Кирилл Казанцев

Когда-нибудь я ее убью

Глава 1

Гудки, крики, собачий лай оглушали, но перебранку здоровенного лоснящегося ротвейлера и кого-то, судя по басовитому рыку, весьма нехилого, перекрывал качественный отборный мат. Глянуть в ту сторону было некогда, Егор уже минут пять как не сводил глаз с плотного плечистого мужика с «площадкой» на обгоревшей под июльским солнцем макушке. А тот, оравший так, что перекрывал рев тепловозов на переезде, вдруг повел себя странно: заткнулся на полуслове и полез в свой «Ровер», на заднем сиденье которого бесновался черный с рыжим подпалом пес. Он словно того и ждал, развернулся моментально и едва не снес хозяина своей тушей, вывалился на асфальт и ринулся к «Тойоте».

— Ни хрена себе, — сидевший на заднем сиденье Роман даже отшатнулся от открытого окна, но пес, тяжело дыша, пробежал мимо и скрылся из виду, а слева Егор заметил краем глаза мелькнувшую у колес перекрывшего дорогу «Опеля» бурую быструю тень. Игорь заинтересованно приподнялся в водительском кресле, вытянул шею и лег животом на руль. Короткий резкий сигнал прозвучал точно гонг, перед капотом взвились в пыли и пропали две схватившиеся не на жизнь, а на смерть откормленные, озверевшие от жары, шума и духоты псины. Озверели не только они, хозяева метались между машинами каждый со своей стороны, орали друга на друга, на собак, на водителей и пассажиров соседних машин, но даже не пытались разнять драку. Лай моментально заглох, перешел в глухой рык, но скоро стих и он — собаки схватились всерьез, грызлись самозабвенно и с полной самоотдачей, не обращая внимания ни на рев сигналов, ни на грохот поездов на трижды проклятом переезде, что был закрыт уже минут сорок, ни на вопли хозяев. Те и сами были готовы ринуться в драку наравне с собаками, победоносно и зло посматривали друг на друга, попутно посылая оппонента во всех известных направлениях. Тот, с «площадкой», даже рожу вытирать не успевал, пот лил по ней, как масло по блину, что только сняли со сковородки, да и сам уже немногим отличался от блина в своей расстегнутой светлой рубашке, брюшком над ремнем грязноватых джинсов и расставленными руками, точно дядя пытался обнять весь мир, непонятно, правда, с горя или радости.

С великой дури, скорее всего, ибо какой нормальный человек спустит пса на первого встречного, пусть даже этот первый встречный на «Опеле» с московскими номерами с четверть часа назад нахально подрезал и «Ровер», и «Тойоту», и маршрутку, влез серым рылом между машин, норовя проскочить проклятое место. Его безропотно пропускали, свято соблюдая правило УДД — уступи дураку дорогу, но «Опель» завис наравне со всеми, переезд снова закрыли, и теперь дядя в камуфляже расцветки «цифра» получал сполна. Сначала все ограничилось перечнем эпитетов и направлений в исполнении обиженного хозяина «Ровера», потом в ход пошли жесты, потом оппоненты вышли из машин и, к радости томящихся в пробке дачников-москвичей и индифферентно настроенных местных жителей, устроили дебаты на открытом воздухе.

По рельсам туда-сюда сновали шустрые электрички и неторопливые товарняки, чертов переезд и не думал открываться, полемика достигла своей высшей точки, словарный запас оппонентов иссяк, они заметно выдохлись, а дискуссия вышла на новый уровень. Бессловесные породистые твари дрались так, что над капотом «Тойоты» летали клочки шерсти и песок, Игорь еще подался вперед, едва не врезался носом в лобовое стекло и нажал сигнал. Держал его секунд десять, почин подхватили другие водители, а также машинист очередного тепловоза, что как раз неспешно катил по рельсам мимо пробки. И победил: в механическом реве пропали все звуки, Игорь отпустил сигнал и плюхнулся на сиденье. Егор опустил стекло, высунулся из окна и тут же спрятался обратно, зажмурился от летевшего в глаза песка. Роман буркнул что-то за спиной и неаккуратно зазвенел пакетом. Игорь озабоченно глянул в зеркало заднего вида, обернулся, но Роман уже просто шуршал чем-то, звук опасения не вызывал, и Игорь вернулся в исходное.

— Вот уроды, — Егор тер глаза, жмурился, пытаясь изгнать угодившие под веки песчинки, — не всех дураков война убила. Устроили тут… букет Абхазии, чтоб их…

Прижал ладони к лицу, помотал головой и открыл глаза, глянул мельком на часы. Получалось, что в пробке они стоят уже полчаса, и конца-края ей не видно, а ехать им еще минут сорок, даже если случится чудо и полосатые шлагбаумы поднимутся к безоблачному июльскому небу. Но впереди по рельсам катил очередной товарняк, пузатые цистерны тянулись за ним, как бегемоты на веревочке, по встречному пути шла электричка, в салон «Тойоты» затянуло выхлопы, стало жарко и тоскливо.

— Это еще не букет, это даже не цветочки, — раздраженно бормотал позади Роман. Психует, понятное дело, как и все они, но вида старается не подавать. Считай, две недели собирались, столько планов у них было на этот день, нерядовой, прямо скажем, даже особый день в жизни любого мужика, решившегося на добровольный поход в загс. Событие это надлежало отметить особым же образом, к нему готовились, да и сейчас готовится оставшаяся в городе невеста Игоря, многочисленная родня молодоженов, с зубным скрежетом отпустившая жениха в сопровождении друзей на законный мальчишник. Неизвестно, какие страшные клятвы взяла с будущего мужа пышная серьезная Лариса, но Игорь заранее участников мероприятия предупредил — все будет пристойно и скромно: вульгарная баня с шашлыком и двухдневной пьянкой, с пятницы по субботу включительно. За воскресенье предполагалось восстановить здоровье и к вечеру вернуться в город, чтобы снова собраться в среду на собственно церемонию бракосочетания. По такому случаю Егор приобрел новый костюм и отпросился с дежурства, выторговав себе одну смену в счет грядущего отпуска, а еще одну пообещал отработать сговорчивому сменщику.

Роману было легче: он уже с полгода как работал на себя в небольшом автосервисе и внеплановый выходной устроил себе без особых затруднений. Посему на точку сбора не опоздал, поставил свою машину Игорю в гараж, откуда все отбыли на дачу молодожена. Хорошую дачу, переделанную из деревенского дома, с печкой, погребом, колодцем во дворе, заросшими картофельными бороздами и речкой за забором. О ней-то и думал Егор почти все время, пока стояли в пробке, а не о водке и прочих крепких напитках, не о шашлыке, который мастерски готовит Роман. Бане, правда, в этих мечтах место нашлось, но незначительное, больше манила прохладная проточная вода, осока и камыш по берегам, туман и стрекозы в нем, и желтые кубышки, что уже вовсю цвели над водной гладью. И уже виделось, что все будет как обычно — Роман с Игорем, приняв каждый свою дозу алкоголя, будут с удочками медитировать над поплавками, а он часок-другой поплавает в тихой воде, распугивая рыбу и тех самых стрекоз, что прячутся на ночь в зарослях прибрежной травы. А тут нате вам, этакая оказия приключилась: сначала чертов переезд наглухо закрыли, а теперь еще эти два придурка собаками меряются, и до речки отсюда, как до луны на велосипеде…

Роман снова чем-то звенел, но уже бережно, Игорь дернул головой и принялся теребить здоровенную, с палец толщиной цепочку на шее, крутил ее так и этак, потемневшее серебро негромко позвякивало. Водилась за приятелем эта привычка еще со школы — и сами цепочки, и манера хвататься за них в минуты наивысшего волнения, чем себя и выдавал обычно. Игорь глянул назад для порядка, повернулся, да так и замер, едва не придушив себя цепью «якорного» плетения.

— Икебана, — выдал он, глядя Егору за спину, — как есть икебана. Или гербарий, как вам больше нравится. Это у него припадок или жара действует? Твою ж дивизию… Если припадок, то бригаду надо вызывать…

Вдаваться в подробности анамнеза, а тем более запрашивать историю болезни времени не было, Егор, пока боролся с песком, проворонил нечто важное и теперь пытался понять, что именно. Плечистого дяди поблизости не наблюдалось, куда и когда он сгинул, Егор не уследил, зато камбэк наблюдался во всем блеске. Здоровенный, мокрый от пота, с рожей и выражением на ней точь-в-точь как у свиной головы на прилавке мясника, дядя выпорхнул из «Ровера», развернулся легко, как балерина в фуэте, и вытянул обе руки. «Икебана, — мелькнуло в голове, — полная и окончательная». Егор едва преодолел желание поднять руки, показывая, что в них пусто. Но ограничился тем, что просто смотрел на сосредоточенного дядю и пистолет в его руках. «Нарезной или резиноплюй?» — вертелось в голове, Егор прищурился, но рассмотрел лишь вороненый ствол, мелькнувший на миг черный зрачок дула и все. Что там в лапах у слетевшего с катушек гражданина — один черт ведает, Игорь снова прав, тут спецбригада нужна, санитары, средства фиксации и пара-тройка ампул успокоительных и расслабляющих, что вводятся как внутримышечно, так и непосредственно в вену. Но спецбригаду еще вызвать надо, и под пули они не полезут, им тоже жить охота, значит, звонить надо ментам, а те через пробку если только на помеле подлетят, и пока летят, дядя много чего натворить успеет…

— Вот теперь букет, — вполголоса сказал Роман, — наслаждайтесь. Что у него там?

— Не вижу, — Егор не сводил глаз с пистолета, — вроде травмат, но толком не пойму.

Роман пробормотал что-то вроде «неплохо, неплохо», сунулся вперед между передних кресел и принялся шарить под водительским сиденьем. Егор следил за вооруженным психом и в окнах соседних машин видел и обалдевших водителей, только что жавших на клаксоны, но разом прекративших эту игру, и перепуганных, готовых сорваться в плач или истерику, женщин, видел краем глаза пацана лет семи, что с веселым ужасом в глазах выглядывал из окна «Шкоды». А папаша водитель про сына напрочь забыл, таращится из-под очков на расхристанного дядю, а тот, слава те, господи, не по сторонам глазеет, а все больше под ноги себе, вниз, на колеса машин, на асфальт, где сплелись в экстазе два кобеля.

Дела ротвейлера были плохи, мощная псина весом под восемьдесят задыхалась на земле, хрипела, дергалась всей тушей, пытаясь сбросить с себя противника. Питбуль весом проигрывал, ростом тоже, но не хваткой и не силой челюстей и оказался если не сильнее, то хитрее соперника, а может, был более искушенным в драках. Что у них там произошло в самом начале, Егор не видел, но сейчас питбуль методично, со знанием дела душил ротвейлера, душил не в объятиях, понятно, сжимал клыки все сильнее, сдавливал тому горло и не торопился — то ли шкура оказалась слишком толстой, то ли удовольствие растягивал. Хозяин бойцовской твари, поджарый, как и его пес, мужик в «цифре», прыгал рядом, свистел, орал во всю глотку и хватал своего монстра за ошейник, но и только — псов было не оторвать друг от друга, разнимать их сейчас все равно, что растаскивать две столкнувшиеся электрички.

У хозяина ротвейлера на этот счет было другое мнение, он длинным, истинно балетным прыжком оказался рядом со своей поверженной скотиной, встал в красивую позу и поднял пистолет. «Травмат, точно» — сейчас Егор отлично видел, что у дяденьки в руках «резиноплюй», но радости открытие не добавило. Эта пукалка не только руки-ноги, но и головы дырявит вполне себе неплохо, не с первого раза, конечно, но самым упорным со второго выстрела удавалось черепушку прострелить. Кто своими руками, кому помогли, статистика врать не будет. Или будет, дрянь такая? Потом надо будет уточнить, сейчас точные науки могут проваливать куда подальше.

— Пойду-ка я, — глядя в лобовое стекло, проговорил Роман, — пойду, пройдусь, засиделся.

Похлопал по ладони извлеченной из-под водительского кресла монтировкой и открыл дверь. Высунулся на полголовы, глянул вперед, вверх, обернулся, и Егор перехватил в зеркале заднего вида взгляд серых под черной жесткой челкой глаз, их легкое движение вправо. Понятно, чего тут не понять — мухи отдельно, котлеты отдельно, вернее боров, пока еще живой и невредимый, что дрожащими руками водит травматом туда-сюда, и его полузадушенный пес.

— Пошли, — Игорь оставил цепочку в покое и потянулся к дверце, но Роман придержал его за плечо:

— Сиди, жених. Нам тебя еще Лариске сдавать. Не дай бог что, она же мне все лицо расцарапает. И Егору тоже. Свидетелем будешь, так что смотри в оба. Выходим.

Последние слова Егор едва расслышал, он уже выпрыгнул из «Тойоты», вдохнул раскаленный, обжигавший легкие июльский воздух, быстро огляделся. Пробка точно вымерла, вокруг тихо и ни души, машины, как пустые консервные банки, будто высыпал их кто из коробки, да так и бросил на дороге. Впрочем, нет, не все вымерли, признаки жизни в ближайших наблюдаются: тетенька с обвисшими щеками как разинула глаза и рот минут пять назад, да так и позабыла их закрыть, только сползла с сиденья считай что на пол, выглядывает опасливо, зачем-то цепляется короткими пальцами за спинку водительского сиденья. И мальчишка тот, хорошо, хоть от окна убрался, но падать на пол не торопится, отполз к другой двери и смотрит оттуда, но вид у него такой, что того гляди разревется.

Егор покосился влево — там Роман невежливо втолкнул сунувшегося следом Игоря обратно в машину, демонстративно грохнул дверцей и, держа монтировку на виду, двинул к хозяину питбуля. Но далеко не ушел, встал, едва не споткнувшись о рычаще-хрипящий клубок на дороге, глянул на Егора. Все, фигуры на позициях, ждут отмашки, а чего ее ждать, когда дядя уже не тычет бестолково пистолетом, а выбрал цель, сосредоточился, нашел предохранитель и перевел его в боевое положение. И сейчас пристрелит питбуля, выжимавшего из ротвейлера остатки сил.

— Эй, дядя! — крикнул Егор и пошел навстречу стрелку. Отметил краем глаза, что Роман переместился, исчез из виду, спокойно повернулся к драке спиной и понял, что не знает, как быть дальше. Дядя смотрит на невесть откуда взявшегося третьего насквозь изумленным взглядом и явно ждет продолжения. И если не дождется или продолжение дяде не понравится, то пуля, предназначенная питбулю, полетит в человека.

— Закурить не найдется? — выкрикнул Егор первую же глупость, что пришла в голову, но дядя вряд ли его расслышал. Подлетевший товарняк оглушил и ревом гудка, и грохотом порожних вагонов и платформ, мотавшихся по рельсам, дядя вздрогнул, как институтка, впервые попавшая на колхозный рынок, и обернулся. Всего на мгновение, но этого хватило, Егор одним прыжком оказался рядом, врезал ногой по руке, державшей пистолет, сбил на сторону, перехватил рывком, одновременно успев от души, с разворота заехать дяде локтем в нос. Дядя, как ни странно, на кровищу из носа почти и не отреагировал, шмыгнул совершенно по-детски, помотал башкой и принялся вырываться. Егор чуть ушел вбок, держа травмат дулом вниз, и видел, что не успевает, не хватает ему немного — мужик вырвал левую руку и врезал Егору кулаком в висок, попал, но по касательной, скулу обожгло, Егор чуть развернулся и добавил дяде локтем в переносицу. Вот теперь подействовало, оппонент запрокинул голову, мотнулся, как шкаф, его повело вперед и вниз, и в полете дядя успел дважды нажать на спуск.

В грохоте колес выстрелы показались безобидными щелчками, да их мало кто и расслышал, как Егор надеялся от всей души, — зрителям и без того было на что посмотреть. Он выкрутил мужику запястье нечестным, болевым и чертовски обидным приемом и швырнул дядю в пыль, лбом в простреленные покрышки «Ровера». Потом не поленился, подобрал выпавший травмат и закинул в придорожную канаву. Услышал глухой всплеск воды, вытер ладони о штаны и побежал обратно, но Роман уже управился сам.

Мало того что зрителей мастерски и в нужный момент отвлек, так еще и черно-подпалой жирной скотине зачем-то жизнь спас. Герой и красавец со всех сторон получается, как ни крути, ну прямо Геракл, раздирающий челюсти льву или кому он там пасть порвал: выбрал момент, подсунул монтировку под ошейник питбуля и ловко сделал закрутку, душил поганца до тех пор, пока тот клыки не разжал. Оттащил полудохлого, с пеной у пасти засранца подальше от ристалища и швырнул в объятия хозяина. Товарищ в «цифре» псину свою считай что на лету поймал и от радости рухнул на задницу, звучно приложившись затылком о дверцу «Шкоды», из окон которой немедленно высунулись отец и сын, похожие друг на друга, как близнецы, только один постарше и в очках, а у мальчишки глаза от страха и восторга стали размером с блюдце.

Он подобрался ближе к окну, осмелел, выглянул наружу, но смотрел не на Романа, что торопливо возвращался к «Тойоте», а в другую сторону, куда улетел травмат. Поглядывал то на канаву, то на Егора, и задумчиво так поглядывал, вопросительно, и Егор решил, что пора сматываться. Тем более что от машины махал Игорь, даже не махал, стоял, как Ильич, с вытянутой рукой, указывая путь если не к светлому будущему, но уж точно туда, где не жарко. Егор побежал к машине, оглянулся — так и есть, переезд открыли, шлагбаумы, как в сказке, дружно взмыли вверх, и навстречу уже ползли машины первых счастливчиков, миновавших гиблое место.

— Быстро, быстро! — Роман втолкнул Игоря в машину, сам плюхнулся на заднее сиденье, кинул на пол монтировку. Егор сел рядом с водителем, «Тойота» прыгнула с места, Игорь вырулил на обочину, поехал краем той самой канавы, упокоившей в своей грязи и тине травмат дурака, что ползал по дороге, обнимая окровавленную башку ротвейлера. Пес приходил в себя, то скулил, то рычал, то порывался встать и совершенно по-щенячьи тыкался носом в разбитую рожу хозяина. «Опеля» поблизости не было видно, как и «Шкоды», как и маршрутки, моментально слинявших с места происшествия. «Ровер» остался на дороге, Егор посмотрел на него, повернулся и принялся изучать свое лицо в боковом зеркале. В общих чертах нормально, если не считать багровой царапины, что тянется от скулы к нижней челюсти. Но именно что царапины, от крепкого обиженного дяди прилететь могло неслабо, хорошо, что увернулся в последний момент.

— Ну и рожа у тебя, Чалов, — проворчал Игорь, вылетая в левый ряд и обгоняя неторопливую фуру, — хорош свидетель. До среды заживет, надеюсь? Ты ж мне всех гостей и Ларису напугаешь.

— Тональником замажет, — успокоил с заднего сиденья Роман, — и рожа как новенькая будет. Или хочешь — я свидетелем пойду, а его за руль посадим, повезет он тебя с Лариской в свадебное путешествие…

И развалился с довольным видом, глядя, как Игорь крестится украдкой, а Егор, насупившись, смотрит в окно. Издевается, язва, знает, что конкурентов за рулем у него нет и быть не может — даром, что ли, в армии полтора года танк водил, а потом, уже в мирной жизни, всех местных шишек на их шикарных авто с ветерком катал, пока не надоело. Потом просто от скуки таксовал, потом отдохнуть решил и подрабатывал в автосервисе у старого отцовского друга и на жизнь не жаловался. А Егор… Ну, что теперь поделаешь, так получилось, что две машины подряд — и обе в дрова, как сам жив остался — загадка. Кошки черные в тот год мигрировали, как тараканы, стаями дорогу перебегали — нет другой причины, чтобы эту странность объяснить.

— Смешно, — выдавил из себя Егор, глянул на Романа в зеркало. Показалось или нет, но вроде мелькнула у того на лице жалость, снисходительная такая, мимолетная, и превосходство, что ли. В который раз уже за последние месяцы, и если сначала Роман эту свою усмешку прятал, то сейчас уже и скрывать почти перестал. Или все же показалось? Егор посмотрел на дорогу, потом снова в зеркало, заметил, что улыбка с лица Романа исчезает. И сразу стало легче, обида ушла, не успев толком угнездиться в душе, Игорь включил магнитолу и уверенно выжал педаль газа. Егор высунулся из окна и сидел, зажмурившись, подставив лицо горячему душному ветру, пока «Тойота» не взяла резко вправо и не запрыгала по старой, прилегающей к основной трассе бетонке. Скорость мгновенно упала, Игорь старательно объезжал выбоины и бормотал, пристально глядя на дорогу:

— Ничего, мужики, немного осталось. Там баня, река, водка, шашлык…

— Комары, — поддержал Роман, — удобства во дворе.

— Ничего, через год-другой я эти удобства в дом заведу, — поклялся Игорь, аккуратно переваливаясь через вздыбившиеся на стыках плиты. Роман дождался окончания маневра, осмотрел препятствие в окно и сказал:

— Сомневаюсь я. Через год-полтора у тебя будет трое детей и досрочная лысина, а не удобства в доме. Трудом праведным, знаешь ли, не наживешь палат каменных, к канализации это тоже относится.

Игорь заметно загрустил, даже чуточку сник, прикидывая, по всему видно, свой баланс из одних расходов, а доход любой таковым и назвать бы постеснялся в силу его незначительной, исчезающе малой величины. Но в местной психиатричке, она же районная психиатрическая больница номер пять, на большее рассчитывать заместитель начальника отделения эндогенных психозов, куда свозили самых буйных и неадекватных «клиентов», не мог, и податься с этой жутковатой и редкой работы Игорю было некуда. Вот и терпел, кое-как сводил концы с концами, о палатах каменных и не помышляя, но ухитрялся аргументированно отбиваться, трепетно приглаживая редеющую растительность на макушке.

Егор к разговору не прислушивался, лениво смотрел по сторонам, на заборы, на старые дома, на маленькие окошки, на кур и коз, что бродили у дороги. Ему тут нравилось, даже больше чем на собственной даче, что почти полтора десятка лет строил отец и закончил за год до своей смерти. Теперь там жила мать, освободив сыну квартиру и предоставив возможность устроить свою личную жизнь. А та устраиваться никак не желала, хоть и времени после армии прошло достаточно, впрочем, последние полгода наметился коренной перелом, и Егор всерьез подозревал, что скоро сам окажется виновником торжества, именно такого же мальчишника. Но это пока бабушка надвое сказала, хотя, может, и не врет старушка…

«Тойота» свернула в последний раз, впереди показались знакомые ворота, дорога брала чуть правее и метров через сто упиралась в мост, но такой, что только на велосипеде проехать. Другими словами, впереди был тупик, цель их трудного и долгого пути, дача Игоря, деревенский дом его деда. Машина остановилась, Игорь вышел, одновременно доставая ключи, открыл здоровенный навесной замок. Егор с Романом протащили по траве тяжелые деревянные створки, «Тойота» въехала во двор, прокатила по заросшим бороздам бескрайнего огорода и остановилась под окном.

— Ох, Игорек, чует мое сердце, через год будешь ты тут вкалывать, как негр на плантации, — пророчествовал Роман, пока таскали в дом сумки и пакеты с едой и выпивкой. — Теща у тебя женщина хозяйственная, как увидит, что столько земли зря простаивает, мигом тебя припашет. Тут соток десять будет?

— Двенадцать, — сказал Игорь, достал из ящика стола нож и принялся ловко резать колбасу. — Или больше, я не помню. Давай, не стой, открывай уже, чего мы сюда, по-твоему, приехали.

Роман достал из сумки виски, покрутил в руках, прочел с умным видом этикетку и свернул бутылке «голову». Разлил в моментально оказавшиеся под рукой стаканы, что было вопиющим нарушением этикета, ибо виски полагалось пить из широких низких бокалов с толстым дном, но присутствующим было наплевать. Всем, кроме Егора.

— Погодите, — отказался он, — я попозже. Вы как хотите, а я сначала окунусь.

Он стащил через голову футболку, бросил ее на стул и пошел к реке.

Все получилось, как хотел, из воды он не мог выгнать себя час или около того. Роман посмотрел на Егора со стороны и, подумав, присоединился; последним, глядя на приятелей, в воду плюхнулся Игорь. Совместно перепугали, как и планировалось, всю рыбу и всех стрекоз, а заодно и двух вполне себе достойных внимания барышень, что сунулись было искупаться со старых мостков, но, узрев в реке трех мужиков, ретировались куда подальше, не откликнувшись на приглашение присоединиться. Наплавались до того, что уж и руками-ногами шевелить не было никакой возможности, а уж о том, чтобы ими грести, и речь не шла, просто болтались в воде, еле двигаясь, как сонные караси, и выбрались наконец на берег.

— Чтоб я так жил, — бормотал Роман, видевший природу в основном из окна машины, — давайте быстрее. Я есть хочу, я пить хочу и все прочее зачем я сюда приехал…

— Сейчас все будет, — вспомнил об обязанностях гостеприимного хозяина и теме мероприятия Игорь и с деловитым видом потопал к дому.

Дальше мероприятие проходило традиционно и ничем от всех предыдущих, организованных по разным поводам и без, не отличалось. Первая пустая литровая емкость вскоре оказалась под окном, примкнула к батарее пыльных собратьев, Игорь задумчиво оглядел череду порожних бутылок и немедленно открыл вторую. Когда и ее ополовинили, Роман товарищей покинул, вышел, прихватив с собой топорик, и через четверть часа в дом через открытые настежь двери и окна потянуло поджаренным мясом. Егор втянул в себя одуряюще вкусный запах, зажмурился и откинулся на диване со стаканом в руке, но пить не торопился, поставил его на ладонь и следил, как плещется внутри темная густая жидкость. Чувствовал, что для жаркого дня принял он уже достаточно, помнил, что завтра еще день и половина послезавтра, и можно никуда не торопиться, а растянуть удовольствие и хорошенько подготовиться к приему основного блюда, что в эту минуту жарилось на углях.

Вернувшийся Роман тоже решил пропустить ход, устроился в кресле напротив Егора и поставил свой стакан на подлокотник. Посидел так, глядя через распахнутую дверь, принюхиваясь и прислушиваясь к дивному скворчанию и потрескиванию с мангала, и лениво рассуждал о будущем Игоря.

— Да трое у тебя будет, трое, точно тебе говорю. Два пацана и девчонка.

— Может, две девчонки? — переспросил Игорь, но Роман категорично помотал головой:

— Сказано тебе — одна, значит, одна. И так нормально, — отмахнулся Роман и принялся пророчествовать дальше. Но Игоря перспектива появления сразу двух наследников почему-то не устраивала, он торопливо отхлебнул из своего стакана, закашлялся и не успевал за мыслью друга. Но дельных аргументов в пользу двух девчонок привести не мог, только тоскливо смотрел на Егора, а тот в свою очередь разводил руками: что ж поделать, дорогой, сам в этот хомут добровольно голову запихнул, куда ж теперь деваться. Но выглядел Игорь до того жалко и почему-то расстроенно, что Егор решил вмешаться:

— Да нормально все будет. Вырастут, школу зокончат, в армию пойдут, послужат. Им только на пользу… — И осекся, видя по выражению лица Игоря, что невольно подлил масла в огонь. Сам-то, как положено, два года в дивизии, и не простой, а гвардейской, что дислоцировалась в предгорьях Кавказского хребта, прослужил. Лично «поучаствовать», правда, не довелось, но готовили их так, точно завтра ожидалась Третья мировая. И офицеры, и старослужащие молодняк дрессировали в режиме нон-стоп и автомат в руки дали не только на присяге, и не только автомат, а о физо вообще лучше не вспоминать, недаром полоса препятствий еще года полтора после дембеля снилась. Как и рукопашка, как и марш-броски со зверем-сержантом, подгонявшим молодых, как и ночные стрельбы. И как все это пригодилось уже на гражданке, когда с полоборота прошел отбор в охрану крупной конторы, куда приняли если не с распростертыми объятиями, но охотно и без лишних проволочек. Кросс, пара снарядов в зале, тир, та же рукопашка — «собеседование» уложилось в один день, и сразу в зале предложили подписать трудовой договор. Егор подмахнул его не раздумывая и уже третий год сутки через трое катается в Москву на работу. А вот Игорек от почетной обязанности ловко уклонился, так как учился в медицинском, умудрился получить пусть незначительную, но все же ученую степень, автоматически освободившую его от службы в армии. Роман все это прекрасно знал, хмыкнул ехидно и отпил из своего стакана, чуть поморщившись, — была у него такая привычка. Егор тоже пригубил немного, улыбнулся своим мыслям и воспоминаниям, посмотрел на взгрустнувшего Игоря.

— Армия, да, — проговорил тот, — кто не был, тот будет, кто был — не забудет. У меня двое сейчас наблюдаются, один по направлению от военкомата, второй по показаниям, но, думаю, оба наши клиенты, долго с ними не расстанемся. Один, прикиньте, весь в татуировках с головы до ног…

— Да ладно, — недоверчиво протянул Роман, — вот так с головы до ног… Сам видел?

— Видел, — подтвердил Игорь, — на экспертизе. Коллегиально решали, является ли эта бодимодификация следствием ментального расстройства, препятствующего службе в войсках…

— Ты по-человечески изъясняйся, — оборвал приятеля Егор, — что ему будет?

— Да ничего. Полежит еще недельку, потом домой отпустим с соответствующим диагнозом. Это тихий экземпляр, неопасный, на людей не кидается, диагноз легкий, но права не получит и в ментовку служить его не возьмут. Да он и не стремится, как мне кажется. Не то что второй. Тоже от армии косил, и кто ему только нашептал этот способ… Убил бы. В общем, прознал он где-то, что с перфорацией барабанной перепонки отсрочка до года полагается. А лет ему уже двадцать шесть, вот и решил годик скоротать. В общем, друг или кто там это был, врезал ему по башке, да так, что и перепонку в клочья порвал, и сотрясением наградил. Сотряс дураку вылечили, на одно ухо он оглох, а потом началось: глюки, видения, голоса в голове зазвучали, приступы немотивированной агрессии пошли и прочий компот. Наш клиент по всем показателям: глухой и буйный, на персонал кидается. Я его в «надзорку» перевел, недельку под присмотром полежит, а дальше поглядим… Родители признались, что это не первая попытка у него, два года назад он вены резал и под психа косил, как повестка пришла, уж больно он неуставных отношений боялся.

— Баран, — высказался Роман, — полный и окончательный. Это ж надо: так настырно справлять малую нужду в трансформатор. Недетски одаренный юноша, и своего, заметьте, добился. Мои аплодисменты.

Издевательски похлопал в ладони, нехотя поднялся с кресла и пошел во двор, проверить, как там себя чувствует мясо. С ним все было превосходно, поднос, приспособленный под блюдо, вскоре оказался посреди стола, быстро прикончили и свинтили голову третьей бутылке, и Егор понял, что из-за стола он выйдет нескоро. Да и не он один.

— Вот и Егор у нас скоро женится, — подмигнул приятелю Игорь, не забывая выпивать и закусывать. Солнце, до этого светившее ему в спину через открытую дверь, уходило за дальний лес, через комнату протянулись длинные тени, стало прохладнее, с реки потянуло свежестью.

— Или передумал? — театрально удивился Игорь, видя, что Егор не торопится с ответом. А тот дожевывал остывший кусок мяса и смотрел то в тарелку, то на стену за спиной Романа. Ничего там примечательного не было, честно говоря, да и не на стену он смотрел, а на лицо приятеля, на насмешливо-жалостливую ухмылку, мелькнувшую и пропавшую, чтобы тут же вернуться обратно.

— Не передумал, — буркнул Егор, чувствуя, что ничего хорошего из разговора не выйдет, но крепко поддавший Игорь ничего такого не замечал и наседал на приятеля, требуя подробностей. А чего тут рассказывать, они оба и так все прекрасно знают. Рита, Ритка Алтынова, Марго, на три года его младше, красотка с длинными ногами и густой темной гривой до лопаток, зеленоглазая русалка, что из череды его подружек быстро стала единственной и необходимой как воздух. И матери она понравилась, та даже прослезилась на радостях, что наконец-то, дожила старушка до светлого дня, нашел сынок свою половинку. И с квартиры последние свои вещички забрала, чтобы счастью его не мешать, и всячески намекала, что пора бы отношения-то узаконить, да и Егор уж сам об этом подумывал. Но с предложением пока тянул, а Ритка и не торопила, будто чувствовала, что попался карась на крючок и никуда уже не денется. А он и не собирался, и все бы было ничего, если бы не эта ухмылка, от которой по хребту бежит нехороший холодок.

— Напрасно, — сказал, наконец, Роман. — Ой, напрасно. Потом пожалеешь.

Долго они этого момента ждали, все намеками изъяснялись да недомолвками, а вот сейчас, видно, время пришло по-крупному поговорить и все для себя, для обоих разъяснить окончательно. Егор допил виски, поставил стакан на стол, стараясь сделать это аккуратно, но грохнул-таки донцем громче, чем собирался и выпрямился в кресле.

— С чего бы? — произнести это Егор постарался как можно непринужденнее и даже зевнул, демонстрируя свою полную незаинтересованность ответом.

— Да есть причина, — как всегда уклончиво сказал Роман, но улыбнулся уже в открытую, стакан свой он держал в руках, накрыв ладонями дно и горлышко.

— Что за причина? — как мог равнодушно спросил Егор, чувствуя, что надолго его не хватит. Или сейчас он все выяснит для себя, или за дальнейшее просто не отвечает. Ну в самом деле, сколько можно терпеть, сколько эта бодяга длится — полгода, наверное. Ну, да, точно, считай, с того дня, как Ритка к нему жить переехала, Романа точно подменили. Или он ее терпеть не может по одной ему известной причине, или… Или просто на нее глаз положил и таким вот манером на свои права намекает, или одно из двух. Мало ему других девок, что ли, да и Ритка не в его вкусе, сам сколько раз говорил, когда Егор приятеля на разговор вызвать пытался. Врал, получается… Сейчас узнаем.

— Я тебе говорил, могу повторить. Твоя Ритка…

— Шлюха? — уточнил Егор и сдвинул перед собой тарелку. И не рассчитал, та грохнулась на пол, но не разбилась, покатилась под стол, но поднимать ее никто не торопился, Игорь и Роман смотрели то на Егора, то друг на друга, при этом Игорь неподдельно изумился, глазел вовсе уж бестолково, а Роман кивал едва заметно. Да, говорил, но не в открытую, а все намеками, что видел ее якобы, когда таксовал, в разных интересных местах города, и не одну, разумеется. Егор слал его куда подальше, неделю или две они не разговаривали, потом находились общие темы, и все возвращалось в исходное. А Ритка — да куда она пойдет, дома сидит, считай, безвылазно, работы в городе нет, целыми днями сериалы смотрит и Егора с работы ждет. В магазин если только выйдет или к подружкам. Правда, Роман говорил, что видел ее еще до того, как у них с Егором все началось, но тут уж сам черт не разберет, где правда, а где зависть. И смотрел он на Ритку всегда, как мужики смотрят, оценивающе, вроде как даже что-то там себе прикидывая, но молчал при этом, говорил необходимые вежливые фразы, и не более. Но пялиться не переставал.

— Слушайте, — неуверенно начал Игорь, ухватившись за цепь на шее, — я вам рассказать забыл. К нам вчера нового клиента привезли. С виду тихий, богу молится, свечку при нем нашли и образок, а как говорить начал — туши свет. И в Венецию он на трамвае ездил, и с папой римским чай пил, и тараканы с ним человеческим голосом говорят…

— По-твоему, Ритка — шлюха. Обоснуй, — потребовал Егор и продолжил, чувствуя, как захлестывает его ярость, от нее даже язык плохо слушался, как после наркоза. Прорвалось, наконец, вылилось, что копилось между ними полгода, и сейчас накроет с головой, уже накрыло, как волной, из-под которой ни черта не видно, только контуры да очертания предметов, и голосов почти не слышно.

— Где ты ее видел, когда, с кем? Или сам ей платил, как девкам с Ярославки? Я помню, ты рассказывал, как попользовался. Да тебе ни одна нормальная не даст, ты же…

— Что — я? — перебил Роман и поднялся с кресла, — что? Ну, давай, что-то не слышу…

И угрожающе наклонился через стол, чуть согнул руки в локтях, сощурился, не сводя с Егора глаз. Тот неспешно поднялся, бросил на тарелку вилку, дернул плечом и уже прикидывал, как бы тут все оформить, чтобы лишних разрушений не наделать. От бешенства казалось, что воздух звенит, свет заходящего солнца, и без того уже тусклый, и вовсе померк, в комнате стало темно, и он почти ничего не видит, только чувствует напротив дыхание соперника, и он очень близко, только руку протяни…

— Тихо, тихо, мужики, вы чего. Какие девки, какая Ярославка, сдурели что ли. Погоди, мы тебе, Романыч, хорошую жену найдем. И вообще давайте еще выпьем. — Игорь ловко ввинтился между ними, сунул каждому в руку по стакану, разлил не глядя по «булькам» и потянулся чокнуться. Егор выпил свою залпом, Роман сделал глоток и поставил стакан на стол, сел медленно, не сводя с Егора глаз. Тот тоже вернулся в кресло, Игорь остался один, покрутил стакан в руках и выпил, не чокнувшись и без тоста, как на поминках. Плюхнулся на свой стул, оглядел приятелей и продолжил:

— Так вот, провожу я обход, а этот, с тараканами, меня и спрашивает: что общего у ботинка и карандаша? Ну, кто скажет?

В ответ ему была тишина, дальний гудок поезда на проклятом переезде и тонкий писк осмелевшего, первого за этот вечер комара. Игорь неловко хлопнул себя по шее, расплескал виски и закончил:

— Вот, и я не знал. Оказывается, и ботинок, и карандаш оставляют след. Каков креатив, а?

Приготовился к порции восторгов, но не дождался, Егор особо к его словам не прислушивался, смотрел на Романа. Тот в долгу не оставался, снова навесил на лицо снисходительную насмешку, покачивал в ладони полный до половины стакан и развалился в кресле, положил ногу на ногу. И оглядывал Егора с ног до головы, потом чуть презрительно скривил губы и повернулся к окну.

— Или еще тут один был…

— Ну и как они тебе? — не выдержал Егор. Роман покосился в его сторону и повернулся с недоуменным видом.

— Как они тебе? Плечевые-то? Стоят своих денег? — и теперь сам развалился, усмехнулся с довольным видом, видя, как с лица Романа сползает ухмылка, как тот меняется на глазах, сводит брови и наклоняется к столу. Ага, зацепило, у самого рыльце в пушку, а туда же. Шлюха… Завидно тебе, друг мой, до чертиков завидно, что она меня выбрала, а тебе только профессионалок снимать, они не откажут, у них работа такая…

— Это ты тогда на них у меня деньги занял и не отдал? Ну да ладно, я не обеднею, лишь бы тебе понравилось. То-то ты тогда такой озабоченный и загадочный бегал, — продолжал Егор, вспоминая, как прошлой зимой до того спокойно проедавший свои накопления Роман вдруг примчался к нему с утра пораньше и попросил денег в долг. Хорошую сумму попросил, сказал, что на три месяца, что все отдаст, что надо срочно, а у него сейчас нет, и вид у него при этом был растерянный, что ли. Егор деньги приятелю выдал незамедлительно, сказал, чтобы отдавать не торопился и что время терпит. На что, зачем — не спросил и потом не напоминал, да вот звезды сейчас так встали, и та история сама с языка сорвалась.

— Понравилось, скажи? Имею я право знать, как девки отработали за мои деньги… — Егор едва успел зажмуриться, но отвернуться не удалось. Роман рывком выплеснул виски ему в лицо, поднялся с кресла и аккуратно поставил пустой стакан на стол.

— Пропусти, — он обошел оторопевшего Игоря, запихнул подол футболки за ремень джинсов и пошел к двери.

— Деньги я тебе отдам, не трясись. А с баней сами разберетесь, не маленькие. Все, дальше без меня и в среду, как договорились.

Он хлопнул Игоря по плечу, сбежал по ступенькам с крыльца и направился к калитке. Она хлопнула за ним, в доме стало тихо и темно. Егор вытер лицо, помотал головой, Игорь поднялся и со стаканом в руке потащился следом за Романом. Выглянул за ворота, постоял так с минуту и вернулся, остался в дверях, растерянно глядя на Егора.

— Ушел. Ночь уже, а его понесло куда-то…

— Попутку поймает, — Егор чувствовал себя препаршиво. Не было ни чувства победы, ни даже крохотного торжества, состояние такое, как у мухи в сиропе, воздух вязкий, липкий, дышать тяжело, на душе муторно. Впрочем, липкость объяснима, Роман напоследок расщедрился и прилетело Егору от души, руки, волосы и футболка попахивали сладко и терпко, от запаха мутило, и Егор вылез из-за стола. Прошел мимо Игоря, постоял на крыльце, глядя на затухавший мангал, на кастрюлю с мясом рядом, вздохнул и спрыгнул на траву.

— Ну как дети, ей-богу. Ну, не нравится ему Ритка, да и черт с ним. Чего ты полез, чего ты его трогал? — бубнил за спиной Игорь и звенел посудой на столе.

«Я его не трогал. И насчет не нравится… Сомневаюсь я», — Егор решил, что сегодня он будет молчать, пока не заснет, а завтра на свежую голову подумает, как быть дальше. Понятно, что пьянка накрылась в самом начале, что продуктов и выпивки полно и что времени у них еще два дня. И что сотовую связь пока никто не отменял, телефоны есть у всех, и что надо бы позвонить Рите, спросить, как она там одна. Тоже ведь без особой радости его на дачу отпустила, правда, виду не подала, но по лицу все и без слов было понятно. Ладно, потом разберемся…

Егор обошел мангал и по знакомой тропке пошел к реке, уже подернутой туманом. Стянул джинсы и рухнул с головой в теплую черную воду и поплыл вниз, касаясь пальцами стеблей закрывшихся кувшинок, добрался до илистого дна и вынырнул на поверхность. Увидел Игоря: он сидел на мостках и болтал ногами в воде, закатав джинсы до колен, недовольно глянул на Егора и отвернулся. Обиделся, понятное дело, считай, праздник ему испортили, последние свободные денечки его холостой жизни загубили, и глупо как все получилось.

Егор снова ушел под воду, проплыл немного и вынырнул у мостков, оказался с Игорем нос к носу. Тот отшатнулся, выругался вполголоса и сказал:

— Ну чего ты взбесился, девок каких-то приплел, про деньги вспомнил. Я ему тоже занимал, и тоже зимой, и молчу в отличие от некоторых.

— Долги отдавать полагается, — сказал Егор и лег на спину, легонько шевелил руками, не давая течению сносить себя далеко от мостков.

— Принято, — подтвердил Игорь, — он отдаст, ты же знаешь. Он матери на операцию занимал, у них тогда очередь в московской больнице вдруг резко подошла. Отказался кто-то или еще что — сейчас не помню.

— Матери? — обалдел Егор, — как — матери? Она же умерла, еще в феврале…

Вспомнил разом и ночной звонок Романа, и похороны, и снег вперемешку с землей, и поминки. Какая операция, о чем он, женщина умерла… Так, а где именно она умерла?

— В больнице, — Игорь точно читал его мысли, — через неделю после операции. Я еще лекарства ему отвозил, вроде на поправку пошла, но это временно было.

Егор с головой ушел под воду, чувствуя, что если останется на поверхности, то сгорит со стыда. Матери на операцию. И ничего не сказал, схватил деньги и умчался, а потом позвонил ночью, попросил помочь, но на работе аврал случился, Егор только на третий день домой приехал, уставший, как зомби. На похороны успел, но помнил все смутно, как во сне или сейчас под водой, где ничего не видно и звуков нет, только слышно, как Игорь бормочет что-то нудно и наставительно.

— Романыч просил не говорить, я и молчал, — признался он, когда Егор показался над водой. — Может, сглазить боялся, может, еще что…

— Почему ты мне не сказал? — Егор схватил приятеля за лодыжку, — мне-то мог, я… Блин, как все паршиво вышло!

И дернул Игоря за ногу, тот плюхнулся в воду, поднял фонтан брызг и бестолково захлопал по воде руками. Заорал, отплевываясь, и послал Егора по матери и погреб к берегу. Егор плыл рядом, чувствуя, как проходят злость и обида, сменяет их теплое и острое чувство и своей вины, и желания все поскорее исправить. И сделать это можно легко и быстро: мобильники, как уже говорилось, никто не отменял, да и уйти Роман далеко не мог, если только до трассы добрался. Завести «Тойоту», догнать, извиниться, уговорить вернуться, если не получится — силой затащить в салон и напоить до чертей, вискаря им хватит, и водка у Игоряна наверняка припасена, надо только поискать хорошенько. Ну вот угораздило же…

— Псих ты, Чалов, — нудно бормотал мокрый приятель, точно читал одну из своих заумных медицинских книг, — психика у тебя неустойчивая, налицо резкие перепады настроения и дискомфорт, вызванный противоречием жестко закрепленных в мышлении установок с реальным миром. Тебя к нам на недельку, поколоть, понаблюдать, витаминчики…

— Сам лопай свои витаминчики или психов своих корми, — Егор вылетел из воды, подобрал джинсы, подтолкнул замешкавшегося Игоря и побежал к дому. Влетел на горку, рванул было дальше, но притормозил, глядя на темные, настежь открытые окна. Показалось или мелькнула внутри быстрая тень? Присмотрелся, но ничего не понял, шагнул вперед, но тут же замер — в окне мелькнул короткий всполох огня и сразу исчез.

— Что там? — прошептал подоспевший Игорь, выглянул из-за спины Егора и тоже уставился на дом.

— Там кто-то есть, — Егор не поворачивал головы и говорил очень тихо, прикидывая, как быть дальше. И вертелся в голове главный вопрос — сколько их там. Как прошли — тут все понятно, калитка и двери нараспашку, заходи, кто хочешь, бери, что хочешь…

— Да это Романыч вернулся, — озарило Игоря, — слава те, господи, хоть у него с башкой порядок. Иди, извиняйся.

Он чувствительно толкнул приятеля в поясницу, насмешливо фыркнул вслед, а Егор был уже на крыльце, рванул на себя зачем-то закрытую Романом дверь и ввалился в душную комнату. Темно, как под водой, ни черта не видно, странно, что Роман не включил свет, вот же выключатель, это всем известно. Пошарил ладонью по стене в поисках кнопки и остановился, заметив, как в темноте шарахнулись в разные стороны две тени. Одна ломанулась к окну, раздался треск, звон, захрустело старое дерево, а вторая кинулась навстречу. Егор только успел заметить, что она огромная, разлапистая, как медведь, и такая же вонючая, как в переносицу врезалось что-то холодное и тяжелое, и перед глазами померкли остатки света.

Действительность возвращалась фрагментарно: сначала звуки, потом запах, мерзкий, удушливо-кислый, потом Егор почувствовал, что ему очень неудобно лежать на чем-то жестком и вдобавок холодном, потом стало еще холоднее и почему-то сыро. Зрение восстанавливаться упорно не желало, перед глазами было темно и мутно, и Егор уже всерьез решил, что так будет всегда. Потом сообразил, что со зрением порядок, просто в комнате до сих пор так и не включили свет. На лицо полилась вода, Егор замотал головой, зажмурился от боли, и поток прекратился. Зато появилось что-то длинное, белое, оно светилось в темноте и неярко поблескивало перед самым носом, и Егор, наконец, сообразил, что это серебряная цепь и что Игорь стоит рядом с ним на коленях.

— Ты как? — раздался шепот из темноты, кожу под нижней челюстью профессионально сдавили холодные мокрые пальцы, Егор дернулся, и захват исчез. Врач, что с него взять, первым делом решил пульс проверить, после того как пациент в себя пришел. Кстати, что это было? Уж точно не Роман, он на приятеля зол, конечно, но чтобы вот так, в лоб из темноты и сразу вырубить… Хотя черт его знает, чужая душа потемки.

Егор кое-как сел, привалился к стене, еще немного помотал головой. Боли нет, но гудит зверски, и подташнивает вдобавок, что уж совсем никуда не годится. Егор переждал очередной спазм и приоткрыл глаза. Ничего не изменилось, только тьма стала мутной, серой, на полу лежали четкие белые полосы, и, присмотревшись, Егор понял, что это через открытые окна светит луна. Осторожно повернул голову вбок, присмотрелся — на пороге сидит Игорь, цепочка у него на шее светится жутковатым голубоватым светом, точно живет своей жизнью или как тот волшебный меч, мертвецким сиянием предупреждает о близости врагов. Игорь дернулся, точно его оса ужалила, подобрался к Егору на четвереньках и спросил, еле сдерживаясь, чтобы не стучать зубами:

— Как ты? Цел? Голова как — кружится, болит?

— Нормально, — проговорил Егор, глядя не на бледного даже в темноте приятеля, а ему за плечо. У стола рядом с перевернутым стулом лежало нечто громоздкое, плотное, лежало неподвижно, и от него жутко воняло той самой кислятиной и тошнотворным запашком давно немытого тела. Игорь обернулся, глянул туда, потом на Егора, потом отполз обратно, и от неловкого движения по полу что-то покатилось с гулким звуком.

— Что там? Кто это меня так, — Егор уже почти пришел в себя, разглядел в темноте на полу откинутый к печке топорик, тот самый, которым Роман недавно рубил дрова для костра. Прислушался к себе — голова побаливает, но терпимо, а тошнит не от боли, а от мерзкой вони, что шла от непонятного происхождения кучи.

— Он, — Игорь мотнул головой в ту сторону, помолчал и добавил:

— Бутылкой, я видел, а потом…

И замолк, скорчился на пороге, и по всему было видно, что он пытается справиться с собой, но получается неважно, зубы явственно постукивают, а голос дрожит.

— Кто это? — Егор аккуратно поднялся на ноги, постоял у стены, выжидая, что будет дальше. Ничего страшного не происходило, в голове гудело, и зверски болела переносица, но удар, видимо, пришелся, выше, точно между бровей, и там, надо полагать, скоро появится здоровенный «фонарь», если уже не появился. И его происхождение надо будет как-то правдоподобно объяснить и Рите, и матери, и начальству, что трепетно относилось к внешнему виду подчиненных. Но это после, сейчас надо разобраться с другим.

Егор отклеился от стены, подошел к смердящей куче у стола, наклонился. Игорь незаметно оказался рядом, только с другой стороны, и они оба смотрели то на неподвижного человека, то друг на друга.

— Кто это? — повторил Егор, точно от ответа что-то зависело, да ответа и не последовало. Игорь помалкивал, по привычке намотал цепочку на палец и прикусил его, потом наклонился и потянулся к шее лежащего.

— Погоди, — остановил приятеля Егор, — свет включи. И топор подбери, мало ли что.

Хоть «гость» и был один, но ростом был примерно с Егора, а комплекцией даже превосходил, но был скорее рыхлым, чем накачанным, посему ждать от пока смирно лежащего дяди можно было всего.

Игорь бесшумно шагнул к стене и, судя по звуку, выкинул топор во двор на траву. Потом вернулся, щелкнул выключателем, и Егор зажмурился — свет слабосильной единственной лампочки после темноты резал глаза. А тот, на полу, хоть бы что, так и лежал себе мордой в собравшийся складками полосатый половик, и Егор видел только, что одет дядя в красные шорты типа «семейники» до колен, черную с белыми полосками футболку и резиновые тапки, причем один еще держался на ноге, второй валялся аж у подоконника. И что на затылке у дяди что-то вроде здоровенного нарыва или нароста, как гриб на старом дереве. Присмотревшись, понял, что это никакой не нарост, а банальный пучок из волос, собранный и заколотый хитрым способом и неведомо как державшийся на голове. Больше ничего интересного не усматривалось, и Егор шепотом сказал:

— Эй, дядя. Ты чего тут разлегся? Хорош, кому сказано…

Ответа не последовало, дядя и ухом не повел, лежал, поджав под себя руки, и на раздражители вроде толчка в плечо и предложение убираться куда подальше не реагировал. Игорь маячил у Егора за спиной и продолжал грызть палец, укусил цепочку, но, кажется, и сам этого не заметил. Дело принимало дурной оборот, дядя на полу явно не просто так дурака включил или прикорнуть решил. Егор перешагнул его, наклонился, взялся за плечо и кое-как перевернул на спину. Отшатнулся, задержал дыхание — вонь была вовсе уж невыносимой, но на бомжа дядя на первый взгляд не походил. Высоченный, под два метра ростом, рыхлый, резинку на шортах распирает волосатое брюшко, рожа… Рожа из кошмарного сна пятиклассницы: бородатая, оскаленная, волосы надо лбом держит какая-то конструкция наподобие девчачьего ободка, глаза приоткрыты, на левом виске дыра. Или кажется?

Егор, преодолев тошноту, наклонился, присмотрелся получше. Нет, не показалось, башка у дяди пробита, по краям раны видны осколки костей, кровь уже свернулась и не течет привольно, как минут десять назад. И лужа на половике тоже запеклась и поблескивает тошнотворно в свете тусклой лампочки.

— Кто это его? — хрипло спросил Егор и отошел на шаг, отвел взгляд в сторону. Теперь он видел только стол, тарелки на нем, бутылки, стаканы — все, как было часа полтора назад, когда они сидели тут втроем, только давно все остыло, а одна бутылка валяется на полу, рядом лужа, тоже темная, рядом две тарелки, и рама на окне висит косо, точно вырвал ее кто с корнем.

— Отойди, — ожил Игорь, уверенно подошел к лежащему, встал рядом с ним на колени и принялся искать пульс на шее под нижней челюстью. Посидел так с минуту, пальцы убрал, оттянул «пациенту» нижнее веко сначала на правом, потом на левом глазу, зачем-то подержал за запястье, положил корявую, с грязными ногтями руку на пол и отошел.

— Я, — услышал Егор, повернулся к Игорю. Тот подпирал стенку у двери и снова крутил свою цепь и смотрел куда-то в окно. — Я следом за тобой шел, видел, как он на тебя с бутылкой бросился, видел, как ты упал. Я топор схватил и обухом по башке ему врезал. Тут еще второй был, помладше, как мне показалось, он через окно удрал. А этот готов.

Игорь показал на неподвижного дядю и сел на порог. Егор, плохо соображая, что происходит, водил головой вправо-влево. Что получается: этот товарищ забрел на огонек и, хозяев дома не обнаружив, решил поживиться чем бог послал. А хозяева вдруг вернулись и застукали его, вернее, их, если Игорю не показалось. И что им оставалось? Бежать, что второй по-быстрому и оформил, бросив своего вонючего друга.

Егор подошел к телу на полу и быстро обхлопал карманы красных штанов. В одном обнаружились два мобильника — Егора и Игоря, во втором — банковская карточка врача-бюджетника, и хорошо, если на ней было рублей двести, но тем не менее. Деньги также нашлись, там же, где и карточка, а заодно на диване Егор заметил и свою выпотрошенную сумку на длинном ремне и борсетку Игоря. Ну, вот, теперь все понятно — эта парочка прилетела на запах легкой добычи. Дверь-то они не закрыли, когда на речку пошли, да что там дверь, когда калитку чуть ли не настежь открытой бросили. Вот и получили на свою голову.

— Он готов, — повторил Игорь, — я его убил, это труп.

— Да ладно тебе, — сказал Егор, — он просто без сознания, полежит, встанет.

Говорил, а сам понимал, что дело дрянь, этот, на полу, действительно готов: дыра в виске, застывшая рожа, неестественная поза говорили сами за себя.

— Не встанет, он скоро окоченеет. Я же врач, — спокойно заявил Игорь.

— Ты по психам специалист, — цеплялся за последнюю соломинку Егор, но и ту через мгновение выдернули из рук.

— У нас терапия тоже была, и труп от живого отличить могу. У него рефлексы отсутствуют, я проверил. — Игорь обхватил голову руками и закрыл глаза, принялся раскачиваться на пороге. Смотреть на него было неприятно, но все лучше, чем на труп бородатой твари, загромоздившей полкомнаты. По губам побежала теплая солоноватая струйка, Егор облизнулся, запрокинул голову и сел рядом с Игорем, выжидая, когда остановится хлынувшая из носа кровь.

— Туда ему и дорога, — гнусаво пробормотал он, даже приблизительно не представляя себе, что делать дальше. Надо бы куда-то позвонить, сообщить, вызвать приличествующие случаю службы, чтобы те вывезли вонючую дрянь куда подальше, куда их таких вывозят. А заодно и забрали с собой Игоря, который ловко перевел домушника из разряда живых в списки безвременно усопших.

— Меня теперь что — посадят? — откликнулся на мысли друга Игорь, — а как же… Как же Лариса, свадьба… Ведь все готово, роспись в среду… Егор, что делать, а? Что делать?

Апатию и спокойствие как рукой сняло, Игорь вскочил, кинулся зачем-то во двор, прибежал с топором и принялся оттирать его первой попавшейся под руку тряпкой. Отшвырнул ее, забегал по комнате, споткнулся о ноги убитого и налетел на стол. Посуда и бутылки полетели на пол, тарелка с колбасой свалилась на живот убитого, куски шлепнулись в темную лужу у его головы. Игорь шарахнулся назад и вскрикнул от боли, когда Егор аккуратно заломил ему руки за спину, отобрал топор и швырнул его через порог во двор.

— Тихо, тихо, — он потащил Игоря следом, выволок из дома, толкнул к машине, — тихо, не ори.

Игорь плюхнулся на траву, отполз к колесу «Тойоты», привалился к нему и заорал так, что с березы слетели угнездившиеся на ночь вороны:

— Что делать, что? Его же убрать надо, он скоро протухнет на такой жаре! Может, дом поджечь? — вскинулся Игорь, попытался подняться, но Егор толкнул его обратно. Но идея с поджогом дома уже вцепилась липкими когтями в помутившийся разум невольного убийцы, Игорь вскочил легко и бросился к дому, но Егор успел подставить приятелю подножку, и тот растянулся на траве.

— Уйди! — заорал он, видя, что Егор подходит ближе, — уйди, не лезь! Не мешай мне… — и зажмурился от пары хороших пощечин, а потом еще от нескольких, затих, сел на траве, поджав колени и глядя в одну точку перед собой. Луна теперь светила сбоку, на траву падали острые причудливые тени, они жили своей жизнью, шевелились и мелко подрагивали и, казалось, вот-вот оторвутся от источников и прошмыгнут к забору.

— Тихо, — повторил Егор, — не ори. Что-нибудь придумаем.

* * *

Суд состоялся через два месяца, в конце сентября. На первом же заседании выяснилось, что убитый Игорем грабитель — некто Яковлев А. А., безработный, ранее не судимый, отец семерых детей, проживал в той же деревне, через два дома от Игоревой дачи. Дом снимал, так как своего жилья не было и не предвиделось, промышлял чем придется, чтобы прокормить такую ораву и вечно беременную жену, а пользоваться контрацептивами отказывался по религиозным соображениям. Тетка неопределенного возраста с редкими серыми волосенками и бесцветной мышиной мордочкой, истасканная, как швабра в пионерлагере, постоянно рыдала, норовила свалиться в обморок, а в периоды просветления поведала суду, что ее муж пришел в дом Игоря, чтобы попросить денег детям на молоко. Пришел со старшим сыном, попросил вежливо, а злые пьяные люди огрели многодетного отца топором по голове, и хорошо, что старшему сыну, надежде и опоре осиротевшей семьи, удалось вырваться из лап алкоголиков и убежать. Убежать с добычей, как выяснилось, у молодого человека обнаружился телефон Романа — тот забыл его в запале, когда уходил из дома. В суд он не пришел, как и Рита, как и Игорь. Его допросили как свидетеля и на заседание не вызвали, поэтому приговор Егор выслушал в одиночестве. Три года за причинение смерти по неосторожности, и то адвокат потом сказал, что это победа — за многодетного грабителя могли дать и больше, да менты повели себя как люди. Описали все, что оказалось в карманах трупа, нашли владельцев и выяснили все досконально — где пропало, когда, при каких обстоятельствах. Плюс учли заявления деревенских, тоже достаточно нахлебавшихся от благочестивой на первый взгляд многодетной семейки, жене Яковлева пригрозили лишением материнских прав за антиобщественный образ жизни и за ненадлежащее выполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетних, и дело объявили закрытым.

А Егора увезли еще через неделю, увезли на три с половиной года отбывать за убийство, три с половиной года в обмен на клятвенное обещание Игоря сделать все, что ему скажут. «Мать на тебе и Ритка, проследишь, чтобы все у них нормально было, чтобы тварь какая близко не подошла. Денег им дашь, если понадобится, где возьмешь — не моя забота» — этот разговор во дворе дома, где за дверью лежал труп, разговор при полной луне, катившейся к дальнему лесу, Егор помнил до мелочей. А вот все, что было потом, в памяти не отложилось: мелькали несвязанные куски, фрагменты разговоров, чьи-то лица, заплаканная бледная мать в зале суда, и чужие, кругом чужие, ни одного знакомого человека, сплошь любопытные и случайные люди. Может, так и должно быть, может, так и надо, и Ритке нечего здесь делать, и Роману тоже, да он, поди, ничего и не знает или зол на приятеля до сих пор. И уточнить все, узнать досконально, выяснить и расспросить их он сможет лишь через три года, даже через три с половиной. И это только кажется, что ждать долго, по словам адвоката, Чалову Егору Сергеевичу крупно, просто сказочно свезло, и за такой срок он должен всех богов, что есть на небесах и под землей, денно и нощно благодарить, и времени у него на это впереди предостаточно.

* * *

Каждый, кто работал сутками, знает, что самый поганый час — последний, двадцать четвертый по счету, хуже него только работа в новогоднюю ночь. Именно так утверждали новые коллеги, и Егору это правило только предстояло проверить. Сам он трудоустроился лишь три месяца тому назад, чем порадовал участкового, при каждой встрече намекавшего, что пора бы вновь стать полезным для общества или хотя бы попытаться. Егор честно пытался, аж два раза — сначала хотел вернуться на старую работу, но от ворот поворот дали незамедлительно, бывший начальник даже по телефону обсуждать ничего не стал, сразу распрощался и положил трубку. И вторая попытка, через месяц, по найденному в местной газете объявлению: «коттеджному поселку требуется охранник».

Три года назад, как и десять лет, как и пятнадцать, как и задолго до рождения Егора на этом месте был сосновый лес, река и широченные луга по обоим ее берегам. Но изменилось все стремительно, круто и решительно — за внушительным забором скрывался, можно сказать, целый микрорайон для состоятельных господ. Микрорайон со своими дорогами, улицами, магазинами в количестве трех штук, гипермаркетом, конноспортивным комплексом, салонами красоты, ресторанами, клиникой, олимпийским бассейном и вертолетной площадкой. Последнее вызывало особое изумление — до Москвы от поселка полсотни километров, не считая собственной, ровной, как полированная доска, дороги примерно семи с половиной километров длиной. Впрочем, проживавшие за забором господа явно были не из тех, что будут покорно торчать в пробках. Пользоваться спецсигналами им то ли скромность не позволяла, то ли другие соображения, но воздушное сообщение между мегаполисом и поселком под соснами почти не уступало наземному. А ровная, как кусок немецкого автобана, невесть откуда взявшегося на просторах русской Средней полосы, дорога упиралась в ажурные высоченные ворота, дальше виднелись чистенькие административные здания и за ними — собственно коттеджи, выросшие под вековыми соснами. Дальше, как помнил Егор, была река с песчаными берегами, но воспоминания ими так и остались — дальше помещения для охраны путь был закрыт. Тесты Егор прошел влегкую, а как дошло до оформления, всплыла судимость, и потенциальному охраннику указали на дверь. Это было последней каплей, обида и горечь захлестнули, накрыли с головой, и Егор уехал на дачу, жил там месяца полтора один, осенью, когда и дачники все разъехались, и в поселке остался только он, глухой сторож-пенсионер и несколько бездомных псов.

Но и эта компания была сейчас лишней, Егор не то что не хотел — видеть не мог никого из своей прошлой жизни. Сбежал на дачу и сидел там один как сыч, выходил на пару часов пройтись по лесу и в сумерках возвращался обратно. И особенно не торопился, знал, что никто не ждет, никому не нужен и всему миру до него дела нет. Мать умерла прошлой осенью, об этом Егор узнал еще в колонии, а вот подробности поведали соседи. Ее нашли на улице, на остановке — женщина просто сидела на скамейке, и сидела так несколько часов, почти целую ночь. Остановка сердца — вот как это называется, опять же новые коллеги поведали, что случается такое сплошь и рядом, и подобные покойники пополняют собой ряды «потеряшек», то есть пропавших без вести. Ну кому придет в голову искать родственников умершего на улице человека? Правильно, никому, быстро оформят как неопознанного и закопают в общей могиле. Повезет, если документы с собой окажутся, а если нет?

Матери Егора не повезло, документов при ней не оказалось, или обчистили шакалы, промышлявшие неподалеку, и женщине грозило безымянное захоронение. Помог случай: по словам тех же соседей, женщину нечасто, но навещал какой-то человек, он-то и опознал пенсионерку. Что за человек, Егор так и не узнал: старик-сосед помер ровно за месяц до его возвращения, а дедова дочка, что примчалась продавать отцовскую квартиру, буркнула что-то вроде «заходил какой-то мужик, кто такой — не знаю и знать не хочу».

Больше Егор расспрашивать ее не стал, тем более что остальные соседи, как о таинственном материном госте, так и об Игоре, помалкивали, и Егор знал почему. Мать на последнем свидании все рассказала — и как Ритка плакала недолго, неделю, не больше, как стала пропадать по вечерам, а потом и сутками в квартире не появлялась, а потом, ровно через год после той попойки, вышла замуж за Игоря. Нет, на Лариске он тогда благополучно женился, но хватило их на полгода. Какая кошка между ними пробежала, мать знать не знала, но после Рождества они развелись, а еще через несколько месяцев местный загс зарегистрировал новую семью Мартьяновых, состоявшую из Маргариты и Игоря, а потом и их мальчишку, что появился на свет в конце лета.

Сказать, что новость его расстроила или, наоборот, привела в ярость, значит соврать: Егор, как ни прислушивался к себе, не почувствовал ничего. То ли готов был и заранее знал, что именно так все и обернется, то ли все равно уже было, хоть и надеялся на чудо — ведь бывают же в жизни чудеса, правда? — но умом понимал, что это не его случай. Три с половиной года — это слишком долго для такой красотки, он потерял ее в тот день, когда признался приехавшим ментам в убийстве, но окончательно осознал это только сейчас. И даже простил их обоих, и Ритку, и Игоря, но только эту часть его вины, за вторую требовалось получить сполна. «Ритка на тебе и мать» — оба помнили этот договор, и оба знали, что будет, если Игорь его нарушит. Но Егор счет пока выставлять не торопился, жил отшельником и чего-то ждал, как и Игорь, похоже: с момента возвращения домой Егор еще ни разу не видел никого из них. Показалось как-то на улице: проехала мимо новенькая иномарка и водитель чертовски напоминал так ловко ушедшего от наказания старого друга, но Егор не был сам в этом уверен. Уж больно машина дорогая, и вид у Игоря не тот, что прежде, — важный и наглый одновременно. Ну, ничего, время терпит, теперь он из города ни ногой, а мир тесен, и дорожки их рано или поздно пересекутся. Вот тогда они все обсудят, все вспомнят и подведут баланс, а пока… Пока жить на что-то надо, денег кот наплакал, работы нет, впору в дворники идти, но там все гастарбайтеры заполонили, мест нет. Еще неделя в одиночестве и безделье, еще одна, потом еще — и в местной газете появилось объявление «требуется водитель». Егор от безнадеги сначала позвонил, а потом и поговорить пошел, чисто из любопытства, чтобы вконец не одичать и на людей посмотреть. Посмотрел, себя показал и… получил предложение поработать. Водителем на «Скорой», сутки-трое за такие копейки, что каждый уважающий себя таджик сбежал бы куда подальше. А Егор остался, напомнил на всякий случай о своей судимости, но на справку махнули рукой, спросили только — когда он сможет приступить.

— Да хоть завтра, — сказал Егор.

И приступил, переодевшись в синий комбинезон, сел за баранку раздолбанной белой с красным крестом «газели». Думал, что этим все и ограничится, ан нет: пришлось и руль крутить, и механиком поработать, и реаниматором, и носильщиком, и пару раз охранником. В первый все просто было, допившийся до чертей дядечка принял бригаду «Скорой» за посланцев Сатаны и встретил их достойно, с туристическим топориком в руках. Топорик у дяденьки Егор отобрал, но малость неаккуратно, уже стреноженному пациенту фельдшер вправила вывих запястья, врач сделал вид, что ничего не заметил. А затем был случай посерьезнее: персонал, две хоть и не первой молодости, но весьма привлекательные женщины приехали на вызов — вроде как по симптомам, что передал диспетчер по рации, вырисовывался перитонит — ушли по адресу, а через десять минут позвонили и сказали, что остаются, и больше на работу сегодня не пойдут.

— Тут мальчишки такие… славные. Нас пригласили, мы отдохнем с ними и завтра приедем, — голос в трубке был вроде как веселый, но малость с надрывом, на грани истерики. Переигрывала фельдшер, блондиночка с красными коготочками, Станиславский бы не поверил, Егор тоже, да еще и фоном звучали жеребячьи голоса явно нетрезвых «мальчишек», и в них терялся слезливый смех докторицы.

— Вам помочь? — спросил Егор и принялся нашаривать под водительским сиденьем монтировку, единственное оружие, что дозволялось иметь бригаде «Скорой»: шокеры и травматы запрещались категорически, независимо от ситуации и обстановки.

— Ну… да, — фальшиво прохихикала фельдшер, — было бы неплохо.

— Много их? — Егор уже скинул теплую форменную куртку, выбрался из кабины и шел к подъезду.

— По две на каждую… — на этом связь оборвалась.

Но успел Егор вовремя, несерьезный замок сдался через пару минут, хлипкая дверь распахнулась точно сама собой. Не берегли хозяева свое имущество, поставить простенькую металлическую дверь не озаботились, да и незачем было. Не квартира — притон, и «мальчишек» действительно было четверо, четыре в хлам обдолбанных кобеля. Им не наркотики от «Скорой» потребовались, хотя такое сплошь и рядом случалось, а любви захотелось, приспичило, понимаешь. Но далеко дело не зашло, «девочки по вызову» даже раздеться не успели, а кавалеры уже передумали, и даже проводить дам не вышли, что объяснимо. Егор в методах не стеснялся: когда в прихожую ввалился, первого встречного по темечку вполсилы отоварил, потом второго, что на шум выполз, а двое последних в ванной закрылись и открывать не пожелали. Егор выждал, пока врач и фельдшер, прихватив ценный чемодан с подотчетной, по счастью, нетронутой, наркотой и психотропами, убегут к машине, и отступил последним, от души грохнув дверью.

— Ты ему нос сломал, — пробормотала насмерть перепуганная врач, когда уже подъезжали к подстанции.

— Давай вернемся, — предложил тогда Егор, — первую помощь ему окажем, а заодно и в полицию сообщим о нападении на больного.

Никуда они, разумеется, не вернулись, и вообще о той истории, не сговариваясь, помалкивали, да и забылась она быстро, даже не забылась, ушла, что называется, в архив под наплывом новых «отжигов». Один вызов, примерно через неделю после побоища, чего стоил: огнестрельное ранение в голову, пострадавший — четырехлетний ребенок, состояние больного — как успела крикнуть вслед бригаде диспетчер — жив. Никогда, наверное, с подстанции так быстро сантранспорт не вылетал, в итоге приехали быстрее полиции, а их через пару минут подлетело наряда три. Разлетались поодиночке и не спеша: вся ситуация была в том, что соседский ребенок попал из игрушечного пистолета пластиковым шариком в бровь своему одногодке. От «пули» даже следа не осталось, врачам предъявили только заплаканного малыша. Огнестрельное ранение в голову четырехлетнего ребенка: любвеобильные наркоманы меркнут на этом фоне.

Сначала Егор удивлялся, потом смеялся, потом злился, потом ему стало все равно, а потом просто привык, втянулся и вот уже несколько месяцев в режиме сутки-трое, и сейчас как раз заканчивается очередное дежурство, на часах без четверти девять, новая смена уже на подходе. Только бы телефон молчал, только не сейчас, пусть подождут еще пять минут…

— Диспетчер, слушаю вас, — буркнула в трубку сонная, невыспавшаяся, а обычно бодрая кудрявая пенсионерка, что принимала звонки. Покосилась на Егора, притянула к себе журнал вызовов, прижала трубку подбородком к плечу и принялась записывать. Компьютер на подстанции имелся, более того — начальство строжайше требовало вести журнал вызовов в электронном виде, но тетенька технике не доверяла. Сначала по старинке записывала все на бумагу и уж после, перекрестясь, со вздохами и охами, в неравной борьбе с «мышью» переносила свои каракули в таблицу на экране.

Врач, фельдшер и Егор смотрели на диспетчера с ненавистью и надеждой одновременно — может, пронесет? Может, бабка, что сердце прихватило, или дед с ревматизмом передумают и таблеточками обойдутся?

— Лесная, шесть, — сказала, положив трубку диспетчер, — машина сгорела, или подожгли, я не поняла. В машине человек был, вроде как живой. Полицию уже вызвали, вас ждут. Звонил сосед, все видел из окна.

— Поехали, — обреченно выдохнула фельдшер, взяла карту вызова, поморгала на нее тусклыми карими глазками за стеклами очков и посторонилась, пропуская в комнату вновь прибывшую бригаду. Егор выходил последним, ловил на себе сочувственные взгляды: по неписаному правилу на вызов едет та бригада, что приняла звонок, и плевать, что смена закончилась три минуты назад. Это ваша карма, коллеги, возможно, завтра мы окажемся на вашем месте, и это будет вечно.

Пожарные свое дело знали: к приезду «Скорой» от «Тойоты» или чем эта обгоревшая металлическая конструкция была при жизни, осталась примерно половина. Цвет и марку угадать уже не представлялось возможным, но Егор и не старался. Приглушил «крякалку» на крыше, вывернул руль, и тяжелая «Газель» кое-как перевалилась через бордюр, покатила по газону к парковке, по периметру которой собралась небольшая толпа. Падальщики уже слетелись на запах крови, и, того гляди, передерутся за место в партере, откуда удобно снимать «кино» и комментировать его по ходу дела. На эту публику Егор за свою водительскую карьеру насмотрелся предостаточно, нажал сигнал и держал его до тех пор, пока «Газель» не остановилась у ограждения парковки — двух столбиков с цепью между ними. Зрители быстренько разбежались, но далеко, как и положено мелким падальщикам, не ушли, кучковались неподалеку, таращились издалека.

— Где пострадавший? — фельдшер отвалила неподатливую дверь и первой оказалась на грязном снегу, поскользнулась и едва не свалилась рядом с машиной. Врач десантировалась следом, перехватила чемодан и деловито зашагала сквозь толпу, в точности следуя указаниям и жестам свидетелей. Медики и их добровольная свита скрылись за остатками машины, Егор посмотрел на часы. Отлично, сейчас половина десятого утра, тут они провозятся час, если не больше: пока осмотр, пока помощь, если понадобится, пока в стационар отвезти — к полудню он будет совершенно свободен. По-хорошему, еще надо бы машину помыть, за грязный автомобиль премии лишают регулярно и с удовольствием. Помыть за свои, разумеется, на такие пустяки, как мойка или мелкий ремонт «Газели», статьи в бюджете не предусмотрено, хорошо хоть талоны на бензин пока выдают, а потом отчетами мучают, не дай бог, что у бухгалтера не сойдется — все мозги вынесет…

— Егор! — он посмотрел через лобовое стекло. К «Скорой» торопилась фельдшерица, успевая одной рукой застегивать безразмерную форменную куртку, говорить по мобильнику, прижатому подбородком к плечу, а свободной рукой махать Егору. Да еще и удерживать равновесие на скользком снегу, вернее на ледяной корке, что образовалась после вчерашней оттепели. Каблуки, хоть и не чета «шпилькам», опасно скользили, фельдшерица привычно балансировала на них, но в последний момент оступилась, неловко проехалась по замерзшей луже и влетела животом в капот, крикнула, прикрыв микрофон ладонью:

— Носилки давай. Сама не дойдет, дымом надышалась, того гляди, отключится. Кислород нужен…

И пошла к задней двери, придерживаясь за борт машины.

Все шло по наихудшему сценарию — первая помощь на месте, транспортировка в стационар, сдача пострадавшего в руки специалистов после традиционной перебранки в приемном отделении — почему к нам, показаний к госпитализации нет, мест тоже, везите в другую больницу. Закаленная врач в таких случаях никогда голос не повышала, соглашалась немедленно покинуть приемное, но с условием:

— Отказ принять больного подпишите, — предлагала она, — и я уеду.

И место в палате профильного отделения тут же находилось. Вся волокита займет часа два-три, не меньше, на базу они вернутся в лучшем случае к полудню, «Газель» поедет в гараж грязной, в ведомости в графе «премия» Егор в конце месяца увидит короткий прочерк.

«Да и черт с ним», — Егор распахнул заднюю дверцу, вытащил носилки и вместе с фельдшером понес их к парковке. Падальщики к этому моменту осмелели, подобрались на расстояние, достаточное, чтобы их средства фиксации запечатлели происходящее. Егор молчал и по сторонам старался не смотреть, только удивлялся уже, скорее, профессионально, чем зло. Что, скажите на милость, заставляет прилично одетого и без очевидных внешних признаков безумия человека, завидя кровь и кишки, сломя голову бежать и фотографировать все это? И не просто сделать один-два кадра, а потом проблеваться в сторонке, что есть нормальная и естественная реакция организма, а созерцать, к примеру, труп самоубийцы, шагнувшего из окна десятого этажа. Или сбитого машиной человека, еще живущего на инстинктах, на рефлексах, или жертву наркомана, проткнувшего случайному встречному глаз отверткой, не просто так, а чтобы без проблем покопаться в его карманах и сумке, если таковая имеется. Но наркоман — это уже вроде как и не человек, с него спроса никакого, а эти… Вроде хвостов нет, шерстью не обросли, клыков и когтей тоже не видать, и все же… «В ду́рку вас всех надо, оптом и хорошему врачу показать, психиатру… А Игорь, скотина, так и не объявился», — Егор едва сдержался, чтобы не выругаться вслух, в очередной раз мысленно пожелал бывшему приятелю «всего хорошего», двинул плечом загородившего тропинку дядю в коричневом пальто поверх пижамных штанов, обошел дымящиеся остатки машины и остановился.

Девушка сидела на обледеневшей траве, сидела, согнувшись в три погибели и надрывно кашляла: до слез, до испарины, до хрипоты. Ткнулась лбом в колени, вздрогнула и разогнулась рывком, подоспевшая врач попыталась уложить ее на спину, но девушка помотала головой и снова зашлась в кашле.

— Видал? — буркнула позади фельдшер, — отравление продуктами горения средней степени. Машина загорелась, когда она за руль села, дым повалил, дальше никто ничего толком не видел. Полицаи приехали и уехали сразу: трупа нет, претензий у пострадавшей нет, несчастный случай в чистом виде.

— Претензий? — Егор поставил носилки и посмотрел на девушку, на ее бледное, как ему показалось, с синевой, перепачканное сажей лицо, на растрепанные длинные волосы. Стрижка странная, но ей идет — с одной стороны почти до плеч длиной, с другой — едва ли до подбородка, и края рваные. Присмотрелся и сообразил, что никакая это не стрижка, волосы обгорели с левой стороны, со стороны окна, если девушка сидела за рулем. И со спины тоже — девушка снова согнулась в приступе кашля, глянула на Егора серыми, насмерть перепуганными глазищами и вдруг свалилась на траву, прижала ладони к животу. Врач и фельдшер бросились к ней, через несколько мгновений запах нашатыря перебил гарь, что несло от машины, и Егор услышал:

— Еще чего, тоже мне вздумала! Зовут тебя как? Слышишь меня? Фамилия твоя как, имя?

Фельдшер зря надрывалась, девушка лежала на спине, хватала ртом воздух, и все никак не могла надышаться, кашель душил ее.

— Больно, — разобрал Егор, увидел, как девушка прижимает руки к сердцу, но руки плохо слушаются, двигаются еле-еле, и кожа на правой ладони ярко-розового цвета — обожглась, когда за ручку схватилась или за что другое. Девушка перевернулась на бок, и ее стошнило.

— Я тебе дам… — Черт, мать вашу. — В чрезвычайных ситуациях врач, воспитанная, вежливая и интеллигентная женщина, мать двоих детей, выражений не выбирала, и Егор сразу понял, что дело дрянь. Точно — в дело пошел чемоданчик, врач сама набирала лекарство в шприц, фельдшерица сноровисто расстегивала на девушке короткую шубку, разматывала шарф. Стянула его, брезгливо покрутила в руках и отшвырнула к машине — шарф превратился в тряпку, мокрую, грязную и обгорелую. Он принял на себя основной удар, прикрыл голову и шею хозяйки, не будь шарфа — ожогов не миновать, а так, считай, легко отделалась.

— Егор, глянь, может, тут где-нибудь ее сумка! — не глядя на водителя, крикнула врач, — мне потом кучу бумажек писать. Она ж ничего не скажет…

Не скажет, понятное дело, в отключке или в шоке, что, считай, одно и то же. Что ж тут было, с чего бы машине гореть… Проводку закоротило, водитель решил покурить в салоне, а рядом случайно кто-то бензин разлил. Им пованивает, кстати, несильно, но ощутимо. Может, так и надо, но сейчас не об этом. Девушку-то они в больницу привезут, врачам сдадут, понятное дело, сдадут без имени и фамилии. «Неизвестная, на вид 25–27 лет, в бессознательном состоянии поступила в приемный покой ЦРБ с диагнозом „отравление продуктами горения“». Неизвестная. Его мать тоже неделю в морге пролежала как неизвестная, едва не похоронили под табличкой с номером, хорошо, добрый человек помог, дай бог ему здоровья. Неизвестная.

— Еще чего, — пробормотал Егор, — не война, разберемся.

Покрутил головой и направился к поредевшей, но не сдававшей позиций толпе любопытных, на ходу выбирая, с кого начать. Первым на пути оказался тот самый дядя в пальто поверх пижамы, набычился, глядя на приближавшегося Егора.

— Кто такая, знаешь? — дядя замотал длинной лысой башкой, показывая, что он не в курсе.

— А ты? — на этот раз в несознанку пошел пузатый коротышка в синем пуховике. Этого до того проняло, что дедок нахлобучил по самые глаза шапку и потащился к ближайшему подъезду, точно устыдившись своей неуместной любознательности.

— Она не местная, квартиру снимала в крайнем подъезде. Месяц или полтора назад приехала, — Егор повернулся на голос. Это оказался высокий, чуть сутулый седой пенсионер с прекрасной осанкой. Голову он держал высоко, и хоть был ниже Егора на голову, смотрел на него, точно сверху вниз.

— Зовут ее как? Фамилию знаешь? — пенсионер величаво покачал головой, глянул Егору за плечо. Пришлось обернуться — врач и фельдшер укладывали девушку на носилки, на лице «неизвестной» Егор заметил кислородную маску. Готово дело, сейчас ее загрузят в машину, и «газель» полетит по городу, наплевав на правила движения, с воем полетит, с горящей «люстрой», по встречке, по разделительной — как придется. Неизвестная.

— Она из машины с сумкой вышла, — проговорила пожилая полная блондинка и поежилась на налетевшем ветру. — Потом к ней двое подошли, сумку забрали…

— Давно? — ринулся к тетке Егор, — давно подошли, забрали? Куда пошли, кто видел?

— Туда, — пискнула оторопевшая под натиском бабуля, — за пару минут до вас успели, сволочи. Как только милиция уехала. Если бы вам чуть-чуть пораньше…

Если бы да кабы — Егор глянул на часы. Без четверти десять, у мародеров было предостаточно времени, чтобы выпотрошить сумку и смыться. Пятнадцать минут — огромный срок, деньги и телефон, понятное дело, уже не найти, но вот паспорт ворюги могли выкинуть. Да так и сделали, скорее всего, и валяется он где-то поблизости вместе с сумкой, если не подобрал кто. Неизвестная. Это мы еще посмотрим.

— Егор! — услышал он голос фельдшерицы, повернулся, шагнул к ней, но тут же рванул в другую сторону, крикнул в ответ:

— Подождите, я быстро!

И побежал в указанном бабкой направлении под одобрительный гул «зрителей», побежал, глядя под ноги и по сторонам.

Глава 2

Детская площадка ранней весной — зрелище жалкое во всех отношениях. Пропойцы и собачники оставили здесь свои следы, постарались и бездомные — как люди, так и их четвероногие друзья. В снегу у песочницы торчали бутылки и смятые банки, рядом с качелями валялись картонные фрагменты «пусковых установок» для фейерверков, забытых еще с новогодней ночи, а от пластикового желтого домика воняло так, что подойти и посмотреть, что внутри, побрезговали и крысы с ближайшей помойки. Но то крысы, существа разборчивые в еде и чистоплотные, а вот двуногим было все равно, уже издалека Егор заметил внутри за маленьким окошком какое-то движение, потом донеслись голоса. Мат в основном, но тон был довольный — приматы внутри явно чему-то радовались. Раздался короткий тошнотворный треск, потом стук, частый и глухой, будто что-то сыпалось на пол, вернее на грязный снег, скользкий и вонючий.

Довольное урчание, тихий звон, звук такой, точно рывком расстегнули «молнию» — ждать было нечего. Егор пригнулся, задержал дыхание и ввалился в затхлый полумрак. Пахло паленой пластмассой и мочой, домик давно превратили в общественный сортир, он же пивная, он же уютный уголок, где можно по-быстрому ширнуться. Мятые банки, разнокалиберные бутылки, шприцы и презервативы вперемешку со снегом и обертками от дешевой еды, и над всем этим топчутся два аборигена, в черных пуховиках и трениках, один почему-то в лыжных ботинках, второй в кроссовках, что явно не по сезону. Но аборигену на погоду начхать, что по синюшной роже прекрасно видно, второй, в ботинках, не так индифферентен. И до того напоминал многодетного грабителя Яковлева, что Егор на миг невольно уверовал в воскресение мертвых и жизнь будущего века, потом пригляделся получше и успокоился — не он. У того рожа вовсе уж зверской была, даже после смерти, и по всему видно, что производитель многочисленного некачественного потомства интеллектом не блещет и разум его образованием и воспитанием не обезображен, а тут даже навскидку просматриваются как минимум три класса церковно-приходской школы. «Яковлев» первым и узрел Егора, выпрямился, насколько позволял низкий потолок и забубнил:

— Куда прешь, не видишь — тут люди. Вали нахер, дядя… — и даже сунулся навстречу, обдал перегаром и зловонием, да таким, что затошнило. Егор на миг прикрыл глаза, выдохнул и врезал в переносицу оппоненту. Но впотьмах промазал, тому прилетело чуть ниже и справа, абориген охнул, запрокинул башку и влепился затылком в стену. Домик вздрогнул, как живой, покачнулся, но устоял, дядя в кроссовках с точно такой же сиреневой рожей, как у собрата, понял, что дело плохо, и попытался сбежать, но Егор толкнул его в грудь. Тот налетел на «коллегу», домик снова содрогнулся, издалека раздался истеричный гудок — фельдшерица добралась до «Скорой» и со всей дури жала на сигнал. Намек понят, надо торопиться, человеку помощь нужна, скорая помощь, а он тут дурака валяет. Тем более уже все нашел, что искал, вернее почти все.

Черная с коричневым сумка валялась в углу — одной ручки не хватает, «молния» вырвана с корнем, хотя чего ее рвать, вот же замок. Но приглядевшись, Егор понял, что не все так просто — застежка крепилась хитрым клапаном, и открыть его приматам ума попросту не хватило, или им надоело возиться с замком, поэтому его выдрали с треском и успели покопаться внутри. Егор подхватил сумку, попутно локтем врезал дяде в ботинках уже прицельно, строго промеж глаз, попал, заметил, как у того носом пошла кровь, открыл сумку. Кошелька и телефона нет, понятное дело, зато паспорт, слава тебе, на месте — он лежит в среднем кармане, в аккуратной обложке из светлой кожи. Полдела сделано, осталось последнее.

Егор сунул сумку под мышку, сгреб ближайшего аборигена за грудки, поднял, шарахнул башкой о пластиковую переборку.

— Телефон гони, мразь, и деньги. Бегом! — рявкнул он так, что у самого уши заложило. Акустика в «сортире» оказалась неплохая, впечатление такое, точно в рупор проорал, и вообще Егор чувствовал себя, как мышь в консервной банке, задевая то плечами, то макушкой обледеневший жесткий пластик: повернуться негде, места для размаха тоже нет. Дядя, напротив, был того же мнения, незамедлительно выдал плоский серебристый мобильник, а красный небольшой кошелек обнаружился в кармане пуховика второго.

— Уроды, чтоб вам от водки паленой передохнуть! — пожелал напоследок Егор, скинул добычу в сумку, выждал пару секунд и от души, с размаха, пусть небольшого, угостил товарища напротив кулаком под дых. Но получилось так себе, толстая куртка смягчила удар, но тому впечатлений хватило, его отбросило к стене, в ней образовалась вмятина, домик подпрыгнул и заскрипел, предупреждая: еще один пируэт, и я не выдержу. Но Егор был уже далеко, выбрался из загаженной домушки, бежал, глядя под ноги и одновременно в паспорт, что вытащил из сумки на ходу. «Виктория Рябцева» — гласила надпись над фотографией девушки, судя по дате рождения, двадцати семи лет от роду. Лицо скуластое, подбородок острый, глаза большие, смотрит весело и пристально, косая челка закрывает половину лба. Она, точно, та самая «неизвестная», что десять минут назад дышала через маску, и неизвестно, дышит ли еще. Хотя степень отравления средняя, но мало ли что…

Первым делом он подбежал к носилкам, к взбешенной, как тигрица, врачу, подал ей паспорт, наклонился. Девушка дышит, не сама, но дышит, бледная до синевы, пальцы сжаты, на среднем правой руки блестит широкое кольцо из белого металла, на лбу испарина.

— Быстро, быстро, — чуть подобрела врач, — ей только пневмонии сейчас не хватает, — бегом, коллеги.

К «газели» действительно бежали, поставили носилки в салон, врач сунула паспорт Виктории Егору, оказалась рядом с девушкой, всмотрелась ей в лицо, наклонилась еще ниже.

— Массаж сердца, — услышал Егор, и от тона, каким это было сказано, ему стало не по себе. Врач говорила так, точно речь шла о том, йодом или зеленкой мазать поцарапанный палец, а не о реанимации. Она спокойно скинула с себя куртку, засучила рукава свитера, фельдшерица деловито закрыла заднюю дверцу, наклонилась над девушкой, сняла маску, запрокинула ей голову и проверила пульс на сонной артерии. Краем глаза глянула на Егора, сняла очки и рыкнула:

— Чего встал? В ЦРБ вези, рули, не отвлекайся!

Вытащила из чемодана здоровенные ножницы и принялась резать на девушке одежду.

Его точно ударили — он запрыгнул в кабину, первым делом врубил «светомузыку», швырнул сумку на соседнее сиденье и, как мог аккуратно, взял с места. Под вой и переливы спецсигнала вывел «газель» на проезжую часть и дал по газам. Встречка — не встречка, разделительная — не разделительная: дорогу он не выбирал, выдерживал направление, чертил мысленно самый короткий путь к центральной городской больнице, что, как назло, помещалась на другом конце города. Гнал, поглядывая в зеркало заднего вида, но ничего толком разглядеть не мог, только невнятное мельтешение, глухие звуки и негромкие спокойные голоса. И черт им всем в тот день ворожил или ангел — неведомо, но попадись на пути кортеж первого лица государства, чиновнику пришлось бы посторониться, а прочие попутные и встречные транспортные средства сами шарахались в крайний правый, а то и к обочине. Полет прошел без осложнений, если не считать мелодичного и зверски назойливого звука — точно вода льется или птичка чирикает, красиво чирикает, задушевно, но уж больно долго, так бы и придушил. Разбираться с феноменом было не с руки, «газель» влетела под поднятый шлагбаум и остановилась у крыльца приемного отделения. Вику с носилок переложили на каталку, и снова с маской на лице увезли по коридорам, взмыленная врач заполнила бумаги и пошла к дверям.

— Домой, пора домой, — отрешенно бормотала фельдшерица, пока ехали «на базу», то есть к подстанции, куда их назойливо звала рация голосом другого, отдохнувшего и свежего диспетчера, наглой девчонки-студентки из медицинского. Егор звук малость приглушил и снова насторожился — опять поганая канарейка, или как ее там, подала голос. И непонятно откуда, как сверчок в деревенском доме: поет, мерзавец, а где засел — непонятно. Тонко поет, еле слышно, но от этого не менее отвратительно.

— Выключи ты его, — еле ворочая языком, попросила врач, — заколебало. Что это?

Егор крутил головой, не забывая поглядывать на дорогу. Сирену он давно отключил, ехал дисциплинированно в правом ряду и встал, как и простые смертные на светофоре. И «сверчок», как назло, заткнулся, голоса не подавал, только плевалась и шипела рация голосом стервозной девки. Да тьфу на нее, сейчас он машину поставит и уйдет на трое суток домой, отключит телефон и ляжет спать… Телефон. Сверчок. Ну, конечно.

Мобильник лежал на дне драной кожаной сумки, рядом с паспортом и кошельком. И молчал, хоть и мигала на экране надпись: «3 пропущенных вызова». Все верно, эта игрушка три раза пиликала, три раза Вике кто-то звонил: ищут пожарные, ищет милиция. Хотя нет, этим наплевать — нет трупа, нет дела, хотя «двухсотый» сегодня запросто мог образоваться, если бы не эти две женщины, что сутки отпахали, пусть и выглядят так, что любому зомби сто очков вперед дадут. «Сволочь ты», — Егор смотрел на экран, нашел журнал вызовов. Все три звонка с одного номера, что неудивительно. Родственники Вику ищут, муж, брат или отец, или мать, и что теперь делать — непонятно. Ответить, напугать их до чертиков, рассказать, что случилось, или промолчать? Дилемма…

— Что там? — сунулась между спинками кресел врач. Посмотрела на телефон, на сумку, мигом все поняла и плюхнулась на лавку у стенки. Светофор загорелся зеленым, машины тронулись, Егор включил левый поворотник и повернул руль.

— Где взял? — поинтересовалась фельдшерица.

— Нашел, — не вдаваясь в подробности, сказал Егор. Ну к чему им знать детали и прочие мелочи? Правильно, ни к чему, да они и не настаивали.

— Молодец, — зевнула врач, — домой пойдешь — занеси, а то мало ли что. Эта Рябцева сейчас в себя придет и жалобу на нас накатает, что мы ее ограбили.

— Это запросто, — поддержала фельдшер.

— А точно придет? — спросил Егор.

— Да куда она денется, — отмахнулась врач, — оклемается, как миленькая. И жалобу строчить побежит. Так что не забудь, сразу отнеси, пусть там с ее барахлом сами разбираются.

И не по злобе они так говорят, а по опыту многолетнему и людей хорошо знают, даже слишком. Сколько раз бабки да деды, из ума выжившие, в прокуратуру заявления таскали с жалобой на злых врачей, что последнее у стариков выгребают, пользуясь их беспомощным состоянием. А потом, через недельку-другую заначка обнаруживается в самом неожиданном месте: в морозилке, например, или на дальней полке шкафа, давно забытой и пылью покрытой. Перепрятала бабушка рублики трудовые, на гробик отложенные, да позабыла. А все склероз проклятущий, он виноват, простите, люди добрые. Извинялись потом, конечно, даже плакали, но поздно пить и боржоми, и прочие полезные минеральные воды — дело сделано.

— Отдам, — пообещал Егор и, выходя на подстанции из машины, прихватил сумку с собой. Пока переодевался, Викин телефон звонил еще дважды, и Егор уже решился ответить, но звонки прекратились. И номер на этот раз не определился, в журнале вызовов появилась пустая строка. Егор покрутил телефон в руках, положил его в карман сумки, достал паспорт. Рябцева Виктория действительно была не местной, проживала за пару сотен километров от их богом забытого городка, и что ей здесь понадобилось — неведомо. Может, работала в Москве, снимая в пригороде квартиру, может, училась, может… Это только она сама расскажет, когда в себя придет. И все будет нормально, как и обещала врач, и, может, уже все хорошо, и девушка может дышать, слышать и говорить.

— В реанимации, — заявила дежурная медсестра из терапии, — к нам пока не привозили. Вы ей кто — родственник? Что передать?

Равнодушно глянула на Егора, услышав «нет», полезла в шкаф со стеклянными дверками, давая понять, что разговор окончен.

— Я на «Скорой» работаю, — сказал ей в спину Егор, — я ее привез недавно. Как она?

Медсестра лениво повернулась, запахнула халат и осмотрела Егора с ног до головы.

— Нормально все, — снизошла, наконец, — ночку там полежит, чисто на всякий случай. Надышалась сильно, боялись второй остановки сердца и перестраховались. Нормально все будет, — повторила она, — завтра к нам переведут. В пять приходи.

— Спасибо. — Егор поколебался еще мгновение — не отдать ли медсестре сумку, но потом передумал, попрощался и пошел вниз. Положил сумку в пакет, свернул и нес под мышкой, и на полпути к даче решил, что так будет лучше. Он должен сам все узнать — и о здоровье Вики, и о том, что с ней произошло. Сам, а не доверять это кому-то другому. Хватит уже, доверился один раз. И хоть не его типаж, с Риткой и рядом не стояла — что лицом, что фигурой. И поймал себя на мысли, что в очередной раз сравнивает свою бывшую с другими, новыми, непохожими, сравнивает, чтобы сразу же отринуть и забыть. Ну, не совсем сразу, через некоторое время, словно давал себе возможность убедиться — не она. Да, не она, не зеленоглазая русалка, что занозой сидела в памяти, и что не видел уже больше трех лет, может, и не узнают они друга при случайной встрече. Она-то точно мимо пройдет, а вот он… Это вопрос. И сегодня снова одного взгляда хватило, чтобы понять — не она. Не та, из прошлого, не она. Другая. Незнакомая. Красивая. Чужая. Едва не сгоревшая в своей машине. Одна. И телефон не звонит, никто не ищет Рябцеву Викторию — забыл или надоело, или есть дела поважнее.

Серебристый мобильник молчал все сорок минут, пока Егор топал от подстанции к дому. По привычке притормозил на знакомом повороте, глянул влево и назад и пошел себе дальше. Подумал мельком, что надо бы зайти, посмотреть, как там, в закрытой квартире, заодно счета за коммуналку из почтового ящика достать, но решил, что все это подождет. В квартиру он возвращаться не любил и вроде сентиментальностью не страдал, но все ж было как-то неприятно, что ли. Воспоминания лезли в голову самые ненужные, от них надолго оставался осадок, не проходил несколько дней, как тяжелое похмелье. Зато на даче было хорошо и пусто, Егор миновал замерзший пруд и сухие заросли камыша вдоль вытаявшей бетонки и побежал под горку. Один дом, наглухо закрытый на зиму, второй, третий — все, он дома, действительно, дома, где тепло и спокойно, и плевать, что дачка небольшая, главное, что отопление имеется и удобства не во дворе.

Все необходимое для жизни имелось — и небольшая кухня с газовой плитой, и две теплые комнатенки, и заваленная дачным и прочим полезным барахлом крохотная прихожая, и даже небольшая ванная, где через полчаса писк нагревателя сообщил, что порция кипятка готова. Душ, потом ужин, потом свежим воздухом подышать — в комнату Егор вернулся уже затемно. Плюхнулся на диван, посмотрел на поблескивавший в полумраке экран телевизора, пошарил рядом в поисках пульта и передумал. Лег, вытянулся во весь рост, закинул руки за голову и сам не заметил, как задремал. В доме он всегда спал отменно, не то что в квартире, помнил, как две или три ночи после возвращения вообще сон не шел, мыкался по комнатам до рассвета, не знал, куда себя деть. Выдержал неделю и сбежал в эту благодать и уж полгода как нарушениями сна не страдает, отрубается моментально, стоит лишь до подушки добраться, особенно если музыка подходящая — неназойливая, мягкая и такая тихая, что не понять: снится она или пиликает наяву. И если наяву, то источник где-то недалеко, даже, можно сказать, очень близко, под рукой, вернее под головой.

Черная с коричневыми полосами сумка лежала на дальнем краю стола, через дыру на том месте, где была «молния», из прорехи мерцало синим и белым светом. Сверчок снова завел свою песню, звенел упорно и мелодично и чертовски настойчиво. Прервался, точно набирая воздуха побольше, и снова зазвенел, равномерно-тоскливо и неотступно. Егор потянулся через стол, схватил сумку, на ощупь нашел мобильник, глянул на экран. Все то же — знакомый номер, видел он его сегодня раз пять, если не больше. Некто снова прорезался, волнуется, наверное, места себе не находит, а Вика не отвечает, да и затруднительно ей сейчас поговорить с родным или любимым человеком, завтра сможет, после пяти. Даже не завтра — сегодня, часы в углу экрана показывали половину первого ночи.

— Однако, — проворчал Егор, прикидывая мысленно, насколько этот некто взволнован отсутствием девушки, что звонит ей посреди ночи.

— Потерпи, — сказал Егор умолкшему телефону, положил его в сумку, лег и снова сел, глядя на стол, — телефон завел свою песню. Егор выждал пару секунд, взял мобильник и уставился на экран, на ряд цифр, мерцавший на нем под тихую мелодию. Номер как номер, кривой, дешевый с копеечным тарифом, зато абонент отличается редкостным упорством, переходящим в тупость. Или беспокойство за близкого человека зашкалило до предела, и некто, плюнув на воспитание, манеры и вежливость, решил добиться своего. И будет теперь названивать, пока в мобильнике аккумулятор не сдохнет, ему и так недолго осталось: контур батарейки в верхнем углу стал красным и часто мигал. И неизвестно, что для родственника Вики будет хуже: длинные гудки в трубке или голос автоответчика «абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже».

— Куда уж позже, — себе под нос пробормотал Егор, сел на диване, зачем-то посмотрел в окно на голую яблоню, что мотало ветром, потом на мобильник, потом решился и нажал клавишу с зеленой трубкой. Была не была, надо поговорить с человеком, все объяснить ему, успокоить, если потребуется, а завтра утром по-быстрому смотаться в больницу, отдать Викину сумку врачу или дежурной медсестре, и дальше пусть сами разбираются. Егор выдохнул, нажал зеленую кнопку и поднес телефон к уху.

Мелодия моментально оборвалась, сверчок заткнулся, в доме было тихо, и Егор слышал, как за окном стучат ветки яблони и шуршат кусты смородины и малины. Разрослись они за лето до безобразия, соседи-дачники дружно подавали советы, как все это хозяйство облагородить, но Егор особо не прислушивался — ему нравился внешний вид зеленой изгороди, закрывавшей его участок от чужих глаз. Вот забор он первым делом поправил, и ворота с калиткой, а малина… Да что ей будет, этой малине.

В трубке тоже что-то шуршало и потрескивало, словно абонента с той стороны тоже окружали облетевшие на зиму кусты и деревья, и точно так же шевелились неподалеку, только человек не стоял неподвижно, а шел через заросли, ломая ветки. Зацепился за одну, выдохнул вроде как матерно и произнес небрежно, врастяжечку:

— Слышишь меня, сука? Знаю, что слышишь. Это хорошо, слушай и молчи, курва. Тебя предупреждали по-хорошему? Предупреждали. Не поняла, думала, шутим? Хрен ты угадала, тварь, еще раз рожу твою в городе увижу — закопаю. Живьем закопаю, гадина, и кол сверху вобью, чтобы не вылезла. Сутки тебе, чтобы барахло собрать, и забудь, что тебе братец твой наплел. Слышишь, дрянь? Понимаешь, что тебе люди говорят? Катись отсюда, пока жива, вчера тебе повезло, завтра не прокатит, найдут, когда снег растает, или вообще не найдут, будешь в болоте гнить. Впятером тебя для начала отдерем, а потом, что осталось, фрагментами в канализацию. Или на рельсах тебя разложим, под поезд, сама выбирай, что больше нравится…

Егор бросил телефон на одеяло, сел, спустил ноги на пол. Сон враз куда-то подевался, в доме стало холодно и зябко, ровный, с каким-то романтическим придыханием голос абсолютно трезвого и, похоже, здорового мужика в трубке продолжал перечислять, что ждет Вику, если она останется в городе. Спокойно говорил, без мата и нервов, точно с листа читал заранее заготовленный текст, пожелал напоследок спокойной ночи и отбился. Экран мобильника погас, но Егор на него не смотрел, глядел в окно, на несчастную яблоню, что билась ветками о забор. Мысли, понятное дело, были только об одном, и из перечня угроз и обещаний выбивалась одна фраза: «Сегодня тебе повезло». Сегодня, в смысле вчера, повезло, что кто-то заметил огонь, вызвал пожарных и «Скорую», повезло, что все они приехали быстро. Значит, проводка ни при чем, и пожар — не случайность, машину подожгли, и все сделали так, чтобы не убить, а запугать. И все для того, чтобы Вика уехала из города. Сутки ей дали, какие тут сутки, ей теперь неделю или две в себя приходить. Сутки… «Фрагментами в канализацию» — однако, абонент попался с фантазией, изысканно изъясняется, этого не отнять. Не в первый раз, судя по всему, и не в последний. «Предупреждали…» Или плохо предупреждали, или что-то заставило Вику пренебречь угрозами, и дело зашло непозволительно далеко. Средняя степень отравления угарным газом — Вике действительно повезло, еще пара минут, и готово: судороги, остановка дыхания, падение сердечной деятельности и закономерный финал. Но вчера повезло, а вот завтра, оно же сегодня…

Егор нашарил рядом с собой мобильник, нажал первую попавшуюся кнопку, глянул на экран. Второй час ночи, времени впереди еще полно, и выспаться можно, и придумать, что со всем этим теперь делать. А чтобы никто не отвлекал, надо нажать вот сюда…

Телефон тихонько пискнул, экран моргнул и погас, Егор положил выключенный мобильник в Викину сумку и лег, закутался в одеяло. Недавний монолог сам собой возник в голове, завертелся по кругу от первой до последней фразы, от сказанного было смешно и жутко одновременно. Смешно от того, что словно на два десятка лет назад перенесло, в славные девяностые, в те годы четкие пацаны только так и изъяснялись, не дословно, понятное дело, но суть не пострадала. Простой алгоритм «если — то» сбоев и через годы не давал, вынуждая затравленный объект выбирать один из двух предложенных, одинаково невыгодных для него вариантов. А жутко потому, что и в те незабвенные годы слово и дело во времени не расходились. Сказано — сутки, значит — сутки, интересно, с какого момента у них отсчет пошел? От звонка или от пожара в машине? Но звонивший не уточнил, посему будем считать, что от его насыщенного монолога, на этом пока и остановимся, а там поглядим.

В терапии пахло лекарствами, едой и неистребимой хлоркой. Откуда она тут бралась — уму непостижимо, новое поколение завхозов и санитарок давно перешло на новые, совершенные и ароматные средства дезинфекции, а вот поди ж ты: воняло, как и десять, и двадцать лет назад, когда сам, еще школьником, с приступом аппендицита тут две недели пролежал. Запах начинался уже внизу, у гардероба, крепчал на лестнице и преследовал Егора до пятой палаты, куда еще утром из реанимации перевели Вику.

— Полчаса у тебя, — категорично заявила медсестра на посту, — Рябцева еще под наблюдением, давление низкое, час назад тошнило. Так что говорить тихо и только о приятном, не волновать и все такое. Время пошло.

Она показала Егору в сторону белой двери в самом конце коридора и потянулась к зазвонившему телефону. Егор неторопливо пошел по волнистому потертому линолеуму и прикидывал на ходу, как быть дальше. Согласно новой вводной говорить с Викой он мог только о погоде, цене на нефть, что сегодня так удачно скакнула вверх сразу на несколько пунктов, о котиках и прочей к делу не относящейся ерунде. И ни в коем случае не упоминать о вчерашнем происшествии, и уж подавно — о ночном звонке. Противоречия раздирали его вплоть до самой двери в пятую палату: облезлой, со старой пластмассовой ручкой и замазанной белой краской замочной скважиной. Егор осторожно взялся за эту ручку, постоял так несколько мгновений и отшатнулся — из палаты вышла бабка в теплом байковом халате с лохматым платком на плечах, прошаркала мимо безразмерными тапками, подозрительно глянула на Егора и куда-то ускреблась по коридору. Дверь осталась нараспашку, отступать было некуда: на него из палаты смотрели еще четверо, все тетеньки в летах, седые, измученные жизнью и болячками, смотрели с любопытством и недоверием одновременно, гадая, к кому бы пожаловал этот гость.

А гость быстро пересчитал кровати: их оказалось шесть штук. Если считать попавшуюся на пути бабку, обитало в палате пятеро, одного не хватало. Егор уже решил, что дежурная медсестра ошиблась, и сдал назад, когда тетка на ближайшей к двери кровати учительским голосом спросила:

— Вы к кому, молодой человек?

— К Рябцевой. К Виктории Рябцевой. — Егор вытащил из-под застиранного халата черно-коричневую сумку и показал ее старухе как пропуск. Та благосклонно кивнула и дала добро:

— Проходите. Вон она, у окна. Недавно заснула.

Егор аккуратно, чуть ли не на цыпочках прошел по проходу, остановился у подоконника и понял, что не знает, как быть дальше. Звать ее по имени, подойти и толкнуть в плечо, молча положить сумку и уйти — под взглядами четырех любопытных старух он чувствовал себя так, точно голым оказался в метро в час пик. Потоптался еще немного, робко шагнул к тумбочке между кроватей, и тут на помощь пришла находчивая бабка, лежавшая через проход.

— Вика, деточка, к тебе пришли! Снова из полиции! — неожиданно низким голосом возгласила она, заворочалась на кровати, села и принялась нашаривать на полу тапки. Ее товарки тоже активизировались — одна потащилась в коридор, две уселись на одну кровать и принялись разгадывать кроссворд, делая вид, что им неинтересно все происходящее у подоконника. За спиной что-то смачно хрустнуло, охнуло и зазвенело пружинами, Егор обернулся — это бабка, потянувшись за тапкой, потеряла равновесие и рухнула животом на соседнюю кровать.

— Вы из полиции? — Егор повернулся, да так резко, что сам едва на ногах устоял, схватился за подоконник и застыл в нелепой позе. Сообразил, что выглядит глупо, и улыбнулся вовсе уж по-идиотски, даже тетки заметили и хихикнули еле слышно. Вике было не до смеха, девушка сидела на кровати, поджав колени, одеяло она натянула до плеч и прикрывалась им, но не от сквозняка — форточки были наглухо закрыты, а от незваного гостя, чье появление ничего хорошего не обещало.

— Из полиции? — настаивала Вика, стараясь говорить уверенно и четко, но голос подводил, срывался в дискант, девушка кашляла, уже не так, как вчера, но все еще надрывно. И смотрела так же недоверчиво, с опаской, зато осмысленно, и глаза уже не красные и даже блестят, взгляд пристальный, волосы растрепаны, девушка приглаживает их, пытаясь скрыть диковатую асимметричную «прическу». Обгорели они прилично, слева так, что открывают ухо с маленькой сережкой-«гвоздиком», и камень в тонкой оправе весело блестит в свете, падавшем из окна, справа висят тяжелой густой массой. А над левой бровью Вики Егор заметил глубокую царапину, замазанную йодом. Странно, вчера ее не было. Или была, а он не видел? Да там мудрено было разглядеть — в копоти и саже, а вот бледность уже другая, не в синеву, что радует, это просто обычный вид не совсем здорового человека.

— Из полиции? — повторила Вика. — Зачем? Приходили уже, я все сказала, что это был несчастный случай. В машине загорелась проводка, я испугалась и не сразу смогла выбраться наружу. Что вам еще…

— Я не из полиции, — перебил девушку Егор и отклеился, наконец, от подоконника, подошел, потоптался неловко и присел на край тумбочки. Вика выпрямилась, переместилась на кровати и теперь сидела спиной к стене, что заметно придало девушке уверенности.

— А зачем тогда… — договорить он ей снова не дал. Этим вопросам не будет конца, у него всего полчаса, и треть времени уже прошла. Дежурная медсестра выкинет его отсюда без предупреждения, не посмотрит, что «свой», хоть и косвенно к медицине причастный по сему к делу.

— Меня Егор зовут, — сказал он, — я водитель на «Скорой». Может, помните, я вчера на вызов бригаду привез и потом врачам помогал. У вашей машины.

Вика непонимающе смотрела ему в лицо, сначала прищурившись, потом ее брови слегка разошлись, девушка еле заметно улыбнулась и сказала:

— Помню. Я вас помню, вы рядом сидели, но потом ушли.

— Верно. — Егор поудобнее угнездился на тумбочке. Неприлично, конечно, но не стоять же столбом, а стульев в палате раз-два и обчелся. На одном бабки режутся в карты, второй завален пакетами и барахлом, третьего вообще не видно. Вика чуть посторонилась, поджала ноги и предложила Егору:

— Садитесь на одеяло. Так вам будет удобнее.

— Спасибо. — Он немедленно принял приглашение, осторожно сел на металлическую раму и протянул Вике ее сумку.

— Вот, нашел рядом. Вы ее, наверное, потеряли. Проверьте, все ли на месте. Хотел вчера отдать, но не успел…

Вика его не слушала, скинула с плеч одеяло, взяла сумку и задумчиво осмотрела и остатки «молнии», и полуоторванную ручку. Глянула на Егора, потом внутрь, вытащила паспорт, потом кошелек, открыла — внутри оказались деньги и банковские карточки. Аборигенам вчера обломался праздничный ужин с вкусной водкой (или что они там предпочитают в качестве аперитива и дижестива), сумма внутри была немаленькой, да еще и карточки… Но все это Егора волновало меньше всего, он только сейчас сообразил, что не знает, как объяснить повреждения сумки, довольно специфические, если уж говорить начистоту.

— Зацепилась, наверное, за что-то, — пробормотал он, — потом машиной я ее случайно переехал, под колесами нашел…

Хорошо, что Вика его не слушала, прижала сумку к животу, улыбнулась так, что глаза сверкнули не хуже камешков в сережках, и сказала, глуховато, но весело:

— Спасибо вам. Спасибо огромное. Вы меня просто спасли. Я думала, что ее украли. Деньги — ладно, но документы…

— Да что вы, — старательно изумился Егор, чтобы не разрушать ее веру в человечество. Улыбнулся как мог беззаботно, посмотрел в окно на подступавшие ранние сумерки, на зажегшиеся вдоль дороги фонари и сказал точно невзначай:

— Вика, вам вчера звонили. Несколько раз. Я думал, это ваши родственники, и решил ответить, чтобы они не волновались. Последний звонок был в час ночи, потом я выключил телефон. Надеюсь, вы помните пин-код.

Деваться ей было некуда — позади стена, сбоку тоже, напротив — непонятно кто, явившийся, как Дед Мороз, с подарком, и тут же, вместо того чтобы свалить, как положено, выдает такое, что плакать хочется. Поэтому Вика сначала отвернулась, потом опустила голову и открыла сумку. Достала телефон, покрутила его в руках и положила обратно.

— Это были не родственники, — услышал Егор.

— А кто тогда? — ответа можно не ждать, она не скажет, по всему видно. Раз даже полиции наврала, что вчера был несчастный случай, то чего ждать ему, незнакомому и насквозь подозрительному мужику, о котором известно лишь одно — он работает на «Скорой» и вчера случайно оказался рядом. А потом случайно узнал часть ее тайны, довольно грязную, дурно пахнущую часть, и теперь пытается выведать остальное.

Вика молчала, крутила в пальцах обрывок «молнии» и смотрела в сторону. Но не плакала, только, зажимая свободной ладонью рот, глухо кашляла, стараясь не производить лишнего шума. И снова завернулась в одеяло, как в броню, натянула на узкие плечи и задрала голову к потолку. Егор глянул на часы — оставалось меньше четверти часа, скоро его попросят отсюда, а он только подобрался к сути дела.

— Это они подожгли вашу машину? — вполголоса спросил он. Девушка не ответила и по-прежнему смотрела в потолок.

— Вика, поймите, это очень серьезно, — принялся еле слышно втолковывать ей Егор, стараясь, чтобы их никто не слышал. Он даже оглянулся украдкой, но их разговор старух не интересовал. Две азартно бились в дурака, третья справилась с тапками и топала в сторону двери, та, что попалась на пути первой, пока не возвращалась.

— Вам надо уехать или сообщить полиции, как все было на самом деле. Эти люди… они очень опасны, я не знаю, чем вы им помешали, но… Вам лучше уехать из города, — выдал, наконец, Егор и почувствовал, что выдохся. Почему-то эти простые слова дались ему нелегко, он снова перебрался на тумбочку и посмотрел на Вику со стороны. Та продолжала изучать потолок, сидела, чуть прикусив нижнюю губу, и, как показалось Егору, улыбнулась. Или это была гримаса боли, он не понял, Вика перевела взгляд на него и сказала:

— Я не могу. У меня есть на это свои причины. Спасибо вам. Вы мне очень помогли.

И снова смотрит вверх, будто там что-то интересное написано или нарисовано, Егор не выдержал, глянул туда же. Нет, все как положено — обычная побелка в трещинах и потеках, провода, мигает красный маячок сигнализации. Нет там ровным счетом ничего путного, однако Вика смотрит вверх как завороженная.

— Вика, подумайте. Это не игрушки, от этого ваша жизнь зависит. Я никому ничего говорить не собираюсь, но на вашем месте…

Распинаться он мог сколько угодно — девушка думала о своем и на него внимания не обращала. Но смотрела теперь в стену, да так, точно видела сквозь нее нечто, другим недоступное. На ее лице снова мелькнула гримаса отчаяния, Егору показалось, что в глазах у Вики появились слезы. «Не волновать, говорить о приятном» — ну, да, именно так все и было. Довел девушку до слез, молодец, что уж там… Но как иначе — она или не понимает, что идет по краю, или делает это намеренно. «Свои причины». Или ее кто-то заставил действовать так и никак иначе. «Забудь, что братец тебе наплел» — вспомнилась брошенная вскользь фраза из вчерашнего звонка. Может, в этом все дело? Но времени уже не оставалось — дежурная медсестра заглянула в дверь и внимательно посмотрела на Егора. Хорошо, что взашей не выгнала, но это пока, с нее станется.

— Вика, как вы себя чувствуете? Забыл сказать, что вы отлично выглядите… — сменив тему, повел светскую беседу Егор.

— Лучше, чем вчера, вы хотите сказать?

Точно, плачет, слезы и в глазах, и в голосе, скрытые, но неумело, того гляди прорвутся, и по лицу девушки видно, что поделать с собой она ничего не может. Надо уходить, но сил нет, не может он вот так встать и уйти, бросить ее тут одну, с бабками и рваной сумкой. Не может, и все тут, не получится, как ни крути.

— Значительно, уж поверьте, — улыбнулся Егор, — а завтра все будет просто замечательно. Сердце не болит, голова не кружится, не тошнит?

Вика усмехнулась, отложила сумку и обняла руками колени. Только сейчас Егор заметил, что одета девушка в линялые больничные тряпки: футболка размера на три больше, чем требуется, а на спинке кровати висит полосатый застиранный халат, что легко послужит попоной для детеныша некрупного декоративного слона. Про таких он читал в библиотеке на зоне — жили себе слоны на острове, жили и измельчали ни с того ни с сего, доразмножались, считай, до мышей, а в чем причина — загадка. И фотографии прилагались: слоны были размером с корову, но все остальное — как у настоящих, хобот, например, или бивни. А одежда — понятное дело, вчера фельдшерица все покромсала, но тут, как говорится, без обид…

— Кружится, — призналась Вика, — немного. И руки дрожат. А сердце не болит.

— Вот и хорошо. — Егор поднялся с тумбочки, протянул Вике руку. Та поколебалась, осторожно коснулась его ладони пальцами, отдернула их, спрятала под одеяло.

— Выздоравливайте, — на прощание сказал Егор, отвернулся и, кляня себя за свое косноязычие, пошел мимо кровати к проходу. Не смог убедить, не объяснил толком, но хоть предупредил. А что толку, она и сама все прекрасно знает, но упирается почему-то. В терапии Вику продержат еще дня два-три, потом… Сутки пройдут быстро, и если она включит телефон, то узнает об этом сегодня же. Включит, конечно, хотя там аккумулятор, считай, сдох, но на пару звонков хватит. Да и не нужна ей его помощь и предупреждения, позвонит сейчас другу закадычному, и прискачет на помощь кавалерия из-за холмов… Хотя давно бы могла позвонить, если бы захотела. Или некому звонить?..

— Егор! Подождите, пожалуйста.

Он остановился, не дойдя до азартных старух пары шагов, повернул голову. Вика сидела на краю кровати. Глянула на него, поднялась неловко в безразмерной больничной пижаме, покачнулась и ухватилась обеими руками за спинку кровати. Егор ринулся обратно, но Вика уже справилась, села и сказала очень тихо, глядя на Егора снизу вверх:

— Мне квартира нужна. На месяц или на два, я заплачу́. У меня есть деньги. Вы не знаете, никто квартиру не сдает? На старую я не хочу возвращаться…

— Это из-за тех людей, что подожгли вашу машину? — в упор спросил Егор. Вика помедлила и кивнула едва заметно.

— Это они звонят вам и угрожают?

Снова пауза и тихое «да» ответ. Отлично, уже теплее, едем дальше.

— Вика, я не знаю, во что вы ввязались, но это очень опасно. Позвоните в полицию или уезжайте, как только сможете… — начал он, отмахнулся от сунувшейся в дверь медсестры, буркнул вполоборота «сейчас, ухожу» и повернулся к Вике. Та терзала в тонких пальцах полуоторванную ручку от сумки, выдрала ее с треском, вздрогнула и сказала, глядя в стену:

— Егор, пожалуйста, не спрашивайте меня об этом. Пожалуйста. Я… не могу об этом говорить. Мне нужна новая квартира, вот и все. Я хорошо заплачу́, вот, возьмите, — она нашла в сумке кошелек, вытащила из него карточку и протянула Егору:

— Здесь достаточно денег. Назовите сумму и снимите ее сами, будем считать это предоплатой, а пин-код я вам скажу. Вы поможете мне?

Егор взял карту из рук Вики, покрутил в пальцах кусок пластика, присмотрелся — фамилия, что выбита на карте, ее, тут без обмана. Денег, говорит, достаточно, значит, готовилась девушка к экспедиции и не работать в Москву приехала и не учиться, а прицельно в их городишко пожаловала. Знать бы еще зачем…

Он положил карточку на тумбочку, наклонился к Вике и произнес ей на ухо:

— Да. Но пока вам надо остаться в больнице, тут безопасно, и врачи рядом, если что. С остальным потом разберемся. И еще — дайте мне ваш телефон. Нет, я в буквальном смысле, — перебил девушку Егор, и забрал у нее серебристый мобильник. Егор убрал телефон в карман и сказал на прощание:

— Делайте все, что вам скажет врач. Как только все будет в порядке, я приеду за вами и отвезу в квартиру. Можете мне дать ключ от старой, я верну его хозяевам и заберу ваши вещи. Если доверяете мне, конечно.

Ключ нашелся в той же сумке, в боковом кармане, и тут же лег рядом с мобильником. Егор снова протянул Вике руку, та обхватила пальцами его ладонь и снова отдернула руку, но уже не так поспешно. И спросила, видимо, этот вопрос волновал ее больше всего:

— А новая квартира? Хозяин точно будет не против? Вы не назвали цену…

— Точно, точно, — поспешно успокоил ее Егор, глянул на часы. Давно пора сматываться, просидел он тут почти час, зато указания дежурной медсестры выполнил почти в точности. Говорил о приятном, что сразу видно — лицо у Вики чуть порозовело, глаза блестят, и уже не от слез, улыбается, только кашляет чаще, да оно и понятно: нагрузка на голосовые связки. Ей сейчас молчать и спать надо, чем больше, тем лучше.

— Разберемся, — повторил Егор, — квартира хорошая и цена нормальная, всех устроит. Все, я пошел, а вы выздоравливайте. Завтра увидимся.

Вика кивнула, но смотрела странно: равнодушно и безразлично, как на чужого, незнакомого человека, и дела ей нет — вернется он или пропадет навсегда вместе с ее телефоном. Отвернулась к окну и не шевелилась, покашливала тихонько и поправляла волосы, глядя на свое отражение. Егор распрощался с понимающе улыбавшимися старухами и вышел из палаты.

За день ничего не изменилось — и панельные пятиэтажки, и облепленные грязью деревья, и опоры освещения, и грязный снег, и вонючий желто-белый домик на детской площадке радовал глаз аляповатой окраской. И остатки «Тойоты» по-прежнему громоздились на краю парковки, лишь сместились к ограде: их оттащили, чтобы не мешать проезду, да так и бросили догнивать. Егор близко подходить не стал, посмотрел издалека и пошел по вытаявшему асфальту к пятачку меж блочных облезлых чудищ, прикидывая на ходу, где тут дом под номером семь. Пятиэтажки громоздились параллельно дороге и дальше от нее, спальный депрессивный микрорайон расползался по окраине города вплоть до шоссе, что вело к Москве и дальше, до объездной дороги. За ней уже начиналась запретная зона — обнесенный забором лес, собственность того самого коттеджного поселка, но дорогие дома помещались далеко от города, забор обозначал начало санитарной зоны между людьми и «господами». Что занесло сюда Вику — непонятно, скорее всего, цена на угловую однушку, убитую донельзя, даже родительская дача Егора ни в какое сравнение с этакой халупой не шла.

Квартира находилась на пятом этаже, лифта не было, Егор поднялся по грязным ступенькам наверх и оказался у двери пятнадцатой квартиры. Внутри никого, ни единой живой души, даже цветы на подоконнике отсутствуют, зато чисто и тепло, почти уютно, если может чужое жилье быть уютным. И пахло хорошо: духами, легкими и сладкими, и, как показалось Егору, шоколадом. Однако на кухне ничего такого не нашлось, там вообще было пусто, если не считать яблок на столе и упаковки йогурта в холодильнике. И пачки плоских сухариков на столе. Егор съел один, поморщился — чувство такое, точно сухого овса сжевал, и пошел в комнату. Собирать особо ничего не пришлось, синяя спортивная сумка нашлась на нижней полке древнего, с полированными стенками шкафа. Ее если и открывали, то всего раз или два, Егор просто застегнул «молнию», и вынес сумку в коридор. Проверил еще раз пустой шкаф, положил ключ на столик у окна, отодвинул занавеску.

Тот же двор, только вид сверху. «Тойота» отсюда выглядит комком обгоревшей бумаги, рядом пусто, только с другого края парковки примостилась еще пара иномарок. Дальше крыши, окна, деревья, еще окна дома напротив, рядом еще один убогий брат-близнец, и в просвете между ними виднеются голубоватые верхушки леса. Привычные, до боли осточертевшие виды, этот городской пейзаж особо впечатлительную и нервную особу способен довести до самоубийства. Тем более что дело к весне, погода неустойчивая, как и душевное состояние латентных психов, выпущенных из домов скорби под наблюдение участковых врачей. Обострение не за горами, скоро начнется: и черти по квартирам и улицам забегают, преследуя несчастных, и голоса трансляцию начнут, и что уж они там нашепчут убогим… А расхлебывать придется «Скорой», они всегда на передовой в борьбе с исчадиями ада и прочей нечистью, что покушается на рассудок несчастных.

Делать здесь больше было нечего, Егор задернул занавеску, осмотрелся еще раз и вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь. Пока бежал по ступенькам вниз, решил, что вещи он отнесет Вике сегодня же, заодно узнает, как у нее дела, а все остальное подождет еще дня два-три. Но пройдут и они, а что потом? «Отсидится в квартире, потом, когда все уляжется, уедет по-тихому», — такой алгоритм нравился Егору больше всего, вывел он эту схему еще вчера и пока не видел в ней изъянов то ли потому, что не было их, или недостатки, настолько мелкие, успешно маскировались и не лезли в глаза. И так прокручивал все ходы, и этак, но на выходе получалось одно: квартира — пауза — отъезд. И по всему выходило, что так будет лучше для всех, в первую очередь для Вики.

Пока собирался, пока в раздумьях очередной раз ходы прикидывал, на улице пошел снег. Мелкий, колючий, осенний, но никак не мартовский, веяло от него безысходностью и тоской. Так всегда бывает после первых теплых деньков, когда солнышко поманит, поиграет да обманет, спрячется за тучами на месяц-полтора, точно вывеску оставит: весна отменяется. Вот и сейчас один в один погодка, метет, ветер подвывает, аж тошно. Егор натянул шапку на глаза, поднял воротник куртки и спрыгнул с крыльца на дорожку перед домом. Проехался по льду, балансируя сумкой, развернулся и остановился в последний момент. Напротив стояла машина, неприметная серая «Приора», умеренно грязная с затонированными боковыми стеклами. Не строго напротив, а чуть в стороне, ближе к той самой детской площадке, но каждый выходивший из первого подъезда был для тех, кто сидел внутри, как на ладони. Удобная позиция — и парковка рядом, и подъездные дороги видны, и остановка маршруток, куда Егор и направлялся. И десять минут назад, когда дом искал, этой «Приоры» тут не было, он отлично помнил, а теперь вот она стоит на вдавленном в землю бордюре, и видно, что в салоне двое. Как минимум двое, что там на заднем сиденье — не разобрать. И вроде бы машина как машина, тысячи таких по городу катаются, ничего особенного и примечательного в ней нет, и все же…

Егор притормозил, сделал вид, что поскользнулся, несильно грохнулся на одно колено и попытался рассмотреть номер «Приоры», но зря старался. Табличка удачно замазана грязью, видны под ее слоем буквы и цифры, а конкретно не разглядеть. То ли «ф» первая, то ли «с», с цифрами вообще беда. Ну, нет так нет — он поднялся на ноги и принялся отряхивать штанину, мельком поглядывая на «Приору». Без изменений, внутри двое, смотрят перед собой через лобовое стекло, и пусть себе пялятся сколько угодно, он их впервые видит, как и они его. Видит — да, но неплохо было бы и услышать, просто проверить себя, чисто так, на всякий случай. Может, паранойя взыграла на ровном месте, а может, включилось то, что называется предчувствием или инстинктом, когда опасность пока в упор не видна, но по косвенным разрозненным признакам понятно — она здесь, близко.

Егор привел себя в порядок и демонстративно-неторопливо прошелся мимо «Приоры», мимо парковки с присыпанной снежком обгоревшей «Тойоты», миновал заросли густых кустов и повернул к остановке. И на полпути под прикрытием тех же кустов рванул обратно, добежал до торцевой стены пятиэтажки, по длинной дуге, огородами, обогнул и дом, и парковку, и саму «Приору», пересек детскую площадку и влетел в знакомый желтый домик. Пустой, по счастью, банкет тут вчера не состоялся, но воняло так же, и крыша выше не стала: Егор пару раз крепко врезался макушкой в мерзлый пластик, пока возился с телефонами. Достал свой и Викин, сверился и набрал со своего мобильника знакомый номерок. Набрал и посмотрел в крохотное окошко: «Приора» отсюда отлично просматривалась, стояла наискосок, и Егор отлично видел и черные боковые окна, и лобовое стекло. Лиц сидящих внутри не разглядеть, зато их движения просматриваются прекрасно: видно, что сидят, развалившись, глазеют по сторонам на прохожих, на собачников, на другие машины или перед собой, на дверь первого подъезда.

Из трубки раздавались длинные гудки, парочка в машине как сидела, так и продолжала лениво наблюдать за происходящим. Впрочем, на ответ Егор особо не рассчитывал, глупо было предположить, что слежку, если это все же не паранойя, будет лично вести человек, угрожавший вчера по телефону. Скорее, поручит это «шестеркам», что мерзнут сейчас в «Приоре», и все же… После пятого или шестого гудка Егор нажал отбой, посмотрел список вызовов в Викином телефоне и набрал следующий номер, тот, что заставил телефон надрываться вчера, пока они под сиреной и мигалкой летели по городу в ЦРБ. Один гудок, второй — и тот, что сидел справа от водителя «Приоры», зашевелился, захлопал себя по груди, по бокам, приподнялся и вытащил телефон откуда-то из-под задницы.

— Да? — ухнуло из трубки. — Слушаю! Чего надо? — Егор не отвечал, не сводил глаз с «Приоры» и невольно ухмыльнулся, видя, как крутит башкой и бесится дядя на переднем сиденье. Голос у него странный, никоим образом с внешностью не гармонирующий — по виду дядя весит под сотню, в кресле еле-еле уместился, а рот открыл — точно девчонка заголосила. Тонкий голосок у дяди, почти что детский, и выглядит дядя при этом донельзя смешно и глупо.

Второй посмотрел на напарника и отвернулся, оглядел окрестности, в том числе и желтый домик, но пронзить взглядом пластиковую стенку не сподобился. Егор еще немного послушал вопли, что неслись из трубки, и отбился. Первым делом выключил оба телефона, вытащил сим-карты и, как мог глубоко, затоптал их в снежное крошево под ногами. Потом выбрался из избушки, не скрываясь прошел мимо «Приоры», рискуя заработать себе косоглазие. Что смог — разглядел, хоть обе рожи из-за стекла выглядели нечетко, заметил только, что оба стрижены коротко, возраста примерно одного и одеты, похоже, в темное, немаркое. Зато комплекция разная, водитель с виду худой, дерганый, а второй тоже активный, резкий, но крупнее «коллеги» раза в полтора. Негусто, но все же лучше, чем ничего. Этих двоих он в случае чего опознать сможет, а вот Вике об этом знать не надо, ни к чему ей новость о том, что за домом следят, и вообще многие знания умножают печаль. По всему видно, что не врал тот дядя, что звонил посреди ночи, не врал — предупреждал. Намерения у ребят самые серьезные, хорошо, что в больницу пока не сунулись, ума хватило сообразить, что девушке возвращаться все равно некуда, вот и ждут, как гиены у водопоя. Долго же им ждать придется.

— Звоните только мне. Номер в памяти телефона, — Егор отдал Вике сумку с вещами и мобильник с новой сим-картой. Свою тоже сменил, хорошо, что предупреждать об этом почти никого не надо. Он вообще после возвращения телефон завел себе по привычке, звонить все равно было некому. По работе, правда, потом пригодился, но и только, в выходные молчал, как и в праздники. Зато теперь все изменится, звонка можно ждать в любой момент, и не надо душой кривить, чтобы признаться — он будет ждать этого звонка.

— Спасибо, — сказала Вика. Они стояли в коридоре и смотрели в окно на больничный двор, такой же тоскливый, как площадки перед домами в спальном районе, только машин нет. Бегут люди, едва различимые в ранних сумерках и очередной мартовской метели, отворачиваются от бьющего в лицо снега, торопятся миновать открытое пространство, где ветер зверствует, как в поле.

— У вас теперь тоже другой номер, — предупредил Егор. Девушка удивленно посмотрела на него и поспешно отвернулась. Стесняется своего вида, понятно дело. На голове у нее, прямо скажем, черт знает что, с прической беда, зато одета по-человечески: в джинсы и кофту с капюшоном. И с удовольствием бы натянула на голову этот капюшон, чтобы спрятать «ирокез», что задорно топорщится над левым виском. Но она ограничилась тем, что просто пригладила волосы уже привычным для Егора движением и спросила:

— Зачем? Вы думаете, это что-то изменит?

Выглядела она уже лучше, от бледности и нездорового блеска в глазах и следа не осталось, покашливает еще немного, но это остаточные явления, грозящие стать привычкой. Ничего, все проходит, и это пройдет, зато на ногах держится уверенно и выражение лица другое, сосредоточенное, а не отрешенное, как пару дней назад.

— Многое. Например, они не будут доставать вас звонками. Кстати, вы не передумали? Еще не поздно написать заявление.

Последний вопрос он задал просто так, для очистки совести: он предложил, она отказалась, другого он и не ждал. Так и есть — помотала головой, глядя на свое отражение, повторила:

— Не передумала. Не вижу смысла. Мне же хуже будет.

«Куда уж хуже» — Егор промолчал, тоже посмотрел в окно. Темно, это хорошо, это прекрасно, и снег идет все сильнее, хочется верить, что к утру ничего не изменится. Вряд ли за больницей будут следить, но если и надумают — вэлкам. Он сегодня, перед тем как в гости зайти, обошел забор ЦРБ по периметру, постоял у каждых ворот, и у хозяйственных, и у запасных, вечно закрытых, и тех, что прямиком к больничному моргу вели, и не углядел ни там, ни там ничего подозрительного. Интуиция помалкивала, глаза и рассудок работали в режиме сбора информации, но выводы поступили самые обнадеживающие — нет тут никого, никто Вику у больницы не ждет, пока, во всяком случае. Нет, через пару дней, не дождавшись ее дома, в ЦРБ наведается парочка ребят и поинтересуется невзначай, а не привозили ли такую-то, и если привозили, то куда она подевалась. И тут ребят ждет большой облом…

— Завтра в шесть утра, — повторил Егор, — жду вас внизу, в приемном отделении. Это на первом этаже, вам надо одеться и просто спуститься по лестнице с вещами. Я буду вас ждать. Ровно в шесть.

Звучало все презабавно, напоминало фрагмент из старого детского мультфильма, что-то вроде «в полнолуние пять шагов на север от старой березы», и все же Егору не было смешно. Все, что он успел увидеть и услышать за эти дни, подтверждало: дело — дрянь, от Вики эти неизвестно чьи овчарки не отвяжутся, а она то ли не осознает опасности, то ли уже настолько привыкла к ней, что просто не обращает внимания.

— Хорошо, — в очередной раз подтвердила Вика, — в шесть так в шесть. А куда…

— В новую квартиру, — перебил ее Егор, перехватил ее настороженный и пристальный взгляд, продолжил:

— Так будет лучше, не надо, чтобы кто-то видел, куда вы уехали. Такси можно отследить, пешком — далеко. Просто сделайте так, и все. Завтра будет лучше, чем вчера.

Она улыбнулась едва заметно, губы чуть дрогнули, глянула снизу вверх и отвела взгляд. Не как Ритка, открыто, во весь рот, во все тридцать два безупречных зуба, что проделывала обычно, когда получала, что хотела. А получала часто, почти всегда, и Луну с неба, если бы попросила, тоже, но до этого не дошло. А все остальное — деньги, дорогие побрякушки, одежду — не вопрос, стоило ей только губы надуть, и Егор был готов распечатать последнюю заначку, только бы видеть, как Ритка улыбается, как подходит, садится рядом… А эта — глянула волчонком и снова в окно уставилась, глядит в темноту, на себя никак не налюбуется, на красу свою неземную. И он рядом столбом стоит, и спроси, на что уставился — не ответит. Просто нравится вот так стоять рядом и тоже смотреть в окно, спокойно ему как-то от этого и чувство такое, будто забежал с мороза в теплую комнату.

— Хорошо, — сказала своему отражению Вика, — я все сделаю. Я приду.

И пришла, сидела, нахохлившись, как сова, на лавке напротив рентгенкабинета в несерьезной короткой шубке, джинсах и сапогах на высоченных каблуках, сидела в обнимку с синей сумкой, увидела Егора, вскочила ему навстречу. И остановилась, замерла, глядя то на него, то по сторонам, Егор заметил, как Вика вздрогнула. Уж больно картинка диковато выглядела — синяя плитка на полу, сине-зеленая на стенах, под потолком бледно-зеленая лампа трещит, свет подрагивает и мерцает, и холодно так, что пар от дыхания поднимается. Не приемное, а декорации к фильму ужасов, того гляди, из-за ближайшей двери зомби выглянет и поинтересуется, какого черта… Не зомби, конечно, а дежурный травматолог, но разницы к утру между ними никакой, и смотреть тут не на что.

— Быстро, быстро, — Егор схватил Вику за рукав, забрал сумку и потащил девушку к двери, — направо, теперь прямо и в машину.

Невежливо втолкнул Вику в салон «Скорой», кинул на носилки сумку и грохнул дверью, прыгнул за руль. Мотор он не глушил, довольно резко взял с места, так, что самого отбросило назад, и в салоне что-то явственно стукнуло, вернее, мягко шлепнулось. Оглянулся мельком — нет, все в порядке, Вика сидит, вцепившись обеими руками в спинку соседнего сиденья, глазища горят, как у кошки в засаде, губы сжаты и кривятся невольно, зато ссадины над бровью и след простыл, осталась белая полоска, но скоро и она исчезнет.

— Все нормально, — буркнул Егор, — лучше отойдите и сядьте подальше, чтоб вас никто не видел.

Вика послушно отползла назад, ухватилась за край лавки и пробормотала:

— Это похищение?

Егор услышал ее нервный смешок, проехал мимо заспанного сторожа в будке у центральных ворот ЦРБ, повертел головой по сторонам. Погодка не подвела, мело, как в феврале, ветер поднимал над дорогой снежные вихри, тащил их то вправо, то влево, швырял о стены домов, деревья и машины. Один такой заряд прилетел точнехонько в лобовое стекло, Егор включил дворники и сказал, повернувшись вполоборота:

— Оно самое. Держитесь.

Привычно вырулил на разделительную, а потом и на встречку, погнал через пургу мимо шарахавшихся в стороны немногочисленных по случаю раннего часа машин. На светофоры внимания не обращал, как и на знаки, ехал как бог на душу положит, но особо не борзел, понимая, что совершает сейчас ни много ни мало, а должностное преступление. За такие проделки могут и с работы попросить, а уж с судимым церемониться вовсе не станут. Трудовую книжку в зубы — и вперед, на свежий воздух, одна надежда, что — если узнает начальство — он отделается выговором или в очередной раз премия мимо пролетит, ибо вкалывать за копейки на склочной, препоганой работе желающих не просто мало: их нет. Поэтому в гараже никто и не поинтересовался, а почему, собственно, Чалов Егор притащился на смену на два часа раньше, забрал машину, поехал якобы заправляться. Кстати, не забыть заехать на заправку на обратном пути, чтобы хоть как-то легенду подтвердить.

В родительской двушке было тепло и очень тихо, пахло почему-то гречневой кашей. Егор ненавидел ее с детства, и все, что связано с этим безобидным злаком, но вида не подал. Не мышами пахнет, не канализацией, и хорошо, зато чисто, зря он, что ли, тут вчера полдня порядок наводил: половину барахла старого выкинул, половину на балкон вытащил, полы вымыл и даже плиту отскреб, зато сейчас все красиво. Вика молча обошла квартиру, заглянула в кухню, в ванную, вернулась в коридор, посмотрела на себя в зеркало, потом на Егора.

— Ну, как? Подходит? — спросил он и поставил синюю сумку на полку в прихожей.

— Да, — растерянно сказала Вика, — подходит. Но тут две комнаты, мне нужна одна…

— Какая разница — одна, две? — разозлился Егор. — Подходит или как? Сразу предупреждаю, другой квартиры нет…

— Две комнаты — это дорого, — девушка нашла в сумке кошелек, открыла, достала деньги и посмотрела на Егора:

— Сколько с меня? И где хозяин? Мне надо поговорить с ним, я не могу заплатить сразу…

Глянула беспомощно и потерянно на себя в зеркало, потянулась привычным жестом к всклокоченным волосам, отдернула руку и выронила кошелек. Присела на корточки и принялась собирать деньги, тянулась за разлетевшейся мелочью. Егор подхватил Вику под локоть, помог подняться и сказал, не отпуская девушку от себя:

— Я хозяин. Это моя квартира, о цене потом поговорим. В холодильнике есть кое-что, я вчера купил, должно хватить на пару дней. Если что — я тут не живу, у меня дом за городом, там удобнее. Не выходите из квартиры, пока я не вернусь, и сразу звоните, если что. Все, мне пора. Держите ключ, и сразу предупреждаю — он у меня один.

Вика взяла ключ да так и стояла с ним посреди коридора, Егору показалось, что девушка его не слышит, до того отрешенный был у нее вид. Но нет, она присела на стул, скомкала деньги и сунула их в кошелек, сказала:

— Я позвоню. А вы надолго?

— На сутки, — Егор уже возился с замком. Поганый механизм снова заклинило, надо бы снять его к чертовой матери и поменять на новый, этот замок — ему ровесник, да все руки не доходили. Но оно и к лучшему, девушка, не справившись с замком, вряд ли выйдет из квартиры. Вика еще толком не поняла, что происходит, так что лишняя страховка не помешает.

— Сутки? — удивилась Вика.

— Ну, да, сутки, а что такого? Я на «Скорой» работаю, если вы забыли, без праздников, обедов и выходных. Все, я на работу.

Отодвинул, наконец, неподатливую задвижку, вышел на площадку и захлопнул за собой дверь.

И понеслась — еще толком не рассвело, а желтая «газель» намотала по городу пару десятков километров. Но все пока шло буднично, даже скучно: гипертония, еще одна, приступ аппендицита у семилетней девчонки, которую на пару с заплаканной мамашкой незамедлительно доставили в детскую больницу, вывих предплечья, падение на льду с последовавшей потерей сознания. Разнообразия привнес синий как баклажан наркоман, с угнетенным дыханием, не реагирующими на свет зрачками и весь в дырках от уколов, буквально сверху донизу. И перепуганными родителями, приличными на вид людьми средних лет, до последнего не верившими, что их кровиночка — банальный наркоша. Две ампулы внутривенно введенного чудодейственного средства вернули ребеночку способность дышать, на радостях он послал бригаду на три всем известных буквы и был доставлен в больницу.

И все же почти все «клиенты» в тот день попались тихие и впечатлительные, врачам не перечили, слушали внимательно и даже от госпитализации почти никто не отказался, что в обычные дни наблюдалось сплошь и рядом. Так протянули до обеда, и врач, выйдя из приемного больницы, куда только что сдала послушную, перепуганную умными словами бабушку с непомерно высоким давлением, скомандовала:

— Обедать. На базу.

И Егор повел машину на подстанцию. Редкий случай, надо сказать, обычно обходились тем, что бог пошлет, а именно фастфудом, наскоро съеденным, пока «Скорая» через заторы пробиралась на очередной вызов. А тут — красота и благолепие: посуда, пусть и одноразовая, горячая еда, разогретая в микроволновке, что имелась в комнате отдыха, чай из обычной чашки, а не пластикового стаканчика, и все это не торопясь, размеренно, а не холодными кусками на ходу. Нирвану малость портили быстрые серые тени, что изредка, но шмыгали вдоль плинтусов, а потом еле слышно попискивали откуда-то из-за шкафов. Фельдшер инстинктивно вздрагивала и расплескивала чай на застеленный газеткой стол, врач грызунов не замечала. Ну, что поделаешь, если здание подстанции, во-первых, старое, и мыши тут живут, жили и будут жить ныне, присно и во веки веков. А во-вторых, их тут кормят, поят, только что за ушком не чешут: что не съедали люди, доставалось серым тварям.

По шкафчикам они шарили — только в путь, проеденные до дыр пакеты считались нормой, и вообще с мышами мирились, выбрав из двух зол меньшее — хорошо, что не крысы. Хотя и эти тут иногда заводились, но с ними разговор был короткий. Крыс из породы двуногих, или любителей пожрать на халяву, истребляли незамедлительно простейшим и изящным способом. Идея была проста: в общий холодильник помещался продукт типа яблочка, только яблочка не простого, а с мочегонным, что вызывает мгновенный мощный приступ диуреза, или галоперидолом, внутри. Негуманно, зато «крыса» проявляла себя незамедлительно, после чего обычно «по собственному желанию» покидала коллектив. А идея с нейролептиками впоследствии была признана стремной — вдруг какой водила схавает…

В кармане завозился мобильник, Егор вытащил его и несколько секунд смотрел на экран, раздумывая, что это может значить. Номер незнакомый, но звонят с него настойчиво, третий раз уже, а он в суматохе и не слышал. Посмотрел еще и решил, что все же поговорит.

— Егор? — донеслось из трубки. — Это вы? Это Вика.

Могла бы и не говорить, он и так узнал ее по голосу. Только номер странный, городской, а не ее симки, которую сам только недавно купил.

— Я понял, — сказал он, — что…

— Егор, я ключ потеряла, — перебила Вика, — и в квартиру попасть не могу. Я у соседки вашей, на четвертом этаже, она мне позвонить разрешила. Егор, что мне делать?

Хороший вопрос — что ей делать, но и это не самое интересное. Потеряла — она сказала потеряла ключ. Значит, выходила куда-то, значит, наплевала на его просьбу и на свою безопасность, значит… Потеряла… И говорит так, точно помаду посеяла или ножницы маникюрные — спокойно говорит, даже безразлично.

Разозлился сначала так, что аж кровь в виски ударила, едва не сорвался, не наорал прямо по телефону, но сдержался, решив для начала все выяснить непосредственно на месте.

— Там меня ждите, — он прикидывал на ходу, что делать. До конца смены еще больше десяти часов, Вика может пересидеть их у соседки. Бабку он помнил, та давно жила в их доме: бабка как бабка, одинокая, тихая, больная. С матерью его просто здоровалась и тоже толком ничего Егору сказать не могла о том таинственном человеке, что заходил к ним. С другой стороны, надо узнать, что случилось, уж больно голос у Вики спокойный, она утром, когда пыталась отдать деньги, по-другому говорила, напористо, и даже чего-то там требовала. А сейчас выдала все на одном дыхании и молчит, ждет, и по телефону толком не поговорить, бабке слышать лишнего ни к чему. Как быть-то, люди добрые, хоть все бросай и беги к ним.

— Как потеряла? Когда, где? — как мог спокойно проговорил он.

— Вместе с сумкой, — так же ровно, без единой эмоции в голосе сказала Вика, — в сумке был паспорт, ключ, телефон и деньги. Я потеряла все.

И снова молчит, похоже, закрыла рукой трубку, чтобы не выдать себя лишним звуком. Все потеряла, вот теперь понятно, чего уж там. Что-то произошло, это и кошке ясно, надо ехать домой, и немедленно, пять минут назад было уже поздно. Но как? Бросить все, сесть в машину и уехать? Уйти с дежурства, поймав по дороге такси? Просто уйти пешком и бежать через весь город?

В голове моментально образовалась каша из мыслей, порывов действовать и предположений. Потеряла сумку — не сама, понятное дело, помогли, но кто? Как? В висках снова ухнуло, вспомнился тут же тот насмешливый, уверенный голос «в городе увижу — закопаю». По всему выходит, что Вику видели, встретили где-то, в то время как она должна была сидеть дома и не показываться на улицу. Куда потащилась, зачем, что случилось? Радует пока одно — с ней все в порядке, и с бабкой повезло, что не побоялась пустить в дом незнакомого человека. Бабка. Старая. Одинокая. Больная. Больная бабка. Наш контингент.

И, чувствуя себя последней сволочью от того, что сейчас придется сделать, Егор вышел из гаража, вдохнул сырой холодный воздух и сказал негромко:

— Я сейчас приеду, ждите там. И где хозяйка?

Бабуля на призыв откликнулась немедленно, выслушала все, что он ей сказал, вернее, упросил, уговорил, а сам прислушивался к голосам в диспетчерской и чувствовал, что сгорает со стыда. Но убедил кое-как, поблагодарил отзывчивую старушку и нажал отбой, с делано-спокойным видом вошел в коридор подстанции, а оттуда в общую кухню. Фельдшер спала на кушетке, а врач, пользуясь передышкой, заполняла какие-то бланки, Егор уселся в кресло, закрыл глаза, а сам прислушивался, что делается в диспетчерской. Один звонок, но это высокая температура у ребенка, поедет другая бригада, тишина, еще звонок — о, первая ласточка: у кого-то по весне снесло крышу, соседи сообщают, что пациент бегает по подъезду с горящим веником и изображает из себя павлина.

— В полицию звоните, в полицию! — кричит в ответ умудренная опытом диспетчер. — Пусть они спецбригаду психиатрическую вызывают, это не к нам! Не знаю, миленькая, не знаю! В полицию! В сад, все в сад, — это бормочет она, уже положив трубку, тянется к чашке остывшего чая и плюется, услышав очередной звонок.

— Диспетчер, слушаю! — рявкнула она в ответ, умолкла, набрала побольше воздуха и прокричала:

— Бабушка, громче говорите, я вас плохо слышу! Что? Боли в левой грудине, отдает в руку? Голова кружится? Сердце часто бьется? Не тошнит вас? Тошнит… Хорошо, сейчас приедем, диктуйте адрес.

Егор едва усидел в кресле, чтобы не выскочить и не заглянуть в журнал, куда диспетчер сейчас записывала улицу и номер дома. Сидел неподвижно, даже глаза прикрыл, ждал из последних сил, подгоняя события.

— На выезд! — крикнула диспетчер, Егор открыл глаза и встретился взглядом с врачом. Она, понятное дело, слышала весь разговор и прикидывала, что может их ждать по приезде.

— Улица Озерная, дом шесть! Пациент жалуется на боли в сердце и головокружение. Вызывает сама, домофона нет…

Бабка-соседка сделала все, как он сказал, все в точности, без единой ошибки, описав симптомы инфаркта, не зря бумажкой шуршала, пока он говорил — то ли записывала впопыхах, то ли справочник медицинский листала. Старухи любят такие справочники, их хлебом не корми — дай про разные болячки почитать, а потом у себя поискать или у подружки…

— На инфаркт похоже, — пробормотала врач, наскоро заполнила еще несколько строчек в очередном отчете и поднялась со стула, попутно тронув фельдшера за плечо. — Поехали.

На месте все шло по обычному сценарию, врач с фельдшерицей, сориентировавшись на местности, быстро нашли подъезд и ушли. О том, что и сам он проживает поблизости, но этажом ниже, Егор им говорить не стал. Выждал ровно минуту после их ухода, закрыл машину и побежал к бабкиной квартире. Постоял на площадке, прислушиваясь к звукам, осторожно потянул на себя дверь. Даже если бы та и скрипнула, никто бы не услышал — голос хозяйки раздавался из комнаты, и, судя по ее словам, бабка успешно разыгрывала умирающую. Фельдшер и врач допрашивали старуху, а та дрожащим фальцетом жаловалась и на голову, и на сердце, и на хрипы в груди, и на соседей сверху, что вторую ночь спать не дают, и на кошек, что орут под окнами, помянула недобрым словом цены на хлеб, лекарства и коммуналку. Врач терпеливо и упорно возвращала бабкину мысль обратно, к симптомам «инфаркта», Егор прокрался по коридору, проскочил освещенный проем и оказался в кухне бабкиной «однушки». Шагнул в пахнущую макаронами и корвалолом темноту, осмотрелся.

Вика сидела за холодильником так тихо, точно и не дышала, сжалась на старом стуле и комкала в руках кухонное полотенце. Увидела Егора, чуть шевельнулась, и только: ни слез, ни торопливых оправданий — ничего, словно и сказать ей вообще нечего. Ждать времени не было, Егор подошел к девушке, постоял, глядя сверху вниз, приглядываясь и соображая на ходу: что-то тут было не то. Что именно, понять не успел, да особо и не старался, решив выяснить несущественную странность потом, и тут Вика подняла голову.

Не зря она отсиживалась за холодильником, место выбрала темное, укромное, но и в этот уголок проникал слабый, косой свет уличного фонаря, и этого было достаточно. Видна ссадина щеке, длинная, свежая, наверное, и кровь шла, но уже остановилась, и нижняя губа то ли прикушена, то ли разбита. И с волосами что-то не то, но пока не до них.

— Кто? — тихо спросил Егор. — Кто это был? Когда, как…

Вика намотала полотенце на руку, сжала пальцы и принялась разматывать клетчатую ткань. Психует, понятное дело, и говорить не хочет или тяжело ей, что объяснимо. Вздохнула, отвернулась и проговорила в стенку:

— Их двое было. Один плотный, рожа широкая, плоская, брови рыжие и зубы желтые, а другой тощий, невысокий, и глаз у него дергался. Они на темной машине подъехали, я ее поздно заметила. Выскочили, попытались меня в машину затащить, но мимо люди шли, кто-то орать начал. Те то ли испугались, то ли передумали, тот, с глазом, ударил меня по лицу и вырвал сумку. Все.

Вика упорно смотрела в стену и расправляла на коленках полотенце. Егор вырвал у нее тряпку, поддел пальцами за подбородок и повернул лицом к себе. Посмотрел пристально, отпустил, отошел на шаг, врезавшись спиной в холодильник. Но грохота никто не услышал, бабка старательно, как с листа, перечисляла симптомы аппендицита, врач молчала, фельдшерица тоже. Этот цирк долго не продлится, добрая старушка и так старается, как может, но надолго ее не хватит.

— Не все, — сказал Егор. Прикрыл глаза, вдохнул, выдохнул мелкими порциями, чтобы подавить накатившую злость, подошел к окну. Четвертый этаж, это нормально, но могло быть и хуже, живи бабка на седьмом, скажем, а он на первом. Хотя нет, тогда бы он мог просто подпрыгнуть, подтянуться и оказаться, скажем, на балконе родного дома, а здесь все придется сделать с точностью до наоборот. Балкон у бабки в комнате, туда не попасть, остается окно, далеко не лучший вариант, но другого нет. Егор скинул с себя куртку, отдал ее Вике и принялся открывать окно. Девушка не двигалась, смотрела, как тот рывком открывает створку и запрыгивает на подоконник.

— Бегом к квартире! — прошипел Егор. — Быстро, пока тебя никто не видел! Я сейчас дверь открою, если не промахнусь…

И посмотрел вниз. Одна радость — снег закончился, дождь еще не начинался, ветер слабый, освещение паршивое и точно прицелиться будет весьма затруднительно. Вот он, родной балкон, только руку протяни, и можно старых проржавевших перил коснуться, но это только кажется. До балкона метра три, если не больше, и не по прямой, а по диагонали, места для разбега нет, подоконник узкий и дрожит под ногами. Егор попробовал его носком ботинка, скривился и шагнул на несерьезную полоску металла. Та немедленно прогнулась под его весом, Егор отступил и обернулся. Вика даже не шелохнулась, смотрела на него во все глаза.

— Бегом! — прошипел он. — Кому сказано! Ну, пожалуйста…

Сработало, Вика сгребла куртку в охапку, поднялась со стула и, еле слышно стуча каблуками, ушла в коридор. Егор прислушался, и когда разобрал в бабкиных причитаниях еле слышный стук двери, отвернулся. Прикрыл, как мог, за собой окошко, постоял на скользком подоконнике, придерживаясь за ручку и прикидывая траекторию прыжка.

— Собирайтесь, бабушка! — донеслось приглушенное уже со стороны окна. — В больницу вас повезем. Диагноз у вас странный, нехороший, надо специалистам вас показать.

Недаром врач отработала на «Скорой» почти полтора десятка лет и такие случаи щелкала, как орешки. Разобралась, что бабка здорова и прекрасно себя чувствует и что ей просто скучно стало наедине с телевизором, вот и вызвала бригаду, чтобы поразвлечься. Сколько угодно одиноких стариков так развлекаются, не она первая, не она последняя. А больниц — проверено — они до смерти боятся, свято убежденные, что из этого учреждения им живыми не выйти… Врач-то молодец, а вот он как стоял столбом, так до сих пор ни одного шага пока не сделал.

При слове «больница» бабка моментально сдала назад, отказалась от симптомов аппендицита, и даже боль в правом подреберье утихла сама собой. Что там у нее еще было по списку, Егор слушать не стал, глянул вниз, наклонился и прыгнул. Балкон ринулся навстречу как-то очень быстро, в ушах противно свистнуло, стало очень холодно и жутко, но все закончилось в один миг. Егор приземлился на своем балконе, правда, не совсем удачно: ботинок зацепился за те самые перила, и мягкой посадки не получилось, Егор больно врезался носом в картонный бок коробки и зажмурился. Полежал немного в такой нелепой позе, заворочался на залежах барахла, что сам недавно выгреб из квартиры, а вот отнести на помойку не удосужился, зато загодя приготовил себе аэродром, жестковатый, правда. Кое-как поднялся на ноги, толкнул балконную дверь: заперто, разумеется, странно было бы обнаружить ее открытой…

Егор глянул вверх, на подоконник, с которого только что прилетел, на дверь и решился. Натянул на пальцы рукав свитера, замотал кулак и несильно ткнул костяшками пальцев в стекло. Потом еще раз, уже сильнее, еще, и стекло пошло трещинами, под ноги выпал крупный осколок. Егор осторожно вытащил из рамы еще парочку, что торчали рядом, просунул руку внутрь и повернул задвижку. «Хорошо, что пластик не успел поставить» — Егор толкнул дверь и оказался в комнате. Рванул в коридор, справился кое-как с капризным замком и открыл дверь, высунулся и втащил в квартиру Вику. Та и пикнуть не успела, как оказалась внутри, подала Егору его аккуратно сложенную куртку и тихо вскрикнула: Егор схватил девушку за плечи, основательно встряхнул и только сейчас понял, в чем тут дело — ее волосы стали короткими.

Даже слишком, на его взгляд, стрижка напоминала мужскую, от густой гривы, пусть даже наполовину поредевшей при пожаре, не осталось и следа, зато на макушке образовались задорные вихры, нахально торчали во все стороны, но общего вида это не портило — девушке очень шел новый облик. И многое стало понятно, и от этого понимания Егор снова почувствовал, как начинает звереть. Прикусил губу, глянул на оторопевшую Вику и спросил негромко:

— Говори, как все было. Быстро, у меня времени нет. Ну!

И тряхнул ее еще раз, Вика попыталась вырваться, но Егор держал ее, смотрел в глаза и на ссадину, что протянулась через щеку девушки, и жалел ее, и чувствовал, что злость вот-вот вырвется наружу.

— Я все сказала, — отбивалась Вика, — я шла по улице, они подъехали на темной машине, подошли, я вырвалась. Все! — крикнула она и скривилась от боли, облизнула нижнюю губу.

Ага, все, это не все, это только присказка, сказка впереди. Тощий, она сказала, и глаз дергается. Видел он недавно похожего кандидата, и тоже в темной машине, но предположение надобно проверить, и за этим, можно не сомневаться, дело не станет. По улице она шла, и вдруг нате — налетели, на девичью честь покусились, но ограничились сумкой с ключом, документами и телефоном, и самое поганое, что средь бела дня налетели, как тот серьезный дядя по телефону и обещал.

— Следили за тобой? — Егор сжал пальцы, Вика вздрогнула и ответила, помедлив:

— Нет. Не знаю, я не смотрела. Я сразу сюда пошла, оглянулась несколько раз, но их не было. Вернулась, позвонила в две квартиры, там никого не было, открыла только эта женщина…

И снова примолкла, смотрела в сторону.

— Зачем? — чувствуя, что не в силах сдержать злость, спросил Егор. — Зачем ты вышла отсюда? Я же просил, я же говорил тебе — или уезжай, или сиди тихо, как мышь под веником. Куда тебя понесло, тебе что — жить надоело? Ты хоть знаешь, что с тобой будет, что уже могло быть сегодня, тебе снова повезло… Зачем, спрашиваю?

Рявкнул так, что у самого заложило уши, Вика зажмурилась, но быстро пришла в себя, дернула плечом, освобождаясь, и выкрикнула ему в лицо:

— Я стричься пошла, в парикмахерскую! У меня на голове черт знает что после пожара, половина волос сгорела, если ты забыл! Я видеть себя не могла, в зеркало смотреть страшно! Что тут непонятного!

И заревела, наконец, всхлипнула, скривила губы и отвернулась. Егор отпустил девушку, привалился к стене напротив. Стричься она пошла, мог бы и сам сообразить, что первым делом Вика, придя в себя, побежит приводить себя в порядок. Все учел, кроме одного: внешний вид в расчет не принял. Ей идет, кстати.

— Дальше что было? — негромко спросил он.

Дальше все было просто и незатейливо, как грабли, — на обратном пути из салона она зашла в магазин, где купила кое-что для себя и расплатилась картой. Потом…

— Я понял, — перебил ее Егор. Тут уж и вовсе все было примитивно — ее отследили по этой самой карте, «группа захвата» подлетела к магазину через несколько минут, когда Вика еще не успела уйти далеко или вообще блуждала в незнакомом месте. Вычислили, догнали, но в последний момент все сорвалось, зато Вика лишилась всего.

Из комнаты ощутимо несло холодом и сыростью, Егор подошел к балконной двери, прикидывая, чем бы наскоро заделать дыру в стекле, но ничего путного в голову не приходило. Покрутил головой в поисках подходящей «заплатки», увидел Вику. Та стояла в дверях и смотрела в пол.

— Прости меня, — услышал Егор, — прости, пожалуйста, от меня одни проблемы. Я уеду, завтра же.

— Давай, езжай. Без денег и документов куда ты денешься. И я очень сомневаюсь, что тебя выпустят из города. Я не знаю, во что ты ввязалась…

С улицы раздался длинный, раздраженный гудок, и «голос» был знакомый. Понял, не дурак: врач и фельдшер уже разделались с бабкой-симулянткой и разыскивают водителя. Надо ехать, и снова оставить Вику здесь одну.

— Я не знаю, что им от тебя надо, — повторил Егор и подошел к Вике, — но знаю, что тебя ждет, если ты попадешься им. Я говорил с одним из них по телефону в ту ночь, когда ты лежала в реанимации. Так вот, этот человек не врет.

Еще гудок, за ним еще один, ждать нельзя, это может быть срочный вызов на ДТП или что похуже. Егор прошел мимо Вики, повернул задвижку дверного замка. Снова заклинило, чтоб ее, Егор в сердцах рванул ее раз, другой, но та не поддавалась.

— Я знаю, — шепотом сказала Вика, — они звонили мне раньше и предупреждали, что если я не уеду, то… И про болото говорили, и про то, что их пятеро, и закопать живьем грозились. Но я не могу уехать.

— Почему? — со злостью выдохнул Егор, уже взмокнув в борьбе с дверью. — Тебе тут что — медом намазано? Ты правда не боишься, или ты дура? Извини, не сдержался.

Извинений не требовалось, Вика подошла к двери и аккуратно, одним движением руки, справилась с чертовой задвижкой, та только лязгнула легонько и отошла в сторонку. Егор зло усмехнулся и приоткрыл дверь. В подъезде было темно, но на ступеньки с улицы падал свет из окон дома напротив. И тут грянул третий гудок, длинный, злой, Егору даже показалось, что он слышит голос взбешенного врача, звавший его по имени. Все, надо бежать, или ему конец.

— Наверное, дура, — подтвердила Вика, и Егору показалось, что девушка улыбается, — но я не могу. Мне надо найти одного человека, он приехал сюда и пропал. Я ищу его.

— Брата? — мигом припомнил Егор фразу насмешливой сволочи, что звонила тогда поздно ночью.

— Да, — Вика даже не удивилась, — он пропал здесь. Приехал еще осенью и пропал, последний раз он звонил мне два месяца назад, сказал, что произошло нечто важное и что скоро все будет хорошо. И все, больше я его не слышала, на звонки он не отвечал, тогда я приехала следом за ним, начала искать его, как могла, потом началось все это. Я очень боюсь, очень, но уехать без Олега не могу. Мне надо найти его.

Егор медлил, слишком много образовалось у него вопросов, и ответы на все желательно получить незамедлительно, но это невозможно по ряду причин. Он сейчас сам себе не принадлежит, от него, может, чья-то жизнь зависит, не в такси все же работает. Увольнение — черт бы с ним, руки на месте, голова имеется, не пропадет, но если по его вине кто-то к богу раньше срока отправится, вовек себе не простит. И все же…

— За тобой точно не следили? — чисто для собственного успокоения спросил он, и Вика ответила точно так же, как недавно, в бабкиной кухне:

— Я не знаю, честно. Я бежала как ненормальная, упала, чуть ногу не сломала, на каблуках неудобно по льду… Не знаю.

И украдкой глянула на себя в зеркало, что висело в коридоре, машинально поправила волосы. «Не следили» — даже если так, то найти ее здесь всего лишь вопрос времени, и ведь уже ищут, к гадалке не ходи.

— Ладно, утром поговорим. Спи, я пошел. А стрижка хорошая, мне нравится. Все, пока.

Егор выбежал на площадку, захлопнул дверь, подергал, убедился, что закрыта надежно, и запрыгал вниз через ступеньку. И подумал, что надо будет завтра утром купить скотч и пока заклеить дырку в стекле, а как разбогатеет, то есть сразу после зарплаты, поставить новое стекло.

Глава 3

В работе образовалась передышка, что не странно — полночь давно миновала, все нормальные и ненормальные, в том числе потенциальные «клиенты» «Скорой», дрыхнут, или только подумывают о том, не пора ли набрать заветные «03». Врач и фельдшер, пользуясь случаем, спят, диспетчер тоже кемарит, не отходя от телефона, на подстанции тишь, гладь и неземная благодать, заодно и мышам полное раздолье.

В помещение Егор не пошел, остался на крыльце, подпирая спиной столбик навеса над крыльцом, вдохнул глубоко. Мысли, до этого крутившиеся где-то далеко, чуть ли не в подсознании, немедленно явились на передний план, захватили, закружили вопросами на предмет нестыковок, несовпадений и лжи. Но Егор, как ни старался, пока ничего такого усмотреть в словах Вики не мог, ничего, кроме сути самих слов: ее брат зачем-то приехал в их городишко и сгинул два месяца назад, если считать с его последнего звонка сестре. А та посидела-посидела, подождала и прикатила следом на поиски родного братца, ну в точности как Герда за Каем в царство Снежной королевы. И, как и положено Герде, получила сполна, и эта сказка пока далека от финала. Самое поганое, что Вика и не подозревает, в чем «провинилась», по всему выходит, что дело в ней самой и только в ней, и кому-то она мешает просто своим присутствием, только тем, что пока жива. Быстро ее нашли, стоило ей только нос из дома высунуть, этим ребяткам, что сидели тогда в «Приоре» у ее дома, ума хватило проследить не только за больницей. Там кто-то проболтался, к гадалке не ходи, и в его дверь в любой момент могут постучать «гости»…

Егор поежился от острого ветерка и вошел в тепло. Тишина, полумрак, даже мышей не видно, и телефоны — слава те, господи, — заткнулись, в комнате отдыха дрыхнут аж две бригады, места нет, но нам не привыкать. Кресло и низкий табурет составили прекрасную пару, Егор вытянулся на жесткой неудобной «кровати» и задремал. Сон начался сразу, без прелюдии, и весь из себя странный: точно он торопился куда-то, а ноги еле двигались, словно шел по пояс в воде, да еще и против течения. Греб, греб из последних сил, а тут на реке (или что там во сне было) начался шторм, замотало так, что Егор едва не свалился в воду, вернее с «кровати», и спросонья пару мгновений соображал, что происходит. А это водитель второй машины, что дрых неподалеку, пинал кресло и ворчал, сам едва продрав глаза:

— Чалов, совесть имей, тут люди спят, между прочим. Мобилу свою или выключи или отвечай, задолбала она звонить…

Кресло успокоилось, Егор сел и выудил из кармана куртки, которой накрывался, телефон, уставился на экран. «Два пропущенных вызова» — сообщала надпись на черном фоне, и все бы ничего, но это снова звонила Вика. И звонила со своего телефона, с той самой симки, что он лично купил несколько дней назад.

Пока сообразил, пока вник, пока дошло — прошло минуты две, а заодно и сон слетел, соображалка заработала в форсированном режиме. Звонит, ясное дело, не Вика, а кто-то из тех, кому досталась ее сумка с документами, деньгами и мобильником. Звонят по единственному номеру, что забит в память ее телефона. Или все же это она сама?

От догадки точно морозом обдало, Егор тихонько поднялся с кресла и вышел из сонного царства в коридор. Прошел мимо диспетчерской, где, положив голову на «подушку» из журналов, прямо за столом спала неутомимая пенсионерка, накинул куртку и вышел во двор. Здесь снова заметало по-зимнему, снег летел в лицо, и откуда только взялся, полчаса назад ничего не предвещало. Телефон молчал, и Егор, едва сдерживаясь, чтобы самому не перезвонить, побежал в гараж, на ходу отворачиваясь от снега. Влетел в пахнущую соляркой и машинным маслом темноту, пошел прямо и чуть левее на свет тусклой лампочки в стальной оплетке, присел на ящик со старыми железками.

Телефон молчал, за неплотно прикрытой дверью гаража подвывал ветер и швырял снег о металлическую створку. В такую погоду хорошо напиться до чертей и заснуть, чтобы не видеть этого безобразия, как многие и делают, не пережив прихода весенней депрессии. А некоторые считают, что дальше жить вообще незачем, мрак, снег и ветер теперь будут всегда, солнце отменили, как и голубое небо, и теплые деньки. И разнообразными способами покидают этот мир, кто как, кому на что фантазии хватает, вешаются в основном, получив от приехавшей по вызову бригады последний диагноз: «механическая асфиксия органов шеи при сдавлении петлей при повешении»…

Сначала моргнул и засветился голубым и белым экран, потом мобильник вздрогнул в ладони и выдал длинную дребезжащую трель, на экране светился «Викин» номер, сердце стукнуло где-то в горле, Егор вдохнул и нажал зеленую кнопку.

Абонент молчал, Егор тоже начинать беседу не торопился, слушал шум, что доносился из трубки. Поначалу показалось, что с «той» стороны никого нет, или заговорит сейчас нечеловеческим голосом автоответчик. Даже дыхания не слышно, словно дождавшийся ответа человек потерял к разговору всякий интерес и отложил телефон в сторонку. Или не желал делать первый ход, давая оппоненту возможность проявить себя. Ждать дальше Егор не мог, уж больно нехорошей показалась ему эта тишина, и посему, вдохнув-выдохнув, чтобы успокоиться, как мог равнодушным и делано-сонным голосом произнес:

— Слушаю. Ну, чего надо? Достали трезвонить, козлы, на часы посмотри…

И сам глянул на цифры в углу экрана — четвертый час утра, самое время для светской беседы. В своем репертуаре ребятки, тогда они тоже звонили заполночь, на час или два раньше, хотя сегодня он два звонка пропустил…

— Не спится? — участливо спросили из трубки. Егор ухмыльнулся — голос был тот же самый, что, как по нотам, расписывал сценарий, который ожидает Вику, если она останется в городе. И по тону пока непонятно, как настроение у оппонента и что тот хочет от собеседника.

— Какое там, — зевнул он в ответ, — поспишь тут. Задолбал ты меня звонками, дядя. Тебе чего надо? Ты кто вообще?

— Что в имени тебе моем, — вздохнули в трубке, — какая разница, как меня мама назвала. Допустим, Вася, и что это изменит? Правильно, ничего. Ты мне лучше вот что скажи — где девка?

Егор выдохнул облегченно, точно камень с души свалился — до Вики они пока не добрались, не нашли ее, иначе разговор бы строился по-другому. А раз так, то можно и пообщаться строго в предложенном оппонентом тоне.

— Ах, девка, — осенило его, — девка, конечно. Так бы сразу и сказал, а то я спросонья не сообразил. На Ярославке твоя девка стоит, денежку тяжким трудом зарабатывает. Все твои девки там, Вася, ныне, как говорится, присно и во веки веков. Аминь. Еще вопросы есть? Нет? Тогда спокойной ночи, Вася.

— Твоя девка где? — перебили из трубки. О, голосок уже другой, натянутый, агрессивный, проняло «Васю» основательно, аж зубы скрипят. Или это он трубку грызет, как пес с голодухи давным-давно обглоданную кость?

— А черт ее знает, — искренне ответил Егор, — понятия не имею. Была моя, да вся вышла. И мне, вот как на духу тебе говорю, — по фигу, где она, с кем, как он ее там, сколько раз и все такое. Нет у меня девки, и не сутенер я, попутал ты что-то, Вася.

Договорил, послушал шорохи из трубки и, решив, что абонент с той стороны решил закончить неконструктивный диалог, уже и сам решил отбиться, когда трубка ожила.

— Ты бы не лез не в свое дело, — чуть насмешливо, врастяжечку сказал «Вася».

— А то что? — поинтересовался Егор. — Что будет? Ты кто, дядя, тебе чего надо? Вали на фиг, я не подаю…

«Собеседник», похоже, слегка обалдел и взял небольшую паузу, в трубке что-то ласково зашелестело, потом послышались мерные ритмичные звуки, точно кто-то стучал пальцами по стеклу. Потом послышался чей-то голос, но слов Егор не разобрал — похоже, насмешливый шантажист прикрыл ладонью трубку, потом, посовещавшись с кем-то, заговорил делано-равнодушно:

— Я бы с тобой в психологические этюды поиграл, да некогда мне. В общем, давай так — ты говоришь мне, где девка, я плачу тебе, и мы забываем друг про друга. Деньги хорошие, сразу говорю, наличными, в любом удобном для тебя месте. Соглашайся, нафига она тебе такая нужна с побитой рожей. На мои деньги новую себе найдешь, молодую, красивую…

И заржал, неплотно прикрыв ладонью трубку, Егор расслышал, как еще кто-то хихикает неподалеку. Теперь пришла его очередь взять паузу, он встал, прошелся по гаражу, запутался в проводах на полу, зацепился и едва удержался на ногах. Выругался, прикидывая в темпе, чем бы еще обидеть Васю, да побольнее, как хихиканье в трубке прекратилось, голос собеседника снова стал деловым:

— Давай, не телись, соображай быстрее, — торопил он, и Егор ответил:

— Извращенец я, люблю потрепанных. Хотя деньги всегда нужны. Надо подумать.

— Чего тут думать, — наседал оппонент, — договорились, встретились, назвал адрес, получил деньги, и все. Кстати, она тебе ничего не говорила? Ну, зачем сюда притащилась и все такое? — как бы невзначай поинтересовался шантажист.

— Про брата? — показывая свою некоторую осведомленность в вопросе, уточнил Егор и тут же ощутил тем непризнанным наукой свойством, именуемым «чуйка», что его жизнь и жизнь Вики теперь сто́ят одинаково, и сумма столь ничтожна, что ее называть-то неприлично. Уж больно выразительной стала тишина в трубке, абонент снова точно провалился.

— Ладно, уговорил, только сумму я сам назову. Слышишь, ты, дядя?

Дядя слышал, он угукнул в микрофон и снова затих, но молчал уже выжидательно, как рыбак, что подцепил на крючок долгожданную рыбину и теперь боится, как бы та не сорвалась. А «рыба» сама упорно лезла из воды, только что в сачок не запрыгнула, назвала такую сумму, что на «той» стороне уважительно промычали, потом обещали подумать и почти сразу согласились.

— Хорошо, — продолжал гнуть свое Егор, — но учти: деньги мне нужны крупными купюрами, и только новыми. Свеженькими, от которых еще краской пахнет и о края обрезаться можно. Другие не подойдут, сразу предупреждаю, — тоном капризной кинодивы предупредил он.

— Зачем? — предсказуемо спросили с «той» стороны, — на хрена, объясни. Какая тебе разница, какими брать, все равно все пропьешь…

— Мне-то без разницы, — пояснил Егор, — никакой разницы совершенно. Я о тебе, друг мой, забочусь, чтобы тебе было удобнее деньги в трубочку свернуть и в задницу себе засунуть. Можешь приступать. Все, гуляй, Вася, спокойной ночи.

Нажал «отбой», с минуту стоял в темноте, слушая вой ветра, стоял в раздумьях — выключить телефон или нет? И решил оставить пока, чисто так, на всякий случай. Надумают звонить — вэлкам, ответит в лучшем виде, да после этого разговора вряд ли между абонентами остались малейшие недопонимания. Угрожать возьмутся? Кому, спрашивается, голосу из трубки, что неизвестно кому принадлежит? Впрочем, та же чуйка подсказывала, что инкогнито сохранить надолго не удастся, найдут его, к гадалке не ходи, но не сегодня и не завтра, хочется верить. «Раньше выстрела не падаем» — Егор насторожил уши: показалось или нет, но со стороны диспетчерской донесся телефонный звонок. Еще пара минут, и одну из бригад выдернут на выезд, надо идти.

— Острый приступ панкреатита, поехали, — встретила его на крыльце сонная врач. Фельдшер, уже вовсе неотличимая от зомби, покорно брела следом в обнимку с оранжевым чемоданчиком.

— Поехали. — Егор развернулся на ходу и пошел к замерзшей «газели». Хорошо, что голова была так занята мыслями, что спать не хотелось, и утро наступило быстро, и даже снег прекратился. И телефон больше не звонил, и пришла в голову свежая идея: разбитое стекло, по всем расчетам, что прокручивал в голове чуть ли не до утра, пришлось-таки задвинуть подальше. Первым делом требовался второй мобильник взамен украденного, Егор был готов отдать свой Вике, но сам оставался без связи. Поэтому меж двух огней — новое стекло или новый телефон — метался недолго, решив утром же купить себе самую дешевую трубку, а разбитое стекло, как и планировал изначально, заклеить скотчем. Но уже утром, когда перед сдачей смены вспомнил, что на даче где-то завалялся мобильник из его прошлой жизни, старый, но вполне исправный.

После работы не шел — бежал по пустым почти улицам города, по скользким, покрытым белейшим снежком над коркой льда. Сам два раза едва не навернулся, еле удержался на ногах, проехавшись по «катку» и подумал, что сегодня у «Скорой» свой «день жестянщика» — сломанных рук, ног, вывихов и просто ушибов заступившую бригаду ждет бесчисленное множество. И хоть торопился зверски, но сбавил прыть, шел быстро, как мог, не бежал — еще не хватало сейчас самому загреметь, растянуться на льду, заработав растяжение или вывих: это будет верный конец фильма, причем не только для него. Подумал в очередной раз, правильно ли он все сделал, по логике бежать надо бы в другую сторону, к старой пятиэтажке, к родительской квартире, где, хочется верить, еще ждет его Вика. Но и без связи оставаться нельзя, черт его знает, как дальше дело обернется.

И снова не выдержал, побежал, рванул к даче коротким путем, через овраг и «железку», слетел с насыпи, проскочил по проселку пустырь и кладбище, пролез под шлагбаумом и оказался дома. Снега намело аж по щиколотку, Егор открыл дверь и ввалился в промерзший дом. Как всегда после суток в доме было так холодно, что от дыхания поднимался пар, но включать обогреватель Егор не стал. Скинул куртку и принялся перекапывать залежи старья сначала в прихожей, потом во второй комнате, где не жил, а использовал ее под кладовку, рылся час, потом устал, сдался и включил-таки чайник. Безрезультатно покопался в завалах еще немного и понял, что мимо: старый мобильник ему вовек не найти, «игрушку» могли запихнуть куда угодно, она запросто могла и в квартире остаться, и там он еще не искал. Перекусил наскоро и для очистки совести продолжил поиски, добрался до самых старых залежей, до коробок с книгами и бумагами, обнаружил свою чоповскую спецуху, отсыревшую и полинявшую, в кармане оказался пропуск на старую работу. Егор плюхнулся на груду барахла, смотрел на блеклые тряпки и точно на три года назад провалился, ощущения при этом были самые поганые, и хотелось бы от них избавиться, как от дурного сна, да не получалось. «Игорек, ну и сука же ты» — в стотысячный по счету раз произнес Егор эту мантру, про себя произнес, но выразительно, как говорится, с душой, призывая на голову бывшего приятеля все кары земные и небесные.

И ничего в ответ не услышал, сука-Игорек вместе с Риткой пребывал где-то далеко отсюда, может, давно уж в Москву перебрался. Ритка — она такая, она бы настояла, она и Егору еще тогда намекала, что пора бы из этой дыры уезжать и в столицу, благо до нее рукой подать. Да только Егор о переезде и думать не хотел, а Игорь, похоже, не устоял, сдался, туда этой твари и дорога…

Задребезжало что-то протяжно и нудно, потрезвонило и оборвалось. Егор вскинулся, бросил пропуск в коробку и вскочил, соображая, что бы это значило. Сообразил, ринулся в кухню, перебираясь через разворошенные завалы, прикидывая, что убираться тут придется полдня, если не больше. Вылез, наконец ввалился в кухню, и вовремя — мобильник на столе снова заголосил, и уже из последних сил: в аппарате садился аккумулятор. Схватил, посмотрел на определившийся номер: знакомый, зараза, он его уже видел, когда Вика звонила от соседки. И снова звонит, и снова с того же номера. Что на этот раз?

— Егор, они здесь, — спокойно сказала Вика, — те, на машине. Темная «Приора» во дворе, я их из окна вижу, они у третьего подъезда.

И замолчала, из трубки не доносилось ни звука. Ну вот, все и определилось, дом нашли, а скоро найдут и квартиру, если уже не стоят на пороге. Быстро они, молодцы, пока что два-один не в нашу пользу.

— Я приеду. — Егор не дослушал, что еще там говорила Вика, выключил телефон и быстро оделся, прикидывая на ходу, как лучше подойти к дому и сколько времени это займет. По-любому выходило около часа или около того, и Егор понимал, что это много, очень много, и он может не успеть, если уже не опоздал. Выскочил за дверь, закрыл ее наскоро и рванул обратно по своим же следам, стараясь не сбить дыхалку. Но удавалось плохо, поднявшийся ветер дул в лицо, небо заволокло, и снова поднялась метель, такая, что не видно ни земли, ни неба, он и поезда-то на «железке» не заметил, шарахнулся от дикого рева справа и едва не ослеп от бешеного желтого света прожектора, что рвал пелену снега, как бумагу. Скатился по насыпи вниз и побежал дальше, срезая, где только возможно, путь, добрался до сквера, перебежал дорогу на «красный» и остановился, завидев стены родной пятиэтажки. Постоял, переводя дух и борясь с желанием расстегнуть куртку: взмок, пока бежал, как в бане, постоял, поозирался в метели и пошел к дому.

Тонированная «Приора» со знакомыми грязными номерами стояла там, где и сказала Вика, у третьего подъезда. Егор спокойно прошел мимо, натянул на голову капюшон куртки и сделал вид, что уворачивается от снега, а сам смотрел на машину во все глаза. И ничего не разобрал, понял лишь по движению «дворников», что внутри кто-то есть, и потопал дальше. Постоял у своего подъезда, делая вид, что хочет закурить, и поднялся к себе, прислушался, что делается за дверью. Тихо, разумеется, ни звука, ни движения, Егору вдруг показалось, что Вика поступила по-своему: ушла, уехала незнамо куда, сбежала без денег и документов. И что в квартире действительно пусто, а бабка, в которой даром пропал актерский талант, скажет в ответ на все расспросы: не знаю, не видела, меня не было дома, к врачу ходила или в магазин…

Егор взбежал на этаж выше, огляделся — на площадке пусто, здесь пока не ждут, но именно что пока. Потом вернулся, легонько толкнул дверь плечом — заперто, разумеется, но это дело поправимое. Пара хороших ударов, и дверь вывалится сама, старая, трухлявая, ровесница дома, где когда-то его молодые родители новую квартиру получили. Но решил крайние меры пока отложить, постучал деликатно, как в кабинет к злому начальнику. Раз постучал, два, потом от души грохнул кулаком и прислушался — в квартире кто-то был. Подошел с той стороны, постоял и, кажется, отступил в сторону ванной. Егор стукнул в дверь еще раз и произнес негромко:

— Открывай, не бойся. Свои.

Дернул на себя приоткрывшуюся створку и ввалился в квартиру, захлопнул дверь. В полумраке не сразу разглядел Вику, та стояла в дверях кухни и что-то прятала за спиной. Попятилась, пропуская Егора, тот схватил девушку за локоть, повернул и вырвал у нее из рук старый тупой и тяжелый туристический топорик. Где только нашла, непонятно, вроде он весь хлам выбросил. Не иначе на балконе откопала, куда он вчера так удачно приземлился.

— Дай сюда, валькирия, — топорик лег на подоконник, Егор посмотрел за стекло. Виден только бок «Приоры», если из машины кто-то выйдет, отсюда они не заметят, странно, что Вика ее углядела.

— Давно они тут? — Егор стянул куртку и бросил ее на стул, прилип к окну. Плохо дело, придется так и сидеть, зато передняя дверь видна, но так можно носом в стекле дыру протереть. Кстати, о дыре, скотч-то он не купил, забыл, все мысли о другом были, а сейчас сквозит из нее ощутимо.

— Часа два, — сказала Вика. — Я сначала не узнала, они тут катались туда-сюда, потом встали. Потом из машины один вышел, который меня бил, походил, покурил и в машину сел. Я тебе сразу позвонила.

Ну, просто отлично, что еще сказать. Нашли дом, но квартиру пока не вычислили или темноты ждут, и нарвутся тут на сюрприз. Расчет был на то, что дома окажется одна Вика, ее преследователи не заметили, что в ловушке оказался кое-кто еще, и этого они пока в глаза не видели. Хотя черт их знает, сколько их там всего окажется, еще неизвестно, как карта ляжет.

— Что теперь делать? — подала голос Вика и говорила спокойно, не то что без паники — без страха, точно была готова к любому исходу. И точно, готова, топор-то она не зря прихватила. А что, неплохая вещь, тяжелый, увесистый, таким и лошади можно башку проломить, не то что человеку.

— Ждать, — ответил Егор, глядя в окно, — пока только ждать. Иди, спи или телевизор смотри, я скажу, когда начнется.

Телевизор смотреть она не стала, ушла в комнату и сидела там, как и было велено, — как мышь под веником, но не спала, это точно. Ходила по комнате, тоже смотрела в окно, сидела на диване и снова ходила — Егор слышал все это, пока дежурил на кухне. Час, второй, третий — «Приора» не двигалась с места, он тоже. Прошел день, за ним вечер, в подъезде слышались шаги, грохотали двери, под окнами ездили машины, слепили глаза светом фар, парковались, как придется. Успокоилось все только к десяти вечера, Егор выпил очередную чашку кофе, Вика допила свою, и оба уставились в окно. Ничего, все по-прежнему, пробежала мимо пара собачников, выгуливая псов на ночь, и к одиннадцати окончательно все стихло.

Вика сидела спиной к стене, смотрела в одну точку перед собой и молчала. Свет не включали, Егор не видел ее лица, но ссадину все же разглядел, длинную, что шла от верхней губы к виску, запавшие щеки и сжатые губы. И тоже молчал, говорить было не о чем, да и ожидание выматывает, держит в напряжении, не давая расслабиться и отвлечься. Вопросов море, но сейчас не время для них, черт знает, когда эти ребята в «Приоре» с места сдвинутся, и этот момент лучше не прозевать.

— Иди спать, — в десятый, наверное, раз сказал Егор, и Вика точно так же помотала короткостриженой головой. Не пойду — вот и весь сказ, как будто толк от нее какой будет. Уснуть, ясное дело, она тоже не сможет, ну да пусть сидит, лишь бы под ногами не мешалась. Еще полчаса, еще час, уже полночь, у самого глаза слипаются после бессонных суток, а ведь время волков только-только наступило. И точно: обострившимся слухом Егор уловил негромкий щелчок, стук от хлопка дверцы, вскочил, прижался щекой к стеклу. Идут вроде трое, но, может, и больше, в темноте и переплетении теней ничего не разобрать.

— Уже? — прошептала за спиной Вика и отшатнулась, пропуская Егора перед собой. Он поколебался мгновение, не прихватить ли пусть тупой, но еще вполне пригодный в ближнем бою топорик, но решил пока обойтись без него и оставить как есть, воспользоваться, если побоище перейдет в партер, то есть продолжится в квартире. А быстро они его нашли, сообразили, и теперь ждать можно всего: после работы могут «встретить», например, странно, что сегодня отпустили. Медсестра, тварь, из терапии настучала, некому больше, ну да черт с ней…

— В комнату иди и сиди там, — бросил Егор, прислушиваясь к звукам из подъезда. Пока ничего, но это поправимо, все изменится очень быстро. Обернулся, увидел, что Вики нет, и вышел из квартиры. Захлопнул дверь, постоял, подумал и выкрутил новую, пару дней назад появившуюся тут лампочку, и в подъезд сразу вернулся привычный полумрак. Аккуратно положил еще горячую лампочку на подоконник, подул на ладони и взбежал на один лестничный пролет вверх, отступил в тень у стены и замер там.

Ждать долго не пришлось, снизу поднимались несколько человек. Шли в темноте, поэтому поднимались «гости» неуверенно, кто-то споткнулся, матюгнулся вполголоса. Егор терпеливо ждал, глаза его давно привыкли к полумраку, и он уже видел три силуэта, маячивших перед дверью его квартиры. Что-то негромко звякнуло в тишине, один из «гостей» дернул дверную ручку, но его оттерли в сторону. Тонкий лязгающий звук повторился, что-то негромко треснуло, и Егор одним прыжком оказался рядом с ночными визитерами. И успел вовремя, один уже присматривался к замку, еще двое за его спиной глазели на дверь, точно прикидывая, с какой попытки удастся ее высадить, переговаривались вполголоса, и появление Егора прозевали, не успев понять, в чем дело, уже летели вниз по лестнице. И только попытались подняться на ноги, как снова пришлось падать — в объятия товарищей грохнулся третий. Егор скорее чувствовал все движения противника, чем видел их, поэтому вовремя ушел от удара, вывернул занесенную на него руку с ножом за спину оппоненту. Тот хрюкнул коротко и отправился в полет вперед башкой, но недалеко — всего лишь на один пролет ниже.

Все происходило в полной тишине, за несколько минут побоища никто не издал ни звука. Егор ногой отшвырнул валявшийся на полу нож в сторону, перепрыгнул несколько ступеней сразу и оказался перед только-только поднявшимися на ноги «гостями». Те намерения хозяина поняли правильно, оперативно и неорганизованно отступили, бросив товарища объяснять Егору цель их позднего визита. Этот жался к стене, шмыгал носом и даже чего-то там изобразил, рыпнулся вроде как ударить слева снизу, но получилось препаршиво, даже не так — по-детски. Егор перехватил его за руку, дернул на себя, развернул, сгреб за шкирку, швырнул вниз и, не торопясь, двинулся следом, готовый, если понадобится, повторить бросок. Но его помощь больше не потребовалась, посетитель самостоятельно выполз из подъезда, доковылял до машины. Егор наблюдал за ними через окно, дождался, пока «Приора», резко газанув, сорвется с места. Слишком легко все прошло, легко и быстро, повезло, что не сообразили, что не ждали, что растерялись, думая, что мышки ждут в клетке, а не притаились снаружи. И ведь вернутся, как пить дать, вернутся, и очень скоро, и их уже будет не трое, а гораздо больше.

Егор вернулся в квартиру и только сейчас, когда прошел азарт и опасность отступила, сообразил, что погорячился. Такой шанс в руках был, а упустил его бездарно, не вытряс из последнего, например, самое главное — кто их послал сюда и чем им помешала Вика?

Та материализовалась из темноты незамедлительно и снова с топором в руках, смешно и жутко смотреть. Егор не сдержался, фыркнул, скорее от нервов, облизнул сбитые костяшки пальцев и пошел в кухню, попутно отобрав у Вики топорик:

— Одевайся, быстро. Надо идти, сейчас же, они вернутся. Быстро! — уже можно орать, не опасаясь, что кто-то услышит, можно даже повторить, но до этого не дошло.

— Сейчас? — глупо спросила Вика. — Ночью?

— Как знаешь, — Егор уселся на табурет поверх собственной куртки, — давай останемся. И подождем, когда они вернутся, только их будет уже не трое, а человек десять или пятнадцать. Все, пошли, пошли, — он бесцеремонно подтолкнул Вику к вешалке в коридоре, сам быстро оделся и нахлобучил на глаза шапку. Погода на улице вновь заворачивалась нешуточная, дуло так, что от воя ветра становилось не по себе, но метели пока не было.

Вика оделась быстро, стояла в коридоре, сжимая в руках дорожную сумку, крутила ее и так и этак: то на локоть повесит, то на плечо. Егор забрал у нее сумку и выпроводил на площадку, постоял немного на пороге и вышел сам. Захлопнул дверь, дернул за ручку и оглянулся напоследок, подумав, вернется ли сюда еще, и если вернется, то когда именно.

— Быстро, быстро! — он взял Вику под руку и потащил по ступенькам вниз.

Быстро не получалось, хоть тресни, сапоги на каблуках не приспособлены к бегу по скользкой дороге. Да и для ходьбы они тоже не годились, Вика шла, еле переставляя ноги, тонкие подошвы и каблуки разъезжались на льду, что коварно скрывался под свежим белейшим снежком. Шла-шла и грохнулась наконец на одно колено, но даже не пикнула, Егор дернул ее за ворот шубки и поднял на ноги. А через пару минут процедуру повторил, потом и в третий раз, а в четвертый успел, поддержал под руку и понял, что так они далеко не уйдут. Вика молчала, только старательно отводила глаза в сторону и на Егора не смотрела, глядела куда угодно — на темные окна домов, на верхушки деревьев сквера, что миновали с таким трудом, вслед редким проезжавшим машинам, но не на него. А когда Егору удалось перехватить ее взгляд, то в нем обнаружились и ужас, и страх, и напугавшая его самого решимость, — все что угодно, кроме паники.

— Надо идти, — сказал он, — и очень быстро. Тебя ищут, да уже и не только тебя.

И только сейчас сообразил, что не сказал ей, куда собственно тащит ее через ночь и робкий, тихонько падающий с неба почти новогодний снежок. Вика накинула на голову слетевший капюшон шубки и поежилась. Егор осмотрел девушку с ног до головы. Выглядит очень даже неплохо, но в таких сапогах только по паркетам рассекать или в машине по городу передвигаться. И еще кое-что: он уж и сам чувствовал, как пробирается под теплую куртку мартовский кусачий морозец, а что тогда говорить о Вике в ее короткой шубе?

— Я знаю, — едва не стуча зубами от холода, сказала она, — я все знаю и очень боюсь. Но я не могу быстро, честное слово. Правда, не могу.

Егору пришлось сбавить ход, он крепко держал Вику под руку и посматривал по сторонам. Вел ее так, чтобы по возможности держаться в тени — дорога шла по центру города, и здесь власти постарались на славу, как назло работал каждый фонарь. Хорошо хоть, пуст был этот самый центр, никого ни поблизости, ни на горизонте, даже собак бродячих не видать, тоже, поди, от мороза попрятались. И не обойти этот освещенный пятачок, здесь самый короткий путь к задворкам города, к «железке» и пустырю за ней. Проверено все это уже, сам сколько раз время засекал, пока самую короткую тропинку к даче протоптал, и обходные пути искать не собирался, и если в сторону от проспекта взять — там сплошные стройки да теплотрассы перекопанные, белым днем не пройти, а уж ночью, да еще на каблуках… Лучше не рисковать.

Проскочили центр их крохотного городка без приключений, две единственные живые души в этот полночный час. Промчались по дороге одна за другой две машины без габариток и, как показалось Егору, без номеров, просвистели мимо и сгинули сразу за светофором центрального перекрестка. Дальше места пошли глухие, темные и неприятные: многоэтажки сменили старые, барачного типа двухэтажные длинные дома, среди которых попадались и деревянные, в их окнах кое-где горел свет, слышались приглушенные голоса и музыка. Подошли ближе, и пьяные голоса зазвучали отчетливее, где-то пара бурно выясняла отношения, где-то дело катилось к драке. То еще местечко, Егор почувствовал, как Вика напряглась, принялась озираться, у нее с головы слетел капюшон, девушка оступилась, едва не свалилась вновь, но Егор поддержал ее. Сам-то он не волновался и даже что-то вроде облегчения почувствовал, когда свернули с освещенной улицы — здесь беглецов не найти, даже если очень постараться, за каждым поворотом множество ходов-выходов открывается, и Егор их за время работы на «Скорой» успел изучить, как линии своей руки.

— Спокойно, — сказал он, останавливаясь, чтобы сделать передышку, — тут никого бояться не надо. И осталось немного, мы скоро придем.

— Куда придем? — голос у Вики дрогнул, зубы отчетливо лязгнули. Отлично, просто отлично, ее форменным образом колотит от холода, ей сейчас не хватало только простудиться и заболеть. Тут не идти — бегом бежать надо, а какое там бежать, если она ноги еле передвигает.

— У меня дача за городом. — Егор снял шапку и бесцеремонно нахлобучил ее Вике на голову чуть ли не до самых глаз, накинул сверху капюшон. Девушка поправила «обновку», шагнула вперед и немедленно поскользнулась на невидимой в темноте колдобине, неловко взмахнула руками и плюхнулась на снег. Егор помог ей подняться, обхватил за талию и потащил, как придется, по разбитой дороге, по обледеневшему тротуару дальше, к тупику, за которым уже высилась в ночи освещенная железнодорожная насыпь.

Поднялись кое-как, Егор повел Вику через рельсы, заторопился, услышав гудок тепловоза. Проскочили благополучно и так же благополучно в обнимку съехали по мерзлому гравию вниз. Что-то подозрительно хрустнуло, Вика вскрикнула, и Егору аж жарко стало — еще не хватало, чтобы она ногу сломала. Но обошлось, это треснул каблук, Вика аккуратно наступила на него, покачалась и заявила:

— Выдержит. Наверное. Пошли.

И осталась на месте, замялась у тропинки, что уводила в лес из сухих стеблей полыни, крапивы и борщевика. Пустырь, бывший когда-то ухоженным полем, где росла картошка и подсолнухи, простирался на три стороны света сразу, тропинки разбегались, и идти отсюда можно было куда глаза глядят. Егор шагнул влево, Вика пошла следом, осторожно шла, оступалась, но больше не падала — тропинку замело снегом, подошвы не скользили, и дальше дело пошло на лад. Пустырь пересекли за каких-то полчаса (обычно Егор пробегал его вдвое быстрее), и началось снова-здорово. Тропинка вывела на проселок, Егор шел по колее, держал Вику за руку, та, как могла, ковыляла рядом. Дорога шла по открытому месту, немедленно налетел ветер, Вика ежилась и поджимала дрожащие губы, пошел снег, мелкий, колючий, он сыпался, разумеется, в лицо и застилал дорогу. Минут через десять впереди показались покрытые снегом крыши крайних домов дачного поселка, Егор облегченно выдохнул и перекинул Викину сумку на другое плечо. Все, пришли, слава тебе, здесь их сам черт не найдет, если только по следам отыщет. А следы-то уже свежим снежком заметает — Егор оглянулся, отметил, что да, заметает, причем буквально, точно и не шли они тут минуту назад, а на крыльях пролетели. Оглянулся и — врезался на ходу Вике в спину, едва не сшиб девушку, обхватил, прижал к себе и почувствовал, как та дрожит.

— Замерзла? — выдохнул ей на ухо. — Ничего, уже пришли. Вон дома, видишь? Мой тут недалеко…

Но Вика смотрела в другую сторону, на негустой лесок слева от проселка и еле заметные в темноте, тускло блестящие металлические оградки. Кладбище, это просто кладбище, замерзшее, заснеженное, тут даже ворон нет, и белки поразбежались. Никого там нет, а Вика стоит как вкопанная и глаз от могил за деревьями оторвать не может, дрожит как лист осиновый и не двигается.

— Чего испугалась? — Вика вздрогнула, и Егор услышал, как у нее стукнули зубы. Совсем дело плохо, тут не простудой, тут кое-чем покруче дело обернуться может, а идти им осталось всего ничего.

— Там же мертвые, — он повел Вику дальше, — они тебе ничего не сделают. Живых надо бояться, эти свое отгуляли, лежат теперь под березками и сны глядят…

Бормотал что-то еще, нес такую чушь, что у самого уши вяли, Вика шла, как под гипнозом, даже спотыкалась, как кукла неживая, смотреть было странно и жутко. Пролезла вслед за Егором под шлагбаумом, побрела по щиколотку в снегу, не обращая на холод и ветер ни малейшего внимания, шла, засунув руки в рукава и опустив голову, и прошла бы мимо дома, если бы Егор не догнал ее и не дернул за пояс.

— Все, пришли, — он втолкнул Вику в темную холодную прихожую, закрыл дверь и первым делом пошел на кухню. Зажег свет, включил воду — холодная, разумеется. Быстро разобрался с водонагревателем и выглянул в коридор. Вика сидела на ящике со старым барахлом, привалилась к стене и закрыла глаза. Егору вдруг показалось, что девушка плачет, подошел, присмотрелся — нет, дрожит от холода, трясется, как котенок, что свалился в прорубь. Егор скинул куртку, накрыл Вику и пошел в кухню, включил чайник, снова выглянул в коридор — без изменений, но хоть смотрит осмысленно, пытается что-то сказать, а у самой синеватые губы свело то ли спазмом, то ли от холода.

— Чай есть? — разобрал он, кивнул и подумал, что до чая еще далеко, а случай экстренный, и промедление пневмонии подобно. Вернулся в кухню, нашел в шкафу початую бутылку водки, налил полную стопку и вынес в коридор.

— Пей, быстро, — Вика взяла стопку и уставилась на нее вовсе уж бессмысленным взглядом.

— Что это…

— Водка, разумеется, — оборвал девушку Егор, — пей, кому говорю. Ну, давай. Вот так, умница. Теперь до дна, до дна, вот так. И еще глоточек — за маму, за папу…

Вика поперхнулась, фыркнула, зажала ладонями рот и закашлялась. Но огненная вода уже обожгла ей желудок, всосалась в кровь, Вика протянула Егору пустую стопку и, еле ворочая языком, проговорила:

— Запить… Воды дай…

— Еще чего, — Егор поднял Вику с ящика и повел в кухню, — воды, запить. Ну и замашки у вас, девушка, где только нахватались. Кто ж водку запивает, ее закусывать надо. Сейчас все будет.

Посадил Вику на стул к окну, прикидывая на ходу, что бы такое по-быстрому сообразить, и не придумал ничего лучше, как выложить на сковородку содержимое двух банок тушенки и поставить сковородку на плиту. Сел напротив Вики, налил себе полстопки, подумал, долил доверху и наполнил Викину емкость.

— Я не буду, — запротестовала та, но Егор слушать ее не стал, двинул легонько своей посудиной о второй звонкий бок и приказал:

— Еще как будешь. Давай, за все хорошее и за здоровье. Остальное купим.

Выпил свое одним хорошим глотком, проследил, чтобы Вика не сачковала, заставил допить и не сдержался, улыбнулся, видя, как девушка скривилась.

— Я не пью, — пробормотала она, стянула с головы шапку и принялась расстегивать шубу. Егор забрал ее одежду, вынес в коридор, вернулся и налил еще по одной.

— Я сам не пью, — признался он, поднимая стопку, — это сеанс экстренной терапии, профилактика простудных заболеваний. Поехали.

Проглотил свое, зажмурился, прислушиваясь — да, не показалось, в кухне стало намного теплее, от сковородки тянуло аппетитным душком, засвистел чайник, и даже лампочка загорелась ярче. Сковородка с тушенкой оказалась на столе, рядом появились чашки с дымящимся чаем, Егор пододвинул свою поближе, подал Вике вилку.

— Закусывай, чем бог послал.

Сам съел немного, насыпал в чашку сахар и принялся размешивать его, поглядывая на бутылку. Осталось на дне, ни уму ни сердцу, как говорится, но остатки сладки. Разлил их по стопкам, кивнул Вике:

— Закрепим успех.

И закрепили, Вика даже не поморщилась, выпила как воду и откинулась к стене. Раскраснелась, глаза блестят, ссадина на щеке стала ярко-розовой, с губ пропал голубоватый оттенок. Ожила, наконец-то, оттаяла, как Снежная королева, вернее Герда, что потащилась спасать своего названого братца. И, помнится, братец незадолго до исчезновения вел себя по-свински, что сестренку не остановило. Хотя стоп — оттаял, хоть и не весной из-под снега (прости, господи, за каламбур), именно братец, а вот Снежная королева осталась целой и невредимой. Надо будет на досуге сказочку перечитать, освежить в памяти, как все было…

Водки хватило на один основательный глоток, Егор поставил стопку, отодвинул ее на край, наклонился через стол и забрал у Вики ее пустую посудину. И сказал, глядя на девушку, на побагровевшую ссадину, на круги под глазами, на смешные густые вихры на макушке:

— Рассказывай. Все рассказывай, с начала и до конца. Все, чего я не знаю. И не спеши, времени у нас полно.

Его действительно было полно, вся ночь, хоть и мартовская, но еще по-зимнему ледяная, со снегом, ветром и точками звезд, что появлялись среди обрывков туч, появлялись и снова исчезали. Егор смотрел на них в окно, поначалу пытался угадать контуры знакомых с детства созвездий, но бросил, смотрел на свое темное отражение и на Вику. Она так и сидела напротив, обняв ладонями кружку с остывающим чаем, и говорила слегка заплетавшимся языком.

Они были не родные друг другу, Вика и ее брат Олег: овдовевший отец мальчишки женился на женщине с дочкой. Прожил с ней почти десять лет, когда пришлось расстаться: жена уехала за новой любовью, бросив Вику на отчима. Тот очередной удар судьбы перенес стойко и воспитал двоих, сестру и брата, не делая большого различия между ними, не делил на своих и чужих. А вот квартиру поделил пополам, сыну и дочери она досталась после его смерти. Олег сразу съехал, Вика осталась, жила себе несколько лет, пока Олег не решил жениться.

— Я тоже собирался, — ляпнул Егор и прикусил язык, поймав на себе пристальный взгляд Вики. Но тем она и ограничилась, обошлась без расспросов, да он бы и говорить ничего не стал. И не потому, что было что скрывать или ревностно берег свою тайну от чужих, просто ощутил вдруг всей шкурой, всем существом, какой ерундой до сих пор занимался, такой, прости, господи, фигней, что сказать попросту стыдно. Мелко все это было, глупо, несерьезно как-то, все, кроме тех трех лет, что провел вдали от дома.

— Понятно. — Вика помолчала, отпила чай и теперь держала кружку на весу, смотрела в окно. В стекло ударил снежный заряд, закачалась схваченная ветром яблоня, застучали ветками кусты, и Егор не сразу разобрал в шуме голос Вики. Говорила она не очень уверенно, запиналась, повторялась, но кое-как двигалась дальше.

Олег собрался жениться, почти год прожив у своей подружки, озверел от соседства с будущими тестем и тещей и созрел для самостоятельного житья. Дело было за малым, за собственно жильем, в отцовской «двушке» трое бы не уместились, денег не было, и тут…

— Я понимаю, что это большой грех, но мы чуть с ума не сошли от радости. Это было, как в сказке, — говорила Вика. Егор понимающе кивал и едва сдерживался: крутилась упорно в голове поговорка: «хоронили тещу, порвали два баяна». Только тут не теща на погост отправилась, а брат отца Вики и Олега.

— Он в нашем городе жил? — уточнил Егор, Вика кивнула и продолжала.

— И оставил Олегу квартиру, хорошую трешку. Вернее, его отцу, но тот уже умер, и наследником считался Олег. Он сразу рванул сюда, вступил в наследство и сказал, что продаст эту квартиру, а мне купит свою, и смогу жить одна и никому не мешать. Он уехал, звонил почти каждый день, рассказывал, как идут дела. На квартиру быстро нашлись покупатели, Олег сам приводил ее порядок, выкидывал разный хлам, старье, даже окна поменял. И нашел…

— Клад? — выдохнул Егор. — Золото, бриллианты? Библиотеку Ивана Грозного?

Вика тихонько фыркнула, помотала головой, и вихры на макушке закачались в такт ее движениям.

— Завещание, — сказала она, — Олег в бумагах дяди нашел завещание.

И замолчала, смотрела в чашку, тихонько касалась ложечкой ее толстых стенок. Ветер задул с новой силой, и Егору показалось, что яблоня сейчас улетит вверх корнями в сторону кладбища. Но нет, устояло деревце, вцепилось в мерзлую землю и удержалось, хоть и лишилось пары веток. Вика молчала, ложечка звенела, и Егор не выдержал:

— И? — заинтригованный, потребовал он. — Дальше что? Что было в завещании? Да говори скорее, помру ж от любопытства…

— Не знаю, — Вика сидела, опустив голову, но по голосу было понятно, что она вот-вот заплачет. Хорошенькое дело, только слез сейчас не хватает, впереди самое интересное, а она реветь вздумала. Егор накрыл Викину руку ладонью, сжал ей пальцы и сказал негромко, раздельно, по слогам:

— Что было в завещании? Не маленькая и должна понимать, что это важно, для тебя в первую очередь. Не зря же эти ребятки за тобой по всему городу сайгачили. Что там было?

— Не знаю, — гнусавым от слез голосом сказала Вика, — я правда не знаю, Олег сказал только, что это приусадебный участок или огород, я толком не поняла. Последний раз брат позвонил мне в ноябре, сказал, что это очень важно. Он разберется и сразу позвонит мне. И пропал.

Терпения Вике хватило аж до Нового года. Она каждый день звонила Олегу, но тот сначала просто не отвечал, а потом вместо него заговорил автоответчик. Подружка брата недолго переживала исчезновение жениха, сразу после праздников переехала к новому кавалеру, а Вика, выждав еще месяц, поехала искать брата.

— Приехала, нашла жилье и пошла на ту квартиру, что досталась Олегу, но там уже жили другие люди. Они помнили моего брата, сказали, что тот получил деньги и сразу исчез, хотя должен подписать еще какой-то документ, но не отвечает на звонки. Я сказала, что ищу его, они даже растерялись немного, как мне показалось. И подсказали, что если есть завещание, то его должен заверить нотариус, или не заверить, я толком не помню. В общем, мне надо искать нотариуса, к которому обращался Олег. И я стала искать.

— Нашла? — простое слово удалось складно выговорить лишь со второго раза. Язык безбожно заплетался, Егор прикрыл глаза и кое-как задал вопрос. Глянул на Вику — та сидела, подперев виски ладонями, и смотрела в стол, но говорила спокойно, в голосе не было и намека на слезы.

— Нашла, — сказала она, — не сразу, но нашла. Купила местную газету и обошла всех по объявлениям. И один, его фамилия Демин, повел себя странно. Он точно испугался, когда я пришла и стала задавать ему вопросы, вроде: не помнит ли он моего брата, что было в завещании и прочее. Потом вдруг изменился, предложил мне чай и стал выспрашивать: кто я такая, откуда мне известно о завещании, кем мне приходится Олег и все такое. Я отвечала, мы проговорили почти час, потом этот Демин попросил мой адрес и телефон, сказал, что дело очень странное, что он все выяснит у своих коллег и перезвонит мне.

— А перезвонили… эти, — закончил Егор. Вика вздохнула и подняла глаза от чашки, взгляд снова был тусклым и по всему видно — она вот-вот снова заплачет.

— Перезвонили, — глядя в стену за спиной Егора, сказала Вика, — еще как. Раз по пять на дню, а то и чаще. А потом подожгли машину. Подошли двое, один держал дверь, второй разбил заднее стекло и что-то бросил в салон, я не видела, но мне показалось, что это тряпка, от нее пахло бензином. Следом бросили горящую спичку, тряпка загорелась, они держали дверь, чтобы я не вырвалась. Потом дыма стало очень много, загорелось переднее сиденье, они убежали, я вырвалась. Дальше ты знаешь. А я не знаю, что мне делать.

Нет, показалось, плакать она не собиралась, наоборот — улыбается во весь рот, что делает ее похожей на Ритку. Егор зажмурился, мотнул головой, но наваждение не исчезало, сидело напротив и весело постукивало черенком вилки по столу, только волосы у нее были короче, чем у той, из прошлой жизни. Вика откинулась на спинку стула и смотрела на Егора, смотрела не отрывая глаз, улыбалась вовсе уж беззаботно, как счастливая домохозяйка в рекламе стирального порошка, и от этой улыбки ему стало не по себе. Да еще и контуры предметов вдобавок четкость потеряли, ненадолго, правда, и тем не менее колыхались, дрожали, подлые, будто он на них из-под воды смотрел. Встряхнулся, допил горячий крепкий чай и вдруг понял, что улыбка Вики — это не улыбка вовсе, а гримаса отчаяния, и у девушки вот-вот случится что-то вроде истерики, и она сорвется в конце концов, сорвется так, что мало никому не покажется. И так слишком долго продержалась, но у всего есть предел.

Егор перегнулся через стол, дернул Вику за руку, привлек к себе. Грохнулись на пол и покатились, нежно звеня, стопки, но никто этого не заметил. Егор положил ладонь ей на затылок, сгреб в горсть густые короткие волосы и проговорил девушке на ухо:

— Никто тебя не тронет, пока я здесь. Никто, поняла? Не слышу.

— Поняла, — кое-как проговорила Вика. Егор отстранился, глянул ей в лицо, осторожно коснулся кончиком пальца поджившей ссадины и прижался лбом к ее короткой челке:

— Умница. Еще раз.

— Поняла…

Это было последние связные слова, что они в ту ночь сказали друг другу. Короткие вздохи, шепот, тихий стон наслаждения и сладкой боли — и все, этого хватало с избытком. Кто погасил свет, как они оказались в комнате — Егор не вспомнил бы ни за что на свете, уверенно мог сказать только одно — он ни в чем не знал отказа в ту безумную ночь, оказавшуюся для них слишком короткой, как ночь летнего солнцеворота. И рассвет вовремя понял, что он тут лишний, быстро убрал слишком яркие лучи в густые низкие тучи, снова повалил снег, и Егор был даже рад этому, как был бы рад полярной ночи, случись она внезапно в Средней полосе. Когда сил уже не оставалось, спали урывками, приходили в себя, как после наркоза, и снова, чтобы, не дай бог, не вспомнить, что ждет их за порогом этого дома, любили друг друга до изнеможения, до исступления, до блаженного беспамятства и новых сумерек.

Первой пришла в себя Вика, потребовала полотенце и ускользнула с ним в ванную, Егор лежал на спине и слушал, как плещется вода. Нирвана продолжалась, в комнате снова было темно, снова мотало ветром замученную яблоню за окном, а в кухне, в настенном шкафу, имелась — Егор это отлично помнил — непочатая бутылка хорошего коньяка, купленного еще в прошлой жизни, несколько лет назад, после премии, выданной за хорошую физподготовку после проверки на работе. Но к выпивке полагается и закуска, а ничего более изысканного, чем жареная картошка с той же тушенкой, предложить к коньяку Егор не мог. Полежал еще, раздумывая, как бы обосновать появление на столе бутылки, и поднялся, решив, что этот ужин приготовит сам.

— Твоя очередь, — Вика вошла, завернутая в полотенце, и уселась на диван, положив ногу на ногу.

— Полотенце дай, — потянулся к ней Егор, но получил по рукам.

— Другое возьми, это мое, — и отодвинулась подальше, принялась расчесывать пальцами мокрые волосы. Вскрикнула, опрокинувшись на спину, когда Егор ловко дернул за край и стянул с девушки мокрую тряпку. И подумал мельком, что коньяк можно и не закусывать, и вообще черт бы с ним, с ужином, тут есть дела поважнее. Но Вика, моментально закутавшись в одеяло до самого носа, легла на живот и, положив подбородок на руки, задумчиво проговорила:

— Есть хочется. Может, картошки сварим? Я почистить могу.

— Лежи уж, — великодушно разрешил Егор, — сам разберусь. Но за тобой будет должок.

Уже в коридоре услышал что-то вроде «откуплюсь как-нибудь», ухмыльнулся и с мокрым полотенцем пошел в импровизированную ванную.

И не сказать, что долго там провозился, ну, десять минут, ну пятнадцать, не больше. Вышел, донельзя довольный собой, поежился от холода в коридоре, проскочил мимо перегруженной вешалки и оказался в комнате. Темно, тихо и довольно прохладно, так, что мурашки по коже бегут, очень тихо, даже не по себе. Постель смята, но диван пуст, Вики нет, и непонятно, куда подевалась. Шуба ее на месте, злосчастные сапоги тоже, не босиком же она по снегу ушла. Или не сама ушла — увезли?

Не ушла, конечно, и не босиком, стояла у окна в кухне, закутанная в старый халат, обернулась рывком, услышав за спиной шаги, и снова уставилась в окно. И не просто уставилась, а спряталась за занавеску и выглядывала из-за нее во двор.

— Ты чего, — Егор подошел, обнял Вику, прижал к себе, — иди, я сам все сделаю. Спи пока, ты мне отдохнувшая нужна…

Поцеловал ее в шею, но Вика вырвалась и прошептала:

— Егор, там кто-то приехал. Там машина стоит, уже минут двадцать. Это за мной, наверное…

И вскрикнула — Егор развернул ее точно в танце, переставил на пол у плиты, сам подошел к окну, вгляделся в темноту. И точно, за низким забором чернел силуэт машины, темной машины, издалека не разобрать, какой именно. Машина увязла в снегу, буксовала, мигала ближним светом фар и вдруг рывком вырвалась из капкана и успокоилась, едва не врезавшись бампером в забор строго напротив яблони.

Ну, вот, все и закончилось. В доме двое, а в машине… Да какая разница, сколько их, надо просто выйти, пересчитать поголовье и тогда уж думать, как быть дальше. Хотя чего тут думать, жалко, что топорик из квартиры он с собой прихватить не догадался, сейчас бы в самый раз. Есть тут еще один, валяется где-то, да искать недосуг.

Егор быстро оделся, зашнуровал ботинки, нашел в ящике нож в самодельных же ножнах, еще в армии собственноручно переделанный из штык-ножа акаэса и вышел в коридор. Вика маячила в дверях, куталась в непомерно длинную для нее и безразмерную тряпку и молчала, снова молчала, тяжело и понимающе, чувствуя, что сказать-то и нечего.

— Здесь жди, — первое, что пришло в голову, сказал Егор и вышел из дома.

Снегу снова навалило, как в феврале, Егор пробежал по целине, поскользнулся на обледеневшей борозде и оказался у забора, посмотрел в щель между досками. Машина здесь, правда, не «Приора» на этот раз, а внедорожник, тоже темный и внушительный, на таком только по полям и рассекать. Быстро нашли, он и не ждал, честно говоря, пронадеялся, что о родительской даче никто не знает, и ошибся. «Ничего, еще подергаемся и других подергаем», — Егор прикидывал, как быть дальше. Перемахнуть забор — не вопрос, с той стороны начинается превосходный овражек, летом заросший крапивой и лопухами, от которых сейчас остались только голые стебли. Пробраться по этому овражку, зайти с другой стороны и тогда поглядим…

Хлопнула дверца, заскрипел под подошвами снег — из машины вышел человек и шел к забору, вернее к калитке. Подошел, потоптался, подергал за ручку и постучал: раз, другой. Постоял с минуту и с силой грохнул в створку кулаком, так, что старое дерево задрожало. Егор даже обалдел слегка — ничего себе бандиты пошли, в дверь стучат, точно гости дорогие, кому сказать — не поверят. Всмотрелся в темноту, но больше ничего не происходило, и человек был один, из машины больше никто не вышел и признаков жизни не подавал, но это ровным счетом ничего не значило.

Пришелец снова забарабанил в створку, Егор, как и планировал, перемахнул через забор, только двинул не к оврагу, а вдоль старых штакетин, держался в тени, слился с ней. Пробежал несколько метров, присел у колеса внедорожника, приподнялся, глянул в окна, но без толку: тонировка, что внутри — не разглядеть. Прополз под днищем машины и оказался у человека за спиной. Высокий, крепкий, в куртке с капюшоном, джинсах и высоких ботинках, он еще погремел кулаком в створку и успокоился. Постоял, приподнявшись на носки и заглядывая через забор, развернулся и потопал к машине. Егор проскользнул к забору, вжался спиной в доски и осторожно, чтобы, не дай бог, чего не скрипнуло под ногами, пошел к калитке, не сводя глаз с темного силуэта машины. Звякнуло что-то негромко, щелкнуло, и в глаза ударил бешеный белый свет, Егор зажмурился и рефлекторно поднял руку, заслоняясь от вспышки. Дальний свет фар бил в глаза, Егор чувствовал себя мухой, что поймали на булавку, перехватил нож обратным хватом и приготовился к броску, и даже глаза закрыл, весь обратился в слух. Хлопнула дверца, заскрипел снег под ботинками, Егор повернулся на звук, закрывая слезящиеся от света глаза.

— Здоро́во, Чалов, — раздался приглушенный и, надо сказать, слегка испуганный голос, — вижу, ты меня не узнал. Значит, я буду богатым. И нож убери, дурак.

Руки разжались сами собой, нож упал в снег. Свет погас, Егор заморгал беспомощно и смотрел, бестолково щурясь на приближавшегося человека, вглядывался в его лицо. Бледное, но довольное, даже в темноте видно, длинное, с темной прямой челкой, глаза чуть прищурены, губы кривятся — Егор даже отшатнулся, точно призрак увидел, сущность бестелесную из прошлой жизни. А сущность стояла напротив и знакомо улыбалась, знакомо и ехидно, у Егора аж дух перехватило.

— Романыч, — пробормотал он, — черт, я тебя не узнал. Сдуреть, я уж думал…

Что он там думал, Егор сказать не успел, Роман сгреб его, обнял, врезал ладонью промеж лопаток.

— Жив, слава богу… Раньше не мог приехать, извини. Я знаю, что ты давно в городе, но не мог, дела держали. Вчера на квартиру к тебе заходил, а у тебя там пожар, сгорело все на фиг. Менты сказали, что труп не нашли, я сюда сразу… Ты что — не знал? — услышал Егор, а сам и слова вымолвить не мог, точно душило его что-то, не то что сказать — вздохнуть не давало. А вот последние слова моментально отрезвили, точно с неба кто напоминалку прислал: «не расслабляться».

— Нет, — честно сказал он, — не знал. Пошли в дом, поговорим.

Открыл калитку, пропуская Романа перед собой, нашел в снегу нож, закрыл замок и пошел следом.

В прихожей Роман немедленно споткнулся о коробку с барахлом и едва не растянулся, влетел с легкими матюками в кухню и в последний момент затормозил в дверях, уперся ладонями в косяки. У холодильника стояла Вика, куталась в свои тряпки и молча смотрела то на обалдевшего Романа, то на Егора. Тот сообразил первым, оттащил друга обратно в коридор, подошел к Вике.

— Все нормально, это свой, это друг мой. Не бойся, я ему, как себе, верю.

Сказал и осекся, нахлынули разом мысли, эмоции и забытые, казалось, желания и порывы. Определенно, сегодня их ждет вечер воспоминаний, и Вике о том лучше не знать: меньше знаешь, крепче спишь, как говорится, у нее своих забот выше крыши.

Вика скрылась в комнате, прикрыла за собой дверь, Роман посмотрел девушке вслед, затем глянул на Егора.

— Красивая. Кто такая? Познакомишь?

— Потом, — Егор бросил нож в раковину, вспомнил, что обещал кое-кому горячий ужин, но так получилось, что придется немного подождать.

Роман скинул куртку и сел на табурет, Егор так и остался пока подпирать стенку. Образовалась странная, душная какая-то пауза, как бывает перед грозой, и тишина была точно такая же, напряженная, тяжелая. Им столько надо было сказать друг другу, столько всего произошло с того дня, как они виделись в последний раз, а Егор не мог найти нужных слов, как ни старался, да что там слов, мыслей-то связных не было, кроме одной, глупейшей из всех возможных: «как дела?» Роман тоже помалкивал, осматривался по сторонам и поглядывал на Егора. Изменился друг, не то чтобы сильно, но стал другим за эти три года: на висках седина проглядывает, взгляд стал не насмешливо-всезнающим, а жестким, острым, морщин прибавилось, зато двигается так же резко и соображает быстрее некоторых.

— Сядь, не маячь, — сказал Роман так, точно у себя дома распоряжался, Егор плюхнулся на стул у окна. Что-то зазвенело и откатилось под ногами, Егор посмотрел вниз — так и есть, те две стопки никто поднять со вчерашнего дня не озаботился, что объяснимо: обоим было не до них. Поставил их в раковину, чувствуя на себе взгляд Романа, и понимал, что объяснять ничего не придется, и так все ясно.

— Давно тут сидите? — мигом просек ситуацию тот.

— Третий день, — сказал Егор.

Снова тишина, Роман быстро, как обычно в своей манере, сложил два и два, спросил:

— Дальше как думаешь? Возвращаться тебе некуда, если что. Квартира подчистую выгорела, только стены остались и потолок. Двери тоже нет, ее пожарные вышибли или менты, я точно не знаю. Висит на одной петле, а внутри шок и трепет.

Поганые дела, если все это правда, жить ему негде, а ведь сам накаркал: «придут, вернутся», вот и вернулись, обиженные и оскорбленные в лучших чувствах. Хотя чего там каркать, и так все понятно было, он бы и сам так поступил, если бы играл за «ту» сторону. Квартира. Последнее, что у него оставалось, последнее, что связывало с прошлым, если не считать этой домушки, что больше на скворечник похожа, чем на человеческое жилье. Хотя теперь выбирать ему не приходится…

Роман точно мысли его читал, принялся копаться в карманах куртки, достал из внутреннего деньги и положил на стол. Егор следил за приятелем, смотрел на небольшую стопку купюр и не совсем понимал, что происходит.

— Долг, — сказал Роман, — я тебе деньги должен, если ты забыл. Я брал у тебя, тогда, ну, несколько лет назад, до того…

И осекся, то ли не смог выговорить, то ли язык, что называется, не повернулся, сказать «до того, как ты сел». На этакие мелочи Егор внимания не обратил, смотрел на друга, на деньги, на трещину, что шла через всю столешницу, на пустую чашку, а видел заросший огород, деревянный забор, темную гладь реки, суку Игорька, что сидит на мостках, слышал его голос. «Он матери на операцию занимал, у них тогда очередь в московской больнице вдруг резко подошла. Отказался кто-то, или еще что — сейчас не помню…» Егор даже глаза прикрыл, ждал, пока уйдет, схлынет наваждение. Надо же, столько лет прошло, столько всего пережил, а тот вечер помнит так, точно вчера было.

— Ладно, проехали, — пробормотал Егор, — дело прошлое, чего вспоминать. Брал и брал, я уж и забыл давно…

И снова стало стыдно, как тогда, у реки, даже сильнее, стыдно так, что и глаз на Романа поднять не мог, сидел, как школьник нашкодивший, и не знал, куда руки девать.

— Я не забыл, — жестко сказа Роман, — забирай, мне чужого не надо. Все, мы с тобой в расчете…

Он поднялся было из-за стола, но Егор остановил его, едва ли не выкрикнул:

— Погоди. Погоди минуту, — добавил уже тише, видя, что Роман садится обратно и смотрит удивленно и чуть насмешливо, как всегда. И черт с ним, пусть смеется, сколько хочет, у него все права на это, все козыри, лишь бы выслушал.

— Погоди, Романыч, не уходи. Я вот что спросить хотел… — снова путались слова и мысли, разбираться с ними было некогда, и Егор свалил все в кучу, вывалил единым дыханием, торопливо, точно боялся, что Роман передумает и уйдет.

— Ты прости меня, я не знал ничего, мне Игорь не говорил тогда, я поздно узнал, в тот день, ну, когда… того мужика в доме грохнули. Прости дурака, что ляпнул, не подумав. И деньги забери, я не возьму.

— Возьмешь, — тихо сказал Роман, — возьмешь, куда ты денешься. А что было, то было, за слова свои ты ответил, и не только за слова, мне твои извинения без надобности. Дурак ты, Чалов, правильно мать твоя говорила, добрый, честный, но дурак дураком. Ты не переживай, я все как надо сделал: опознал, бумаги оформил, и ее по-человечески похоронили, а не под табличкой с номером в общей могиле. В расчете мы с тобой, Егор, а деньги забери, пригодятся.

Снова накрыло стыдом, как ватным одеялом, Егор аж взмок, и горло перехватило, в точности как недавно у калитки. Вот уж действительно мешком по голове огрели, ни убавить ни прибавить. Вот кто к матери заходил, кто рядом с ней в тот черный день оказался, кто помог, кто сделал все вместо сына.

— Я Игоря просил, — пробормотал Егор, — он должен был… обещал.

— Ничего он тебе не должен, — отрезал Роман, — с какой стати? Ты в его доме мужика завалил, пусть паскуду редкостную, но грохнул же, а Игорь еще тебе должен остался? Но раз обещал, говоришь… Я вам не судья, ты за свое отвечать будешь, он за свое.

— Ошибочка вышла, — сказал Егор, — Я уже ответил, не сомневайся. Да только не за свое, за чужое, и Игорек мне должен, много должен. Он что — не сказал тебе?

И усмехнулся невольно: такого лица у приятеля он не видел давно, даже в «той» жизни узреть подобное сподобился, может, всего раз или два. Трудно было Романа удивить, а гляди ж ты, получилось, и это, граждане, только присказка, сказка впереди.

— Что — не сказал? — справился с собой тот. — Что именно? Он прискакал ко мне на работу после тех выходных, все ходил вокруг да около, спрашивал, знаю я что или нет. Я его послал сначала куда подальше: злой был да еще и мобильник потерял, потом, правда, менты отдали… Игорь еще поюлил, а потом давай расписывать красочно, как ты напился и мужику тому башку бутылкой проломил, раз врезал, два, три, он, Игорь, еле-еле тебя оттащил, а ты на него потом с ножом кидался, пришлось тебе в морду дать. Я и подумал: допился Чалов на радостях, что такую девку себе зачетную урвал, скоро женится и заживет с ней…

И умолк, глядя, как Егор улыбается. Странно было слышать все это, слова Романа не задели его, точно о ком другом говорил, об их общем знакомом, что надел глупостей, и теперь не знает, как отвертеться. Слушал и улыбался невольно, благодарил силы небесные и подземные, что все прошло, все закончилось, как зима, что кажется вечной, но тоже, огрызаясь напоследок, уходит в свой срок.

— Что скалишься? — неуверенно спросил Роман. — Что я тебе смешного сказал? За что купил, за то и продал. Что, по-твоему, не так все было? Не убивал ты того оленя многодетного?

— Все так, — сказал Егор, — подох папаш племенной, с твоим мобильником в кармане, между прочим. Так все и было, да только не я его бутылкой по голове успокоил, а Игорек, сучий потрох. Дядя этот мне в лоб заехал, я вырубился, а в себя пришел — тот уже готов, даже дышать перестал, Игорек же у нас врач, собственноручно смерть зафиксировал не отходя, как говорится, от кассы. А потом… в общем, так получилось, я его вину на себя взял. Ты ж помнишь, у него свадьба через два дня намечалась, кольца, гости, загс и все такое. Вот мы и договорились, пока ментов ждали — я за него на зону пойду, а он матери моей, если что, поможет, и Ритке…

И так легко стало, точно пол-литра шампанского в себя влил, голова пустая, мысли в ней радостные, никчемные, как перед праздником в детстве, радость, ну просто щенячья накрыла, восторг, переходящий в эйфорию. Егор качался на задних ножках стула и смотрел на Романа, а тот как сидел в обнимку со своей курткой, так и нахохлился, точно сова, неотрывно смотрел на Егора. Посидел, выпрямился, ухмыльнулся зло и пробормотал невнятно:

— Сука Игорек, ну и сука, паскудник мелкий, етить ж его мать. Он, кстати, в психушке своей теперь большое начальство — главврачом стал. А ты, Чалов, придурок, как есть придурок в чистом, незамутненном и дистиллированном виде. Тебя в Красную книгу надо занести как единственный выживший в дикой природе экземпляр. Мать вашу, почему ты мне тогда не сказал…

И схлынуло, ушло, как вода в половодье, напряжение, висевшее между ними, пронесло грозу, утащило за горизонт и там на якорь поставило, чтобы не возвращалась. Егор достал из шкафа коньяк, поставил на стол.

— Выпьем, — сказал он, — за живых и за мертвых. Сейчас. — Оперативно вымыл и вытер стопки, поставил рядом, полез в холодильник, прекрасно зная, что внутри пусто.

— Я за рулем, — Роман свинтил бутылке «голову» и разлил янтарную жидкость по стопкам, — да и хрен с ним, договорюсь, если что. Как не выпить, выпить надо. Убил ты меня, Чалов, я ж думал…

Что он там себе думал, Егор и так прекрасно знал, взял свою стопку, и первую выпили не чокаясь, поминая тех, кто ушел, оставив их наедине с этим миром. Потом по-быстрому оформили вторую, посидели, глядя друг на друга. Слишком много предстояло сказать друг другу, и времени на это было завались.

— У Игорька нашего все хорошо, — после третьей заговорил Роман, — он теперь за забором живет…

— Где, — не понял Егор, — где живет? Как я, что ли, три года?..

Роман с полминуты соображал, замотал головой, засмеялся, поперхнулся и, когда откашлялся, сообщил, что «за забором» в городе называют коттеджный поселок с вертолетной площадкой, откуда благородные господа, минуя пробки, вылетают утром на работу в Москву, а вечером возвращаются в домики под вековыми соснами. Егор слегка обалдел, но вида постарался не подавать: получалось, что у бывшего приятеля все не просто хорошо, а изумительно до неприличия, и откуда бы у заштатного психиатра такие деньги? Хотя он теперь главврач, но не на зарплату же себе хоромы там купил?

— Везет же людям, — просто сказал он.

— Везет, — согласился Роман, — порадуемся за человека.

За что немедленно и выпили, закусывать по-прежнему было нечем, Роман с минуту вдумчиво рассматривал пустые полки холодильника и аккуратно закрыл дверцу.

— Картошка есть, — сказал Егор, — но ее надо почистить и пожарить. Или сварить, но это долго. Извини, я гостей не ждал.

— Плевать, первый раз, что ли. — Роман поставил на стол полупустую бутылку, взялся за стопку. Посидел так, покачивая посудину в ладони, и заговорил негромко, точно терпкому коньяку все это рассказывал, а не сидящему напротив Егору.

У Игоря и Ритки все было не просто хорошо, а потрясающе. Они поженились через год после «мальчишника», чуть ли не день в день. Егора эта новость царапнула, задела, но неглубоко, он впервые слышал об этом, мать сама не знала или решила не говорить. Ну, поженились и поженились, молодцы, что с них взять.

— А еще через полгода в новый дом переехали, Игорек сначала «Мазду» новую взял, Ритке тоже машину, только попроще, квартиру продали и переехали. Мальчишке у них уже год был…

И об этом мать на свидании умолчала, из жалости опять же, или по неведению — уже не узнать. Из жалости, конечно, чего тут думать, ну да ладно. Еще одной царапиной на душе стало больше, свежие, они слегка саднили, но Егор чувствовал, что это ненадолго, завтра же от них не останется и следа, и коньяк тут ни при чем. Сидел, пил крохотными глотками и смотрел на их отражения в окне, на взъерошенного Романа и себя, нового, другого, точно час назад заново родившегося.

— В общем, он у них из больниц не вылезает, Игорек уж весь извелся, к специалистам в Москву и за границу его таскал, денег прорву истратил, но без толку. То ли ДЦП у него, то ли олигофрения, то ли и то, и другое, я не понял, но эта штука наследственная, и она не лечится. В общем, не задалось у них с детьми, второго Ритка рожать то ли боится, то ли просто не хочет. Сидит дома и дурью мается, если, конечно, за границу на распродажи не улетает. Вот такие дела.

И все, будто точку поставил, с прошлым этой ночью было покончено, покончено раз и навсегда. Отпустило, ушло, ветром его сдуло куда и положено — в архив, чтоб пылилось там и в сегодняшний день лапы не протягивало. Не сговариваясь, допили каждый свое и сидели друг напротив друга, точно воздух набирали или силы копили на новый «раунд».

— Дальше что? — спросил Роман. — Что делать будешь? Во что ты опять вляпался? Слава богу, мать не видит… Кому дорогу перешел?

Егор помалкивал, подбирая слова. Слишком много пришлось бы говорить, а что можно сказать о том, чего не знаешь или пока только смутно догадываешься?

— Не знаю, — честно ответил Егор, — понятия не имею. Да тут не только во мне дело…

— В ней, что ли? — кивнул на стенку Роман и снова усмехнулся, только уже понимающе и ехидно, в своей обычной манере.

— Поздравляю. Кстати, что у нее с лицом?

— Это не я, — быстро сказал Егор, — ты же знаешь, не мой метод.

— А кто тогда?

Пришла очередь Егора держать ответ, и он выдал все, что успел узнать, все, что додумал и предположил сам, даже какие выводы сделал, все, кроме того, чем собирается заняться дальше. Говорил, а слова, как камни, на душу падали, он точно слышал себя со стороны и видел, что выхода нет. Их найдут тут, это вопрос времени, как нашли Вику, как вычислили его квартиру. И что тогда — снежками от бандитов отбиваться или бежать, пока не поздно, бежать куда подальше, бежать, куда глаза глядят из родного города?

— Ничего не понял, — признался Роман, — хрень какая-то. Нет, девка красивая, тут без вопросов, я бы сам за нее морду любому начистил. Но у вас прямо вестерн какой-то получается, а так не бывает. Кому она помешала, чем? Бред…

— Ну, да, и квартира моя — тоже бред, — напомнил Егор, — и ее машина, и сумка с документами. Ничего, что ко мне тогда трое приходили?..

— И? — заинтересовался подробностями Роман. — Как все прошло?

— С лестницы спустил, — сказал Егор, — потом сразу сюда ее привел. Что дальше — не знаю. Вика считает, что дело в завещании, которое нашел ее брат, нашел и сам пропал.

— Напрасно, — протянул Роман, — в смысле, с лестницы спустил. Ты бы, Чалов, сначала думал, а потом в рожу. Нет бы поговорить с людьми, спросить: от кого пришли, зачем, по какому вопросу…

— Да знаю я, — расстроенно произнес Егор, — знаю, но времени не было. Не та ситуация была, они в любой момент могли вернуться или дружков вызвонить. Не успел я! — выдал он, глядя, как Роман скептически качает головой.

— Ладно, проехали. Не успел так не успел, забудь. Ты мне вот что скажи… — рассуждал он, — завещание есть, это хорошо. Она его видела? Нет? Это плохо. Насколько я помню, завещаниями занимаются нотариусы…

— Да, — вскинулся Егор, — именно! Демин его фамилия, Вика запомнила. С этого Демина все и началось.

— Вот и славно, — хищно улыбнулся Роман, — вот и чудненько. Надо бы к этому Демину наведаться и потолковать по душам, а то нехорошо как-то получается: люди к нему приходят, потом пропадают или у них машины и квартиры горят. Завтра зайти. Нет, сегодня. Сможешь?

Он глянул на часы, очень при этом удивился, потом пристально посмотрел на Егора.

— Смогу, — тот уже прикидывал в темпе, как появится в городе. Вряд ли будут следить, а если и будут, то в лицо его никто из «охотников» не знает, если только коллеги словесный портрет любезно предоставят. Кстати, о коллегах: они еще не знают, что он уволился. По собственному желанию, только что.

Оба дружно поднялись из-за стола, Роман накинул куртку, кое-как влез в рукава, попытался застегнуть «молнию», ту немедленно заклинило, Роман выругался и бросил неподатливую застежку.

— Доедешь? — спросил Егор, не стараясь скрыть сомнение, посмотрев на бутылку на столе, на Романа и прислушавшись к себе. Ничего, знаете ли, вполне себе адекватен и реакции не заторможены, хоть сейчас за руль.

— Нормально все, — сказал Роман, — я полями, огородами, благо подвеска позволяет. А там проселком на трассу, за постом и аккуратненько, по правой полосе… Все, до завтра, к вечеру за тобой приеду. Сначала на Демина этого вашего со стороны погляжу, посмотрю, что да как, и приеду. Готовься.

Он, как медведь в своей теплой куртке, вывалился из кухни, Егор придержал друга за рукав. Роман недоуменно оглянулся — Егор протягивал ему деньги.

— Забери.

Роман взял их, сложил их несколько раз, смял аккуратно и положил Егору в нагрудный карман, перехватил за руку и сказал, глядя в глаза:

— Бери, дурак, послушай умного человека. Тебе не нужны — подружке что-нибудь купи, что она у тебя, как нищенка, в лохмотьях ходит. Такой красотке только подавай, но не жалко, мне аж завидно, веришь? Все, не провожай. Завтра приеду.

Оба вывалились на крыльцо, дружно вдохнули морозный воздух, точно водки глотнули. Роман подхватил с перил горсть снега, вытер лицо и сбежал по ступенькам вниз, пошел к калитке, сметая полами куртки с кустов малины и смородины снежную пыль. Внедорожник завелся со второй попытки, газанул, въехал в канаву у забора через дорогу, но благополучно выбрался, развернулся, расшвыривая из-под колес снег, и покатил к полю, не включая фар и габариток.

— Вот же ужас, летящий на крыльях ночи, — пробормотал вслед ему Егор, тоже умылся снежком, закрыл калитку и пошел в дом. В тишине и тепле моментально развезло, захотелось спать. Он задумчиво посмотрел на ополовиненную бутылку, убрал коньяк и, стараясь не шуметь, разделся в коридоре, прошел в комнату. Постоял в дверях, прислушиваясь к тихому дыханию Вики, сел рядом на диван.

— Ты наврал мне, — услышал он шепот и слегка обалдел, зато сонливость моментально куда-то подевалась.

— Я? — искренне изумился Егор. — Не понял. Поясни для особо одаренных.

— Обещал ужин и наврал. Ну, ничего, зато я похудею, буду стройной и красивой. Отойди от меня! — она плотно завернулась в одеяло, но Егор успел просунуть ладонь в складки и теперь развивал успех, забирался все глубже.

— По ряду причин ужин переносится на утро, — бормотал он, — а тощих ненавижу, терпеть не могу засушенных стерв. Люблю, чтобы у женщины вот тут было, — ладонь коснулась гладкой кожи и проехалась по выпуклостям, которые хоть и были далековаты от идеала, но весьма приятны на ощупь.

— И вот здесь, — одеяло сдалось, сбилось к спинке дивана, но не полностью, Вика держалась за край мертвой хваткой.

— У тебя руки холодные, — ежилась она, приподнялась на локтях, свела тонкие брови к переносице и подозрительно принюхалась.

— И напился, — констатировала учительским голосом.

— Завидно? Могу и тебе принести, — Егор снова, мягко говоря, говорил неправду, подняться с дивана и выйти в кухню сейчас для него было бы крайне затруднительно. Накосячил малость, кто ж спорит, но не знал же, что так все обернется.

— Еще не хватало, — к счастью, отказалась Вика, обнимая его, — алкоголик, как тебе не стыдно…

Выдохнула и точно захлебнулась и не произнесла больше ни слова, да и вообще все разговоры могли пойти к черту, было не до них. Просто под утро уснула рядом, опустошенная, легкая, как сон, что сморил наконец обоих.

Вот и получилось, что день начался глубоко после обеда, Роман приехал уже в сумерках, но на улице было еще довольно светло. Выспавшийся, сосредоточенный, он заставил Егора пристегнуться и по дороге вытряхнул из него все, что тот узнал от Вики, потом поведал, что успел выяснить про «клиента». Демин Евгений Николаевич, молодой человек тридцати двух лет от роду, появился в городе пару лет назад, поначалу оказывал адвокатские услуги, но особым спросом не пользовался. Затем его дела неожиданно резко пошли вверх, об адвокатской деятельности Демин позабыл, обзавелся собственным кабинетом, по нечетным дням принимал посетителей, по четным слонялся по городским кабакам или играл в бильярд. Проживал в одном из новых домов в дорогом микрорайоне города, проживал, по слухам, один, однако, по тем же слухам, в гости к господину Демину частенько захаживали барышни из тех, чьи услуги оплачиваются в условных единицах. Впрочем, барышни все до одной уже достигли возраста вступления в брак, посему ничего предосудительного в визитах не усматривалось, наоборот, было бы странно, если бы молодой богатый юрист сторонился женского общества.

— Может, и не наоборот, — сказал Егор, глядя в окно, — может, он мальчиков предпочитает, а проституткам стихи читает. Для прикрытия.

Этот Демин не нравился ему уже заочно, Егор чувствовал — что-то с этим нотариусом было не так, но что именно, толком объяснить не мог. А поскольку эта самая встроенная чуйка сбоев в последнее время не давала, Егор ей полностью доверился и преисполнился к Демину самыми нехорошими чувствами. Но помалкивал, решив убедиться в своей правоте на месте, и потом уж действовать, как эта самая чуйка подскажет.

Обосновался Демин в «Астре», новом дорогущем торгово-офисном центре в самом бойком пятачке города, у стыка двух вокзалов: авто— и железнодорожного. Место оживленное, проходное, клиентов пруд пруди, а Евгений Николаевич маялся от безделья в своем огромном кабинете и с преувеличенной заботой тер тряпочкой лист фикуса или как там называлось это дерево с широкими бело-зелеными листьями. Завидев посетителей, увлекательного занятия не прервал, отполировал огромный, как лопух дождливым летом, лист и небрежно махнул тряпочкой на гостей, то ли выгоняя, то ли, наоборот, — приглашая к здоровенному столу. Сам уселся в кресло напротив монитора, осмотрел посетителей из-за очков в тонкой черной оправе и принялся перекладывать на столе бумажки.

— Это я вам звонил, — начал Роман, — у меня вопросы возникли по наследству. Срочные.

Демин откровенно скучающе посмотрел на Романа и заявил нахально, как показалось Егору, даже с вызовом:

— Мои услуги стоят очень дорого, я вас предупредил. Советую еще раз оценить свою платежеспособность, прежде чем мы перейдем к делу. У вас речь идет о завещании, я так понял?

Быстро оглядел обоих, сосредоточился на Романе, а Егора вовсе проигнорировал. Тот помалкивал, предложение присесть отверг и отошел к стене, остановился в двух шагах от растения в блестящей керамической кадке, справа от нагловатого нотариуса. Роман же, напротив, устроился основательно, уселся на предложенном стуле, по всему видно, что готовился к долгому разговору.

— Ну? Что вы от меня хотите? — нахмурил бровки Демин.

Егор разглядывал нотариуса, и чем дольше смотрел, тем сложнее было сдерживаться и помалкивать, как раз пять, пока сюда по лестнице поднимались, напомнил Роман. Демин не нравился ему весь, начиная от дорогих ботинок на тонкой подошве до аккуратной лысинки, стыдливо прикрытой прядками темных волос, от безупречного коричневого костюма в еле заметную полоску до ремня со светлой пряжкой, почти скрытой упругим животиком, до с полпальца толщиной золотой цепочки, что проглядывала из-за ворота нежно-салатового цвета рубашки, идеально гармонировавшей с деминским костюмом.

— Поговорить. Пока просто поговорить, а там видно будет. Возможно, мне понадобятся ваши услуги, Евгений Николаевич, — простецки улыбнулся Роман.

— Консультация за отдельную плату, — не растерялся Демин. По всему было видно, ему страсть как хочется поскорее отделаться от посетителей и вернуться к обожаемому фикусу, Егор со своего места видел, как тот даже потянулся к любимой тряпочке, что перед этим бросил в средний ящик стола. Но Роман вцепился в нотариуса как клещ в собаку.

— Хорошо, — медовым голоском согласился он, — платная так платная. Как скажете.

Глянул мельком на Егора, улыбнулся еле заметно и выложил на стол тысячную купюру. Демин чуть покривился, но деньги взял, развалился на стуле и кивнул милостиво: валяй, мол, спрашивай.

Егор шелохнулся у стены, перехватил взгляд Романа и решил пока помолчать, встрять позже, когда потребуется. И в том, что эта потребность образуется очень скоро, сомнений не было ни малейших, Демин сам напрашивался, и Егор отвернулся от греха, смотрел в сторону.

— Вот есть, допустим, у меня домик в деревне, — начал издалека подбираться к сути вопроса Роман. Демин безучастно смотрел на посетителя и, кажется, его и не слышал.

— И я хочу этот домик… передать по наследству. Детишкам там, родственникам…

— Завещание должно быть составлено в нотариальной письменной форме, то есть в обязательном порядке заверено у нотариуса. Следует помнить, что существуют категории граждан, родственников завещателя, которые имеют безусловное неотчуждаемое право на получение определенной доли наследства, — как по-писаному выдал Демин.

— Вот, заверить! — зацепился за слово Роман. — Вы ж такие вещи заверяете?

Сподобился узреть царственный кивок наглеца, обрадовался и продолжал:

— Ясненько. А если у меня есть такое завещание, если мне добрый дядюшка клочок земли в наследство оставил, мне что, с этим завещанием тоже к вам идти?

Показалось или нет, что при слове «дядюшка» Демин то ли вздрогнул, то ли поежился, но в кресле выпрямился, поправил очки:

— Разумеется… Погодите, я не понял: вы собираетесь составить завещание или вы наследник? Это разные вещи, консультации, соответственно, тоже…

Роман понимающе кивнул и выложил на стол вторую купюру. Егор следил за руками приятеля и решил не вмешиваться, со стороны казалось, что Роман пока играет в какую-то свою игру наподобие «наперстка», и дела Демина плохи. Молчал, хоть руки уже и чесались, так, что еле сдерживался, чтоб не заломить нотариусу хлипкие лапки за спину и не приложить очками о столешницу темного дерева.

Нотариус сцапал вторую купюру, накрыл ее ладонью, потянул к себе, а Роман, точно зазевавшись, держал за край и разглагольствовал, на Демина не глядя.

— Вот, к примеру, это я только к примеру, если что, помер мой дядюшка, скончался скоропостижно, и осталась у дядюшки квартирка. Получается, что квартирка теперь моя, прав я?

— Если нет наследников первой очереди — сына, дочери… — Демин тянул купюру на себя, Роман кивнул с довольным видом и развивал мысль дальше:

— Нету, нету, никого нету, только племянник один-единственный, да и тот в другом городе живет. Так, это я отвлекся. И вот приезжаю я, значит, а дяди-то и нет, но квартирка осталась. И решаю я ее продать. А что — мне она не нужна, город чужой, незнакомый, жить я тут не собираюсь, денежки лишними не будут. И вот вступаю я в наследство, квартирка теперь моя, надо бы ее загнать по-быстрому и уехать. Сейчас, сейчас, Евгений Николаевич, простите мне мое косноязычие, грешен.

Роман отпустил палец, и Демина даже отбросило в кресле, он врезался хребтом в мягкую спинку и едва не выронил деньги. Подхватил купюру уже на лету, кинул в ящик и попытался перебить Романа, но тот нотариуса не слушал, гнул свое:

— Прибираюсь, значит, я в квартирке, чтобы покупателям ее в лучшем виде показать, и тут — бац — нахожу завещание. Не забыл меня любимый дядюшка, отписал мне клочок земли: огородик с банькой и прудиком с карасями. Вот радость-то!

Егор едва сдержался от смеха, Роман стебался на полном серьезе, искренне и талантливо, Демин еще либо не понял, что происходит, либо прикидывает, как быть дальше. Выкинуть этого шута у него сил, пожалуй что, не хватит, да тут еще один за спиной притаился. Поэтому выбрал верную стратегию — помалкивал и ждал, когда само рассосется. Роман извлек из внутреннего кармана куртки третью купюру, положил ее на стол, и Демин успокоился, но деньги не трогал, сидел, развалившись на стуле, и откровенно зевал.

— Так вот, прудик с карасями, — продолжал Роман, — я продавать не собирался. Нравится мне рыбку половить на зорьке утренней, на зорьке вечерней. И баньку я люблю, и огородик понадобится: огурцы там посадить, редиску, укропчик… Но документы на землю нужны, как ни крути, и вот беру я завещание и иду…

В кабинете стало тихо, так тихо, что Егор слышал, как за стеной звонит чей-то мобильник, потом раздался смех и хлопнула дверь. По коридору простучали каблучки, послышались женские голоса. Егор мельком глянул на часы — все верно, уже вечер, рабочий день закончился, и Демин тут тоже засиживаться не собирается. И точно, нотариус вскинулся, сел в кресле ровно, демонстративно глянул на часы, на Романа и потянулся к деньгам, взялся за уголок купюры.

— А дальше что?

Этот момент Егор прозевал, глянул на стол, когда было уже поздно. Роман привстал и с силой хлопнул Демина по руке, впечатал его ладонь в столешницу, хорошо впечатал, так, что нотариус аж подпрыгнул.

— Это ты мне расскажи, мой хороший, что дальше было. Приходил к тебе человек с завещанием на землю? Приходил, спрашиваю? А потом, через полгода примерно, девушка, что про человека того и завещание спрашивала? У нее еще машина потом сгорела…

Говорил он тихо, не орал и улыбался при этом, вежливо и дружелюбно, Демин стоял, смешно отклячив зад, и пытался вырвать руку.

— Я тут при чем… — вякнул было он, Роман надавил сильнее и выпрямился во весь рост.

— При том, — встрял Егор, уставший молчать и не обративший внимания на укоризненный взгляд Романа, — при том, дядя. Я тебя уговаривать не буду, а вывезу сейчас отсюда в лесок и там закопаю. Живьем закопаю, тварь, и кол сверху вобью, чтобы не вылез. Найдут, когда снег растает, или вообще не найдут, будешь в болоте гнить. Впятером тебя для начала отдерем, а потом, что осталось, фрагментами в канализацию. Или на рельсах тебя разложим, под поезд, сам выбирай, что больше нравится…

Глава 4

И замолк, перехватив вовсе уж обалдевший взгляд Романа. Про «впятером» лишнего сболтнул, понятное дело, но это просто к слову пришлось, зато остальное, как с листа прочитал. Чудная штука — память, хранит, казалось бы, всякую чушь, а вот, гляди-ка, пригодилось. Демин озирался по сторонам с жалким и беспомощным видом, спесь мигом слетела с нотариуса, и сейчас перед ними сидел просто пухлый очкарик, который до смерти боится за свою задницу. Вернее, не сидит, а дергается, как муха на булавке, смешно дергается, но смотреть на его кривляния нет уже ни времени, ни желания.

— Вы кто вообще, вам что нужно?.. — протараторил Демин, все еще прижатый к столу. Вовсе уж безумным взором глянул на Егора, и тому показалось, что юноша эти слова уже слышал, уж больно неприглядный сделался вид у нотариуса. Побледнел, губенки задрожали, он громко шмыгнул носом и свободной рукой кое-как снял очки, положил на стол.

— Тебе русским языком сказали — консультация нужна. Про человека того давай, с завещанием, что осенью у тебя был. Или…

И отпустил руку. Демин шарахнулся назад так, что едва не промахнулся мимо кресла, Егор подхватил нотариуса и, как мог аккуратно, вывернул тому запястья, несильно сжал и сказал:

— Вспоминай, паскудник, быстро вспоминай, с подробностями. Давай уже, не телись!

Усадил его в кресло, крутанул за спинку, повернув лицом к Роману, сам остался прикрывать тылы. Роман убрал деньги в карман, перегнулся через стол и зацепил тряпочку для фикуса, скомкал, показал Демину:

— Выбирай, рельсы или…

— Болото с канализацией, — напомнил Егор, взял у Романа тряпку, смял в комок и сделал вид, что собирается запихнуть Демину в зубы. Тот отшатнулся, вскочил, сел обратно и зашептал:

— Да, был, приходил осенью, в конце октября. Молодой человек, тридцать с небольшим лет, я точно не помню. С ним был опекун, как мне сказали, и еще один человек, он принес документы…

— Опекун? — перебил Егор. — Зачем? Какой еще опекун, он же совершеннолетний.

— Да, да, — досадливо поморщился Демин, — я в курсе, знаете ли. Но молодой человек, его звали Олег…

Роман глянул на Егора, тот кивнул: все верно, не врет, пока не врет, и постучал согнутым пальцем Демина по лысине, намекая, что торопится. Тот втянул голову в плечи и продолжал придушенно:

— Опекуны полагаются еще и больным… в смысле недееспособным. Олег очень плохо выглядел, у него были проблемы с речью, с письмом и вообще с головой, по-моему, он не понимал, что именно подписывает. И еще мне сказали, что он очень агрессивный, во время приступа может покалечить или даже убить, поэтому от него лучше держаться подальше.

Егор и Роман снова переглянулись — дело становилось все интереснее, и оба уже ничего не понимали. Опекун, проблемы с памятью и требование что-то подписать стыковались плохо, но врать бы Демин сейчас не стал, исповедовался честно и самозабвенно, поэтому решили его дослушать.

— Что подписывал? — спросил Роман.

— Договор купли-продажи на землю. Это очень большой участок земли, гектаров тридцать, если я не ошибаюсь. Олег подписал его, тот, который не опекун, все забрал и ушел, потом увели и хозяина. Они уехали, больше я их не видел.

«Приусадебный участок» оказался огромным полем в тридцать гектаров — да это ж обалдеть, сколько. Космодром построить можно, площадь позволяет. И что там, в этой земле, что из-за пусть и здоровенного ее куска кипят такие страсти? Нефть, газ, золото Колчака закопано?

— Уехали куда? Случайно не знаешь? — спросил Роман.

Демин потянулся за очками, протер стекла рукавом пиджака, нацепил на нос и с тоской в глазах посмотрел на обоих. Поздно пить боржоми, залип он, как муха в паутине, в своих откровениях, и смысла нет скрывать последнее. Он и не стал.

— Знаю, — сказал просто, — тут и так все понятно было. В психушку, конечно, куда еще его девать? Он имя-то свое не помнил, забыл, как буквы пишутся. Куда еще такого везти…

Верно, некуда, в дурдом ему самая дорога. В психушку, в психбольницу, в областную психиатрическую больницу, расположенную на пятьдесят седьмом километре, если считать от Москвы. В желтый дом, дом скорби, где уж полтора десятка лет работал Игорь.

Оба подумали об одном и том же, глянули друг на друга, а Роман заодно и на часы. Намек был понят, Егор открыл средний ящик стола, выгреб из ящика остальные купюры и отдал их Роману. Вышли из кабинета, даже не поглядев на мелкую тварь, что заверяла сделки, совершенные заведомо недееспособными людьми. Надо бы поучить скота, но некогда, не до него, пусть живет пока. Не зря он так дергался, про канализацию и болото услышав, тоже в деле, тварь, как и те, что квартиру сожгли, знать бы еще, что за дело такое… Но и это было не главным, пока бежали к машине, пока заводились и ехали задворками, крутилось в голове одно, подхваченное еще со службы: «земля круглая». В ду́рку придется наведаться, это не обсуждается, пока только неясно, как именно, все к тому идет, что Игорька придется просить. За ним все одно должок, вот и пришло время рассчитываться… Но от мысли об этом на душе становилось как-то липко, чувство такое, будто съел что-то несвежее, и эта дрянь прижилась в желудке, лежит скользким комком и ерзает от каждого движения. Егор скривился и отвернулся, уставился в боковое окно.

Роман думал о том же, смотрел, не отрываясь, на дорогу, хоть и гнал за сотню по левой полосе, машину держал ровно и правил не нарушал. И выдал уже перед съездом к поселку, когда внедорожник замотало в колеях между домов:

— Сами справимся. Пока не знаю как, но обойдемся. Не знаю, как ты, но я его просить не буду.

— Я тоже, — облегченно сказал Егор, и даже тяжесть в желудке пропала. Обойдутся, конечно, сообразят, как найти и вытащить из ду́рки Олега, если он, конечно, еще там.

Вика ждала, разумеется, даже поесть приготовила, что оказалось весьма кстати, сварила макароны. Кроме них и картошки, в доме ничего не было, но картошку ели вчера, а тут хоть какое-то разнообразие. После ужина Егор подумал-подумал и спросил осторожно, не страдал ли Олег расстройствами психики.

— Он в армии служил, — сказала Вика, — и права у него были. Он не псих, с чего ты взял? И у отца проблем с головой не было, и у матери… Почему ты спрашиваешь?

Егор ей объяснять ничего не стал, быстро перевел разговор на другое. И вообще наврал пока, решив, что лишнего знать Вике незачем. Все откроется, конечно, и уже довольно скоро — ей же придется опознать Олега, если он найдется. И одно то, что молодой, здоровый мужик как-то быстро до такой степени теряет человеческий облик, что забывает буквы, наводило на множество размышлений, но Егор оставил их пока при себе. Оставил, отложил в сторонку на потом, чтобы отвлечь Вику да и себя более увлекательным занятием.

С планом изначально не задалось, Роман браковал все варианты Егора, а свои предлагать не торопился. То ли не было их, то ли в секрете держал до поры, а сам все посматривал на Вику. Та сидела, как не своя, в разговоре не участвовала, если спрашивали что — отвечала невпопад. Глядела то в окно, то просто в стенку, и вроде как даже не слышала, что они там уже битый час обсуждают. Нормальная реакция, Егор тоже не знал, как бы повел себя при новости, что его близкий человек — душевнобольной, и не просто скорбный на голову, а опасный для окружающих.

Роман посидел, глядя на все на это, потом точно невзначай кивнул Егору на дверь кухни, где они все сидели, и первым вышел во двор. Мог бы и не шифроваться: Вика все равно ничего не заметила, вся в своих мыслях, даже вслед им не посмотрела.

Снова заметало, но уже липким, сырым снегом, ветер пах свежестью и почему-то морем, был тяжелый и сильный. Роман потащил Егора в машину, включил дворники, и те принялись развозить по лобовому стеклу снежную кашу.

— Ну, — начал Егор, — давай свой вариант. Мои же тебе не нравятся.

И замолк выжидательно, готовясь отбиваться и защищать свою позицию, если потребуется. А потребовалось бы, слабые места своих планов он и сам видел, вернее одного плана, что вынес недавно на рассмотрение, но с небольшими вариациями. Самый короткий и верный путь, по мнению Егора, проходил через забор психушки, или, на крайний случай, дырку в этом заборе (раз есть забор — должна быть дырка, эту аксиому еще никто не отменял). Действовать предполагал следующим образом: проникнуть на территорию дурдома, обойти его по периметру, попутно приглядываясь к постояльцам и не попадаясь на глаза персоналу, если таковой навстречу попадется. В самом плане дыр было преизрядное количество, но другого-то ничего в голову не пришло, а Роман лишь досадливо морщился и помалкивал по обыкновению.

— Почему не нравятся, — сказал Роман, — нравятся, даже очень. Хороший вариант, один из возможных. Только одного ты не учел — Вика тоже через забор полезет? Как ты себе это представляешь?

Егор это себе слабо представлял, но, прикинув, решил, что чисто технически вопрос можно решить подручными средствами. Собрался, было, возразить, но Роман не дал и слова ему сказать.

— Ладно. Допустим — перелезли кое-как, мы на территории. Дальше что? Куда пойдем — направо, налево? И это неважно, разберемся как-нибудь. Главное — зачем мы туда собрались, забыл? — он посмотрел на Егора, и тому крыть было нечем. Не забыл, конечно, но как задуманное реализовать, пока не представлял. Кроме планомерного обхода всех корпусов дурдома в поисках Олега в голову ничего не приходило, и глупо рассчитывать, что персонал психбольницы предоставит им такую возможность. Посему Егор предпочел отмолчаться, а Роман продолжал развивать мысль:

— Вот и получается, что вариант у нас один: все психи должны собраться в одном месте, все сразу одновременно. Быстро собраться, чтобы Вика на них посмотреть успела, а мы все потом так же быстро сделать ноги. Вот и думай, как лучше: всех больных перед ней построить, чтобы она братца своего опознала, или привести ее на такое сборище? Что тебе больше нравится?

Егору нравились оба варианта, как единственно возможные, и оба относились к разряду неосуществимых по ряду причин, одно из условий незаметного захода и пребывания на территории чего стоит. А уж всех шизофреников и параноиков в кучу собрать, да так, чтобы не одна собака не подкопалась, чего они тут делают. И самим в этом время оказаться среди них…

— Ладно, не мучься, я все придумал. Нам что главное — туда зайти, найти этого Олега, хотя бы со стороны на него посмотреть, убедиться, что он жив, и уйти, тихо и быстро. Найдем его — хорошо, будем думать, что делать дальше. Не найдем… Это потом обсудим, на крайний случай еще раз Демина навестим, может, он чего и припомнит.

— Поможем, — буркнул Егор, понимая, что их затея обречена: в ду́рку их по-хорошему не пропустят, не режимный объект, конечно, а все ж охраняемое учреждение. Романа же эти детали не волновали, он выключил дворники и принялся излагать свой план:

— Смотри: на территорию лучше всего зайти через ворота, и так же выйти. Если там прорвемся, дальше все само собой пойдет. Я с мужиком одним тут поговорил, он на этом пятьдесят седьмом «белочку» лечил. Говорит, что там три корпуса у дороги, она упирается в забор. Есть еще какие-то постройки вроде хозблока или типа того, но психов держат в этих трех. В одном, крайнем, первый этаж занимает администрация, бухгалтерия и прочая шушера, но на втором тоже отделение, для вип-персон.

— Да ладно, — не поверил Егор, — вип-психи — это что-то новенькое. Да кому они нужны, придурки эти. Кстати, мужик тот как — «белочку» заборол?

— За что купил, за то и продаю, — чуть разозлился Роман, — я там не был, а других очевидцев у меня нет. Врачи там, говорят, хорошие, «белка» для них вроде ОРЗ для терапевтов, насобачились уже. В общем, я бы лично на третий корпус внимание обратил, после того, как остальные осмотрим, конечно.

— Ага, осмотрим, — Егор чувствовал, что потихоньку звереет. Разговор шел ни о чем, о планировке территории и местных достопримечательностях. Но путного Роман ничего не предложил и вообще ничего толкового не сделал, кроме того, что вдребезги разнес план Егора. Вот и выходит, что, кроме забора, ничего не остается. «Разберемся, — подумал Егор, — главное, внутри оказаться, а там посмотрим». Но вслух сказал другое:

— Осмотреть-то осмотрим, а внутрь как пройдем? Вот так запросто пешком через эти твои ворота?

Роман как-то враз поскучнел, отвел взгляд и с полминуты смотрел на стекло, где образовался небольшой мокрый сугроб. Включил дворники, выключил и заговорил, глядя на приборную панель:

— Я вот что подумал. Психушка — это же все равно больница, верно? Верно. А кого без вопросов пропустят на территорию? Врача, разумеется. Тут, правда, не всякий врач подойдет, но это неважно. Сейчас весна, у психов обострение, их в нашу дурку скоро пачками повезут. А кто повезет? Кто?

Теперь он смотрел на Егора, тому даже неуютно стало.

— Да почем я знаю! — сказал он. — Кому надо, тот и повезет. Санитары повезут.

— На чем? — не отставал Роман.

— На «Скорой», — только тут Егор понял, что его ловко заманили в ловушку. Роман ухмыльнулся с довольным видом, смотрел на Егора и молчал, а до того наконец дошел в полном блеске весь стратегический замысел друга.

— Нет, — Егор даже отодвинулся к двери, — я не могу. И потом — меня уволили! За прогулы, наверное, или еще за что-нибудь.

— Неважно, — вкрадчиво сказал Роман, — это им без разницы. Спецуху врачебную найти не проблема, а вот машина…

Егор молчал, приходя в себя. План Романа был безупречен и невыполним одновременно, один угон «Скорой» чего стоил…

— Не угнать, — Роман точно мысли читал, — а взять ненадолго, попользоваться и вернуть, нам чужого не надо. Как считаешь, реально?

— Я не могу, — уже не так уверенно сказал Егор, и Роман развел руками:

— Нет так нет, я просто предложил, ты отказался, твое решение. Давай придумаем что-нибудь другое.

Он отвернулся, обхватил руль, застучал пальцами по «баранке» с готовностью принять любое предложение. А их не было, не было ни одного, Егор тоже смотрел в окно и понимал, что Роман прав, и придется рискнуть. Но оставалось последнее, что требовало немедленного разъяснения, Егор посидел еще немного и сказал:

— Ладно, забрал я «Газель». Помню, в гараже одна на ремонте стояла, после аварии, псих какой-то в нее въехал. Допустим, угнал я ее, приехали на место, пропустили нас без вопросов. А дальше что? Дальше? По корпусам бегать будем и Вику за собой таскать? Что потом?

Вопрос, казалось, должен был остаться без ответа, вот и Роман молчал, но вид у него был при этом странный: то ли прикидывал мысленно что-то, то ли в уме считал. Повернулся, посмотрел на Егора и сказал:

— Ты меня на место доставь, а там я тебе построение организую в лучшем виде, стопроцентную явку гарантирую. Остальное от тебя зависит. — Он исподлобья глянул на Егора и добавил, показав в сторону дома:

— Иди, уговаривай. И предупреди ее: если брата увидит — не орать, делать вид, что впервые его видит. Узнала, мне или тебе сказала, в сторонку отошла — и молчок! Все, пока, созвонимся.

Отдал Егору конверт с новой симкой и завел двигатель. Внедорожник уехал, а Егор еще минут пять стоял у калитки, прикидывая, что будет труднее — угнать из гаража подстанции «Скорую» или убедить Вику поехать с ними на «опознание». И все это быстро, все сегодня, не откладывая на завтра или на потом, время сейчас против них, и чем быстрее найдут Олега, тем скорее все закончится.

Снег к утру пошел сильнее, на земле он моментально превращался в густую кашу, от нее пахло сыростью и соляркой. В здании подстанции светились все окна, две машины дремали у крыльца, у каждой на крыше образовался основательный сугроб. Все, как обычно, в предутренний час вызовов мало, бригады, пользуясь случаем, спят, и вряд ли кто сунется посмотреть в окно. В воротах препятствий не было, как не было и самих ворот, просто два столба у забора и цепь между ними, что сейчас валялась на земле. Двор Егор проскочил мгновенно, проскользнул в гараж и сразу взял левее, в нишу у стены, самый темный и ближний к двери закуток. Постоял немного, привыкая к полумраку, огляделся — ничего не изменилось, все, как и месяц, и неделю назад, такой же пропахший машинным маслом бардак. Тряпки, ящики, пластиковые и металлические канистры, провода на полу и на потолке — Егор шел, поглядывая по сторонам, и прислушивался к звукам с улицы. Ничего, все спокойно, слышно, как пролетела по дороге машина, и снова тихо, потом далеко загрохотал поезд, и этот звук тоже сгинул в вязких сумерках то ли дня, то ли ночи, то ли черт его разберет.

«Газель» так и стояла там, как и неделю назад или даже больше, как прикатила своим ходом в гараж, так и осталась. И внешне без изменений: бампер смят, решетка радиатора прогнулась внутрь, дыра на месте фары заклеена скотчем, лобовое стекло треснуло по низу, но не выпало. «Не видать тебе ремонта», — Егор рассматривал здоровенную вмятину на правом боку «Скорой» и приоткрытую перекошенную дверь в салон. Сюда-то и пришелся удар, от которого «газель» отбросило на встречку, а четкого пацана на «Вольво», не пожелавшего пропустить машину с включенным спецсигналом, — в столб. Подушки безопасности спасли придурку жизнь, с остальным предстояло разбираться страховой компании, а помятую «Скорую», после того как она доставила пациента с перитонитом в стационар, поставили на прикол. И стоять ей тут долго, денег на ремонт нет и не предвидится, вот и простаивает машина, но зато на ходу. Видок у нее, конечно, тот еще, но выбирать не приходилось. Егор уселся за руль и посмотрел на замок зажигания — ключа там, разумеется, не оказалось.

Завести машину без ключа — задача так себе, средней сложности, но на этот фокус требуется время, а также известная сноровка и осторожность, чтобы не спалить проводку. Однажды Егору в эту игру играть уже довелось, все прошло благополучно, но играли пьяными и на спор, а сейчас ситуация маленько не та. Застукать могут в любой момент, адреналин в крови придает ускорение как рукам, так и соображалке.

С помощью фонарика и прихваченной из дома отвертки дело сразу пошло на лад. Правда, работать пришлось в неудобном положении: полулежа, со свернутой набок головой. Зато шурупы, что фиксировали панель, прикрывающую рулевую колонку, не сопротивлялись, Егор вывинтил их, сунул в карман и снял панель, ухмыльнулся довольно, увидев ключ зажигания. С креплениями пришлось повозиться, и пару раз Егор был на грани бегства: первый, когда от подстанции внезапно, в полной тишине стартанула «Скорая»: Егор заметил в зеркале заднего вида промелькнувший белый с красной полосой бок. А второй — когда спустя пару минут грохнула дверь, и раздался звонок мобильника, слишком громкий и резкий в этот ранний час. Но все обошлось, кто-то поговорил по телефону и на этом успокоился, снег падал по-прежнему тяжело и тихо, с неба валились бесформенные хлопья и на земле превращались в грязь.

С креплениями было покончено, рулевое колесо поворачивалось свободно, дальше Егор потянулся к шурупам, что прятались среди проводов. Весь взмок, пока справился, поминутно смотрел на часы и подгонял сам себя: через четверть часа он должен быть на месте, Роман и Вика ждут его, и если он не приедет… Об этом лучше пока не думать, тем более что все готово — отвертка вошла в отверстие замка.

В зеркале заднего вида мелькнула и пропала тень, Егор обернулся, посмотрел на стекло на приоткрытой дверце, заметил отражение — чей-то нечеткий силуэт. Точно, не показалось, кто-то вошел в гараж и топает прямиком сюда. Что заметил или услышал, уже неважно, главное — вот он, тащится к машине, бормочет что-то под нос и сонно матерится, запутавшись в проводах на полу. Егор узнал его — водила по фамилии Тюрин, мелкий, лысый ядовитый мужичонка за пятьдесят, доносчик и всезнайка, что лез в каждую дырку, любил погреть уши у плохо закрытых дверей и разносил сплетни, как крысы — чуму. В драку не полезет, трусоват дядя, они уже давно с ним отношения выяснили, и Тюрин отлично понял, что соперник уровня Егора ему не по зубам. Но гадости от него следовало ждать в любой момент, Егор пару раз ловил его на мелких подлянках и не сомневался, что в случае чего этот клоп отомстит ему по полной.

Егор завалился боком на сиденья, вжался в них, затаил дыхание и следил за перемещениями тюринской макушки, обтянутой черной шапкой. Та мелькнула справа, исчезла, точно дядя присел на корточки, потом показалась впереди, перечеркнутая трещиной, и неторопливо двинулась влево. Остановилась там под зеркалом у двери, шевелилась, то появлялась, то пропадала из виду, и чем там Тюрин занимался, и вообще какая нелегкая его сюда принесла, можно было только гадать.

Егор лежал, едва дыша, и больше всего боялся, что Тюрин сейчас откроет дверь и засунет нос в кабину. Нет, обезвредить его труда бы не составило, но паскудник мог банально удрать и воплями переполошить всех на подстанции. Поэтому Егор лежал, слившись с неприятно холодными креслами, косился на водительскую дверцу и мысленно прикидывал, как бы, в случае чего, ударить так, чтобы Тюрин и пикнуть не успел. Дверца скрипнула, подалась наружу, Егор поджал колени, приготовился к броску и выдохнул — Тюрин с силой грохнул дверью, подергал ее по-хозяйски, пнул колесо и потопал прочь.

Егор сел, выдохнул, посмотрел в зеркало назад — никого, Тюрин ускребся куда подальше, путь свободен. Егор повернул отвертку в замке зажигания, и «газель» вздрогнув для порядка, все же завелась. Бензин в баке еще оставался, по прикидкам до пригорода должно было хватить и обратно, хотя бы на полдороги… Ну, была не была. Он выехал из гаража кормой вперед, развернулся, едва не влепившись и без того покореженным бампером в мокрый бок дремавшей во дворе «Скорой» и вылетел за ворота, погнал по улице под грохот плохо закрытой двери.

Город проскочил без проблем, остановился у заколоченного поста ГАИ, закрытого еще лет десять назад, посигналил. Из леса за постом первым показался Роман, он обернулся на ходу и помог Вике перебраться через поваленное дерево, первым же оказался у машины, обежал ее, глянул на Егора через лобовое стекло и кое-как открыл дверцу. Пропустил Вику в салон, кинул следом набитый чем-то мягким черный пакет и пару минут пытался закрыть перекошенную дверь.

— Зараза! — выкрикнул он после очередной неудачи. — Не закрывается, перекосило на фиг! Что за машина, ты ее где взял, на какой помойке?

— В гараже, — огрызнулся Егор, — другой не было, извини. Не нравится — оставайся, мы сами поедем.

Обернулся в салон, глянул на Вику: та сидела на лавке у стенки, оглядывалась с вовсе уж потерянным и испуганным видом, но молчала. Посмотрела на Егора, попыталась улыбнуться, но отвернулась, вцепилась обеими руками в скобу на стене, когда «Скорая» взяла с места. И ни звука, как обещала вчера, поддавшись на уговоры поехать в местную психбольницу. Вопросов, судя по глазам, у девушки было много, но Егор ее сразу предупредил:

— Я сам толком ничего не знаю. Рассказал тебе все, извини, больше пока нечего. Ты, главное, не ори, когда брата увидишь, и не подходи к нему.

Вроде договорились, Вика обещала сделать все, как ей сказано, и вот выполняет, кутается в свою несерьезную короткую шубку и молчит, ждет, куда на этот раз ее «Скорая» вывезет. А та летит по левой полосе на скорости за сотню, летит через метель к повороту в пятнадцати километрах от города, к повороту с указателем «МОПБ № 5». Она же местная «ду́рка», где в свой черед побывали все городские алкоголики и наркоши, в том числе и информатор Романа, и не наврал. Психушка встретила здоровенным глухим забором с колючкой поверху, красно-белым полосатым шлагбаумом и будкой, где за окном, как показалось издалека, громоздился охранник. Егор сбросил скорость и покатил к воротам, объезжая колдобины и ямы в асфальте, а попутно гадая — сейчас вывалится лобовое стекло, что уже шевелится, как живое, или подержится еще немного?

— Стой, — Роман достал мобильник и набрал короткий номер. Дождался ответа и перебил басовитую сонную скороговорку, что донеслась из трубки, заговорил безмятежно, так, словно речь шла о чем-то неважном и простецком, не стоящем особого внимания:

— Доброе утро. Сообщаю, что в здании психиатрической больницы находится взрывное устройство, это боеприпас, масса взрывчатого вещества пять килограммов. Через час оно сработает. Всего доброго.

Отбился, не слушая, что там лопочет спросонья оперативный дежурный местного УВД, вытащил из мобильника симку и согнул ее пополам. Та треснула, но Роман не унимался, успокоился только, полностью истребив вещдок, выкинул куски картона и «фольги» в окно. Ветер немедленно растащил их во все стороны, лишив следственные органы малейшей возможности установить личность «террориста».

— Не много — пять кило-то? — спросил Егор, наблюдая за будкой и елками за забором. — Порвет же всех в клочки, половины не хватит, если соберут. Днище танка пробить можно… Полкило бы за глаза хватило.

— Нормально, — Роман перегнулся в салон, взял у Вики пакет и вытащил из него синюю куртку, как две капли воды похожую на спецуху, что Егор проносил почти полгода.

— Одеваемся, — Роман сбросил свою одежку и командовал, пока оба переодевались, а Вика прятала их вещи в пакет:

— Подъезжаешь, останавливаешься и молчишь, говорить буду я. А ты, — это уже относилось к Вике, — сидишь тихо-тихо, тебя тут нет. Я скажу, когда выходить. Поехали.

Развалился на сиденье, запахнул «маскхалат» и прикрыл глаза с таким видом, будто надоело ему все до чертиков, и больше всего сейчас хочется поехать домой, накатить водки грамм сто и лечь спать, и спать сутки, не меньше.

Охранника одолевали те же мечты, он вывалился из будки и сонно таращился на «Скорую», на заспанного врача и насупившегося водителя. Здоровый, как слон в попоне, красномордый дядя глянул на номер «газели», на покрытое сеткой трещин лобовое стекло и подошел к Роману.

— Открывай, — зевнул тот, — новенького привезли, свежатинку. Псих отменный, качественный, ваш клиент. Давай быстрее, он мне надоел.

Охранник не торопился, разглядывал помятый бампер, дыру вместо фары, вдавленную решетку радиатора, насладился зрелищем и выродил, наконец, буркнув недовольно:

— К кому? По какому вопросу? Ваши к нам не ездят. Без разрешения главврача пропустить не могу.

Ага, без разрешения он не может, а времени, между прочим, шестой час утра. Можно подумать, что главврач круглые сутки сидит у себя в кабинете и ждет, когда в его владения очередного психа привезут и сам познакомиться выйдет. Но Роман по этому поводу нервничать не стал, зевнул еще раз, уже искренне, достал из внутреннего кармана спецухи какие-то бумажки, поглядел в них с умным видом, пошелестел и заявил:

— Ладно, уговорил, мне же легче. Я сейчас развернусь и уеду, а этого обратно не повезу, я тебе не такси. В лесу выпущу, пусть погуляет, а его родственники потом с тобой разбираются.

Прищурился, прочитал, что написано на бейдже, криво висящем на могучей груди охранника, и сделал вид, что записывает его фамилию. В салоне что-то грохнуло, зазвенело, Егор с Романом обернулись синхронно и крикнули:

— А ну, тихо там!

Вика прижала ладони к губам и еще раз врезала локтем по дверце, та загрохотала, охранник окончательно проснулся и не сводил с машины глаз. Егор глянул на часы: с момента звонка прошло пять минут, скоро тут будет не протолкнуться от ментов, эфэсбэш-ников и прочей публики, что выезжает на место предполагаемого теракта после таких вот сообщений. Времени в обрез, а этот дядя кобенится, так и тянет выйти и по душам с ним поговорить. Егор опустил стекло и сказал лениво:

— Врача зови, чтобы отказ от госпитализации подписал, и я уеду. Я тебе тут торчать целый день не нанимался. Звони давай, у меня скоро смена заканчивается.

Охранник сплюнул на снег и потащился в будку, буркнул на ходу «тебе надо — сам и ищи», грохнул дверью. Шлагбаум дрогнул и поднялся, «газель» плавно тронулась с места и покатила по расчищенной от снега дороге мимо старых толстых с потрескавшейся корой деревьев к первому желто-белому корпусу, что показался слева. Подъехали, остановились напротив крыльца, Егор двигатель не глушил, посмотрел на темные окна двухэтажного старого здания, на кучи снега по краям дорожки, что вела вдоль корпуса куда-то за угол, спросил:

— Дальше что? Куда теперь?

— Да, — тихо спросила из салона Вика, — что теперь? Где его искать…

«Если бы знать» — Егор осматривался по сторонам. Здание двухэтажное, за ним еще одно, точно такое же, дальше, если верить словам одержимого «белкой» алкаша, еще одно, и в нем гнездится руководство дома скорби. И на втором этаже еще «постояльцы», привилегированные, если алкаш опять же не наврал, хотя с чего бы ему врать, если разобраться… В любом случае, тут за час не управиться.

— Спокойно, — Роман смотрел на часы, — без паники у меня, сейчас все будет в лучшем виде. Подлетное время у них, я думаю, минут пятнадцать, они уже прошли, может и запоздают, конечно, но позвонить уже точно позвонили. Сейчас начнется. Все помнишь? — это уже относилось к Вике. Та по-прежнему сидела на лавке и смотрела в одну точку, куда-то через лобовое стекло между голов Егора и Романа, смотрела так, точно пыталась взглядом проникнуть за желто-белые стены лечебного корпуса, пристально смотрела, не отрываясь. Стукнуло что-то позади — это хлопнула входная дверь здания, хлопнула и закрылась, чтобы через мгновение распахнуться вновь. И уже не закрываться, более того, кто-то сообразил, открыл вторую створку, и на крыльце, а потом и под липами стало многолюдно, шумно и весело.

Их тут было человек сорок, если не больше: разновозрастные мужчины и женщины толпились перед входом, бестолково бродили туда-сюда, кто опустив голову, кто — наоборот, гордо задрав ее и выкрикивая что-то бессвязное. Одеты кто во что горазд, все в халатах в основном, в серых, полосатых и в клетку, мало кто накинул куртку или пуховик. Стоят, ну точно как бараны, топчутся на одном месте и орут, орут на все лады: кто плачет, кто смеется, кто песни поет, двое попытались подраться, но их растащили здоровенные тетки из персонала, растащили и бросили, побежали в корпус, откуда им навстречу торопились подзадержавшиеся внутри пациенты.

Толпа росла на глазах, кое-кто уже оказался возле машины, Егор видел их бледные лица, безумные, без тени мысли, глаза, приоткрытые или перекошенные рты, трясущиеся губы, дрожащие руки и странные движения. Кто идет, подпрыгивая, кто ноги волочит, кто перекошен на один бок, кто бежит приставным шагом и весело гогочет при этом, кто просто стоит, согнувшись, но смотрит так, что делается не по себе. Чувство такое, точно сбылись разом все предсказания фантастов и пророков, зомби-апокалипсис случился, и вот они, хозяева нового мира, подбираются потихоньку к последним выжившим, дабы обратить их в свою веру.

— Выходим, — Роман выпрыгнул из машины, кое-как справился с кривой дверью, выпустил Вику. Поворотом отвертки Егор заглушил двигатель и оказался на снегу, закрыл дверцу, подошел в Вике. Та потерянно осматривалась, причем на толпу, что волновалась уже совсем близко, старалась не смотреть, да Егор и сам без особой охоты поглядывал в ту сторону: мало радости, знаете ли, рассматривать искаженные болезнью и безумием лица. А больные, наоборот, проявляли к «гостям» повышенный интерес, подходили все ближе, пялились и даже тянули руки.

— Ну, — просил подошедший Роман, — ты его видишь? Внимательно смотри…

И осекся, повернул голову в сторону ворот: с той стороны, еще пока далекий и едва различимый, уже доносился вой и кряканье спецсигнала: к психушке во весь опор летела кавалерия.

— Понеслось, — пробормотал Роман, взял Вику под руку и повел через толпу, бесцеремонно отпихивая самых настырных. Егор шел следом, поглядывал по сторонам, прикидывал ситуацию на себя. Вот окажись он на месте Вики, смог бы узнать близкого человека в этой толпе потерявших разум существ? К тому же все они на одно лицо: кожа сероватого оттенка, под глазами синие круги такого насыщенного цвета, словно у каждого «постояльца» по «фонарю» под глазом, а то и под обоими сразу, рты кривятся, слюна течет… Нет, не узнал бы. «Не дай мне бог сойти с ума, уж лучше посох и сума» — Егор шел следом за Викой, та медленно поворачивала голову, смотрела по сторонам и все приглаживала на макушке непослушные вихры. Оглянулась на Егора, посмотрела так, словно вот-вот расплачется, но это только издалека показалось. Улыбнулась, правда, кривовато, и пошла дальше под руку с Романом.

Вой сирен ненадолго стих, чтобы грянуть с новой силой, Егор обернулся, заметил сквозь толпу красно-синюю вспышку, за ней еще одну. Все, прискакали, сейчас начнется: эвакуация, осмотр помещений, собаку запустят, может, и не одну, надо поторапливаться. Он нагнал Вику, спросил негромко:

— Что скажешь?

— Его тут нет, — ответила та, не оборачиваясь. На больных, что суетились вокруг, она смотрела уже без страха, оглядывалась спокойно, но все же вцепилась Егору в рукав свободной рукой и не отпускала, сжала пальцы так, что они побелели.

От ворот к корпусам торопились полицейские, с правого края цепочки бежал веселый лабрадор, тащил за собой коротконогую тетеньку в сине-серой форме. Тетенька за питомцем не успевала, побагровела от быстрого бега и тянула поводок на себя, но лабрадор на это внимания не обращал. Несся, вскидывая лапы, резко затормозил, принюхиваясь к оказавшемуся поблизости «психическому», тот залопотал что-то, потянулся к собаке, но его дернула за руку здоровенная бабища, охранница или санитар — Егор не разобрал. Дернула и поволокла за собой к автобусу, что с минуту назад подъехал к зданию, и внутри уже кучковался с десяток пациентов в полосатых халатах. В толпе появились люди в черной форме, Роман резко сменил курс и повел Вику прочь мимо глухой торцевой стены по дорожке дальше, к следующему зданию.

Там и толпа была побольше, и ее уже накрывала паника. Персонала на всех не хватало, здесь психи бродили, предоставленные сами себе, но далеко не разбредались, послушные стадному инстинкту. Двери в такое же старое, тоже желтое с белым здание, были нараспашку, Егор заглянул внутрь, вошел в фойе с высоким потолком и огромной лестницей в центре, осмотрелся. Тихо и пусто, пахнет кашей и, как обычно, хлоркой, этот запах вечен и неистребим, его можно уничтожить только вместе с этим зданием, заложив, как сообщил «куда следует» Роман, те самые пять килограммов взрывчатого вещества в тротиловом эквиваленте. Если рванет, от корпуса только обломки останутся, очень мелкие обломки, в большом количестве. Постоял еще, вышел, направился к Вике. Та стояла у старой липы, прятала руки в рукава и смотрела на гудящую толпу. Хаос и панику первых минут пресекли бравые полицейские, организовали эвакуацию — брали под руки двух-трех сразу и вели к битком забитым автобусам, запихивали внутрь. Один остался у дверей на стреме, следя, чтобы «пассажиры» не вырвались, трое его коллег подводили все новых и новых пациентов. На странную троицу никто не обращал внимания, от ворот подъезжали машины, как простые легковушки выдернутого из домов по тревоге персонала, так и спецмашины. Подкатил микроавтобус с надписью «ФСБ» во весь бок, Роман поглядел на выскочивших из машины спортивного вида ребят в гражданском и спросил:

— Здесь что?

— Ничего, — спокойно ответила Вика, — я его не вижу.

А сама всматривается в толпу, скользит взглядом по лицам, щурится, тянет шею, высматривая брата. «Может, она его не узнала?» — мелькнула мысль, но Егор оставил ее при себе. Что бы там ни было, они своей цели достигли, психбольницу проверили, и если Олега тут нет, остается последнее — вернуться и еще разок потолковать с Деминым. У него ж рыльце в пушку по самое некуда, тот месседж про болото и прочее сопутствующее понял верно, даже принял на свой счет. Паршивец точно в теме и должен, обязан знать что-то еще. Вернуться, потрясти хорошенько, если потребуется — на то самое болото вывезти… Есть много способов скачивания информации с ее носителя, и башкой в трясину один из них.

— Уходим. — Роман вместо того, чтобы идти к воротам, двинул в другую сторону. Перешел идеальную, вычищенную до асфальта дорожку, взял чуть левее и пошел к третьему по счету, последнему обитаемому корпусу. Дальше, сколько мог видеть Егор, шли другие постройки, склады, гараж и прочие, где вряд ли бы стали содержать даже самых буйных или в чем-то провинившихся психов. Все верно, надо посмотреть здесь и сваливать по-быстрому, пока всех постояльцев не развезли, это под их прикрытием удобно перемещаться по территории, а вот как только их увезут, подозрительная троица на открытом месте привлечет к себе ненужное внимание.

У третьего корпуса сначала показалось немноголюдно, толпа тут была небольшой по сравнению с теми, что миновали только что. И психи оказались тихие, спокойные на удивление: не орали, покорно стояли на снегу, а кто-то сидел на ступенях, глядя в землю и вглубь себя. Один подвывал что-то, и довольно музыкально, демонстрируя наличие слуха и голоса, второй бормотал непрерывно, глядя при этом на верхушки лип, третий стоял столбом и помалкивал, только зыркнул на Егора, когда тот проходил мимо, глянул так, что по хребту холодок пробежал. «Шизофреник, психопат, олигофрен?» — Егор посторонился от очередного бредущего навстречу несчастного, пропустил, поднялся по ступенькам, заглянул в дверь. Все то же самое, как и в первом корпусе: высоченный потолок, стены выкрашены зеленой краской того незабвенного колера, что навевает тоску и мысли о самоубийстве, белые двери по коридору, что расходится в обе стороны, лестница наверх. И запах, мерзкий запах горелой еды и болезни, от которого так и тянет, зажав нос, рвануть куда подальше, вечный запах одиночества, несчастья и близкой смерти. Стало до того тошно, что Егор помещение быстренько покинул, вернулся на крыльцо и теперь смотрел сверху вниз на окрестности, видел и Вику, и Романа рядом с ней, и бегущих к корпусу людей — персонал и полицейских.

Слетел по ступенькам вниз, пошел через толпу к Роману, уже видел его спину, обтянутую курткой с надписью «Служба спасения». Только сейчас сообразил, что и сам одет точно так же, то есть по-идиотски: какая, на фиг, служба спасения на «Скорой»? Сматываться надо, пока не поздно, все равно ловить больше нечего, нет тут Олега, может, у психов, как у зэков, свой этап, своя пересылка и из этой больницы его давно в другую перевели? Тогда не в толпе шарахаться надо, а кабинеты по-быстрому обшарить, архивы или где у них там досье на пациентов хранятся…

По дорожке к третьему корпусу летела черная машина, летела, не разбирая дороги, выехала на обочину и последнюю сотню метров пропахала по снежной целине. Пропахала и встала так, точно ее вкопали в землю, вернее в сугроб, собранный трудолюбивыми психами в аккуратную пирамиду. Та дрогнула, но устояла, из машины выскочил невысокий полноватый абсолютно лысый мужик в темном пальто и джинсах, грохнул дверцей и кинулся к толпе. У Егора аж дух перехватило, он затормозил не хуже черной «Мазды», проехался по снегу на подошвах и в последний момент прикрылся каким-то индифферентным ко всему психом, что считал ворон на ветках здоровенной липы. На Егора тот даже не взглянул, продолжал заниматься своим делом, стоял столбом, Егор пригнулся и не сводил с мужика в черном глаз. Забыл и про Романа, и про Вику, смотрел, не отрываясь, веря и не веря, что видит его снова. Это должно было, конечно, произойти, рано или поздно, но Егор малость по-другому представлял себе эту встречу, уж никак не думал, что будет вот так прикрываться душевнобольным, а Игорь, паскудник Игорь, располневший, лысый, как коленка, примчится на дорогущей машине, приедет, как хозяин, и с ходу начнет руководить.

И руководил: орал на подчиненных, на санитаров, теток в белых халатах и на полицейских, те огрызались, Игорь зверел, расстегнул на себе пальто, из-под него показалась темная рубашка, кое-как заправленная в джинсы, на шее блеснуло что-то. «Показалось? Обознался?» — Егор выглянул из-за спины спокойного психа. Игорь мчался прямо на них, взмокший, несмотря на холодный ветер, что пришел на смену снегопаду, побледневший от злости, с безумными, как у половины его пациентов, глазами. Егор успел отвернуться, пропустил Игоря мимо, глянул ему в спину. Тот пронесся через толпу, взлетел по ступенькам и скрылся в здании, Егор отвернулся, подпрыгнул, высматривая Вику или Романа, заметил друга, их взгляды пересеклись. Егор кивнул и ломанулся через толпу, оттаптывая несчастным ноги и забывая извиняться, да те и не обижались, разбегались от него, как волны от носа корабля.

— Видел? — выдохнул Роман, когда Егор оказался рядом. — Прискакал, сволочь. Этого-то я и не учел, думал… Ладно, сматываемся, все равно мимо, надо уходить…

— Вика где? — Егор вглядывался в толпу и не слушал, на что там рассчитывал Роман, когда вызвал по телефону все силы ада, что шерстят сейчас корпус за корпусом и скоро будут здесь. Психов поблизости почти не осталось, к корпусу едет третий автобус, сейчас и этих увезут, надо бежать. А Вики нет, не видно, как Егор ни крутился на месте, как ни расталкивал пациентов, как ни старался высмотреть ее в толпе.

— Здесь была… Стой, вон она! — Роман дернул Егора за рукав, протащил немного за собой к скамейке под деревьями. Липы тут были одна краше другой, лет по двести, если не больше: толстенные, прямые, высоченные, и человек под ними смотрелся букашкой на фоне этих гигантов. Он сидел на краю лавки, задрав голову к небу, а перед ним стояла Вика и держала его за руки. Егор первым оказался рядом, глянул на человека, на девушку, потом снова на того, глянул сверху вниз. Тощий, нескладный, завернут в халат, как в кокон, руки костлявые, аж смотреть жутко, кажется, что кости вот-вот прорвут серую кожу и вопьются Вике в ладони. Голова брита наголо, щеки запали, щетина недельная, если не старше, глаза безумные, блестят нечеловечески, губы кривятся, на них выступает пена, зубы через один. «Он же моложе меня» — мелькнула дикая мысль, мелькнула и тут же пропала, Егор смотрел на Викиного брата и не мог понять, что сильнее — ужас или отвращение. Решил, что ужас, и стало реально страшно от того, во что психбольница превратила молодого здорового парня. Не знал бы — лет сорок с лишком бы ему дал, а не тридцатник, да какое — сорок, он выглядит как старик, безумный, беззубый и лысый.

— Олег, — шептала Вика, — Олег, ты узнал меня? Олег, что случилось? Как ты попал сюда?

Повторяла она это, похоже, уже не раз и не два, Олег блаженно улыбался и сжимал руки сестры в своих костлявых лапках.

Подлетел Роман, глянул на Вику, на чудовище на лавке, на Егора, уточнил на всякий случай:

— Это он? Точно? Мать вашу, что с ним такое…

«Это только Игорек нам расскажет» — Егор осторожно взял Олега за руки, кое-как разжал ему пальцы и отвел Вику на шаг назад. Та не сопротивлялась, смотрела на брата, а тот явно узнал ее: вскочил, подбежал неожиданно прытко, залопотал что-то, показывая себе на горло, точно перерезать его пытался ребром ладони, стучал по кадыку, хватал себя за шею обеими руками. И все пытался что-то сказать, отчаянно, аж до слез, что скоро показались у него на глазах, но кроме невнятного клекота выдать ничего не смог.

— Его душили, что ли? — предположил Роман, Вика охнула, глянула на него, на брата и зажала ладонями рот.

Егор в темпе прикидывал, как быть дальше. «Скорая» далеко, но добежать они, пожалуй, успеют, причем все четверо. Если кто прицепится по дороге — соврать что-нибудь насчет приказа помочь дружественному учреждению в эвакуации больных. Дотащить Олега до «газели», увезти отсюда, дождаться, пока тот придет в себя и… «А если не придет? — мелькнула мысль — а если он теперь такой на всю жизнь?» И это, граждане, запросто, если вспомнить, как именно он тут очутился, помог же кто-то, упрятал, как в тюрьму, и был еще некто, что довел молодого парня до овощного состояния. «Разберемся», — Егор уже дернул Романа за рукав, тот обернулся, но смотрел куда-то мимо, смотрел задумчиво и странно, как смотрят на летящий снаряд, например, вместо того чтобы бежать куда глаза глядят, зная при этом, что это зрелище — последнее в жизни. Егор обернулся через плечо — метрах в трех перед ними стоял Игорь. Красный, распаренный, пальто нараспашку, ворот рубашки застегнут криво, на шее сверкает здоровенная, в палец толщиной цепь, но уже золотая, и не одна, две или три сразу. «Ничего не изменилось», — крутанулось в голове у Егора, и дружок-паскудник по-прежнему цацками, как елка в Новый год, украсился, и дорогими цацками, отсюда видно. Машину добавим, дом «за забором» и прочие мелкие радости жизни вроде шопинга в Милане или где там богатые скучающие тетки тряпки тоннами скупают. Ничего не изменилось, или наоборот — все?

Игорь не орал, не бежал к ним навстречу, призывая на помощь полицию или персонал, просто стоял в толпе и пялился на Егора, и непонятно, узнал или тоже решил, что померещилось. Проморгался, неуверенно шагнул вперед, вытянул голову и прищурился, принялся на ходу тереть ладонью лысину, и тут Егора с силой ткнули в поясницу.

— Бегом, дурак, чего встал! Он нас узнал, ты ослеп, что ли! — прошипел Роман и кинулся к Вике. Та, как сомнамбула, держала брата за руку, смотрела на него, Олег скалился безумно и счастливо, раскачивался на лавке. Роман схватил Вику под руку, потащил прочь, дернул так, что она не успела разжать пальцы, и Олег свалился на снег. Вскрикнул обиженно, как ребенок, поднялся на колени и закричал что-то несвязно, Егор не понял ни слова. Толкнул рванувшуюся обратно Вику, толкнул сильно, ощутимо, она даже задохнулась, но остановилась, глядя мимо Егора на брата, что кое-как поднялся на ноги.

— Пошли! — Егор не дал девушке сказать ни слова, зажал ей ладонью рот, оглянулся. Игорь так и стоял среди толпы, смотрел на них, и больше всего на свете Егору хотелось сейчас подойти и на глазах у всех: персонала, полицейских, психов, Вики и Романа — дать подонку по роже. С силой, наотмашь, потом еще раз, чтоб свалился в снежную кашу под ногами, поднять и врезать еще разок, от души, от всего сердца, врезать с полной самоотдачей, и плевать, что будет потом. Ведь три года из жизни выкинул по милости этой суки, целых три года, и вот бежит теперь, да еще и девчонку на себе, считай, тащит, бежит прочь, что самое паскудное.

Вика рвалась так, что Егору пришлось остановиться, встряхнуть ее хорошенько за плечи так, что у нее зубы лязгнули. Зато в себя пришла, смотрит зло и осмысленно, еще немного — и в лицо ногтями вцепится, с нее станется.

— Не ори, — тихо сказал Егор, — мы сюда вернемся. Вернемся, поняла? Мы его нашли, это главное, остальное позже, сейчас надо уходить.

Подействовало, Вика отвернулась, вытерла глаза и посмотрела Егору за спину. Тот сам обернулся мельком, но на лавке под липами уже никого не было, пропал из виду и Игорь, только полицейский, что отстал от своих или осматривал территорию, остановился и посматривал в их строну.

— Когда? — голос у нее дрогнул, Вика прикусила губу и повторила:

— Когда вернемся?

— Скоро. Все, некогда. Бегом. — Егор поволок ее за собой, втолкнул в салон и с первого раза закрыл перекошенную дверь. Грохнул так, что лобовое стекло не выдержало тряски и вывалилось-таки в кабину. Роман выдрал и вышвырнул в проем самые крупные осколки, плюхнулся рядом с Егором, послушная отвертке «газель» сдала назад, развернулась и поехала следом за автобусом, что вывозил из «заминированной» психбольницы очередную партию эвакуированных пациентов. Охранника в будке уже не было, машины свободно сновали туда-сюда, на «Скорую» без лобового стекла никто не обратил внимания, на дороге тоже все прошло гладко. Бросили покореженную машину у заброшенного поста, Егор поставил ее так, чтобы издалека было видно, и побежал к лесу, где Роман оставил утром свой внедорожник.

— Ну, вот и все, — сказал тот, когда выехали из леса. Из соображений конспирации решили дать хороший крюк и подъехать к дачному поселку с другой стороны, — теперь мы все знаем. Олег твой там, осталось прийти и забрать его оттуда.

«Сущие мелочи», — Егор глянул в зеркало заднего вида. Вика смотрела в окно, внимательно смотрела, не пропуская ни единой детали скудного депрессивного пейзажа то ли ранней весны, то ли задержавшейся зимы, сидела, спрятав руки в рукава и молчала. Как и через час после того, как оказалась дома, и поздним вечером, и ночью, отделывалась короткими фразами и междометиями. Легла на диван, отвернулась — и все, как отключилась, даже есть не стала. Егор посидел в одиночку на кухне, помыл посуду и заглянул в комнату. Вика то ли спала, то ли делала вид, что не слышит, но не шелохнулась, а может, и правда, заснула.

Егор прикрыл дверь и пошел в соседнюю комнату, прикидывая, как бы тут устроиться переночевать. Добрался до кровати, застелил оказавшимися под рукой старыми вещами, нашел одеяло, лег, закрыл глаза. И первым делом увидел Олега, его жуткое сморщенное лицо, перекошенные губы, черные дыры на месте зубов. Открыл глаза, посмотрел в потолок и подумал, что если уж ему, постороннему, не по себе, то что тогда происходит с Викой. Прощалась-то она со здоровым, полным сил и планов братом, а увидела что? Кошмар ходячий, вот что, если называть вещи своими именами. И одновременно с этим возникает много вопросов, к Демину, конечно, в первую очередь и к собственно завещанию. Земля… ну что там может быть такого на этой земле или в ней, что от человека остается оболочка. И Игорек, сучий потрох, как-то к этому причастен, но как Егор голову ни ломал, как в потолок ни глядел, как ни ворочался с боку на бок битый час, так связать воедино все фрагменты не смог. Плюнул под конец, решив, что подумает об этом завтра, и не один. Роман тоже малость обалдел от увиденного и выглядел растерянным, когда прощались, сказал, что приедет поговорить, и быстро смылся, не глядя на Вику. Вот и думай теперь, не зря ли они ее с собой потащили? С одной стороны, она брата опознала, а с другой — лучше б ей Олега в глаза не видеть… Но кто ж знал, что все так обернется.

Утром ничего не изменилось, кроме того, что глаза у Вики были красные. Ревела, понятное дело, и не спала наверняка полночи. Егор сделал вид, что ничего не заметил, слонялся по дому без дела, прикидывал так и этак, как быть дальше, и посматривал иногда в окно. Вика ходила по дорожке от дома до калитки: десять шагов туда, десять обратно. Уже битый час так ходила, то под ноги себе поглядит, то постоит у кустов малины, тронет ветки, глянет поверх забора и пойдет обратно. Дойдет до крыльца, постоит, на небо глядя, и снова в путь, как только не надоело или не устанет.

Егор выждал еще полчаса и не выдержал, оделся, вышел из дома. Поймал Вику за локоть, глянул ей в лицо. Снова плакала, и совсем недавно, еще слезы вытереть не успела, и бледная, даже смотреть жутко. Отвернулась, еле слышно шмыгнула носом и смотрит так, точно все равно ей, что дальше будет.

— Пошли, погуляем, — Егор направился к калитке. Сидеть дома не было сил, делать нечего, Роман если и приедет, то к вечеру, можно и по лесу пройтись. Глядишь, и Вика оттает, разговорится, и думается на ходу легче, да и кто их в лесу заметит, если только белки. А развелось их неимоверное количество, штук по пять в день на участок наведывалось, скакали по забору и деревьям в поисках чего бы стащить. Но вороны и зайцы все слопали еще осенью, на участке Егора поживиться было нечем, и белки с разочарованным цоканьем убирались обратно в лес. И сейчас одна облезлая под конец зимы красотка с пушистым пока еще хвостом прыгала по веткам яблони и посматривала на Егора, не замышляет ли он что нехорошее. Насторожилась, повела ушами и шмыгнула на соседний участок, пока не поздно: из-за пустых домов доносился шум двигателя.

По дороге, болтаясь в колеях, ехала машина, красная, яркая, как импортное яблоко, красивое снаружи, гнилое внутри. Ехала аккуратно, медленно и уверенно, остановилась напротив Егора и встала. Тот не двигался, ждал, что будет дальше, рассматривал алую «морду» дорогой иномарки и диски в форме ромашек на передних, чуть вывернутых колесах, прикидывал, кто бы это мог быть. В голову ничего путного не лезло, да скоро из нее последние мысли вымело налетевшим порывом ветра. Вика закуталась в шубку, спрятала руки в рукава, но Егор на девушку не смотрел, не отводил глаз от иномарки и от Ритки Алтыновой, что вышла из машины и стояла у открытой дверцы.

И улыбалась ему, улыбалась так, точно они расстались только вчера и договорились встретиться сегодня, так, точно и не было этих трех лет и всего остального. Ритка поправила длинную гриву, что лежала на плечах, откинула ее назад знакомым движением, шагнула к нему, но поскользнулась на колдобине, схватилась за дверцу и засмеялась, глядя на Егора.

— В дом иди, я скоро, — сказал он Вике, но та не шелохнулась, смотрела на Ритку и снова прикусила губу.

— Давай, давай, там меня жди, — Егор почти втолкнул Вику в калитку, закрыл на ключ и пошел к машине. Оглянулся на ходу — так и есть, Вика не ушла, смотрит, приподнявшись на носки, через забор, а Ритка, царственно откинув голову, отвечает таким же изучающим взглядом. Их разделяла всего-то пара метров, Егор подошел, встал напротив, повернувшись к Вике спиной. Ритка подняла голову, глянула на него снизу вверх и улыбнулась так, как делала это всегда, так, как ему нравилось, сказала просто и весело:

— Привет. Давно не виделись. Как ты?

Егор не сразу понял, о чем это она, смотрел на Ритку, на ее загорелое лицо, умело подведенные зеленые глаза, яркие губы, смотрел и все никак понять не мог — это точно она или только кажется?

Она, точно, даже пахло от нее так же, сладкими духами, но не с ноткой свежести, как тогда, а приторно, но умеренно, даже приятно. И чувство такое, точно с каждым шагом во времени назад проваливался, как не было этих трех лет, словно и не расставались они. И ведь сколько вспоминал ее потом, сколько думал об этой встрече, целую речь приготовил, да забыл все и сейчас не помнит, хоть убей. Да и неважны слова, и давно все остыло, главное — она стоит рядом и смотрит, как только она одна умеет. А Ритка облокотилась на крышу иномарки и разглядывала Егора с головы до ног, но не оценивающе, точно тоже не была уверена, он ли это.

— Нормально, — сказал Егор, — у меня все хорошо.

Хотел спросить «а ты как?», но прикусил язык. Чего спрашивать, когда все заранее известно, да и она далеко не дура, понимает, что он давно в курсе. Ритка улыбалась как ни в чем не бывало, глянула Егору за спину, чуть скривила губы.

— Здесь теперь живешь? Хорошее место, я помню.

Конечно, помнит, сколько раз тут ночки коротали, и летние, и зимние, и все прочие, и действительно нравилось ей тут, даже в огороде что-то сажать пыталась, правда, загнулось все, она еще переживала по этому поводу…

— Да, — больше слов не нашлось, Егор стоял напротив Ритки, тоже взялся за дверцу, смотрел, правда, в сторону. Вот и свиделись, мечта сбылась, что дальше? А ничего, пустота и мрак, и ожидание завтрашнего дня, и неизвестно, что он преподнесет, хорошего будет мало, это точно.

— И как вы тут? Не мерзнете? — в голосе Ритки появилась усмешка, она посмотрела на Егора и тут же отвела взгляд.

— Нормально все, — повторил Егор, чувствуя, как поднимается в нем смешанная с обидой злость, но не давняя — новая, злость и на себя, и на Вику, и на свою жизнь, и на этот чертов ветер, что снова поднялся и налетел из ниоткуда. Ритка поежилась, подняла высокий воротник и сказала:

— Егор, давай поговорим. Мы давно не виделись, нам есть что сказать друг другу…

— Да ладно! — усмехнулся он. — И что же?

Молчит, отвернулась, снова поправляет сбившиеся под ветром волосы и посматривает вбок, на его участок. Егор ждал, Ритка молчала, потом вздохнула и беззаботно улыбнулась.

— Нет, так нет, я не настаиваю. Извини, что помешала. Пока.

Подобрала полы длинной шубы, села за руль и приготовилась захлопнуть дверцу, но Егор не отпускал ее. Держал, глядя на Ритку, чувствуя, что готов убить и ее, и любого, кто подойдет на выстрел; та смотрела ему в глаза, и Егор не выдержал, отвернулся.

— Если ты не хочешь, то не будем, — повторила Ритка еле слышно, — я думала, что ты… еще помнишь меня. Я была неправа, прости, пожалуйста. Я больше не буду тебе мешать.

Отвела взгляд, смотрела на забор, на яблоню за ним, потом потянулась вперед, и из машины послышалась музыка. Тихая, медленная, знакомая — Егор даже глаза прикрыл, так сильно было наваждение, и поделать с ним ничего не мог.

— В доме неудобно, — сказал он, не глядя на Ритку, — я не один.

Та перегнулась через сиденье и открыла соседнюю дверцу, посмотрела на Егора снизу вверх.

— Садись. Мы просто покатаемся, и я верну тебя обратно, она и соскучиться не успеет.

Егор обошел иномарку и сел рядом с Риткой. Сидел, молчал, глядя перед собой на дорогу, слушал музыку, что доносилась из магнитолы. Машина тронулась с места, покатила по кочкам и выбоинам, закачалась на них, героически преодолевая преграды и цепляя лед подвеской. Проехали мимо его участка, Егор оглянулся — во дворе никого не было.

Выехали наконец из сугробов, выбрались на трассу, Ритка вырулила в левый ряд. Стрелка на спидометре клонилась к цифре двести, Егор глянул на нее только раз и больше не поворачивал голову, смотрел в окно. На душе было как-то мутно и неспокойно, точно спал после тяжелых суток и проснулся посреди дождливого дня с тяжелой головой. Соображать та начисто отказывалась, картинка потеряла четкость, звуки — остроту, и Егор уже не совсем понимал: машина летит по дороге, или полотно само стелется ей под колеса, и мелькает по краям лес. Ритка скорость не сбавляла, и Егор уже решил спросить, далеко ли та собралась, как иномарка вильнула вправо на прилегающую дорогу, покатила, снижая ход, и остановилась у придорожной забегаловки. Парковка была забита машинами, в основном фурами, которым запретили передвигаться по столице днем, и водилы коротали время в кафешке. Яркая двухместная машина смотрелась среди них канарейкой, затесавшейся в стаю ворон, как и сама Ритка. Вошла в забегаловку, царственно огляделась и, не обращая внимания на взгляды обалдевших посетителей, подошла к стойке. Егор шел следом, на Ритку не смотрел, наблюдал за реакцией окружающих. Ничего не изменилось, Ритка, как всегда, притягивала к себе взгляды всех мужиков, оказавшихся поблизости, притягивала просто одним своим видом, тем, как шла, как поправляла волосы, и все откровенно пялились на нее. Сначала, помнится, это его бесило, но потом привык, принимал как должное. И сейчас шелохнулось внутри что-то вроде ревности, но слабо, едва заметно, и почему-то это было ему неприятно.

Ритка на окружающих внимания не обращала, подошла к витрине, за которой насупилась тетенька в зеленом переднике поверх теплого свитера, повернулась к Егору.

— Я замерзла, — заявила она, разглядывая бутерброды на тарелках, подозрительного вида колбасу и сыр на них, шоколадки и прочую дешевую снедь. Заказала два стаканчика кофе, забрала их у хмурой продавщицы и пошла через зал к свободному столику, что помещался у дальней стены. Отсюда, как с «камчатки», просматривался весь зал, Егор уселся на пластиковый стул, глянул на одного самого настырного мужика в «спортивке» и штанах с лампасами. Все остальные, насладившись, отвернулись и принялись обсуждать увиденное, а этот все пялился на Ритку с отрешенно-сосредоточенным видом. Перехватил взгляд Егора, сглотнул, точно жаба комара проглотила, и уткнулся носом в свой стакан, откуда хлебал остывший чай.

Ритка, якобы ничего не замечая, устроилась на стуле, подобрав полы длинной шубы, чтобы те не касались грязного пола, и принялась размешивать сахар в кофе, от которого явственно несло жженкой. Егор взялся за свой стаканчик, глянул в него и отставил пока, откинулся на спинку стула и смотрел в окно, уже начиная жалеть, что поддался на уговоры и зачем-то притащился сюда. Замерзла она, как же, в машине печка имеется, так что не надо нам лапшу вешать, это мы и сами запросто оформить можем. Ритка точно читала его мысли, отпила глоток бурды под названием «кофе», не покривившись при этом, и сказала:

— В машине разговаривать неудобно, лучше уж здесь.

Поставила стаканчик, продолжая помешивать его содержимое, и спросила:

— Ну, как ты? Расскажи, мы ж с тобой друг другу не чужие.

«Были» — хотел сказать Егор, но вместо этого ответил:

— Нормально все. О себе расскажи.

Ритка глянула на него без улыбки, посмотрела в глаза, «подержала» так недолго и отвела взгляд.

— Да ты и так все знаешь, — глядя на остывающий кофе, ответила она.

— А я от тебя хочу услышать, сплетни мне без надобности.

Егор сам себе удивился, как спокойно произнес эти слова и даже к кофе приложился, глотнул горячей дряни и в упор посмотрел на Ритку. Та вздохнула, выпрямилась, запахнула шубу, точно ей снова стало холодно, и заговорила негромко.

— Я ждала тебя, можешь не верить, но так оно и было…

— Долго? — не удержался и перебил ее Егор, спросил просто из интереса, прикидывая про себя, на сколько ее могло хватить.

Почти на год, как и сказала тогда мать, но это был, надо сказать, срок. Ждала, скучала, терпела, домогательства отвергала, сидела дома, смотрела телевизор и ждала. А Игорь — он почти всегда был рядом, Лариску, можно сказать, позабыл, заботился о семье друга денно и нощно, забросив собственную. Та и развалилась вскорости, но на ее месте появилась другая, новая, крепкая, соединившая два любящих сердца.

— Так получилось, — тихо говорила Ритка, — пойми, мы не виноваты, ни я, ни Игорь. Тем более что Лариска родить не могла, он с ней развелся и предложил мне… В общем, я согласилась, я устала одна, понимаешь? И не знала, вернешься ли ты ко мне, ведь писем не было…

Вот умничка, как все повернула, — это он виноват, оказывается. Сам не писал и получил — друг увел невесту и женился на ней. А приехать на свидание не судьба была или самой написать?

Вид у Егора сделался такой, что Ритка, пристально на него глянув, заторопилась, заговорила быстро и вовсе уж тихо, так, что Егору пришлось наклониться к ней.

— Ты не думай, — говорила Ритка точно сама с собой, не глядя на Егора, — мне тоже несладко пришлось.

— Я заметил. Дом, машина… — хоть и старался скрыть ехидство, а все ж вырвалось оно, прозвучало так явно, и Ритка глянула на него так беспомощно, что даже на миг стало стыдно.

— Да, дом, машина, деньги, дом в Чехии… И Пашка, ему всего два года, а врачи уже приговорили его к инвалидному креслу. И то, если он сможет сидеть, ему даже этого не дано. Он инвалид, понимаешь ты, и никогда не сможет ходить, говорить, как мы, он не человек!

На них обернулась даже продавщица из-за витрины, прищурилась, прикидывая, не пора ли вывести «гостей» из помещения, но успокоилась, видя, что все стихло. Водилы тоже повертели-повертели головами и успокоились, хоть и поглядывали на Ритку и на Егора чаще. А он снова отмалчивался, смотрел в окно и ждал, пока у Ритки высохнут слезы. Она подняла голову и смотрела в потолок, часто моргала и всхлипывала еле слышно. «А ты как хотела, дорогая. За все надо платить», — крутилось в голове у Егора, но скажи он это — месть была бы мелкой, даже подлой, поэтому решил промолчать. «То ли ДЦП у него, то ли олигофрения, то ли и то, и другое, я не понял, но эта штука наследственная, и она не лечится. В общем, не задалось у них с детьми», — пришли на ум слова Романа. Наследственная. Интересно, у кого ж гнильца в родне, у Игорька или у Ритки?

— Ладно, — справилась с собой Ритка, но смотрела уже по-другому, устало, что ли, — расскажи о себе. Чем живешь, на что, где работаешь? Может, помочь надо?

«Вот только этого мне не хватало», — Егор сделал еще глоток ржавой теплой бурды и ответил:

— Работал, но уволился недавно, дома пока сижу, отдыхаю. И не надо ничего, у меня все нормально, мне хватает.

И, не скрываясь, глянул на часы: ого, катаются они уже сорок минут, пора заканчивать. Ничего из этой встречи хорошего не выйдет, поговорили — и хватит, пора по домам. Ритка намек поняла, но уходить не торопилась, сидела, положив ногу на ногу, качала на ладони пластиковый стаканчик.

— Егор, я перед тобой виновата, очень виновата. Ты прости меня, пожалуйста, — сказала она. — Пашка — это мое наказание за грехи, я знаю. Прости, пожалуйста.

— Бог простит, — отозвался Егор, — я тебе не судья. Что было, то было, все прошло, чего вспоминать.

А сам лукавил безбожно перед самим собой: вспоминать очень хотелось, вспоминать в подробностях, в деталях весь тот вечер в доме у реки, и не одному, а на пару с Риткиным муженьком. Так и чесался язык спросить, откуда у заштатного психиатра дом в дорогом поселке, машины и прочие излишества, но смолчал, решил окончательно на все это наплевать и забыть и вообще уйти отсюда побыстрее.

— Понятно все, считаешь — что с бабы-дуры взять? Подождала, поскучала — и выскочила замуж за лучшего друга, так, по-твоему? А ведь я тебя до сих пор не забыла и не верю, что это ты того человека убил. Ты бы не смог, можешь врать кому угодно, только не мне. И если бы не та дурацкая вечеринка, все бы было по-другому! Ну? Что молчишь?

«Не верила — и правильно делала», — Егор глянул на Ритку и повернулся к окну, прикрыл глаза, чувствуя, что еще немного, и он выскажет ей все, выдаст всю правду, скажет все, как было на самом деле, с подробностями расскажет, с деталями, про обещание ее муженька напомнит, но язык точно к небу присох. Глянул на нее, и на миг не по себе стало: вид у Ритки был такой, точно она крепко выпила: глазища горят, лицо побледнело, губы прикушены. На нее всегда так спиртное действовало, что шампанское, что виски, но сейчас-то крепче этой дешевой бурды они ничего не пили.

— Не судьба, — глухо проговорил он, — не получилось… у нас с тобой. Но ничего, у тебя все еще будет хорошо…

И осекся — Ритка взяла его за руку, сжала горячими пальцами и сказала:

— Без тебя у меня ничего не будет. Хочешь, я уйду от Игоря и вернусь к тебе? Прямо сейчас, сегодня? Говори, и сделаю все, как ты скажешь.

Чувство было такое, точно удар по вискам схлопотал, стало душно, голову наполнил дурман, сладкий и терпкий, стало нечем дышать. Егор чувствовал, что задыхается, отшатнулся и сообразил, что так пахнут Риткины духи, а она сидит рядом, близко, очень близко, только руку протяни, и можно коснуться ее волос.

— Мне жить негде, — не своим голосом ответил Егор, — я бездомный. И нищий.

И разом схлынуло наваждение, исчезло, сдуло его моментально. Ритка отодвинулась, заскрипев стулом по полу, вырвала руки и зашипела, прищурив глаза:

— Чалов, ты совсем дурак или прикидываешься? Глаза протри или ослеп? Баран, баран, как есть, как все мужики, тупица. Не понимаешь намеков — давай начистоту. Я тебя не забыла и все еще хочу тебя. Доволен? Можешь не отвечать, мне плевать, понятно? Все, пошли отсюда, я верну тебя твоей красотке, она уже плачет, наверное.

Поднялась рывком, зацепила край стола, стаканы перевернулись и покатились на пол, расплескивая холодную коричневую бурду. На Ритку вновь смотрели все, а ей вновь было наплевать. Шла, завернувшись в шубу, грохотала каблуками по полу, села в машину и тронула ее с места, едва Егор оказался рядом. Он даже дверь не успел закрыть, как иномарка рванула с места и понеслась по встречке, потом одумалась, вернулась на свою полосу, и все на скорости, что ввела бы в изумление любой полицейский радар.

Точно ветер в ушах свистел, и мыслей в голове не было ни одной, Егор просто смотрел на дорогу перед собой, на грязные сугробы на обочине, на лес, на домики поселка, что показались по обеим сторонам ни разу не чищенной за зиму дороги. Иномарка скребла брюхом по льду, ее мотало в колеях, Ритка вцепилась в руль и держала машину, как норовистую лошадь под уздцы, гнала вперед и остановила у калитки, за которой виднелся дом Егора. Было уже поздно и довольно темно, небо еще синело на закате, а с востока подкрадывалась ледяная ночь, задувала ветром и обещала мороз. Ритка вкопала машину у ворот так, что та ткнулась носом в доски, и сказала, не глядя на Егора:

— Запиши мой телефон. Просто так, пусть будет.

Записал, конечно, набрал, дождался, пока ее трубка мелодично запиликает из сумки, потянулся к дверце.

— Пока, — на большее сил не хватило, хоть и понимал, что все делает и говорит не так, но не мог по-другому. Дурман из головы никуда не делся, пьянил, перед глазами плавала дымка, и вдруг она пропала от беспощадной белой вспышки и резкого гудка за ней, потом еще одного и еще, длинного. Ритка зажмурилась — ее ослепил «зайчик» от зеркала заднего вида, она отвернулась, закрылась рукой, Егор выскочил из машины. «Что за…» — сослепу он не сразу разглядел черный силуэт внедорожника, что громоздился в колеях, закрыв иномарке дорогу. А от машины шел Роман, он мельком глянул на Егора, скривился даже не презрительно — брезгливо, подошел к водительской дверце, рванул ее на себя.

— Привет, — услышал Егор голос Ритки, та вроде как улыбалась, сказала что-то еще, но он слышал только Романа.

— Привет, курва, давно не виделись.

Егор сначала решил, что показалось или ослышался, но нет — Роман не шутил. Распахнул дверцу пошире и улыбнулся оторопевшей Ритке:

— Чего притащилась, дрянь? Я тебя спрашиваю, дешевка.

— Не твое дело, — огрызнулась Ритка, — тебя спросить забыла… Не твое дело! Егор!

Она выскочила из машины, закрутила головой, волосы заметались на ветру, Егор почувствовал запах ее духов. Вскрикнула, покачнулась и ухватилась за дверцу, взвизгнула от боли — Роман заталкивал ее в машину и крыл последними словами. Егор кинулся к ним, схватил Романа за куртку, потащил на себя, тот, не глядя, развернулся и врезал Егору локтем под дых, но малость промазал, ринулся обратно, но Егор держал его за руки. Ритка забилась в машину, закрылась изнутри и орала что-то — вся перекошенная, помада размазалась по щекам, волосы падают на лицо, на руке через кисть протянулась длинная свежая царапина.

— Проваливай, тварь, гадина! — орал Роман, вырываясь. — Пошла вон, пошла отсюда, сучка драная! Еще раз увижу… Лучше мне не попадайся!

Пнул иномарку по колесу, и та, словно этого и ждала, тронулась с места, покатила дальше, в тупик, кое-как там развернулась и сгинула за домами, пометался еще над дорогой дальний свет фар и пропал. Роман вырвался и рявкнул в темноту:

— Катись в задницу, паскуда!

Вытер снегом руки, глянул на Егора зло и устало и буркнул, как выдохнул:

— Пошли в дом, потолкуем. Разговор есть.

И потопал следом за Егором по дорожке к тихому, точно необитаемому дому.

Но внутри было очень тепло и темно, Егор шел на ощупь, добрался до кухни и повернул выключатель. Свет слабосильной лампочки резанул по глазам, Егор прищурился невольно и отошел в сторону, пропуская друга. Роман ввалился в кухню, вытащил из-под стола табурет и плюхнулся на него, взъерошил и без того растрепанные волосы и усмехнулся, не разжимая губ. Егор потрогал чайник, его бок был теплый, вышел в коридор, заглянул в комнату, но в темноте мало что увидел. «Спит, наверное» — он прикрыл дверь, глянул на вешалку. Все на месте: и Викина шубка, и сапоги на полу под ней. Здесь, куда ей деваться… Правильно, некуда, как и ему самому.

— Видишь, какая у нас любовь? Жить друг без друга не можем, — встретил его Роман. Выглядел он уже по-другому: успокоился, пригладил волосы и сидел, поставив локти на стол и сцепив пальцы. Егор включил под чайником газ и сел напротив друга.

— Вижу. Ты чего, сдурел? Что она тебе сделала?

— Да не мне, упаси господи, ко мне она и близко не подошла бы. Тебе, Чалов, тебе, сколько можно повторять. Сука твоя Рита, та еще сука, но у тебя же чувства…

Нет, ну сколько можно, кто ж такое выдержит — который раз за день, как в прорубь головой, лететь в прошлое: чувство такое, точно башкой сугроб прошиб, плотный сугроб, весенний. И не больно, но все ж неприятно и в ушах шумит, и мурашки по хребту ползут, точно мелкого льда кто за шиворот сыпанул или снега. Поганое чувство, надо сказать, и если и изобретут когда-нибудь машину времени, то путешественникам сквозь эпохи мало не покажется, тут здоровье, как у космонавтов, потребуется, хилым в хронотуристы дорога заказана…

Романа, похоже, одолели те же чувства, он даже поежился, поглядел Егору в глаза и принялся внимательно изучать солонку, что стояла перед ним на столе. Так ее повернет и этак, к глазам поднесет, отодвинет, со стороны любуясь, и все молчком, лицо спокойное, сосредоточенное, смотрит так, точно краше этой солонки в жизни ничего не видел. Егор солонку у Романа из пальцев аккуратно извлек, поставил на полку и сказал:

— Ты о моих чувствах не переживай, сам как-нибудь разберусь. Говори, что знаешь, а если сказать нечего, то…

Глотку аж перехватило, все повторялось, повторялось заново с ними обоими, не хватало только третьего, Игоря, но был бы уже перебор. Роман сжал кулаки, положил их на стол и проговорил медленно, точно по болоту шел, сначала пробуя землю перед собой, а потом делая следующий шаг.

— Ладно, ты сам попросил. В общем… Помнишь, надеюсь, что я почти три года таксовал? У меня тогда еще «Нексия» была, золотистая…

— Помню, — оборвал друга Егор, — дальше что?

Роман как-то по-особенному, тоскливо и со скукой в глазах посмотрел на Егора, перевел взгляд на закипавший чайник и продолжал:

— А Чурсина такого помнишь? У него еще кликуха была Лерик, потому что мама с папой его Валерой назвали.

Крутанулось что-то такое в голове, всколыхнулось, точно дерн ножом бульдозера срезали, и проскользнуло краем воспоминание: обрывки то ли разговора, то ли сплетни старой. Был такой Лерик, засветился в городе, особенно отличившись в период первоначального накопления капитала. Водкой паленой торговал, с торговцев рыночных дань брал и прочие подвиги в том же духе. Славился этот Лерик своей щедростью, мог в ресторане последнее спустить, все на баб и выпивку потратить, остаться без копейки, чтобы через неделю снова деньгами швырять. Был такой, как не помнить, да унесла куда-то его мутная водица, унесла, как тухлятину и пену в сточной канаве. То ли спился этот Лерик, то ли сторчался вчистую, но уже лет десять, как этого Чурсина никто не вспоминал, да и Егор бы не вспомнил, если бы не Роман. А тот пристально глядел на Егора, уловил, что тот вроде как Чурсина вспомнил, и дальше заговорил:

— Торговый дом «Зодиак» знаешь? «Астру» эту поганую, где Демин окопался? Ювелирку «Три кита»? Это все его, Валеркино.

Егор не сказать чтобы сильно, но удивился — надо же, какой успех, впрочем, после феерической карьеры Игоря в заштатной психбольнице удивляться особо было нечему. Поэтому чуть скривился и выключил засвистевший чайник, полез на полку за чайными пакетиками.

— Сам в шоке, — усмехнулся Роман, — я ведь Чурсина этого хорошо помню, сколько раз его из кабаков возил, пока он себе водителя не нанял. Вечно пьяный был, утром, днем, ночью — ему без разницы. Начинал с шампанского и дальше по нарастающей, мне его дружки рассказывали. Допивался, бывало, до чертей, и угадай, куда его возили?

— На пятьдесят седьмой километр, — с первого раза попал в десятку Егор, залил пакетик кипятком, подал чашку Роману. Тот поставил ее, схватил пакетик за «хвост» и принялся полоскать заварку в воде.

— Молодец. Я тебе больше скажу: он со спирта на таблетки перешел, потом на героин, или наоборот, я не в курсе, потом мешать все это начал. В общем, светила ему дорожка на кладбище, однако соскочил, вылечился и теперь ничего крепче кофе не употребляет…

— Это я понял, — сказал Егор, — про чувства мои давай.

Роман вытащил из чашки пакетик, положил на блюдце, отхлебнул глоток несладкого чая, выдохнул, как после водки, и сказал:

— Это присказка была, я тебе декорации обрисовал, чтоб тебе легче было. Я ж таксовал, как ты помнишь, и Лерика этого возил, и еще много кого, и Ритку твою. Когда одну, когда с Чурсиным на пару, в сауну, например, а потом обратно, когда ее к нему домой, когда наоборот. Чаще к нему, у нее жилья своего не было, снимала что-то у бабки какой-то. Так вот, когда Лерик этот в ду́рку лег, Ритка с ним расплевалась. И я ее понимаю: на кой черт ей больной мужик, ей здоровый нужен, пусть без денег, но чтоб нормально все было… Ты понял, в общем. А потом, когда ты за Игорька нашего сел, снова с Лериком сошлась, уж не знаю, в курсе рогоносец наш или нет. Прикинь: мало того что они одну бабу делили, так Игорек наш Лерику уколы да таблеточки, для здоровья полезные, прописывал, а тот ему рога… Кстати, Чурсин, я слышал, тоже за забор перебрался, одновременно с дамой сердца.

И все это еле слышно, почти шепотом, чтобы, не дай бог, кто не услышал, хоть и подслушивать было некому — то ли голос его подвел, то ли самому противно говорить об этом было. Зато смотрел при этом на Егора в упор и улыбался, но не ехидно, с двусмысленной усмешкой, а зло и даже с обидой в голосе. Егор молчал, пил чай и вкуса не чувствовал, все крутились в голове Риткины слова: «если бы не та ваша дурацкая вечеринка…» Точно, если бы не она, все было бы по-другому, если бы не выпил тогда лишнего и не полез отношения выяснять, если бы выслушал… Интересно, Ритка с Игорем уже тогда крутить начала или подождала хоть немного, неделю там или две? А что, хороший выбор, мужик он хозяйственный, все в дом тащил, о детях думал. И получили оба все, что хотели, — и дом, и деньги, с ребенком, правда, промашка вышла. Ничего, вылечат своего Пашку, сейчас и не такое лечится…

— Думаешь, она просто так прикатила? — не отставал Роман. Он уже порядком выдохся и откашливался и вытирал покрытый испариной лоб.

Егор смотрел в стенку над головой Романа и все пытался поймать в себе малейшее чувство или эмоцию, или хоть что-то, отдаленно это напоминающее. И не было ничего, ни боли, ни злости, что было бы нормально и естественно, не было, хоть убей. Досада была на самого себя и жуткая, острая жалость потерянных лет, трех лет, что подарил не другу, как тогда казалось, а предателю, дурачку-рогоносцу. Вот дурак, разбрасывался жизнью своей, как хотел, и что в итоге? Обманутый муж и его стерва-жена, женщина, что до одури любил когда-то.

— Еще неизвестно, кому из вас больше повезло, тебе или Игорьку. — Роман поперхнулся чаем и закашлялся.

«Да уж», — говорить не хотелось, Егор просто сидел, откинувшись на спинку стула, и улыбался сам себе. Вот уж в жизни бы не подумал, чем все закончится. А Ритка… Да черт с ней, с Риткой, но Роман прав, прикатила она не зря, и уж больно все складно получается: вчера на ее муженька в больнице нарвались, а сегодня — здрасьте, пожалуйста: «я тебя не забыла, позвони мне…». Сучка. Дешевка. Дрянь.

— О чем говорили? Она тебя о чем-то просила? Предлагала? — откашлявшись, принялся допрашивать его Роман.

— Да, себя, — признался Егор.

— Отлично, — тот хлопнул ладонью по столу, — все правильно, я так и подумал. Соглашайся. Телефон она тебе свой дала?

— Разумеется. — Егор помнил его, даже не пришлось бы заглядывать в телефонную книгу.

— Чудесно. Звони, — распорядился Роман.

— Сейчас? — Егор вместо ответа глянул на часы.

— Нормально, еще только девять часов, детское время, — отрезал тот. — Звони, назначай встречу на завтра. Так, что у нас завтра… — Роман барабанил пальцами по столу и прикидывал в темпе планы. Посидел, подумал и выдал:

— Предлагаю так: ты звонишь ей не сейчас, а чуть позже, ближе к полуночи. Думаю, что Ритка ответит тебе быстро, решит, что ты тут от страсти с ума сходишь и все такое. Ты постарайся ее в этом убедить, ври, изворачивайся, но сделай так, чтобы завтра она за тобой приехала. Везешь ее куда-нибудь и там делай все, что хочешь, но вытряхни из нее душу, если потребуется. Чует мое сердце, наш вчерашний визит в психушку и ее внезапно вспыхнувшая любовь к тебе взаимосвязаны прочно и неразрывно, а вот как именно — это завтра узнаешь. Я вечерком подъеду, и посидим, подумаем. Все, выполняй. Как вернешься завтра — сразу звони.

Этот длинный день наконец закончился, Роман уехал, Егор стоял у калитки еще минут десять. Просто стоял, дышал, смотрел в мутное снежное небо, на низкие тучи, на мокрую яблоню, на просевшие сугробы над грядками. Ветер был новый, свежий, сырой, упругий, он не лез за воротник, не швырял в лицо снег, а норовил сбить с ног, и Егор все никак не мог им надышаться. И стоял, пока не выветрились, не улетели последние чувства, что он до сих пор — что уж там скрывать — испытывал к Ритке. Мелькнула в памяти и пропала мельком виденная когда-то рожа этого Лерика, что колеса водкой запивал и не сдох только благодаря достижениям медицины, и прочее, прошлое, что держало до поры, до сегодняшнего дня, свалилось с него, как старые тряпки. Егор перешагнул порог, закрыл калитку и пошел в дом, разулся в прихожей, тихонько вошел в комнату, присел на диван.

Вика лежала лицом к стене, и, судя по тихому ровному дыханию, крепко спала. Но стоило старым пружинам просесть, замерла, насторожилась, и Егор уже не шифровался, оперся ладонью на стенку над головой девушки, наклонился.

— Это на ней ты хотел жениться? — нормальным, далеко не сонным голосом спросила Вика.

Ну, чего тут, спрашивается, врать, выкручиваться, к чему все это, оба уж не дети, и мало ли что там было. Было и прошло, и больше не вернется, сегодня надо жить новым днем, а не прошлым.

— Да, — сказал Егор и положил руку Вике на бедро, провел вверх, — хотел. Но давно.

Попытался перевернуть Вику на спину, но девушка отодвинулась плотнее к стене и отмахнулась локтем, да так ловко, что ощутимо заехала Егору под ребро. Он охнул, согнулся набок, Вика завернулась в одеяло, всем видом давая понять, что разговор окончен.

— Да ладно тебе, — пробормотал он, но Вика не шелохнулась и не сказала больше ни слова. Пришлось выметаться, топать в соседнюю комнату и устаиваться там среди развалов, что так никто и не удосужился убрать. Полежал, глядя в потолок, достал мобильник и набрал Риткин номер. Длинные гудки, потом короткие, точно она нажала отбой. Еще одна попытка с тем же успехом — Ритка ответила только на третью. Выслушала молча его нарочито спутанную и сбивчивую речь, сказала, что завтра позвонит сама. Егор убрал мобильник и насторожился: показалось или нет, что за дверью кто-то стоит. Поднялся, подошел на носках, приоткрыл — нет, пусто, темно и тихо, только мыши под полом шуршат, Вика, помнится, первые ночи боялась их… А теперь — ничего, спит себе спокойно, злая, обиженная, а может — не спит, ревет в подушку, но так, чтобы никто не слышал, даже мыши. Ничего, отойдет к утру, и все само собой рассосется.

Глава 5

Не рассосалось, Вика с ним не то что говорить — смотреть в его сторону не хотела. Утром молчком прошла в ванную, посидела там под шум воды и вернулась, снова заперлась в комнате. Есть не стала, буркнула что-то вроде «отвали» через закрытую дверь, и Егор больше не настаивал. Сидел в кухне, смотрел то в окно, то на часы и ждал. Самое поганое занятие — ждать, нет в жизни ничего хуже этих пустых часов, бесконечных, долгих, точно вычеркнутых из жизни, когда от тебя ничего не зависит. Позвонит — не позвонит, приедет — не приедет, найдут их тут или нет? Найдут, конечно, это вопрос времени, по самому большому счету они с Викой уже неделю только и делают, что ждут, и уже привыкли. Он точно привык, а вот Вика… Ее не видно и не слышно, затаилась, как мышь, аж злость берет и жалость одновременно, но ситуация — поганей некуда, и надо бы все ей объяснить, но сам пока толком ничего не знает. Не о чем им сегодня говорить, вот и весь сказ.

Из комнаты Вика вышла к вечеру: бледная, щеки запали, глаза сухие, прошла, села на табуретку в углу и принялась натягивать свои сапоги. Егор молча наблюдал за ней из кухни, следил, как та возится с неподатливой застежкой. Справилась, наконец, поднялась, покачалась, проверяя устойчивость, но один каблук подвел, закачался вместе с ней, но Вику это не остановило. Она потянулась к шубке, и тут Егор не выдержал.

— Далеко собралась?

Ответа, разумеется, не последовало, что объяснимо. Ладно, попробуем по-другому.

— Топор с собой возьмешь? Правда, он большой очень, и я забыл, где он лежит. Но если подождешь, поищу, — сменил тактику Егор, но ответа снова не дождался. Вика надела шубку и теперь пыталась справиться с пуговицами, а те так и норовили вырваться. Даже из кухни Егор видел, что руки у девушки дрожат, а нижняя губа снова прикушена, и царапина на щеке стала красной. Вчерашний день и минувшая ночка для обоих даром не прошли, понятно, что Вика сочла себя третьей лишней и торопится уйти, она же видела только то, что видела. Ну, и слышала вдобавок вчера у калитки, а вот вечернее представление прошло мимо нее, впрочем, это вряд ли бы изменило ее решение. И что теперь с ней делать, как убедить, как остановить? Ведь не послушает.

— Иди, иди, тебя там ждут. На болоте, я имею в виду, — негромко сказал Егор. Вика замерла на мгновение, но не обернулась и ничего не ответила, принялась шарить по карманам, ища перчатки. Нашла, натянула кое-как и шагнула к двери, Егор оказался рядом и взялся за дверную ручку.

— Пять человек. Так что насчет топорика я бы на твоем месте подумал, может, парочку спугнешь.

Улыбнулся, но не подействовало, Вика вцепилась в ручку и толкнула дверь. И все молча, не глядя на него, без слез, без истерики, без обвинений и проклятий. Она просто хочет уйти, вот и все, и сама не знает куда, главное — подальше отсюда. Толкает дверь плечом и смотрит в одну точку, короткие волосы растрепались, челка прилипла ко лбу. Егор аккуратно взял Вику за локоть и отодвинул от двери, но девушка вырвалась, крутанулась ловко и бросилась обратно. Выскочила на крыльцо и вскрикнула — Егор схватил ее за капюшон шубы и втащил в дом.

— Не трогай меня! — заорала Вика. — Отойди, не лезь! Не трогай!

Метнулась к двери, толкнула ее и отлетела назад, в комнату, не устояла на ногах и свалилась на пол. Егор грохнул дверью, подошел к Вике, поднял ее и швырнул на диван. Та забилась в угол к окну и смотрела исподлобья, молча смотрела, следила за ним, как волчонок, поджала ноги и терла сухие глаза.

— Дура, — негромко сказал Егор, — ты просто дура. Куда ты пойдешь?..

И осекся, прислушался — звонил забытый в кухне мобильник. Глянул на Вику, закрыл дверь, кинулся в кухню и схватил трубку со стола, глянул на определившийся номер. Ритка, ну кто бы сомневался. Прав Роман, и тогда был прав, и сейчас. Ладно, рефлексия потом, сейчас делаем вид, что все идет по-прежнему, не спугнуть бы ее, Ритка, хоть и курва распоследняя, но фальшь всегда ловила на лету, чувствовала, когда он врет, а когда искренен, точно на исповеди, обмануть ее было непросто, ели только она сама не хотела поверить в эту ложь.

— Привет, — услышал он спокойный, немного усталый голос, — как ты?

— Нормально, — повторил Егор, прислушиваясь, что делается в комнате. А там ничего не происходило, Вика в дверь не ломилась, не орала, не пыталась выйти в окно, что обнадеживало. Может, одумалась?

— Хорошо, — судя по голосу, Ритка улыбнулась, — давай встретимся. Я заеду за тобой через полчаса. Если ты не передумал, конечно.

— Не передумал, — Егору показалось, что эти слова он произнес слишком поспешно, поэтому прежде, чем продолжать, глубоко вдохнул, выдохнул и сказал небрежно:

— Приезжай, я сейчас соберусь.

Из трубки понеслись короткие гудки, Егор убрал телефон, толкнул дверь. Вика стояла напротив и даже не скрывала, что подслушивала. Улыбнулась зло и многозначительно, отвернулась и подошла к окну, Егор остался в коридоре. Ну вот что прикажете делать, если рассказывать все, от и до — дня не хватит, и не факт, что Вика поверит ему, просто пошлет куда подальше и отвернется точно так же. Ладно, и это потом, у них еще будет время поговорить, и ей придется его выслушать, а там будь что будет.

— Мне надо уехать, — сказал Егор, — ненадолго. Не делай глупостей, прошу тебя. Я приеду и все объясню. Это не то, что ты думаешь.

Вика не шелохнулась, смотрела в окно, за которым уже разливался синеватый свет ранних сумерек, так и стояла в своей шубке, запахнув ее, точно в доме было холодно.

— Я вообще ничего не думаю, — услышал Егор, — можешь делать все, что захочешь. Мне плевать, куда ты пойдешь. Проваливай.

Это не обида, это гораздо серьезнее и глубже, чем просто рана от неосторожного слова или действия. Но лечится это быстро, достаточно пары глотков хорошего коньяка и одной длинной ночи, но нет у него времени сейчас ни на то, ни на другое. Хорошо, что коньяк тогда не допили, позже он им пригодится.

Егор оделся, вышел из дома и закрыл дверь на замок, подергал ручку и достал мобильник, набрал Романа. Тот ответил моментально, словно ждал звонка, выслушал, одобрил все и напутствовал:

— Давай, двигай. И вытряси из этой сучки всю душу, пока не расколешь — не возвращайся. Но у тебя все получится, я верю! Ни пуха! — не удержался и съехидничал он напоследок. Егор послал друга к черту и сказал:

— Слушай, тут такое дело… Ты не мог бы через час или полтора ко мне подъехать. Вика тут одна, дурью мается. Я ей ничего объяснять не стал, некогда, сам понимаешь. В общем, я ее в доме закрыл, проверь, как она.

— Психует? — уточнил Роман и хмыкнул понимающе:

— Доверяешь мне? Ладно, так и быть, проверю твою птичку, послежу, чтобы не улетела. Ключ?..

— Там же, — Егор приподнялся на носки и положил ключ на балку, что держала крышу крыльца. Это условленное место знали все свои, знала и Ритка в той, их общей прошлой жизни и запросто могла найти там ключ, если бы захотела попасть в дом. Егор прошел по дорожке, обернулся, уже закрывая за собой калитку. В окнах никого, не шелохнулась занавеска, не видно черного силуэта, вообще ничего не видно. Вика не врет, ей действительно плевать, куда он пошел и когда придет, наплевать, если не вернется. Нормальная реакция, другой после всего вчерашнего и быть не должно. Ничего, уже завтра утром все будет по-другому.

Ритка опоздала на пять минут, красная иномарка подкатила к съезду с прилегающей дороги уже в темноте, остановилась, и Егор сел в пахнущий духами салон. Ритка вопреки ожиданиям губы не дула, наоборот, улыбалась и смотрела многообещающе. Включила музыку погромче, выехала на трассу, разогналась под двести и, вылетев в левый ряд, обходила попутки, как стоячие. Торопится или просто настроение хорошее — пока непонятно, улыбается таинственно и ничего не говорит, только подпевает песне, что гремит из динамиков. Пролетели стороной город, проскочили по объездной и выехали на шоссе, погнали в сторону Москвы. Трафик в этот час был так себе, по дороге шли в основном огромные фуры, Ритка легко обходила их, периодически забывая включать поворотник. Егор следил за ней, смотрел на ее профиль, на закинутые назад волосы, на тонкие, все в кольцах, пальцы, что крепко держали руль, и ждал удобной минуты, чтобы начать разговор. Город давно остался позади, в свете фар мелькали указатели и рекламные щиты, а Ритка все барабанила пальцами по рулю и мурлыкала в такт песенке. Егор глянул на часы, Ритка перехватила его взгляд, приглушила музыку и спросила:

— Как красотка твоя?

— Нормально, — отозвался Егор, — ревнует.

Ритка улыбнулась во весь рот, чуть запрокинула голову, засмеялась и мельком глянула на Егора. Тот повернулся в кресле поудобнее, сел к Ритке вполоборота и принялся рассматривать ее откровенно оценивающим взглядом. Чего скрывать — выглядит она охренительно, как обычно, лицо, фигура, насколько можно разглядеть под шубой, — полный порядок. И улыбка та же, но вот во взгляде что-то не то, словно побаивается она бывшего любовника, едва не ставшего мужем, то ли не доверяет, то ли что-то третье, и пора узнать, что именно.

— Куда мы? — спросил Егор.

— Тут есть одно местечко, недалеко, там и… поговорим, — загадочно ответила Ритка и обошла очередную фуру. Вильнула, вылетела в правый ряд, потом в левый, и Егор заметил, что у Ритки дрожат руки. Отлично, просто отлично, она психует не по-детски и старательно скрывает это, точнее, пытается, и у нее неплохо получалось до этого мгновения, пока что-то не сбойнуло внутри. На скорости под двести сдавшие нервы — это самое то, хорошо, что дорога не скользкая…

— Что за местечко? — не стараясь скрыть улыбку, спросил Егор. — Далеко еще?

— Увидишь, тебе понравится, — отозвалась Ритка, потянулась к карману шубы, где затренькал мобильник. Глянула на экран, нажала отбой, посидела так, держа телефон в одной руке, потом выключила его и бросила обратно. Егор делал вид, что ничего не замечает, смотрел на дорогу, вспомнил местность, проверился, когда пролетели очередной съезд с федеральной трассы, и повторил:

— Далеко еще? Сколько ехать?

И потянулся к Ритке, сделал вид, что хочет обнять ее. Та отшатнулась, но опомнилась в последний момент, улыбнулась как-то просяще и села нормально, а не вжавшись плечом в дверцу.

— Близко, тут рядом неплохой мотель, «Вояж» называется… — она осеклась, глядя на Егора, а тот положил руку ей на коленку. Улыбнулся ободряюще, сжал пальцы и спросил:

— Мотель, значит. Тоже вариант, и не самый худший, отмечу. Это тебя Лерик Чурсин сюда таскал? А тебе понравилось где придется: хоть в подъезде, хоть в подворотне, хоть в машине, где угодно?

Ритка вытаращила глаза, шарахнулась к дверце так, что врезалась в стекло затылком и непременно вывалилась бы наружу, не будь дверца плотно закрыта. Егор поглядывал то на дорогу, то на оторопевшую Ритку, то на спидометр — стрелка там качалась под цифрой «200».

— Да ты что? Что ты говоришь? Какой Лерик, не знаю я такого. Это дружок твой тебе наплел? — перешла она в атаку, не забывая таращить глаза, как всегда, когда пугалась или он ловил ее на вранье. Ничего не изменилось, и Ритка осталась той же дрянью, что и три года назад, что и пять, когда они только познакомились. Сама тогда подошла, между прочим, сказала что-то идиотское, но посмотрела так, что он и поплыл. Баран, это она точно подметила.

— Да он сам ко мне сколько раз подъезжал, сколько предлагал всего, пока ты… сидел. Говорил, что…

Что там Ромка ей говорил, Егору было наплевать, он вчера все сам превосходно слышал и видел. Перехватил руль, повернул вправо, отводя иномарку от отбойника, и снова улыбнулся:

— Да кто только к тебе не домогался, сучка. Ты ж ни одного кобеля не пропустила. И со мной спала, и с Чурсиным. С ним за деньги, а я тебе как прикрытие нужен был? Что ж Лерик-то твой на тебе не женился, или муж твой его плохо лечил? Со здоровьем проблемы? Тормози.

Машина понемногу начала сбавлять ход, Егор вырулил в правый ряд и держал ее у обочины, посматривал на дорожные указатели. Слева, как киты в темном океане, проносились фуры, иномарка ползла еле-еле, грозя остановиться. Ритка отвернулась, бросила руль, сидела как неживая, ткнувшись лбом в стекло дверцы. Странно, что он ей такого сказал, по логике она должна оправдываться во все горло, орать про свою невиновность и искусителя Игорька, что соблазнил, воспользовался коварно ее горем… А она молчит и вроде как глаза трет, хотя нет, ошибочка вышла, она просто закрыла ладонями лицо, наплевав на все, что происходит вокруг. И давно бы они под фуру какую влетели, если бы он руль не перехватил. «Со здоровьем проблемы» — что тут такого, спрашивается? Ничего, но если подумать…

— Погоди, — Егор смотрел в лобовое стекло на дорогу и на их отражения, на указатели. Взял еще правее, включил правый поворотник и через триста метров съехал с трассы. Покрытие тут было неважным, машину затрясло, замотало, он едва успел увернуться от выскочившей из-за поворота встречной легковушки, словил недовольный гудок и, надо думать, соответствующий жест в свой адрес, но через секунду и думать об этом забыл. Осенило вмиг, осталось только проверить, в том ли направлении мыслит.

— Погоди, — повторил он, — этот Чурсин… Он что — отец твоего Пашки?

Сам обалдел, увидев реакцию Ритки — ревет чуть ли не в голос, дрожит и за каким-то чертом пытается открыть дверцу: выйти на ходу собирается, не иначе. Егор придержал Ритку за плечо, одновременно ведя иномарку по обочине, заметил колею в снегу, свернул туда. Машину заболтало по сторонам, она еле ползла в сугробе, пока не ткнулась передними колесами в поваленное, незаметное под снегом деревце и встала. Ритка дернулась выйти, Егор осадил ее, бросив руль, развернул за плечи к себе.

— Это что же у нас получается, — медленно проговорил он, глядя на темные полосы у нее под глазами, — Лерик — папаша вашего уродца? А ты, дрянь, вовремя подстроилась под Игоря и замуж вышла уже беременной? Ах ты умница моя.

Ритка смотрела куда-то мимо него вовсе уж остекленевшим взглядом. От блеска и показной страсти не осталось и следа, она напоминала Егору стог сена, что небрежно собрали и бросили на краю поля, оставили мокнуть под дождем. И он мокнет, расползается помаленьку — что само отвалится, что зверь проходящий отщипнет.

— Я не помню, у Пашки твоего ДЦП или олигофрения? Ладно, не говори, я и сам знаю, что это не лечится. Вот Игорек попал, подвезло ему, кто последний, тот и папа, получается?

И сам едва успел отшатнуться — Ритка молча кинулась на него, норовя вцепиться ногтями в лицо.

— Кто? — шипела она. — Кто тебе сказал? Откуда…

— От верблюда, — Егор перехватил Ритку за руки, сжал ей запястья, сильно сжал, так, что она вскрикнула. И, продолжая держать так, сказал:

— Ори сколько хочешь, но учти — мы тут одни, тебя ж только летом найдут, кости твои, если зверье раньше не растащит — оно к весне голодное. Колись, сучка, что тебе от меня надо? В мотель зачем везла? Про страсть свою мужу споешь, мне правда нужна.

Ритка дернулась еще пару раз, скривилась от боли, выматерилась так, что любому бомжу было бы не стыдно. Егор чуть ослабил хватку, тряхнул Ритку, и она сказала, не глядя на него:

— Мне… приказали привезти тебя в этот «Вояж». Привезти одного вечером и ждать.

— Чего ждать? — перебил ее Егор. Дело становилось все интереснее, на место злости пришел кураж: условленное место, вечер, привезти одного… Одного. Увести из дома и доставить в мотель, где надо ждать. А Вика осталась одна в доме. Бандиты искали ее, он был им не нужен, он просто мешал. И Ритка отлично справилась с этой задачей. И прошло уже…

Он разжал руки, посмотрел на часы, на Ритку. Та сжалась под его взглядом и пролепетала:

— Я не знаю, честно. Мне сказали, я…

— Все сделала. Молодец. А теперь давай назад. Быстро!

И убил бы ее к чертовой матери, прямо здесь, в этом снегу среди елок и густого подлеска, но удержался кое-как. Сидел, не сводя с Ритки глаз, пока та сдавала назад, пока разворачивалась, пока выезжала на трассу и поворачивала обратно. И снова топила по левой полосе, вцепившись обеими руками в руль и не сводя с дороги глаз, снова мимо и назад пролетали машины, показались слева и пропали огни города, трасса вильнула вбок, уходя дальше на северо-восток, а иномарка скатилась на прилегающую дорогу.

Еле ползла, скребла брюхом по ледяной корке, скрипела, как дверь старого сарая, но дотащилась-таки, встала у забора. У покореженного столба и щита, что валялись на земле, у сломанной яблони, надо думать, основательно помявшей напоследок чей-то бампер. Напротив калитки догорал вместе с домом черный внедорожник, стоял, просев на диски, и глубоко ушел в снег.

Егор выхватил из замка ключи зажигания, выскочил из машины, бросился, увязая в снегу, к забору и дальше, к догоравшим развалинам. Дома не было, от него осталась груда досок и пластика, они еще дымились, снег вокруг был черным, летали хлопья сажи и воняло горелой пластмассой. Деревья и кусты, что росли рядом, почернели и обуглились, сквозь скрюченные ветки просматривались не потухшие пока угли огромного костра. Егор подошел к провалившемуся крыльцу, отшатнулся — жар был еще слишком силен. Бензина, наверное, плеснули, занялось все в один миг и сгорело быстро, будет догорать теперь до утра. И пожарные не приехали — их и вызвать-то некому, да и незачем.

Егор пошел было вокруг развалин, точно надеялся еще на чудо, расстегнул куртку, подхватил с земли чистого снега, бросил в лицо. Шагнул было к внедорожнику, отшатнулся, пошел обратно, не оглядываясь, ничего не чувствуя, без единой мысли и чувства, просто смотрел на развалины и обгоревшую машину. Вика была в доме, он сам запер ее внутри, и хорошо, если она успела сообразить и выскочить через окно. Хотя нет, рамы он собственноручно заколотил еще осенью, когда готовился к зимовке, прежде чем перебраться на дачу окончательно. А Роман, верный обещанию, приехал. «Ключ под ковриком»…

Ритка топталась у машины, таращилась на пожарище. Завидев Егора, шмыгнула в машину и выглядывала из-за стекла. Егор подошел, открыл дверцу и вытащил Ритку из салона, впечатал ее спиной в заднюю дверь, сказал, глядя в расширенные, как у наркомана, зрачки:

— Слушай, сука. Если они… если их нет в живых, я тебе хребет сломаю. Снова сяду, но плевать, не жалко. Это не грех, мне на том свете в зачет пойдет. Звони, паскуда.

— Куда? — придушенно прошептала Ритка.

— Тому, кто тебя ко мне послал. Скажи, что все в порядке, скоро будем. И что я надрался в дрова, сам идти не могу, пусть встретят. Звони, гадина.

И позвонила, как миленькая, прочирикала в трубку, что едут, что уже близко, все сказала, как он велел. Егор сел за руль, завел машину, Ритка побежала вокруг и едва успела плюхнуться рядом, дверь закрывала уже на ходу. Все повторилось — кочки на проселке, съезд на расчищенную до асфальта федеральную трассу, гонка за двести, тяжелые фуры, что мелькали по обеим сторонам, как рыбы в аквариуме, машины, свет в глаза, огни, указатели. Но появилось и нечто новенькое — поздним вечером на работу вышли проститутки, легко одетые барышни бродили по обочине, подходили к остановившимся машинам, садились в них или, не сторговавшись, отваливали прочь. Одна, две, три — шлюх становилось все больше, располагались они чаще и в основном группами, индивидуалки пропали или тоже сбились в стаи. Егор сбавил скорость, присматриваясь, остановился, и к машине направились сразу две девицы.

— Групповуха у нас будет, — пояснил Егор молчаливой Ритке. Она последние четверть часа рот не открывала, сидела, вцепившись зубами в костяшки пальцев, растянула губы то ли в улыбке, то ли в оскале и закивала, выражая полную готовность поучаствовать в развлечении. Егор перегнулся через нее, открыл другую дверь и выкинул Ритку из машины. Девицы сбились с ровного шага, застопорились, глядя на барахтавшуюся в снежной каше Ритку. Та села наконец на задницу и заорала, даже, скорее, завыла, точно дворняга на помойке, потянулась к машине.

— Иди, иди, поработай, вспомни молодость! — Егор грохнул дверцей, выкрутил руль и погнал, как Ритка недавно, по левой полосе в сантиметрах от отбойника. Погнал, обходя попутки, не побрезговал и встречкой, когда отбойник закончился, пролетел по разделительной, глядя только перед собой, только на дорогу, и сбавил скорость уже перед поворотом, где в стороне от трассы и находился этот «Вояж». Дешевое грязноватое заведение с общим сортиром на единственном этаже, здесь номера сдают по часам, и клиенты привозят тех самых «девочек», что бродят вдоль дороги, привозят на час или полтора, в зависимости от тарифа «феи». Отличное место, зачетное, Лерик определенно знает толк в извращениях. Егор въехал на почти до отказа забитую парковку перед мотелем, выключил дальний свет и заглушил двигатель. Подъехать и ждать, она сказала… Снова ждать, сидеть истуканом и смотреть на дверь под голубеньким навесом, просто сидеть, а не рвать в клочки тварь, что опередила его, успела раньше, отняла последнее. Ждать…

Недолго, к счастью, его самого ждали и вышли встретить, едва красная иномарка остановилась между фурой и грязным по самую крышу «бычком». Встречающего Егор заметил сразу: плотный, плечистый юноша в темном, не таясь, вышел из дверей и направился к машине. Шел быстро, но не бежал, топал, наклонив башку, обтянутую черной шапкой, руки вытащил из карманов и попер к цели. Сунулся со стороны пассажирской дверцы, открыл ее, и цели внутри не обнаружил, более того, там вообще было пусто. Осмыслить это юноша не успел, Егор выскользнул из-за тяжелогруженного, просевшего «бычка», удачно загородившего обзор со стороны мотеля, зажал юноше ладонью нос и рот и несильно огрел по виску обломком бордюра, подобранным здесь же. Молодой человек успел только дернуться от неожиданности, как для него почти все закончилось, Егор оттащил его к мусорным бакам, уложил на спину и обхлопал в темпе. Под полой длинной куртки обнаружились открытая кобура и небольшой, весело блеснувший в отблеске фонаря у въезда на парковку, серо-стального цвета пистолет — то ли браунинг, то ли что-то очень на него похожее. Находка оказалась и как нельзя кстати, и озадачила одновременно — товарищ на земле явно не был простым пехотинцем из гвардии Лерика. И физиономия юноши показалась Егору знакомой, они уже встречались раньше, но где и когда — вспомнить он не мог. Егор глянул на полуживого «гвардейца» и с силой хлестнул его по щекам. Наклонился, проверил эффект и повторил процедуру, повторял до тех пор, пока с земли не раздалось мычание и что-то вроде «хватит» — тот приходил в себя.

Приоткрыл глаза, приподнялся на локтях и замер, глядя в черное дуло пистолета, что маячило перед носом. Покосился на Егора, скривился и зажмурился с таким видом, точно сблюет сейчас, и было отчего — запашок от помойки шел такой, что подташнивало и Егора. Задерживаться здесь было не с руки, он впечатал дульный срез браунинга юноше между глаз и сказал:

— Ритка просила передать, что не приедет. Меня ждал? Не слышу…

Флажок предохранителя плавно пошел вперед и вниз, раздался еле слышный щелчок, юноша дернулся и вытаращился на Егора. Дернулся было отползти назад, к мусорке, но свалился на спину и захлопал по грязи руками, пытаясь подняться. Егор надавил ему на грудь коленом, вжал с силой и повторил:

— Меня ждал, спрашиваю? Кто прислал, зачем? Я на тебя, если что, патроны тратить не буду, так проще будет…

Сжал тому пальцы под нижней челюстью, надавил ладонью на кадык и впечатал в асфальт. Присмотрелся к «пациенту» и понял, что не обознался — это был один из тех, кого собственноручно спустил с лестницы. «Квартира у тебя сгорела, подчистую. Дверь менты или пожарные выбили, на одной петле висит, а внутри шок и трепет», — Роман точно рядом стоял и сам сказал это, а не померещилось. Егор обернулся на всякий случай, но увидел только задний бампер красной иномарки и подсвеченную издалека грязную лужу под ней. Сжал пальцы еще сильнее, пока бандит на земле не захрипел, уже подыхая, подержал и ослабил хватку. Тот плевался и кашлял, дергался, как муха на липучке, тянулся к горлу и даже попытался ударить Егора коленом. Он приложил оппонента затылком об асфальт и повторил:

— Кто тебя прислал? Что приказали?

Говорить тому было неудобно, он захлебывался слюной и пеной, хватал Егора за руки, но, получив рукоятью пистолета по пальцам, притих и в придушенном шепоте Егор разобрал: «В двенадцатом человек тебя ждет».

— Спасибо, друг. Ты мне очень помог, — Егор отпустил юношу, тот немедленно перевернулся на живот, приподнялся на локтях и, заходясь в кашле, принялся отплевываться, но мучился недолго. Егор постоял рядом еще немного, посмотрел на несчастного и врезал ему по затылку тем же обломком, что предусмотрительно бросил себе под ноги. Глянул на неподвижное тело, потом выщелкнул из рукояти магазин — полна коробочка, шесть штук патронов один к одному, сидят плотно и поблескивают круглыми толстенькими боками, глаз радуется. Загнал магазин обратно, наклонился над бандитом — тот лежал носом в грязь, не шевелился и вроде как не дышал. Проверять пульс, рефлексы и прочее Егор не стал, оглянулся, посмотрел по сторонам. Поблизости никого, голосов не слышно, машины со стоянки не трогались, новых не появилось. Окна мотеля светились через одно, шторы на всех плотно закрыты, из здания никто не выходил, он бы заметил. И если на помойку никто ночью не сунется, то человека найдут только с рассветом, уж больно удачно он лежит, почти полностью уместившись в пластиковый загончик под крышей, где и помещались вонючие контейнеры. А если сунутся, то… То к этому моменту желательно оказаться подальше отсюда.

Егор быстро пересек парковку, взбежал на крыльцо и открыл дверь. Пахнуло теплом, плесенью и канализацией, коридор здесь расходился в обе стороны, в центре что-то вроде стойки ресепшена, откуда выглядывает заспанная тетка в свитере и теплой жилетке поверх, пока только смотрит, соображая спросонья, как реагировать: орать или подождать.

— Я в двенадцатый, — опередил ее Егор, — меня там человек ждет. Я ненадолго.

Тетка сгинула с глаз долой, угнездилась за стойкой, Егор глянул на номера комнат и шагнул вправо. Шел тихо, смотрел на двери, из-за которых доносились пьяные голоса, смех и недвусмысленные вздохи — тонкие переборки скрывали только видеоряд, звуки через гипсокартон проникали беспрепятственно. Попался на пути мутный объект в сползавших трениках, что топал по направлению к сортиру, прошел мимо, не глянув на Егора, и побрел себе дальше. Егор посмотрел тому вслед и пошел прикидывая на ходу: видели ли из окна подъехавшую машину и все, что было потом. Получалось, что видели, окна двенадцатого номера смотрели на дорогу и парковку перед мотелем. Однако выйти из номера никто не пытался, и из-под двери в полутемный коридор падала полоска света, и, как Егору показалось, раздались чьи-то шаги. Значит, Лерик — один или с парочкой подручных — ждет его в номере, все видел, в том числе как «пьяный в дрова» Чалов идет к мотелю, и решил, хоть обстановка внезапно изменилась, подождать его здесь. Ждет — это хорошо, это правильно, и вряд ли будет стрелять, если не совсем дурак, конечно. Но на всякий случай Егор спрятал пистолет за пояс джинсов, прикрыл полой куртки и постучал в дверь. Прислушался — тихо, точно в номере никого нет, повторил уже сильно, нетерпеливо и в последний момент успел отпрыгнуть к стене. С той стороны кто-то шел не спеша, остановился, погремел ключами и открыл дверь. Егор только того и ждал, рванул створку на себя, вломил оказавшемуся напротив человеку рукоятью пистолета по переносице, пнул по голени и ввалился в номер, осмотрелся моментально, но больше никого не узрел. Две кровати, тумбочка между ними, сине-зеленый половичок на полу, круглый плафон под потолком, облезлые рябые обои — та еще обстановочка, но сойдет, в самый раз, чтобы получить час любви согласно прайсу. «Хорошее местечко» — назвала мотель Ритка, ну, ей с Лериком виднее…

Егор закрыл дверь, повернул ключ в замке, сгреб человека, что согнулся пополам у двери и отплевывался, вытирая хлынувшую из носа кровь, за грудки, встряхнул… И сам оторопел, смотрел на того, чувствуя, как снова накрыло, припечатало к месту поганое «так не бывает». Но было, существовало и не желало убираться прочь, ибо некуда было, они снова были с ним один на один — напротив, прижатый к стене, стоял Игорь, лысый, растолстевший, но тот самый, кого считал другом, кому помог и кого сам просил о помощи. Стоял, шмыгал носом и тянул к лицу руки, чтобы вытереть кровь. И смотрел странно, без удивления, со страхом, что объяснимо, но глаза не таращил, рот от изумления не открывал и вообще молчал — то ли от радости дыхалку сперло, то ли черт его знает, что там у него переклинило. Но ждал, точно ждал и дождался, по роже видно.

Наваждение схлынуло, Егор с разворота швырнул Игоря на кровать, тот тяжело плюхнулся на старое покрывало, кровать томно заскрипела и покачнулась. Игорь вытер нос рукавом и потянулся к сумке, что лежала на тумбочке. Обычная сумка, похожа на те, в которых носят ноутбуки, в два раза меньше, но такая же плоская. Егор дернул ее за длинный ремень, перекинул на другую кровать, сел напротив. Игорь отвел взгляд, положил руки на колени и не двигался, Егор рассматривал его, все еще не веря своим глазам.

«Обознался? Нет, это он, точно, хоть и разжирел за три года» — они молча смотрели друг на друга, тишина стала вовсе уж невыносимой, за стенкой кто-то качественно и душевно храпел, из кабинета через коридор доносились звуки попойки. Оргия была в разгаре, бляди ржали, звенела посуда, орала музыка — самое место и время, чтобы поговорить о прошлом, проговорить и поквитаться. Вот где их судьба-затейница свела, стоит, поди, в сторонке и хихикает в кулак, ждет, что будет дальше. Впрочем, чего ей ждать, она и так все отлично знает, сейчас дернет за ниточку, и концерт начнется, но уже вживую, а не по сценарию, что где-то в астрале сочинили. Егор не выдержал, положил пистолет на сумку, накрыл его ладонью и откинулся к стене, глядя на Игоря.

— Привет, давно не виделись. Меня ждешь?

Чего угодно ждал — оправданий, вранья, ждал, что тот будет выкручиваться и удивляться притворно — надо же, какая встреча! Ничего этого и в помине не было, кроме того, что Игорь задрал голову, зажал нос, чтобы остановить кровь. И, чтобы сомнения всяческие на этот счет развеять, кивнул, глядя в потолок.

— Я тоже рад, — Егор смотрел на бывшего друга, гадая, как тот поведет себя дальше. «Человек в двенадцатом номере», — сказал тот, у помойки, не назвал только имя, но теперь все встало на свои места.

— Дружок твой, что меня встречать вышел, там остался. Может, выживет, а может, и нет, — сказал Егор. Игорь чуть скривил губы — плевать, мол, не моя забота, глянул на Егора и привалился к стенке.

— Ты сказал Ритке меня сюда привезти?

— Нет, — голос у Игоря был гнусавый, с хрипотцой, но спокойный, обычный голос, даже уставший, как показалось Егору. Ждал его Игорек и заранее знал, кого этот бандерлог сюда притащит, знал, кто привезет, все знал, гаденыш. Но соображает хорошо, быстро, понимает, что отпираться и разыгрывать радость от внезапной встречи не просто глупо — опасно, вот и сидит паинькой, смотрит так, словно знает, что все будет по-его, и никак иначе.

— А кто? — Игорь снова покривился, шмыгнул носом и поправил сбившуюся толстовку. Из-за ее ворота выпала здоровенная золотая «якорная» цепь, обвитая еще десятком, если не больше, мелких, но тоже из благородного металла, цепочек. На среднем пальце правой руки блеснули камни в здоровенной печатке, из-под рукава показался желто-белый браслет тяжелых дорогих часов. Егор осмотрел Игоря с ног до головы — весь цацками обвешан, а одет скромно: джинсы, серая толстовка, малость замазанная кровью, черные ботинки на тонкой подошве. И выглядит неплохо, только вид такой, словно не выспался, взгляд мутный какой-то и безразличный, что ли.

— Да какая разница — кто, — проговорил Игорь, — что это изменит? Если узнать что хочешь, так ты спрашивай, не стесняйся.

Тон и голос ничего хорошего не сулили, Игорь не дергался, руки держал на виду, не суетился, и объяснение было только одно. Тот, во дворе, хоть и с серьезной «игрушкой» в кобуре, — это прикрытие для чего-то важного, сложного, для того, с чем рыхлому Игорьку справиться не под силу, у него другая задача. И что бандерлог у помойки сейчас лежит носом в землю, ничего не меняет, сюда в любую минуту налетит группа поддержки, подорванная по тревоге той же Риткой, если уже не на подлете. Вот дружок бывший и не дергается и даже демонстрирует готовность к диалогу.

— Ждал меня зачем? Что тебе от меня надо? — спросил Егор. Игорь снова смотрел в потолок, аккуратно держа себя за кончик носа двумя пальцами, но перед тем, как задрать голову, глянул косо на сумку, что лежала у Егора под ладонью. Тот взгляд перехватил, расстегнул «молнию» и обнаружил внутри коробочку со шприцем и две ампулы с прозрачной жидкостью. Впрочем, шприц уже был готов к употреблению, внутри плескалось что-то вроде воды, Егор надавил на поршень, и несколько капель упали на покрывало.

— Это что? — Игорь не шевелился и по-прежнему смотрел вверх, шмыгая носом.

— Аминазин, мощное седативное и в зависимости от дозы снотворное средство. Снижает двигательную активность и угнетает условные рефлексы, сознание при этом полностью сохраняется, пациент адекватен происходящему…

— Пациент, — зацепился за последнее слово Егор, — пациент, говоришь. Мне приготовил? Спасибо, друг. И за три года спасибо, и за мать, и за все прочее. Все сделал, как я просил, век не забуду.

Желание встать и медленно, не торопясь и не отвлекаясь на посторонние раздражители, разбить поганцу башку о подоконник стало непереносимым, Егор прикусил костяшки пальцев и смотрел в пол. Посидел так с минуту, потом бросил на протертый половичок шприц и ампулы, растоптал, откинулся к стене, выдохнул и посмотрел в окно. Парковка, как и предполагалось, была прямо перед окнами, «бычок» никуда не делся, Риткина иномарка тоже, и пока никто не орал, не метался у вонючих бачков, обнаружив среди них бездыханное тело, но это вопрос времени. Найдут бандерлога, и очень скоро, шухер поднимется до небес…

— Заткнись, Чалов, — прогнусавил Игорь, — ты думаешь, мне тут легко было? Думаешь, тебе одному досталось? Я того мужика только полгода как во сне видеть перестал, да что там во сне, он мне наяву являлся. Ржешь? — он перехватил усмешку Егора и вмиг озверел, лысина и шея пошли красными пятнами, глаза сощурились, а голос стал еще глуше и злее.

— Я два года на нейролептиках сидел, думал, сторчусь на фиг, галлюцинации начались, бессонница, паранойя — полный набор. По улице идти спокойно не мог, везде мне этот Яковлев с дырой в башке мерещился, и днем и ночью. Пить пробовал — не помогло, препараты ненадолго тревожность и страх убрали, но потом только хуже стало. Помню, как я в гараж пошел, а Яковлев этот там меня ждет, сидит в машине и бутылка у него из башки торчит, а он сидит, сука, и улыбается, рожу бородатую скривил, глаза выпучил… А сам дохлый, весь в трупных пятнах, в башке черви… Я вешаться пытался, но крюк из стены вылетел, — Игорь говорил так спокойно, точно книжку читал, и Егору вдруг стало не по себе. Оба они, что ворюга многодетный, что Игорь, друг друга стоили, только Яковлев сгнил давно в могиле, а вот Игорю пока отсрочка вышла.

— После этого я у нас в стационаре полежал, прокололся, курс прошел, вроде полегчало. Случай замяли, сделали вид, что ничего не было, да и я на поправку пошел. А потом, где-то через полгода уже, домой с работы ехал, в Пашкин день рождения как раз и… Не знаю, откуда этот урод пьяный взялся, сам на велосипеде мне под колеса въехал. Правда, менты его на обочине нашли, но он от удара отлетел, я помню!

У него снова пошла из носа кровь, но Игорь не обращал на нее внимания, тер рукавом толстовки верхнюю губу и, опершись локтями на коленки, смотрел на Егора, на пистолет, что лежал на покрывале. Смотрел, кривился, как от водки, и говорил, глядя в стену за плечом Егора:

— Я плохо соображал тогда после лечения, но ехал тихо, я помню. А тут — менты, «Скорая», труп в мешке, подписка о невыезде. Я не убивал его, не убивал, это случайно получилось, я просто ехал домой…

Он просто ехал домой, обдолбанный, как последний нарколыга, и случайно убил человека. Перепугался так, что запил бы, если бы не препараты, на которых прочно и давно сидел, перепугался так, что начисто перестал соображать, взял отпуск и прятался от всех, в том числе от собственного адвоката, а тот принес благую весть. Родственники погибшего, люди небогатые и вообще недалекие, шли на мировую, но с условием в несколько сотен тысяч рублей, и взять их Игорьку было негде. Больной сын, безработная красавица жена, сам только-только из депрессии выкарабкался, ну какие деньги, о чем вы… И светила Игорьку тюрьма, настигала, подлая, с опозданием в полтора года, но тут за дело взялась Ритка. Деньги волшебным образом нашлись, и очень быстро, их даже не надо было отдавать, ни проценты, которых не было, ни сам долг, что списался сам собой. О деньгах вообще никто не говорил, потребовалось другое.

— Услуга за услугу, как говорится. Я ставлю диагноз и подписываю документы на определенного человека, дальше наблюдаю за ним, пока…

— Пока он не умрет, — закончил Егор. Ярость удалось кое-как подавить, он даже мог говорить не сквозь зубы, а почти нормально, только слегка невнятно — язык плохо слушался, и губы немели, словно укололся-таки аминазином, и теперь, невосприимчивый к внешним раздражителям, наблюдает за Игорем, как за чужим и ничего ему плохого не сделавшим человеком. Но справился с собой, выговорил кое-как:

— На тебе теперь двоих кровь, как отмаливать собираешься? Ты уже двоих убил, да какое там, двоих… Сколько всего на тот свет отправил, ты считал, паскудник? Скольким ты смерть прописал, скольких в ду́рке своей угробил? Ты считал, спрашиваю?

Получалось неубедительно, интонации исчезли, смыло их злостью, отвращением и чем-то вроде брезгливости. Игорь вытер с лица кровь, улыбнулся снисходительно и с жалостью, даже с состраданием посмотрел на Егора.

— Не считал, это не мое дело. Мне человека привели, я осмотрел и подписал, что сказано, а дальше не моя забота. Мне платили, я подписывал и снова подпишу, если понадобится. Я ж не для себя старался, Чалов, я для Риты, для Пашки, для сына. Он болен, ему врачи хорошие нужны, лекарства, операция, сказали, помочь может, он ходить будет. Да ради сына… я бы и мать твою шизофреничкой сделал, и тебя самого, и… Да плевать мне, кого, лишь бы Пашку на ноги поставить.

Снова смотрел задумчиво и безразлично, вытащил из кармана джинсов мобильник и принялся набирать номер. Егор трубку у него из рук вырвал, вытащил аккумулятор и зашвырнул под кровать. Посмотрел на Игоря, представил Ритку рядом с ним, Лерика этого, что видел раз в жизни и рожу его плохо помнит, представил в красках, в цвете и объеме, усмехнулся, перехватил тревожный взгляд дружка-паскудника.

— Что?.. — Егор оборвал его, не дал сказать, взялся за пистолет, и Игорь напрягся, не сводил с оружия глаз.

— Да не трясись ты, стрелять я в тебя не буду. Я не об этом… Ты в курсе вообще, что Пашка не твой сын? Нет? Странно, я думал, ты знаешь. Кинули тебя, Игорек, кинули, Ритка кинула, как и меня. А ты обрадовался, подобрал сучку с начинкой, думал — твоя, а оказалось… Да еще и урод вдобавок. Нет, ты серьезно не в курсе? Твою ж маму, как мне повезло, три года — это я еще дешево отделался.

И надо бы слаще месть придумать, да некуда, да и не выдумать такое человеку, сама жизнь их снова свела, чтобы одного носом в грязь сунуть, а второго… Это пока вопрос, но Игорек… Заплачет сейчас, ей-богу заплачет, побледнел, тянет цепочку, точно она его душит, а руки дрожат, губы тоже, мямлит что-то и пытается встать.

— Ну, давай, в рожу мне дай, — предложил Егор, — валяй, жги, рогоносец! Нет, я тоже хорош, чуть не повелся на «любовь», что мне сучка твоя посулила, но ты… Слушай, а Чурсин, часом, не у тебя лечился? Я так и думал… Ты ему таблеточки, а он тебе рога и приплод неполноценный. У наркоманов так бывает, я слышал, когда на «Скорой» работал, врачи говорили…

Игорь вскочил на ноги, плюхнулся обратно, прикусил губу и закрутил головой по сторонам. В стенку посмотрит, на Егора, на коврик, что сбился под ногами и наполовину уполз под кровать, снова на Егора. Вскочил, сжав кулаки, и выдал наконец:

— Врешь, врешь, Чалов, это брехня, быть того не может… Рита…

— Сама тебе все расскажет. Потом, если захочешь, — Егор толкнул Игоря в грудь, тот рухнул на кровать и приложился затылком к стене. С него хватит, они сказали друг другу все, тема прошлого закрыта, опечатана и сдана в архив. Проехали.

— Ритка мне все рассказала, что знала, конечно, и про любовника своего, Лерика, и про остальное. Это он тебе клиентов подсовывал, чтобы ты из них шизофреников делал недееспособных за мзду малую?

Блефовал, конечно, но сработало, Игорь кивнул, снова сжал кулаки и сидел так, глядя на драные обои. Все верно, только за немалую, ясное дело, дом за забором таких денег стоит, что простому смертному жизни не хватит, чтобы на кладовку в тамошнем коттедже заработать.

— Я вас всех в гробу видел, — признался Егор, выщелкнул из рукоятки пистолета магазин, загнал обратно и спросил, глядя на побледневшего Игоря:

— Вику кто убил? И Ромку? Сам Чурсин постарался или волки его? Одного я пришиб, не знаю, дышит ли. И до остальных доберусь, ты мне только скажи, где искать, и мы с тобой в расчете. Слышишь, нет?

Стволом подцепил Игоря за подбородок, поднял ему голову, посмотрел в глаза. Тот заморгал, вздохнул хрипло и сказал, как выплюнул:

— Жива твоя девка, кому надо ее убивать. У меня она, под уколом, чтоб не орала, шума от нее много. Жива, а Ромка… Это твой грех, а не мой, ты его в свои дела втравил…

— Я втравил, я и отвечу, — Егор упер дульный срез пистолета Игорю под нижнюю челюсть, вдавил вперед и вверх, задирая голову, заставляя встать. Тот поднялся, стоял, нелепый, толстый, руки по швам, рожа в засохшей крови и косился на Егора, левый глаз дергался, рот повело набок.

— Одевайся, поехали. Девчонку мне отдашь, и брата ее тоже. Тебе за него сколько заплатили? Нет, мне просто интересно, почем сейчас превратить здорового молодого мужика в инвалида. Иди, мразь.

И толкнул Игоря к вешалке. Тот нацепил на себя дубленку, запахнул ее и первым вышел из номера. Егор шел следом, пистолет не убирал, прислушивался ко всему, что доносилось из-за дверей и с улицы. Ничего подозрительного, пока шли к выходу, не уловил, кроме пьяного бреда да стонов любви, на парковке тоже все было тихо. Тетка с «ресепшена» не удостоила их взглядом, во двор вышли благополучно, Игорь топал впереди и на ходу достал ключи от машины, тренькнула сигнализация. Черная плоская «Мазда» приветливо мигнула фарами, Егор уселся на переднее сиденье, положил пистолет на колени.

— Не дурить у меня, — предупредил Игоря. Он огрызнулся невнятно, завел двигатель и тронул машину вперед. Та плавно взяла с места и выехала на полупустую уже трассу, понеслась по своей полосе вдоль леса, прилегающих дорог, сугробов и шлюх, чьи ряды основательно поредели, и Егор, как ни присматривался, Ритки среди них не заметил.

А вот муж ее по сторонам не смотрел, вцепился в руль обеими руками, согнулся, только что на «баранку» грудью не лег, глядел строго перед собой и на Егора внимания не обращал, точно и не было его здесь. Но на полдороги отошел, выпрямился, откинулся на спинку и глянул на пистолет, на Егора, скучно глянул, нехорошо, но промолчал, повернул досрочно облысевшую, как и было предсказано, голову и больше не двигался, машину держал ровно, не гнал, как истеричка жена, строго соблюдал ПДД и даже зачем-то пристегнулся, хоть уже минут пять как съехали с федеральной трассы, проскочили мимо заброшенного поста, где бросили тогда инвалидную «газель» и прямым ходом катили к психбольнице.

Охранник на въезде даже не вышел из будки, посмотрел в окно, приставив ладони к стеклу, и шлагбаум сам собой взмыл к черному небу. «Мазда» покатила по дорожке к третьему корпусу, где светились несколько окон на каждом из двух этажей, и остановилась у крыльца. Егор вышел первым, запихнул пистолет за ремень на пояснице, глянул на стоявшего по ту сторону машины Игоря. Ни слова, ни взгляда от него не дождался, тот вдохнул глубоко, потянул цепь на шее знакомым жестом из «той» еще жизни — он всегда делал так, когда волновался или решался на что-то, чем и выдавал себя. Задумал что-то друг старинный, и явно недоброе, потому как вдруг резко и осанка откуда-то взялась, и плечи расправились, и вообще выглядит он сейчас настоящим зверем начальником, что прикатил в ночи проверить раздолбаев подчиненных. Те шуршали с искренним испугом и подобострастием, в фойе их набежало человек семь или восемь, стояли кто поодаль, кто в непосредственной близости от руководства. В основном — здоровенные, кто под центнер весом, а кто и поболе, тетки под полтинник в застиранной зеленой спецухе, все жирные, мощные, с цепким ненавидящим взглядом. Но затесалась в их стайку и пара-тройка мужиков со скучными, даже сонными лицами и габаритами поскромнее.

Егору даже стало немного не по себе — на него смотрели все, кто не заглядывал в рот «дорогому Игорю Владимировичу», что шествовал через фойе к лестнице. Поманил к себе тощую короткостриженую тетку в относительно чистом халате и черных тапках с цветочками, притормозил и что-то сказал ей. Та, как показалось со стороны, попыталась возразить, Игорь остановился, развернулся неожиданно легко и едва не сшиб тетку со ступенек, она еле успела отскочить и побежала наверх. «Сейчас» — разобрал Егор, обогнул оторопевшую женщину, судя по бейджу на халате — дежурного врача, обогнал Игоря и остановился на площадке второго этажа.

Тут было поприличнее, чем в двух корпусах у дороги — и стены обшиты светлым пластиком, и проводка новая, аккуратно убрана в короба, и на полу пусть дешевый, но ламинат, а не волнистый линолеум. И пахнет непротивно, и цветы на подоконнике имеются, и окна пластиковые, и двери новые — не психбольница, а обычная контора средней руки. А уж кабинет Игорек урвал себе и вовсе зачетный — большой, в три окна, с превосходным ремонтом и новой мебелью, да еще и огромным монитором на рабочем столе, с диваном, креслами, изящным деревцем в кадке в простенке и шкафами под потолок с матовыми стеклянными дверцами. И с табличкой на светлой двери, золотой табличкой, с черными буквами: «Мартьянов И. В., главный врач». И выглядит солидно, и звучит веско — без угрозы, но внушительно.

Игорь вошел, швырнул ключи на длинный стол, что протянулся через весь кабинет, сел в кресло за тем самым монитором, развалился, только что ноги на стол не положил. Егор сел справа от Игоря и сказал:

— Обоих сюда веди.

— Да уж распорядился, — тот постукивал пальцами по столешнице и посматривал на Егора уже не тем затравленным взглядом, как недавно в мотеле, а с превосходством, что ли. Явно ждет чего-то паршивец, знать, не кончен бал.

— Молодец. А ты заключение пока готовь, или как оно у вас там называется, — потребовал Егор.

Игорь, до того смотревший в сторону, повернулся с недоумением, уставился на Егора.

— Что?..

— Что слышал, умник. Заключение, что Олег Румянцев здоров и дееспособен с подписью твоей и печатью, — пояснил Егор, поднялся на ноги и подошел к Игорю. Тот отъехал к стене, врезался в нее спинкой кресла и вцепился в подлокотники, и невольно вжал голову в плечи, когда Егор оказался в шаге от него.

— Зачем…

— Не твое дело, доктор Менгеле. Делай, что сказано, и пошевеливайся, — приказал Егор. Отошел к шкафу, наблюдая, как Игорь включает системник, как вытаскивает из ящика стола папку с бланками и вытягивает из-под столешницы полку с клавиатурой. И тычет одним пальцем по клавишам, сверяясь с образцом, извлеченным из этой же папки.

— Живее… — Егор подошел к окну между шкафами, отодвинул край занавески, посмотрел во двор. «Мазда», две лавочки, осевший сугроб, липа и тусклый свет фонаря под козырьком крыльца, что освещает все это. Дальше дорожка и еле различимая в темноте торцевая стена соседнего корпуса, за ней все теряется во мраке. Но это уже неважно, выехать отсюда труда не составит, вряд ли Игорек будет сопротивляться, сам ключи от машины отдаст, это не вопрос. Потом увезти Вику и Олега — сначала в соседний город, где можно без проблем сесть на поезд, потом к ним домой. Потом… Но это уже из области гаданий и предположений, что будет потом, с ними-то все понятно, а вот с ним… И с Романом тоже, Игорь сказал, что ничего не знает, или наврал по привычке? Надо бы вернуться к этой теме и поговорить, но времени в обрез…

Егор насторожился, подошел к двери, прислушался — по коридору, судя по звукам, шли несколько человек. И не просто шли, а разговаривали на ходу и даже смеялись, как показалось ему из-за двери. Впрочем, нет — смеялся только один, он же разговаривал сам с собой и с санитаркой, что волокла его к директорскому кабинету. Постучала, на барственное «войдите» распахнула дверь, и Егор поспешил убраться в сторону, к окну, вдоль которого и тянулся директорский стол. Здоровенная взлохмаченная бабища втолкнула в кабинет Олега — тощего, заспанного, беззубого, изумленно примолкшего при виде грозного дяди за компьютером. Втолкнула и, повинуясь небрежному жесту, усадила в кресло у деревца в кадке, посторонилась.

Тетка в очках ввела в кабинет Вику, та кое-как переставляла ноги, шла, опустив голову и постоянно спотыкалась. Присмотревшись, Егор увидел, что каблук на ее сапогах последних испытаний не выдержал, сломался окончательно и качался во все стороны, еще и поскрипывал вдобавок. Но каблук был тут ни при чем, Вика, даже и без него, двигаться в одиночку не могла, ее мотало взад-вперед, голова странно качалась, руки безвольно висели и мотались, как у марионетки. Докторша посадила Вику на диван, та откинула голову, и Егор поймал на себе ее безумный, остановившийся взгляд, как показалось ему, совершенно черных, с огромными расширенными зрачками глаз. Бледное лицо, багровое пятно во всю щеку, испарина на лбу, пряди прилипшей к нему челки, дрожащие руки и этот взгляд — Егор едва сдержался, чтобы не убить Игоря прямо сейчас, здесь, выпустить всю обойму в его отекшую рожу, пристрелить, наплевав на последствия. Тот, словно мысли умел читать, мельком глянул на Егора, на Вику, на теток, и те моментально убрались с глаз долой.

— Нормально с ней все будет, оклемается через полчаса, — Егор его не слушал, обогнув стол, оказался рядом с Викой, встал напротив и осторожно поднял ей голову, наклонился. Та смотрела точно сквозь него и дрожала так, аж зубы стучали, ее форменным образом колотило, а из прикушенной нижней губы стекла на подбородок капелька крови. Рядом раздался тихий жутковатый смех, потом невнятный клекот, частый, настойчивый, Егора дернули за полу куртки, он обернулся — это был Олег. Безумец улыбался, растягивал бледные синеватые губы и лопотал без остановки, таращил глаза и цепко держал Егора за одежду, а второй снова хватал себя за горло. Мотал башкой, подвывал, плевался, потом принялся тыкать пальцем в сторону шкафов, улыбка исчезла, ее сменила уродливая гримаса, от которой один глаз закрылся, а рот пополз куда-то за ухо.

— Не передумал? — поинтересовался Игорь. Он по-прежнему тыкал двумя пальцами в клавиатуру, шуршал бумагами и мельком глянул на Егора.

— Предупреждаю: у него галлюцинаторная параноидальная шизофрения, непрерывная, с прогрессирующим течением со склонностью к немотивированной и непрогнозируемой агрессии. Укусить может.

Он вставил лист с «шапкой» больницы в принтер, тот загудел, как сытый шмель, зашуршал и выдал заключение о вменяемости Румянцева Олега, что прилег сейчас на диване, поджав ноги, положил голову на валик, и хихикал, и пускал слюни на светлую обивку.

— Не твое дело, — Егор отвел взгляд от безумца, — пиши, что сказано, и побыстрее.

И вздрогнул невольно — Вика схватила его за руки, вцепилась ледяными пальцами в его ладони, схватилась намертво и смотрела в упор тем же жутким, но уже осмысленным взглядом, смотрела, явно узнав его. И ревела в три ручья, слезы прямо-таки хлынули у нее из глаз, текли по запавшим щекам, но она и не пыталась вытирать их, губы дрожали, но слова ей пока не давались.

— Тихо, тихо, — проговорил Егор, коснулся губами ее лба, — все, все закончилось, все хорошо, мы скоро уйдем отсюда. Вещи ее где? — он повернулся к столу. Игорь только собрался что-то сказать, как оба замерли и повернулись к окну. Егор пришел в себя первым, оказался у окна, отодвинул занавеску.

Рядом с «Маздой» разворачивалась только что подлетевшая темная иномарка, снесла кормой полсугроба и кое-как уместилась на пятачке. Все дверцы распахнулись одновременно, из машины выскочили четверо, застыли на мгновение и дружно задрали головы на окна здания. Три мужика и одна баба в длинной шубе, орет так, что отголоски долетают сквозь тройной стеклопакет, ветер треплет спутанную гриву, женщине неудобно стоять на каблуках, ноги разъезжаются на льду, и она цепляется за руку того, что стоит рядом. Ростом на полголовы примерно ее выше, широкоплечий, без шапки, он стряхивает Ритку с себя и уверенно топает к крыльцу, следом торопятся еще два бандерлога вроде того, что остался у мотеля. Ритка ковыляет позади, бежит к дверям, и четверка скрывается из виду под козырьком крыльца. Ну, вот, и кавалерия из-за холмов подоспела, ее-то главврач и ждал так трепетно и терпеливо и дождался.

— Ну, вот и все, — спокойно произнес оказавшийся рядом Игорь, отошел от окна и плюхнулся в свое кресло, — теперь точно все, Чалов. Будь здоров.

Егор встал в простенке между шкафами, осмотрелся еще раз, убедился — отсюда им не выйти. Вход-выход в здании один, лестница тоже, да и ему одному до нее уже не добежать, не успеет, а этих двоих на себе тащить — вообще не вариант. Егор скинул куртку, бросил ее на стул и привалился к стене, к теплым трубам, что уходили под потолок. Положил руки за спину, коснулся пистолетной рукояти и глянул вправо-влево: Игорь развалился в кресле, засунув руки в карманы куртки, смотрит на дверь и улыбается еле заметно. Олег так и лежит, но уже на спине, смотрит в потолок и водит руками, точно пишет что-то или рисует, Вика скорчилась в кресле, дрожит, сжав зубы, и двигается странно, как в замедленной съемке, смотреть страшно и неприятно одновременно, вздрагивает всем телом и поворачивает голову к двери. Смотрит туда, потом, медленно развернувшись, на Егора и зажмуривается с перекошенным гримасой боли и отвращения лицом, словно пытается отвернуться от громкого крика.

Дверь распахнулась, точно в нее ударили тараном, в кабинет ввалилась Ритка, пролетела чуть ли не до половины и кое-как затормозила на скользком полу. Растрепанная, со смазанной косметикой, в грязной шубе — ну королева помойки, глаз не оторвать, — осмотрелась ошалело, попятилась, пропуская остальных. И заткнулась, наконец, вернее сбавила обороты, не переставая крыть и Егора, и муженька-рогоносца, и Вику, что прищурилась, разглядывая Ритку, и на мгновение перестала дрожать. Узнала не узнала — непонятно, да и Ритку быстро задвинули к двери, та скакала у стенки за спинами трех мужиков, пыталась командовать, но на нее никто не обращал внимания.

Двоих Егор опознал моментально, хоть и свидеться довелось только однажды и в почти что интимной обстановке — при скудном освещении и в тесном помещении, но контакт, помнится, был плотный, плотнее некуда. Обоих он собственноручно спустил с лестницы, как и их коллегу, оставшегося на помойке. Выглядели оба простецки, неприметно и скучно, в толпе запросто мимо пройдешь, глазу не за что зацепиться — не толстые, не худые, среднего роста, одеты неброско, и рожи незамысловатые, безразлично-сытые, обычные, в общем. Тем и похожи друг на друга, как не очень близкие родственники, а из тех, что называют «седьмая вода на десятом киселе», но сходство просматривается, десять отличий ни за что не найти, но парочку, хорошо, приглядевшись, запросто.

Тот, что справа, этакий Джеймс Бонд, стоит чуть прищурившись, оценивая соперника навскидку, прикидывая, что можно от него ждать и чем ответить в случае чего. Он и сложением поплотнее, и ростом пониже коллеги, опытнее и увереннее, готовый к любому обороту событий. Второй же, ясноглазый и поджарый, как молодая гончая, юноша ест оппонента взглядом, таращит карие глаза и только и ждет команды «фас», аж напрягся весь, хоть держит пока руки в карманах и косится на старшего. Чурсин Валерка, он же Лерик, он же старый друг Ритки, он же папаша ее уродца — скромно стоял в сторонке с таким видом, будто случайно здесь оказался, заглянул на огонек — и надо же, какая встреча…

Ну, тут есть на что посмотреть, дядя, что называется, породистый: высокий, блондинистый, рожа круглая, глаза голубые, волосы присутствуют, но уже явно не в тех количествах, что были тут лет десять назад. Плотный, но не жирный, спокойный, смотрит как-то с ленцой и чуть насмешливо, перекатывается с пятки на носок, брезгливо поглядывает на примолкшего Олега и с интересом — на Вику. А той все до одного места, сидит себе, нахохлившись, глядит в пол, и непонятно издалека — то ли спит, то ли вот прямо сейчас и вырубится, а вы тут сами, без меня разбирайтесь, благо Ритка заткнулась, никто не орет над ухом, и слава богу…

Помнил Егор этого Чурсина, мельком, но помнил, по школе еще, и слыл тот преизрядным паскудником: уже в те годы, головная боль учителей, завуча и директора, всех, кроме родителей. Пакостей за ним водилось немало, и не мелких, детских, а осмысленных, хорошо продуманных и грамотно исполненных. И тогда красавцем был, девки на него пачками вешались, таким и остался, облез, правда, но умеренно, в глаза не шибко бросается. Красавец-то красавец, а вот с наследственностью беда, полный швах, если уж вещи своими именами называть.

Чурсин отмахнулся от зудевшей ему в ухо Ритки, буркнул что-то вроде «отвали» или «заткнись», и этого хватило. Егор моментально опознал этот голос, насмешливый, спокойный, наглый голос твари, что так долго оставалась безнаказанной. Чурсин глянул на Егора, осмотрел с ног до головы, осклабился и предложил:

— Поговорим?

Все, теперь последние сомнения отпали: «Вася» собственной персоной, вот и свидеться довелось. Это он по телефону Вику стращал и болотом и прочими приятностями, и своего, считай, добился. А ту точно в прорубь с головой окунули, сидит, трясется, аж зубы стучат, и не двигается, смотрит в одну точку. Егор глаза от нее отвел, посмотрел на Чурсина и ухмыльнулся в ответ, засунул руки в карманы джинсов.

— О чем с тобой говорить, убогий, что ты можешь? Только уродов клепать, сколько их у тебя всего — две штуки, три, четыре? Или один, ошибка природы? И кто ты после этого?

Чурсина аж перекосило, улыбочка самоликвидировалась, рожа пошла складками, губы дрогнули, за ними показались белоснежные (надо думать, керамические, неприлично дорогие) клыки, и Егору показалось, что Лерик сейчас залает. Но нет, сдержался, так и стоял со сползшей набок физиономией, его псы напряглись, «сканировали» Егора взглядом и ждали отмашки. Чурсин непроизвольно подался назад, подобрался, как перед прыжком, Егор отклеился от теплой батареи, вынул руки из карманов и едва успел перехватить метнувшуюся к нему Ритку.

— Сволочь! — орала она так, что закладывало уши, — скотина, мразь! Сам ты урод, даун и урод! Скотина!

Ритка билась в руках, как бешеная лиса, плевалась, шипела, хлестала волосами по лицу, Егор едва мог удержать ее. Справился кое-как, перехватил за локти, развернул и толкнул навстречу подавшемуся из-за стола Игорю. Ритка налетела на него с размаха, впечатала в стол так, что муженек плюхнулся на столешницу и попытался обнять благоверную:

— Тихо, тихо, не слушай его, — бормотал Игорь, прижимая Ритку к себе, — он врет, он все врет, у нас все будет хорошо…

Возможно, именно так он и думал, причем искренне, от всей души и сердца, и пытался убедить в этом Ритку, но у той было на этот счет свое мнение.

— Да пошел ты! — проорала она мужу в лицо, — катись со своим «хорошо» знаешь куда? Ты сам… что ты можешь, импотент поганый! Я все знаю, все, Лариска поэтому от тебя и сбежала, ты даже ребенка ей сделать не мог, так что молчи, придурок! Слава богу, что хоть один нормальный мужик в этом городе остался!

С размаху залепила муженьку пощечину, да так, что у того голова чуть не оторвалась, добавила, согласно канонам, по второй щеке, развернулась на каблуках и кинулась под защиту лучшего мужика на свете, походя толкнула Вику в плечо, та встрепенулась и недоуменно посмотрела на нее, потом на Егора. Чурсин справился с собой, снова «надел» презрительную ухмылочку и в своей манере, врастяжечку, не торопясь проговорил:

— Я тебе говорил — не лезь? Предупреждал тебя? Предупреждал, а ты не послушал. Так что, друг, не обессудь, ты тут явно лишний, на что рассчитывал — не пойму…

Он говорил что-то еще, но Егор не вникал, «держал» слишком уж спокойного Чурсина краем глаза и не мог понять, что происходит, — в кабинете отчетливо запахло паленым. Принюхался, покосился вбок, едва не заработав косоглазие, и повернул-таки голову, упустив Лерика на мгновение из виду. Игорь, красный в белую крапинку, как шляпка перезревшего мухомора, сидел в кресле и медитировал, глядя на огонь в пепельнице. Язычок пламени поднимался довольно высоко, в огне корчилась бумага, и на нетронутом пока пламенем листе Егор разглядел ровные строчки печатного текста и «шапку» психбольницы с адресом, телефонами и прочей обязательной ерундой. Опозоренный супружницей главврач перехватил взгляд Егора, поправил край бумаги карандашом, прижал аккуратно, чтоб горело ясно, и повернул голову так резко, точно напуганный суслик у норки. Вздрогнул, шарахнулся к стене, Егор обернулся и сам едва успел отскочить вбок — Чурсин спустил своих псов с поводка. Жестом, видимо, команду подал, но никак не голосом, а те, превосходно выдрессированные, молча же ломанулись к цели.

«Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна» — выползло из залежей памяти самое смешное, глупое и неуместное, что личный архив зачем-то хранил. Видеоряд с озвучкой ну никак не вязался, более того — вошел в полный и категорический диссонанс: «шестерки» Лерика перли навстречу с грацией кабанов, ломились по узкому проходу между диваном и столом, грохотали мебелью, роняли ее, спотыкались и ломились напролом. Егор одним прыжком сместился в сторону, оказался в углу, выдрал из-за ремня пистолет и выстрелил перед собой не целясь. И выстрела не услышал, хоть и дернулся браунинг в руках от неслабой отдачи, хоть и повело ствол вверх и влево, отлетели и упали на пол две гильзы, обзор ненадолго заволокло сизое облачко, и пороховая гарь перебила запах горелой бумаги. Риткин визг почти заглушил выстрел, хорошо, что воздуха ей не хватило, и она тяжело дышала, вытаращив глаза. Взвизгнула еще разок, увидев, как заваливается навзничь шустрый, нарвавшийся на пулю ясноглазый юноша, как дергается на полу, пытаясь отползти куда подальше, и как по светлому ламинату тянется за ним бурая жирная полоса.

Напарник, тот, что постарше, благоразумно отскочил, пялился то на раненого коллегу, что скрипел зубами от боли на полу, то на Егора, то на хозяина, разом сбледнувшего Чурсина. Ритка выдала еще одну трель и выдохлась, вжалась в стенку и дышала, словно загнанная лошадь, мела пол подолом своей роскошной, грязной, как шерсть дворняжки, шубой и зажимала ладонями рот. Игорь оцепенел в своем кресле, перевернул локтем пепельницу с обгоревшими обрывками, и те тлели теперь на столе, но и сам этого не заметил. С нескрываемым ужасом смотрел на Егора и не шевелился, даже моргнуть боялся, смотрел затравленно и, судя по виду, охотно бы влез под стол и оставался бы там до конца «разговора».

Только Вике и Олегу было все равно: он сидел на диване, поджав под себя ноги, крутил головой по сторонам, точно за теннисным мячиком следил, что летает через сетку, а Вика словно и не понимала, что происходит. Смотрела на Егора, улыбалась непослушными губами, вернее кривила их так, что жутко делалось, попыталась подняться и подойти, но ноги не слушались, и девушка свалилась обратно в кресло.

— Не лезь… — предупредил Егор Чурсина, глянул на пол, где корчился раненый, крутился на полу и в голос стонал от боли. Глянул и едва не проворонил следующий ход, вернее выстрел — второй пес выдрал из-под куртки пистолет и нажал на спуск.

А попал в шкаф, в красивую дверцу из толстого матового стекла, в то место, где за мгновение до этого стоял Егор. От грохота выстрела заложило уши, пороховой гарью воняло до тошноты, Олег пропал в дымке как растворился, Егор кинулся к Вике, схватил ее за плечо, выдернул из кресла и бросил на пол к подоконнику. В запале не сообразил, что зря — раненый бандит отполз-таки в сторонку, в самое безопасное место, и теперь подыхал между креслом и фикусом, в двух шагах от свалившейся на пол Вики.

Подыхал мучительно, с пеной у рта, в агонии и судорогах, Вика смотрела на него безумным взглядом и, к счастью, ничего не понимала, просто отодвинулась подальше, чтобы не запачкаться, поджала коленки и уместилась в пространстве между керамической кадкой и стеной. «Нормально все, ее не заденет», — Егор отскочил к окну, встал за деревцем, не сводя с Чурсина глаз. Тот отшатнулся к стене, впечатал в нее Ритку, и исподлобья смотрел на Егора. Дернулся, приподнял полу распахнутой кожанки и застыл — Егор держал его на прицеле.

— Рыпнешься — башку прострелю, — предупредил он, не забывая поглядывать на второго бандита, взмыленного, бешено косящего то на Егора, то на умиравшего за креслом напарника. Коситься-то косился, но и целиться в Егора не забывал, ситуация вышла презабавная, запутанная и тупиковая: долго так они не протянут, полиция разом оборвет этот балет, и до ее появления надо все закончить. Шорох справа заставил обернуться — над подлокотником кресла показалась Вика, она медленно поднималась с пола, но руки все еще дрожали, подломились в самый ответственный момент, и девушка снова пропала из виду.

— Там сиди! — крикнул Егор, отвлекся на мгновение, чуть переместился вбок и выстрелил у Чурсина над головой, видя, как тот тянется к расстегнутой кобуре под курткой. И невольно захватил взглядом Ритку — та смотрела куда-то перед собой, смотрела как зачарованная, разинув рот и вытаращив и без того круглые глаза, обтирала шубой стену, хваталась за нее растопыренными пальцами и сползала вниз. И все молча, точно у нее в зобу дыханье сперло, зрачки застыли, сошлись к переносице, взметнулись вверх, и тут она заорала. Заорала так, что Чурсин аж вздрогнул и с размаха, не оборачиваясь, врезал ей локтем в живот. Ритке точно кляп в пасть забили, она зашлепала губами, зажмурилась, отвернулась, и тут ее стошнило — обильно, громко, со стонами и слезами. Чурсин, до того не сводивший с Егора глаз, мельком глянул прямо перед собой, потом еще раз, и его рожа вытянулась наподобие лошадиной, челюсти странно зашевелились, точно Лерик жевал овес из привязанной за уши торбы. И на Егора внимания не обращал, как и тот, что до сей минуты держал «оппонента» на прицеле. Пистолет дрогнул в руках бандита, дядя побледнел, и Егору показалось — еще немного, и тот присоединится к Ритке. Та стонала у стенки, вытирала лицо рукавами шубы и ничего поделать с собой не могла, вновь согнулась пополам и блевала на пол.

«Что за хрень?» — Егор слегка оторопел от такого поворота событий, смотрел то на Чурсина, то на его «гвардейца», то на Ритку, что держалась за стенку, — и всем было на него наплевать. И тут то ли сердечный ритм в норму пришел, то ли кровь перестала в ушах биться, и Егор услышал странные хрипы, бульканье, звон и тихий смех. Рискнул, отвлекся на мгновение, повернул голову, глянул за спину, развернулся обратно и… снова посмотрел назад. Верх идиотизма — оставлять за спиной двух вооруженных бандитов, это ж смертный грех, последний в жизни и непростительный, но ничего с собой поделать не смог. Смотрел и не сразу сообразил, что это вообще, кто сидит за столом, выгнувшись, как эпилептик в припадке, раскинув руки и задрав голову на спинку кресла. Показалось сначала, что влетела в кабинет огромная черно-серая птица, уселась в кресло и распахнула крылья, задрав к потолку блестящий клюв, и никак не угнездится на стуле, прыгает на нем, возится и то ли воркует, то ли кудахчет. А за креслом стоит Олег, скалится радостно, гладит птицу по голове, а Игорь между тем куда-то подевался.

Наваждение было столь сильно, что Егор глянул зачем-то на Чурсина, тот ответил насквозь обалдевшим взглядом, вытянул шею и отвернулся вдруг так резко, что налетел на помиравшую у стены Ритку. Обернулся еще раз и сам зажал ладонями рот и даже глаза прикрыл, выдохнул что-то матерно и снова уставился на кресло.

И тут до Егора дошло — не птица это, откуда бы ей тут взяться, сами посудите, когда все закрыто, и Игорь никуда не уходил, как сидел, так и сидит на своем месте, смотрит на «гостей» одним глазом, а из второго торчит длинный узкий осколок стекла из разбитой выстрелом дверцы. А за спиной Игоря стоит Олег, и ни на кого не смотрит, улыбается так, что дрожь пробирает, и с силой, черт знает откуда в этом дохляке взявшейся, перекручивает на шее Игоря «ожерелье», заворачивает толстую, с палец толщиной «якорную» цепь так, что даже отсюда видно посиневшее лицо главврача и обрывки тонких цепочек, что треснули, не выдержав, и болтаются жутковатыми блестящими отростками. И цепочка в крови, и шея, и лицо Игоря — видимо, Олег зажал тому ладонью рот, прежде чем стекло в глаз воткнуть, и сам руки порезал, но, не чувствуя боли, пережал Игорю горло и держал, пока тот не задохнулся.

«Не зря он все за шею себя хватал, на Игоря показывал, на врага, что его сюда упек… Склонность к немотивированной агрессии…» — Егор не мог оторвать взгляд от озверевшего безумца, не мог крикнуть тому, чтобы проваливал, не мог сделать и шага в его сторону, не мог шелохнуться. Пистолет повело в руке, она поехала вниз, и Егор снова поймал на себе взгляд Лерика.

— Ах ты сука, — еле ворочая языком, проблеял тот, — паскудина, дебилоид. Ты… что? Что сделал, тварь… Да я… — прикусил губу чуть ли не до крови, сплюнул на пол и выдрал из кобуры небольшой пистолет.

— Стоять! — рявкнул Егор, рывком поднял браунинг, и тут в кабинете выключили свет. Но тьма была непонятная, с искрами и всполохами, они плясали перед глазами, и каждая вспышка была сильнее предыдущей. Прошло порядочно времени, прежде чем Егор сообразил — это последний из гвардии Чурсина боец, придя в себя, огрел оппонента по голове, вырубил чем-то тяжелым с первого удара и теперь добивает, чтобы обездвижить, стреножить и уж после потолковать, или как хозяин прикажет…

Духота, мрак, боль не давали вздохнуть, крикнуть, мешали сопротивляться. Егор бил куда-то наугад и в ответ получал, так что каждый новый всполох был сильнее предыдущего. Навалилась на грудь тяжесть, сдавила, в висок точно лошадь копытом заехала, закачался только-только обозначившийся из темноты потолок, круглые светильники на нем поползли навстречу друг другу, завоняло бензином и табаком и грохнуло так, что Егор моментально оглох. И еще раз, и еще, потом Риткин крик, жуткий, длинный, и Егору показалось, что это орет кликуша — довелось как-то видеть этот ужас, давно, но вопль тот до сих пор помнится, и сейчас очень похоже, Ритка орет, — как та больная, — то басом, то дискантом, от мата уши закладывает. Зато тяжесть с груди свалилась, дышать стало легче, но уши до сих пор резал утробный вой. «Ей бы аминазина сейчас — двигательную активность малость снизить или что он там снижает и угнетает…» — Егор заворочался на полу, кое-как оторвался от него, помотал головой, огляделся, пользуясь затишьем.

Вроде без изменений, Ритка с Лериком обжимаются в углу, Олега не видно, из-за кресла торчат ноги первого выбывшего из строя бандита, а второй… Валяется рядом, лежит на животе и дрожит, точно от холода, возит по полу руками, пальцы скрючены, волосы размазывают по полу кровь. А в светлой обивке дивана появились две дырки с обугленными краями, дерево вместе с кадкой валяется на полу, и за ветвями сидит Вика, сидит, поджав колени, и держит обеими руками пистолет, целится в Лерика. Хотя целится — громко сказано, просто держит ствол перед собой на вытянутых руках, пистолет водит туда-сюда, вверх-вниз, тонкий палец лежит на спусковом крючке, давит на него, тянет на себя… Один труп у нее уже есть, валяется на боку с простреленной башкой — надо же, и рука не дрогнула, хотя пуля, как известно, дура, но тут прилетела точно в цель, и сейчас, того гляди, рядом образуется второй, а там, как говорится, Бог любит троицу… Егор присмотрелся — так и есть, тот, что выбыл из игры первым, давно не дышал, и кобура у него на поясе под задранной к голове курткой была пустая.

— Курва! — Чурсин в обнимку с Риткой метнулся вдоль стены, налетел на стул, уронил его, перепрыгнул не глядя, а вот Ритка замешкалась. Зацепилась за перевернутые ножки, сама едва на пол не загремела, повисла у любовника на руках и уже не орала, а то ли стонала, то ли плакала, пыталась вырваться, но Чурсин не отпускал ее, прикрываясь от пуль. Егор поднялся, перешагнул убитого, потянулся к Вике, а та глянула неожиданно зло, отползла подальше вдоль стены и выстрелила еще раз, даже не зажмурилась, точно всю жизнь тем и занималась, что палила по движущейся мишени. Промазала, разумеется, высадила еще две пули в стену над головой Лерика, Ритка в полуобморочном состоянии волочилась за Чурсиным, а тот, багровый от бешенства, держал ее за шубу одной рукой, второй сжимал пистолет.

Вика нажала на спуск раз, другой, но кроме жестких щелчков ничего не последовало, обойма давно опустела, зато у Чурсина с патронами был полный порядок. Егор едва успел убраться с линии огня, грохнулся на пол, проехался животом по густой темной луже и попутно впечатал кресло в стенку, загораживая Вику от обстрела. Та вскрикнула, с грохотом выронила бесполезный пистолет, Егор перекатился и оказался у стола.

Сладкая парочка столкнула мертвого Игоря с кресла, тот неловко завалился на бок, скатился на пол, что-то разбилось с нежным хрустом, Ритка завыла, как волчица в капкане, и неожиданно сильно рванулась из рук любовника. Чурсин едва успел ее удержать, дернул к себе, как в страстном танго, та с разворота налетела животом на ствол пистолета, и тут грохнуло еще раз. Но уже тихо, даже камерно и почти незаметно, если сравнивать с тем, какая канонада здесь отгремела недавно. А ничего еще не закончилось, Ритка оседала на пол, Чурсин продолжал держать ее, смотрел то на женщину, то на пистолет, разжал пальцы, и Ритка свалилась рядом с Игорем. Чурсин толкнул кресло, обогнул убитых, ринулся к дивану, Егор кинулся наперерез, и они едва не столкнулись лбами.

— Паскуда… — прохрипел Чурсин, — урод конченый, тебя по-человечески просили — не лезь… Сейчас, погоди маленько… — Он перехватил пистолет обеими руками, вытянулся в стойку, точно в тире или на стрельбище, навел прицел на сидевшую на полу Вику. Та, не моргая смотрела на Лерика, на пистолет в его руках и не шевелилась, словно ей еще пару ампул аминазина вкололи, глядела равнодушно, точно ей безразлично, что будет дальше. Так бывает, когда вместо того, чтобы бежать от опасности, человек стоит на месте и смотрит на гигантскую волну, пламя или груженный кирпичом, потерявший тормоза грузовик, смотрит, завороженный последним в жизни зрелищем.

Егор подобрал с пола горсть рассыпавшейся земли, бросил Чурсину в лицо, схватил Вику за шиворот и поволок к двери. Отшвырнул, как щенка, подальше, рухнул на пол и перекатом оказался в центре кабинета, заметил мельком и Ритку, что лежала с открытыми глазами, и лысую макушку Игоря, и что-то темное и быстрое рядом с ними. К горлу снова подступила тошнота, перед глазами на миг потемнело, но в последний момент Егор успел подхватить с пола браунинг, вскочить… И сразу грохнуться обратно, упасть на одно колено, выронить оружие — оно вдруг стало слишком тяжелым. Что-то за секунду до этого ужалило под правое ребро, футболка и свитер стали мокрыми и тяжелыми, голова пошла кругом, и только сейчас Егор услышал выстрел. Чурсин снес с места кресло и влип в стену, целился, подняв пистолет на уровень глаз, прищурился и неспешно потянул на себя спуск.

— Я тебя предупреждал, рыцарь херов… — в голове гудело, стало жутко холодно, зубы грохотали друг о друга, ноги не слушались, и Егор стоял на четвереньках, упираясь ладонями в пол. Повернул голову на тихий, как показалось, плеск воды, моргнул, чтоб прогнать наваждение, но не вышло. Под столом, согнувшись в три погибели, сидел Олег, хихикал, раскачивался вперед-назад и держал в руках пистолет. Поднял, перевернул, заглянул одним глазом в дуло и нажал на спусковой крючок. Последовал лишь звонкий щелчок, затвор дернулся, Олег расхохотался в голос и принялся колотить пистолетной рукоятью по полу.

Волнами накатывала сонная одурь, кровь текла из раны черной струей, и остановить ее было нечем. Еще пара минут, и острая кровопотеря сделает свое дело, он остынет и окоченеет прямо здесь, на глазах безумца, Чурсина и Вики. И еще кое-кого, кто торопится принять участие в этой кадрили — даже сквозь подступавшее беспамятство Егор слышал вой сирен, заметил метнувшиеся по потолку кабинета сине-красные всполохи. Полицаи пожаловали, чего и следовало ожидать, персонал постарался, ну да ладно, что уж теперь, не успел, не справился, не выжил… И все повторяется, как тогда, тем августовским вечером, тогда менты тоже «светомузыку» включили, пока тащились по деревне, всех кошек и кур перепугали, а парочку еще и переехали в колеях. Только Игорек тогда трясся как листик осиновый, а сейчас лежит себе и не шелохнется, и Ритка, и еще парочка гиен — этим неплохо было бы сначала клыки выдрать, а уж потом шкуру дырявить, но не взыщите…

Чурсин метнулся по кабинету вправо-влево, бросился к окну, потом к двери, зашипел и едва не растянулся на полном ходу. Вика схватила его за штанину, дернула с силой, тот влетел в стенку, развернулся, раздался звонкий щелчок предохранителя…

— Эй, дядя! Смотри, что у меня есть? Не твое? — Егору казалось, что он выкрикнул это, а сам еле языком шевелил. Показал Чурсину издалека крохотную латунную гильзу, что подобрал с пола, ухмыльнулся и швырнул ее Лерику в башку. Тот купился на примитивную уловку, дернулся рефлекторно, отшатнулся, и этого хватило — Егор перекатился под ноги бандиту, дернул его под коленки на себя, навалился сверху, сгреб за волосы. И бил затылком о выступ в стене, пока хватало дыхалки и сил, пока не застил все поблизости липкий душный туман, пока Чурсин не перестал дергаться, бил, пока самого не стошнило, пока не откатился к столу, врезался спиной в ножку, сдвинул его к окну и успокоился.

Грохот шагов в коридоре, крики, стук двери — все это было не с ним, а с кем-то другим. В комнате моментально стало тесно и холодно, ввалились человек десять в серой форме и гражданском, кто-то сразу вылетел обратно, завидев дохлого Лерика с разбитой башкой, кто-то шел вдоль стены, нарвался на Олега, вылезшего из-под стола с пистолетом в руках. «Вот теперь точно все», — картинка расплылась в желтой дымке, Егор глянул вверх и увидел Вику. Она стояла, держась за спинку стула, покачивалась на каблуках, постоянно оступалась, ее мотало, точно подсолнух под ветром. Стояла и молча смотрела на полицейского, что целился в нее из «укорота».

* * *

Кто сказал, что снаряд дважды в одну воронку не попадает? Да отрежут лгуну его гнусный язык — попадает, еще как попадает, что объяснимо. Зачем падать в неизвестность, на новое, черт знает что сулящее и, возможно, насквозь нехорошее место, когда знакомое — вот оно, так и просит, так и манит: сюда, ко мне. И летит, паскуда, летит и радуется, что вновь окажется в теплом месте, где все привычно и уютно, как у себя дома. Падает, поднимая взрывом клочья земли, разносит все близлежащее и близстоящее в труху, вспахивает грунт на пару десятков метров вглубь и успокаивается, до следующего артобстрела. Повторялось все до мелочей, Егор уж и удивляться перестал, да и не до того было — шок, боль, наркотический сон после операции, неспешное возвращение в реальность, потом СИЗО, камера, визиты следователя… С этого момента все пошло по накатанной, он знал, что будет завтра, и дни не считал, не гнал время вперед, дрейфовал в нем, как льдина в океане, оторванная от берега, и не гадал, куда на сей раз кривая вывезет, ибо все равно было, искренне и честно, без разницы. Обвиняли ни много ни мало в преднамеренном убийстве гражданина Чурсина В. М., следователь из сил выбился, раскручивал и так и этак, но, кроме как «приехал вместе с И. В. Мартьяновым, главврачом психиатрической больницы, чтобы по приглашению последнего употребить спиртные напитки в кабинете убитого», ничего не добился. Угрожал, просил, предупреждал — все без толку, выдыхался и уходил, обещая, что завтра зайдет еще разок, и это разок для гр. Чалова Е. В., ранее судимого, временно неработающего, будет последним. Посему очередной вызов из камеры воспринял спокойно и шел по коридору, особо не задумываясь над тем, что новенького накопал товарищ старший лейтенант.

Но сразу все пошло не так — на перекрестке коридоров Егор по привычке свернул к комнатам, где допрашивали подозреваемых, но окрик конвойного заставил развернуться и пойти обратно. Десять шагов по коридору мимо двух закрытых дверей, войти в третью, за которой оказалось помещение для свиданий с десятком стеклянных скворечников-кабинок. Егору досталась третья от поста, от огромного, во всю стену окна, где за пультом нахохлился сержант и сонным ненавидящим взглядом смотрел на заключенных и посетителей. Смотрел, и в его глазах читалось что-то вроде «достали вы все меня, третьи сутки тут сижу, чтоб вас…» — дальше шло непечатно. Егор поднял трубку с аппарата без диска и кнопок, послушал шорохи и трески, глянул напротив на пустую, точно такую же кабинку, и увидел Романа, что протискивался по узкому коридору. Сказать, что полегчало разом, — соврать безбожно, с души не камень — монолит размером с египетскую пирамиду свалился, даже дышать легче стало, а уж говорить… Правда, выглядел друг неважно — лицо в пятнах от ожогов, хоть и подживших, но еще хорошо заметных, левая рука в гипсе, бережно прижата к груди.

Им дали пятнадцать минут, о чем сразу предупредил конвойный, и минут пять из них оба просто смотрели друг на друга через стекло, и никто не решался начать первым. Прорвало Романа, Егор сначала услышал, как тот кашлянул в трубку, а потом его быструю, сбивчивую речь:

— Я тогда подъехал, как ты просил, и только к двери подошел, как эти прикатили. Забор на раз вынесли, я сообразить не успел, как по башке получил. Дальше слышу — твоя орет, попробовал встать — еще раз чем-то огрели. В себя пришел, вижу: я в коридоре лежу, кругом горит все, еле-еле выбрался, к машине двинул, а она тоже полыхает, того гляди бак рванет. Я в кусты, подальше от нее, тут вы подъехали, тебя видел, как ты вокруг дома круги нарезал, орать пытался, но не смог, да ты бы и не услышал. Видел, как ты Ритку чуть не убил, думал — еще немного, и конец ей.

Губы у Романа дернулись в странной гримасе, он откашлялся, отвернувшись, Егор смотрел на друга, а у самого и слов-то не было, кроме одного: жив, слава тебе, обошлось, одним грехом на душе меньше стало.

— Рука болит? — спросил он, и сам привычно прижал ладонь к правому боку, как делал уже с месяц, нащупывая под одеждой повязку. А ее не было, сняли два дня назад, и внизу под ребрами остался короткий шрам, и он еще немного побаливал после нагрузки, а так ничего — заживало как на собаке. Пулю тогда быстро достали, она, как хирург сказал, самую малость до печени не долетела, но кровопотеря свое дело сделала, еле откачали, и зачем — непонятно…

Роман отмахнулся, прижал трубку ухом к плечу, закрыл ладонью микрофон и зашептал, косясь на посетителей в соседней кабинке и на конвойного, что прохаживался по проходу между прозрачными «скворечниками».

— Я вот что сказать хотел… Мне менты сказали, но не для передачи, сам понимаешь. Игорек-то наш крепко вляпался, Лерик его в такую игру втянул, что вовеки бы не отмылся. Прикинь, Чурсин, когда в дурке отдыхал, бизнес придумал: услуги по устранению лишних, неугодных там, конкурентов, жен или мужей надоевших и прочее. Причем чисто устранял, без крови, просто человеку ставили нужный диагноз, скоренько признавали недееспособным и сдавали Игорю под присмотр. Тот их укольчиками быстро до могилы доводил, и все чисто — смерть от естественных причин, не подкопаешься. Лерик его на процент посадил, чем раньше клиент ласты склеит, тем лучше. Для Игоря лучше, ну и для Чурсина тоже. Там еще человек десять было, за которыми Игорь приглядывал, не задаром, понятное дело. В основном старики, чьи квартирки кому-то приглянулись, еще парочка разных, и этот Олег ваш тоже…

— Жив он? — спросил Егор, хоть думал на самом деле о другом, но этот вопрос решил оставить при себе. Прошло уже почти полтора месяца, зажила рана, боль почти пропала, дело передали в суд, до него остались считаные дни и бесплатный адвокат, коротконогая пучеглазая тетенька с редкими крашеными волосенками предупредила — дела Чалова плохи. Он был и обвиняемым, и свидетелем в одном лице, ибо Олег Румянцев для допроса был признан категорически непригодным, а в кабинете, кроме трупов, больше никого не обнаружили.

— Совсем никого? — на всякий случай переспросил Егор, подивился этакому обороту событий и постарался забыть о Вике. Думал пару дней, как ей удалось выкрутиться — сбежать в тот момент было просто нереально, а вот поди ж ты… Что там произошло — он уже не узнает, и вряд ли Вика захочет когда-нибудь рассказать ему об этом…

— Что, Чалов, дубль два? — со знакомой ехидцей спросил Роман, глядя на Егора через стекло, заметил, как тот кивнул, и добавил:

— Судьба, брат. Я вообще в эти потусторонние материи не верю, но сейчас готов раскаяться. Расскажешь потом, как все было?

— Лет через пятнадцать, — сказал Егор, — раньше не получится.

Роман сплюнул через левое плечо, и оба замолчали — шутка не удалась. Помолчали еще, свидание закончилось, связь отключили, и последним, что услышал Егор, было:

— В суд приду, мне плевать, нравится тебе или нет…

И пришел, сидел на последнем ряду, вид при этом у него был как у Будды, решившего повторить свой заход в этот худший из миров. С задумчивым видом сидел на последнем ряду, смотрел внимательно и ничего не понимал, как и Егор, впрочем. Да тут бы сам черт не разобрался…

Странности начались за пару недель до первого слушания — на очередной встрече с адвокатом тетеньки в комнате не обнаружилось. Вместо нее Егора встретил подтянутый высокий молодой человек в сером костюме и дорогих ботинках, положил на стол свое удостоверение, и пока Егор изучал «корочки», негромко, внятно и твердо сказал:

— Егор Сергеевич, у вас теперь новый адвокат, вашим делом занимаюсь я. С делом я ознакомился в полном объеме, обстоятельства произошедшего мне известны как с ваших слов, так и… Из других источников. Предлагаю следующее — у нас с вами одна цель, и я знаю, как ее достичь, а вы нет, поэтому вам придется делать и говорить то, что я вам скажу. Только это, и не более, или я за результат не отвечаю. На вопросы тоже.

Аккуратно забрал у Егора «корочки», откланялся и покинул помещение, больше Егор его не видел, встретились они уже в суде. Егор смотрел в зал из-за толстых прутьев, потирал слегка онемевшие от наручников запястья и помалкивал, как и было велено, и решил просто подождать, когда все закончится. Адвокат с налету заявил, что все показания его подзащитного есть не что иное, как полный самооговор, и вообще гражданин Чалов во время совершения преступления находился в ином месте, чему имеются свидетели.

Далее в зале один, за другим появились три абсолютно незнакомых Егору мужика лет под сорок, хорошо одетых, уверенных в себе, спокойных, видно, что при деньгах, и все как один дружно заявили, что знают Чалова Е. С. с самого детства и с самой лучшей стороны. Более того, их давняя дружба до сих пор не угасла, и в тот злополучный день поименованный Чалов Е. С. на их глазах отверг предложение главврача психиатрической больницы Мартьянова И. В. употребить с ним алкоголь в рабочем кабинете последнего и поехал с ними троими в сауну, что располагается в сорока километрах от города. И если уважаемому судье угодно, то он совместно с присутствующим здесь господином из прокурорских сам может пойти и проверить, а также познакомиться с барышнями из персонала, что помогают состоятельным господам скоротать досуг. Возможно, и опросить этих самых барышень в привычной для них обстановке, и каждая подтвердит, что Чалов Е. С. в тот день находился на значительном отдалении от психиатрической больницы и к бойне в кабинете главврача ну никак не причастен.

Роман поглаживал свой гипс, смотрел то на свидетелей, то на адвоката, ходатайствовавшего о вызове очередного свидетеля, изъявившего готовность подтвердить свое тесное знакомство с подзащитным и подтвердить, что…

Но не потребовалось, судья ходатайство отверг, еще полистал дело и объявил, что приговор будет объявлен завтра. Пока надевали наручники, пока выводили, Егор успел перекинуться с Романом парой слов:

— Это что вообще? — хорошо скрывая потрясение, спросил тот.

— Свидетели, — ответил Егор, как проинструктировал его адвокат, и поехал в СИЗО ждать завтрашнего дня.

Оглашение отложили сначала на час, потом еще на полтора, потом в здании суда отключили свет, потом включили, и все началось уже к вечеру. Что там говорил судья, Егор не слушал, смотрел из-за решетки в окно на мощный солнечный луч, что падал на пол, на мокрую ветку березы за стеклом, на квадратик огромного, высокого синего неба, настоящего, весеннего, чистого, без единого облачка или дымки. Стоял, заложив руки за спину, смотрел, как луч на полу переползает по проходу между стульями, как подбирается он к прутьям «клетки», как оказывается внутри и падает на носки ботинок.

— …суд приговорил: оправдать Чалова Е. С. по предъявленному ему обвинению в совершении преступления за отсутствием в деянии состава преступления. Меру пресечения — заключение под стражу — отменить и освободить его в зале суда.

Он даже не сразу сообразил, что это значит, по-прежнему смотрел в окно и в себя пришел только от грохота железной двери. Конвойный распахнул ее, отошел в сторонку, Егор вышел из клетки и попал в лапы адвоката — донельзя довольный юноша вцепился обеими руками в его ладонь и горячо, от всего сердца поздравил с победой.

— Приговор будет у меня через неделю, — Егору казалось, что молодой человек сейчас прослезится, руку аккуратно выдернул и спросил:

— Может, объясните, наконец?

Адвокатскую радость как корова языком слизнула, он сухо распрощался и провалился с глаз долой, но Егору на это было плевать. К нему шел Роман, обнял, от избытка чувств огрел гипсом по спине, Егор охнул, и оба вышли из зала.

— Ты что-нибудь понял? — спросил Роман. — Кто все эти люди? И что за бордель с отзывчивыми блядями на нашей территории — я впервые слышу.

— Сам не знаю, — Егор понимал, что его слова звучат глупее некуда, но отвечал честно. От пережитого даже голова чуть кружилась, стала пустой и легкой, хотелось не идти — бежать по длинному темному коридору суда, выбить плечом дверь и поскорее оказаться на улице.

Так и сделал, обогнал Романа, толкнул тяжеленную дверь, вылетел на крыльцо и чуть не ослеп — солнце било прямо в глаза. Ветер — теплый, свежий, — принес такие запахи, что Егор даже зажмурился и ухватился за перила. Весна била под дых, валила с ног прямо в лужи, огромные лужи, что растеклись по дороге, оглушала птичьими воплями и едва ли не под ногами, на последней ступеньке крыльца дрались воробьи, да так самозабвенно, что только перья летели. И на засевшего неподалеку кота плевали, и на собаку, остановившуюся полакать воды из лужи, и на машину, что не спеша проехала мимо и едва не задела драчунов колесами. И над всем этим небо, огромное, бесконечное, густая, живая синева, от которой слезятся глаза и смотреть вверх никак невозможно.

Роман кое-как справился с дверью, оказался рядом с Егором и глубоко вдохнул, пошевелил торчащими из гипса пальцами.

— Снимут скоро, — поделился он, — там перелом хитрый какой-то, на две недели дольше продержали, я уж озверел… Ладно, ты что дальше делать будешь?

«А черт его знает», — едва не сорвалось у Егора с языка, но решил промолчать, не портить такой славный денек. Зачем повторять очевидное — жить ему негде, идти некуда, работы нет, денег тоже, ничего нет, зато бок не болит и в голове ни одной здравой мысли. Не просто здравой — вообще ни одной, пусто в голове, зато настроение такое, точно хорошего коньяка граммов сто накатил.

Роман посматривал то на Егора, то на птичью драку у крыльца, посторонился, попуская в двери серьезного дядю, и только собрался что-то сказать, но передумал, знакомо, как всю жизнь это делал, ухмыльнулся. И продолжал многозначительно молчать, застегивал одной рукой «молнию» на куртке, тянул за «язычок» и посматривал то куда-то вдаль, то на Егора. Тот сначала ничего не понял, покрутил головой по сторонам, но ничего, кроме светлой машины, только что подъехавшей к зданию суда, не заметил. А Роман продолжал таинственно помалкивать, более того — быстро распрощался, наскоро пожал Егору руку и сбежал с крыльца.

— Самое главное забыл — поздравляю, твоя взяла. Не знаю как, повезло тебе, Чалов, но дуракам всегда везет, так что я не удивляюсь. Пойду я, пожалуй, а ты звони, или я тебя сам найду. Все, пока, — он махнул здоровой рукой, прошел по дорожке под окнами и пропал из виду, Егор пошел было следом, гадая, что бы это значило, и тут увидел Вику.

Показалось сначала, что девушка стала выше ростом, и Егор даже решил, что обознался, но нет, это была она. Вика шла ему навстречу, осторожно обходя лужи, шла на высоченных, как всегда, каблуках, в кожанке цвета коньяка, в джинсах в обтяжку, шла и смотрела без улыбки, точно сама не была уверена или не узнавала его. Егор шагнул ей навстречу, спугнул воробьев, те взлетели, замахав крыльями у самого лица, Егор отшатнулся, зажмурился, а когда открыл глаза, Вика была уже рядом. От царапины и пятен на лице не осталось и следа, Егору даже показалось, что девушка немного загорела, а вот волосы ее неплохо отросли, их ровно подстриженный край почти касался подбородка, и на солнце отливали рыжим с золотыми искрами.

Они так и стояли напротив друг друга, пока с парковки не выехала машина. Егор взял Вику за локоть и отвел в сторонку, к густой живой изгороди, заменявшей забор, повернулся так, чтобы солнце не било девушке в глаза.

— Привет, — само сорвалось с языка. Глупо вот так стоять и молчать, надо хотя бы поздороваться, просто из вежливости.

— Привет, — ответила Вика и тут впервые улыбнулась, но как-то мимолетно, будто случайно. Посмотрела в сторону и сказала:

— Спасибо.

«Не за что» — Егор молчал, смотрел на машины, что неслись по дороге, разбрызгивая грязь, и прикидывал, что последует дальше. Той говорить было не то что тяжело — неловко, что ли, Егор ее не торопил, дал ей время собраться с мыслями, ибо сам никуда не торопился. Если только в ночлежку, но это на другом конце города, и топать придется до ночи, и еще неизвестно — пустят ли. Можно, конечно, к Роману напроситься, он не откажет, но так вопрос не решить, надо придумать что-то другое, и срочно. Квартиру отремонтировать, но опять же — на что? Или продать ее к чертовой матери — но кому, спрашивается, эти развалины нужны? Ничего, выкрутимся…

— Спасибо, — повторила Вика, — я тебе очень благодарна.

— Не за что, — теперь он повторил это вслух и добавил:

— Что ты хочешь? Если есть что — говори…

Правда, чего тянуть, и вообще этот разговор ни к чему, надо заканчивать, и побыстрее. И так от хорошего настроения уже и следа не осталось, того гляди остатки ветром унесет.

— Да, то есть нет, — замялась Вика, мельком глянула на него и опустила глаза. У нее-то все хорошо, и без монокля видно — выглядит отлично, вещи новые и дорогие, взгляд не затравленный, а довольный, только тревожный немного.

— Завещание нашли, — сказала Вика, — теперь земля моя, и все, что на ней построили, все, что за забором, тоже мое.

— Поздравляю, — сказал Егор, — и что же там, за забором? Нефть, алмазы, газ?

Вика ухватилась за воротник куртки, запахнула его на шее и нахохлилась под резким ветерком.

— Сам не догадываешься? — улыбнулась она. — Ну, давай, угадай с трех раз…

— Даже не собираюсь, — буркнул Егор, — еще не хватало в загадки играть. За забором…

И тут снова точно ладонями по вискам ударили, полузабытые, сказанные кем-то давно слова вынесло на поверхность, и не только слова, а все, что стояло за ними. За забором… Да быть того не может, она говорит о чем-то другом…

— Ладно, сама скажу, — уже не скрываясь, веселилась Вика, — за забором — это коттеджный поселок, с вертолетной площадкой, с лошадьми, речкой, магазинами, салоном красоты, бассейном… Все теперь мое! — повторила она.

«Сдуреть можно», — Егор краем уха выслушал торопливый рассказ про брата ее отчима, что в самом начале новых времен прикупил себе несколько гектаров земли у реки, рассчитывая на старости лет заделаться фермером, но сил не рассчитал и затею бросил. А вот земля так и осталась у него в собственности, о чем и говорилось в завещании и документах, что Олег нашел вместе с ним. Нашел и вне себя от радости кинулся к нотариусу вступать в наследство, но несколько человек послали его куда подальше, не пожелав иметь с ним дело. Просто послали, без объяснений, решив, что связываться с полубандитской московской конторой, застроившей землю без ведома владельца, себе дороже. Все, кроме Демина, охотно согласившегося оформить документы.

— Земля в пригороде приглянулась московскому застройщику: место удобное, Москва рядом, лес красивый и все такое. Застройщик попытался купить землю, но не нашел хозяина. Тогда местные чиновники за взятку оформили все бумаги и продали участок и на этом месте построили коттеджный поселок для богатых людей, — говорила Вика.

«Ну да, все верно, поселок три года всего как построили, меня тогда как раз в городе не было», — они шли вдоль кустов, добрались до края парковки и теперь неторопливо возвращались обратно. Егор еще от суда в себя не совсем пришел, а тут на голову свалился новый сюрприз, и чтобы его осмыслить, требовалось немало времени, а уж этого добра у него сейчас было в избытке.

— Затем в городе появился Олег, раскопал это завещание, выяснил, что за земля, обалдел и пошел к застройщику требовать компенсации. Застройщик позвонил чиновникам: как же так, вам заплачено, а тут какой-то дядя предъявляет претензии, угрожает судом и показывает документ. Чиновники напряглись и попросили Чурсина решить этот вопрос, он занялся Олегом. Игорь наколол его разной дрянью, потом привезли к Демину, заставили подписать договор и свезли в психушку, где, как предполагалось, он в скором времени умрет от лекарств…

— А ты откуда знаешь? — перебил девушку Егор. Уж больно складно все получалось, уж очень уверенно она говорила, причем такие подробности, придумать которые ей, не местной жительнице, было бы невозможно.

— Знаю, — просто ответила та, — так получилось. Завещание нашли в доме Чурсина, как мне сказали, он планировал шантажировать застройщика и тянуть с него деньги, пока Олег жив. Поэтому от него не торопились избавляться…

Егор обогнал Вику, загородил ей дорогу, взял ее за плечи. Девушка подняла голову и смотрела на него снизу вверх.

— Кто тебе все это сказал? — повторил Егор. — Или ты все придумала и врешь мне?

Вика покачала головой, зажмурилась от яркого солнца и сказала:

— Не вру. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Но земли у меня больше нет. Я отказалась от всего и скоро уеду отсюда.

«Ну и дура», — Егор выдохнул сквозь зубы, отпустил Вику и смотрел на окна домов, на деревья, на дорогу. От последних слов девушки на душе стало тоскливо, как в дождливом октябре, снова навалились безысходность и тяжесть, которая ложится на душу, когда уверен — все решено, уже ничего никогда не изменится, все будет, как сейчас, и это все будет вечно. Отказалась… Не сама, понятно дело, заставили, хорошо, что жива осталась, это по нашим временам тоже немало.

— Я от всего отказалась в обмен на твой приговор. Мне обещали… мы договорились, что если тебя отпустят, я уничтожу завещание. И я его сожгла, его больше нет.

Как и недавно в зале суда, он ничего не понял, по-прежнему смотрел вдаль, потом, медленно, со скрипом соображая, перевел взгляд на Вику.

— Что? Что ты сделала? Зачем?! — видимо, это слово он выкрикнул, так как Вика отшатнулась, но Егор схватил ее за руку, дернул, прижал к себе. Все объяснилось в одно мгновение — и адвокат, и свидетели, и приговор: всему нашлось место в ее рассказе, все имело свою цену, и Вика отдала все, что у нее было. Он теперь на свободе, она рядом, надвигается вечер, хоть и весенний, но ветерок задувает по-зимнему острый, надо уходить отсюда, но сначала…

— Зачем? — спросил Егор. — Зачем я тебе? Мне жить негде, я нищий и бездомный, я бомж… — сгреб Вику за волосы на затылке, поднял ей голову, посмотрел в глаза.

— У меня квартира есть, в моем городе, — сказала Вика, — но это далеко. Зато двушка, небольшая, но теплая…

— И я уже сидел раньше, за убийство, между прочим, — Егор наклонился к ней, прижался лбом к ее волосам и почувствовал, что стало жарко, в виски ударила кровь, и даже глаза прикрыл — только сейчас дошло, из чего они оба выбрались, и не просто выбрались, а живыми и почти здоровыми. «Приусадебный участок» — да за такие деньги полгорода можно напалмом выжечь, что уж тут какие-то две жизни…

— Напугал, мне страшно, — ему показалось, что Вика улыбается, но говорила она очень тихо, могло и правда показаться.

— А твой брат? — пришел на ум еще один аргумент, и память услужливо подкинула картинку: Игорь в кресле, стекло, рваные золотые цепочки у него на шее, кровь…

— Олег нескоро выйдет из больницы, — услышал Егор, — он сейчас лечится за границей, это было одно из моих условий. Ты, брат, и… еще немного. Поехали, а то поздно уже.

«Поехали», — Егор повел ее к дороге, но Вика вырвала руку и пошла обратно к парковке. Достала из кармана ключи, нажал кнопку на брелке, и роскошная «бэха» цвета топленого молока отозвалась мелодичным мурлыканьем и подмигнула «ксеноном». Егор обошел новехонький пятидверный «Хетчбэк», глянул на Вику, что сидела за рулем и уже собиралась захлопнуть дверцу. Но Егор придержал ее за ручку, оперся ладонь о крышу, спросил, оглядывая салон в бежевой коже:

— Нормально. Один вопрос — это откуда? Ты же отказалась от всего?..

— Ну… кое-что осталось, немного, — скромно опустила глаза Вика и завела машину, — совсем немного. Люди… выполнили все мои условия и намекнули, чтобы я поскорее уехала из города. Садись, ехать далеко.

И очень хорошо, что далеко, даже отлично. В другой город, другую страну, на другую планету — без разницы, лишь бы сюда не возвращаться, здесь его больше ничего не держит. От памяти не убежишь, понятное дело, как и от родных могил на старом кладбище. Но всегда можно вернуться, чтобы водки с Романом выпить, например, но это успеется, а сейчас пошло все к черту, здесь, как за финишной чертой, жизни для него нет.

— Поехали, — Егор сел в машину, захлопнул дверцу, «бэха» плавно взяла с места, выехала с парковки и покатила к выезду из города.

Content

Кирилл Казанцев
Когда-нибудь я ее убью

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5