говорят: «Пэ чордэ котыр на растхулеса». На краденом куске не растолстеешь. — Он пригладил бороду темной ладонью. — Как узнала цыганка, что мужа ее убили, едва жизни не лишилась от горя. Похоронила она его, отрезала свои косы и в гроб к нему положила. А в доме на кровати рубаху мужнину расстелила, в память, значит.

— Ты же говорил, что цыгане все вещи убирают? — усомнился я.

— Да что за мальчик такой, рассказать не дает! — рассердился старик.

Я решил молчать. А то, чего доброго, дед Пеша и лука не сделает. Из табора меня выгонят. Вот смеху-то будет потом.

— Положила она, значит, рубаху. — Старик помолчал, выжидая, не заговорю ли я снова, убедился, что опасности нет, и продолжил: — Собралась вдова спать ложиться, взглянула в окно и видит: тень по двору движется, а потом шаги в сенях. Открывается дверь, и на пороге ее муж появляется, такой же молодой и красивый, как прежде.

— Ты ж говорил, насмерть?

Дед Пеша перехватил сук в одну руку и потряс им передо мной.

— Я вот сейчас возьму да врежу по заднице!

— Нельзя, — напомнил я.

— Да, нельзя. — Старик снова стал резать канавки для тетивы. — Затопил он печку, самовар поставил. Попили они чаю и спать легли. А наутро просыпается она — снова нет его! С той поры так и повелось. Ровно без пяти двенадцать приходил к ней ее муж, а она уже ждала его. Самовар кипел, печка топилась, все как обычно.

С некоторых пор заметили соседки, что нищая цыганка, живущая на окраине деревни, совсем с лица спадать стала.

«Не могу я мужа своего забыть, — говорила она сельчанам. — Каждый день я его вижу перед собой, а как ночь наступает, он сам является! Мы с ним чай пьем, разговариваем, ласкает и любит он меня, как прежде».

«Доведет он тебя до того, что ты на тот свет отправишься», — отвечали соседки.

Привели они монахиню к дому, и та тайком углем крестики на окнах нарисовала, чтоб, значит, мертвый муж войти не смог. Наступает вечер. Уже и полночь миновала, а цыгана все нет и нет. Сидит цыганка, ждет мужа. Самовар уже почти выкипел, печь прогорела. И вдруг словно камень в окно ударил. Стекло разлетелось вдребезги, и показалось лицо цыгана, перекошенное злобой. Из глаз искры летят, волосы дыбом торчат, — Пеша на минутку замолк, переводя дух.

Я так и думал, что чем-то подобным все и закончится. Все разговоры в городе о цыганах без труда вписывались в такую картину. Но говорить об этом я не стал.

— «Хорошо же ты мужа встречаешь, жена любимая! Спасибо тебе, не ожидал, — а сам в окно вскочил и оказался в доме. — Собирайся!»

Испугалась цыганка. Поняла она, что если уйдет сейчас с ним, то обратно уже не вернется. Долго ли, коротко ли, вышли они на улицу. А на дворе настоящая буря: ветер в ушах свистит, деревья гнутся до земли, последние листья во все стороны летят. Черные тучи закрыли луну, темно так, что хоть глаз выколи… Эй, Николай! — крикнул старик в сторону. — Плохую веревку принес! Найди хорошую!.. Так вот, вышли они на дорогу. Видит цыганка, стоит пара лошадей, запряженных в повозку, да таких необыкновенных, что в жизни она не видывала: шерсть огнем горит, из глаз искры летят.

Сели они в повозку. Свистнул цыган, и рванули кони вскачь. Показалась луна из-за туч, и тут заметила цыганка, что кони не по земле, а по воздуху летят, а муж сидит впереди и песни поет: «Месяц на небе светится, а мертвый с девицей мчится!»

Я покашлял и с беспокойством посмотрел по сторонам. Раньше при мне громко и выразительно пели только за столом.

— Едут они дальше, — продолжил старик, снова перейдя с песни на прозу. — У цыганки аж дух захватывает. Наконец останавливает цыган лошадей у самых ворот кладбища. Снова свистнул он, и сгинули кони. Идут цыган с цыганкой среди крестов и приходят к вырытой могиле. Соскочил цыган в яму и кричит: «Иди сюда скорее, бросай свою одежду и прыгай сама!»

«Не иначе как смерть моя пришла», — подумала цыганка, но тут же сообразила, стала медленно-медленно снимать с себя по одной одежке и подавать мужу… Один платок стащит — подаст, потом второй. Одну кофточку снимет, потом вторую. И все потихонечку.

«Что ты там копаешься? — кричит цыган из ямы. — Нам торопиться надо!»

«Сейчас, только сережки тебе отдам».

Кинула она в могилу одну сережку, собралась вторую снимать, а цыган к ней уже руки протягивает, схватить хочет. Отпрянула цыганка назад, и в эту минуту третьи петухи пропели…

— Это как?

— Что? — после долгой паузы, успокоив себя, чтобы меня не убить, переспросил дед Пеша.

— Третьи петухи — это как? Это что?

— Рассвет, значит, наступил. А рассвет для ожившего покойника как дежурство для милиционера. Заскрежетал зубами цыган, застонал, вскрикнул дико и упал ничком в яму. Захлопнулась крышка гроба, слетела на нее земля, и холм могильный образовался.

Упала цыганка замертво на землю. Сколько она так пролежала — не помнила, а когда очнулась, видит: нет на ней ничего, а в кулаке сережка зажата. Посмотрела цыганка на могилу, испугалась и в церковь побежала кладбищенскую. Залезла она на колокольню и принялась во все колокола звонить. Прибежали люди, пришел батюшка-поп. Видят, цыганка голая на колокольню забралась и звонит.

Кричит батюшка: «Крещеная да благословленная, явись! Некрещеная да неблагословленная, сгинь!»

«Батюшка! — кричит цыганка. — Я крещеная и благословленная, да выйти на люди не могу, одежды никакой на мне нет!»

Принесли цыганке одежду, спустилась она вниз. Причастил ее батюшка, и она постепенно обо всем рассказала. Подивился народ такому. Повела цыганка людей к мужу на могилу. Разрыли землю, глядят, а там цыган лицом вниз лежит. Вокруг него одежда жены, вся разорванная да помятая, и бусы тут же расколотые.

Велел поп в могилу кол осиновый вбить. Так люди и сделали. Больше цыган не являлся. — Старик попробовал тетиву пальцем и удовлетворенно покачал головой. — Вот с тех пор цыгане все вещи мертвых и убирают из дома, памятники ставят только на могилах. — Он протянул мне мой черемуховый лук. — Ругаться отец будет, что сын к нам пришел. Ты отца слушай. Отца почитать и уважать надо. Если отец говорит, что к цыганам нельзя ходить, так ты и не ходи.

Бездонно удивленный такими словами, я поднялся и осмелился задать вопрос:

— Потому что вы плохие?

— Был бы я плохой, сказал бы: отца не слушай и не уважай, цыгана слушай и уважай. Глупый мальчик. Нужно расти и умнеть.

Я повертел в руках свой черемуховый лук. Настоящее чудо! Тугой, с вырезанными узорами, с удобной ложей для руки. Никогда у меня такого лука не было. Я невольно улыбнулся при мысли о том, что стрела, пущенная из него, может без труда перелететь футбольное поле у школы.

— Эй! — огорчился он. — За лук, нож и собаку нельзя «спасибо» говорить. Тут нужно копейку давать.

— У меня нет копейки. — От мысли о том, что я могу лишиться лука, не успев показать его Сашке и пустить хотя бы одну стрелу, на глаза у меня навернулись слезы.

— Потому и не прошу. Станешь большим, заработаешь, принесешь деду Пеше копейку. Да? Не ходи в долгах, мальчик, понял?

— Понял, — счастливо ответил я.

— Хочешь кушать?

Какое там кушать! У меня был лук!

— Ну, тогда ступай с богом, — разрешил цыган и вдруг придержал меня за руку. — Но почему ты не спрашиваешь, волшебный это лук или нет?

Я растерялся. Вот так дела!..

— Запомни, мальчик! — сказал дед Пеша. — Если ты хоть раз направишь этот лук на человека, он потеряет свою силу.

— Даже без стрелы?..

Слепец кивнул и в который раз уже погладил бороду.

— Тетива его расплетется, а сам он высохнет и ничего, кроме огорчения, тебе потом не принесет. Беги уже, а то отца рассердишь.

Развернувшись, я дал стрекоча. У меня был лук. Стало быть, время детских капризов миновало. Воины не визжат и не извиваются от радости. Счастье они встречают достойно.

Глава 11

На улицах стало заметно меньше беззаботной детворы, подростки ходили группами, а женщины и вовсе не показывались без мужского сопровождения. Лишь бездомным собакам была совершенно безразлична людская настороженность. Они бегали повсюду, стараясь обеспечить себя более-менее сносным пропитанием и общением с сородичами.

Лук я припрятал в сарае, стащив дома ключ с гвоздя. Отец в сарай ходил редко, в основном за инструментами, так что мой лук мог стоять там за лыжами долго.

Еще вчера мы договорились с Сашкой, что сегодня вечером начнем охоту за убийцей. Я пришел к магазину раньше, надеясь, что и он поступит так же, вот уже десять минут стоял, вглядываясь в окна подвала трехэтажного дома напротив.

Одна из собак, испуганная машиной, отскочила от подъезда и прижалась к решетке подвала. Непонимающими глазами и не делающим выводов мозгом она наблюдала, как двое людей в форме разговаривали у подъезда с ее кормилицами — старушками, сидевшими на лавочке. Собака уже давно заметила в руке одной из них хлебную корочку, поэтому не торопилась убираться прочь. Она ждала, когда уйдут эти неприятные и опасные на вид люди. Тогда, виляя хвостом и прикидываясь доброй и беззащитной, можно будет приблизиться и в обмен на преданный и несчастный вид попросить корочку.

Но люди уходить не торопились. Они что-то спрашивали, и собаке не понравился этот тон. Он вселял в нее тревогу и страх. Из подвала, через вентиляционную решетку, потянуло теплом. На улице сгущались сумерки, холодало, поэтому собака, нежась, легла, прижалась боком…

Вдруг она вскочила, взвизгнула и бросилась прочь.

Не выдержав, я перебежал дорогу и приблизился к решетке. Меня съедало любопытство. Испуг собаки был настолько внезапен, что причиной его могло быть только что-то удивительное.

Внезапно я почувствовал запах, который перебил все остальные, псины и тухлятины одновременно. В тот же момент я услышал человеческое дыхание и отпрянул от решетки.

— Иди сюда…

Услышав это, я отшатнулся и окаменел. Со мной разговаривал кто-то невидимый. Из подвала, откуда пахло скверной.

Словно завороженный, я сделал шаг вперед, встал на колени и прижался к решетке лбом. Сквозь ее прутья на меня смотрели ужасные желтые глаза.

— Где Толик?..

Леденея от ужаса, я вскочил и бросился к подъезду.

— Там! — заорал я, обращаясь к милиционерам. — Там!..

Оставив старуху в покое, они неуверенно двинулись ко мне.

Чуть позже мы с Сашкой стояли у магазина. Меня пробирала дрожь. Мы смотрели, как двое милиционеров вытаскивали из подвала на улицу отца Толика со спутанной бородой, в обносках. Он обводил всех желтым больным взглядом и спрашивал, не видел ли кто Толика.

— Я сегодня не пойду искать убийцу, — сказал я Сашке.

— Ссышь?

— Что-то я устал.

Сашка пожал плечами и заявил:

— Я у бати две сигаретины спер. Покурим, пока ищем.

Начать мы решили с развалин за городом. Точнее сказать — с сигарет. Покурили и отправились на поиски. Перебираясь по горам битого кирпича и кучам бетонных плит, мы не заметили, как стало темнеть.

— Сегодня не нашли, — констатировал Сашка. — Ну ничего. Курочка по зернышку. Найдем гада.

Только мы засобирались домой, как вдруг раздался какой-то стук. Словно кто-то неудачно наступил на кирпич, он отскочил и ударил другой.

Привстав, мы выглянули из-за кучи мусора.

Осторожно обходя развалины, по заброшенному району, куда и днем-то люди не ходят, брел человек в плаще. Рядом с ним шел мальчик лет шести — я видел его впервые.

— Бегом, — вылупив глаза, прошипел Сашка. — Летим к мильтонам!..

Я попытался разглядеть лицо мужчины, но капюшон, свисавший почти до подбородка, не позволял мне это сделать.

До милиции было рукой подать — не более ста метров.

Мы пронеслись шмелями, вбежали в прохладу помещения и всех оглушили криками:

— Мы видели мужика, он пацана вел!.. — Наш рассказ уложился в полминуты.

Один из сотрудников поднял трубку и, не набирая номера, сказал:

— Саня, два шкета прилетели, кричат, что видели подозрительного типа на свалке. Да, с ребенком.

Помянутый Саня появился через несколько секунд. Это был мужчина лет сорока и почему-то не в форме. Не знаю, как Сашку, а меня это расстроило. Несерьезно.

— Где конкретно вы их видели? — Он наклонился к нам и упер руки в колени.

— За зданием кочегарки, — ответил я.

— Черт! — крикнул мне в ухо второй мильтон. — Оно почти разрушено еще в прошлом году. Катакомбы сплошные, безлюдно, спрятаться есть где.

— Показывайте! — Саня вместе со вторым милиционером пропустили нас с Сашкой вперед и выбежали из райотдела.

У меня заколотилось сердце.

Продравшись сквозь заросли конопли высотой с человеческий рост, мы вчетвером выбрались к фасаду кочегарки и без лишних слов рассредоточились по разным направлениям. Тут можно было начинать с любого отверстия в стене. Кочегарка уже год имела дурную славу. По причине отдаленности и того, что нормальному человеку с благоразумными намерениями здесь делать нечего, в этом месте совершались различного рода разборки между малолетками. Правда, детей еще не убивали.

Милиционер в форме осторожно ступал по битому кирпичу, слушая каждый звук. Тихое шуршание раздавалось справа и слева, но это были мы с Сашкой.

— Только бы не опоздать, — тихо заметил милиционер, надеясь, что его слышит напарник в гражданке.

Но мы-то с Сашкой уже давно заметили, что он скрылся из виду.

— Может, выстрелить в воздух? Если этот тип здесь, он наверняка решит быстро смотать удочки. В сумерках он легко уйдет. Да черт с ним, лишь бы мальчик…

Тишину вечера разорвал выстрел!..

Мы тут же услышали и крик Сани:

— Стоять, сука!

Следом раздался истерический детский вопль, перешедший в непрерывающийся плач.

— Лечь здесь! — заорал на меня милиционер в форме. — Замерли! — Он исчез.

Я только сейчас заметил, что стало еще темнее, и слышал, как где-то слева отлетали кирпичи. Милиционер несся на выстрел молча, прямо как тигр из передачи «В мире животных».

Глухая комната. Страшно.

— Давай сдернем отсюда?.. — пролепетал Сашка.

— Ссышь?

— Немножко.

— Саня! Он справа от тебя в трех метрах! — услышал я голос милиционера.

Потом совсем рядом раздались частые шаги и скрежет камней. Я перевернулся на спину.

Прямо передо мной стоял человек в плаще. Капюшон прикрывал всю верхнюю половину его лица.

Увидев нас с Сашкой, он на секунду замешкался, плюнул и бросился прочь.

— Он здесь! — закричал Сашка.

Снова раздался грохот. С крыши кочегарки спрыгнул тот милиционер, что был без формы. Его левая нога скользнула по окрашенному куску штукатурки, отвалившемуся от стены. Он рухнул как подкошенный и ударился локтями о камни.

Задыхаясь от боли, туманящей глаза, он выдохнул и закричал:

— Мишка! Возьми эту тварь!..

Саня встал, попытался рвануть за напарником, но резкая боль в ноге снова повалила его в пыль. В ярости на свою беспомощность и бесполезность, он лежал и со страшной силой, сдирая в кровь руку, бил и бил кулаком по молчаливой и безразличной к его гневу куче щебня.

Мишка вернулся через несколько минут.

— Он ушел, Саня.

Тот сидел на кладке кирпичей и курил.

— Миша, пошли искать ребенка.

Делать им было нечего, не бросать же детей посреди свалки. Милиционерам пришлось взять нас с собой. Целую четверть часа мы потратили на то, чтобы отыскать ребенка в темноте страшных комнат кочегарки.

— Мальчик! Мальчик!

Его нашел Саня — тезка Сашки. Когда он откинул в сторону огромный кусок рубероида, закрывающий почти весь угол небольшой комнаты, мы увидели маленький комочек, сжавшийся в углу. Поняв, что его обнаружили и домик уже не играет роль убежища, малыш тихо завыл.

— Не бойся, милый. — Морщась от боли в ноге, Саня присел рядом.

Приглядевшись как следует, он увидел, что шортики мальчишки, держащиеся на модных помочах, насквозь мокрые.

Саня взял пацана на руки, и мы вышли на улицу. Было уже совсем темно.

— Мать моя!.. — пробормотал милиционер Мишка. — Он описался.

— Что это у него? — спросил Саня.

Я посмотрел на руку ребенка.

Он держал в руке конфету, сжимал ее так крепко, что сквозь бумажный фантик и тоненькие пальчики выдавилась густая бесформенная коричневая масса.

Через полчаса мы были дома.

— Никогда! Ты слышишь?! Никогда больше не уходи со двора! — кричала мама с заплаканным лицом, а отец был белее снега. — Ты понял меня?!

Они искали нас с Сашкой два последних часа.

Мама держала в руке ремень, но ударить так и не смогла. Она подняла меня на руки и заплакала.

Мы пошли в дом со двора.

Ремень остался лежать на улице.

Люди делятся на две категории: ищущие одиночества и бегущие от него. В своем разнозначном стремлении те и другие совершают одни и те же поступки. Удаляясь от одних людей, первые неминуемо приходят к другим. Вторые в поисках родственных душ мечутся в толпе.

Я не знал, к кому прибиться. Невесомая, тихая, по-особому светлая осень втянула в себя мою жизнь. Школа переставила интересы, исключила излишек развлечений.

Я бросал портфель — уже не ранец! — как доказательство превосходства над малышами и садился после уроков за школой в густую траву. Из нее торчала одна рыжая макушка, да и ее нетрудно было принять за увядающий подсолнух.

Вот так же когда-то — как же недавно это было! — садились в траву я и Галка. Держась за руки, мы важно говорили о пустом и целовались, целовались, целовались…

Опершись локтем на портфель и грызя травинку, я думал о странностях, окружавших меня. Все хорошо только до определенной поры. А потом случается что-то плохое. На его фоне все хорошее теряет свой смысл, вкус и запах.

Вчера я в последний раз попытался бросить в парке комок вселенной. Листья уже утратили свое очарование существ, отделившихся от дерева, аромат их потускнел, но я собрал и бросил. Шурша в воздухе и не источая ни капли запаха, листья опустились к моим ногам. Мне пришлось долго отряхиваться. Вместе с Галкой и ее запахом сгинул в неизвестности кусочек моей жизни, такой приятный и радостный. А другой взамен не появлялся.

Я лежал на портфеле и, как уж мог в таком вот нежном возрасте, раздумывал, почему так привязался к этой девочке. Ведь вокруг много других. Красивее Галки, смешливее, проще. Я тут же вспомнил, что даже в школе сверстниц Галки всегда называли девушками.

«Значит, она — девушка. А я как был мальчиком, так за эти недели им и остался. Я остаюсь прежним, меняются лишь вещи вокруг меня. Например, исчез ранец, и появился вот этот портфель. А она уже была девушкой. Еще до встречи со мной. Быть может, этим и объясняется ее уход? Лучшим в городе, по ее мнению, был я. Но это лучшее не оказалось крепким настолько, чтобы на него можно было опереться.

Почему так? Уходят все, к кому ты привязываешься!.. Если Бог отца Михаила и вправду всемогущ, то он, наверное, прилагает немалые усилия, чтобы сузить круг людей, живущих рядом со мной. Ему зачем-то требуется мое одиночество. Вот я лежу сейчас один, в траве, среди жужжащих шмелей и треска стрекоз. И Бог отца Михаила, надо полагать, очень этим доволен. Он отвел от меня всех, кроме самых близких: отца с мамой и деда с бабушкой».

Была у меня еще одна бабушка, по отцовской линии, но она жила в большом городе и в наших краях гостила редко.

Глава 12

Каждая поездка в большой город воспринималась мной как торжество. Я тщательно готовился к ней. Но что такое в моем возрасте тщательно готовиться? Это значит проводить все время до отъезда в беспокойном ожидании удовольствия, доводя себя до мучительных экзальтаций и мешая действительным приготовлениям взрослых.

В большом городе нас должна была встречать бабушка. Ей нравились наши приезды, и она гордо сообщала во дворе, что в гости к ней пожаловала вся родня. Не только сын, впопыхах, словно невзначай, как это часто бывало у ее соседей, а целенаправленно — к ней, издалека, сын со снохой, внуком, да еще и сватами. Я плохо разбираюсь в этой межродовой иерархии, и слово «сват» для меня такое же неуместное название деда, как и «сноха» — для мамы.

«Москвичу» не перевалило и за год. Белый как невеста, он стоял в гараже и являлся семейной ценностью. Нет, зря Машкина мать в свое время дала мне такой необдуманный отлуп…

Половина всех разговоров во время езды обычно выглядела так:

«Сынок, сядь, не стой между сидений», — говорил отец.

«Так ему ничего не будет видно», — вступался за меня дед.

«Сынок, сядь», — отец.

«Внучек, стой», — дед.

Борьба поколений за право обладания привязанностью потомков свойственна многим семьям. Я это знал. Сашка рассказывал, что дед ему тоже разрешает больше, чем отец. Но мне казалось, что именно в моей семье такая схватка велась без всяких компромиссов.

Расположение в машине противоречивых, но горячо любимых друг другом родственников было строго регламентировано. За рулем, понятно, сидел отец, а рядом с ним всегда дед, который либо комментировал ошибки владельцев встречного автотранспорта, либо пытался включиться в процесс управления «Москвичом». Происходило последнее, разумеется, дистанционно, в рамках полезных советов.

С одной стороны, я понимал деда, который водил «Жигули», пахнущие внутри иначе, чем наша машина. Пять лет водительского стажа против восьми месяцев отцовского. В то же самое время я обожал отца, который до поры до времени молчал, словно не с ним разговаривали. Дед мой, как уже известно, человек цельный и упрямый. Если такие черты его характера выразить геометрически, то это будет очень похоже на знак бесконечности.

Мой отец тоже человек цельный. Спортивной выдержки ему не занимать. Но по сравнению с тестем — вот еще одно слово, которое мне не нравилось: «тесть» — он часто выглядел беспомощным ребенком.

Все и всегда заканчивалось одинаково. Дорога до большого города занимала два часа. Отца хватало обычно на две трети этого пути.

Километров за сорок до конечного пункта он не выдерживал и без особого выражения, но четко и ясно произносил:

— Папа, идите на…

Это означало, что терпение водителя исчерпано до дна. Все, даже дед, знали, что в эти минуты отца лучше не беспокоить.

Дед замолкал и потом целый день не произносил ни слова. «Целый день» — это до первой стопки у сватьи. Оставшуюся часть дороги он демонстративно молчал и странно качал головой, произнося гневные монологи где-то глубоко внутри себя.

Только в такой вот ситуации я слышал из уст отца что-то нецензурное. В большой город и обратно мы ездили не часто, но не так уж и редко. Отец произносил свою сакраментальную фразу с такой тонкой интонацией и внутренним убеждением, что мама и бабушка не только не делали ему замечания, но и, как мне кажется, были благодарны.

В машине я усвоил одно странное правило. Если во время движения прикинуться спящим, то есть лечь на колени мамы и бабушки, то тебя будут считать хорошим ребенком. Если же всю дорогу шевелиться и перегибаться через сиденья, то можно заработать тумака от деда. Все у них нелогично.

«Сядь, сынок», — говорил отец.

«Стой, внучек», — командовал дед, но именно он и давал мне тумака.

Поди разберись в их планах.

Едва мы в этот раз отъехали от города, мной овладела шальная мысль. А почему бы первую половину пути, когда кругом леса, столбы и ничего больше, не притвориться бельчонком, впавшим в спячку, и не вскочить на подъезде к большому городу? Не могу же я быть ангелом без перерывов, то есть спать все время!

Я сладко зевнул, подогнул ноги и положил их на бабушкины колени.

— Вот и умница. Золотой ребенок.

Я так и думал.

Голову свою, рыжую и взлохмаченную, я уложил на колени мамы. Убаюкивающе шевеля пальцами, она ерошила мои волосы. Ощущение полной защищенности в этой машине, очарование отношениями и не выветрившийся запах нового автомобиля исподволь изменили мои намерения. Засыпать я не собирался. Но меня под воздействием маминых пальцев то словно поднимало, то опускало, голова чуть кружилась. Внутрь вползала предательская истома, противостоять которой я не находил в себе сил.

Мамины пальцы скользили по моим волосам как по струнам, нежно, едва касаясь. Находясь где-то между небом и землей, я наслаждался этой мелодией…

Уже и не вспомню, как долго это происходило. Скорее всего, я уснул и некоторое время провел в сладостном беспамятстве.

Пробуждение же мое в отличие от засыпания было страшным. Я испытал такой ужас, что на мгновение почувствовал, как от меня отлипает собственная кожа.

— Тормози!.. — слышал я громовой голос деда. — Выворачивай!.. Прими вправо!

Я поднял голову, и от увиденного сердце мое сжалось. Наш надежный «Москвич» стремительно уходил боком на «К-700», целая колонна которых ехала во встречном направлении.

Гигантская машина желтого цвета, похожая на оживший и обезумевший дом, двигалась на меня. От тормозящих ее колес клубами поднимался черный дым.

Я задрал голову еще выше и почувствовал, как перехватывает дыхание. Прямо мне в лицо смотрели глаза, кажущиеся неразумно огромными за толстыми стеклами очков.

На мгновение я ощутил запах щей.

— Боже мой!.. — прокричала бабушка.

Страшный удар встряхнул нашу машину. Правую сторону моего лица окатило горячей, кипящей волной, заливающей глаза и уши.

Залетев под передние колеса гигантского трактора, наш красавец «Москвич» в одно мгновение превратился в жестянку и был смят как фантик. А трактор, продолжая поступательное движение, закатывал наш автомобиль под себя, словно засасывая в огромную мясорубку.

Я помню самое последнее.

Мама одним движением затолкала мое хрупкое тельце между сидений. Когда надвинулась темнота и мрак поглотил свет, она схватила мою голову руками, уткнулась лицом мне в затылок и налегла на меня, полностью закрыв собой.

— Все будет хорошо, любимый! — услышал я. — Все будет…

Я потратил так много слов! Я был тогда слишком мал, чтобы теперь суметь за одно мгновение описать то, что произошло так же быстро.

Страшный по силе удар оборвал мамин крик и отключил мое сознание. Словно я был телевизором, а кто-то выдернул шнур из розетки.

Когда я открыл глаза, кругом было сыро. Пол, на котором я лежал, мое тело, голова, лицо — все было мокрым и липким. Болели глаза, ноги, руки… Метрах в ста правее я видел федеральную трассу, по которой мы ехали, чтобы встретиться с бабушкой в большом городе.

Низенький грузовичок распластал двери, как ворона перед посадкой растопыривает крылья. В чреве этой вороны лежал я. Неподалеку, снаружи, бегал неизвестный мне мужичок. Он больше мешал, чем помогал. Лицо его было бледным, как прокисшее молоко.

Я лежал в крытом кузове, на спине. Вероятно, я был первым, кого вынули из-под трактора и перенесли в добровольно остановившуюся машину. Превозмогая боль, я поднял голову.

— Маша!.. Машенька!.. Маша!.. — рыдал дед, неся бабушку.

Вдвоем с водителем они затаскивали мою бабулю в кузов. Я наконец-то стер с глаз кровь, не прекращающую течь, и разглядел то, что боялся увидеть больше всего.

Мой мощный отец, шагая неуверенно, почти пьяно, нес на руках к грузовику маму.

— Господи, помоги, — слышал я его бормотание. — Господи, не дай ей уйти, спаси ее…

Я еще не осознавал случившееся. Но, вероятно, произошло что-то страшное, если мой отец обращался к тому, кого считал отсутствующим в этом мире.

Мы втроем лежали в кузове и тряслись от быстрой езды: мама, справа от нее бабушка, слева — я.

Я знал, чувствовал, что если мама сейчас повернется ко мне, то я увижу что-то такое, что перевернет… нет, зачеркнет всю мою будущую жизнь. Мама лежала спиной ко мне. Наши головы бились о пол кузова. Меня тошнило, трясло и превращало в ничто.

— Только не поворачивайся, мамочка, — то ли шептал, то ли думал я. — Только не поворачивайся…

Я боялся увидеть испорченную красоту этой рыжеволосой, зеленоглазой женщины, до сумасшествия любимой мною.

Но она повернулась, улыбнулась окровавленными губами, нащупала на полу мою руку.

— Нужно жить, любимый.

Я не знал, послышалось мне это, или мама на самом деле так сказала.

И пришла ночь.

Глава 13

— Вы уверены, что все происходило именно так, как вы описываете? — спросил я.

Я не притрагивался к рюмке уже давно, и коньяк во рту стал похож на вкус похмелья. Чтобы уничтожить его, я сделал глоток.

— Я помню все так, будто это было вчера. Каждый жест, любое слово… К сожалению, помню.

— Почему — к сожалению?

— Если бы не помнил, это уберегло бы меня от необходимости переживать все раз за разом. Это невыносимо.

— Потом вы, вероятно, оказались дома?

— Нет, я оказался в больнице.

Когда наступил день, я нашел себя в кровати. Голову подпирала тугая подушка, руки лежали поверх простыни. Я ожидал увидеть рядом маму или отца, как не раз случалось, когда я выходил из бессознательности во время пневмонии. Но вместо них на стуле, между кроватью и стеной, сидел незнакомый мужчина в белом халате. Заметив, что я проснулся, он взял мое лицо своей безразмерной пятерней и повернул влево, потом вправо.

— Где мама? — спросил я, с невероятным трудом разлепив спекшиеся губы.

— А вот разговаривать я тебе, старина, категорически воспрещаю! — весело отрезал он, и это вселило в меня некоторые надежды на то, что родители, быть может, стоят за дверью. — Говорить будешь, только когда я стану спрашивать. Усвоил, старина? Не качай головой… Просто говори.

— Да, — тихо ответил я.

Он был прав в своей настойчивости. Голова болела так сильно, что нельзя было смотреть на солнечные полосы, расчертившие стены палаты. Я не сомневался в том, что это больничная палата. Я опытный волк, постоянный пациент стационара, не из начинающих.

— Тошнит? — спросил он.

— Да.

— Глаза болят?

— Да.

— Пошевели пальцами рук, — приказал он. — Так. Хорошо… Пальцами ног пошевели! Замечательно. Через три недели уйдем домой.

— Три недели? — прохрипел я, дав петушка.

— Только ответы на вопросы. Понял, старик?

— Понял, — согласился я через силу.

— Что помнишь?

Теперь можно было говорить. Насколько хорошо я помнил все то, что было утром, перед поездкой в большой город, настолько же неясной была для меня сама поездка. Помню: лежал, крик, оглушительные удары, скрежет, запах бензина. Я, мама и бабушка в кузове какой-то машины.

— Больше ничего не помню… — сказал я.

Через два дня меня перевели из палаты интенсивной терапии в обычную. Все это время со мной, когда предоставлялась возможность, был отец. Когда же возможность не предоставлялась и вместо нее вырастала стена препятствия, он ее проламывал и все равно оказывался рядом.

— Папа, где мама? — спросил я его, едва он в очередной раз вошел в палату и стал перед моей кроватью на колени.

Обхватив меня и прижав к себе все до единой клеточки моего голенького тельца, он в голос зарыдал.

Меня это пугало. Я никогда не слышал, как плачет отец.

— Папа?..

Мне пришлось долго ждать, прежде чем он оторвал от меня свое мокрое, помятое лицо.

— Мамы больше нет, сынок.

Что это за странный ответ?

Отец был трезв, он вообще не пил, сейчас видел, как я взволнован, и хорошо слышал мой простой вопрос:

— Где мама?

В соседней палате? У дедушки в деревне? За дверью? Дома?! Столько вариантов, так неужели есть нужда отвечать сыну так непонятно!

— Где мама, папа?..

— Мамы больше нет, — прошептал он. — И никогда не будет. Наша мама умерла, дорогой.

Туман сползал на меня с потолка густой влажной кашей.

Умереть может старый человек, больной, слабый. Мама, она другая, здоровая, молодая, сильная. Она умереть не может.

— Нам нужно подумать, как теперь жить. Вдвоем…

Я хорошо слышал его, но не понимал. Или не хотел понимать.

— Приехала бабушка из большого города. Некоторое время мы проведем у нее, а после решим, как нам быть. Хорошо?

— Папа, где мама?

Он уткнулся в край матраса, и плечи его затряслись. Но плача я больше не слышал.

Туман придавил меня к постели. Я боялся проронить хотя бы слово. Чтобы хоть как-то успокоить отца, я задал странный для себя вопрос. Но он показался мне в этот момент нужным, правильным.

— Мы уезжаем уже сейчас? — тихо спросил я.

Отец подтянул к себе по полу огромную сумку и ответил:

— Нет, родной. Мы уедем, как только ты станешь здоров. А сейчас нам нужно выйти на несколько минут на улицу…

Он осекся, и, словно по договоренности, в палату вбежала бабушка. Та, из большого города. Я был настолько оглушен ее плачем и уничтожен беспомощным поведением отца, что все крики и причитания проносились мимо меня, ударялись о стену над моей головой и улетали в открытое окно. Это же состояние собственной ничтожности позволило мне разрешить им натянуть на меня школьные брюки, курточку, привезенную одним из учеников отца мне в подарок из ГДР, и шапочку крупной вязки с огромным, с голову плачущей куклы, помпоном.

Во дворе, прижавшись, словно боясь разлучиться, стояли на табуретах два красных гроба. Кругом мелькали знакомые лица, приглушенно звучали разные голоса. Мир перестал существовать для меня как единое целое. Была какая-то странная толпа людей, я и эти два гроба. Ничто не связывало одно с другим.

— По очереди поцелуй в лоб бабу Машу и маму, — раздался над ухом голос бабушки Кати из большого города.

Как сомнамбула я двинулся к гробу, в котором лежала бабушка, и поцеловал ее в лоб.

Теперь, чтобы поцеловать маму, мне нужно было обойти гробы. Я не знал, как это сделать. Мой дед двумя руками взял меня за плечи и подвел к маме.

Я наклонился к человеку, дороже которого у меня не было. На моей шапочке по-чешски было написано: «Bud fit». «Будь здоров». Эту шапочку среди многих других вещей привез отец, когда ездил в составе советской делегации на чемпионат мира по хоккею в Прагу. «Будь здоров». Как же безумно это выглядело со стороны, если кто знал чешский.

Я качнулся и притронулся к маминому лицу губами. Мама уже не пахла мамой. От нее исходил странный запах, который я впервые почувствовал, войдя в дом священника Михаила. Я не знал источник этого запаха, но решил вцепиться в него зубами, чтобы унести с собой. Это был последний запах моей мамы.

Очнулся я во все той же палате.

Моя кровать напротив входа, справа — тумбочка. Ни стола, ни стульев. Слева окно с решеткой. Дверь без замка. Пахнет чистотой.

— Кушать хочешь? — ласково спросила меня медсестра, вся в белом.

Я бросил на нее взгляд, который даже мне показался пустым.

Я замолчал.

Нет, это не была забастовка или мой ответ Богу отца Михаила. Я замолчал потому, что утратил способность говорить. Последний раз я слышал свой голос, когда задавал вопрос отцу.

Ни одноклассники, ни друзья семьи, ни Сашка, который уходил из моей палаты вечером и приходил сразу после уроков, ни даже отец с бабушкой не могли заставить меня произнести хотя бы слово. Я молчал, словно в этом крылась истина моего сегодняшнего состояния, непостижимая для окружающих, непонятная им, но ясная для меня настолько, что говорить было не о чем.

Но за два дня до выписки случилось невероятное. Дверь скрипнула точно так же, как и тысячу раз прежде, и я подскочил на кровати. Каждую минуту, любую секунду своего существования на этой пустой планете я ждал появления мамы. Вопреки здравому смыслу, всему увиденному и услышанному, собственному разуму. Так ждал свою маму в далеком сорок седьмом году мой отец. Он дождался, значит, смогу и я. Все говорят, что я похож на своего отца как две капли воды. Так почему же у меня не должно получиться то, что вышло у него?

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Галка.

Со слезами на глазах, растрепанная, озабоченная — прежняя, она бежала ко мне. Халат слетел с ее плеч и остался на полу как молоко, вылившееся из бидона.

— Галка… — пробормотал я и впервые за много дней услышал свой голос. — Галка!

— Молчи, — прошептала она и зажала мне рот ладошкой. — У нас нет времени. Я прокралась к тебе обманом. Меня скоро обнаружат, и тогда я не успею сказать главного.

— Ты была дома? Там с ума сходят…

— Молчи и слушай! — Она рассердилась, но тут же обмякла, и по щекам ее покатились слезинки. — Я все знаю. Мне так жаль…

— Поцелуй меня, — попросил я.

Она прижала ладошки к моим щекам и впилась губами в мои. Я снова чувствовал этот чарующий, ни с чем не сравнимый аромат лавра. Словно вернулось прошлое…

— Сейчас я снова уеду, — заговорила она, часто дыша. — Я живу в большом городе, учусь. Обо мне не беспокойся. Я просто прошу тебя об одном. Вылечись скорее, подрасти и найди меня. Разыщи в большом городе, когда вырастешь! Во что бы то ни стало — найди!

Меня обдало жаром, вспотели ладони.

— А я тебя люблю, всегда любила и буду любить. Помнишь, ты рассказывал мне о тамплиерах и магистре де Моле?

— «Что бы ни случилось…»

— Да! Да!.. Что бы ни случилось, я буду любить тебя одного. И умоляю, найди меня. Сколько бы лет на это ни ушло.

В коридоре раздались шаги.

Она прильнула ко мне в последний раз, жарко поцеловала в лоб и губы.

— Девушка?.. — Мой лечащий врач был крайне удивлен происходящим.

— Я уже ухожу, — пообещала Галка, поднимая с пола халат.

Она тут же сдержала свое слово.

Через полчаса пришел Сашка, принес пряников и кулек конфет «Осенние». По-хозяйски затолкав подарки в мою тумбочку, он уселся на кровать рядом со мной.

— Рыба пошла. Вчера вот такого судака вытащил. — Он показал, какого именно. — Как голова?

Я дал ему знак наклониться.

— Ты помнишь, мы договаривались с тобой пойти на реку, а я не пришел?

— Конечно, помню, свин.

— Так вот, я на «К-700» катался.

— Врешь поди? — с сомнением в голосе спросил Сашка.

— Водитель предложил прокатиться. — Я рассказал Сашке историю от начала до конца. — Этот самый мужик сидел за рулем «К-700», который нас… ну, переехал.

Сашка выпучил глаза.

— Кто еще об этом знает?

— Это не все. Этот самый водитель и убивает наших пацанов.

Сашка перестал теребить рукав.

— Я еще раз спрашиваю, как голова?

— Почему ты мне не веришь? — вскипел я, чувствуя, как лоб и затылок охватывал стальной обруч боли. — Вспомни, мы видели сами, и милиционеры потом говорили, что у каждого места преступления был отпечаток резинового сапога с дыркой! Зови ко мне того, кто дело расследует!

— Чтобы меня дома выпороли?

— Никто не выпорет, наоборот, похвалят.

Я вилял, точно зная, что если его и похвалят, то сначала как следует выпорют.

— Отец знает? — подумав, спросил Сашка.

— Пока нет. Я ему не рассказывал. Потом это случилось… Но он-то тебя точно бранить не будет. А меня сейчас пороть нельзя, я больной.

Пришли, конечно, все, даже те люди, которых я увидеть не ожидал. Следователь, его помощник, Сашка и наши отцы. Не хватало только священника отца Михаила и деда Фильки.

— Осталось найти резиновые сапоги, один из которых с дырой, провести экспертизу и раскрыть преступление, — выслушав меня, заключил следователь.

Свою иронию при этом он выразил так, чтобы она и до меня, малолетнего, дошла.

— Их не надо искать.

Следователь, мужчина с крючковатым носом и седыми висками, круглыми, как у голубя, глазами посмотрел на своего помощника.

— Я знаю, где сапоги. Он бросил их за водительское сиденье в «К-700».

Оставив папку на стуле, следователь вышел. Отсутствовал он минут пять.

За это время отец успел спросить меня:

— Что еще я не знаю?

Дядя Саша хмыкнул и сказал:

— Эти двое много чего знают, только их как следует расспрашивать надо.

С ремнем в руке, надо полагать. Именно это он и имел в виду.

Вернувшись, следователь оседлал стул, глянул на меня ласково, как на теленка, потом спросил:

— Сынок, а ты сейчас не пытаешься заставить дядю водителя ответить за беду, которую он вам причинил не по своей воле?

Экспертиза установила, что в аварии на федеральной трассе водитель «К-700» не был виновен. Производя экстренное торможение, он сделал все возможное для предотвращения катастрофы. Отец мой тоже не виновен, потому что той же экспертизой был установлен отказ системы рулевого управления. Никто не виноват. Бог отца Михаила, конечно, тоже. Сейчас следователь думал, что я хотел затащить водителя в тюрьму если не через парадное крыльцо, так через запасный выход.

— Это он убил мальчиков, — стиснув зубы, настойчиво произнес я.

— Доказательства?

— Сапоги и колючая проволока. Если сапоги он обменял на водку, то тот же самый солдат мог вынести ему и колючую проволоку.

Сашкин отец уважительно кивнул и тронул моего за руку.

Следователь только улыбнулся и заметил:

— Ну, проволоку можно взять где угодно. Мы выяснили, что все обрывки изготовлены из разных видов стали. — Он посмотрел на моего отца. — То есть, как вы понимаете, они не из одного мотка. — Кстати, мы попросили людей, у кого во дворах есть «колючка», проверить ее наличие. Все на месте. Значит, убийца берет проволоку за пределами города. Он настолько же не глуп, насколько бесчеловечен, этот убийца.

— Значит, он имеет возможность часто выезжать за город? — уточнил отец.

— Таких людей много. Водители, работающие в магазинах, например. Да мало ли кто. — Крючконосый следователь посмотрел на отца с упреком в глазах, почти обидчиво. — Пацан-то ладно, но вы?.. Мы эту версию обязательно проверим. Как уже сто пятьдесят других прокрутили.

Через открытое окно я услышал визг тормозов «уазика», остановившегося у крыльца больницы. Так умеет визжать только эта машина, настоящая истеричка. Еще через минуту в палату вошел мужчина лет тридцати, может, чуть больше, но явно не ровесник отца, младше.

— Говори, — разрешил следователь. — Как ни странно это звучит, но тут все свои.

— Товарищ полковник, я внимательно изучил протокол осмотра места происшествия, составленный после столкновения «Москвича» и «К-700». Резиновые сапоги в протоколе не значатся.

— Зачем в том протоколе было указывать резиновые сапоги? — изумился отец, но даже мне было ясно, что старательный исполнитель тупит. — С чего бы ГАИ указывала сапоги? Там и без них было что описывать!

— Он понял, что я буду жить, значит, останусь свидетелем, и выбросил их из кабины! — вскричал я, чувствуя, как от разочарований поднимается температура.

— Зато зеленые сапоги, где правый с трещиной на каблуке, обнаружены среди вещей цыган в их таборе, — спокойно проговорил приехавший человек.

— В таборе?.. — Я изумился так, что потерял дар речи.

— Мы проезжали мимо и заметили, что цыгане свои шмотки ворошат у дороги, — рассказывал приехавший человек не мне, а следователю. — Один из моих сотрудников заметил, что на земле валялся сапог с глубоким протектором, очень уж похожий на тот, что мы ищем. Мы тормознули, придержали. Нашли и второй сапожок. С трещиной на весь каблук. Можно проводить экспертизу, тут хлебом не корми — тот самый!

— В общем, выяснили, — закончил следователь. — Ребята, будут еще мысли — немедленно приходите.

Уже в коридоре я услышал:

— Связаться с воинской частью в областном центре! Мне нужна блокада цыганского поселка. Всех, кого сегодня задержали из цыган, — ко мне. Сапоги опечатать и отправить в город…

Дальше слова пожирало эхо, а вскоре следователя и вовсе не стало слышно.

Сашкин отец посмотрел на часы, извинился и ушел. Сына он увел с собой.

— Милый, нам всем нужно хоть чуть-чуть прийти в себя, понимаешь? — Отец положил руку мне на лоб.

— Это он, — прошептал я. — И я это докажу.

— Сынок… — Отец, думаю, хотел напомнить мне, что давать нужно только те обещания, которые можешь выполнить.

Вместо этого он снова произнес:

— Сынок… — и поцеловал меня в голову.

— В нише, за лыжами, стоит лук, — прошептал я, прижимаясь к отцу щекой. — Мне его сделал цыган. Отдай Сашке. Дядя Саша говорил, что его в деревню отправляют… Ему там нужнее.

Он кивнул и провел рукой по моему лицу.

— Только вот что… Пусть он не стреляет в людей из этого лука. — Я подумал и добавил: — Ну, и в зверей тоже. А то кто знает… Дед Пеша сказал, что если в людей, то сила у лука пропадет.

Отец пообещал выполнить все точь-в-точь, как я попросил. Я и не сомневался в этом. Это же отец.

Глава 14

На седьмой день после выписки из больницы бабушка объявила отцу о своем намерении пригласить в наш дом бабку-знахарку. Кто это и с какой целью она посетит наш дом, мне было неведомо. Однако, как и всякий ребенок, свое мнение о существе предмета я, в отсутствие возможности делать выводы лично, основывал исключительно на мнении людей, которым безгранично доверял.

— Если вы это сделаете, мама, я увезу Артурку в Шарап!

После этих слов отца я был почти убежден в том, что бабка-знахарка — это что-то очень нехорошее. Ее визит только добавит бед в копилку наших страданий, и без того полную.

К моему величайшему изумлению, бабушка вздохнула и ответила:

— Ну хорошо, хорошо… Просто я боюсь за него.

«За него — это за меня, стало быть», — подумал я и оказался в тупике своих мыслей, поскольку бабушке тоже доверял.

В этом свете роль неизвестной мне бабки проявлялась теперь как некая спасительная.

— Не нужно за него бояться, — решительно возразил отец. — С ним все в порядке.

Но даже я не почувствовал, что отец убежден в правоте этих слов.

— Ладно, езжай по своим делам. — Бабушка снова вздохнула, еще раз удивив меня.

Это был очень редкий случай, когда она что-то решила, а отец возразил. Единственный, когда он настоял на своем, а она пошла на попятную.

— Мы с ним погуляем в лесу.

Успокоенный отец уехал в город на соревнования, но оказалось, что бабушка схитрила, обманула его.

Уже вечером в дом наш пришла какая-то старуха. В руке она держала сумку, потертую на швах. Моя бабушка, королева семьи, обладавшая безграничной властью, повела себя в ее присутствии очень странно. Меня это встревожило, но даже это чувство не могло повлиять на ее поведение.

Она всячески потакала гостье, угодливо двигала стулья, почти подпевала всему, что старуха говорила, навзрыд, жалостливо рассказывала о моей жизни и неприятно меня этим удивляла. Все, что я видел, противоречило моим убеждениям о величии и могуществе моей всесильной бабушки из большого города. Вместе с тем понимание того, что бабушка не может причинить мне неприятности, сводило эту тревогу на нет. Эта полярность детских убеждений — страха и уверенности в ближнем, противостоящей ему, — смирила меня, довела до беспомощности.

В этом-то состоянии я и был усажен на стул. Бабушка сидела на том расстоянии, которое, в моем понимании, было достаточно для того, чтобы меня спасти, случись что. Но это же самое расстояние полностью исключало ее из числа участников процесса.

Старуха между тем, бормоча что-то и постанывая, налила воды в ковшик, принесенный с собой. Потом она со стуком бросила в закопченную железную кружку комок чего-то твердого и поставила ее на спиртовку. Через несколько мгновений я ощутил запах. Он проник в меня так, как дух натопленного деревенского дома заменяет собой безразличный ко всему мороз улицы. Я, уже смиренный и успокоившийся, вдруг снова почувствовал тревогу. Мое сердце вздрогнуло, губы затряслись. Я увидел, как бабушка шевельнулась на стуле, заметив мою невольную реакцию. Я уже знал этот запах, связывающий меня с несчастьем, но не мог вспомнить, когда почувствовал его впервые.

Над моей головой что-то происходило. Поскольку ни ковшика, ни кружки я уже не видел, мне пришлось сделать вывод, что они надо мной. Я вздрогнул, когда почувствовал на своей шее холод металла. Вслед за этим послышался звук ножниц, режущих волосы, и я успокоился. В конце концов, это можно было вытерпеть. Лишь бы старуха поскорее доделала свое дело, если уж она не может убраться из нашей квартиры, не сделав его.

— Посмотри сюда, — услышал я ее голос.

Попытавшись вскочить, я почувствовал на плече ее сухую, но твердую руку. Бабушка встала и приблизилась. Значит, просьба адресовалась ей. Не знаю почему, но мне стало неловко за мою поспешность. Наверное, я хотел, чтобы все поскорее закончилось, и вынужден был признаться себе в том, что напуган с самого начала. Все, чего я не понимал, что не вписывалось в привычный круг нашей с мамой и отцом жизни, отныне вызывало во мне страх. Я был лишен привычных мне образов и сигналов, находился в другом мире, к жизни в котором совершенно не готовился.

— Смотри, что вылилось.

— На что-то похоже… — услышал я за спиной смиренный голос бабушки.

Что и куда вылилось? Почему это должно быть на что-то похоже?

— А ты разве не видишь, на что? — сказала старуха, и мне захотелось плакать.

Над моей головой происходило что-то невероятное, необъяснимое, странное и пугающее. В этом участвовал человек, которому я доверял больше, быть может, чем папе.

— Вот колеса, — продолжала старуха. — Вот помятый автомобиль. И вот он — в стороне. Его Иисус сохранил.

— Да, похоже на машину, — согласилась бабушка.

— Его авария напугала. Нужно лечить.

Этим знахарка и занялась.

Она водила, не касаясь меня, своими ладонями, потом всплескивала руками, словно стряхивала с них паутину. Бабка прикасалась к моему темени и лбу.

Удивительно, но все это меня усыпляло. Я испытывал непреоборимое желание задремать, был почти не в силах сопротивляться необходимости закрыть глаза. Я не мог сказать, как долго старуха совершала эти непонятные действия. Может, пять минут, а то и полчаса. Но едва она закончила и провела по моему лицу ладонью, сон стянуло так же быстро, как по воскресеньям с меня слетала простыня. Все произошло так внезапно, что я почти услышал веселый голос отца: «Сынок, на зарядку!»

Но вместо него на меня смотрела старуха.

Она села напротив и подержала меня за плечи. За моей спиной вздыхала и всхлипывала бабушка. Ирреальность происходящего терзала меня. Все изменилось. Мамы нет рядом и никогда теперь не будет. Папа, который мог бы хоть что-то объяснить или, на худой конец, предотвратить происходящее, уехал. А бабушка, чьего жалостливого вздоха мне не доводилось даже слышать — прежде я думал, что она вообще не умеет плакать, — стала совсем не та, что была раньше. Я не знал, как ко всему этому относиться, и в конце концов зарыдал.

— Плачь, плачь, — поощрила меня старуха, сухой шершавой ладонью стирая слезы с моего лица. — Все будет хорошо.

Я знал, что так взрослые успокаивают детей, когда те видят свою кровь. Однажды я порезал палец, увидел последствия этого и пришел в отчаяние. Но отцу удалось остановить мой бесконечный крик. Он объяснил мне, что кровь скоро остановится, рана заживет и все будет хорошо. А боль — ее нужно просто перетерпеть. Отец говорил мне, что так всегда бывает в жизни.

Но теперь я не верил словам старухи и хотел, чтобы она поскорее ушла. Хорошо будет, если вдруг случится такое же необъяснимое, как то, что уже произошло. Мама откроет дверь ключом и войдет в дом. Я был уверен лишь в том, что тогда действительно все будет хорошо. Отец говорил мне, что наградой за терпение будет отсутствие страха в следующий раз, когда я порежу палец.

— Все будет хорошо, — повторила старуха, рассматривая мое мокрое лицо.

Все будет хорошо, только если вернется мама. Я припаду к ней, уткнусь в шею лицом и взахлеб, как бывало ранее, расскажу, как было плохо без нее. Я буду рыдать, трястись от несправедливости, но знать, что кровь остановится. Все заживет и будет по-прежнему хорошо.

Я перетерпел эту боль, значит, заслужил благоприятный исход.

Но сейчас, глядя на старуху и слушая ее «все будет хорошо», я рыдал и не мог остановиться. Потому что я претерпел боль, выстоял, настрадался, как никогда в жизни. Но мне не дождаться награды. Мамы нет, она никогда уже не войдет в этот дом. Ее запах перебила вонь больничной палаты. В этом доме, в квартире, где каждый уголок, любой предмет напоминал мне о ней, мамой не пахло. Теперь, как и тогда, когда целовал маму, лежащую в гробу, я чувствовал запах воска. Он же царствовал в доме отца Михаила. Как это связано, почему?..

Так, значит, не всегда за бедой приходит облегчение, не каждый раз за стойкость положена награда. Я еще не понимал, что это называется несправедливостью, словом, которое отныне всегда будет сопровождать меня в жизни. Именно оно, а не любовь мамы поведет меня из дома, в котором уже не жил ее запах…

— Нужно молиться, детка, — во второй раз произнесла старуха слово, которое никогда ранее не звучало в нашем доме.

Я не знал, что такое молиться, но чувствовал, что это занятие лишь продолжит мои страдания без благоприятного исхода.

— Молиться — это терпеть? — спросил я шепотом, чтобы не выдать визга в своем голосе.

— Ты должен молиться Господу нашему, Иисусу, просить у него сил и любить его.

Я не знал, кто такой Иисус и за что я должен любить его. Все, кого я любил и люблю, обладали знакомыми мне приметами: добротой и лаской.

— Не переживай за маму, с ней все хорошо, — неожиданно сообщила мне старуха.

Я прекратил плакать.

Может быть, не все потеряно?..

Наверное, именно эта мысль пронеслась в моей голове. Видимо, так и было, потому что я испытал то же ощущение, которое приходило ко мне всякий раз, когда открывалась дверь больничной палаты. Мне сказали, что мама умерла, но я поднимал голову, и глаза мои заполнялись слезами. Я ждал появления мамы. Она войдет, бросится ко мне и скажет: «Все хорошо, Артур, любимый». Только тогда я на самом деле поверю, что все хорошо, и тут же прощу всех, кто лгал мне о смерти мамы. Я забуду их ошибку, невнимательность. Пусть кто-то другой, а не я, скажет, как они были не правы.

Но она так и не пришла. И вот сейчас старуха произнесла слова, которые снова заставили меня сжаться и почувствовать на ресницах свежие, легкие слезы.

Мне нужно было задать вопрос, который возник в моей голове, но я боялся его озвучить. Очень уж хрупка и призрачна была грань, отделяющая меня до слов старухи от меня же, но уже тогда, когда она произнесла их. Но я пугался еще и опоздать с вопросом. Взрослых нужно спрашивать быстро и сразу, пока они не придумали кучу отговорок.

Я набрался сил и сделал это:

— А где мама?

— На небе.

Это совсем уже было за гранью моего понимания. Я потерял дар речи. Неужели это и есть та отговорка?

— Ее забрал к себе Иисус. Ей хорошо, детка, она счастлива.

Как мама может быть счастлива без меня? Я ужаснулся этой мысли.

— У Господа ей хорошо, детка. Теперь она никогда уже не будет мучиться и страдать, — говорила старуха между тем. — Мама смотрит на тебя и улыбается.

— Значит, это Иисус забрал ее? — спросил я, вцепившись в сиденье стула.

— Да, он.

— Зачем?

— Так всегда бывает, детка, — отвечала старуха. — Он знает, что делает. Мы должны покоряться воле Господа, искать в себе любовь и доверие.

В моей голове ни тогда, ни после так и не смогла установиться взаимосвязь между моей безграничной, не требующей объяснений любовью к маме и необходимостью поиска ее у Иисуса, отнявшего у меня самое дорогое.

— Что я сделал ему плохого? — спросил я, чувствуя, как нарастает боль в пальцах, сжимавших стул.

— Ты ничего плохого не сделал. Иисусу нельзя сделать плохо, детка. В Иисуса нужно верить. Он забрал в лучший мир твою маму, но спас тебе жизнь.

Эти слова заставили похолодеть мои ноги. Чувство, которому я еще не нашел названия, охватило меня и погрузило еще в большее непонимание. Я совершенно потерялся, оказался смят и уничтожен.

Так, значит, для того чтобы я жил, мама была вынуждена заплатить вот так?

Это был не стыд. Меня душила вина, объяснить появление которой я не мог. Я был виновен, когда лопаткой изрубил входную дверь, поджег сарай деда. Меня призывали к ответу, когда мы с Сашкой уехали на велосипедах к кладбищу. Тогда я вполне осознавал свою вину и находил причины ее появления. Поступая вопреки запретам, я нарушал установленные правила. Знал, что за это неминуемо буду наказан, и был к этому готов.

Именно эта готовность понести наказание, пересиливающая отказ от нарушения запрета, и была виной. Даже будучи еще в более несовершенном состоянии, чем сейчас, я не мог объяснить словами, но в глубине своей маленькой души понимал, что для наказания обязательно должны существовать правила. Мало одного только желания их нарушить, надо сделать это.

Сколько раз я хотел забраться на трансформаторную будку и посмотреть, видна ли с нее наша дача? Раз сто пятьдесят. Но, чувствуя это желание, пожирающее меня, я так и не нарушил запрета. Наказания не последовало. Значит, вина — это когда ты понял, что забираться на будку нельзя, но все равно на нее влез.

Сколько раз я ронял за столом чашку с молоком, и она разбивалась об пол? Но наказания не следовало, потому что чашки я бил всегда нечаянно. Есть правило — не колотить посуду. Но каждый раз, когда чашка выскальзывала из рук и разбивалась, отец спокойно говорил мне: «Ступай за веником и убери». Это было не наказанием, а правилом: разбил чашку — нужно за собой убрать.

Вина — вот что объясняет наказание. Всякий раз, когда я был наказан, мне не приходилось искать свою вину, послужившую следствием неприятного разговора или шлепка. Делать этого не следовало, потому что вина была со мной с того самого момента, когда я решал нарушить запреты, известные мне.

Но за что я наказан сейчас?

Иисус забрал маму, чтобы я жил? Но разве это не наказание?

Высеки меня, Иисус! Разбей губу в кровь, порежь мне все пальцы! Ведь ошибались же иногда взрослые, наказывая меня за нарушение правил, о существовании которых я не знал! Но почему сейчас, когда я не чувствовал вины, ты наказал меня?

Сдерживая рыдание, я надул щеки. Старуха всполошилась, попыталась прижать меня к себе и успокоить, но у нас обоих ничего не получилось. Я сорвался в крик от чудовищной несправедливости. Мне было стыдно за то, что из носа потекли две струйки воды.

— Что я сделал? — едва понятно даже для себя спросил я и потянулся к бабушке.

В этом доме, пропитанном чужим для меня запахом, она оставалась единственным близким человеком, потому что напоминала о маме.

Старуха засобиралась. Но теперь это не могло принести мне облегчения. Моя надежда в очередной раз разбилась так же, как чашка с молоком, упавшая на пол.

Мне вдруг пришла в голову важная мысль.

— Бабушка! — Я выкарабкался из ее объятий и бросил на знахарку взгляд, наполненный просьбой. — А можно мне тоже умереть?

Когда старуха повернулась ко мне, в ее глазах я увидел страх.

— Что ты говоришь, Артур? — вскричала моя бабушка.

— Пусть Иисус меня тоже заберет к себе.

— Детка… — только и смогла произнести старуха.

— Пусть заберет. Я соберу вещи, у меня их не много.

Болезненному, впечатлительному и хрупкому ребенку, который простывал от любого, пусть даже слабого дуновения ветра, нельзя было отказать в настойчивости. Об этом постоянно говорила мама, то ли хвалясь перед знакомыми, то ли сетуя.

— Я не тяжелый, — убеждал я старуху. — После болезни я совсем легкий! Пусть только заберет. Я хочу к маме.

Я был почти уверен в том, что старуха знает, как это устроить. Я бросился к шкафу и вытянул из-под белья коробку с шоколадными обертками. Дороже их у меня ничего не было. Заподозрив, что этого может оказаться недостаточно, я схватил и заветный кошелек, набитый металлическими рублями.

— Отдай ему, — потребовал я, протягивая знахарке то и другое. — Больше у меня ничего нет.

— Господи, прости дитя несмышленое. — Потемневшая лицом старуха отказывалась выполнять мою просьбу и прятала руки за спину, словно я хотел измазать их чернилами.

Господь остался равнодушен к моим дарам в тот вечер. Но, вполне возможно, виной тому оказалась капризная старуха, отказавшаяся сыграть роль посредника при переговорах. А ведь она, наверное, справилась бы с этим. Если уж, растапливая воск и выливая его в воду, знахарка сумела сделать причиной моего страха разбитый автомобиль, то переговорить с Богом и подкупить его бесценными сокровищами она могла шутя.

Я не знал, как вести себя по ту сторону моего прошлого. Я оказался в ином мире, совершенно непригодном для моего проживания, холодном и безразличном ко всем моим проблемам, включая и мою вину. Теперь я, вероятно, вызывал у окружающих смех и сочувствие. Я не знал, как поступить правильно.

Глава 15

Цыганский табор в течение четверти часа был окружен вооруженными солдатами. Военные приехали неожиданно, ночью, на нескольких грузовиках. Я-то этого не видел, но горожане рассказывали, как загрохотали кузовные борта, залаяли собаки и закричали люди. Яркий свет нескольких прожекторов залил табор. Цыгане не ожидали, что их поместят в резервацию, они, насколько мне было известно из мимолетных разговоров, подслушанных на улицах, вообще собирались уйти. И теперь противостояние власти и бродяг стало еще одной темой пересудов города, сошедшего с ума.

Больше всего горожан, даже таких недорослей, как я и Сашка, возмущало то обстоятельство, что до появления цыган другие чужаки у нас не оседали и не доставляли столько хлопот. Наш город слишком мал, чтобы в нем спрятаться. Каждый на виду, как кусок мяса в тарелке выхлебанного борща. Значит, убийства — дело рук бродячего племени или кого-то из своих. Верить в последнее было трудно, да что там, просто невозможно, раз в городе цыгане… Тем более что причина для мести имелась. Она, как ни крути, была кровная и только у цыган.

Мысль о доморощенном потрошителе в городе отрицалась, и я тоже не чувствовал себя ее сторонником. В противном случае, если ты, хотя бы и нерешительно, даже мысленно, но высказываешь возможность непричастности чужаков к городским бедам, то мгновенно перестаешь быть своим в этом городе. Все подозревают цыган, следовательно, ты, как часть этого города, должен иметь аналогичные мысли. Желательно твердые.

Я прислушивался к себе и не мог назвать таковым полученный результат. Более того, я сомневался в правоте своих соседей. Ведь люди говорили о цыганах скверно только потому, что никто не хотел быть плохим в глазах знакомцев. Все жители города никак не могли ошибаться, считая цыган виновниками смерти мальчиков.

Если ты имел другие убеждения, то, конечно же, был не прав. Не могут все сразу быть глупцами, а ты — умницей. Школа и улица уверяли в обратном. Свой — значит, думай как все. В этом смысл нашего единения и счастья города, которому куда больше лет, чем любому из жителей.

Любая моя попытка подпереть предположение о вине цыган фактами или разрушить его ими успеха дома не находила. Родители, вероятно, сообразили, что их бытовые разговоры формируют мое ошибочное мнение, ведут меня к ложным умозаключениям. Они уходили от темы, разговаривали только о вещах, легко доступных мне или, наоборот, совершенно непонятных.

Например, об абсолютном зле — объекте решительно необъяснимом и далеком от меня. Мама придерживалась мнения, что оно существует, и опиралась на цунами и землетрясения, губительные для человечества. Отца эти разговоры раздражали, потому что неминуемо сводились к так не любимому им библейскому сюжету об обыденных проступках и наказаниях, явно не соответствующих тяжести их последствий. Его уверенность в отсутствии Бога была непоколебима и устойчива, как маяк. Даже всуе он ни разу — я, во всяком случае, такого не слышал — не произнес что-то из разряда «Господи» или «Боже мой».

Его позиция была проста и никаких монструозных доказательств, в отличие от маминой, не имела.

— В городе появился живодер, убивающий мальчиков семи-восьми лет. Вот и все. Если милиция хочет его найти, ей прежде необходимо учесть этот психологический сдвиг. Просто так ничего не происходит. Все всегда подчинено логике.

— В убийстве детей ты видишь логику? — спросила мама.

— Нельзя одной логикой объяснять поступки всех.

— Тогда почему почти все в городе уверены, что убийца среди цыган?

— Потому что мы как были стадом, так им и остались, — ответил отец. — Я говорю о логике маньяка, а не о принципе общего заблуждения. Твоя логика — родить и воспитать сына. Его — найти мальчика и убить.

Ох, лучше бы он этого не говорил… В условиях и без того усиленного режима наблюдения последующие несколько дней я не мог выйти из дома без сопровождения мамы. Впрочем, этого я не стеснялся. С некоторых пор все дети ходили по городу только в сопровождении родителей. В нашем местечке жил страх.

Испытывая его, я отправлялся на прогулки и покупал себе мороженое. Странная, необъяснимая сила тянула меня к территории, окруженной ротой солдат внутренних войск.

Около трех лет назад подарили мне книжку в твердой обложке с безобидным названием «Сказки народов Севера». Читать я тогда еще не умел, мог только рассматривать картинки, которыми щедро была снабжена книжка. Каждый раз, когда добирался до восемнадцатой страницы, я захлопывал ее и прятал в шкаф. Там было изображено существо, приводящее меня в ужас. Спросить у родителей я не решался. А вдруг они тоже испугаются?

Началась незримая борьба между мной и страхом, жившим в этой книге. Никто, а я в первую очередь, не мог объяснить, почему меня так тянуло к этой книге, причем именно в те часы, когда дома никого не было. Я хотел пережить свой страх один на один, уже в первую же минуту после того, как в замочной скважине переставал шуметь ключ, принадлежащий маме, уходящей на работу. Как только хлопала дверь подъезда, я медленно подходил к шкафу, открывал его, вынимал книжку и перелистывал страницы, поглядывая в правый нижний угол каждой из них. Я ждал, когда появится разворот перед картинкой, и заранее начинал бояться. Мне было очень неприятно, я ощущал ни с чем не сравнимый дискомфорт, но все равно цеплял пальцами страничку и переворачивал ее.

Оскаленное, ощетинившееся чудовище снова встречало меня диким взглядом, жуткой пастью с огромными желтыми зубами, бурой всклокоченной шерстью и пеной на брылах. Художник определенно старался. Я ни разу не видел такого зверя ни по телевизору, ни в других книгах. Может, живописец был не ахти, или же я еще не мог узнать в этом звере какое-то животное, известное мне. Как бы то ни было, восемнадцатая страница книги всегда была для меня последней. Страх легче принять, чем объяснить и уничтожить. Не забудьте, что мне тогда не исполнилось и пяти лет.

Понемногу я стал привыкать к чудовищу. Каждый день любопытство и страх заставляли меня вынимать книгу из шкафа. Я добирался до семнадцатой страницы и быстро ее переворачивал. Неприятное чувство тут же заливало меня, заполняло до самых краев. С упрямством, недостойным похвалы, я снова и снова возвращался к восемнадцатой странице этой книги.

Тогда я так и не победил свой страх. Все уладилось само собой. Я научился читать и узнал, что чудовище — это медведь, пронзенный копьями охотников. Страх ушел. Когда все стало на свои места, я потерял к нему всякий интерес. Страх, который можно объяснить, безобиден. Но это странное чувство непреодолимой тяги к чему-то пугающему так и осталось при мне.

Страх жил во мне и сегодня. Никакие запреты родителей не могли меня остановить. В городе умирали мальчики, народная молва указывала дорогу к цыганскому табору. Я оказывался у загороженной территории и рассматривал лица цыган. Я точно знал, что ни один из этих несчастных, потерявших свободу людей не причастен к убийствам. Мне была известна правда о сапогах! Но непреодолимая тяга к чему-то волнующему и отсутствие возможности посмотреть в лицо настоящего убийцы вновь и вновь возвращали меня к табору. Это я тоже объяснить не мог.

Мой страх не был мне понятен. Я цеплялся пальцами за колючую проволоку, которой был обнесен табор, сосредоточенно следил за цыганами и чего-то ждал. Я точно знал, что убийц среди них нет, но трепетал точно так же, как перед появлением восемнадцатой страницы своей книги. Что это? Желание соответствовать мнению людей, менее осведомленных, чем я? Стремление снова ощутить неприятное чувство? Как бы то ни было, я нарушал запреты и приходил к табору.

Так было и сегодня.

От костров снова доносился запах вареного мяса, женщины на непонятном языке покрикивали на детей. Два милиционера вели мимо меня цыгана. Послушно заложив руки за спину, он шел и затравленным взглядом смотрел себе под ноги. С пустого ящика из-под бутылок за этим наблюдал — если взгляд слепого старика можно назвать наблюдением — дед Пеша. Смоля трубочку, он моргал веками давно умерших глаз. Дым, который старик выпускал изо рта, смешивался с белой бородой. Мне подумалось, что она у него такая, потому что он выпустил много белого дыма.

— Что смотришь? — бросил ему один из милиционеров.

Не дождавшись никакой реакции, кроме взгляда бездонных, как небо, глаз, он угрожающе наклонился и повторил:

— Что смотришь, спрашиваю?

— Эй, зачем кричишь на старика! — крикнул кто-то из табора. — Оставь его, он слепой!

Милиционер тут же потерял всякий интерес к старику и переключился на задержанного:

— Пошевеливайся!

— Ходишь туда-сюда за этими скотами, ноги уже горят, — отозвался второй. — Мало их в уголовке прессуют. Надо пальцы в дверной проем и рот завязать. Пока не признается — не отпускать.

— Племя скверное. Твари, ни дома, ни родины. Шастают как волки, несчастья разносят как заразу. Эй, цыган! — В слове «цыган» милиционер сделал странное для меня ударение на «ы». — Резал детишек?

Побледнев от необходимости отвечать на такой вопрос, сгорбившись, ожидая чего угодно, да хотя бы и удара исподтишка, цыган продолжал идти молча. Лишь взгляд его, раскаленный докрасна, свидетельствовал о трепете, который он испытывал.

Я невольно подключился к этой процессии, следуя в десятке шагов левее.

— Резал же, вижу! — настаивал милиционер. — Ну да ничего, сейчас с тобой поговорят!..

Я знал, как «разговаривают» с цыганами из табора в райотделе. Отец рассказывал знакомому, не заметив меня, оказавшегося совсем рядом, что на первом этаже ни дня не проходит без криков. Там размещались инспекторы уголовного розыска и участковые. Сначала с задержанным просто разговаривали. Когда же дело доходило до вопроса об убийце, нормальное общение заканчивалось.

Уже не от отца, а на улице я слышал, будто цыганам, сидящим на стуле, пристегивали руки назад наручниками, а на голову надевали противогаз. Шланг закрывали ладонью, и воздух переставал поступать в маску. Цыгане задыхались. Некоторые падали без сознания, но никто из них не признавался в убийствах. Оттого милиционеры были злы и взвинчены до предела. Смерть находила мальчиков с завидным постоянством, но следствием не было угадано ни единой буквы в имени убийцы.

Я машинально рванул в сторону, когда цыган оттолкнул одного из милиционеров, и бросился бежать.

— Я же говорил!.. — вскричал другой, тот самый, который ошибся с ударением. — Я же предупреждал, что браслеты нужно было надевать!..

Эти выкрики звучали уже на бегу. Оказавшись без конвоя, цыган бросился вдоль окраины города. Расстегивая кобуры, сержанты бежали за ним.

«Куда он бежит? — пронеслось в моей голове. — Там кочегарка, сараи и загоны для кур».

По части бега я превосходил цыгана и погоню и теперь даже сдерживал себя, чтобы не обогнать всех их.

Понятно, что ориентироваться среди строений цыган не мог. Милиционеры тоже плохо знали эти места. Добежав до поворота дороги, они сбавили ход и стали осматриваться.

А чего тут глядеть? Цыган бежит в тупик. Если он не перепрыгнет через забор и не юркнет между загонов для кур — ему крышка!

Оставив сержантов позади и сиганув через забор, я теперь мчался с другой стороны и видел, как в редких просветах между штакетин мелькала синяя рубаха цыгана. Если он продолжит путь, то упрется в стену кочегарки. А там — каменный капкан. Сначала он забежит во двор и только потом поймет, что стены высоки, а дорога обратно приведет его прямо в руки преследователей.

Я сунул в рот указательный палец и коротко свистнул. Я всегда завидовал Сашке по этой части. То ли зубы у меня расположены не так, как у него, то ли язык неправильно вырос, но он свистел, закладывая два пальца. Когда это делал я, из меня выходило лишь змеиное шипение.

Цыган обернулся на свист, и я увидел его глаза. В них, как вода в потревоженном аквариуме, колыхался ужас.

Я махнул ему рукой. Оглянувшись и присев, он мгновение подумал и перепрыгнул через забор.

Дальше говорить было не о чем. Я мчался к курятникам, он, отмахиваясь от мешавших веток, торопился за мной.

— Мальчик!.. — задыхаясь, давил цыган из себя на бегу. — Не выдавай меня, мальчик!..

Я и не думал это делать, знал, кто убил Олежку и других детей.

Это был двор трехэтажного дома, самого высокого в нашем городе. Свободного места немного, оно закрыто со всех сторон, поэтому жильцам разрешили держать кур. Не раздумывая долго, те отгрохали нечто вроде общежития для своих пернатых питомцев, очень похожее на школьную голубятню. Загоны для кур располагались в два этажа.

Мы с Сашкой часто заглядывали сюда. Почувствовав голод, но чаще ради озорства, мы иногда бесшумно отдирали доски от загонов и просовывали руки в курятники с тыльной стороны. Набрав яиц, мы уходили в лес через дорогу, там разводили костер и жарили добычу в большой консервной банке. Этот вкус яиц, поджаренных без соли, вызывал у нас глубокое удовлетворение. Мы ощущали себя покорителями Клондайка и дикарями. Без этого жизнь наша, конечно, была бы бессмысленной и серой. Впрочем, глубокое удовлетворение мы испытывали от всего, что делали.

Главное, не испугать кур. Они хуже собак. Начнется такое кудахтанье, что слышно будет на другом конце города. Сбавив шаг, я приложил палец к губам и повернулся к цыгану. Он тяжело дышал, его рубаха насквозь промокла от пота и теперь блестела на солнце как елочная игрушка.

«Да, бегун из него фиговый», — подумал я, осторожно ступая в глубину курятника.

Я знал, где баптисты Мироновы хранят свою картошку. Огромный, мне по грудь, ящик из некрашеных досок располагался у задней стены курятника. Он всегда закрыт на амбарный замок, но баптисту Миронову не мешало бы быть умнее, чем он себя считал. Вместо того чтобы заставлять своих детей каждый раз молиться кому-то перед едой, ему не мешало бы проверить скобы, на которых держался тот огромный замок. Если бы он это сделал, то, вероятно, испытал бы немалое беспокойство.

Впрочем, баптист мог и не заметить пропаж. Ведь мы с Сашкой много оттуда не брали. Нам хватало четырех картофелин, которые мы пекли. Да и картошки на огородах каждый год бывало столько, что можно было засыпать ею любой погреб в городе по самое творило. Ее хватало как минимум до середины следующего лета.

Копать было еще рано, люди доедали прошлогодний урожай. Из этого я и заключил, что ящик Миронова полным быть не может.

Расшатав и вынув нижнюю скобу вместе с гвоздями, я поднял тяжелую крышку, шмыгнул носом и сказал:

— Сюда.

Не раздумывая, цыган залез в полупустой ящик.

Я уже закрывал его, когда он взмолился:

— Только не выдавай меня, мальчик!.. Я никого не убивал!.. У меня жена и двое детей в таборе!..

— Не выдам, — пообещал я и оглянулся.

С минуты на минуту сержанты сообразят, что в мышеловку кочегарки цыган не попал, и найдут эту дорогу. Это значило, что появиться здесь, в глубине куриного общежития, они могут в любое время. Хоть прямо сейчас.

— Да не будет переводу твоему роду, — хрипя от тяжелого дыхания, произнес цыган непонятную мне фразу.

Вдруг он рванул что-то с шеи и протянул мне в щель между крышкой и ящиком. Я машинально схватил это, так же автоматически сунул в карман шорт, опустил крышку и вставил скобу на место.

Я уже выходил из глубины курятника, когда появились милиционеры.

— Ты видел цыгана? — прокричал один из них мне почти в ухо.

Не сомневаюсь, что беглец слышал этот разговор.

В ухе у меня звенело, внутри кипело необъяснимое бешенство. Подкреплялось оно, конечно, тем, что я знал — они ничего мне не сделают. Я встал на цыпочки. Сержант с надеждой в глазах склонился надо мной и подставил ухо.

— Да! — проорал я.

Милиционер отшатнулся, грязно выругался и стал пальцем чистить ухо.

— Где он? — спросил второй.

У обоих были пистолеты.

— Дай подержать, скажу.

— Вот мерзавец! — восхитился он и схватил меня за шиворот. — Говори, где цыган!

Так со мной в нашем городе никто не обращался.

Шатаясь в его руке, я проревел диким голосом:

— Я отцу скажу, он тебе голову оторвет!

— Какому отцу, сопляк?!

— Игорю Петровичу! — визжал я, болтаясь из стороны в сторону.

— Ты погоди, погоди, — сразу заторопился первый, отнимая меня у своего напарника. — Не надо так с детьми… Мальчик, твой папа известный человек, коммунист. Я тоже член партии. — Он расстегнул кобуру. — Ты должен помочь нам поймать преступника. На, подержи.

Он вынул из пистолета магазин, передернул затвор, и на пол курятника упал патрон. Пока я целился в козырек подъезда и ощущал всю прелесть тяжести оружия, он искал патрон в пыли. Нашел и тут же отобрал у меня пистолет.

— Ну? Где он?

— Вон туда побежал. — Я показал на угол трехэтажного дома.

Милиционеры ринулись туда, стуча каблуками тяжелых ботинок.

Как можно жить в городе, работать в милиции и не знать каждый двор? Ну, выбегут они сейчас на улицу Революции и окажутся в парке. Давайте! Там есть где поискать.

Я вернулся к ящику и несколько раз стукнул по нему.

— Спасибо, мальчик, — послышался внутри глухой голос. — Живи сто лет на радость отцу Игорю Петровичу.

— Вечером сюда за картошкой придут, — сообщил я.

— Я понял, дорогой, понял. Уходи и ты, а то недоброе заподозрят.

Я шел по улице к дому, и меня переполняло странное чувство. Оно жило во мне в тот день, когда я совершил настоящий подвиг, прогнал злых кобелей от дома Дины, моей одноклассницы. Позже в тот день мы с отцом шли по улице, держали руки в карманах и говорили о чем-то неважном. Не помню уже…

Сплюнув через губу, я сунул руки в карманы, чтобы придать своим ощущениям еще более достоверный вид. Ладонь сразу наткнулась на что-то необычное. Я вспомнил о подарке цыгана, потянул и почувствовал его тяжесть и бесконечность. Я вытягивал подарок из шорт, и не было ему конца и края. Длинная цепочка. Вот, наконец, освободившись, из прорехи кармана вывалился крест.

Крест на цепочке. Зачем он мне?

Оказавшись дома, я некоторое время раздумывал, как поступить.

Потом я подошел к отцу, который варил, судя по запаху, гречневую кашу, и сказал:

— Смотри-ка, что я на улице нашел!

Я вытянул из кармана подарок цыгана. Отец окинул меня тревожным взглядом и принял «находку» в руку.

— Где нашел?

— На улице.

— Я уже слышал это. Но улица в твоем понимании — это все, что лежит за порогом этой квартиры. — Он присел передо мной. — Где именно ты нашел?

— У магазина, — соврал я, чувствуя, что пускаюсь во все тяжкие.

Отец перевернул крест и стал что-то высматривать на нем. Потом он с той же внимательностью исследовал застежку, близко поднеся ее к глазам.

— Девятьсот девяносто девятая проба. Такое золото носят только цыгане.

Я поднял голову и наткнулся на его взгляд.

— Но я еще ни разу не слышал, чтобы цыгане теряли золото, — уверенно произнес он. — Особенно с шеи при исправной застежке. Они его обычно находят.

Я пожал плечами. Понятно, что очень странно выглядят восьмилетние мальчики, вынимающие золотые украшения из своих карманов. Но уверенность в том, что двадцатью минутами раньше я сделал хорошее дело, не покидала меня. Такие вот мои ощущения не всегда совпадали с отцовскими. Впервые в жизни я оказался по ту сторону от него, склонившись ко лжи.

Он поднялся и убрал кастрюлю с плиты.

— Пошли.

— Куда? — испугался я.

— К цыганам.

— Зачем?!

Он уже подталкивал меня к двери.

— Вернем золото владельцу.

— Но владелец… — начал я и осекся. — Все говорят, что цыгане обманывают! Любой скажет, что крест его!

Он вывел меня на площадку и запер дверь.

— Обманывают не только цыгане.

Это точно…

Мы приближались к огороженному табору. Во мне трепыхалась надежда на то, что отца не пустят внутрь, но вскоре она растаяла. Отец переговорил о чем-то с капитаном милиции, курящим рядом с войсковым офицером. Четыре звездочки, я знал, что это капитан. Потом они вместе вошли в табор. Вцепившись руками в колючую проволоку и онемев от напряжения, я стал ждать, чем это закончится.

Появление отца в резервации вызвало у цыган немалый интерес. Многие из них бросили дела и приблизились к нему.

«Они любопытны, как щенки», — заглушая удары сердца, подумал я.

— Мой сын нашел это на улице. — Отец взял цепочку за конец, и крест закачался в воздухе. — Никто из вас не терял это украшение?

Выронив закопченный чайник, одна из женщин медленно подошла к отцу, подняла на ладони крест, осмотрела цепь.

— Это Хармана, — проговорила она и оглянулась. — Это Хармана! Они час назад увели его! — Из ее уст вместе с волнами рыданий потекла река непонятных мне слов.

От толпы отделился цыган с вислыми седыми усами, взлохмаченной белой головой и бакенбардами до подбородка.

Он подошел к женщине, обнял ее за плечи и сказал отцу и капитану:

— Два милиционера увели Хармана для допроса. Эта женщина — его жена. Хармана до сих пор нет. Она боится, что милиционеры убили его.

— Что за глупости? — возмутился капитан.

— Крест Хармана. Я тоже узнал эту вещь, — сказал цыган. — Ему подарил его тесть в тот день, когда Талэйта родила Романа. — Он мягко похлопал рыдающую женщину по плечу и пояснил: — Ее зовут Талэйта.

Капитан снял с брючного ремня рацию и спросил:

— Макеев, цыгана в дежурку приводили?

— Цыган сбежал, товарищ капитан! — послышался ответ. — Лудницкий и Иванов его ищут. Я уже отправил на подмогу двоих участковых…

Капитан посмотрел на седого цыгана и заявил:

— Сбежал ваш красавец Харман!

— Коли у ром шукар, то ром сарэ деса!.. — прокричал кто-то из толпы.

— Что он сейчас сказал? — взвился офицер, озираясь.

— Не кричи, — попросил дед Пеша, сидя на ящике из-под бутылок и вдавливая пальцем табак в трубку. — Он сказал, что если к цыгану по-хорошему, то и цыган всей душой. А если честного человека как собаку на цепи по городу водить, то кому же это понравится?

— А вы не знаете, зачем убегать от милиции честному человеку? — Капитан догадался, что среди цыган истину искать бессмысленно, и вдруг повернулся к моему отцу.

Цепочка была тем единственным, что связывало меня, то есть в данном случае — отца, с побегом. При такой скудости версий хороша любая из них.

— Вы точно не знаете, где беглец?

Отец лишь презрительно посмотрел на него.

— Нет, ну вдруг… — сбросил обороты милиционер.

— Капитан! — сыграв желваками, заговорил мой отец. — Страшно извиняюсь, но я всего лишь учитель. Извиняюсь за то, что плохо воспитываю чужих детей, возможно, недостаточно хорошо контролирую и своего сына. Наверное, это от недостатка моего собственного воспитания. А потому задавайте такие вопросы вашим Лудницкому и Иванову.

Поняв, в чем дело, женщина зашлась в истерике и начала рвать на себе волосы. Глаза у меня округлились от изумления, и я открыл рот.

Отец протянул крест седовласому цыгану.

— Как найдется ваш Харман, верните ему. — Он развернулся и вышел из табора.

— Вы забиваете наших людей в милиции! — громко произнес цыган. — Вы делаете все, чтобы уничтожить нас! Почему мы в таком случае не должны стараться этого избежать?!

— Молчать! — рявкнул капитан. — Разошлись и затихли все!..

Один из солдат наотмашь врезал прикладом автомата в грудь цыгану, стоявшему рядом с ним. Тот сложился пополам, поджал колени и рухнул в пыль. Я знаю, как это больно. Словно кто-то заколачивает тебя досками, а перед глазами плывут, множась, фиолетовые круги…

— Прекратите немедленно! — белея от гнева, крикнул отец.

— А вот это вас уже не касается, — вяло огрызнулся капитан. — Поддержание порядка на этой территории вверено мне. Я и буду решать, как это делать. — Подумав и решив, что долгий взгляд отца ему в лицо не есть понимание, он добавил: — Любой из этих людей может всадить нож в спину мне или кому-то из солдат. Предупреждение таких намерений — моя обязанность.

— Выглядеть логиком приятнее, чем подонком, верно?

Я не услышал из уст отца ни одного ругательного слова, только за «логика» не был уверен, но лицо капитана вдруг посерело от злобы.

Он велел отцу выйти из лагеря и прикрикнул на своих:

— Что непонятно? Я сказал развести всех!..

Цыгане ответили ему мешаниной из разных языков, но все-таки разошлись без помощи солдат. Я видел, как седой цыган повел безутешную женщину к кибитке.

Мы направились домой.

Бредя рядом с отцом, я осторожно заглядывал ему в лицо. Оно было смято, отец выглядел уставшим точно так же, как после самых тяжелых соревнований.

— Мы сделали хорошее дело, да? — промямлил я, чтобы его подбодрить.

Отец промолчал, погруженный в свои мысли. Я впервые в жизни солгал ему, не моргнув и глазом, а он сделал вид, что не заметил этого.

Дома мы наелись гречневой кашей и выпили по два стакана молока. Я ел через силу, желая доставить этим удовольствие отцу. Но он, кажется, и этого не заметил. Как и того, что вскоре мы оказались перед телевизором. Все как прежде. Я слева на диване, отец обнимал меня за плечи своей левой рукой.

Да, все как прежде за исключением одного: мы были несчастны. После ухода мамы отец сильно изменился. Он подолгу молчал и не сразу слышал, о чем я его спрашивал. Вечер дома начинался с того, что я чувствовал комок в горле. Но не я один мучился. Страдания отца были безграничны. Чтобы не нарушить состояние равновесия в нашем опустошенном доме, он никогда этого не демонстрировал и оттого страдал еще сильнее. Я знал, что если не заплакать сразу, а носить тяжесть в себе, она накапливается и начинает раздирать горло изнутри. С этим ощущением, стараясь выглядеть крепко, отец и жил. Но я все видел. Отец мог скрыть от посторонних глаз сами страдания, но не цену, которую платил за это.

Как же все изменилось! Я уже сомневался в том, мы ли это с отцом были рядом.

— Как у тебя оказалась цепь с крестом? — после долгого молчания спросил он.

— Нечаянно, — подождав, ответил я.

— Почему у меня нечаянно золото не оказывается?

Крепясь, чтобы не заплакать — не оттого, что заставил себя говорить правду, а оттого, что место справа пустовало, — я тихо забормотал:

— Я спрятал цыгана в ящик для картошки в курятнике у Мироновых. Он сунул мне это в руку, а я не глядя положил в карман.

Отец покачал головой, и я почувствовал, как его пальцы мягко сдавили мое худое плечо.

— Я поступил плохо, папа?

— Ты поступил так, как подсказало твое сердце. Я горжусь тобой, но никогда больше меня не обманывай. Слышишь, никогда!

— Да, папа.

Он поцеловал меня в затылок и посмотрел в окно.

Там тонкой алой полоской разгорался костер заката. Над ним поднимались бледно-оранжевые отсветы. Чем выше поднимал я взгляд, тем темнее становилось небо.

«Как моя жизнь», — подумал я, забыв, что мне восемь лет.

Ветер шевельнул занавески в настежь распахнутых окнах. Я вдохнул запах города, хлеба и хвои. Я еще долго смотрел в окно, не позволяя отцу разглядеть слезы в моих глазах. Они не скатывались и не впитывались, как случалось раньше. Я боялся поднять руку, чтобы их стереть.

Глава 16

Было странно, почему неприязнь к цыганам нашла себе сообщников сразу по их появлении. Разбив лагерь, цыгане не приступили к исполнению коварных замыслов. Едва свалив с плеч пожитки, они не бросились воровать скот и жечь дома. Но все необычное, что для нас, горожан, виделось в них, сразу обретало негативный оттенок.

Они ходили группами по дворам и выпрашивали еду и вещи. Мы так не делали. Они не отбирали, не крали. Но ведь мы тоже считали разбой отвратительным. Значит, что-то нас объединяло? Выходит, беда только в том, что они бедные, просят подаяния, черные, не смотрят телевизор и говорят на непонятном языке?

Мне казалось, что в этом списке цыганских провинностей перед городом чего-то явно не хватает. Например, похищения по средам девушек, обязательно самых красивых, вроде Галки. Но, словно издеваясь над моей теорией, цыгане обходили стороной городских женщин. Однако и перечисленного оказалось достаточно, чтобы в городе вспыхнула ненависть к маленькому народу.

Чертыхаясь в сторону этих бездельников, ругая их на чем свет стоит и выдумывая про них небылицы, многие под покровом вечера между тем ходили на окраину к цыганским гадалкам узнать свою судьбу. За несколько монет цыганки с трубками в зубах рассказывали о прошлом и будущем. Карты постоянно выпадали таким образом, что сулили богатство, продолжение рода и ценные письма из казенного дома, содержащие опять-таки сведения о достатке и долгих летах клиента.

Но какие бы отношения ни связывали цыган и горожан, волны антипатии разносили нас в разные стороны. Я опять не мог понять, почему так выходит. Мой возраст заставлял меня наполняться общественным настроением. К сожалению, нужно было признать, что мнение мамы и отца, изначально занявших по отношению к цыганам миролюбивую позицию, имело у меня куда меньший успех.

Побывав однажды у отца Михаила, я пришел к нему и во второй раз. Теперь входить в его дом было легче, меня больше не тяготила вина.

Он обедал, но при моем появлении встал и пригласил меня присоединиться к трапезе. Совершенно не чувствуя аппетита, я вместе с семьей священника наелся селедки, вареной картошки и лука.

Говорили мы уже на улице. Отправив домочадцев по каким-то церковным делам, отец Михаил уселся на крыльцо и предложил мне место рядом.

— Ну, рассказывай. Не просто же так ты пришел.

— Я не рассказать, а спросить.

— Тогда спрашивай, — разрешил он.

— Почему мы не любим цыган?

— Мы? — священник развел руками. — Кто это мы?

Первое время к отцу Михаилу горожане относились как-то снисходительно, недоверчиво, даже иронично. Его откровенно азиатская наружность так мало соответствовала атрибутам православия, им носимым, была настолько не похожа на лики, выписанные на иконах, что ничего, кроме улыбки, не вызывала. Но он был наделен саном, и только потому, наверное, над ним не смеялись.

Однако вскоре это все-таки произошло. Само событие можно было назвать ничем не примечательным, но обстоятельства, при которых оно приключилось, окрашивали его в сакральные тона. Отец Михаил однажды вернулся после недолгой отлучки в большой город по церковным делам, вышел из автобуса и оказался в эпицентре разговоров об урагане, пронесшемся над городом. Страшный по силе ветер повалил кое-где деревья и столбы и снес кое у кого крышу.

Услышав об этом, отец Михаил стал грозить мужчинам пальцем, гневно приговаривая:

— Грешите! Грешите и не каетесь! Вот Господь и срывает кровлю с домов ваших! Опомнитесь, вернитесь в храм Божий!

Но тут появился вездесущий дед Филька и прошамкал:

— Так это, батюшка, при всем уважении к вере, кровлю-то у одного вас в городе сорвало.

Строитель отец Михаил был никакой. Помощи не просил, все делал своими руками, а поэтому дом свой срубил абы как. Сколоченный сикось-накось, скрипящий крыльцом и свистящий чердаком, он был бельмом на глазу города. Немудрено, что ураган, прилетевший к нам, первым делом приметил эту покосившуюся халупу, стоявшую у самой церкви.

Между делом, отстраивая дом заново и кладя бревна в уцелевший остов, священник восстанавливал и вверенный ему храм. За долгие годы штукатурка осыпалась, обнажилась кирпичная кладка, купол потускнел, крыльцо прогнило. Церковь никому не была нужна до тех пор, пока не появился отец Михаил. В райисполкоме его просьба о вспоможении не была услышана, и тогда он принялся за работу в одиночку. Помогали ему только жена, двужильная, истерзанная жизнью Ма, да сын Мишка.

Но после урагана, который народная молва тут же окрестила бомбардировкой Херувима и Накосяки, православные старухи словно очнулись от долгого сна. В храм потянулся народ. Нашлись добрые люди, которые видели старания отца Михаила. Они отстроили заново и церковь, и дом священника. Этот дом и теперь, когда я сидел на крыльце, пах стружкой и древесным соком.

— Так кто — мы? — допытывался отец Михаил. — Ты и еще кто?

Мне это показалось нечестным. Ему должно быть хорошо известно, что горожане настроены против цыган. Наверное, он прочел мои мысли или посчитал, что хватит надо мной насмехаться.

— Господь создал нас всех одинаковыми. — Священник посмотрел на меня своими узкими глазами, очень непохожими на мои. — Мы — плоть от плоти Христа, кровь от крови его. Он учил нас доброте и миролюбию. Возненавидев человека, ты примешь от него те же чувства. Люди услужливо стараются походить на те образы, которые ты с них рисуешь. — Он помолчал, посмотрел в сторону реки и продолжил: — Цыгане не сделали ничего скверного. Они появились на свет так же, как я или ты. Как мы все. Матери рожали их в тех же муках, в каких наши производили на свет нас с тобой. Лихих людей искать не нужно, они проявляют себя сами. Дурными поступками, сразу. Нельзя считать, что все они относятся к какому-то одному народу. Как и люди благородные, таковые встречаются и среди цыган, и среди русских, и среди китайцев. Так за что же ненавидеть цыган? Только за то, что они, как и мы, люди? За то, что мы похожи на них?

— Мы не похожи на них, — возразил я, дождавшись наконец момента, когда смогу получить объяснения на единственный, на мой взгляд, вопрос о нелюбви к цыганам. — Они другие.

— Скажи, Артур, у тебя есть причины ненавидеть меня? — ласково спросил священник.

— Нет, — поспешил я с ответом. — Конечно, нет!

— Но ведь я другой. Вглядись. У меня не тот разрез глаз, что у тебя, иной цвет кожи. Почему бы тебе не возненавидеть меня за это?

— Вы — другой… В смысле, другой, но не как цыган.

— А чем же тебе не угодили цыгане? — Голос его стал тих. — Тем, что они просят еду, и это удивительно? Хм… А твой отец по утрам совершает пробежки, доводя себя до изнурения — это тоже кому-то может показаться удивительным. Я молюсь денно и нощно — и это может показаться удивительным твоему отцу. Мы все удивительные и разные. Но Господь дал нам один дом — Землю и научил жить на ней, любя друг друга. Чтобы сохранить жизнь, мы должны оказывать помощь ближнему, а не бить по руке, о пище просящей. Ненависть порождает желание убить. Возненавидев, мы уничтожим друг друга.

— Они не работают, — подумав, сказал я. — Оттого и бедны.

Отец Михаил вздохнул и опустил голову.

— Мужчины-цыгане, насколько мне известно, ходили просить работу. Кто конюхом, кто кузнецом. На мукомольне, знаю, спрашивали. Но им отказали.

— Почему? — удивился я.

— Потому что они цыгане. — Священник посмотрел на меня легко и как-то обыкновенно. — Кроме того, слухи о том, что среди них есть убийца, оказались страшнее их желания честно зарабатывать свой хлеб. Цыгане не могут устроиться на работу, потому что мы им ее не даем. Мы ненавидим их, потому что они не работают.

— Так как же мне быть с ними? — Теперь вздохнул и я.

— С кем?

— С цыганами. Вряд ли я смогу их полюбить.

— Полюбить — не значит стать им родным. Для начала достаточно просто перестать их ненавидеть. А потом сердце твое само подскажет, что делать.

Уходил я от священника с огромной сладкой морковкой, очищенной им специально для меня. Я грыз ее, не жалея зубов, и не испытывал к цыганам ни ненависти, ни любви. Я вообще теперь собирался найти Сашку и отправиться к заливу на рыбалку.

Мимо меня проходила молодая цыганка с мешком за спиной. Рядом с ней ковылял мальчишка лет пяти, в одних штанишках с дырой на колене. Рубашки на нем не было, и я хорошо видел его грязный живот, выпиравший вперед. Он был бос, и я удивился, как малыш без опаски ходит по дороге, на которую люди сыплют золу, сжигая в печке всякие доски. Чего-чего, а гвоздей и стекла на наших дорогах хватало.

Когда они поравнялись со мной, мальчишка бросился ко мне и выхватил морковку. Цыганка не сказала при этом ни слова. Они как шли мимо, так и двигались себе дальше, ни на мгновение не задержавшись. Произошедшее как-то не вписывалось в систему координат, только что расчерченных отцом Михаилом. Это совсем не соответствовало тому портрету миролюбивого цыганского народа, который написал для меня священник.

Я стоял посреди дороги и не ощущал ни ненависти, ни любви. Совершенно ясно чувствовал я вот что: меня обокрали. Цыгане. Нагло, средь бела дня вырвали еду изо рта.

Мой возраст мешал мне понять то, что я уразумел бы, если бы был на несколько лет старше. Ребенок, выхвативший у меня из руки морковку, просто хотел есть. Он вряд ли понимал, что поступает скверно. Его тревожил голод и потому, увидев еду, мальчишка машинально ею завладел. Другого способа насытиться он, вероятно, не видел.

Сейчас я верил не только священнику, но и своим глазам. А они объясняли мне, что цыгане плохие. Все существо мое протестовало, требовало возмездия и объяснения случившемуся. Но растолковать себе простую истину я в эту минуту не мог. Я был ошарашен потерей.

Я мог бы настигнуть наглеца и вернуть себе морковку. При всей своей тщедушности и трусости мне не составило труда расправиться с пятилетним мальчишкой. Я одолел бы цыганенка без особых хлопот, но рядом находилась его мама. Она была с ним заодно. Последнее обстоятельство отбивало у меня всякую охоту ввязываться в драку.

Глава 17

Артур вернулся за столик издалека, из сгустка прошлого, не разбавленного суетой прожитых лет, и нашел меня глазами. Он покачал головой, и только теперь я рассмотрел два маленьких стежка, которыми был прихвачен бездонный мир его воспоминаний — два белых волоса, едва заметных в рыжей прическе. Могу ли я сказать, что он был несчастен в своем прошлом? Нет, не могу, наверное.

— Знаете, у меня мерзнут в дождь руки. — Он стал медленно тереть ладони, как если бы превращал в пыль пепел сгоревшего письма. — Словно прошел по улице в сорокаградусный мороз… Меня это беспокоит, но только до тех пор, пока они не согреются. — Он сделал паузу, чтобы вернуться в тему. — Вот, вы знаете, я не могу привыкнуть к этой истории, хотя приключилась она давным-давно и великое множество раз всплывала в моей памяти. Я начинаю дрожать сразу, как вспомню о злосчастной морковке. Что же происходит? Почему мне, мальчику, которому с первых дней жизни вдалбливали, что брать чужое нехорошо, стало пронзительно плохо от потери?

— В чем же противоречие? — искренне удивился я. — Почему вам не поражаться тому, что так дерзко наступило на вашу пусть несовершенную, но мораль?

Артур шевельнул бровями.

— Но разве не я крал из чужих курятников яйца и картошку у соседа Миронова, поступая так же? И ведь не для утоления голода брал, а ради забавы. Ведь я при этом тоже на чем-то основывался, да? Я даже знаю, на чем именно: никто не узнает. Ведь я сделаю это так, чтобы не бросалось в глаза. Если из изобилия чужого взять немного, то это не доставит никому страданий только потому, что об этом никто не узнает. Точно так же воруют из кармана государства. Так чем же я был удивлен?

Второй раз отвечать на этот вопрос я не стал.

— Силой и дерзостью, — вытолкнул из себя Артур. — Теми самыми, с которыми совершалось похищение морковки. Указанием на то, что обкрадываемый слаб и беспомощен. Цыганенок тоже ведь не мог быть рассудительным. Но так же, как и я, даже не подозревая о существовании гносеологии, он почувствовал глубоко внутри себя, что за ним стоит сила — мать. Вот это рассудительное спокойствие, с каким применялась ко мне сила человека, более слабого, чем я, меня и смяло. Что-то отравительное, липкое пристало и уже не отпустило. А ведь мы сами ненавидели цыган и презирали их еще и потому, что за нами была сила — солдаты, милиция. Да и без них было больше. Мы имели право быть дерзкими и сильными, смять и уничтожить… Неважно за что. Да хотя бы за то, что цыгане не мыты, за попрошайничество, за их нелепые одежды, за язык, похожий на собачий перелай. За то… Вы когда-нибудь видели, как лошадь затаскивают в «Жигули»?

— Куда? — Я опешил, почти обалдел.

— Если лошадь взять за язык плоскогубцами и потянуть на заднее сиденье «Жигулей», то она туда сама заберется. А чтобы не останавливали гаишники, на голову ей можно повязать платок. Так цыган и ехал, пока не остановили все-таки.

Я расхохотался.

— За это тоже можно уничтожать, — Артур не выглядел удовлетворенным, как смотрятся люди, чья шутка возымела успех.

Он был подавлен.

— Вряд ли кто из нас, считающих себя самым догадливым народом, управится так с лошадью.

Не выкурив и половины сигареты, он вмял ее в пепельницу. Расторопный бармен тут же появился у столика. Сначала он высыпал содержимое пепельницы в ведро, а после протер ее тряпкой. Нетрудно было догадаться, что число пепельниц здесь соответствовало количеству столиков и он не мог заменить ее чистой. Поэтому его навязчивая вежливость мешала нам куда больше непосредственности голодной собаки, которую этот тип прогнал прочь.

— Я не мог рассуждать так в восемь лет, — заговорил Артур, когда бармен оставил нас в сомнительном покое — до следующих двух окурков. — Но убеждение, закачанное в меня условиями жизни, исподволь навязывало мне подсознательное: я живу среди людей, способных к насилию в отношении друг друга. Так, значит, все дело в силе? Она ли была первопричиной моего потрясения? — спросил он и внимательно вгляделся в мои глаза.

— Сила — всегда квалифицирующий признак, — согласился я. — Даже в Уголовном кодексе сила есть отягчающее вину обстоятельство.

— Помню, как дядю Сашу избивал Галкин отец. Прежде него и жена дяди Саши колотила мужа. Скажите, почему я тогда протестовал, но не так мучительно, как потом, когда солдаты окружили цыган колючей проволокой?

— Сила коллективная всегда страшнее индивидуальной. Об этом тоже написано в Уголовном кодексе. Я согласен, когда за преступление, совершенное группой, суд назначает более тяжкое наказание. Это так логично, Артур…

Он посмотрел на меня как-то невнятно, а потом выдавил:

— Нет.

— Что — нет? — усомнился я. — Об этом не написано в кодексе?

— Написано. Солдаты обносили лагерь колючей проволокой, именно руководствуясь Уголовным кодексом. Так, во всяком случае, им было сообщено. Иначе чем же? Точно так же за колючую проволоку люди загонялись и раньше. Почему чужаков, которые живут не по нашим правилам, а по своим, опасным для нас не больше, чем собственные, нужно обносить колючей проволокой?.. Зачем их непременно бить? Потому что они не такие, как мы?

— Вы, как и ваш отец, выбираете не самые лучшие примеры для воспитания собеседников, — возразил я. — А скажите, Артур, что вас беспокоило больше — убийство мальчиков или гонения цыган? Быть может, ответ на ваш вопрос скрывается именно за этим?

— Вот мы и добрались, — удовлетворенно проговорил он и показал бармену на стол. — Стакан томатного сока. Да, теперь мы дошли до самого главного.

Он не желал выглядеть подлецом, но и выбирать резонерство ему сейчас тоже не хотелось. Я видел это ясно.

— Если бы не те убийства! Если бы я не видел тела своих друзей, развешанные на березах, не знал бы вернее верного, что не цыгане забрали их жизни. — Он слегка хрипел, произнося это. — Если бы не видел лица настоящего убийцы, то, быть может, и не рассуждал бы сейчас, а прятался за древними традициями своего великого народа и Уголовным кодексом, который разъясняет, что наказания без вины не бывает.

Я махнул рукой и заявил:

— Зачем размениваться на мелочи? Ведь поиск правды ведет вас верной дорогой, не так ли? А правда не национальна, оттенков субкультур она не имеет.

— А вы не ищете правду?

— Ищу, — заверил я. — Еще как. Я разыскиваю эту правду много лет. Однако эта дорога слишком уж длинная, или же она не туда ведет. Я больше склоняюсь к последнему.

Он поднял на меня красные от переутомления глаза.

— А ведь я нашел эту правду.

Мне оставалось только пожать плечами, а потом я услышал:

— Я нашел убийцу мальчишек.

Я предпринял все усилия, чтобы не среагировать на эту глупость, да так и остался сидеть недвижим, рассматривая пол.

— Когда? — только и спросил я.

— Который теперь час?

Я посмотрел на часы.

— Половина шестого.

— Значит, двенадцать часов назад.

Я оторвал от стола рюмку и с наслаждением выпил.

— Когда-нибудь мы себя уничтожим, — сказал он. — И будем бесконечно правы. Разумные существа, мы, люди, всегда добиваемся желаемого результата. Остановить нас могут только другие, точно такие же. Но как это сделать, если все заряжены на уничтожение? Мы убиваем друг друга на улице, и способам несть числа. Когда-нибудь нас окажется совсем мало. Уцелевшие будут дожидаться ночи, чтобы убить первыми… Так останется один. Остаток жизни он потратит на поиск второго, чтобы его убить. Ничто его не остановит. Когда же он растеряет последние силы в безутешных поисках и испустит дух, Бог отца Михаила, уставший ждать финала, исполнит то, ради чего вознесся. В закромах своих Господь накопил достаточно мучеников, чтобы нарядить их в белые одежды и начать свою бесконечную проповедь о добре и зле…

Артур закрыл глаза и принюхался к запахам чужого города. Он пропустил их в себя, попробовал на вкус, который не впечатлил его, и вернулся в разговор.

— Вы устали, Артур.

— Да, я очень устал. Потому что нахожусь в тупике, из которого нет выхода.

— Вы просто поддались слабости, убедили себя в том, что оказались в тупике, — возразил я. — Как и ваш отец когда-то. Простите… Что было дальше, Артур?

— События тем временем развивались стремительно, — услышал я.

Они разворачивались по круто взмывающей параболе, предсказуемо, и вдохновляли горожан.

Извечная война добра со злом никогда не закончится, потому что число предателей с той и другой стороны примерно равно.

Сапоги, обнаруженные в таборе, стали хотя и единственным, но неоспоримым доказательством причастности цыган к убийству мальчиков. Ходили слухи о какой-то экспертизе, которая подтвердила схожесть следов у берез, на которых висели мои замученные сверстники, с отпечатками подошв сапог, найденных у цыган. Во время снятия трупов с деревьев среди зевак ни одного цыгана замечено не было. Поэтому горожанами, равно и следствием, был сделан однозначный вывод: человек в дырявых сапогах бродил там до обнаружения тел.

Официальную версию принес домой отец.

— Эксперты ГУВД определили, что следы, оставленные сапогами, появились на сутки ранее всех прочих. То есть это дело ног убийцы.

Я запомнил эту фразу, долго думал, что хотел сказать отец, в конце концов понял: следы тех, кто не убийца, появлялись позже. Первым там ходил тот, кто закручивал на шее мальчиков колючую проволоку.

Для цыган настали черные дни. Их по-прежнему кормили и поили, но уже ничего не стоило кому-то из взрослых швырнуть внутрь табора обломок кирпича или палку. Солдаты на это не реагировали. Своим бездействием они полностью одобряли отношение к цыганам как к бешеным животным, запертым в клетке.

Понятно, что главным для следствия было установить хозяина сапог. Но в том бедламе и в условиях общей собственности, которые являлись одними из главных признаков табора, сделать это было почти невозможно. Каждые несколько часов под вой и протесты цыганок в табор входили несколько человек в милицейской форме и уводили одного-двух подозреваемых. Потом их возвращали точно так же, опять под конвоем. Откровенных следов побоев на лицах и открытых частях тела этих людей заметно не было, но по походке и выражению лиц было понятно, что там, куда их уводили для допросов, им приходилось несладко.

Допросы продолжались и день и ночь. Те из цыган, кто оставался в резервации, днем делали свои дела, негромко и тревожно переговаривались, а по ночам пели. Тихо, смиренно, словно прощаясь с этим миром.

Моя душа била в набат и рвалась на части. Я был единственным, кто знал правду о настоящем хозяине сапог и догадывался о причинах их появления в таборе. Но меня никто не хотел слушать. О горе! — даже отец относился к моим словам со снисходительным спокойствием. Он, взрослый человек, понимал болезненные фантазии ребенка, перенесшего душевный шок и телесную рану.

Рядом не было Галки, которая могла бы выслушать меня и поверить.

«Ее вообще больше не будет, — говорил я себе. — Пока я не найду ее в большом городе».

Но событие это представлялось мне весьма условным, не имеющим никакой связи с настоящим. Точно так я видел и себя в будущем — непременно сильным и здоровым, но с расплывчатыми чертами и неузнаваемым.

Сашку и его брата родители увезли в деревню к родственникам, от греха подальше, как сказал дядя Саша. Рядом не осталось никого, кто мог бы принять мою правду. А она была жестока: на моих глазах страдали люди, не имевшие к совершенным зверствам никакого отношения.

Мне ужаснее всего было понимать своим недоразвитым умом, что страдания этим людям причиняют не только потому, что где-то там, среди цыганского рванья, нашлись те самые злосчастные сапоги. Дело было даже не в суровых мерах, необходимость которых обусловливалась поиском убийцы, а в непринятии моей версии, могущей уберечь цыган от беды.

Ненависть обожгла горожан задолго до какой-то там экспертизы и обнаружения сапог. Мои соседи ненавидели цыган просто потому, что сами не были ими. В этом облаке пыли, принесенном издалека, как смерч, никто не услышал бы меня, если бы я даже кричал ему в ухо. Болтовня мальчика, и так почти постоянно живущего в больнице, а теперь еще и пострадавшего в аварии. Это с одной стороны. С другой — оторванная, болтающаяся на колючей проволоке рука цыганенка как причина кровной мести. Что убедительнее? Желание ребенка, ударившегося при аварии головой, отомстить водителю за смерть матери и бабушки, или сапоги, найденные в таборе. К чему следует относиться с большим доверием?

Но эти сапоги видел я! Я! И я знал, с чьих они ног!..

Вина бродячего племени была установлена задолго до того, как в табор полетел первый камень. Взрослым горожанам не нужна была правда — так думал я. Она заставила бы их понять, что убивал не тот, кто на тебя не похож, а тот, кто жил с тобой рядом. Такая правда противоречит общему настроению и губительна для мирного сосуществования. Над ней нужно думать, опираясь не на инстинкт, а на умозаключения. С этой правдой нужно отказываться от убеждений, признавать свою вину.

Когда эти мысли наваливались на меня всем скопом, я вспоминал шелест губ водителя трактора: «А я цыган ненавижу…»

В моей голове все спуталось. От постоянных тупиков, в которые я забирался, пытаясь понять происходящее вокруг меня, опять появились эти боли в затылке.

Так я снова оказался в больнице. Уже без слепой надежды увидеть маму, без веры в волшебное возвращение времени назад, без Галки и Сашки.

Не знаю, как именуется чувство, которое я испытывал к Галке, так внезапно появившейся, сказавшей такие важные для меня слова и так же неожиданно исчезнувшей. Это можно было бы назвать скукой по ней, но чувство оказалось сильнее. Наверное, это была тоска.

Тоскуя по ней, такой знакомой, пахнущей головокружительно, по девушке, с которой я, быть может, когда-нибудь встречусь, я пытался заглушить саднящую мое маленькое сердце боль по человеку, которого не увижу больше никогда, ни разу не почувствую ее родного запаха. Тоскуя по Галке, я тосковал по маме.

Меня выписали быстро, уже через два дня. А пока я лечился, за цыган принялись всерьез.

Глава 18

Как правило, в табор возвращались не все цыгане, уводимые на допрос. Куда исчезали другие, оставалось загадкой до тех пор, пока из большого города не приехал на попутной машине какой-то цыган не из нашего табора, из чужого. Он сообщил соплеменникам, что уже двое из тех мужчин, которые были доставлены в следственный изолятор областного центра, разрезали на своих руках вены.

Никто из них не хотел брать на себя ответственность за убийство детей, но в виновности именно цыган почему-то ни у кого не имелось никаких сомнений. Все выступало против них, и главной причиной тому было, мне кажется, то обстоятельство, что они другие. Они цыгане. Причина вторая: у них был повод для мести. И еще эти проклятые сапоги.

По несколько раз в день на огороженную территорию входили милиционеры и под охраной солдат забирали для допросов кого-то из цыган. Во время одной из таких «выемок» двое солдат с автоматами, помогая милиционерам, вошли в резервацию, сверились со списком и схватили за руки одного из цыган. Привычный гвалт разорвал тишину городской окраины.

Каждый раз, даже находясь вдали от огороженной территории и слыша этот многоголосый ор, я понимал, что уводят кого-то из тех, кто внутри. Иногда мне казалось, что передопросили уже всех и теперь пошли на второй круг. Не трогали, я слышал, только старика Пешу. Возраст и слепота, не позволяющие ему быть свидетелем чего бы то ни было, оказались преимуществами, лишавшими его необходимости вести содержательные беседы со следствием.

Но сейчас я стоял рядом с колючей проволокой, окружавшей резервацию, и имел несчастье видеть все своими глазами. Солдаты волокли цыгана к выходу, а в одного из них вцепился словно клещ какой-то мальчишка лет четырех. Одной рукой он держался за ремень, а свободной молотил солдата по заду. Тому в конце концов это надоело, и он лягнул ногой. Как конь, укушенный слепнем. Явно не рассчитывая свою силу с угрозой, представлявшейся ему, он ударил мальчишку так, что тот оторвался от земли и полетел в сторону.

Слепой старик, сидящий на сломанном колесе кибитки, пыхнул трубочкой и что-то прошептал.

От удара о гравий, вдавленный в землю, цыганенок раскровенил коленки и ладошки. К всеобщему дикому крику на русском и цыганских языках добавился истеричный детский визг. Я тут же узнал мальчишку, едва он поднялся на колени. Это был тот самый пострел, который отнял у меня морковку.

Не знаю, что мною руководило в это мгновение, но я наклонился, схватил кусок асфальта, отломившийся от тротуара, и запустил им в солдата. Метательный снаряд попал ему меж лопаток и причинил, видимо, немало боли. Солдат развернулся в мою сторону. С головы его слетела пилотка, и солнце тотчас воспользовалось случаем осветить до блеска русую щетину на темени.

Солдат машинально развернул в мою сторону автомат. Так уж получилось. Уверен, что он не стал бы стрелять в своего, да я и не успел даже подумать об этом в ту минуту. Но его жест наполнил голоса цыган еще большим отчаянием. Повидавши многое, они ждали теперь чего угодно.

От плачущего мальчишки оторвалась его мать. Я и ее узнал, когда она метнулась к сыну. Подбежавши к солдату, она рванула на себе цветастую рубашку.

— В меня стреляй!.. — кричала женщина, и на темном, как запущенный кофейник, теле дрогнули груди, торчащие в разные стороны, прямо как у козы. — Стреляй в меня!..

Я схватил голыш, валявшийся под ногой, и снова бросил его в солдата. На этот раз не попал, но солдат сделал шаг назад и опустил автомат.

— Навести порядок! — прогрохотало над табором. — Быстро! Вывести задержанного для допроса! — В резервацию ворвался офицер. — Остальных усадить на землю!

Этого хватило, чтобы шум стих. Я почувствовал, как сзади кто-то схватил меня за руку. Столетний дед Филька уцепил мой локоть как клещами, оторвал меня от ограждения и поволок мимо рынка в сторону города.

Сзади послышались старушечьи голоса, похожие на сорочий треск:

— А еще сын учителей!

— Мать-то померла. Сирота!.. Умом тронулся парнишка.

— Типун вам в рот, заразы!.. — Дед Филька до того рассвирепел, что остановился и топнул.

Я никогда не видел его в таком бешенстве. Он так ударил ногой об землю, что облако пыли поднялось до его пояса, едва ли не скрывая меня с головой.

— Молчать!.. Зарублю, стервы!.. — Он взмахнул костылем, встряхнулся и потащил меня дальше.

Я знал куда: в свой дом. Оттуда нас с ним не смогли бы выбить несколько батальонов солдат и «агрономов» из большого города.

— Дед, отпусти, — взмолился я. — Больно же! Сам пойду.

— Я тебе щас пойду! — Он пригрозил палкой и мне. — Нет уж, я тебя, голубя, лично доставлю! Батя тебя не порет, а надо бы!.. Вот к дому подойдем, наломаю ивняка да всыплю до кровавых соплей! Чтоб знал, как отца подставлять!..

Я его не боялся. Он меня обожал и пальцем не трогал. Учил курить самокрутки, за что ему немало доставалось от старухи, строгал мне из деревяшек пистолеты и развлекал в те редкие дни, когда меня одного дома оставить было нельзя, а отвезти к родному деду в деревню не было возможности.

— Развели тухачевскую тамбовщину, гниды компартийные! — шептал он по дороге.

Что такое тухачевская тамбовщина и как она связана с последними событиями, я не знал, но, судя по интонации Фильки, это было что-то нехорошее.

Я чувствовал себя разбитым.

Через час прибежал взволнованный отец, выслушал последние новости и без сил опустился на табурет. Дед Филька одним из пяти оставшихся зубов ловко сорвал пробку с «три-шестьдесят-две». Они выпили ее почти без закуски, и отец отвел меня домой.

— Включи телевизор, — сказал он мне, когда мы пересекли порог квартиры. — Поиграй, только, пожалуйста, не выходи на улицу. Мне нужно закончить в школе дела. Ты обещаешь не ходить больше к цыганам?

Он говорил сбивчиво, словно пытался втиснуть в меня понимание простых вещей вопросами, не требующими ответов. Все и в самом деле было понятно. Я не должен ходить туда, откуда меня привели. Мне надо отвлечься, занять себя более интересными делами. Например, смотреть телевизор. И вообще не выходить из дома.

— Да, только приходи поскорее, — попросил я, зная, как поздно отец возвращается домой после соревнований.

Благодаря его усилиям наша школа превратилась в центр спортивной жизни района. Если проводились какие-то соревнования, то только, как говорил отец, на базе нашей школы. Когда эта фраза звучала из его уст, я всегда оказывался в тупике. Мне было известно, что в городке нашем имелась спортивная база, которой руководил отец, и школа, где он преподавал физкультуру. Соединить это вместе у меня не хватало ума.

Дед Филька отвлек его как раз от таких состязаний. Лето — лучшая пора для сборов команд района, и мое время отдыха не совпадало с графиком отца. Так я оставался без игр, рыбалки и дружбы с ним. Нынче это чувствовалось особенно остро.

День обещал быть долгим. Но я знал, что отец вернется, как только небо потускнеет. Мне трудно было привыкнуть к таким возвращениям. Я не умел встречать его один.

Раньше этим заправляла мама. Каждый раз, когда он возвращался, я горделиво молчал, а она рассказывала отцу, насколько хорош я был в его отсутствие. Нечего и говорить, что к рассказам своим мама добавляла много того, чего в помине не было, но я не протестовал. Ведь говорилось только лучшее. Я сидел, сосредоточенно играл и ждал, когда отец возьмет меня на руки и скажет, что гордится мной.

Это были одни из лучших дней моей жизни. Я чувствовал себя тем важнейшим звеном, которое связывало силу и счастье отца с нежностью и счастьем мамы. Чтобы придать теперь настоящему хоть какую-то схожесть с прошлым, в отсутствие отца я орудовал веником и раскладывал по своим местам вещи. Но отец приходил и словно не замечал этого. Его боль мешала ему видеть. А мне трудно было привыкнуть к разнице времен.

Раньше он хвалил меня за то, чего не было, теперь даже не замечал того, чего оказывалось слишком много. Но каким-то внутренним чутьем я ощущал себя той необходимостью, без которой отец теперь перестал бы существовать вовсе. Он почти не обращал внимания на мои подвиги, выход радости в этом направлении словно закупорился в нем. Зато, удивляя меня, его чувства прорвались с другой стороны. Мне сложно было объяснить, что изменилось в этой связи. Он любил меня по-прежнему, но как-то иначе. Отец словно оставил в прошлом свою любовь ко мне, тогдашнему, и полюбил меня снова, уже другого.

Сидя дома, в тишине, я лепил из пластилина фигурки и искал ответ на вопрос о том, что же все-таки с ним произошло. Ответ был прост, но тогда я не мог его слепить из чувств так же умело, как ваял из пластилина людей и животных. До ухода мамы он понимал меня как продолжение себя. Сейчас, когда мамы не стало, он видел во мне уже ее продолжение. За это последнее, что от нее оставалось кроме памяти, он ухватился как за смысл своей разбитой жизни.

Я проснулся так же неожиданно, как заснул. Телевизор был включен, свет в квартире не горел, а окна были похожи на гигантские чернильницы, наполненные доверху.

Как же так?

Отец вернулся и не перенес меня на кровать? Этого никогда не бывало прежде. Я вскочил на диване и нащупал на стене выключатель. Он щелкнул, лампочка вспыхнула, большая комната осветилась. С тревогой я спрыгнул на пол и побежал в комнату маленькую.

Отца там не было.

В меня вошел страх. Я не боялся кого-то конкретного, чьего-то нежеланного появления. Меня пугала сама ситуация, при которой я впервые в жизни остался один, с включенным телевизором, позабытый и брошенный.

«Не может же быть, чтобы у отца еще не закончились соревнования», — подумал я, глядя на часы, которые показывали половину двенадцатого ночи.

Одинокий и раздавленный, я просидел на диване еще полчаса.

Детская особенность усугублять простое до состояния особенного вернула мои мысли к знакомой формуле, выведенной несколько месяцев назад в школьном дворе.

«Меня оставляют все. По очереди. Видимо, Бог отца Михаила продолжает уводить от меня тех, кого я знал и любил. Вот и отец уже не торопится ко мне».

Это было уже слишком!..

Сидя на диване, я заплакал и втянул голову в плечи. Мир, такой привычный и любимый, перестал существовать вокруг меня. Словно воздушный шарик, проколотый иголкой, он лишался своего веса. Из него уходило все, что было для меня главным. Осталась только оболочка, жалкая, бесформенная… Я сидел на диване и беззвучно плакал.

— Мама… — прошептал я. — Мама, вернись.

Я верил, что если она придет, то появится все, что я утратил: любовь, светлые дни, смех рядом с собой и запах, по которому истосковался.

«Я должен найти отца», — сказал я себе.

Пройдя в прихожую, я распахнул нишу и снял с крючка куртку. В прошлом году мама купила мне ее на вырост. Она до сих пор казалась мне большой, хотя на самом деле в ней уже не стыдно было показаться на улице. Но сейчас меня это не заботило. Подняв воротник, я трижды повернул замок против часовой стрелки. Уходя, отец велел запереться на три оборота и не подходить к двери. Сейчас, нарушая запрет и выходя на улицу, я не чувствовал вины. Это была сущая мелочь по сравнению со страхом, давящим меня, и предчувствием беды. Дверь я прижал к косяку, но закрыть ее было нечем.

В подъезде было тихо, свежо, пахло, как и прежде, недавно вымытым полом. Но сейчас этот запах не вдохновлял меня. Он был тревожным предвестником моего появления в ночном городе, чего не случалось раньше, не говоря уже об обстоятельствах, при которых это происходило. Я спустился по лестнице и вышел из дома.

Мелкий дождик тотчас омыл мое лицо, и я сунул руки в карманы. Меня не остановил бы и ливень. С непокрытой головой, полный страха и с комком сдерживаемого плача в груди я вышел со двора и направился по дощатому тротуару в сторону школы.

Я шагал по доскам, совсем одинокий, никому не нужный, беззащитный и заполненный переживаниями. Когда луну закрывали кроны деревьев, я ступал мимо досок, и тогда нога проваливалась между ними. Несколько раз я выдирал ее силой, срывая сандалию. Все было плохо. Ничего хорошего!..

Подойдя к школе, я не обнаружил там ни единого источника света. Огромные, похожие на витражи универмага окна спортзала тоже были черны. Я не знал, что делать. Возвращаться домой было выше моих сил. Уходя, я выключил свет в надежде, что вернусь с отцом. Я почему-то был уверен в том, что так и будет. Но планам моим не суждено было сбыться, и теперь я не знал, как войти в дверь квартиры. За ней — темнота. Только ее одну я смог бы пережить. Наверное. Но дверь была не заперта, и теперь я был почти уверен в том, что квартира не пуста. Там ждет меня что-то страшное.

Не знаю, что подвигло меня двинуться с места. То ли дождь, который вдруг полил как из ведра, то ли шорох гравия за спиной. Наверное, все-таки последнее. Встреча с собакой ночью была бы не испытанием, она стала бы кошмаром.

Сорвавшись с места, я побежал за школу. Там, с торцевой стороны здания, была дверь, ведущая в спортзал. Отец чаще пользовался ею, а не центральным входом, когда приходил в школу. Вбежав на крыльцо, я поднял руку, чтобы постучать. Невероятность происходящего привела меня к мысли о том, что это последнее решение, на которое можно было надеяться, а потому — верное. Но не успел я взмахнуть рукой, как увидел, что дверь открыта. Нет, не распахнута, но и не заперта. Как и квартира… Щель между дверью и косяком уверила меня в возможности свободного входа.

Я толкнул дверь. Она скрипнула высоко и гулко, провалилась внутрь и исчезла во мраке. Передо мной было мертвое, пропитанное неизвестностью огромное помещение, самое большое, виденное мною в жизни. Но оно принадлежало отцу. Поэтому я вошел, и звук моих шагов тут же понесся вверх.

Чтобы не удариться лицом о волейбольную сетку, добавляя в копилку своих кошмаров еще один, я выставил правую руку перед собой.

Грохот за спиной заставил меня сжаться. Пролегавшая подо мной тусклая полоса света, проникшего в спортзал, исчезла. Я перестал слышать живой шелест дождя.

«Это ветер закрыл дверь», — успокоил я себя и двинулся вперед.

Через несколько тысяч шагов я наконец-то коснулся сетки. Я был готов, но когда это случилось, все равно вздрогнул.

«Это просто сетка. Она не живая».

Я не знал, куда шел, но мне хотелось поскорее расстаться с мыслью о том, что отец ушел из школы, позабыв закрыть дверь в спортзал. Я хотел сжиться с идеей, что он сидит с тренерами где-то внутри школы, в кабинете, окно которого не выходит на соседние здания.

«Окно горит, — говорил я себе. — Просто мне не было его видно…»

Чтобы войти в школу, мне всего-то нужно было пересечь вторую половину зала и разыскать проход. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я видел проем, через который мог бы пройти в саму школу.

Взгляд мой упал на нечто большое, темное, поставленное в угол зала словно гигантский кубик. Я опознал высокую стопку матов. Когда мама еще была с нами, отец часто забирал меня на тренировки и сажал на эту кучу, как на крышу дома. Он играл с учениками в футбол, а я лежал на животе, подперев голову руками, и с интересом наблюдал за происходящим. Но сейчас стопок стало две. Одна, по-прежнему высокая, была на своем месте. А вторая, низкая, мата в четыре, не больше, доходила мне до колена.

Вот и проход. Я повернулся к нему, и вдруг раздался звук, заставивший меня замереть. Из угла спортзала, где находились маты, раздался странный шум. Он был очень похож на глубокий вдох. Я распознал бы его, если бы не эхо. Не исключено, что просто двинулся с места один из матов, неправильно уложенных в стопку. Но сейчас, в состоянии, когда все неживое казалось мне живым, я услышал именно вдох.

Не соображая, что делаю, я направился к матам.

Это был отец. Он спал на маленькой стопке, и вокруг него явственно ощущался запах спиртного. Так всегда пахло за столом, когда мы приезжали к бабушке и дедушке в деревню на праздники.

Отец меня предал. Предательство его заключалось не в том, что он забыл обо мне. Конечно, он помнил о сыне. Отец предал меня тем, что впервые в моей жизни отыскалась слабость, одержавшая верх над его силой, казавшейся мне несокрушимой, в которую я верил безгранично.

Именно моя вера в безупречность отца, в его несгибаемый дух была им предана. Он спал, раскинув руки, а я, продолжение мамы, последнее, что у него осталось, стоял перед ним, промокнув до нитки и стуча зубами от холода.

Я взобрался на маты и сел рядом с ним. Кто-то из нас должен оставаться сильным. Конечно, я так не думал. Я не умел этого делать. Я так чувствовал. А еще мне хотелось быть рядом и снова и снова думать о том, что я превозмог страх и повел себя как мужчина. Я нашел его.

Сжав руками коленки и ощущая, как холодная одежда на мне становилась теплой, я принялся думать о том, что сказать отцу, когда он проснется. У меня и в мыслях не было упрекнуть его. Напротив, я размышлял, как сгладить ситуацию, чтобы он, проснувшись, не ужаснулся случившемуся. Отец всегда остро переживал любые свои промашки, и протрезвление в спортивном зале рядом с сыном, который ночью прошел путь от дома до школы, поразило бы его в самое сердце. А мне не хотелось, чтобы отец страдал. Я желал, чтобы теперь, когда все изменилось, мы были рядом. Я не знал, чего можно еще хотеть.

И вдруг в темноте зала что-то изменилось. Я не сразу понял, что именно.

Дождь перестал шуметь по крыше, а в зале стало чуть светлее из-за луны, вышедшей из-за туч. Но если бы произошло только это, то я, напротив, успокоился бы.

Я увидел, как голубая острая полоска разрезала пол, расчерченный линиями.

Когда стало ясно, что это приоткрылась дверь с улицы, я сжал колени так, что у меня заболели пальцы.

В этот момент дверь распахнулась настежь. В проходе, освещенном лунным сиянием, стоял человек. Я видел опущенный на голову капюшон брезентового плаща, не доходящего ему до колен, и бугрящиеся, заправленные в сапоги брюки. Руки его были опущены, и он весь блестел от воды, словно был обернут в фольгу, содранную с гигантской шоколадки.

Человек сделал шаг вперед и закрыл за собой дверь.

Мы с отцом были в спортзале не одни. В полной темноте.

Я хотел сглотнуть, но у меня не получилось. Слюна наполнила рот, и я не знал, что с ней делать. Единственное желание, которое я теперь испытывал, состояло в том, чтобы оглушительно закричать. Но проснется ли от моего крика отец?.. Я никогда не видел его в таком состоянии, но дедушка частенько крепко набирался и спал. В эти минуты над ним можно было включать уличный громкоговоритель без опаски, что это хоть каким-то образом прервет его безмятежный отдых.

Когда до меня донесся шелест потревоженной волейбольной сетки, я прижался спиной к стене и тут же вспомнил, что там глаза мои привыкли к темноте и я стал различать предметы. Я услышал короткий вздох и понял, что человек догадался о том, что именно преградило ему путь, и нагнулся.

Я вспомнил и шорох гравия за спиной, когда стоял перед школой. Это была не собака. Если взрослый человек идет туда, куда ему не следует — ночью в спортзал, значит, он делает это не просто так.

Мне захотелось завыть. Коротко, выпуская из себя ужас. Чем медленнее подходил кто-то к матам, тем хуже я чувствовал себя. Зачем красться в пустом спортзале?..

Он пришел за мной.

Он видит меня!..

А сколько… берез в школьном дворе!

— Папа! — заорал я что было сил. — Папа!..

Слюна вылетела изо рта, заставив меня коротко закашляться.

Отец шевельнулся, поднял голову. До меня донесся звук тяжелой подошвы, ступившей на деревянный пол совсем рядом.

— Папа!.. — Схватив отца за воротник спортивной куртки и за ухо, я стал дергаться всем телом от стены к краю матов. — Папа!

Отец вскочил и схватил меня за плечи.

— Ты?! Где… как я?.. — слышал я его бессмысленное бормотанье.

— Папа, там!.. — Я схватил отца за голову и развернул ее в центр зала.

В этот момент небо над школой разрезала жирная, ослепительная молния.

Окна вспыхнули так, словно снаружи кто-то включил яркий свет. Я увидел человека в блестящем, как зеркало плаще, стоящего в нескольких шагах от матов.

— Что за черт?! — проревел отец, вскакивая на ноги.

Зал наполнил топот ног человека, бегущего к двери.

Отец бросился за ним.

Молния снова расчертила небо на вены и капилляры. В ту же секунду я увидел, как человек, убегающий от отца, грудью врезался в волейбольную сетку. Мрак после яркой вспышки снова лишил меня зрения, но грохот посреди спортзала объяснил происходящее без подсказок. Сетка сбила беглеца, перевернула вверх ногами. До меня донесся омерзительный звук удара головы об пол. Что-то отлетело в сторону. Отец, настигая незнакомца, наступил на эту вещицу, и она хрустнула.

Дверь распахнулась. Беглец оказался проворнее. Он проскочил в дверной проем, захлопнул дверь перед самым носом отца и исчез. Вместо того чтобы броситься в погоню, которая, я уверен, увенчалась бы успехом, отец развернулся и метнулся ко мне.

— Сынок!.. Как ты здесь оказался? — говорил он и нервно гладил меня по голове.

Отец совершенно не контролировал свою силу и причинял мне боль. Но я терпел, понимая, что так нужно.

— Кто тебя сюда привел?

— Я сам пришел, папа.

Он обмяк, как тогда, в больнице, сел рядом со мной, вздрогнул и зарыдал. После ухода мамы я не раз слышал, как из спальни ночью раздавалось несколько судорожных всхлипов. Но потом все смолкало, потому что отец накрывал лицо подушкой. Каждый раз он не успевал на несколько секунд, и тогда я, уничтоженный этими всхлипами, тихо плакал, зарывшись в одеяло. Но сейчас отец не скрывал рыданий.

Словно опомнившись, поняв, что пугает меня, он сдернул с плеч куртку и накинул ее мне воротником на голову. Отец закутал меня как маленького и взял на руки.

— Это никогда… ты слышишь, сынок? Никогда больше не повторится. Прости… — говорил он, неся меня домой по улице, и я облегченно вдыхал носом аромат яблонь, покрытых водой. — Никогда…

Я прижимался к нему и шевелил пальцами в его волосах, ощущая непреоборимую потребность в этом. Мы снова были вместе, любили друг друга. А большего мне было не нужно.

Мы вошли в квартиру, и отец разложил диван. Еще перед дверью я хотел попросить его лечь рядом, но нужда в этом миновала. Он сам хотел быть возле меня этой ночью.

Повернувшись у стены на бок, я долго не мог уснуть. Знал, что и отец не спит, притворяется лишь для того, чтобы я успокоился. Так мы лежали, прислушиваясь к стуку по подоконнику снова зарядившего дождя. До тех пор пока я не увидел, как на нашем балконе встал во весь рост человек в плаще.

Я приподнялся на локте и почувствовал, как каменеет лицо. Страх, мерзкий, отступивший и пообещавший никогда больше не появляться, снова окутал меня липкой паутиной. Сжав в кулаке край простыни, я смотрел, как человек, лица которого я не видел из-за капюшона, поднес к лицу руку и приложил палец к губам.

«Он видит меня в темноте, знает, что я боюсь…»

Не отнимая пальца от губ, человек растянул их в улыбке и второй рукой потянулся к балконной двери.

— Там!.. — закричал я, хватая отца за плечо. — Там! — Он вскочил, и я показал ему где…

Отец стремительно добрался до двери, клацнул шпингалетом, вышел на балкон, растер ладонями лицо и вернулся.

— Там никого нет, сынок. Не бойся. Я рядом.

Комната наполовину была заполнена водой. Дом качало, вода билась о стены. Так в скверную погоду река колотится о берега. Брызги летели мне в лицо, я стирал их рукой раз за разом.

— Артур?..

— Никогда не уходи, — произнес я.

Вода поднялась до потолка и поглотила меня. Я схватил ртом воздух, но вместо него в меня хлынула вода.

Непомерная тяжесть накренила кровать так, что голова моя оказалась почти у пола. Она придавила и обездвижила меня.

Глава 19

Не знаю, сколько длилось мое забытье. Но я все-таки открыл глаза и увидел бабушку из большого города. Конечно, отец не мог сидеть со мной постоянно, у него были дела, которые ему нужно было делать. А потому он вызвал бабушку.

— Я хочу есть.

Услышав это, бабушка засуетилась. Я нечасто произносил такие фразы. Радость ее понять было нетрудно. Она считала, что выздоравливает только тот, кто ест. Поэтому, если я испытывал чувство голода, то, значит, выздоравливал. Я не припомню, чтобы что-то вызывало у нее большую радость, чем это.

Через час я уже соскочил с кровати. Я постоянно смотрел на часы, убеждаясь в том, что до прихода отца остается все меньше и меньше времени. Отец появился еще через шестьдесят минут, причем не один. С ним был тот самый следователь, который допрашивал меня в больнице. Закрыв за собой дверь и рассевшись в кухне на стулья, они заговорили о чем-то размеренно и тихо.

Сказать, что меня это не устраивало, — ничего не сказать. Я ходил кругами около двери, пытаясь расслышать хоть слово, но бабушка была начеку. Усевшись перед телевизором на стул так, чтобы проход на кухню был затруднен, она изо всех сил делала вид, что смотрит «Соломенную шляпку». Но я-то знал, что на самом деле бабуля прислушивалась к разговору.

Мне стало понятно, что придется пойти на крайние меры. Я вышел на балкон, прихватив с собой металлическую пушку, одну из самых любимых своих игрушек. Папа говорил маме, что убить эта штука может запросто, особенно если не выстрелить из нее, а ударить ею по голове. Я уронил ее с высоты второго этажа. От асфальтового тротуара после падения моей игрушечки отвалился кусок размером с ладонь дяди Бори.

— Бабуля! — вскричал я. — Пушка упала!

Я никогда не мог понять, почему люди так реагируют на падение с балкона любой вещи. Будь то ключи от квартиры или простыня, они начинают двигаться так, словно там, внизу, кипящая лава. Может, им кажется, что вещь обидится и откажется служить, если недостаточно быстро бежать за нею? Или они боятся, что вещь утащат. Но кто это сделает? Что-то я не припомню, чтобы под балконами годами сидели воры в надежде на то, что кто-то уронит предмет невероятной ценности. Не знаю, как в других семьях, а в нашей за вещами, упавшими с балкона, бегали очень быстро. Нечего и говорить, что бабушка тут же сорвалась со стула, клацнула замком и покинула квартиру.

Устранив таким образом препятствие на своем пути, я взобрался на стул и прижался ухом к щели рядом с дверью.

— Но посмотрите на эти очки, — говорил отец. — Артур постоянно вспоминает, что у водителя того трактора было плохое зрение.

— Что, так и говорит?

— Нет, не так! Еще выгоднее для следствия! Он говорит, что у водителя толстые очки, за которыми глаза кажутся большими.

— Ну и что с того? В третий раз вас спрашиваю, — монотонно бубнил следователь.

Очки. Значит, речь о них. Но как они оказались у отца? Не слишком ли долго я провалялся в беспамятстве?

— И вот еще что. Поймите меня правильно, — попросил следователь. — То, что вы в спортзале нашли очки, не есть доказательство вины тракториста по делу, не относящемуся к вашей работе.

«В спортзале?..» — удивился я, и вдруг меня словно пронизало электричеством.

Голубое солнце с оглушительным раскатом взрывается. В этой вспышке света, похожей на фотографическую, я вижу человека, убегающего от отца. От страха или азарта тот забывает, что перед ним волейбольная сетка, врезается в нее и переворачивается в воздухе.

Солнце взрывается и меркнет. Дальше — темнота. Только теперь еще мрачнее и тише, чем была ранее. Только цокот дождя по жестяным сливам, гул растревоженной как рой сетки. Через мгновение удар. Это голова неизвестного человека встретилась с деревянным настилом. Будь в спортзале пол бетонный, как в фойе, этим, думаю, все и закончилось бы.

Но тишина дарила новые звуки. Да-да, после я услышал этот хруст! Отец наступил на что-то в темноте! Придя наутро в зал, он нашел раздавленные очки и тут же вспомнил о наших разговорах о трактористе. Так вот что заставило следователя явиться в наш дом!..

— Как вас понимать? Я только что рассказал вам, что на меня и сына пытался напасть неизвестный тип, а сейчас вы спрашиваете, как это может быть связано.

Я услышал шлепок. Следователь бросил папку на стол.

— Скажите, чем был занят ваш вчерашний вечер? — спросил он.

— Разве это связано с очками?

— Связано, полагаю. Как вы с сыном оказались в спортзале в час ночи?

Пауза указывала мне на то, что отец проиграл. Не вообще, а в этом разговоре. Самое обидное состояло в том, что уступил он опять из-за той самой слабости, которая его вчера победила. Один неверный шаг, и мой отец проигрывал уже дважды подряд, чего я не припомню. Однажды он никак не мог перепрыгнуть через огромную корягу, лежавшую на берегу реки, но собрался и все-таки сделал это.

— В школе проводились районные соревнования, — тихо заговорил отец. — Мы с тренерами немного выпили. Сын не дождался меня и пришел в школу.

— Значит, в тот момент, когда, с ваших слов, появился неизвестный, вы находились в состоянии, которое не позволяло вам осознавать простые вещи? — Следователь стал набирать обороты. — Например, понимать, что у вас малолетний сын, дома он один, ему страшно? И вы хотите, чтобы это ваше состояние я зафиксировал в протоколе как ключевое свидетельство в деле об убийствах детей?

Мой отец никогда не лез в карман за словом. Ему всегда было что сказать. Но сейчас он, видимо, сдался.

— Послушайте, товарищ следователь… — услышал я его наконец. — Я плохой отец. Скорее всего, даже дрянной. Вот видите, я иду вам навстречу. И это только для того, чтобы получить ваше признание в том, что вы дрянной следователь! Какие, к черту, протоколы?!

Это я услышал бы, даже если бы бабушка, шаги которой уже раздавались на лестнице, продолжала сидеть на стуле.

— Вам убийцу найти нужно или бумаги в порядке содержать?! Очки — доказательство, если я правильно читаю детективные романы! Вместо того чтобы идти ко мне, вам следовало бы уже находиться в доме тракториста. Первый вопрос, который он должен был услышать, таков: «Где ваши очки?»

— Черт вас побери! — вскричал следователь. — А тракторист попросит адвоката и в его присутствии скажет мне, что очки потерял в спортзале! Он заявит, что увидел ребенка, бредущего ночью под дождем, и решил сопроводить его до дома! Когда ему стало ясно, что ребенок вошел в школу, а не в дом, он решил проверить, в чем дело! Чтобы с мальчиком ничего не случилось! А то, знаете ли, в последнее время в этом городе такие события жуткие происходят!..

На кухне повисла тишина.

— И все! Адвокат, сволочь, почует жареное, примется добивать тему и дрянного следователя. Он потребует допросить отца этого ребенка! Через два часа весь город узнает о том, что парторг школы, член райкома партии, позабыл о сыне! Он в пьяном состоянии валялся в спортзале!.. Вы этого хотите?!

Отец молчал.

— Очки… Знаете, сколько в городе людей, имеющих слабое зрение? Председатель райисполкома Ведищев и его сын, заправщик на станции! Учитель математики Колышев, которого вы хорошо знаете! Пестеров, киномеханик! Давайте я их всех возьму под стражу, да? А сколько людей, обутых в армейские сапоги? Следы в спортзале мог оставить каждый пятый горожанин! Их мне тоже арестовать? Вы этого хотите?

Следы армейских сапог?! Значит, отец утром в зале и следы обнаружил?! Ну, конечно, шел дождь, кругом была грязь! Следы неизвестного человека просто не могли не остаться! Вот, значит, что пропустил я в разговоре!

Но мне не суждено было узнать, чего хотел отец. Услышав звук открываемой двери, я соскочил со стула и бросился к книжному шкафу. Упав на колени, я открыл его и выдернул первую попавшуюся книгу. Войдя с пушкой в руке, бабушка увидела, что ее восьмилетний внук запоем читает «Анатомию человеческого тела».

— Тьфу! — Тяжело дыша после подъема по лестнице, бабушка отняла у меня это чтиво. — «Мурзилкой» же вся квартира завалена, а ты чего?!

На пороге кухни появился отец.

— Артур, поди сюда.

Бабушка вдруг преобразилась.

— Не дам! — вскричала она, став вдруг, как мне показалось, выше и толще. — Вы кого-нибудь вон там поищите! — Она вошла на кухню и показала в окно. — В ваши дела допросные внука моего впутывать не дам!..

Следователь расхохотался, отец стал мрачнее тучи. Встречу отца с бабушкой я пропустил. Возможно, став ее свидетелем, я понимал бы, отчего она так зла на него.

— Не волнуйтесь, Екатерина Никитична, — вытирая глаза, сказал следователь. — Мы с Артуркой так, о рыбалке поболтаем.

— Знаю я ваши рыбалки, — пробурчала бабушка, но смирилась и ушла хозяйничать в маленькую комнату.

Я поднялся, потер ушибленные коленки и вошел в кухню.

— Привет, Артур! — Следователь улыбнулся. — Как жизнь?

— Ничего, — многозначительно ответил я.

— Вчерашнюю ночь хорошо помнишь? Ты зачем в школу-то пошел?

— Я всегда туда хожу. Мы с папой договариваемся, что если его к десяти нет, то я иду в школу.

Отец бросил на меня изумленный взгляд.

— Ага, — подумав и посмотрев на меня с улыбкой, произнес следователь. — И что папа делал, когда ты пришел?

— Мячики из зала убирал.

— Как это?

— Ну как. Ребята их там набросают и не уберут. А отец не хочет, чтобы они на полу валялись.

— Ага. А потом?

— А потом свет в зале пропал. Из-за грозы, наверное. Мы сели на маты и стали ждать, когда электричество включат.

— Ага… — следователь вздохнул и почесал лоб. — А когда в школу шел, никого не видел?

— Не видел, но слышал.

— Как это?

— Ну, впереди меня никого не было, а сзади шаги раздавались. Поэтому я не видел, но слышал.

— Ладно, — следователь подумал и посмотрел на меня еще раз, только теперь уже серьезно. — Иди, Артур.

Я вышел, и отец закрыл дверь. Бабушка что-то делала в спальне. Я слышал, как скрипели дверцы шкафа, и поэтому уже без помех улавливал все, о чем говорилось на кухне.

— Поймите меня правильно, — тихо говорил следователь. — Происходящее в городе — это явление, чуждое нашему обществу. Ни один гражданин нашей страны не может жить, работать, а в свободное время убивать людей. На такое способен субъект, в нашем советском обществе не состоящий. Это кто-то чужой. Из другого мира. Вы понимаете, о чем я с вами сейчас разговариваю с глазу на глаз?

— Конечно, — услышал я уверенный голос отца. — Если хотите, я, член райкома партии, сейчас начну вести протокол собрания.

— Значит, вы меня не понимаете. — Я представил, как выглядел следователь после этих слов, прямо-таки увидел его огорченное лицо. — Вы что, хотите, чтобы нас обоих выперли из партии? Вы думаете, что там, наверху, есть кому-то дело до наших бед? Вы хотя бы приблизительно представляете, как здоровых людей помещают в психушку? Вы хотите оказаться там вместе со мной в одной палате и получать лошадиные дозы галоперидола?

Удивительно, но это слово — «галоперидол» — не пролетело мимо меня. Видимо, мое внимание было так напряжено, что я запоминал даже то, что и произнести было невозможно.

— Галоперидол, галоперидол… — бормотал я потом, удивляясь, как смог это запомнить, постоянно забывая об обеде.

Что это такое, я не понимал, разумеется. В любом случае мне неприятно было услышать такое слово, недоступное моему разумению и очень походившее на ругательство.

Бабушка вошла и наконец-то застукала меня на месте преступления. Я тут же забыл, как правильно звучит название чего-то на «г».

— Кыш! — сказала она мягко, как говорила мне всегда, когда я путался под ногами.

Я вынужден был удалиться, но пропустил немного. Потому что через пару минут появились отец и следователь.

— Я все проверю и дам ответ, — пообещал сотрудник компетентных органов и помахал мне папкой. — Пока, Артур!

— Пока, — ответил я.

Глава 20

На следующий день кто-то из цыган снова приехал из большого города и привез страшную для табора весть. Один из цыган, доставленных в следственный изолятор, раскаялся и признался в убийствах детей, совершенных им. Это был Харман. Услышав эту новость, я заплакал и ушел на реку. Я сидел на берегу, едва сдерживал слезы, задыхался в бессильной ярости, бросал в воду камни и даже не замечал, как солнце обжигало шею и лицо. Мне было известно, что Харман не убийца, но и вены себе резать он не стал. Мне кажется, цыган хотел увидеть свою жену и ребенка. Разве он мог убить себя в доказательство собственной невиновности?

Я плакал от беспомощности. Косясь по сторонам, чтобы случайный прохожий не увидел моего позора, я всхлипывал и утирался коротким рукавом рубашки. Хотелось бы мне в этот момент быть мужественным и держаться спокойно, не выдавая боли, как и просила меня Галка. Но слишком велико было мое горе. Я догадывался о главной причине своих страданий. Моя вина заключалась в том, что я был мал. Я находился в том благословенном возрасте, когда развязанные шнурки и чернила на руках не вызывают осуждения у окружающих. В этом, безусловно, была своя прелесть. Но платить за такое приходилось двойную цену. Мне не верили. Будь я хотя бы на пятнадцать лет старше, все для табора могло сложиться иначе. Снова это чувство вины… Наверное, через пятнадцать лет оно исчезнет. Я тоже стану смотреть на события зрелым и разумным взглядом. Подойду к табору и брошу палку в кого-то из тех, кто находится внутри.

Через пятнадцать лет… Этот срок выглядел для меня как бесконечность. Недели тянутся так медленно, что обещание повзрослеть, данное Галке, может вскоре превратиться в обман.

Но зато в городе события разворачивались стремительно.

После признания Хармана паника овладела не только табором, но и городскими властями. Теперь, когда показания арестованного цыгана уже не были тайной — может, его никто и не держал за тайну там, в большом городе? — люди могли прийти в ярость. Так они и сделали. Если раньше моих соседей сдерживали какие-то сомнения, то теперь, когда признание прозвучало, город мог взорваться от гнева, как мне кажется, ожидаемого давно и с большими надеждами.

В резервации вспыхнуло волнение. Подавлено оно было в считаные минуты — или, как говорили милиционеры, цыгане были успокоены.

Цыганка, отпущенная из тюрьмы большого города после поимки Хармана и вернувшаяся, долго голосила на могиле сына. Потом «успокоенная» женщина еще раз прокляла город и бросилась головой вниз в колодец. Цыганский барон схватился за сердце. Пока разбирались, что да к чему, на месте ли дежурный врач, он умер.

Хоронить его приехали из большого города не менее пятисот человек на десяти автобусах. Чтобы не добавлять жару в раскаленную добела атмосферу событий, райисполком принял решение передать тело барона многочисленной родне, а цыган выпустить из резервации и дать им один час на исчезновение из нашего местечка. Не распространяя новости из большого города, представители горисполкома и милиции вошли в табор и быстро объяснили цыганам их проблему.

Когда они уходили, им в спины били беспомощные крики и плач. Никто в таборе не верил в признания Хармана, якобы виновного в убийствах детей. Беспомощность цыган заключалась в том, что теперь если не власти, то людской гнев признает их укрывателями преступника.

Они не успели захватить с собой ничего, кроме носильных вещей, каких-то узлов и деревянных чемоданов. Прежде чем уйти, озлобленные и опустошенные люди вечером сломали все, что успели построить. Нет, это не было уничтожением инфраструктуры, чтобы она не досталась врагу после их отступления. Какая уж там инфраструктура!.. Да и о врагах цыгане вряд ли помышляли. Я думаю, они стерли свой лагерь с лица земли лишь для того, чтобы не оставлять ничего в память о себе.

Люди, которым не было места в этой огромной стране, уходили, будучи вне подозрений в убийствах. Всех их не раз допросили, не одна экспертиза была проведена в отношении каждого из них. Они покидали наш городок глубокой ночью, как воры, как стадо, окруженное гиенами, шагали бесшумно, боясь потревожить глубокий сон хищников. Когда цыган уходит, в память о нем остается лишь боль в сердце близких.

Наверное, они смогли бы прижиться в нашем городе и стать частью его, когда сумели бы принять всеобщий порыв неприязни. В данном случае — к самим себе. Цыгане должны были наплевать на себя, признать себя ворами, убийцами, попрошайками. Им надо было согласиться с тем, что отныне и во веки веков, больше того — в любой момент, скорее всего, тогда, когда это будет им особенно неудобно, в вину им может быть безапелляционно поставлено не то, что они сделали, а то, что могли бы учинить, относись мы к ним по-человечески.

Наверное, мы с радостью приняли бы их в свою большую, дружную семью, если бы цыгане согласились на такие условия. Но они уперлись. Им, видите ли, понадобились наша душевная теплота и признание их похожими на нас. Исход дикого необразованного племени был встречен горожанами с глубоким вздохом облегчения.

А мне вдруг стало не хватать деда Пеши. Словно я знал его сто лет и был привязан к нему не воспоминаниями об одной встрече, а долгой, тянущейся издалека нитью. Сколько сказок он мог бы еще рассказать мне, песен спеть и сделать игрушек своими руками, видящими все на свете.

Бог отца Михаила или кто-то другой, не знаю, четко следовал собственному плану. Он уводил от меня всех, с кем я хотел бы быть рядом.

Что касается барона, то хоронили его на кладбище большого города. В вырытую могилу опустили гроб. Несколько тысяч цыган проходили мимо и бросали на него бумажные деньги и монеты. Процессия тянулась почти весь день. Когда к могиле подошел последний ее участник, гроба уже не было видно под кучей денег. Он скрылся под ними так же, как древний город исчезает под зыбучими песками.

К могиле, заполненной деньгами, подогнали самосвал. Водитель поднял кузов и залил бетоном последние воспоминания о человеке, которому люди не из нашего общества доверяли свои судьбы. Сверху цыгане установили памятник барону. Он, из черного полированного гранита, сидел на коне из белого мрамора. Все в натуральную величину.

Хотя, может, люди и врали. Взрослым это ничего не стоит. Если я когда-нибудь окажусь в большом городе, то первым делом отправлюсь на кладбище. Если не найду там черного цыгана на белом коне, то перестану верить взрослым вообще.

Похороны цыганки, бросившейся в колодец, проходили куда более прозаично. Ее соплеменники решили, что неразумно вытаскивать женщину из ямы, чтобы после уложить в другую. Они сделали могилой то самое место, которое она сама выбрала. Бульдозер снес сруб, а несколько грузовиков засыпали колодец землей.

Цыгане установили на невысоком холмике грубо сколоченный крест, но в ту же ночь он вспыхнул и горел до самого утра. Кто-то чиркнул по коробку и поднес к нему спичку, решив таким вот образом навсегда вычеркнуть цыган из памяти жителей городка. Впрочем, некоторые мои соседи шептали, что крест загорелся сам. Они, дескать, тому свидетели. Как бы то ни было, холмик вскоре растаял как первый снег и сровнялся с землей.

Но это случится потом. А утром, не увидев цыган в таборе и услышав известие о задержании убийцы, люди повели себя в полном соответствии со словами отца о состоянии города. Они словно сошли с ума.

Я пообещал не ходить больше к табору, но не сдержал своего слова. Играя во дворе, я стал свидетелем разговора случайных прохожих о погроме, бросил игрушки и помчался к трассе. Еще не зная, что цыгане покинули город, я боялся расправы над ними. Я решил, что горожане будут бить деда Пешу и мальчишку, отнявшего у меня морковку. Я бежал и думал о том, что выручу хотя бы одного из них, если смогу. Я был уверен в том, что мне это удастся.

Но все было кончено. Словно издеваясь над моими намерениями, не самые худшие из известных мне жителей города на моих глазах совершали жуткие поступки. Я не мог судить о них объемно и глубоко, поскольку не имел разума взрослого человека. Я не обладал такой здравой рассудительностью, но мог ужасаться происходящему даже с высоты своего роста.

Я видел, как мои соседи врывались в пустой цыганский стан, ломали руками и ногами остатки жилищ. Они выплескивали ненависть, накопившуюся к малознакомым и неизвестным людям, столь похожим на них и таких чужих. Горожане с ругательствами, в непонятном, пугающем меня исступлении крушили останки стен хлипких цыганских хижин, рвали на части тряпки, оставленные ими. Вещи, неповинные в человеческих грехах, страдали только за то, что имели наглость принадлежать тем, кто так и не смог ужиться с мнением здравомыслящих людей этого города.

Разломав и разорвав все, к чему можно было применить силу, люди, задыхаясь от ярости, остановились. В их глазах я видел не раскаяние, а только отчаяние, овладевшее ими оттого, что сломано и уничтожено так мало. Словно цыгане были виновны еще и в том, что не нажили достаточно имущества и не создали такого количества строений, чтобы уничтожать все это можно было бесконечно, утомительно долго. Пока не успокоится гнев и не иссякнет сила многочисленных людей, похожих на меня, но думающих иначе.

Среди них метался отец Михаил, похожий на тень, оторвавшуюся от столбика.

С перекошенным от отчаяния лицом он просил, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно:

— Опомнитесь, люди! Побойтесь Господа! Придите в себя!..

Его хриплый надломленный голос до сих пор стоит в моих ушах. Я теперь уже и не вспомню, когда мир разделился для меня на людей хороших и плохих. Быть может, детям это передается от матерей при рождении. Но делить окружающих на «хуже меня» и «лучше меня» я научился именно в этот день.

Я видел, как появились канистры. Я чувствовал запах бензина и подумал, что теперь, наверное, пора убираться. Уловив чад, исходящий от меня, отец тут же догадается о причине его появления. А мне так не хотелось огорчать его своим непослушанием. Я пошел домой, поминутно останавливался и оборачивался. Я видел языки пламени такой высоты, о которой не мог и подозревать, слышал восторженные выкрики толпы и пытался присоединиться к ликованию, овладевшему похожими на меня людьми по случаю победы над маленьким и беззащитным народцем. Но у меня не получилось. Видимо, я был недостаточно умен и образован для этого.

Я подходил к дому в странном состоянии. Меня захватило какое-то непонятное чувство, и я никак не мог ухватить его суть. Я вошел во двор, увидел игрушки, разбросанные мной в песочнице, одинокие, оставленные на произвол судьбы, и только тогда понял.

Цыгане пришли в город и принесли с собой страх. Они ушли, позабыв забрать его. Хотя я своими восьмилетними мозгами считал, что свой-то страх они прихватили, оставили нам наш — словно в доказательство того, что они не воры. Я не знал, как теперь жить дальше, потому что убийца мальчиков по-прежнему оставался на свободе. Поэтому я не понимал причин, на основании которых было унижено, растоптано и изгнано из городка целое племя. Все непонятное рождало во мне страх.

Страх не давал советы, он ставил вопросы.

Я решил, что преимущество страха перед моим мужеством состоит в том, что появляется он всегда из ниоткуда. Никогда не бывает так, что ты сидишь и ждешь: сейчас придет страх. Ровно наоборот. Страх наваливается всегда неожиданно, глушит тебя, лишает воли. Мне кажется, что страх — это тот же предатель. Бывший друг, когда-то расположенный к тебе, готовый в любую минуту протянуть руку помощи.

Я привык к этому другу, он стал частью меня и вдруг, уже неотделимый, обернулся моим кровным врагом. Сам по себе враг не был страшен. Пугало превращение, которое произошло. Белое стало черным, и я не знал, чего теперь ждать. Отделаться от части самого себя невозможно. Страх не витал рядом. Он жил во мне.

Глава 21

Через неделю после уничтожения табора мы с папой уезжали в большой город. В бабушкиной квартире должно было хватить места всем. Вопрос о том, что делать с квартирой в нашем городе, с дачей, мы с папой договорились решить спустя некоторое время. Главное сейчас было уехать, попытаться пережить свое прошлое.

Оставив сумки на вокзале под присмотром бессмертного деда Фильки, мы пришли на кладбище, положили на могилы букеты, разделив цветы поровну, и вернулись обратно через бывший цыганский стан. Табора уже не было, и только обуглившийся мусор напоминал о том, что с прошлым покончено навсегда. Цыгане пришли, когда мама была с нами. Она покинула нас, исчезли и цыгане. Все кончено. С уходом цыган прекратились и убийства мальчиков.

Мы стояли у открытой двери автобуса и не могли двинуться с места. Здесь оставалось все, чем жизнь была нам дорога. Автобус как забор отрезал нас от былого.

Наверное, у папы, как и у меня, стояла в голове одна и та же мысль: «Что дальше?»

Я не имел ответа на этот вопрос. Папа, думаю, тоже.

Но я помнил последние мамины слова. «Надо жить, любимый», — сказала она.

Закинув на плечо ремень самой большой сумки, я первым вошел в автобус.

Это было тридцать два года назад.

Так давно, а кажется, что я только что вышел из автобуса, приехавшего в большой город.

Сегодня вечером, подъезжая к нему, я остановился, выбрался из машины, спустился с дороги, запрокинул голову и увидел серое небо. Где-то далеко, верстах в пяти, над рощей собрались облака. Куцые, с сизыми прорехами, они стояли на месте. Сентябрь вступил в свои права. Воздух еще не холодил, но уже пах полынью. Дым костра. Ветер шевелил волосы. Аромат безграничной, какой-то дурной свободы кружил голову. Новые, совершенно незнакомые сочетания запахов, неизвестные ощущения, взвесь чувств — вот чем я был очарован здесь и сейчас, между прошлым и будущим.

Я давно заметил одну интересную вещь. Стоило мне только заставить себя оторваться от разогретого сиденья машины и стать преступно беззаботным, как я начинал видеть то, во что поверить трудно. На золотом хлебном поле появлялась дорога, по которой хотелось идти, а не ехать. А посреди нее, дороги этой — с ума сойти, в сентябре! — среди увядающей природы росли изумрудные колосья пшеницы, похожие на ошибку художника. Сверху, ожидая, что я предприму в этой связи, с нескрываемым интересом смотрели на меня любопытные березы.

Я сидел у края той дороги и понимал, что хочу вернуться не в большой город, а в прошлое. Где-то там, в семьдесят восьмом, осталась такая же пшеница. Но березы тогда были выше и туман куда гуще, чем теперь. Запах тоже был другим — не полыни, а сосен и свежеиспеченного хлеба. Но вместе с тем я догадывался, что вернусь и не сумею отыскать то, что ищу. Его уже просто нет. Однако все хорошо, если я еще вижу дорогу, по которой хочется идти, а не ехать, и на ней в сентябре зеленеет хлеб. Значит, я иду туда, куда и следует.

Несколькими часами ранее я сидел в парке большого города на полинявшей скамейке. Есть такие, всегда чистенькие, установленные не в угоду авторитету здания, а для отдыха, в скверах, накрытых тишиной.

Я заметил одну интересную особенность. За скамьями, установленными для порядка рядом с конторами и банками, всякими там лавочками-львами перед входом, всегда тщательно ухаживают с пренебрежительной расточительностью дурного вкуса и навязчивым вызовом. От таких лавочек веет неумело скрытым испорченным настроением, душевной мертвечиной. Если бы они умели говорить, то я не удивился бы, услышав что-то наиглупейшее в тот момент, когда решил бы опуститься на одну из них. «Окрашено», например.

Рядом с такими лавочками ничего не происходит. Вокруг них отсутствуют признаки жизни. Пыль, скопившаяся на этих уличных пьедесталах, позволяет разве что ставить на них сумки. Но нет сомнения в том, что завтра эта пыль будет закрашена и они снова засияют тоской. Но скамейки для людей там, куда те приходят, чтобы поддаться искушению погрузиться в себя, сполна получают ласку и возможность общения. Поэтому они чистые и всегда ждут гостей.

На одной из таких лавочек я и сидел этим вечером в парке и смотрел на ребенка, играющего с мячом. Его мама встала со скамьи, присела рядом с ним и стала заправлять штанишки ребенка в сапожки. Есть ли картина более трогательная? Есть. Когда мать кормит ребенка грудью.

Я подарил аллее улыбку человека, прожившего четыре десятка лет, и поднялся со скамейки.

— Мы здорово подросли за это время, правда, Галка?

Она с трудом распрямилась, и я заметил, как взгляд ее ощупывал мое лицо. Каждую морщинку, ямочки на щеках, изгиб бровей. Она трогала все это своим взглядом, становясь все слабее и слабее.

— Артур…

Я искал их всю жизнь. Галку и того, второго. Всю жизнь, ну или ту ее часть, которая до сих пор была мне отмерена. С того самого момента, как понял, что подрос.

Галку я нашел в большом городе еще двенадцать лет назад. Она тогда носила в себе первенца, часто ходила с мужем в парк на прогулки, и я иногда к ним присоединялся. Шел поодаль, наблюдая за тем, как нежно ее муж склонял голову и слушал жизнь в ее животе. Потом они куда-то пропали, и я снова ее разыскал. В другом городе. Но вскоре семья вернулась в большой город, и у них появился второй сын.

Почти каждый день я хотел подойти к ней. Ведь она нередко гуляла и одна, толкая перед собой коляску. Но меня всегда что-то останавливало. Несколько раз я порывался разорвать эту связь, удерживающую меня рядом с ней, прощался навсегда, стоя от Галки в сотне шагов, но снова вспоминал ее слова в больнице у моей кровати и отказывался уходить… Она просила, я пообещал. Пусть это было много лет назад, но Галка страдала, что я не могу разделить ее любовь.

А вот со вторым пришлось повозиться. Я напал на след только этой весной, а узнать точное местонахождение убийцы смог только вчера. Но встретиться с обоими решил в один день. Чтобы сразу и навсегда рассчитаться с долгами, с прошлым, не оставляющим меня в настоящем, но и не пускающим в будущее.

— Артур, это ты?..

— Да, девочка, это я. Немного изменился, верно?

Она стояла рядом со мной, хрупкая и маленькая, как младшая сестра. Просто стояла и боялась прикоснуться.

— Ты нашел меня, — сказала она так тихо, что я едва расслышал.

— Я обещал.

— Что бы ни случилось…

— Да, что бы ни случилось…

Она коснулась моей руки.

Я не видел лица Галки, но мне показалось, что она плачет.

— Твой старший? — Я кивнул на лавочку, на которой откровенно скучал, хрустя одним яблоком и зажав в руке второе, двенадцатилетний мальчишка.

— Да. А ты откуда знаешь? — Галка поправила прядь рыжих волос.

С годами она похорошела настолько, что я и сам с трудом узнавал в ней ту девчонку.

— Поцелуй меня, — попросил я. — Он не увидит.

Она положила прохладные ладошки мне на щеки и коснулась губами моих. Запах лавра исчез. Я не чувствовал больше этого аромата, сводящего меня с ума.

Подняв воротник, я вышел из тени акации и окликнул мальчишку:

— Эй, малой, хочешь, покажу фокус?

Тот перестал шевелить челюстями и растерянно посмотрел на мать.

— Это наш друг, — представила меня Галка.

Мальчишка поднялся с лавочки, вразвалку подошел ко мне и протянул руку:

— Артур.

У меня прилила к щекам кровь.

— Артур? — переспросил я, глядя на Галку.

— Артур, — подтвердил мальчишка, забирая ладонь из моей руки. — Вы что, имени такого не слышали?

— Слышал, но давно. Лет тридцать назад.

— А фокус? — напомнил он.

Я наклонился и сгреб в кучу разноцветные листья.

— Смотри! — Я одним движением подбросил их над нашими головами.

— Цветами пахнет. — Мальчишка ухмыльнулся, отряхиваясь, кивнул и протянул мне яблоко.

Я тоже хмыкнул, улыбнулся и спрятал подарок в карман. А он потерял ко мне всякий интерес и направился к лавочке. Видимо, эти бессмысленные в его толковании прогулки являлись вынужденной необходимостью, экзаменами на послушание.

— Твой комок вселенной обрел запах, — тихо проговорила Галка.

Я не смотрел на нее, но чувствовал, что она плачет.

— Да. Теперь он пахнет. Я был счастлив увидеть тебя, дорогая.

— Артур, прости, я растерялась. — Она уже не скрывала слез и быстрыми движениями рук размазывала их по щекам. — Все так неожиданно, что я даже не спросила… Как ты?

Я взял ее за руку, и мы подошли к машине. Я барским жестом распахнул дверь.

— Видишь?

Она посмотрела на огромную сумку, стоявшую на заднем сиденье джипа.

— Полная подарков. В трехстах километрах от большого города есть местечко, очень похожее на то, где мы встретились. Там меня ждут жена и дочь. Так что у меня тоже… все в порядке. Ну, прощай, Галка.

Она опустила голову мне на грудь.

— Я когда-нибудь увижу тебя?

— Нет, дорогая, никогда. — Я едва подавил стон.

Лишь бы она его не услышала!

— Нам нужно суметь не убить сегодняшнее счастье и не разрушить то, другое, что было у нас когда-то давным-давно. — Я поцеловал ее в лоб.

— Зачем ты приехал?..

— Чтобы убедиться, что ты счастлива. Ты счастлива?

— Да.

— Пусть так будет и дальше. — Я еще раз поцеловал ее.

Сумка на заднем сиденье — это все, что у меня было. Там лежали все вещи, что я скопил за последние годы. А больше мне и не нужно. Нигде меня не ждут. Никто, кроме папы. Иногда мне кажется, что только ему одному известно о моем существовании на этой планете.

Я сел за руль, медленно тронул машину, вывернул на дорогу и посмотрел в зеркало. Галка стояла на том месте, где мы расстались. Прижав к груди руки и втянув голову в плечи, она плакала. Я это знал. Память уносила ее в те далекие дни, когда мы были чище и честнее, чем сейчас.

«Почему ты уезжаешь?» — увидел я в ее глазах при расставании.

«Чтобы ты поняла, что жизнь без тебя бессмысленна».

Когда-то давно я никак не смел признаться себе в том, что понимал ясно. Теперь не мог себя обманывать, даже если бы захотел. Но куда легче признать себя трусом в детстве, чем в зрелом возрасте. Трудно сказать себе, что к этой женщине я пришел не по обещанию, данному так давно. Рядом с ней меня удерживало главное из всех чувств, не ускользнувших за долгие годы. Это трудно признать. Мое сердце разорвется, как только Галка исчезнет из зеркала заднего вида, а я назову это чувство по имени. Оно — то единственное, чему отец научить не мог. Только его он и передал мне еще до моего рождения.

Как же жаль. Комок у горла, и грудь заколочена досками. Все так неожиданно и скоро… Словно я и не знал, что так выйдет.

Я никогда больше не увижу ее. Что бы ни случилось. Я крутанул руль, и Галкина фигурка скрылась за поворотом. Навсегда. Жизнь еще ни разу не провела меня по кругу, возвращая утраченное.

Когда я доеду, пелена беспомощности спадет с меня. Она связывала меня все последние годы, и я пробивался сквозь ее вязкие путы, чтобы оказаться в нормальной жизни.

У меня был выбор: сначала Галка или он. Я выбрал ее. У меня не было желания предаваться экзерсисам, которые подсказали бы мне, почему я поступил так, а не иначе. Просто ее мне захотелось увидеть сильнее, точка. У Галки все в порядке, пусть так будет и дальше.

Теперь оставался он.

Даже зная, что десять-пятнадцать минут все равно ничего не решают, я гнал машину сквозь красные огни светофоров, поворачивал, не экономя на резине. Голову застывшим воском тяжелила одна только мысль: «Успеть». Страх вдруг подсел ко мне пассажиром, и я стал опасаться, что могу приехать не вовремя.

Я вошел в отделение так, как это делают родственники. Просто представился, взял пропуск и справился у охранника, как добраться до отделения нейрохирургии.

Мне тут же навязали бахилы и халат, которые я скинул, пройдя всего два пролета по лестнице.

Вот и его палата.

Волнение, которое я испытывал, невозможно было сравнить ни с чем. Казалось, меня даже качает от сердечных ударов. Нет… В таком состоянии я не мог к нему идти. Я развернулся и направился вдоль коридора. Я не знал, что и зачем искал.

Дверь с надписью «Ординаторская» — это было то, что нужно. Я постучал, приоткрыл ее, увидел врачей — мужчину и женщину — и попросил разрешения войти. Мой внешний вид, не оборудованный больничными атрибутами, немного огорчил их, но, узнав, что я всего лишь злостный нарушитель правил посещения больных, они успокоились.

— Мироедов? А кем вы ему приходитесь?

— Как вам сказать… — неуверенно проговорил я. — Считайте меня его старым знакомым. Как он?

Женщина тут же утратила ко мне интерес, но ожил мужчина. Это позволяло безошибочно узнать в нем лечащего врача тракториста.

— Вы его первый старый знакомый, кого я вижу за три месяца.

— Это потому, наверное, что я единственный его старый знакомый, — объяснил я, подумав про себя: «Всех остальных он убил».

— Все новости плохие, — продолжая работать с какими-то бумагами, сообщил доктор. — С какой начать?

— Сколько он проживет?

— Это не новость. — Доктор снял очки и оттолкнул документы. — Крест на нем ставили еще в прошлом году. При поступлении была опаска, что он не протянет и недели. А сейчас ничего определенного сказать невозможно. Он может умереть через год, два, а то и завтра. — Доктор поднялся, вышел из-за стола, присел на его край и продолжил: — Но муки его велики. Я поражался такой вот любви к жизни до прошлого понедельника.

— А что случилось в прошлый понедельник? — заинтересовался я.

— Он стал ходатайствовать об активной эвтаназии.

— Активной? — переспросил я, поскольку, разумеется, знал, что такое просто эвтаназия.

— Да. Пассивная эвтаназия, это когда прекращается поддерживающая терапия больного. Активная — это когда вводится лекарственное средство, вызывающее быструю и безболезненную смерть.

— То есть у него просто где-то что-то очень болит, нет никаких моральных сил сражаться с этим, но физически он еще не так уж и плох?

— Если бы я не знал научного определения, то непременно пользовался бы вашим, — подумав, ответил доктор. — Настолько оно близко к истине.

— И что вы решили?

— Молодой человек, я врач, а не убийца, — обиженно, но резко ответил доктор. — То же самое сказал я и ему. Его страдания чудовищны, они ни с чем не сравнимы… нет, ну разве что с адскими муками. — Он перешел на обычный тон. — Но я не убийца.

— Я могу его навестить? — спросил я только для того, чтобы хоть что-то сказать, точно зная, что ничто на свете, даже цунами, сию минуту накрывшее эту больницу, не помешало бы мне так поступить.

— Сделайте одолжение, — вмешалась в разговор женщина-доктор, тоже не отрываясь от бумаг.

Я давно обратил внимание, что врачи умеют предметно разговаривать, не отрываясь от своих лечебных дел. Быть может, поэтому их почерк и не разобрать.

— Появление в четыреста двадцать третьей палате гостя — это что-то вроде явления Христа народу.

Коротким взмахом руки я попрощался с докторами и покинул это славное местечко. До палаты — десяток шагов.

Я вошел и остановился. Шесть кроватей в два ряда. Воздух, пропитанный миазмами. Под каждой кроватью емкости, наполненные фекалиями и мочой. Шестеро горемык в положении лежа. Кто без ног, кто без пальцев на обеих руках. У одного на бритой голове виднелись два длинных, словно по лекалу исполненных, шрама от оперативных вмешательств. Глаза есть у всех, взгляда нет ни у одного.

Эти шестеро очень похожи на горшки с посаженными и позабытыми растениями. Данные автоматы по производству нечистот никого не интересовали в этой больнице, своем последнем приюте. Даже неизвестно было, придет ли сегодня кто-нибудь, чтобы вынести из палаты их параши. Организмы, оставленные умирать из соображений гуманизма не на улице, а в больнице, вынутые из социальной среды. Я рассуждал так не потому, что не имел представления о добре и зле. Я просто описываю сейчас то, что видел так, как оно было на самом деле.

Меня интересовал только один. Вот этот. Безногий, с вывалившимся поверх простыни членом, в который был вставлен катетер. Он уже не мог мочиться сам, жидкость выводилась из него принудительно.

Очки его, кажется, не изменились с той поры. Только теперь толстые, требующие шлифовки линзы держались не на дужках, а на резинке от трусов.

Придвинув ногой стул, я нащупал в кармане нож, завернул полы пальто так, чтобы причинить им как можно меньше ущерба, и сел рядом с ним.

Сколько ему сейчас? Шестьдесят? Семьдесят?

Мы смотрели друг другу в глаза достаточно долго, чтобы он увидел связь между нами.

— Ты узнал меня, — облегченно произнес я. — Я вижу это.

Он пожевал губами и издал какой-то звук. Кажется, отрыгнул. Или ответил: «Да». Какая разница. Главное, он меня узнал. Не могу сказать, по каким приметам. Я сейчас очень не похож на того рыжего восьмилетнего мальчика, но он узнал. Если он и не припомнил мои приметы, то его инстинкт вряд ли утратил способность бояться неожиданных встреч.

— Сколько ты жил в страхе? — тихо спросил я. — И жил ли вообще?

Я вынул руку из кармана и нажал на кнопку. Тугая пружина мгновенно выбросила из рукоятки швейцарского ножа острое как бритва лезвие.

Он не увидел это, а услышал. Я все понял по зрачкам, свернувшимся за линзами.

— Гадкая падаль, ты изувечил и развешал на березах четверых детей, — глядя мимо него в окно, я произносил слова, пытаясь до краев наполнить их смыслом. — Тридцать два года. Невероятно. Тридцать два года я жил в надежде на встречу с тобой, а ты — на то, что никто так ничего и не докажет.

— Какая бредятина, — проговорил он грудным голосом еще человека, но уже не жильца.

— Разве? — Я улыбнулся. — Ты обречен.

— У тебя есть для меня еще какие-то хорошие новости? — Он закашлялся и с трудом перевел дух.

— Разве появление правосудия не хорошая для тебя новость?

Он долго и старательно разглядывал меня, шевеля огромными, налитыми кровью белками.

— Ты тот мальчишка, которого я катал на тракторе, да?

— Тот самый, которого ты хотел прикончить в спортзале.

— Разве тебя, рыжего, спутаешь с кем?.. До сих пор горишь как костер.

Он опустил голову и посмотрел на лезвие. Чтобы ему было понятнее, я повернул его. Солнечный луч отразился от ножа и ударил калеку по глазам. Я вдруг заметил, что он в раздумьях.

— Каком спортзале?..

Тварь!.. Меня тошнило уже не только от здешних запахов.

— Ты хоть знаешь, что вместо тебя казнили человека? По приговору суда поставили к стенке, убили ни в чем не повинного цыгана. Ты знаешь?.. Его звали Харман!

Он молчал долго. Что-то обдумывал. Уж не сценарий ли спектакля, который мог бы отвести от него беду?

— Делай то, зачем пришел.

Наверное, он не смог ничего придумать. Когда бывший тракторист выдавил это из себя, на меня словно кто-то дунул из выгребной ямы. Поморщившись от вони, я не сводил с него глаз.

— Наконец-то появилась возможность миновать ад, — хрипел он. — Я ждал… я все эти годы молил, чтобы кто-то из родителей этих щенков пришел и пролил мою кровь. Но они тупы до безобразия. Даже не ищут!.. Моя смерть от твоего ножа — искупление.

— Ответь мне только на один вопрос, — попросил я.

— Ну?.. — простонал он, и лучше бы я не спрашивал, потому что дышать было уже невозможно.

Кажется, во время разговора этот тип умудрился еще и сходить под себя.

— Зачем?

Некоторое время он лежал молча, а потом вдруг улыбнулся, как тогда, в кабине «К-700».

— Я цыган ненавижу.

— Ты не цыган ненавидишь! Ты просто больной сукин сын. Твоя история о похищенной сестре — ложь.

Он снова улыбнулся, демонстрируя неровный ряд зубов.

Надо же. Одного-двух всего-то и не хватает. Почти все сохранил. А у меня на пятнадцати протезы.

— Ну, скорей же! — издевательски заторопил он меня. — Сюда редко заходят. Сделаешь дело и уходи спокойно.

Я покачал головой.

— Как же ты жалок. С этим резиновым шлангом, торчащим из члена. Без ног, без будущего. С одним лишь прошлым. В очках — подзорных трубах, по локоть в крови, доживая свой век здесь, в зловонии. Как же ты жалок! — Я поднес лезвие к его левому уху. — Ты настолько мерзок, что мне хочется перерезать твое горло и сидеть здесь до тех пор, пока из тебя не выйдет последняя капля грязной крови.

— Давай. — Он посмотрел вверх и приготовился.

— Жалеть умеют все. — Я говорил и не узнавал свой голос. — Но я этому не обучен, тварь, вот в чем твоя проблема.

— Хватит болтать. Делай!..

— Искупления захотел? — Я покачал головой. — Боишься, что скоро прилетят мириады маленьких ужасных существ, подхватят тебя под руки и унесут туда, где ты не хотел бы оказаться? А смерть грешника от руки его несостоявшейся жертвы резко повышает шансы на полное прощение. — Я убрал нож от его уха, а из кармана пальто вынул яблоко. — Но тебе не повезло. Твой посетитель — милосердный человек.

Одним движением я рассек яблоко и положил половинки на грязную тумбочку.

— Тебе нужны витамины. Я попрошу сестру принести тебе второе одеяло.

Я поднялся и направился к выходу.

— Вернись! Иди назад, щенок!.. — прохрипел он в изнеможении.

Даже сейчас этот тракторист видел во мне того мальчишку, которого можно было без особых хлопот вздернуть на куске колючей проволоки.

Я вышел в коридор.

— Я специально убил твою мать! И тебя хотел, да мимо вышло! — спиной слышал я голос, дребезжащий, словно исходящий из треснувшего фагота.

Я прижался плечом к стене и закрыл глаза.

— Вернись и сделай то, что должен!

Он лгал. Ему нужно было сделать меня своим убийцей, раз уж в свое время не вышло наоборот. Он желает получить очищение, обвести меня вокруг пальца. Теперь я знаю, что это такое.

Я спустился по лестнице, вышел на улицу и стал жадно хватать ртом свежий воздух.

Уже сидя за рулем, я уронил голову на руль и разрыдался.

Я был пустой как ведро, водой из которого залили костер. Мне оставалось только дождаться, когда пустота заполнится той же водой, но уже чистой. Без осадка страха, боли и сомнений.

Выехав за пределы большого города, я остановился. Мою широкую дорогу, освещенную луной и фарами, пересекала другая, точно такая же. Темная жирная полоса перечеркивала мой путь. Машина, мягко урча двигателем, ждала моего решения.

Докурив сигарету, я выбросил ее в окно, включил передачу, сдвинулся с места и помчался. В открытое окно врывался ветер, наполненный ароматом застоявшихся лугов. Я дышал осенью и никак не мог ею насладиться. Мне было хорошо.

Пусть так будет и дальше.

Глава 22

— Пусть так будет и дальше, — повторил он и поднес к кончику сигареты огонек зажигалки.

Мой поезд прибывал на вокзал через полчаса. Имело смысл подняться и отправиться обживать временное гнездо — купе у туалета. Если бы поезд был проходящий, мне не пришлось бы ждать столько времени. Я заранее побеспокоился бы о билете. Но я понадеялся на отсутствие пассажиров, желающих сесть в состав, который формировался на вокзале этого города, и совершил ошибку. Так что хорошо, что мне досталось хотя бы это место на верхней полке. Впрочем, я не жалею о такой ошибке. Она сполна компенсировала мне все неудобства. Мне не хотелось уходить. Бутылка была пуста на три четверти, но меня останавливало вовсе не желание допить ее. Я хотел знать, что будет дальше.

— Вы выехали из большого города, — сказал я, тоже закуривая. — Когда это случилось?

— Три часа назад. Еще сто двадцать минут езды, и я увижу папу. Я давно уже грелся бы в его объятиях, но мне вдруг понадобилось выговориться.

— А вы были на кладбище большого города?

Он посмотрел на меня с удивлением, но потом, вспомнив, качнул головой и сказал:

— Могила существует, люди не лгали. Черный барон на белом коне. Правда, конь стал портиться. Из-за постоянного ремонта из аргамака он превратился в неизвестную науке породу. Но ничего не поделаешь, гранит долговечнее мрамора. Но не это главное. Важно не то, на чем ты сидишь, а кем являешься. Верно? — Он с прищуром посмотрел на меня из-за клубов сизого дыма.

Мой усталый собеседник был прав.

— Да, — сказал я, понимающе улыбаясь. — Это так. А я сейчас думаю, каким бы вы были, если бы не поездка на том тракторе. Что-то изменилось бы в вашем поведении, не так ли? Справедливость для вас выглядела бы иначе. Ничем-то вы не отличались бы от своих сограждан, охваченных приступом народного гнева. Значит, чтобы стать лучше, нужно пообщаться с убийцей. А сколько жителей вашего города не получили такую возможность? Так вправе ли вы осуждать их?

Он привалился к спинке стула, долго смотрел на стол и наконец-то произнес:

— Как верно вы заметили. Чтобы стать лучше, нужно пообщаться с убийцей… В восьмилетнем возрасте. С убийцей, который говорил так же, как и остальные жители города. Понять его суть. Интересно, сколько жителей моего города, которые были старше и прозорливее меня, общались с ним каждый день, оказались на это способны?

— Да, — вздохнув, согласился я. — Вам нелегко, наверное, смириться с расставанием с Галкой? Ведь закончилась целая эпоха вашей внутренней связи, не так ли?

Он молчал, утомленный ночью, и продолжал смотреть в стол.

— Артур?

Он был недвижим.

— Эге-гей, Артур! — Я рассмеялся. — Прежде чем отправляться в дальнейший путь, вам нужно как следует выспаться в придорожном отеле!

Он поднял голову.

— Что вы спросили? Галка?.. Я привык к ее отсутствию. А внутренняя связь — кто сказал, что она исчезла? Важно не то, что видят окружающие. Главное, что есть на самом деле.

Он снова был прав.

В минуту, когда наша встреча исчерпала себя, меня посетила мысль о том, что если бы на его месте оказался я и был вынужден говорить столько времени без остановки, то выглядел бы, наверное, постаревшим. Или, в лучшем случае, уставшим. В Артуре таких изменений я не замечал. Он словно помолодел на эти тридцать лет, которые разделяли его с воспоминаниями.

— Ну вот, кажется, и все, — потянув время, насколько это представлялось возможным, произнес он.

Я не знал, что тут можно сказать. Любая фраза выглядела бы глупо и бессмысленно.

— Я отнял у вас столько времени, а вы человек, умеющий его ценить. Мне так показалось. Хотите еще коньяку на дорогу?

— Нет, спасибо. — Я улыбнулся и сделал решительный жест. — Я вообще не припоминаю, когда пил столько, да еще и оставался бы трезвым. Здесь, видимо, хороший коньяк.

— Мне пора, — сказал он и уложил ладони на стол. — Я пробуду в городе около недели. Ну, мне так представляется, во всяком случае. Возможно, мы встретимся.

— Почему бы нам не поехать вместе?

— Не могу бросить машину. Нужно еще заскочить в пару мест по дороге.

— Что же, тогда до встречи в городе.

— До встречи.

Он поднялся и вышел. Мужчины, так и сидевшие за своим столиком, подняли головы и проводили его взглядом. Нет, я решительно не понимал, зачем им-то торчать здесь столько времени. Но как только за Артуром закрылась дверь, один из них вынул из кармана билеты.

— Ты уезжаешь на месяц, — услышал я его голос. — Это невыносимо.

— Значит, мы соскучимся.

— Ты взял тапочки?

— Да, конечно.

— Я положил тебе в сумку курицу и сок.

— Спасибо, милый.

Я допил коньяк.

Надеюсь, этот тип едет не в одном купе со мной.

Я поднялся и вышел из кафе. Улица встретила меня прохладой и привкусом уходящего лета.

Скоро я буду дома.

Трагическая концовка

Глава 22

— Пусть так будет и дальше, — повторил он и поднес к кончику сигареты огонек зажигалки.

Мой поезд прибывал на вокзал через полчаса. Имело смысл подняться и отправиться обживать временное гнездо — купе у туалета. Если бы поезд был проходящий, мне не пришлось бы ждать столько времени. Я заранее побеспокоился бы о билете. Но я понадеялся на отсутствие пассажиров, желающих сесть в состав, который формировался на вокзале этого города, и совершил ошибку. Так что хорошо, что мне досталось хотя бы это место на верхней полке. Впрочем, я не жалею о такой ошибке. Она сполна компенсировала мне все неудобства. Мне не хотелось уходить. Бутылка была пуста на три четверти, но меня останавливало вовсе не желание допить ее. Я хотел знать, что будет дальше.

— Вы выехали из большого города, — сказал я, тоже закуривая. — Когда это случилось?

— Три часа назад. Еще сто двадцать минут езды, и я увижу папу. Я давно уже грелся бы в его объятиях, но мне вдруг понадобилось выговориться.

— А вы были на кладбище большого города?

Он посмотрел на меня с удивлением, но потом, вспомнив, качнул головой и сказал:

— Могила существует, люди не лгали. Черный барон на белом коне. Правда, конь стал портиться. Из-за постоянного ремонта из аргамака он превратился в неизвестную науке породу. Но ничего не поделаешь, гранит долговечнее мрамора. Но не это главное. Важно не то, на чем ты сидишь, а кем являешься. Верно? — Он с прищуром посмотрел на меня из-за клубов сизого дыма.

Мой усталый собеседник был прав.

— Да, — сказал я, понимающе улыбаясь. — Это так. А я сейчас думаю, каким бы вы были, если бы не поездка на том тракторе. Что-то изменилось бы в вашем поведении, не так ли? Справедливость для вас выглядела бы иначе. Ничем-то вы не отличались бы от своих сограждан, охваченных приступом народного гнева. Значит, чтобы стать лучше, нужно пообщаться с убийцей. А сколько жителей вашего города не получили такую возможность? Так вправе ли вы осуждать их?

Он привалился к спинке стула, долго смотрел на стол и наконец-то произнес:

— Как верно вы заметили. Чтобы стать лучше, нужно пообщаться с убийцей… В восьмилетнем возрасте. С убийцей, который говорил так же, как и остальные жители города. Понять его суть. Интересно, сколько жителей моего города, которые были старше и прозорливее меня, общались с ним каждый день, оказались на это способны?

— Да, — вздохнув, согласился я. — Если бы кто-то из них видел, как тракторист дарил сапоги слепому старику из табора, все могло быть иначе. Вам нелегко, наверное, смириться с расставанием с Галкой? Ведь закончилась целая эпоха вашей внутренней связи?

Он молчал, утомленный ночью, и продолжал смотреть в стол.

— Артур?

Он был недвижим.

— Эге-гей, Артур! — Я рассмеялся. — Прежде чем отправляться в дальнейший путь, вам нужно как следует выспаться в придорожном отеле!

Он поднял голову.

— Что вы спросили? Галка?.. Я привык к ее отсутствию. А внутренняя связь — кто сказал, что она исчезла? Важно не то, что видят окружающие. Главное, что есть на самом деле.

Он снова был прав.

Мне следовало торопиться. Затушив только что прикуренную сигарету, я отодвинулся вместе со стулом.

— Мне стоило застрять в этом городе, чтобы встретить вас, Артур, — признался я. — Даже как-то обидно осознавать, что меня ждет не продолжение нашего знакомства, а девятый вагон поезда. Жаль, что купе у туалета, но вы отбили у меня необходимость отвлекаться на внешние раздражители. Спасибо вам и за это тоже. — Я улыбнулся, отпустив неуместную шутку.

Но меня следовало простить, ведь я тоже не спал всю ночь.

— Все мы куда-то едем, к кому-то торопимся. Нас всегда кто-то ждет. Мы встречаем рассвет, Артур. Жаль, что он застал меня и вас в пору прощания, а не встречи.

— Прощайте, — сказал он, с трудом поднимаясь, чтобы пожать мою руку. — Вы выслушали меня и этим оказали неоценимую услугу, а еще большую, когда начали обсуждать то, что я рассказывал.

— Жаль, что мы никогда больше не встретимся, — сказал я. — Мне хотелось бы иметь такого друга, как вы.

— Я даже не поинтересовался, кем вы работаете, — спохватился он.

— Да ни к чему это. Путешественник, — мгновение подумав, проговорил я. — Да так и есть, я одинокий путешественник.

Он усмехнулся, скривив рот, посмотрел на меня и почесал щеку.

— Совпало. Я тоже путешествую в одиночку. А у таких бродяг не должно быть друзей. В любом случае, если к сорока не обзавелся ими, значит, не нужно и начинать. А зовут вас как?

Настала моя очередь веселиться.

— А вот это точно лишнее! Если имя не понадобилось в начале разговора, то не нужно выяснять его в конце.

Он ткнул в меня пальцем:

— Вы бесконечно правы. Счастливого пути!

Из кафе мы вышли вместе, подарили друг другу улыбки признательности и разошлись в разные стороны. Он направился к своему джипу, а я — в сторону вокзала.

Невероятно. Немыслимо!.. Этот человек и в третий раз оказался прав. Неподалеку, где-то совсем рядом, гораздо ближе, чем тебе кажется, так же не торопясь, но, в отличие от тебя, осмысленно, прогуливается нечто. Твоя задача не встретиться с ним. В мои годы становишься сентиментален и утрачиваешь бдительность. Нет, это немыслимо. Сколько на Земле людей? Около пяти миллиардов. А в России? Сто сорок миллионов. Невероятно!

Мне повезло только потому, что рядом со мной оно оказалось, когда не осознавало себя.

Приход таких людей в твою жизнь — всегда знаковое явление. Чем быстрее ты увеличиваешь расстояние до них, тем солнечней и теплее становятся твои последующие дни.

Можно было сесть в такси, благо скучающие водители машин с шашечками смотрели на прохожих с каждой остановки. Но мне захотелось проветрить голову.

У вагона проводница убедилась, что билет у меня есть, в нем все правильно, и тут же потеряла ко мне интерес. А я закурил свою последнюю перед поездкой сигарету. Я всегда так делаю. Есть привычки, познакомившись с которыми по собственной воле, теряешь шанс на расставание с ними. Курил я долго и с наслаждением, потом поднялся в вагон, ощутил привычный запах узкого коридора и только теперь успокоился. Судьба так или иначе сводит с нами счеты. Всегда приходится быть готовым к тому, что она проявит свой норов в самый неподходящий момент. Для этого не нужно многого. Просто следует быть чуть внимательнее людей, окружающих тебя.

Дверь в купе была закрыта. Если там не переодеваются какие-то пассажиры, есть шанс, что всю дорогу я проведу в одиночестве. И слава богу. После таких встреч возникает необходимость побыть в тишине, отдохнуть от людского говора.

Я откинул дверь и остановился на пороге.

Артур сидел на нижней полке у окна. Он положил локти на столик и равнодушно разглядывал перрон. Мое появление ничего не изменило.

Перешагнув далеко за середину жизни, нелепо дурака валять. Поэтому я просто забросил сумку на верхнюю полку, расстегнул плащ и сел напротив. Непонятно только, зачем все это учинил. Ведь Артур тоже не молод.

— Решили оттянуть встречу с отцом? — поинтересовался я, распутывая галстук. — Вас не мучает чувство вины, привитое с детства?

Он оторвал взгляд от перрона и всмотрелся в меня так, словно видел впервые.

— Я задам тот же вопрос. Зачем?

Поймет ли?

— Видите ли, мой мальчик… — Я все-таки решил рискнуть. — В нашем мире, чуть тронутом бескорыстием и благородством, ежедневно совершается одна тысяча четыреста двадцать четыре убийства. Я думаю, этими цифрами нас хотят не запугать, а успокоить. Одно убийство в минуту на ста сорока девяти миллионах квадратных километрах суши — это не так уж много. Мне кажется, это примерные цифры — я об убийствах.

К почти полутора тысячам покойников следует добавить и казненных, а также тех, кто отдал богу душу в больницах. Во многих странах, тронутых бескорыстием и благородством, принудительная смерть не считается убийством, если жертва скончалась в руках врачей.

Но многократно умножить количество официально убиенных позволило бы разрешение причислить к миру теней пропавших без вести. Мир, тронутый бескорыстием и благородством, почему-то стесняется признавать очевидные факты. Мне кажется, что если из миллиона таких вот пропавших найдется потом хотя бы тысяча, то куда разумнее было бы считать всех прочих убитыми, нежели из благородства подозревать, что они живы.

Понятие «пропавший без вести» мне вообще кажется лишенным смысла. Потому что я точно знаю — если человек не вернулся на своих ногах домой к тому моменту, когда знающие его люди уже спятили от горя, значит, он убит. Если тело его не обнаружилось в первые семь дней поисков, значит, оно надежно спрятано. Вы понимаете, о чем я говорю? Спрятано. Это значит, что к процессу его исчезновения без вести причастен человеческий мозг. Ну и руки, разумеется.

— Вы издеваетесь надо мной? — не повышая голоса, спросил он.

— Нисколько. — Я развязал галстук, бросил его на полку и тоже положил локти на столик. — Пропавшего без вести, хорошо спрятанного человека ищут по известному сценарию. Мне же всегда хотелось посмотреть, как это будет происходить рядом с трупами, развешанными на березах.

Я занимаюсь этим всю жизнь. Моя профессия — выслушивать последние слова тех, кто выбран мной для эксперимента. Людям, ищущим убийцу, нужна самая пригодная версия. Так меньше правды, но и хлопот тоже. Я даю им ее. Версию, не имеющую ничего общего с правдой. Не припомню случая, чтобы это не сработало.

Я странствую по свету, ищу справедливость в зрелом возрасте с тем же усердием, с каким вы искали ее в детстве. Я остановлюсь, когда пойму, что людям нужно не раскрытие убийства, а правда о нем. Но мне кажется, что конца моему эксперименту не будет.

— Ну зачем вы так мрачно?! — Артур вразнобой моргнул. — С удовольствием сообщаю вам радостную новость: ваш эксперимент закончен.

— Это вряд ли, — позволил я себе усомниться, поскольку у меня имелись к тому все основания.

Поезд загремел сцепкой, и нас качнуло.

— Что ж, до ближайшей станции пять часов, Артур. Мы снова стали собеседниками. Кстати, почему вас не выгоняют?

— Я заплатил проводнице в оба конца, — объяснил он. — Да и вагон практически пуст, как она сказала. В общем, не знаю, что именно решило вопрос.

— Вот мерзавцы, — огорчился я. — А мне — билет у туалета при пустом вагоне. Однако позвольте мне отложить суть главной темы на потом и спросить, где я ошибся?

— На деде Пеше.

— Не понял.

— Я не говорил вам, что тракторист отдал сапоги слепому старику. Для меня это новость. — Артур выложил на столик сигареты и зажигалку. — Значит, это сделал кто-то другой. Убийца, стало быть, не тракторист. Выходит, что это вы.

Годы. От их груза никуда не денешься. Коньяк тут ни при чем. Это годы.

— Сапоги, — разочарованно процедил я. — Так вот что заставило вас искать меня теперь уже осмысленно.

Артур не сводил с меня глаз.

— Тракторист не спрятал их за спинку сиденья, как вам показалось, а выбросил в канаву. Вероятно, вы были слишком заняты звездочкой, которую я вам подарил. А я увидел и тут же решил надевать их, выходя в город для своих дел. Странно, не находите? Я воспользовался сапогами тракториста только для того, чтобы не оставлять на месте преступлений следы солдатской обуви, а вышло так, что подозрение пало на него. Все из-за вас!.. Но однажды я направился в город в своих сапогах. — Тут я замолчал, думая, стоит ли заставлять Артура нервничать.

Но парень, кажется, был сделан из стали, поэтому я решился и продолжил:

— В ту ночь шел дождь, резиновые сапоги для самоволки не годились. Кстати, я не собирался тогда делать ничего предосудительного. В ту самую ночь, когда вы отправились искать своего отца, я двинул к подружке в город и увидел ребенка, бредущего по дороге. Мои планы изменились. Только случайности спасли нас обоих. Проклятая волейбольная сетка!.. Я выбежал на улицу почти слепым. К счастью, ваш отец отказался от преследования. — Я посмотрел ему в глаза. — Меня теперь вы тоже назовете больным сукиным сыном?

— У меня еще будет для этого достаточно времени. А пока я весь внимание.

— Ну, не знаю. — Я улыбнулся. — Будет ли?.. Всех, кто не похож на вас, вы считаете больными сукиными сыновьями. Между тем и ваш папа, и отец Михаил учили вас любить всех людей. Но их проповеди пролетели — теперь это ясно! — мимо ваших ушей. Так чем же плох я, хотя и не любящий всех людей, но и не делящий их на плохих и хороших?

Наконец-то окно перестало его интересовать. Он привалился спиной к стенке купе, дотянулся до сигарет, закурил, а потом подвинулся и с грохотом закрыл дверь ногой. Ну и хорошо. Все равно кто-то из нас должен был это сделать.

Артур посмотрел на меня долгим взглядом. То ли он разыскивал на моем лице ответы на свои вопросы, то ли пытался найти в моих словах больше смысла, чем я в них вкладывал.

— Постоянно убивать и жить в страхе, — прошептал он. — Вы прячете его за дешевыми объяснениями, длинными как жизнь и бессмысленными как смерть. Он не покидает вас и сейчас. Уже дважды без особой нужды вы намекнули мне, что для кого-то из нас эта поездка будет последней. Да разве же я спорю? Я с вами согласен. Но страх живет только в одном из нас. Знаете, почему это так? Потому что мне удача должна была улыбнуться только раз, вам же везение необходимо на всю жизнь.

Я посмотрел в окно. Поезд набрал немалую скорость и мчал нас в продолжение разговора.

— Она улыбнулась мне. Сегодня вы меня везете.

— Все-таки это невероятно, Артур. — Я покачал головой. — Тысячи дорог разбегаются к горизонту. Скольких людей приходится на них встречать!.. Вероятность того, что вот на этой ты столкнешься с таким-то человеком, теоретически почти равна нулю. Если выразить это в математическом решении, вероятность такого события будет один к триллиону. Но посмотрите, что происходит на самом деле. — Я снова покачал головой, и это опять было искренне. — Кто мог предположить, что я буду возвращаться этой дорогой? Как подсчитать возможность моего решения отправиться в город и зайти в то кафе? Что заставило вас остановить машину у него же? Ведь вы могли найти для разговора кого-то еще в другом месте. Сколько вопросов под один ответ: кому-то было нужно, чтобы мы разъехались из провинциального города, будучи связанными едиными обстоятельствами, чтобы встретиться за одним столиком в другом провинциальном городе спустя тридцать два года.

— Наверное, это нужно было нам обоим, — сказал Артур. — Не может же быть, чтобы я пообещал вас найти и не нашел, а вы постоянно успешно прятались. Я обещал, вы помните? Хотя в одном все-таки вы правы. Никто не сможет предсказать, чем закончится эта встреча.

— Мне это известно, — возразил я. — Но прошу разрешения задать еще один вопрос.

— Пожалуйста. Я поставил машину на парковке, так что говорить мы с вами сможем долго. Но не беспредельно. У этого поезда есть конечная станция.

— Мне не хотелось бы так затягивать, — возразил я.

Я замечал, что капризное начало частенько стало брать верх в моем характере. Давненько мне никто не противоречил.

— Впрочем, не будем спорить. Я о трактористе. Если бы у вас появилась возможность все исправить, что бы вы сделали?

Артур повернулся к окну, в котором частили березы. Городской пейзаж сменился на деревенский. В этом окне мы искали ответы на сложные вопросы.

— Я объясню, что меня интересует, — снова заговорил я.

Артур понял смысл моего вопроса, но мне хотелось поскорее закончить этот разговор.

— Ваше милосердие сохранило жизнь убийце, просящему смерти во искупление. Как теперь поступить с невинным человеком, молящим о смерти во избавление от боли? Ответьте мне, Артур, чтобы я понял то, чего не смог уразуметь за пятьдесят два года жизни.

Он продолжал смотреть в окно, сосредоточенно о чем-то думая.

— Последствия любого поступка должны возмещаться в полном объеме действием, наполненным обратным по смыслу содержанием. Так что вы сделали бы, появись у вас шанс все исправить? Ответьте, и ваши слова, может быть, избавят меня от необходимости искать справедливость.

— Как вас зовут? — снова спросил меня он.

— Разве это имеет значение?

Артур подумал, куда деть окурок от сигареты, после недолгих поисков бросил его на пол и растоптал. Положив руки на столик, мы снова были близки как никогда.

— Так вот, человек по имени Разве-Это-Имеет-Значение, как сейчас помню, жил я тогда с отцом в трехкомнатной хрущевке в большом городе. После каждого телефонного звонка бабушки я сидел у окна. Уже толком не помню, чего ждал. Может, заморских яств, невиданных в то время большинством советских граждан. Бабушка сумками носила их в наш дом. Она была уборщицей в продуктовом магазине, в немалом авторитете. Или же я просто хотел ее присутствия. Я любил и яства, и бабушку.

Курила она безбожно. «Беломор» фабрики Урицкого предпочитала любому другому куреву, хотя даже в обстановке пустующих прилавков могла добыть «Мальборо». Я никогда не слышал от нее бранного слова, ни всуе, ни в свой адрес. Был я для нее пострелом, и любила она меня больше, чем своего сына, моего отца.

Слегла бабушка, когда мне было уже за двадцать, тихо и незаметно. Я мог бы приехать к ней в те дни и что-то, наверное, изменить. Продлить жизнь на неделю, на месяц. Она любила меня так, что одно мое присутствие придало бы ей сил. Но вместо этого я предпочел заняться своими, как теперь понимаю, совершенно глупыми делами. Считал, что болезнь пройдет. Бабушка страдала уже пять лет. К ней ездил отец. Только он один, словно указывая на то, как часто мы ошибаемся в своей любви, и на то, что подлинное чувство не перебиваемо никакими делами. Словно предчувствуя, понимая…

Она ушла так же тихо и незаметно, как и слегла. В следующий раз я увидел ее не такой, какой привык. Не прозвучало признания в любви, не послышалось последнее прости. Я прошу у нее прощения все эти годы и не знаю, получил ли его.

Мною потом было сделано много недобрых дел и совершено опрометчивых поступков. Сейчас я и малой части их не вспомню, наверное. Ибо память человеческая коротка, особенно когда речь идет о событиях, которые ты желал бы вырвать из своей жизни, уже состоявшейся. Но я не приехал, не сделал того, что могло бы помочь или же нет. Этот день лежит на мне крестом. Я несу его со смирением, сравнимым с тем, которое мы испытываем перед дождем или смертью. Я не желаю скидывать его, да и не смог бы, если бы и хотел.

Когда мы встретимся с ней снова, она не упрекнет и не пожурит внука. Бабушка всегда прощала меня, потому что любила. В тот час мне бы лучше оказаться пострелом, с которого спрос мал. Но я уже никогда не буду им. Вина легла на меня, когда я уже мог выбирать.

С возрастом я думаю об этом все чаще. Наверное, какая-то природная особенность человека заставляет его все ярче рисовать подробности той последней минуты. Она придет, а рядом не окажется существа, любимого тобой больше жизни.

Две крайности: встречать у окна и прощаться навсегда. Горько. И ничего уже нельзя поправить. Вряд ли до вас дошел смысл сказанного, но вы просили ответа, и я его дал.

Помолчав для приличия, хотя его тут никак быть не могло, я поинтересовался:

— А вы не думаете, что срок давности за совершенные мною злодеяния уже истек? Я буду просто прощен.

— Кем?

Я пригляделся к огонькам в его глазах.

— А, значит, у вас на меня свои планы? — Я вынул из кармана фляжку, обратил внимание, что он при этом почти не насторожился, свинтил крышку и сделал большой глоток.

— Разумеется. — Артур придирчиво осмотрел манжеты рубашки, остался ими недоволен, поморщился и поднял на меня немного раздраженный взгляд. — Разве вы вот уже тридцать два года не готовы оказаться повешенным на куске колючей проволоки?

— Нет. Тридцать два года я готов убирать любого, кто окажется помехой моему делу.

Он усмехнулся.

— Надо же, как трогательно вы относитесь к своей жизни. Уверен, что дважды в год исправно посещаете уролога. А вот я отдал бы половину своей за один только день.

— За какой день? — вырвалось у меня.

— На самом деле вы хотели спросить, за какую половину. За ту, в которой вас еще не встретил.

Я глотнул еще.

— Значит ли ваш ответ, что я могу выбрать?

Он склонил голову и ответил:

— Если это доставит вам удовольствие.

Надо же, ерничает!..

— Не сомневайтесь, доставит. Я выбираю ваше прошлое.

— Лучше бы вы выбрали будущее. — Он вздохнул и опустил плечи. — У меня не было бы нужды отдавать за него настоящее. Будущее мне не нужно, я в нем ничего не храню.

Я развернулся к окну. Бесконечную стену леса окутала светящаяся, искристая пелена. Только что была ночь, и вот, пожалуйста — утро пролило краски на картину, оживило, сменило настроение.

— Посмотрите, как замечательно, — сказал я. — Как спокоен и тих лес. Знаете, я люблю утро. Только в это время и веришь в то, что это всего лишь первый день остатка твоей жизни. Вечером все по-другому. Это ощущение уходит. Остается понимание, что день может оказаться последним. Как мало нужно для того, чтобы поменять себя: всего лишь встретить утро.

— И запахи поутру чисты и непорочны.

— Тоже заметили?

Он не ответил, продолжал смотреть в окно, словно там и нигде больше находилось его будущее, которое я обещал не трогать, когда отниму прошлое. Артур сидел и был недвижим как неодушевленный предмет. Жили лишь его глаза, карие, с остриями зрачков, сузившихся от пронизывающего света. Он будто впускал через них в себя утро. По капле, смакуя.

— Почему бы нам просто не попрощаться? — осторожно предложил я. — Поверьте, Артур, ваша смерть заставит меня страдать. Вы задумывались когда-нибудь о всепрощении?

— Только что.

— И что решили?

— Что даже Иисус не пощадил невинное дитя. Почему грешник должен простить самого грязного из убийц? — Он повернулся ко мне и надавил взглядом.

Я растер лицо руками.

— Мне вас будет не хватать.

— Не убивайтесь. Лет через тридцать я вас опять найду. Забейте мне там самый чистый котел.

Я посмотрел на часы. Впереди еще много, с избытком. Можно растеряться, думая, как им распорядиться…

— Знаете, зачем отец Михаил рассказал мне о де Моле и его отважных рыцарях? — вдруг спросил он тихо, словно готовясь к последнему слову. — Это был ответ священника, опередивший мой вопрос. Сто воинов, наполненных светом, ушли на тот свет, оставив жить своих детей. Те родили своих. Жизнь продолжалась. Кто знает, не течет ли во мне капля крови какого-либо рыцаря, а в Хармане — самого магистра?! Священник рассказал мне одну историю, а сколько их было на самом деле? Сотни, тысячи? Преследуя и унижая чужеземца, надо как следует подумать, не сошел ли ты с ума, не у родного ли человека отнимаешь последнее. Мы все здесь родственники, вот в чем дело. Все до одного.

— Как же быть нам с вами? — поинтересовался я. — Кажется, очень скоро мы поступим наоборот сказанному.

— Все дело в том, мой случайный знакомый, что в каждом из нас живут святой и зверь. — Он улыбнулся. — Они замечательно ладят друг с другом. Никто не знает, где заканчивается один и начинается второй.

Последний вагон, грохоча и поднимая клубы пыли, промчался мимо одинокой березы, покосившейся от постоянной тревоги. Еще некоторое время лес по обе стороны железной дороги молчал, ожидая исчезновения поезда и набирая в легкие крон воздух. И вот, наконец, этот момент наступил. Шепот листвы, сопровождаемый птичьим пением, заглушил все остальные звуки. С березы, что стояла неподалеку от рельсов, снялся и упал последний лист. Осенний наряд на деревьях в лесу еще держался.

Послесловие

Дорога от вокзала до парка выжала его без остатка. Приваливаясь к стенам и стараясь не привлекать косых взглядов, он брел в тени и каждую минуту останавливался, чтобы перевести дух. Самым трудным было пересечь площадь перед парком. Но, слава богу, машин не было, а те прохожие, которые с удивлением рассматривали прохожего, чьи ноги заплетались уже в десять утра, не узнавали его.

С трудом добравшись до лавочки, он завалился на нее боком. Ветер услужливо придвинул к его лицу десяток листков. Он в несколько приемов сел, неловко сгреб их, растер в мокрых, липких ладонях и поднес к лицу. Запах лета, покинувшего город. Когда еще представится возможность ощутить его?

Превозмогая боль и сплевывая кровь, он поднялся на локте и посмотрел между шеренг деревьев, в коридор аллеи, ведущий из парка к реке.

Он понял, что улыбается.

Вот здесь… да-да, именно в этом месте.

Он поднялся с лавочки, сделал несколько шагов, качаясь от ветра, боли и опустошения, а потом опустился на сухую спутанную траву. Здесь, на этом месте он с черемуховым суком в руке впервые заговорил с Галкой.

Здесь он был когда-то счастлив.

Осторожно, чтобы не расплескать остатки сил на донышке жизни, он перевернулся на спину и посмотрел прямо перед собой. На фоне безупречно голубого неба, пропитанного светом и взболтанного со сметаной облаков, он, как и тогда, видел ветви, сплетенные, узловатые, такие же кривые, как пальцы деда Пеши. Где-то там, за ветвями, за бесконечно долгим небом, за скопищами звезд и комками вселенной, была его мама. Быть может, она сейчас смотрела на него и улыбалась. Ее губы шептали слова, главнее которых в его жизни никогда не было.

Ощущая свет, разлившийся во мне, Артур улыбнулся ей в ответ.

Пусть так будет и дальше.

Ирреальная концовка

Глава 22

— Пусть так будет и дальше, — повторил он и поднес к кончику сигареты огонек зажигалки.

— Вы выехали из большого города, — сказал я, тоже закуривая. — Когда это случилось?

— Три часа назад. Еще сто двадцать минут езды, и я увижу папу. Я уже давно грелся бы в его объятиях, но мне вдруг понадобилось выговориться. — Его лицо внезапно просветлело, и он наморщил лоб. — Послушайте. Вы же едете в тот же город, в который и я! Зачем трястись на поезде? Сдайте билет и поедем вместе!

— А как же отец?

— Мы заскочим к нему в гости, и я вас познакомлю!

Я отодвинул в сторону рюмку и посмотрел на столик, за которым все это время сидели и тянули уже не кофе, а сок двое мужчин.

— Вы не можете познакомить меня со своим отцом, Артур.

Удивлению его, казалось, не было предела. Он был потрясен настолько, что на мгновение потерял дар речи.

Когда он к нему вернулся, Артур пробормотал:

— Почему?

— Потому что ваш отец умер двадцать два года назад.

Сигарета тлела в его пальцах. Рядом стояла пепельница, и самое время было опустить туда окурок. Но Артур делать это не собирался.

Когда он снова заговорил, голос его был жесток и груб:

— Это коньяк?

— Что? — не понял я.

— Это коньяк вас ошеломил?

Я вздохнул и растер лицо ладонями.

— Артур, твой отец умер в девяностом году от рака. Твоя мать пережила его на полтора года.

Мужчины поднялись и направились к нам. Их маневр Артур воспринял как угрозу. Он двинулся со стулом назад, отчего в кафе раздался неприятный скрип, положил руки на колени. Меж его пальцев по-прежнему тлела сигарета.

Мужчины подошли и сели таким образом, что каждый из них оказался между мной и Артуром.

— Что здесь происходит?

Я покусал губу, уставился в стол и сказал:

— Один из этих людей — твой дядя, Артур.

— Что за бред? — пробормотал он. — Я спрашиваю, что здесь происходит?

— Артур! — чтобы не волновать его, я постарался придать своему лицу выражение отеческого участия. — Этот мужчина — твой дядя. Родной брат твоего отца.

— А вы кто? — тихо спросил он, вглядываясь в мое лицо, безыскусно слепленное Господом.

— Я — человек, с которым ты общаешься восемь последних лет.

Он затравленно озирался, ища помощи, но никто к нему не спешил. Те двое, что сидели с нами за столиком, были спокойны. Думается, что даже если бы сейчас прогремел взрыв, они не шелохнулись бы.

— Какого черта?.. Знаете, мне нужно идти. — Артур поднялся. — Идиотизм какой-то.

Один из мужчин вынул из кармана видеокамеру и сказал:

— Присядьте. Вам все равно некуда идти. Посмотрите это. — Он включил камеру, поставил ее на стул так, чтобы жидкокристаллический дисплей был обращен в сторону Артура, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Да садитесь же.

Раздались первые звуки, Артур присмотрелся к экрану и медленно опустился на стул. Второй мужчина забрал из его руки сигарету и размял в пепельнице.

Я не видел экрана, но знал, что на нем происходит. При съемке камера была установлена над столиком в этом же самом кафе. Я сижу напротив Артура. Точно так же, как и сегодня все это время. На мне не серый костюм и плащ, а белая рубашка и джинсы. Это было год назад.

«Скорее всего, вы здесь проездом?..»

«Верно», — сказал я.

«Я тоже. Когда ваш поезд?»

«В восемь тридцать».

«Это сколько же?.. Семь часов, не так ли?»

«Получается так». — Это я.

«А куда вы едете, если не секрет?»

«Да какой там секрет! В Новопичугово».

«Черт побери, так не бывает. Я и сам туда еду! Я же родился в этом городе!»

«Какое совпадение», — сказал я.

«Скажите, как вы намерены распорядиться этими своими семью часами?»

«Думаю выпить коньяку и отправиться на вокзал. Этот город похож на кладбище».

«Я оплачу весь коньяк, который вы здесь закажете, если согласитесь выслушать меня».

«А сами не пьете?»

«Мне запретил врач!» — Это Артур.

«А почему вы решили, что я тот, кто вам нужен?»

«Так, кроме вас, здесь никого нет!»

«А эти двое за соседним столиком?»

«Им есть о чем поговорить и без меня».

«Разумно».

Я не сводил глаз с Артура. Его лицо исказила гримаса изумления, почти боли. Он смотрел на экран, водил по нему глазами, слушал и выглядел разбитым.

«Вы бываете в парке у Дома культуры?»

«Редко. Эй, бармен, принесите бутылку лучшего коньяку!»

«Это долгая история?»

«На бутылку. Может, чуть больше».

Артур попытался подняться из-за стола, но один из мужчин мягко положил руку ему на плечо и заставил опуститься.

— Это подделка, да? Вы меня разыгрываете? Кому это нужно? Кто вы?..

— Артур, смотрите запись.

Я услышал его голос из динамика камеры:

«Вас, конечно, интересует мое имя. Я все расскажу, всему свой срок. Время нельзя торопить, под него нужно подстраивать свою жизнь. Как только начинаешь делать наоборот, все переворачивается с ног на голову.

Все началось в сентябре тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Тогда Москву потрясла страшная весть. В городском парке, устроенном по рекомендации Сталина, был обнаружен труп молодой девушки.

Это известие назвать исключительным было невозможно, потому как Москва не тот город, где убийства совершаются раз в квартал. Убили и убили — чего в панику впадать? Не такое видели. Но именно то, как было изуродовано тело девушки, и возмутило умы горожан.

Характер увечий позволил старому криминалисту прокуратуры Юго-Западного округа столицы Урмасу Оттовичу Левитису сделать однозначный вывод. Практически все раны были нанесены молодой женщине при жизни. А после, уже в анатомической лаборатории, судебный медик отойдет от изученного им трупа, с треском снимет резиновые перчатки и сядет к столу. В заключении, приобщаемом к уголовному делу, ему придется указать еще два факта. Каждое погружение лезвия неустановленного оружия неизвестного убийцы в молодое женское тело ставило своей задачей вызвать адскую боль — это первый. Убийца об этом знал — это второй.

Юго-западная часть столицы погудела и утихла, как это всегда бывает. Боль осталась лишь в памяти близких.

В июне семьдесят восьмого все повторилось. На городской свалке, на окраине Ясенева, в излюбленном месте обитания бродяг, скрывающихся от милиции, был найден труп. Еще одна девушка, вернее, то, что от нее осталось. Старший следователь по особо важным делам прокуратуры Юго-Западного округа Николай Ильич Рехтин возбудил уголовное дело по статье «умышленное убийство». Только в отличие от случая годовалой давности, к квалифицирующему признаку «совершенное с особой жестокостью» добавился еще один: «женщины, заведомо для виновного находившейся в состоянии беременности».

Ошибки быть не могло, ибо в заключении все того же судебного медика-эксперта значилось: «Из тела удален плод. По общему состоянию тканей и внутренних органов можно сделать вывод о том, что беременность была прервана хирургическим путем».

«Чтобы тебе было понятно, — объяснял Рехтину криминалист Левитис. — Живую девчонку сначала выпотрошили как рыбу и лишь спустя некоторое время — добили. А может, и не добивали. Это наиболее вероятно. Она умерла от кровопотери. Или боли. Что не исключает первое».

Объединить оба уголовных дела в одно производство Рехтин решил в августе следующего года, когда слесарь одного из ЖЭУ все того же Юго-Западного округа обнаружил в канализационном люке еще одно тело молодой женщины. Формального судебно-медицинского заключения по этому факту он ждал лишь для вынесения официального постановления об объединении.

Если после второго случая Рехтин еще на что-то надеялся, то теперь все сомнения рассеялись как утренний туман. В городе жило, ело, пило из автоматов газировку и резало живых людей очень странное существо. Нелюдь, обладающий неплохими знаниями в области медицины и биологии.

Чтобы понять первое, Рехтину достаточно было бросить взгляд на труп. Чтобы осознать второе, ему пришлось пригласить в морг одного из ведущих хирургов Склифа. Едва откинули простыню, тот попросил у Левитиса перчатки. Потом, сверкая возбужденными глазами, он водил руками по изуродованному телу, проникал пальцами в раны и копался во внутренностях женщины, еще при жизни увидевшей смерть.

«Это делал садист», — равнодушно даже для хирурга сказал он, отмывая руки под мощной струей воды.

Она била в жестяную раковину, проржавевшую от старости, и зловещий шум придавал его словам особый колорит.

«Это я вам как врач говорю. Думаю, женщина умерла от помешательства, вызванного болью. Если возникнут какие-либо дополнительные вопросы, я у себя в больнице».

Вот так вот, и никак иначе. Простая душа. Он сказал: «Если возникнут вопросы».

Хирург, скорее всего, плохо представлял, кому это говорил.

Рехтин спрашивал много раз. Хирургу удалось забыть о следователе из окружной прокуратуры только тогда, когда он ответил на все вопросы.

Заключение еще не пришло, а Рехтин уже вынимал из сейфа новую, хрустящую корочку с надписью «Уголовное дело». Она будет общей обложкой для всех трех уголовных дел.

«Все только начинается, не правда ли?» — раздался мой голос.

«Вы догадливый слушатель», — отметил Артур.

Его рассказ продолжился:.

Чудовище еще дважды напомнит о себе. В июне восемьдесят первого года и в июле восемьдесят пятого.

Новенькая, пахнущая типографской краской корочка уголовного дела пожелтеет, затрется и изменит запах на пыльно-кислый. Так пахнут все дела, не поддающиеся раскрытию и расследованию долгие годы. А Рехтину еще трижды придется открывать свой сейф, чтобы достать новые обложки. Но и те прокиснут скорее, чем будет издан приказ об отправлении следователя в отставку по наступлении пенсионного возраста.

К апрелю двухтысячного, перед пенсионной сдачей дел, Николай Ильич положит на свой стол восемь пухлых томов уголовного дела, заведенного на «юго-западного потрошителя».

Хирург из Склифа умрет за год до этого, в возрасте семидесяти четырех лет.

Прокурор-криминалист Урмас Оттович Левитис во время путча тысяча девятьсот девяносто первого года будет смертельно ранен шальной пулей у Белого дома. Может быть, она была пущена из ствола автомата бойца «Альфы» или прилетела с противной стороны. Никто никогда не узнает правды.

Некоторые убийства история заставляет называть трагическими, списывая их на революционные ситуации. Они не подлежат раскрытию ввиду малой значимости по отношению к общей ситуации. Так было и на этот раз. Интерес Левитиса к политической жизни страны угаснет в операционной клинике Склифосовского. Той самой. На столе того же хирурга.

Ушли из жизни все, кто мог помнить подробности этих убийств. Осталось лишь то, что следователь записывал собственной рукой в пухлые прокисшие тома уголовного дела.

Шестидесятитрехлетний Николай Ильич Рехтин, бывший «важняк» прокуратуры Юго-Западного округа, переедет в Бачурино, за МКАД. Подальше от привычных мест, надоевших своей суетой за семь десятилетий жизни. Продав в Конькове трехкомнатную квартиру, они с женой купят двухэтажный дом с камином на берегу озера.

Его жена, выходя вечером на крыльцо, будет наблюдать одну и ту же картину: ее муж, склонив голову, сидит в резиновой лодке на середине озера. Удочка его, кажется, даже без наживки, будет торчать из нее нитью, едва видимой на расстоянии. Она недвижима, как и водная гладь. Суета ушла, наступил покой, и он переносится еще тяжелее, чем та суета, от которой состоялось запланированное бегство.

С тех пор как Рехтин ушел со службы, минуло двенадцать лет. Выросли чужие дети, родились чьи-то внуки, мир перевернулся с ног на голову. А он не переставал о чем-то думать. Рехтин не спал ночами, ворочался на своей половине кровати, спускался вниз и зажигал камин. Николай Ильич смотрел на пламя, и оно возвращало его в то время, когда еще можно было что-то сделать и исправить.

Иногда он собирался и уезжал в столицу. Когда возвращался, жена его ни о чем не спрашивала. Ей были хорошо известны причины таких бесконечных раздумий. Тогда, в двухтысячном, никто не мог понять, почему Рехтин не хотел уходить на пенсию. Он словно цеплялся за какую-то возможность доделать то, что уже не в силах был одолеть. Так казалось всем…»

— Мы будем слушать это дальше или мне приказать остановить запись? — поинтересовался я.

— Что это такое? — пробормотал Артур, совершенно оцепенев.

— Это рассказываете вы, — объяснил я, и мужчина, названный мной дядей, обреченно опустил голову.

— Как я мог это рассказывать?

— Меня и самого это интересует, — ответил я.

— Но я же не знаю ничего подобного! Я впервые слышу эту историю!

— Я знаю, — выдержав паузу, ответил я.

Он смотрел на меня долго, чуть опустив нижнюю челюсть.

— Что ж, послушаем дальше, — решил я.

И Артур снова заговорил с экрана:

«Тринадцатого апреля две тысячи двенадцатого года Николай Рехтин вышел к почтовому ящику за газетами. Пользуясь паузой, Маргарита Алексеевна быстро поставила на стол кофе, гренки и джем. Сегодня они уезжали вечерним поездом в Тоцк. А оттуда самолетом в Самару. Старые друзья приглашали их на свадьбу сына, а в Тоцке намечался день рождения ее сестры. Поездка обязательно должна была состояться, хотя причиной было, конечно, не бракосочетание и не юбилей родственницы. Просто теперь ей хотелось сбежать и от этого дома, и от озера, не приносящего рыбы.

Своих детей у Рехтиных не было, жена следователя не могла выносить ребенка — так иногда случается. Даря что-то людям, Бог непременно их должен чего-то лишить. Так случается всегда.

Но поездка, которая виделась ей как кратковременное облегчение, не состоялась. Как и завтрак. Николай Ильич вошел в дом, бросил на кресло у камина кипу газет и, не останавливаясь, начал подниматься наверх.

Он сказал супруге, что позавтракает в городе и вернется поздно. Сорокалетний стаж жены следователя прокуратуры не позволял ничему удивляться даже теперь, когда остались позади все бессонные ночи и боязнь одиночества. Она подошла к газетам, брошенным мужем на кресло. Верхняя из них была переломлена на изгибе. Женщина подняла ее и, нащупывая в кармане очки, поднесла к глазам.

Ее взгляд мгновенно уперся в жирный заголовок: «Зверь на Юго-Западе столицы».

Она читала и чувствовала, как дрожат ее руки…

«Что-то из мира криминала?» — услышал я свой голос.

«Не помню дословно, но в заметке говорилось о том, что убийца выпотрошил свою жертву, оставив ее сходить с ума от боли. Но вы понимаете, какое впечатление на жену Рехтина произвела эта статья».

Она обреченно повернулась к мужу, спускающемуся по ступеням, и разглядела его ревниво, как в прошлые годы. Когда еще не было этой седины, затянувшей всю голову, мешков под глазами и морщин на щеках и лбу. Будь жена стократ уверена в верности суженого, она всегда подумает о том, как на него будут глядеть другие женщины.

Но только любящая жена отправит на работу мужа, одетого с иголочки. Он — следователь. Он лучше всех.

На нем был новый костюм — серый, с оливковым отливом, пиджак, черные брюки, кожаная куртка того же цвета. Не китайский ширпотреб, а тонкая, мнущаяся в движении как рубашка, испанская кожа. Туфли, купленные сразу после увольнения, — Рехтин всегда мечтал о них — дорогие, тонконосые, их хватит теперь до конца если не жизни, то того ее отрезка, когда модельная обувь ему будет нужна.

Руки Николая Ильича копошились под подбородком. За шестьдесят лет жизни он так и не научился повязывать галстук. Рехтин спустился и подошел к жене. Такой старый и такой молодой.

«Ты никуда не…» — решительно начала она и осеклась, встретив взгляд мужа.

Перед ней стоял тот тридцатилетний следователь прокуратуры. Только осунувшийся и немного сутулый. Лишь глаза оставались прежними — живыми, бездонными, с хитринкой.

«Не трать понапрасну деньги. — Это было лучшее, что можно выжать из сказанного в начале. — Тут тебе хватит на три дня».

Кто бы сомневался, что раньше он не приедет.

Жена поцеловала мужа и положила ему деньги в карман пиджака точно так же, как делала это на протяжении долгих сорока лет.

Она видела его последний раз в жизни.

В то утро, когда бывший следователь прокуратуры Юго-Западного округа столицы Рехтин вышел из дома, в свой кабинет в генеральной прокуратуре вошел ныне действующий следователь по особо важным делам…

«И кто же это был?» — донесся до меня мой голос из камеры.

«Я».

«То есть вы — следователь генпрокуратуры?»

«Совершенно верно. И в свой город я еду, как вы уже догадываетесь, не в отпуск…»

Я дотянулся и отключил видео.

— Артур, далее в течение семи часов вы рассказываете о том, как искали убийцу, и в конце концов ваши поиски увенчались успехом. Могу поклясться, что этот рассказ не позволит даже усомниться в вашей искренности.

— Кто вы? — Этот вопрос в который уже раз прозвучал под крышей кафе.

— Я ваш лечащий врач. А вы — мой пациент.

— А… — Артур повернулся к мужчинам. — А — они?

— Мужчина слева — мой ассистент. С ним вы знакомы пять последних лет. А этот человек, как я вам уже говорил, — ваш дядя. Раз в год он имеет право обратиться в клинику, где вы проходите лечение, с просьбой о вашей выписке. Однако в соответствие с положением вы должны доказать, что здоровы.

— Разве я… не здоров?

— Ваш дядя хочет забрать вас к себе и прилагает к тому максимум усилий. В этом кафе мы с вами встречаемся вот уже пятый раз подряд. Пять последних лет. Я мог бы показать вам записи и ранних наших встреч, проводимых здесь, но это не имеет смысла. Ведь речь идет не о вашем согласии выписаться, а о наших доказательствах того, что вы не можете покидать стены клиники до конца своих дней.

— И вы говорите мне об этом… вот так, спокойно? — прошептал в диком изумлении Артур.

— Я говорю это для вашего дяди.

— Но слушаю-то я!..

— Вы напрасно волнуетесь, Артур. — Я вздохнул и посмотрел на дверь, в которую входили двое санитаров. — Уже завтра утром вы не вспомните этот разговор, меня и это кафе.

Один из санитаров мягко, но властно взял Артура за локоть. Тот поднялся и окинул всех вопросительным взглядом.

— Идите, Артур, — разрешил я. — Мы встретимся с вами вечером.

Бармен сменился. Теперь за стойкой стоял молодой паренек. То и дело он раздирал рот зевотой, а занимался тем, что с хрустом протирал стаканы, которые до него точно так же драил предшественник.

— Хотите выпить? — предложил я. — Коньяк здесь и правда недурен.

— Спасибо, нет, — подумав, сказал дядя Артура. — Мне хотелось пить, когда я его слушал. Сейчас — не хочу.

— Вы можете сколько угодно писать письма в аппарат уполномоченного по правам человека. Вы вправе и дальше заваливать суды исками, а прокуратуру — жалобами. Но все и всегда будет заканчиваться в этом кафе.

— Почему именно это кафе?

— Потому что оно первое встречается ему, когда он сходит с крыльца клиники. Вы садитесь с моим ассистентом за столик, а после открывают дверь перед Артуром. Мне остается только войти через пару минут. — Я скомкал салфетку, вяло бросил ее на стол и пожал плечами. — Он просто не знает, куда ему идти, входит в первые попавшиеся открытые двери, и на этом все заканчивается. Ваш племянник не помнит ничего из того, что случилось с ним на самом деле.

Дядя Артура упрямо замахал руками. Он делал это вот уже в пятый раз за последние пять лет.

— Но он же вспомнил, что ему нельзя спиртное?

— Он помнит только то, что касается его лечения. Разве это не странно? Артур не описывает интерьер своей квартиры в городе, где жил мальчиком, но совершенно понятно расставляет мебель в больничной палате, где якобы лечился после аварии. Его кровать и тумбочка стоят в клинике точно так же. И точно так же каждое утро я подхожу к нему и разговариваю с ним.

Мужчина поморщился.

— Знаете, тот случай в сентябре две тысячи восьмого года… С тех пор многое могло измениться. Он не представляет опасности для общества.

— Хотите еще раз рискнуть? — Я почувствовал, как меня начинало одолевать раздражение. — Тот случай в сентябре восьмого года, который вы упомянули, подтвердил мою уверенность в том, что Артур опасен для общества всегда. Забыли, чем это закончилось? Вы нашли знакомого в прокуратуре, и Артур оказался на свободе. Чем закончилось, я вас спрашиваю? Через три дня он убил старика, заподозрив в нем служащего концлагеря в Дахау, где у Артура был замучен дед. Скажите, ваш папа погиб в Дахау? Нет, он до самой своей смерти в восемьдесят девятом был секретарем райкома партии. Семья старика в шоке, прокурорский вылетел с работы, Артур вернулся в клинику.

— Но прошло четыре года!..

— Артур останется здесь, — заверил я его. — Запись будет приобщена к ответу в прокуратуру и остальные инстанции, куда вы обращались. Прощайте.

— До встречи в следующем году, доктор, — убежденно пообещал дядя Артура.

— Послушайте, вы не понимаете. Артур никогда не приспособится к другой жизни. Смерть отца его подкосила, матери — доконала. Обычно вы присутствуете на встречах, которые длятся не более двух часов. Сегодня я специально растянул для вас доказательство на семь.

— Он уложился в это время!

— Так вышло, потому что я изначально установил рамки. «Семь часов» — помните? Если бы я сказал «двадцать», он сочинял бы, пока без сил не свалился бы под этот стол!

— До встречи, доктор.

Я посмотрел на него с сочувствием. Так, во всяком случае, старался сделать.

— До встречи.

Когда он ушел, я попросил бармена принести чашку чаю.

Чем дольше я общался с Артуром, тем с большим беспокойством вглядывался в свое прошлое. Чьи жизни он переживал раз за разом? Где эти люди? Быть может, отыскав их, я нашел бы и лекарство от его воспоминаний.

Хоррорная концовка

Глава 22

— Пусть так будет и дальше, — повторил он и поднес к кончику сигареты огонек зажигалки.

За время работы я перестал удивляться. Все неожиданное, необъяснимое всегда находило у меня истолкование. Трудясь в отделе по розыску преступников, находящихся в бегах десятилетиями, перестаешь поражаться событиям, которые могли бы вызвать шок у так называемых обычных людей. В этом отношении я сильно отличаюсь от них и завидую им.

Мне трудно поверить в волнение при виде заката или замирать в кинозале при неожиданном режиссерском трюке. Иногда мне кажется, что все эти номера давным-давно придуманы мною и теперь выставляются бестолковыми режиссерами как собственные находки. Все то, чего человечество еще не знает об убийствах детей, я уже начинаю забывать.

Пятьдесят два года — немалый срок. Если бы не спорт и отсутствие семьи, я давно уже распрощался бы с необходимостью просыпаться каждое утро с желанием найти очередного мерзавца, вынимающего нож при виде ребенка. Я плохо представляю, вернее сказать, вообще не представляю, что будет, когда иссякнут силы и встанет вопрос о моем уходе.

Я ничего не умею. Только — искать убийц, разгадывать тайны их темных попутчиков и идти по следу. Когда время укажет на невозможность заниматься любимым делом, я, наверное, умру.

Не хочу огорчать Артура, пусть едет к отцу, наполненный свободой и светом, которого ему так не хватало в жизни. Признаться, не думал, что именно так может выглядеть одна из жизней, затронутых человеком, которого я разыскиваю столько лет…

Пусть Артур не знает, что человек, оставленный им в больнице, — не убийца Толика и других детей. Я отрабатывал этого водителя около двух лет и в конце концов понял, что это не мой клиент.

Пятнадцать лет назад у меня в руках оказалось дело об убийстве детей в том самом городе, в который сейчас возвращается Артур. Все это время я ищу человека, доставившего людям столько страданий. Теперь мои поиски подходят к концу.

Мы встретились с Артуром непредумышленно, как часто случается с людьми моей породы. Божье провидение? Но я не верю в подобные вещи. Скорее это чертова петля. Или — подарок. В конце концов, я должен был быть вознагражден кем-то за то, что нашел нежить.

Тем не менее все эти семь часов рядом со мной, неопознанно, как детский страх Артура, присутствовало удивление. Но вот оно уже и прошло. Так, эпизод в жизни…

— Желаю вам удачи, Артур. — Я искренне протянул ему руку. — Время, проведенное с вами, я могу смело считать счастливым случаем.

Он поднялся и улыбнулся.

— Надеюсь, и коньяк не подвел.

— Коньяк хорош. Кстати, почему врач запретил вам пить?

— Поджелудочная. Чертова болячка. Желаю вам хорошо отдохнуть.

— Не исключено, что мы встретимся, — заметил я.

— Возможно.

Я вынул из кармана записную книжку, оторвал листок и написал на нем номер телефона.

— Позвоните мне, как побываете в том парке.

Он кивнул, взял листок, бросил взгляд на бармена и ушел. Деньги за коньяк Артур оставил на столе.

Я попросил принести чай и посмотрел на часы. У меня еще было время подумать о деле.

Город Артура встретил меня приветливо. Видимо, он не догадывался о цели моего визита. Я знал адрес, но прежде стоило дождаться курьера.

Доев пломбир, я опустил обертку в урну и вытер руки платком. Ничего не поделаешь, люблю мороженое. Семнадцать лет жизни в детском доме принуждали меня наверстывать упущенное. Сгущенное молоко, мороженое, конфеты и шоколад — все, чего я был лишен те семнадцать лет — поедались теперь мною в огромных количествах.

Если информация верна, курьер должен появиться. Тридцатилетний выродок с зачесанными назад волосами, в узких джинсах и легкой курточке. Так теперь выглядят педофилы. Помимо узких джинсов, они еще имеют семью и работают инженерами. Из большого города он вез заказ моему клиенту. Очередную погубленную душу и жизнь.

Едва я спрятал платок в карман, на улице появился этот тип.

Курьер сменил курточку на костюм, почти приличный, выглаженный, надел свежую рубашку небесно-голубого цвета. Он торопился куда-то мелким, но частым шагом. Рядом с ним почти бежала девочка.

Я всматривался в лицо ребенка и в очередной раз пытался понять, почему изверги вроде этого курьера всегда готовы уничтожать других людей. Ответ был: деньги.

Как ни ждал я, а появление его все равно оказалось неожиданным. Пришлось даже газету развернуть.

Аромат какого-то горького парфюма волной затронул меня, сидящего на лавочке у подъезда, и понесся вслед за хозяином.

— Скоро придем, — сообщил он девочке.

Сунув газету в урну, я поднялся и направился вслед за курьером. Когда мы прошли таким образом пять или шесть парковок и три квартала, я начал подумывать о том, что девочка порядком устала и хочет пить. Но курьера это не смущало. Он рассматривал ребенка, идущего рядом, как товар. На пересечении улицы Революции и Коммунистической он замедлил ход и стал осматриваться.

«Привычку не пропьешь», — подумал я.

Потом курьер вынул из кармана телефон и куда-то позвонил. Чтобы не мешать прохожим, он отошел к рекламному щиту, держа девочку за руку. Я тут же этим воспользовался, пересек тротуар и быстро встал с другой стороны щита.

Курьеры-педофилы не говорят по телефону громко. Даже дома. Стоя за дверью, никогда не разобрать, о чем речь. А здесь, во время полуденной суеты, у самой дороги, я даже и думать не смел, что что-то расслышу, лишь изредка отстранялся от щита, чтобы заглянуть вниз. Как только ноги курьера и девочки шевельнутся в каком-то направлении, нужно тут же двигаться в обратном. Не хватало еще выйти из-за щита вместе с ними.

До меня донеслось:

— Хорошо, я поднимаюсь…

Я осторожно выглянул из-за щита. Как и следовало ожидать, курьер двигался к проезду между домами. Со двора он должен будет войти в нужный подъезд. Видимо, курьер добрался до последнего ориентира, например этого вот рекламного щита, и теперь уточнил направление финишной прямой.

Она оказалась удивительно кривой. Почти дыша в затылок курьеру, я вошел во двор и дождался, пока он закончит осмотр пространства за своей спиной. Курьер вошел в подъезд, я последовал за ним. Тут же начались кошачьи игрища. Обут он был в мокасины, и ступать шаг в шаг за ним в туфлях было мучительно неудобно. На четвертом этаже курьер остановился.

— Куда мы пришли? — услышал я вопрос девочки.

— Куда надо, — был ответ.

Конечно, больше не стоило играть роль заботливого отца или дяди.

Я уже поднял ногу над следующей ступенью, перенес вес тела вперед и понял, что сейчас придется-таки шлепнуть по ступени. Уже падая, я завалился набок и вцепился в перила. Их вид, безупречно монолитный, намекал на то, что они могли выдержать даже слона.

«Как только перестаешь следовать главному правилу жизни, происходит катастрофа», — пронеслось в моей голове, когда перила под моим весом качнулись.

Подъезд наполнился такой полифонией, что моя спина покрылась гусиной кожей.

Все не то, чем кажется. В это можно не верить. Но следовать такому принципу нужно всегда. Когда-нибудь это станет подсказкой при решении задачи, где неправильный ответ означает смерть.

Я отстранился от перил, прижался спиной к стене и опять услышал ту же самую полифонию. Нет сомнения — это в перила вцепился курьер. Сейчас он смотрел вниз.

И снова наступила тишина.

Звонок.

Я бесшумно перевел дух. Курьер не позвонил бы, если бы не убедился в своей безопасности. Дверь открылась, но разговор, всегда проходящий по одному из нескольких известных мне шаблонов, не прозвучал. Было слышно, как курьер потоптался на пороге и вошел внутрь. Замок молчал.

Я ринулся по лестнице вверх, наклонился, чтобы меня не было видно в глазок, и прижался к бетонному блоку между двух квартир.

«Курьер не может стоять на пороге вечно, — думал я. — Он войдет. Даже если его не пригласят, он обязательно все-таки войдет, чтобы проверить, что в квартире нет копов. Только потом начнется разговор».

За дверью не было слышно ни единого звука. Я приоткрыл створку. Прихожая оказалась пуста. У меня имелось мгновение, но его хватило на то, чтобы войти в квартиру. Скользнув взглядом по стене, я увидел дверь из толстого непрозрачного стекла, в эту же секунду услышал приглушенный голос и звуки приближающихся шагов.

— Простите, что вошел без приглашения, но дверь была открыта, а на звонок вы не отреагировали.

Глаза мои лихорадочно искали убежище в глухом коридоре.

— Для вас она и была открыта, — послышался ответ.

Ждать дальше было вредно для здоровья. Я открыл стеклянную дверь, ведущую в темную комнату, снова прижался спиной к стене, а ухом — к щели между косяком и дверью. В комнате тонко тянуло парфюмом. Видимо, это была спальня.

— Итак, сколько вы хотите?

— А как сильно вы хотите ее?

— Перестаньте пороть чушь. Каждый предмет имеет свою цену. Она не может колебаться от желания приобрести его.

— Мы оговаривали цену. Три тысячи евро.

— Я дам вам две, — пообещал неизвестный.

— Всего хорошего, — ответил курьер, и до меня донеслось клацанье дверной ручки.

— Подождите! — Я услышал, как по полу суетливо застучали тапочки. — Это всего лишь торг.

— Мы не на базаре.

— Но и не в магазине, да? Деловые люди всегда обсуждают цену.

— Мы обсудили ее по электронной почте два дня назад. Цена — три. Вас это устраивает?

— Хорошо. Сейчас…

Я на секунду зажмурился от света, вспыхнувшего наверху.

Кафель до потолка, ванна в углу. Шторка полукругом. Унитаз в другом углу. Шкафчик для полотенец. Раковина-стойка с золотым краном. Все это я рассмотрел за десятую долю секунды.

Твою мать!.. Ванна!

Не раздумывая и секунды, я запрыгнул в нее и остановил колыхание шторки в тот момент, когда дверь открылась. Я стоял посреди ванны и старался дышать через раз.

— Вот деньги, — донеслось до меня из коридора. — Все?

— Все. Я хочу, чтобы вы забыли обо мне.

Теперь я слышал хорошо — хозяин вошел в ванную.

Огромная рука с перстеньком на мизинце втиснулась между стеной и шторкой и раскрутила кран. С потолка на меня обрушился ледяной водопад.

— Что? — спросил хозяин, и рука с растопыренными пальцами замерла над смесителем.

— Я сказал, что теперь вы должны обо мне забыть. Это был разовый заказ.

— Вы мне не доверяете?

— А почему я должен это делать — доверять? Вы же мне не доверяете, не так ли?

Рука взялась за второй кран, и пальцы, цокая перстнем, открутили его почти до отказа.

На мою голову обрушился почти кипяток. Но хозяин закрутил кран наполовину и вовремя отдернул руку.

Теперь передо мной появилась ладонь. Мой клиент пробовал температуру воды. Убедившись в том, что не замерзнет и не ошпарится, он поправил шторку, чтобы вода не прыскала на кафель.

Сплевывая воду, стекавшую в рот, я ждал, пока курьер уйдет. Он — не моя забота. Его накроет другой человек. Не в этом городе.

Дверь хлопнула.

Клацнул замок ванной комнаты.

— Проходи, проходи, моя хорошая…

Я ковырялся языком в зубах и раздумывал, как сделать работу так, чтобы это не видела девочка.

— Какая ты красивая. И платьице у тебя нарядное. Как тебя зовут, малышка?

— Таня, — услышал я голос девочки.

— Ах, какое хорошее имя! Таня! Тебе сколько лет, Танечка?

— Скоро будет восемь.

Я никак не могу к этому привыкнуть. Двадцать лет занимаюсь этим, а не выходит. Не укладывается в голове. Когда суровая реальность впихивает в мою голову правила жизни таких вот людей, этому все время мешают какие-то выступы. Наверное, больше меня ничто так не будоражит. Уже не удивляет, а выворачивает.

— Да ты уже почти взрослая! — то ли восхитился, то ли огорчился хозяин. — А где Танечка живет?

Я стоял в метре от него. Нас разделяли тонкая светонепроницаемая пленка и пятнадцать лет поисков.

Я слышал каждый звук, доносившийся через шторку, и шевелил пальцами ног. Вода хлюпала в туфлях, но мне не было до этого дела. Я промок насквозь от макушки до самых носков, так стоило ли нервничать из-за воды в обуви?

— В другом городе.

— В другом городе? — Я услышал смех. — Ой, как далеко. Танечка, раздевайся. Вот сюда можешь платьице сложить, носочки. А потом мы пойдем мыться.

— Я не хочу мыться.

«Может, мне помыться? — подумал я. — Шампунь — вот он. Чего зря обливаться-то?»

— Нет, Танечка пойдет мыться. Вместе с дядей, да?

— Нет, я не пойду.

— Пойдешь, маленькая сучка. Я за тебя три штуки евро заплатил. Сперва мы помоемся, а потом поиграем в больного и врача. У меня вот тут болит…

Я откинул шторку и шагнул из ванны на пол.

— Где у тебя болит?

Девочка не удивилась. Это было бы странно. Ведь в этой квартире все и без меня непонятно. Удивился хозяин, когда из его ванны, как Черномор из моря-океана, вышел мужик в плаще.

Снизу, без размаха, но очень сильно и резко я ударил хозяина ладонью в горло. Огромный, килограммов в сто двадцать весом убийца схватился за горло и попятился назад.

— Здесь больно? — не повышая голоса, вежливо спросил я. — Сейчас дядя тебя вылечит. Танечка, выйди, пожалуйста, за дверь.

Хозяин поднимался, остервенело хрипя. Я качал головой и стоял перед ним, уперев кулаки в бока.

— Как долго я тебя искал. Однако с кем промашки не бывает, верно? — Я резко ударил громилу ногой в грудь.

Тот снова рухнул, и от его падения качнулось мое изображение в зеркале.

— Долбаный педофил. Вспомни семьдесят девятый год. Цыгане, мальчики — не забыл?

Я врезал ему ногой по лицу. Вместе с брызгами воды белоснежный кафель покрылся кровавым крапом.

— Но я знаю, ты и не забывал. Ведь это было только начало. Ты лишь входил во вкус.

Он вскочил, ринулся вперед как медведь и ударил меня головой в грудь. Несмотря на готовность к чему угодно, я потерял равновесие и полетел спиной, прямо как манекен из витрины, в которую врубилась машина. Я наклонил голову, чтобы не удариться затылком, ушел в сторону и встретил хозяина правой. Удар получился не сильным, но я на это и не рассчитывал. Кулак въехал в нос хозяина квартиры, вмял его и свернул в сторону. Прыгая как на ринге, я выбрался из угла и занял центр ванной комнаты.

Из сломанного носа убийцы ручьем лилась кровь. В этом теле ее было много. Теперь она вся торопилась наружу, смешивалась с водой, брызжущей из душа, и собиралась в узкий ручеек, чтобы сбежать от хозяина в сливное отверстие на полу.

— Убью, шакал!.. — фыркая красными пузырями, прорычал он и выдернул рукой ящик из стойки под раковиной.

Я увидел два десятка медицинских инструментов, от скальпеля невероятных размеров до пилы и клещей, и понял, что пора заканчивать.

— Сколько девочек ты здесь порезал, плохой мальчик? — процедил я, глядя исподлобья и опуская руку в карман плаща.

— Сейчас встретишься и посчитаешь…

— Слышал, ты перешел на девочек недавно. А до этого тебя интересовали исключительно мальчики.

Я не видел, что именно зажато в кулаке моего клиента. Не зрение, а внутреннее чутье давало мне представление о предмете, который как зеркало отражал свет лампочек, горящих под потолком. Представить, какой он формы, было невозможно. Фантазии людей, имеющих обыкновение резать детей как кроликов в собственной ванной, были куда шире моих способностей их искать. Мало ли чем можно кромсать детское тело.

Кровь все лилась из ноздрей хозяина, но он этого не замечал. Боксер на ринге, избитый до полусмерти противником, мечтает дожить до середины двенадцатого раунда и вложить все силы в один-единственный удар. Больше ему рассчитывать не на что. В том же состоянии сейчас находился и мой клиент. Ему нужно было нанести всего один удар.

Он выбрал время для этого, ринулся вперед и резко затормозил на мокром полу, рассчитывая, что я отшатнусь или брошусь навстречу. Тут, воспользовавшись инерцией движения моего тела, можно будет меня и прикончить. Здоровяк дотянулся ножом, рассек рубашку на моей груди.

Но вместо того чтобы испугаться, я выбросил руку вперед и только потом отступил к стене.

Убийца засмеялся.

— Больно? — горя глазами и отрывисто дыша, выдохнул он. — То ли еще будет.

Глядя исподлобья и улыбаясь уголками губ, я пошел вдоль стены и тихо проговорил:

— Боль — очень странное чувство. Ты не воспринимаешь ее сразу. Адреналин пожирает сигналы, посылаемые мозгу, словно боль и разум стоят в одной пищевой цепочке. Боль приходит потом, когда отваливает первая волна, сверкает как молния, ослепляет.

Он поворачивался вслед за мной, беспрестанно сплевывал кровь, сочащуюся из носа, и внимательно смотрел в лоб незнакомца, явившегося без приглашения, огромными, красными от возбуждения глазами.

— Боль наносит первый удар, когда ты этого не ждешь, — заколдовывая его, бормотал я, низко наклонив голову и зная, что из-за бровей ему почти не видно моих глаз. — Когда кажется, что лучше не бывает, а хуже не будет никогда. Тут-то она и рушит все надежды. Сейчас ты узнаешь это…

Я взмахнул рукой и отступил.

Его тряхнуло, и он тоже сделал шаг назад. Глаза громилы полезли из орбит, когда он сошелся взглядом с тем местом, которое послало ему сигнал о смертельной опасности. Его запястье было вспорото до самых сухожилий. Оттуда уже давно, окрашивая мокрый пол ванной в багряные тона, била в две струи кровь.

— Когда?! — захрипел он. — Сволочь! Откуда ты здесь взялся?!

Одной ладонью он зажимал рану, а во второй удерживал скальпель размером с тесак. Здоровяк боялся остаться безоружным. Ударить меня он уже не мог, но и не отпускал скальпель, потому что это гарантировало бы его смерть. Чем сильнее этот тип сжимал рукоять, тем быстрее, гонимая напряжением, уходила из него кровь.

— Я заплачу, сколько ты скажешь! — роняя нож и отступая, прокричал хозяин квартиры. — Ты никогда не видел столько денег!.. — Он упал на одно колено и протянул ко мне пропитанные кровью, блестящие рукава халата. — Помоги остановить ее! Помоги!..

Я опустил нож, приблизился к нему и спросил:

— Тебе страшно?

— Да, я умираю от страха! Не убивай, помоги перетянуть рану! Там… — Он повернул голову в сторону двери. — В прихожей есть ремень. — С каждой секундой его движения становились все менее выразительными, а речь — все более бессвязной. — Я не хочу умирать. Я слишком молод для ухода. Я только пришел сюда…

Я обошел здоровяка, наклонился и обнял его.

— Ты помнишь семьдесят девятый год и пятерых замученных мальчиков?

— Да, да! Я все расскажу!..

— Кому?

— Тебе!..

— А я все знаю. Тебя не могли найти, потому что ты не был местным. Каждую неделю ты приезжал из большого города и развозил товары по магазинам. Никто не обращал на это внимания, потому что ты появлялся всегда в разные дни. Я прав?..

— Ты прав! Кровь уходит! Перетяни рану!..

Я вздохнул и сел рядом с ним. Плащ все равно был уже в крови. Я унесу его с собой. Переодеться в сухое тоже смогу — этот человек одного роста со мной.

— Сколько девочек закончили жизнь в этой ванной?

— Пять… шесть, нет, пять. — Он покачнулся и упал на бок.

— Пять или шесть… — повторил я. — И всех тебе доставил этот курьер?

— Да. Помоги, мне холодно. — Не в силах стоять на коленях, он снова уселся.

Потрясающее здоровье! Такое можно иметь, только забирая чужие жизни.

— Видишь ли в чем дело, — зашептал я ему в ухо. — Я искал тебя, чтобы убить…

В этот момент в кармане моего плаща запиликал телефон. Я вынул его и посмотрел на экран. Неизвестный номер.

— Слушаю, — продолжая обнимать убийцу, выдохнул я.

— Это я. Здравствуйте.

Это был Артур.

— Артур? Рад слышать. Как вы там?

— Я побывал в парке.

— И что скажете?

— Сижу на лавочке.

— И?..

— Мне хорошо.

Я поднялся на ноги, вышел из ванной и добрался до окна. С высоты четвертого этажа я видел Артура, который сидел на лавочке.

— Здесь пахнет адонисами.

— И детством? — спросил я.

— Мне… — Он взял паузу. — Хорошо.

Я вернулся в ванную.

Хозяин мычал и качался как на ветру. Кровь лилась с обеих поднятых рук его, заполняла рукава и капала на пол.

— Кто это там у вас стонет? — спросил Артур.

— Саундтрек. Ползут последние титры к фильму.

— Какой-то грустный фильм.

— Да, есть немного. Но финал тем не менее обнадеживающий.

— Я перезвоню вам вечером, да?

— Конечно. Сходим поужинать.

— Тогда до встречи.

Я сунул телефон в карман.

— Так вот, мой друг, убийца и педофил!.. Дело в том, что я не могу тебе помочь. Потому что искал нашей встречи только для того, чтобы тебя убить. Кое-кто решил, что тебе вовсе не обязательно доживать до суда. Я абсолютно согласен с этими людьми. Ведь обязательно выяснится, что ты псих. Тогда возмездия не случится, поскольку ты продолжишь жить. А это неправильно.

— Я дам тебе столько денег, что все десять дочерей твоих станут самыми богатыми невестами, — остервенело зашипел громила, теряя силы. — К тебе султан Брунея свататься приедет. Помоги!.. Не я, Бог просит…

— Араб? В зятьях? Да ты шутишь? — Неблагодарный гость наклонился, чтобы увидеть лицо хозяина квартиры.

Встревожившись тем, что клиент уходил в забытье и явно уже бредил, я прошептал ему в висок:

— Но араба я бы стерпел. Они тоже живые люди. Меня не устраивает другое. Ты живодер. — Я выпрямился и снова наклонил голову, чтобы рассмотреть курчавый седой затылок. — Вот в чем дело. Все очень личное, приятель.

Я надавил на нож и широким движением распластал ему горло.

Пока длилась агония, я смывал кровь с рук, потом вышел из ванной и тут же выключил свет.

— Ты где живешь, отличница?

— В детском доме. Он за мостом. Я не знала, куда мы едем, но видела, что через реку. А потом долго на поезде. А где дядя?..

— Как это ты его не заметила? — удивился я. — Мост увидела, а дядю нет? Он же вышел и уехал.

— Наверное, когда я ходила на кухню попить.

— Так и есть, растяпа. Ну, поехали домой. Только сначала заглянем в одно место.

В шкафу клиента я нашел все необходимое, чтобы выглядеть сухим и приличным. Свои вещи затолкал в пластиковый пакет, а его — в сумку, найденную в том же шкафу.

— Ты убил его? — спросила меня девочка на улице.

Я оглянулся. Вокруг не было ни души.

— Что за глупости?

Метрах в двухстах над крышами домов виднелся триколор. В небольших городках жители любят украшать флагами любые административные здания. Мне нужен был райотдел. Я надеялся, что это он и есть.

— Убил? — спросила девочка.

— О чем ты? Он ушел.

— Я не была на кухне.

— Взрослых обманывать нехорошо.

— А детей можно?

— Ты говоришь глупости. Сейчас я зайду к одному дяде. Ты подождешь меня на улице. Я поговорю с ним, а после мы поедем в твой детдом. Поняла?

— Я не хочу в детдом!

Да, это был райотдел полиции. На крыльце стояли два сержанта и курили. Посмотрев по сторонам, я подвел девочку к лавочке на остановке.

— Посиди тут, дорогуша. Я на минуту.

Она кивнула.

Подойдя к отделу, я набрал на мобильнике номер, указанный на доске объявлений. По нему нужно было звонить в случае, если возникнет угроза террористического акта и других малоприятных событий.

— Дежурный по отделу полиции Смагин!

— Вот что, Смагин, на автобусной остановке сидит восьмилетняя девочка. Она из детского дома в большом городе. Какого именно — не знаю. Заберите ребенка и доставьте по назначению.

— Кто говорит?

— Неважно. Оторви задницу и отправь кого-нибудь к остановке. Там ребенок. Он нуждается в помощи.

Я отключил связь, вынул сим-карту, выбросил ее и вставил другую.

Скоро я буду дома.

Content

Сергей Майоров
Иллюзия смерти

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Трагическая концовка Глава 22

Послесловие

Ирреальная концовка Глава 22

Хоррорная концовка Глава 22